ДИЛОГИЯ ИЗВРАЩЕННОЕ КОРОЛЕВСТВО

ДИЛОГИЯ ИЗВРАЩЕННОЕ КОРОЛЕВСТВО

АВТОР: АЙВИ ТОРН

ПЕРЕВОДЧИК https://t.me/HotDarkNovels

Просьба не использовать данный файл без ссылки на канал переводчика!

КНИГА 1

«ИЗВРАЩЕННАЯ ПРИНЦЕССА»

1

ГЛЕБ

Я не раз говорил себе, что не буду больше ходить мимо убежища девочек, но, похоже, не могу остановиться. Поэтому в конце дня, возвращаясь домой от Петра, я прохожу мимо своего дома в квартале Гарлем и продолжаю идти до конца квартала. Я спускаюсь вниз и иду за угол к дому с пятью спальнями, который девочки снимают вместе, всего в полумиле от меня.

Это совсем недалеко. И заглянув туда, я успокоюсь.

Поднимаясь по ступенькам гарлемского дома из красного кирпича, я даже не стучусь, прежде чем мой человек Игорь открывает дверь. Без сомнения, он видел, что это я. Он уже привык к моим визитам.

— Пришел на ежедневный осмотр? — Шутит он по-русски, как только я переступаю порог дома. — Пришел убедиться, что я все еще выполняю свою работу на должном уровне?

Дверь мягко закрывается за мной, и он задвигает засов.

— Пришел убедиться, что я не застану тебя снова спящим, — сухо отвечаю я. Однако единственные мужчины, которых я готов разместить здесь, это только те, на кого я могу положиться, зная, что они будут вести себя наилучшим образом и находиться в полной боевой готовности.

— Эй, я просто отдыхал и тренировал другие органы чувств, — поддразнивает он.

— Занимайся тренировками в свободное время. Если ты снова будешь выглядеть таким расслабленным, тебе лучше сразу пустить пулю между глаз. Я не любитель юмора - особенно когда речь идет о моей работе. — И в моих глазах защита этих женщин полностью ложится на мои плечи, потому что мой пахан заверил их, что они находятся под защитой Велеса.

— Конечно, босс, — говорит Игорь, и ухмылка исчезает с его лица.

Я отрывисто киваю ему и, пройдя мимо него по коридору, направляюсь на кухню, где часто собираются девушки. Немного потрепанная обстановка съемного дома придает помещению теплое, знакомое, почти домашнее настроение. И хотя я знаю, что Петр предлагал поселить девочек в более красивом и удобном месте, я уважаю их решимость стоять на собственных ногах ну, или десяти ногах вместе взятых.

Учитывая, что Михаил согласился на перемирие с Петром, я полагаю, что уровень защиты, который я для них заказал, не будет лишним. Я не должен быть так строг к своим людям за то, что они устроились поудобнее, когда девушки, скорее всего, полностью выпали из поля зрения Михаила. Но как бы я ни уважал усилия моего пахана найти мирное решение нашего конфликта, я не доверяю лидеру Живодеров. И я не хочу рисковать безопасностью девочек, полагаясь на слова такого безумца-садиста, как Михаил.

Я знаю таких, как он, всю свою жизнь. И если он согласился на перемирие, то только потому, что это дает ему какие-то скрытые преимущества. Я говорил об этом Петру, но боюсь, что моему молодому пахану еще предстоит усвоить тяжелые жизненные уроки. Не каждый может быть таким циником, как я. Особенно в моем возрасте.

Так что, вместо того чтобы спорить с боссом, я пока что продолжу поручать Игорю и еще нескольким моим людям роль няньки для пяти оставшихся женщин, которых мы спасли из лап Михаила. В отличие от десятков других девушек, которых мы вытащили из грузовика, этим пятерым некуда было вернуться после освобождения, и я не хочу, чтобы они случайно попали обратно в его руки.

Не думаю, что Михаил сочтет их настолько ценными, чтобы искать их. Но с тех пор, как девушки устроились на работу и переехали подальше от дома Велеса, моя интуиция не перестает меня подтачивать.

А я давно научился доверять своим инстинктам.

Если я и могу поблагодарить отца за что-то, так это за тренировки, которые он привил мне настолько глубоко, что во многих отношениях я больше похож на отточенное оружие, чем на человека. Поэтому, когда мои органы чувств подсказывают мне, что что-то не так, я прислушиваюсь. Именно поэтому я каждый день заглядываю к ним, чтобы проведать. Я обследовал убежище девочек бесчисленное количество раз с тех пор, как они переехали, но не могу избавиться от ощущения, что они в опасности.

Смех из кухни привлекает мое внимание, и я, как мотылек на пламя, тянусь к этому живому звуку. Я начинаю задумываться, не связано ли ноющее чувство в моем нутре с моим влечением к Мэл. Что-то в ней привлекло мое внимание с того самого момента, как я положил на нее глаз.

Я никогда не забуду ту ночь, несколько недель назад, когда мы с моими людьми устроили облаву на партию девушек-подростков, прибывших из Колорадо. Я не могу выкинуть из головы то ужасное, испуганное, одурманенное наркотиками состояние, в которое люди Михаила привели девочек, чтобы подчинить их себе. И все же Мелоди, такая уязвимая и полностью недееспособная, умудрялась демонстрировать такое яростное неповиновение. Язык этой женщины мог заставить покраснеть моряка. Я нашел ее пленительной, а ее силу - вдохновляющей. Как принцесса-воин, она была бесстрашна, несмотря на тяжелые обстоятельства.

И теперь я не могу выбросить ее из головы.

А надо бы.

Она не заслуживает того, чтобы быть втянутой в мою поганую жизнь. Ей всего восемнадцать, на восемь лет моложе меня, а это практически целая жизнь для женщины такого возраста. Не говоря уже о том, что она достаточно пострадала от рук людей Михаила. Мне не нужно наказывать ее еще больше, приобщая к своему миру насилия и преступлений.

Меня встречает вид дешевых шкафов из древесно-стружечной плиты, выкрашенных в нежно-мятный зеленый цвет. Они занимают всю устаревшую кухню, и когда я огибаю угол и ступаю на черно-белый клетчатый пол, на меня смотрят три пары глаз. Три одинаковые улыбки сопровождают искрящиеся взгляды, и я понимаю, что попал на что-то интересное.

— Дамы, — приветствую я, встречаясь взглядом с Мэл, Энни и Тиффани по очереди.

— Привет, Глеб, — приветствует меня Тиффани, ее пальцы делают свое фирменное движение, закручивая колечки ее светлых волос.

Но мои глаза не задерживаются на ней. Вместо этого они переключились на суетливые движения Мэл. Она собирает бумаги, разбросанные по кухонному столу, в беспорядочную кучу и бесцеремонно запихивает их обратно в манильский конверт.

— Ты не собираешься ему показывать? — Спрашивает Энни, ее карие ланьи глаза расширяются от недоверия.

— Что она должна показать? — Я мягко подталкиваю темноволосую, гавайскую красавицу, демонстрирующую редкий случай застенчивой энергии.

— Ничего, — говорит Мэл, прижимая конверт к груди и вызывающе вскидывая подбородок.

Ее овальное лицо и тонкий нос, подчеркивающий выдающиеся глаза в форме слез, - все это вместе создает убедительно невинный вид, которому я не доверяю ни на секунду. Сузив глаза, я внимательно слежу за выражением ее лица, оценивая скрытые эмоции, которые говорят мне, что она не хочет, чтобы я знал то, что она показывала девочкам.

— Да ладно, Мэл. Покажи ему! — Настаивает Тиффани, выхватывая конверт из ее рук, прежде чем Мэл успевает ее остановить.

— Тиф! — Возражает Мел, бросая свою верхнюю часть тела через стол, чтобы попытаться выхватить его обратно.

И хотя я знаю, что лучше не смотреть, я не могу удержаться от того, чтобы не бросить взгляд на ее идеальную, обтянутую джинсами попку, выгнувшуюся на твердой поверхности для меня, как подарок богов. Я любуюсь ее великолепной фигурой, прежде чем снова поднять глаза на суматоху.

Чтобы отвлечься от ненужных мыслей, я выхватываю у Тиффани конверт и осмеливаюсь просунуть пальцы в отверстие.

— У тебя есть секреты, Мэл? — Спрашиваю я, мой голос понижается до опасной октавы.

— Отдай! — Визжит Мэл, вскакивая со стула с такой впечатляющей ловкостью, что я едва успеваю среагировать.

Отступив назад, пока мои бедра не уперлись в керамическую стойку, я держу конверт высоко над головой, чтобы он был недосягаем.

Ужасное решение, на самом деле.

Отчаянно пытаясь вернуть конверт, Мелоди без колебаний сокращает расстояние между нами. Наклонившись ко мне, она вытягивает одну руку на всю длину, приподнимаясь на носочки. В одно мгновение я остро ощущаю ее упругое, теплое тело, прижатое к моему, и то, как ее груди упруго прижимаются к моей грудной клетке, создавая намек на декольте. Сладкий ванильный аромат ее духов заполняет мой нос. Ее близость переполняет мои чувства, а сердце замирает в неожиданных узлах.

— Глеб, пожалуйста! — Умоляет она, ее тон находится где-то между смехом и нытьем.

Хотя мне безумно интересно узнать, что она не хочет, чтобы я видел, я не могу долго выносить ощущение ее тела, прижатого к моему. Мой член уже начинает твердеть.

Мэл безрезультатно тянет руки к моей поднятой руке, и я опускаю ее, чтобы оставить между нами пространство. Она отшатывается назад, похоже, застигнутая врасплох моей внезапной готовностью вернуть ей конверт. Мне так и хочется протянуть руку и поддержать ее, но я и так уже достаточно намучился с удачей для одного дня. Я не должен рисковать контактами с Мелоди. Не тогда, когда я нахожу ее такой опасно пьянящей.

— Спасибо, — задыхаясь, говорит она, заправляя за ухо прядь густых черных волос.

Она принимает конверт, когда я протягиваю его ей.

— Вы двое просто смешны, — говорит Тиффани, опускаясь в кресло, как будто ее выбило из колеи наше поведение. — Я собираюсь на работу. Пойдем, Энни. Тебе тоже лучше собраться, если хочешь, чтобы тебя подвезли.

Они встают вместе и направляются в коридор, из которого я только что вышел.

Замешкавшись в дверях, Тиффани поворачивается и смотрит на Мелоди.

— Просто покажи ему, Мэл. Ты должна гордиться собой. Это большое достижение.

Ее слова заставляют меня сгорать от любопытства, когда она исчезает, оставляя нас одних на кухне. Тишина заполняет пространство, за ней следует неловкость, которая проистекает из моей неспособности оставаться наедине с Мэл, не желая делать с ней грязные вещи.

Борясь с низменными побуждениями, я беру себя в руки.

Когда я снова перевожу взгляд на Мелоди, то с удивлением замечаю на ее лице неуверенное выражение. Зажав полную нижнюю губу между ровными белыми зубами, она смотрит на меня сквозь густые ресницы своими темными, почти черными глазами.

Когда речь заходит о Мэл, я привык ожидать от нее упрямства, откровенности и дерзости. Эта вновь обретенная застенчивость тревожит меня не меньше, чем пробуждает странный защитный инстинкт в глубине моей груди.

2

МЭЛ

Это, наверное, самое приятное и поддерживающее, что сказала мне Тиффани за все время нашего знакомства, и это многое значит.

Стоит ли мне рассказать Глебу?

Я очень взволнована модельным предложением, о котором только что узнала, и Глеб все равно узнает. Лучше просто покончить с этим и надеяться, что он не попытается меня остановить.

Прикусив нижнюю губу, я сдерживаю нервы, глядя в его зеленые глаза цвета морской волны.

Боже, как же трудно сосредоточиться, когда он так на меня смотрит. Когда он приближается ко мне, мое сердце трепещет от нервного предвкушения. Только Глеб может двигаться, не издавая ни единого звука. Это почти нервирует, и все же его плавные, грациозные движения настолько естественны для него, что я не могу не восхищаться его скрытным самообладанием. От вида его опасно привлекательных, почти кошачьих, угловатых черт лица и поразительных зеленых глаз у меня в одно мгновение перехватывает дыхание.

Обычно мужчины не кажутся мне такими привлекательными. Так же, как мышь не находит домашнюю кошку особенно приятной для глаз. Но Глеб - высокий, смуглый и красивый, да еще и с комплексом мрачного, задумчивого спасителя в придачу. Конечно, ему не мешает то, что именно он спас меня от пожизненного рабства в качестве секс-рабыни какого-то больного ублюдка.

— Что ты должна показать мне, Мелоди? — Спрашивает он, его шелковисто-гладкий русский акцент и мягкий, ровный голос заставляют мурашки бегать по моей плоти. Он никогда не называет меня полным именем.

— Если я покажу тебе, ты пообещаешь не злиться? — Это дешевый трюк, я знаю, - заставить его пообещать, не зная, из-за чего он может разозлиться. Но все, о чем я могу думать, это о том, сколько проблем у меня будет.

Ведь Глеб будет в ярости, когда узнает, что я натворила. Скрыла. А надо было не делать ничего, что могло бы привлечь ненужное внимание, пока опасность не минует. Это были его единственные указания. И что же я сделала? Подала заявление в лучшее модельное агентство, которое потенциально могло бы поместить меня на обложку очень известного нью-йоркского журнала, не говоря уже об очень публичной нью-йоркской модельной сцене. Я знаю, что ему не понравится то, что я сделала, поэтому надеюсь, что мой трюк поможет смягчить удар.

Его угловатые брови опускаются, образуя резкие нисходящие линии, которые подтверждают его подозрения.

— С чего бы мне злиться? — Глаза Глеба сужаются, его проницательный взгляд с легкостью проникает в мою душу, и мне кажется, что он уже знает, что я скрываю, но ждет, когда я это скажу.

— Просто пообещай, — умоляю я, сердцебиение учащается, а в животе застывает узел тревоги.

— Хорошо. Я обещаю, что не буду злиться. — Его тон сух, это верный признак того, что он смеется надо мной - по крайней мере, внутри. Мне еще не приходилось слышать, чтобы Глеб смеялся по-настоящему. И после того, что я собираюсь ему рассказать, я знаю, что сегодня он тоже не будет смеяться.

Тем не менее, от этой мысли у меня потеют ладони.

Я не должна так сильно заботиться о том, что думает мужчина. Меня вообще не волнует, что думают обо мне мужчины. Но с Глебом я не могу не желать его одобрения. Возможно, это просто какой-то посттравматический комплекс жертвы - моя благодарность за то, что он спас меня, усилилась до нездоровой степени, так что кажется, будто я влюбилась в него по уши.

Все, что я знаю, - это то, что необъяснимая преданность, которую я испытываю к нему, уже несколько недель держит меня в узле. Но это не объясняет, почему мой желудок вздрагивает каждый раз, когда он входит в комнату. И мысль о том, что я могу разочаровать его, ненавистна мне гораздо больше, чем следовало бы.

Именно поэтому я не хочу, чтобы он знал, что я сделала.

Потому что он ненавидит, когда я ставлю под сомнение его правила или оспариваю его решения. Я точно знаю. Потому что я часто это делаю.

— Помнишь, недавно к нам заходила фотограф Дани, подруга Сильвии? И предложила устроить фотосессию?

Глеб, как бесшумная тень, следит за моими движениями, когда я возвращаюсь к кухонному столу. Нехотя я открываю манильский конверт и на ходу достаю фотографии.

— Да? — Говорит он, но его ответ больше похож на вопрос. Затем его взгляд снова падает на снимки, которые я раскладываю по столу. Я могу прочесть буйство эмоций, мерцающих в глубине его взгляда. Но его лицо остается неподвижным, безмятежным, как гладь озера, отражающего небо, ничем не выдавая себя.

С трудом сглотнув, я продолжаю.

— Ну... она посоветовала мне отправить фото в несколько агентств, чтобы узнать, смогу ли я получить от них предложение стать моделью.

Глеб резко поднимает глаза, чтобы встретиться с моими, и я вижу в них злость, несмотря на его обещание. Тем не менее я продолжаю, понимая, что лучше сорвать пластырь, чем затягивать с этим.

— На следующей неделе у меня первая профессиональная фотосессия, — шепчу я, мой голос почти извиняющийся, хотя я не жалею о своем успехе. Просто мне не нравится разочаровывать Глеба, и я готовлюсь испытать на себе всю силу его гнева после того, как призналась в своем неповиновении его желаниям.

— И как это поможет тебе держаться в тени? — Спрашивает он, его голос такой же ровный и спокойный, как гладь горного озера. Затем он испускает тяжкий вздох - первое истинное выражение разочарования, которое, как я знаю, таится внутри. Закрыв глаза, он помассировал виски, словно ища в себе чрезмерное терпение, необходимое для работы со мной.

— Глеб? — Неуверенно произношу я, наклоняясь ближе, так как беспокойство поглощает меня. Ненавижу, когда он закрывает глаза, потому что только так я могу понять, что он чувствует на самом деле. Но пока я не уверена, что довела Глеба до предела и мне стоит бежать.

Он никогда не поднимал на меня руку и даже не намекал, что может это сделать. Но я на собственном опыте убедилась, что мужчинам нельзя доверять, какими бы внимательными они ни притворялись поначалу. Глаза Глеба распахиваются и встречаются с моими с ужасающей силой, от которой у меня дрожит нутро.

— Ты обещал не злиться, — напоминаю я ему, держась за последнюю защитную стену, прежде чем действительно сбежать.

— Я не злюсь, — рычит он, его тон становится неожиданно жестким. И на долю мгновения мне кажется, что он может протянуть руку и схватить меня. Затем он засовывает руки в карманы своих брюк, словно желая занять их, пока не успокоится и не возьмет себя в руки. — Полагаю, я горжусь тобой за то, что ты достаточно смела, чтобы следовать своим интересам.

Я схожу с ума, или он действительно говорит так, как будто имеет все это в виду? Это совсем не та реакция, которую я ожидала.

— Правда? — Пролепетала я, не в силах сдержать недоверие.

Может, я зря так разволновалась? Может, я неправильно поняла предупреждение Глеба, а может, он пришел сегодня, чтобы сказать, что опасность миновала. Что Михаил Сидоров не придет за своим краденым добром, и нам не нужно прятаться. Я даже не подумала о такой возможности.

— Жаль только, что ты не можешь выбрать что-то, что не связано с риском для твоей жизни, — говорит Глеб. Он продолжает говорить, но все, что я слышу, это то, что он гордится мной. Он не злится. Он считает меня смелой.

Я не могу побороть головокружительное волнение, которое бурлит во мне. Я так хочу получить эту возможность стать моделью. Это первое, о чем я осмелилась мечтать. И единственное, что мешало мне раньше быть в экстазе от этого, это опасения, что мое решение может стать причиной новых проблем для Глеба. Ему и так хватает стресса.

Переполненная внезапным и сильным облегчением, нахлынувшим на мою грудь, я издаю девичий визг и бросаюсь Глебу на шею, чтобы поблагодарить. Но в своем волнении я не подумала об этом. И вместо того, чтобы обнять друг друга, наши губы встречаются в полном и слишком восторженном поцелуе. Меня пронзает притяжение, а губы покалывает, словно их ударило током. Но сильнее всего я ощущаю, как напрягается Глеб: его плечи под моими руками напрягаются, а спина становится железным стержнем дискомфорта. Я полностью переступила черту. В своем волнении я не подумала о том, что моя нездоровая влюбленность может заставить меня вести себя глупо в его присутствии.

А теперь я взяла и поцеловала единственного мужчину, который не проявлял ко мне ничего, кроме уважения и внимания. Стыд и раскаяние захлестнули мою грудь. Слезы застилают глаза, и я отступаю назад, чувствуя нелепое неприятие реакции Глеба.

— Прости, — говорю я, чувствуя, как кожа пылает от смущения. — Я не должна была этого делать. Я просто... — Боже, я все испортила.

Я даже не могу заставить себя встретиться с Глебом взглядом, и мой ужас усиливается, когда я понимаю, что начинаю плакать. Что со мной такое?

Я не стану задерживаться, чтобы узнать, какую глупость я решу совершить в следующий раз.

Повернувшись хвостом, я убегаю, чтобы не встречаться с Глебом взглядом. После этого необдуманного, подросткового поступка я не уверена, что когда-нибудь смогу снова посмотреть ему в лицо.

— Мэл! — Зовет он меня, в его тоне слышны растерянность и конфликт. Вероятно, он не хочет объяснять, почему не хочет меня и почему я не должна целовать его вот так.

Я выбегаю из кухни и бегу к лестнице, намереваясь добраться до своей комнаты прежде, чем Глеб увидит слезы, текущие по моим щекам. Я захлопываю за собой дверь спальни и прислоняюсь к ней для надежности. Не то чтобы я думала, что он будет гнаться за мной до самой двери. Черт, да он, наверное, просто благодарен, что нам не придется вести этот неловкий разговор.

Не могу поверить, что я только что поцеловала его. И хотя мне очень стыдно, теперь, когда я одна, я не могу удержаться и не прижать пальцы к своим все еще дрожащим губам. Он - первый мужчина, которого я действительно хотела поцеловать, и этот опыт настолько отличается от всех остальных поцелуев, которые были в моей жизни, что его даже нельзя отнести к одной категории.

Теперь, когда я сделала это, когда я разрушила ту границу, которую так тщательно соблюдал Глеб, я не знаю, смогу ли я вернуться к тому, что было раньше. Несмотря на то, что меня переполняет смущение от его отказа, я хочу поцеловать его снова.

Я слышу приглушенный звук разговора Глеба и Игоря, затем дверь закрывается, и Глеб уходит. В животе зарождается нотка разочарования. Какая-то часть меня надеялась, что он последует за мной наверх и скажет, что передумал, и что я ему действительно нравлюсь.

Но, похоже, это не так.

Почему безответная любовь так болезненна?

Может, это часть того, что называют "болью роста". Но в восемнадцать лет я бы подумала, что худшие уроки жизни уже позади. Но опять же, из-за своего прошлого я, наверное, поздно созреваю, когда дело доходит до романтики или влюбленности.

Я была слишком мала, чтобы встречаться с мальчиками, когда отец отправил меня в Колорадо к дяде. И то, что я пережила там, не позволило мне смотреть на мальчиков так же. Так что мои чувства к Глебу - это впервые. Я чувствую себя так, будто снова оказалась в том неловком подростковом пространстве, где не знаю, как себя вести.

Но слезы по поводу его отказа не помогут мне почувствовать себя взрослее.

Поэтому, сделав глубокий, успокаивающий вдох, я вытираю слезы со щек и решительно переключаю свое внимание. Я могу занять себя чем-нибудь, чтобы отвлечься от неприятной сцены, которая только что произошла. Поскольку моя следующая смена будет только завтра утром, я могу немного поработать по дому.

Подойдя к шкафу, я достаю пластиковую корзину для белья и упираю ее край в бедро. Затем я выхожу из своей комнаты и направляюсь к лестнице и прачечной этажом ниже. Сквозь деревянные шпингалеты перил я замечаю Игоря, рукоятка его пистолета небрежно торчит из задней части брюк, когда он стоит на страже возле двери. Он прижимает к уху телефон, слушает и через мгновение отвечает на приглушенном русском.

Затем раздается стук во входную дверь.

У меня сводит желудок, сердцебиение учащается, и я на миг надеюсь, что это вернулся Глеб, что, может быть, у него была минута, чтобы подумать о поцелуе, который я ему устроила, и он передумал, и решил все же поговорить.

Игорь повышает голос, обращаясь к человеку за дверью по-русски, его губы кривятся в ухмылке. Но когда никто не отвечает, он быстро снимает трубку и убирает ее обратно в карман. Мгновение спустя он хмурит брови и пристально смотрит на дверь.

Мои шаги замедляются, когда он что-то говорит, на этот раз тоном явного предупреждения, а его рука переходит к пистолету на поясе. Наступившая тишина заставляет мое сердце сбиваться с ритма. Затем вход в дом заполняется грохотом пулеметных очередей. Дыры пробивают деревянную дверь, уничтожая замок и устремляясь вверх быстрой очередью, которая пробивает Игоря прежде, чем он успевает пошевелиться. Его тело скручивается и дергается от ударов пуль в грудь.

Он отшатывается назад, из его губ хлещет кровь, и я закрываю рот рукой, чтобы заглушить крик, грозящий вырваться наружу. Однако Энни и Тиф, похоже, не задумываются об опасности своего присутствия. Обе испуганно вскрикивают где-то в коридоре второго этажа.

Затем нога врезается в изрешеченную пулями входную дверь, распахивая ее с такой силой, что поврежденная ручка проделывает дыру в стене за ней.

У меня есть считанные секунды, чтобы действовать, прежде чем злоумышленник найдет меня на лестничной клетке. Мне требуется вся моя сила воли, чтобы оторвать взгляд от разрушительного зрелища - Игорь медленно сползает по стене, из его губ вырывается последний булькающий вздох.

Сейчас у меня нет времени думать о нем, нет времени на траур.

Быстро и бесшумно, как только могу, я мчусь наверх, в свою спальню в дальнем конце коридора. Поставив белье на пол так тихо, как только могу, я легко закрываю дверь спальни. Затем я судорожно ищу, что делать дальше.

Я не могу вылезти в окно. Падение с двух этажей может привести к перелому ноги, и тогда, где я окажусь? Мой взгляд падает на открытый шкаф, и я бегу через всю комнату, чтобы проскользнуть внутрь. Захлопнув за собой складные дверцы, я могу видеть, используя фильтрованный свет, пробивающийся сквозь щели, пока приседаю на пол. Эту тактику я часто использовала, когда была ребенком и отец приходил домой пьяным. Остается только надеяться, что незваный гость окажется таким же воинственным и забывчивым, каким был мой отец-алкоголик. Но я почему-то сомневаюсь в этом, и от этого становится в сто раз страшнее.

Под собой я слышу тяжелые шаги и скорострельный огонь пулеметов - не одного. Голос Энни разносится по этажу, ее испуганные мольбы разрывают мне сердце.

Это ужасно.

Холодный, апатичный русский мужчина, который отвечает, вызывает у меня воспоминания о тех темных, ужасных днях и ночах, проведенных в страхе, когда транспортный грузовик вез меня и несколько десятков девушек, включая Энни и Тиф, через всю страну в неизвестном направлении. Я думала, что умру в этом грузовике. К концу я почти приветствовала смерть.

Я не могу сделать это снова.

В голове мелькает мысль о Глебе, человеке, который спас меня от этой ужасной участи, и я быстро тянусь к заднему карману, чтобы достать телефон. Адреналин заставляет мои пальцы дрожать, когда я набираю его номер, тот, которым я никогда не пользовалась, но который он дал мне на всякий случай.

— Не трогай меня, мать твою! — Кричит Тиф внизу, и от последовавшей за этим приглушенной потасовки у меня сводит живот.

Секунду спустя я слышу гулкий стук, а затем что-то падает на пол.

Кто эти люди? Неужели это люди Живодера, пришедшие вернуть нас, как и предупреждал Глеб? Вот почему он так настаивал на круглосуточной охране нашего дома. Но толку от этого мало.

Слезы застилают глаза, когда я вспоминаю безжизненное тело Игоря, прислоненное к стене. Влага затуманивает зрение, и я быстро отгоняю ее, пока не нахожу нужный номер и не нажимаю кнопку вызова.

Пожалуйста, возьми трубку. Возьми трубку, возьми трубку, возьми трубку! Я боюсь, как бы он не попытался избегать меня из-за моего наглого поцелуя. А что, если он не ответит?

Энни и Тиф испуганно вскрикивают, когда в доме раздается новый пулеметный выстрел, от которого у меня стынет кровь. Вслед за этим раздается тяжелый стук, говорящий о том, что еще один из наших охранников, скорее всего, упал. Я задерживаю дыхание, борясь с желанием заплакать, когда звук волочащегося по полу тела синхронизируется с испуганным воплем Энни. Всхлип вырывается из меня прежде, чем я успеваю его поймать, и я зажимаю рукой рот и нос, чтобы заглушить звук.

Сейчас я готова сделать практически все, что скажет мне Глеб. Потому что я никогда не хочу испытать ту ужасную участь, которая постигла меня до того, как он спас меня.

Но надежда постепенно улетучивается, когда телефон продолжает звонить...

3

ГЛЕБ

Мне нужно решить, что делать с Мэл. С одной стороны, мысль о ее поцелуе вызывает во мне острое удовлетворение, не говоря уже о неутолимом голоде по ее сладким губам. С другой стороны, я должен подавить это пламя, пока оно не переросло во что-то, что я не смогу контролировать. Потому что я ей не подхожу. И теперь, когда я почувствовал вкус Мэл, у меня не осталось сомнений, что я могу легко потерять это из виду. Это было бы слишком просто - потерять из виду все, что действительно имеет значение.

У меня не выходит из головы, что больше всего я должен беспокоиться о ее безопасности, хотя она, конечно, сделала все возможное, чтобы отвлечь меня от этого сегодня. Клянусь, единственная цель Мэл в жизни - бросать мне вызов. Несмотря на то, что с момента знакомства я только и делаю, что пытаюсь обеспечить ее безопасность.

При мысли о новом модельном шоу, о котором она мне рассказала, по моим венам пробегает нескрываемое беспокойство. Потому что я знаю, что, когда она появится на публике, у меня будет гораздо меньше возможностей защитить ее. И все же я не могу отрицать, что меня переполняет чувство гордости. Мэл бесстрашна, не желает позволять обидчикам запугивать ее. Она создана для того, чтобы быть на обложках журналов. Она самая необычная и яркая женщина, которую я когда-либо встречал. И я увидел ее необработанный талант на фотографиях, которые она показала мне сегодня.

Что только делает меня еще более отвратительным. Потому что я не заслуживаю ее.

И это делает наш поцелуй еще более опасным.

Я так отвлекся на противоречивые мысли и эмоции, что, оказавшись в своей квартире, бросил ключи и телефон на тумбочку возле двери, прежде чем заметил, что у меня пропущенный звонок.

Это от Льва, моего помощника и правой руки.

Взяв телефон, я перезваниваю ему, а сам направляюсь на кухню, чтобы найти что-нибудь подходящее на ужин.

— Братан, тебе нужно срочно ехать в "Империю", — рычит Лев, как только берет трубку.

Я замираю на месте, заметив срочность в его голосе.

— Что случилось? — Требую я, резко разворачиваясь и направляясь обратно к входной двери.

— Люди Михаила обстреляли клуб. Похоже, они убили всех наших людей. Товар пропал. Весь.

С моих губ срывается череда русских ругательств.

— Вот тебе и перемирие. Уже еду.

"Империя" находится недалеко от моего дома. Быстрее всего будет доехать на метро до Манхэттена. Быстро проскользнув в подземку, я сажусь в поезд за мгновение до того, как закроется дверь. И менее чем через десять минут я снова на улице, направляюсь к ночному клубу Петра.

Солнце еще не зашло за город, так что клуб, по крайней мере, не был открыт для посетителей. Но вряд ли это можно считать победой, когда бесчисленное множество людей Велеса - мертвы, потому что у Михаила нет чести, ни одной честной кости в его теле.

Иногда я ненавижу быть правым.

Я вижу ценность в усилиях Петра по поддержанию мира и надежды. Это часть того, что делает людей людьми. Но в случае с Михаилом, думаю, можно считать, что он - исключение из правил.

Разрушения видны сразу, как только я поднимаюсь по ступенькам "Империи" и вхожу в трехэтажный ночной клуб со сводчатыми потолками. Пулевые отверстия тянутся по стенам, оставляя следы по обе стороны от разбитых бра. Пол усыпан стеклом и заляпан кровью.

Лев встречает меня, как только я вхожу, его лицо темнеет от ярости.

— Приведите все в порядок. И заприте входные двери. Вывесите табличку, что у нас ремонт.

Он кивает и идет со мной по просторному танцполу. Я пробираюсь между кабинками по направлению к задней комнате, где мы продаем наш товар. По пути я обращаю внимание на намеренные разрушения. Похоже, мужчины отстаивали свою позицию. Должно быть, живодёры нанесли им сильный удар. И в нескольких телах я узнаю людей Михаила. Он даже не удосужился забрать своих.

Я усмехаюсь.

Свинья. Это один из способов оставить сообщение.

Телефон вибрирует у меня на ноге, и я молча киваю Льву, отстраняя его, чтобы он приступил к выполнению моих приказов.

— Да, — отвечаю я, не удосужившись взглянуть на экран.

— Глеб, слава богу. Здесь кто-то есть. В доме, — вздыхает Мелоди, ее голос низкий и приглушенный, словно она пытается поймать свой голос в ловушку возле телефона.

Блядь.

— Кто?

У меня сводит живот, когда я слышу несколько криков и скорострельную стрельбу из пулемета.

— Я не знаю, — признается она, ее голос на грани слез. — Я прячусь наверху, в шкафу. Но... они убили Игоря. — Она тихонько всхлипывает.

У меня перехватывает дыхание, когда я вспоминаю свои последние слова, сказанные ему. Он мог задеть меня за живое, слишком много читая в моих поступках, но он был хорошим человеком. Хорошим солдатом. Он не заслуживал смерти.

— Оставайся на месте. Я уже иду. — Этот день становится все хуже и хуже.

— Хорошо... — Пробормотала она, ее голос дрожал. — Подожди, я... проверю... может, они ушли.

— Не высовывайся, — предупреждаю я, поворачиваясь к двери.

— Хорошо... — Ее первое послушное слово, обращенное ко мне, обрывается, заканчиваясь испуганным вскриком.

Телефон трещит и бьется, а потом я слышу только приглушенные крики.

— Отпусти меня! Ой! Пожалуйста, прекрати, — умоляет Мэл, а затем: — Ты делаешь мне больно!

Мое сердце замирает в груди. Они нашли ее. И, судя по звуку, они тащат ее из комнаты. Проклятье!

Я не стал дожидаться Льва.

Я выбегаю за дверь, не успев даже засунуть телефон обратно в карман.

Я мчусь через весь город за рекордное время, отпихивая людей с дороги в метро, чтобы попасть туда, куда мне нужно. Пистолет в руке, прежде чем я достигаю нижних ступенек бетонного крыльца дома девочек, я замедляю шаг, приседая в оборонительной стойке. Затем я незаметно поднимаюсь по лестнице.

Дверь открыта, засов снесен, несколько пуль прошили толстое дерево. Игорь безжизненно валится на пол, его глаза безучастно смотрят в сторону точки проникновения злоумышленника. Дом неподвижен - слишком неподвижен, и от этого у меня сводит желудок.

Хотя я знаю, что Мэл была наверху последней, я не спеша прочесываю первый этаж, чтобы убедиться, что никто не затаился и не подкрался ко мне сзади. Но дом пуст. Каждая из двух спален первого этажа разгромлена, что говорит о том, что они пришли не только за Мэл.

Их должно было быть несколько человек, чтобы убрать охрану всех девушек.

Сосредоточившись на дыхании, я сдерживаю сердцебиение, мягко ступая по дому. Старые дома, подобные этому, обычно издают звуки, когда их меньше всего ждешь, но я не издаю ни звука. И никто другой тоже. И это, как ничто другое, говорит мне о том, что я опоздал. Они уже ушли. Но я должен это подтвердить. Я проверяю каждую из спален, дохожу до последней, где живет Мэл, и, открыв дверцу складного шкафа, обнаруживаю ее телефон, бесполезно лежащий на полу.

Похоже, она устроила настоящую битву.

Лампа с ее комода разбита на полу, на одном зазубренном краю - изрядное количество крови, а на ковре и в углу кровати - следы борьбы. Даже дверной проем в крови.

У меня нет сомнений, кто ее похитил. Не тогда, когда Михаил решил совершить набег на "Империю" в тот же день. Петр должен знать. На этот раз действия ублюдка не могут остаться без ответа.

Снарядив оружие, я направляюсь прямо к дому Велеса.

Дорога из Гарлема в Бруклин-Хайтс занимает немного больше времени. И к тому времени, когда я добираюсь до ступенек его дома в коричневом камне, я уже настолько взвинчен, что едва могу соображать.

Едва распахнув входную дверь, я выбиваю из рук Осипа пистолет и в безудержной ярости бросаюсь к кабинету Петра. Когда все начеку, я понимаю, что глупо появляться в таком виде. Но все, о чем я могу думать, это слова Мэл, которые эхом отдаются в моей голове.

Пожалуйста, остановись, ты делаешь мне больно!

Я хочу убить того, кто посмел наложить на нее руку. Я хочу разорвать его на части. Я в такой ярости, что, распахивая дверь в кабинет Петра, даже не задумываюсь постучать при виде двух массивных, мускулистых телохранителей моего пахана, заполнивших дверной проем. Вэл вздрагивает, в его лице читается яростное предупреждение. Ефрем, похоже, готов выстрелить в меня, его рука лежит на пистолете у бедра.

И тут меня пронзает вспышка раздражения.

Я уже давно подозреваю, что кто-то передает информацию Живодеру. Я могу почти гарантировать это. И не раз у меня возникали подозрения, что это может быть светловолосый, зоркий телохранитель Петра. У меня есть четкое ощущение, что я ему не нравлюсь, и я начинаю думать, не потому ли, что ему есть что скрывать. Но как только я затронул эту тему с Петром, он тут же меня отшил. Он полностью доверяет обоим своим телохранителям. Они доказывали свою преданность бесчисленное количество раз. И хотя с тех пор я не поднимал эту тему, у меня все еще есть подозрения. Ефрем наблюдает за мной так, что я начинаю сомневаться. Интуиция подсказывает мне, что они с Петром слишком близки, чтобы мой пахан мог рассуждать объективно.

И сегодня, прямо сейчас, когда на кону стоит жизнь Мэл, я не в настроении терпеть тактику Ефрема. Он может быть большим, сильным и быстрым, но я уверен, что смогу одолеть его, если действительно захочу его убить, никаких полумер с этим громадным мужчиной. Вряд ли мне удастся просто подчинить его, но я смогу уложить его, если понадобится.

— Уйди с дороги, — рычу я, мой голос низкий и ровный, как предупреждение.

Это, похоже, только укрепляет его решимость запретить мне вход.

— Пропустите его, — ровно произносит Петр со своего места за столом.

Вэл и Ефрем нехотя обмениваются взглядами и отходят в сторону. Я вхожу в комнату, не сводя глаз с Петра.

— В чем дело? — Спрашивает он, оценивая меня острым взглядом.

Вибрируя от напряжения, я сжимаю руки в кулаки, пытаясь восстановить контроль над своими эмоциями. Обычно это происходит без усилий. Но не сейчас. Я хочу крикнуть, что они забрали Мэл. Но если я начну с этого, я знаю, что потеряю контроль. Поэтому вместо этого я начинаю с того, что больше всего хочет услышать мой пахан.

— Он нарушил перемирие, Михаил. Люди Живодера только что совершили набег на "Империю".

— Блядь. — Петр негромко выругался, его взгляд мгновенно стал яростным. — Насколько все плохо? — Спрашивает он, поднимаясь со стула, его острые серые глаза не отрываются от моих.

— Люди мертвы, товар пропал. На этот раз он не удосужился оставить записку.

— Но ты уверен, что это был он?

Я киваю, думая о людях, которых он так охотно оставил после себя, чтобы они служили визитной карточкой его работы. Я не могу больше ждать. Мне нужно, чтобы Петр знал, как далеко зашел Михаил.

— Это еще не все.

— Он ударил больше, чем одной дубиной? — Спрашивает мой пахан, нахмурив брови.

Я качаю головой, мое нутро сжимается, когда я пытаюсь сохранить свой обычно ровный тон.

— Он нашел дом девочек, за которыми мы присматриваем некоторое время после того, как мы забрали их из рук Михаила.

Кровь отхлынула от лица Петра.

— И?

— Он забрал их. Убил их охранников. Девочки исчезли. Следов нет.

В комнате воцаряется тишина, похоже, все поняли, что я нахожусь на своем уровне. После того, что случилось со стриптизершами, которых Михаил похитил из нашего последнего клуба, я боюсь, что девушек постигнет такая же ужасная участь. Если не хуже.

Мой разум не может перестать посещать самые темные места. Тот грузовик, на который мы с моими людьми совершили налет, тот, в котором я нашел Мэл, изначально предназначался для того, чтобы поставлять Михаилу дорогие предметы для аукциона. А это значит, что теперь, когда они снова в руках Михаила, Мэл, Тиффани, Энни, Тори и Лия могут быть проданы в качестве секс-рабынь самым богатым и развратным клиентам этого больного ублюдка. Их будут терроризировать, избивать, насиловать, держать в тюрьме бог знает сколько времени.

Челюсть Петра яростно работает, его ярость отражает мою собственную. Мы не можем продолжать стоять в стороне и позволять Михаилу обходить нас стороной. Он не остановится.

— Верни их, — приказывает Петр, его глаза расплавлены. — Чего бы это ни стоило.

Решимость захлестывает меня. Я не позволю этим девушкам страдать или умирать в руках этого садиста-монстра, ни на минуту дольше, чем им придется. Мотнув головой в знак признательности, я направляюсь к двери, мгновенно переходя к действиям.

— Глеб, — говорит Петр, останавливая меня перед выходом из комнаты.

Я поворачиваюсь, чтобы встретиться с ним взглядом, и молюсь, чтобы не опоздать.

— На этот раз ты не можешь потерпеть неудачу, — говорит он категорично.

— Да, пахан, — прохрипел я, мой голос сорвался от этой мысли.

Лев и Дэн уже ждут меня, когда я приезжаю по адресу девочек в Гарлеме. Лев смотрит на меня своими фирменными любопытными голубыми глазами. Дэн смотрит на открытую входную дверь, его русые волосы в свете сумерек становятся ближе к каштановым. Я позвонил им, как только ушел от Петра, и попросил встретить меня здесь. Лев все еще был занят наведением порядка в клубе, но он знал, что лучше не задавать вопросов.

— Девушек похитили. И нам поручено их найти, — отрывисто говорю я, направляясь обратно в дом.

Я и не так искусен в слежке, как Лев, и Дэн, мои лучшие помощники, и чем быстрее мы возьмем след, тем больше шансов найти девочек живыми. В голове постоянно мелькают воспоминания об избитых и обезглавленных стриптизершах, которых Михаил оставил в качестве послания в прошлый раз, когда мы его разозлили.

Яркое ощущение губ Мэл, прижатых к моим, быстро сменяется новым, усиливая мое внутреннее смятение. Я даже не успел осознать, какой эмоциональный номер она проделала со мной. Мэл вызывает во мне гораздо больше эмоций, чем я привык. Временами мне трудно сдерживаться.

А теперь ее нет.

Никогда в жизни мне так отчаянно не хотелось что-то сломать. Но у меня нет времени на истерику. Каждая потерянная минута приближает Мэл к ужасной участи, о которой я отчаянно пытаюсь не думать.

Снова войдя на старенькую кухню, я осматриваю комнату, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. Фотографии Мэл разбросаны по полу, отпечатки ботинок запятнали ее безупречное лицо после того, как кто-то небрежно растоптал их. Моя грудь сжимается при виде Мэл, одетой в различные сезонные наряды, на нескольких снимках сделанными с мастерской точностью и четкостью.

То, как Мэл владеет языком тела, приковывает мое внимание даже сейчас. Ее глаза, глубокие, отражающие серебристо-черный оттенок, смотрят со снимков, словно заглядывая мне прямо в душу. И каждая эмоция, которую она вызывает, без труда передается со страницы, затягивая меня в свой мир.

Я скрежещу зубами от ярости, что кто-то может забрать ее. Что кто-то готов подвергнуть ее боли и страданиям. Из того немногого, что я знаю о ее прошлом, следует, что в жизни Мэл мало кто заботился о ней или понимал ее настолько хорошо, чтобы захотеть обеспечить ее безопасность. Когда я нашел ее, всю в синяках и побоях, но полную силы, я принял эту роль. Я сказал ей, что буду защищать ее.

Я полностью ее подвел.

Отгоняя волну вины, грозящую поглотить меня, я провожаю взглядом слабые отпечатки ботинок. Они доходят до задней двери, которая все еще выглядит нетронутой. Я осторожно ступаю, избегая следов, а затем поворачиваю ручку и обнаруживаю, что она не заперта.

Мне не требуется много времени, чтобы прийти к нескольким очевидным выводам: кто бы ни воспользовался этой дверью, его впустили в дом. Это мог сделать злоумышленник, который ворвался в дом через переднюю дверь, или нет. Это был мужчина, судя по всему, крупный. И он покинул дом через ту же дверь, через которую вошел.

Я подозреваю, что все они ушли через заднюю дверь. Переулок, выходящий на главную дорогу, менее населен, так что их никто не увидит. И это позволит быстро скрыться. Я выхожу на заднюю аллею и сразу же замечаю несколько следов борьбы. В десяти футах от двери - черные следы шин. Судя по всему, девушек затолкали в машину немалых размеров, скорее всего, фургон и водитель быстро уехал.

Свистнув, я зову Льва и Дэна к себе на улицу, и они оценивают следы шин.

— Они могли увезти девочек куда угодно отсюда, — замечает Дэн.

— Все охранники в доме на месте? — Спрашиваю я, приседая, чтобы оценить следы потертостей на земле.

Лев и Дэн переглядываются.

— Не уверен, — говорит Лев.

— Проверь. — Я прижимаю средний палец к маленькой капельке темной жидкости на земле, и когда я поднимаю руку, размазывая вещество большим пальцем, оно становится красным. Кровь.

Надеюсь, это кровь похитителя Мэл, а не самой Мэл.

Поднявшись, я поворачиваюсь, чтобы последовать за своими людьми обратно в дом. Но тут у меня в кармане снова звонит телефон. Судя по определителю номера, это Петр.

— Да.

— Девочкам придется подождать, — говорит он по-русски, сразу переходя к делу.

И хотя обычно я принимаю решения Петра без вопросов, мои губы раздвигаются, чтобы не согласиться.

— Михаил только что улетел к себе домой на севере штата Нью-Йорк. Он пытается засунуть голову в песок, потому что знает, что я не позволю этому провалиться.

Или он решил сбежать с девушками, чтобы выставить их на свой следующий аукцион.

По городу ходят слухи, что он начал устраивать несколько эксклюзивных мероприятий в своем шикарном поместье на севере. Только для своих лучших, самых высокооплачиваемых клиентов. И теперь у него есть девушки, которых он собирался продать, пока мы их не забрали.

— Ты хочешь пойти за ним? — Спрашиваю я, слыша убежденность в его голосе еще до того, как он это произносит.

— Да. Макс сообщил мне, что он взял с собой только несколько проверенных людей.

Со стратегической точки зрения это имеет смысл.

— Если его цель - скрыться, он предполагает, что мы будем искать его здесь. Он хочет сохранить численность в Городе, чтобы подкрепить это предположение, — замечаю я.

И все же я не могу избавиться от ноющего чувства на задворках сознания. Не слишком ли это удобно?

Для него слишком много смысла лететь на север. Так почему бы ему не предположить, что мы рассмотрим такую возможность? Значит, для него это не самое лучшее место, чтобы затаиться с несколькими проверенными людьми. Возможно, он думает, что, когда еще один клуб Велеса уничтожен, товар исчез, а девушки пропали, мы будем слишком отвлечены, чтобы увидеть очевидное. Но что-то подсказывает мне, что дело не только в этом.

— Приготовь своих людей, — приказывает Петр. — Завтра на рассвете они должны быть здесь. Но ты мне нужен здесь сейчас, сегодня ночью. Это будет долго, но у меня не хватит времени, чтобы составить этот план самостоятельно, а ты лучше всех понимаешь мысли Михаила.

— Понял.

— И Глеб? — Петр делает паузу, молчание растягивается по линии. — Ты был прав. С Живодером пощады не будет. Я слишком долго надеялся. Завтра я хочу убить Михаила и развалить его империю раз и навсегда.

— Да, сэр, — соглашаюсь я и направляюсь внутрь, чтобы найти Льва и Дэна.

4

МЭЛ

Наручники освобождаются, и похитивший меня человек поднимает меня с пола фургона, практически вывихнув мне локти, и ставит в стойку. Сильные руки чудовища сжимают мои запястья, несмотря на мои попытки свернуться в клубок, а его пальцы с силой сжимают мои руки.

— Отпусти меня! — Кричу я, тщетно пытаясь освободиться от его хватки.

Кровь все еще сочится из пореза на его виске, куда я ударила его лампой в спальне. Мне следовало бы извлечь урок из той первой попытки сбежать - похоже, борьба только подстегивает его. Его ухмылка превращается в рычание, когда он наносит мне удар за ударом с такой силой, что перед глазами вспыхивают звезды. Моя голова откидывается набок, и я катаюсь по тротуару, полностью потеряв равновесие. Затем он с силой выкручивает мне запястье, заставляя руку вывернуться под неестественным углом за спиной.

— Ладно, ладно, я иду! — Кричу я, паникуя, что он может ее сломать.

Именно так они поступили с одной из девушек, которая пыталась сопротивляться, когда нас забирали в первый раз.

Мы едем уже почти час, если верить моим предположениям, и уже далеко за пределами Нью-Йорка. Судя по всему, мы находимся в глуши, припарковавшись на обочине шоссе. Темная ночь окутывает нас призрачной тайной.

— Куда вы меня ведете? — Спрашиваю я, пытаясь нажать на тормоза, когда замечаю кабину массивного полуприцепа, выезжающего на обочину перед нами.

— Шевелись, рабыня, — рычит он, похоже, потеряв со мной терпение.

Он толкает меня вперед с такой силой, что я снова теряю равновесие, и моя голова летит в свободное падение на асфальт. Я ударяюсь о землю с болезненным стуком, огонь пробегает по запястьям и коленям. Рядом со мной стоит Тиф, наклонившись вперед, со связанными руками, на коленях, прижавшись грудью к бедрам. Из пореза под глазом обильно течет кровь, и багровая жидкость свободно капает на черный асфальт. Ее голова медленно поворачивается ко мне, и я вижу ее шокированное, пустое выражение лица, которое заставляет меня опасаться, что у нее сотрясение мозга.

— Мелоди, — хнычет Энни, привлекая мой взгляд.

Она тоже связана и стоит на коленях, слезы свободно текут из ее широких безнадежных глаз. Ее лицо говорит обо всем. Неважно, как далеко и как быстро мы бежим. От судьбы не убежишь. Она нашла нас, и, похоже, наш номер окончен.

Сильные руки вырывают мои запястья сбивая с ног, заставляя меня встать на колени, а руки безжалостно связывают за спиной натирающей веревкой. И тут ужасающий звук открывающейся задней двери грузовика заставляет меня повернуть голову.

— Нет. Нет, нет, нет, нет, нет, нет! — Кричу я, паника поднимается в горле.

Это тот же самый грузовик, в который ублюдки засунули меня раньше. Холодные жесткие скамейки стоят по обе стороны темного туннеля на колесах, и мучительный страх охватывает меня, когда я сталкиваюсь с уродливой правдой. Энни права. Сбежать невозможно. Только бежать, пока ноги не перестанут нас выносить и злодеи не нагонят.

Мускулистый русский, который вытащил меня из нашего дома, снова поднимает меня на ноги. И с внушительной силой направляет меня в кузов грузовика.

— Вы, ребята, быстро работаете, — замечает водитель полуприцепа.

— Лучше не заставлять босса ждать, — категорично заявляет мужчина, удерживающий меня.

Не прилагая особых усилий, он подхватывает меня и забрасывает в кузов грузовика, как мешок с картошкой. Тиф и Энни следуют за мной несколько секунд спустя. Несколько новых мужчин выходят из тени и затаскивают нас в грузовик, после чего водитель молча рассыпается в благодарностях.

— Было приятно иметь с вами дело, — сухо говорит водитель и пожимает руку моему похитителю.

Это последнее, что я вижу, прежде чем дверь грузовика снова захлопывается, заключая меня в ловушку моего самого страшного кошмара. Пахнет так, будто девушки, уже заполнившие заднюю часть грузовика, торчат здесь уже несколько дней. Я уверена, что так оно и есть. Они, наверное, собраны со всей страны - так же, как Энни, Тиф и я. Все они сейчас шокирующе тихи - напоминание о том, что они, вероятно, настолько накачаны наркотиками, что даже не понимают, что с ними происходит.

Но я-то знаю.

На этот раз никто не накачивал меня героином, и я намерена продолжать в том же духе. Именно так они держали нас всех под контролем во время транспортировки в прошлый раз, так что интересно, означает ли это, что мы недалеко от конечного пункта назначения.

— Вы, суки, должно быть, какие-то волшебные киски, раз нам пришлось приложить столько усилий, чтобы заполучить вас в свои руки, — сухо замечает один из мужчин со своего места в темноте.

Я не могу разобрать, кто это сказал. Полагаю, это не имеет значения. Но сосредоточенность на такой мелочи может быть единственным, что удерживает меня в реальности. Потому что я чувствую, как мой разум начинает разрушаться, а сознание отступает вглубь мозга, чтобы защитить меня от того, что произойдет дальше.

Когтистая рука цепляется за мою челюсть, дергая меня вперед, хотя в полной темноте я не могу разобрать, кто нападает.

— Не могу дождаться, когда увижу, что Михаил приготовил для вас, шлюхи, — усмехается мужчина, его зловещее дыхание обдает меня и говорит о том, что он находится слишком близко, в нескольких сантиметрах от моего лица.

— Пошел ты, — шиплю я, впитывая в свои слова каждую каплю язвительности, на которую способна.

Мужчина отталкивает меня, и я слышу, как он оседает на скамейку у стены грузовика. Мгновение спустя грузовик начинает раскачиваться. Мы тронулись.

Я с трудом дышу от паники, душившей мое горло. И все же я не доставлю этим людям удовольствия услышать, как я плачу. Не то чтобы я винила Энни, которая открыто плачет рядом со мной. Но я не позволю этим людям думать, что они могут уничтожить меня. Сначала им придется убить меня.

Опираясь спиной о твердый край скамьи, я остаюсь сидеть на полу. Может быть, это и не очень удобно, но зато и не бесполезно. Если я буду долго осматриваться, то, возможно, найду что-то, что поможет мне разорвать путы. Тогда я смогу вырваться, как только грузовик остановится.

Слева от меня продолжает сопеть Энни. Похоже, ее план состоит в том, чтобы просто прогнуться под тяжестью нашего несчастья, и это меня бесит. Это подло, я знаю. Я не должна вымещать на ней свою злость. Из всех девушек, которых Глеб спасал вместе со мной, она была ближе всех к той, которую я могу назвать подругой. Но мне не нравится, что она просто сдается. Не сейчас, после всего, что мы пережили.

Справа от меня Тиф слишком молчалива, чтобы мне это нравилось. Надеюсь, она только потеряла сознание, а не уже мертва. Никто не должен умирать связанным, как животное, ожидая жестокой участи. Но я не могу перестать думать об этом пустом взгляде в ее глазах, и меня беспокоит, что ее травма головы может быть серьезной.

Не то чтобы я могла что-то с этим сделать, даже если это так. Поэтому вместо этого я сосредотачиваюсь на том, что можно использовать вокруг себя. Но как я ни старалась, я не могу найти ничего, что помогло бы мне разорвать путы. Грузовик раскачивается взад-вперед, подпрыгивая на каждой выбоине и неровности дороги. Каждый ухаб заставляет мой желудок делать уродливые сальто, угрожая затолкать обед обратно в горло.

Проходит несколько часов, прежде чем мы достигаем места назначения, и хотя я хочу оставаться начеку, чтобы попытаться определить, куда мы направляемся, к тому времени, когда мы наконец останавливаемся, я не имею ни малейшего понятия, где мы находимся. Мы можем быть на севере, юге или западе от города, и я не буду иметь ни малейшего представления, где именно.

Все, что я знаю, - это то, что от нашей гарлемской квартиры до побережья можно доехать за несколько часов. Значит, мы не на востоке, если только я не пропустила тот момент, когда мы сели на паром.

Свет заливает заднюю часть грузовика, когда двое мужчин снова открывают дверь. Наши похитители вылезают первыми, прикрывая глаза от утреннего солнца. Затем наступает наша очередь. Зацепив руки за наши связанные локти, мужчины вытаскивают нас из грузовика.

У меня сводит желудок, когда дверь закрывается, но нас выгрузили всего десять человек. По крайней мере, Энни и Тиф все еще живы и входят в избранную группу. Мне не нравится мысль о том, что нас разделят. Но мне очень не нравится, что остальным девушкам предстоит еще более длительное путешествие, чтобы выжить.

Но долго раздумывать над этим не приходится, так как меня рывком заставляют идти в лес по гравийной дорожке, по которой мы приехали. Через некоторое время меня встречает небольшой деревянный домик, стоящий на заросшей поляне. Его можно назвать романтическим, сказочным: грубое дерево, круглый речной камень, из которого сложен дымоход, и крыльцо из натурального дуба. Это словно дом из моего воображения, за исключением призрачно пустых глаз встречающих нас и окнах, закрытых решетками.

— Добро пожаловать в ваш новый дом, дамы, — говорит мужчина, выходя через парадную дверь коттеджа. Насмешливо распахнув руки, он приветствует нас, как любезный хозяин. — По крайней мере, пока вас не продадут с аукциона. Не хочу быть носителем плохих новостей, но Михаил не смог оторваться от своих обязанностей, чтобы поприветствовать вас. Поэтому вместо него здесь я, но уверяю вас, нам будет очень весело вместе. — Его взгляд оценивающе скользит по моему телу, задерживаясь на груди. — Очень весело, — повторяет он, и в его тоне звучит предвкушение, от которого у меня сворачивается желудок.

Его седеющие волосы и каменные глаза придают ему сходство с хмурым Клинтом Иствудом, только гораздо более жутким и менее красивым. Меня пробирает дрожь отвращения при виде того, как он раздевает меня взглядом. Я чувствую его склизкие руки еще до того, как он прикоснется ко мне, и молюсь, чтобы умереть до того, как это произойдет.

— На случай, если вы, дамы, не знали, — продолжает он разговор, — господин Сидоров намерен отправить вас к некоторым из наших лучших и самых... особенных клиентов. Настоящим мерзким, которые получают удовольствие от того, что трахают мозги красивых девушек так же сильно, как и каждое из их девственных отверстий.

Мужчина приближается, его глаза расплавляются, когда он проводит длинным пальцем по моему лицу. Я отшатываюсь, чувствуя, как кожа покрывается мурашками от прикосновения. И хотя на глаза наворачиваются слезы, я не хочу, чтобы он видел, какой ужас он во мне вызывает. Поэтому я смотрю на него, желая, чтобы он самопроизвольно вспыхнул.

Его губы кривятся в злобной ухмылке.

— Не терпится узнать, сколько они заплатят, чтобы сломить твой дух, милашка, — пробормотал он, и звук его голоса был похож на нежелательную ласку.

5

ГЛЕБ

Ни Петр, ни я не сомкнули глаз, прежде чем погрузиться в его личный самолет перед рассветом. Короткий перелет до поместья Велеса проходит в молчаливом ожидании. Когда мужчины собираются в просторном подъезде семейного шале Петра на севере штата, чтобы подготовить оружие и разложить по карманам патроны, я чувствую, как в воздухе витает возбуждение.

Это организованный хаос, солдаты готовятся к бою, разговоры негромко переговариваются в предвкушении. И я прохожу сквозь их ряды, убеждаясь, что все будут готовы к бою и выйдут за дверь, как только Петр даст сигнал. Стратегия проста. Нанести сильный и быстрый удар, пока Михаил даже не догадался, что мы находимся поблизости. У нас с Петром было не так много времени на то, чтобы спланировать лучший способ проникнуть в его владения, не привлекая к себе внимания. И на данный момент я не вижу лучшей тактики.

Но я не в восторге от ситуации, в которой мы оказались сегодня. Интуиция не дает мне покоя: что-то не так во всей этой ситуации. Единственная причина, по которой я готов продолжать реализацию плана моего пахана, заключается в том, что все признаки указывают на то, что Мэл и девочек увезли в поместье Михаила. Так что, возможно, мне удастся вернуть их сегодня, так сказать, двух зайцев одним выстрелом.

И все же я не могу избавиться от тревожного чувства, что я что-то упускаю.

Возможно, все это была уловка, и Михаил просто ждал, пока мы его преследуем, чтобы войти и заявить права на нашу бруклинскую территорию. Я уже достаточно долго читаю знаки. И после вчерашнего я уверен, что среди нас есть предатель. Как еще Живодер мог так идеально выбрать время? Вчера они заманили меня в "Империю", зная, что я буду слишком далеко от девушек, чтобы оказать им какую-либо помощь. И тогда Михаил нанес удар, захватив их в момент наименьшего сопротивления.

У него должен быть кто-то внутри, кто-то, кто знает все ходы ключевых игроков Петра. Именно поэтому я внимательно наблюдаю за мужчинами, пока они готовятся. Я ищу на каждом лице следы предательства, любой намек на то, что кто-то не тот, за кого себя выдает. Я стараюсь не думать об этом, пока у меня нет доказательств того, кто является крысой. Но у меня есть подозрения, и я ясно дал понять их своему пахану, даже если это не то, что он хочет услышать.

Сегодня утром телохранитель Петра, Ефрем, молчалив и задумчив, его взгляд устремлен на задание, но мысли далеко отсюда. Возможно, он думает о том, как предупредить Михаила о нашем приезде, если он этого еще не сделал. Негласное соперничество между мной и белокурой бестией существовало с того самого дня, как я сошел с самолета Петра из Чикаго. Я всегда считал, что здоровая доля подозрительности Ефрема по отношению ко мне объясняется тем уровнем доверия, который мне удалось завоевать у его пахана, пока Ефрема не было рядом, чтобы проверить меня лично.

Я всегда не обращал внимания на его прозвище "красавчик", полагая, что у него есть какая-то нерешенная обида на мое быстрое возвышение до роли отрока Петра. Но в последние месяцы интуиция подсказывала мне, что что-то изменилось. И меня ничуть не шокирует, если он - наш предатель.

Словно почувствовав мой взгляд, Ефрем смотрит в мою сторону. Его интенсивные голубые глаза внимательно изучают меня в течение мимолетного мгновения. Затем он отрывисто кивает и возвращается к своей задаче. И дело не только в нашем соперничестве или в том, как он смотрит на меня, с таким нервирующим уровнем восприятия, словно видит все и не желает ничего больше, чем вскрыть мой череп и изучить внутреннюю работу моего разума.

Больше всего меня беспокоит его интерес к девушке Ришелье - Дани. Ефрем слишком сильно увлечен ею. Он думает, что я не знаю, что они встречаются тайно. Но я-то знаю. Это моя работа - знать обо всем, что происходит вокруг моего пахана, и я чертовски хорош в своем деле, потому что это все, чему я когда-либо обучался.

Не поймите меня неправильно. Дани кажется достаточно милой девушкой. Может, немного наивная, но то, как она обращалась с Мэл и девочками, определенно говорит в пользу того, что она хороший человек. И Петр с Сильвией ей доверяют.

Нет, меня беспокоит то, что отец Дани - генеральный прокурор Нью-Йорка и влиятельная политическая фигура и он устанавливает все более тесные связи с Михаилом. А это значит, что положение Ефрема в ближайшем окружении Петра может стать той пробоиной в нашей лодке, которая потопит этот гигантский корабль.

— Мы готовы? — Спрашивает Петр, обрывая мои кружащиеся мысли и возвращая меня к текущей задаче.

Я отрывисто киваю, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что люди заперты и заряжены.

— Выдвигаемся.

За то время, что мы провели внутри, наступило ясное, морозное утро, и на земле блестит свежий снег. Дыхание мужчин вырывается наружу шлейфами и туманит воздух вокруг меня, но жар нашего адреналина легко сгоняет горькую прохладу.

Они готовы положить конец этому кровавому конфликту. Убить клан, который медленно, словно питон, подминает под себя братство Велеса. И никто не будет рад этому больше, чем я. На моей совести семь жизней невинных женщин - женщин, работавших на Петра, находившихся под его защитой, моей защитой - женщин, погибших жестокой смертью от рук клана Живодеров, и я намерен отомстить за них.

Погрузка в "Ленд Роверы" не занимает много времени. Затем мы едем по открытой местности между поместьем Велеса и домом Михаила, избегая дорог, чтобы никто нас не заметил. Это значительное расстояние, но в мире разросшихся поместий я сомневаюсь, что мы пересечем больше, чем несколько пограничных линий. Здесь, в глуши, нас никто не увидит.

Мы паркуемся на краю владений Михаила, предпочитая идти пешком, чтобы не привлекать внимания к нашему присутствию. Я обхожу Петра, с другой стороны, от Ефрема, занимая привычную позицию Вэла. Задумчивый телохранитель все еще не до конца оправился от пули в ногу, которую он получил, защищая нашего пахана и его семью меньше месяца назад.

Он все еще может выполнять свои обязанности по дому в Бруклине, но сегодня требуется слишком много ходить, слишком много быть незаметными, поэтому нам пришлось оставить его. Сообщить ему эту новость было нелегко. Он гордый, и я думаю, что осознание того, что он не несокрушим, в последнее время не давало ему покоя. Но в конце концов он понял. Так что теперь мой долг - защищать Петра вместе с Ефремом, а может, и против него. Пока мы крадемся по лесу, я смотрю одним глазом вперед, а другим - на впечатляюще незаметного телохранителя.

Я внимательно прислушиваюсь к любым неожиданным звукам, пока мы бесшумно пробираемся сквозь деревья. В лесу тихо, наши шаги заглушает мягкий снежный покров. Я держу оружие наготове, мои глаза сканируют деревья в поисках любого движения, пока мы медленно и уверенно приближаемся. Мои люди, пятьдесят или около того хороших, верных солдат, расположились позади меня и слева от меня.

Справа - Макс со своим отрядом, сзади - Осип со своими людьми.

Мягкий свет раннего утра отбрасывает розовый отблеск на лесистую местность, маня за собой день. Но что-то мне кажется не так. Большинству людей неожиданный шум и движение кажутся пугающими.

Я же знаю лучше.

Лучшие хищники охотятся за своей добычей именно в тишине. А кроме шепота наших шагов по земле, я не слышу ни единого звука.

Я бросаю взгляд на Петра, потом на Ефрема, но ни тот, ни другой не выглядят обеспокоенными этой тяжелой тишиной. И я продолжаю идти. Я слишком туго затягиваюсь и нахожу воображаемых монстров за каждым углом. Мне нужно подождать, чтобы сохранить остроту чувств, пока я не пойму, что именно заставляет мою интуицию трепетать уже слишком долго.

Впереди, сквозь деревья, виднеется массивное здание - серая каменная постройка с высокими, непроницаемыми стенами и башенками, возвышающимися над каждым углом, как сторожевые башни. Смутно вспоминается какой-то средневековый замок, построенный для того, чтобы противостоять нападениям, подобным этому.

Подняв руку, я кулаком заставляю своих людей остановиться. Позади меня слышно, как люди Осипа делают то же самое. Мы замираем на опушке леса. Ждем любого признака движения, любой охраны, следящей за периметром дома. Волосы поднимаются у меня на затылке, но никто не издает ни звука.

Что-то не так.

Я хмурюсь и бросаю взгляд в сторону Ефрема, так как мои инстинкты сработали на полную катушку, как и мои подозрения. Но телохранитель Петра выглядит таким же взволнованным, как и я. Похоже, он тоже это чувствует.

Откуда-то слева от нас раздается выстрел, и я машинально приседаю, прячась за голым кустом. Мгновение спустя раздаются панические крики, подтверждающие то, что подсказывало мне мое чутье последние десять минут. На нас напали.

Из дома выбегают вооруженные люди со снайперскими винтовками.

— Это ловушка, — рычу я в сторону Петра.

Ефрем заталкивает его в укрытие, что заставляет меня на мгновение поблагодарить его за присутствие. Справа от нас раздается треск винтовок AR, предупреждающий меня, что они надвигаются на нас с двух сторон. И в одно мгновение мы оказываемся в перестрелке. Петр дает команду отбиваться.

— Стреляйте во всех, кого видите! — Кричу я по-русски, приказывая бойцам вступать в бой.

Затем я поднимаю пистолет, всаживая пули в двух живодёров, которые начинают выходить из укрытия. Я тоже стреляю вслепую по точкам, из которых раздаются выстрелы. Не моя сильная сторона метать пули туда-сюда между линиями фронта. Я обучен тактическим маневрам, секретным миссиям и грязным боям. А это просто кровавая бойня. Но я полагаю, что не нужно много тренироваться, когда речь идет о том, чтобы стрелять или быть застреленным.

Рядом со мной Петр со смертельной точностью расправляется с живодёрами. И я знаю, что он в такой же ярости, как и я. Но мне интересно, знает ли он еще то, что я вижу с гениальной ясностью.

Люди Михаила знали, что мы придем. Информация, которую Макс передал Петру, была плохой. И мы попали прямо в ловушку Живодера. Теперь людей Велеса убивают.

У меня было чутье. Я должен был сказать.

— Отступаем! — Кричит Петр, заметив, как близко мы оказались прижаты друг к другу.

Они с Ефремом одновременно выскальзывают из укрытия, и я следую за ними, не сводя глаз с белокурого телохранителя, с которым я намерен вступить в схватку, когда мы выберемся отсюда живыми. Я уже достаточно долго игнорирую свои инстинкты. Мне все равно, доверяет ли ему Петр. Ефрем знает слишком много.

Я поворачиваюсь и убиваю троих мужчин, которые появляются из-за деревьев и пытаются нас сбить. Затем я шиплю ругательства, когда у меня заканчиваются патроны. Сунув пистолет в кобуру, я хватаюсь за следующий.

— Блядь! — Кричит Ефрем, привлекая мое внимание.

Я смотрю как раз вовремя, чтобы увидеть, как он поворачивается лицом к Петру, и тот бросается вперед, сбивая нашего пахана на землю. Ублюдок воспользовался хаосом, чтобы вывести Петра из игры.

Через мой труп.

Я целюсь в затылок Ефрема, готовый покончить с предателем. Затем я вижу стрелка. Одетый в полный камуфляж, он стоит за кустами, его пистолет все еще дымится. Не моргая, я выпускаю в него три пули - две в грудь, одну в голову и наблюдаю, как он безжизненно падает на землю.

Мой взгляд возвращается к пахану, и я замираю, когда светловолосый телохранитель валится с Петра. Кровь растекается по широкой груди Ефрема.

Мое сердце замирает.

— Ефрем! — Кричит Петр, карабкаясь по земле к нему.

Ефрем издаёт булькающий кашель, и по звуку я понимаю, что он не выживет. Может быть, если бы мы не находились посреди поля боя, окруженные врагами, которые заставили нас бежать. Но не сейчас. Не сегодня.

— Кто-нибудь, помогите мне поднять его! — Требует Петр, в его голосе звучит паника.

Я делаю шаг вперед, чтобы выполнить его просьбу, несмотря на смертельную рану Ефрема.

Ефрем издает ужасный, мучительный кашель. Его плечи инстинктивно разгибаются, спина приподнимается, пытаясь унять удушье, когда кровь заполняет легкие. Наши глаза встречаются, и в их кристально-голубой глубине я нахожу мрачную решимость. Это заставляет меня пожалеть обо всех ужасных мыслях, обо всех мрачных подозрениях, которые я когда-либо питал к этому человеку.

Ведь он с готовностью пожертвовал своей жизнью, чтобы защитить Петра. Я вижу это в том, как он смотрит на меня сейчас, молчаливо требуя, чтобы я взял ответственность на свои плечи теперь, когда он больше не может защищать нашего пахана.

И глубокое, глубокое уважение к этому человеку наполняет мою грудь.

— Помоги мне нести его, — приказывает Петр.

Я опускаюсь на колени, чтобы выполнить его приказ, хотя знаю, что Ефрем не доберется до машины живым. Но мне вдруг становится невыносимо от мысли, что я оставлю его тело, хотя я был в нескольких секундах от того, чтобы убить самому, но сейчас я готов поставить на кон свою жизнь, чтобы увести его от этой бойни.

— Нет, — рычит Ефрем окровавленными губами. Он хватается за рубашку Петра, притягивая его ближе.

Его следующие слова теряются в последующей вспышке выстрелов, и я поднимаю пистолет, чтобы убить еще одного врага, который на долю секунды покинул свое укрытие.

— Я тебя не брошу, — решительно заявляет Петр, его глаза приказывают мне схватить одну руку Ефрема, в то время как он вцепился в другую. Но огромный мужчина отпихивает его назад с впечатляющей силой. Силу, которой я не ожидал от умирающего человека.

— Оставь меня! — Рычит он, захлебываясь кашлем. Он переворачивается на бок, его лицо искажается в агонии, и он сплевывает кровь на лесную подстилку.

— Ефрем...

— Я не выживу, — заявляет Ефрем, его голос ровный и решительный. — И если тебя подстрелят при попытке спасти меня, моя жертва окажется напрасной. Я не хочу умирать напрасно.

Поражение сминает плечи Петра, и, когда он кивает, я хватаю его за плечо, готовый потащить его прочь. Мы уже слишком сильно отстали. А люди Михаила приближаются.

— Скажи... скажи Дани, что мне жаль. Что я люблю ее, — хрипит Ефрем.

Это чувство кажется таким неуместным среди кровавого хаоса. И хотя я провел слишком много часов своей жизни, тщательно изучая мотивы отношений между Ефремом и Дани, я вдруг вижу чистоту его любви к ней. Он не так сильно мучается от раны, как от мысли о том, что может оставить ее. От этого у меня в животе появляется холодный комок свинца.

— Конечно, — обещает Петр, обнимая Ефрема за плечи, и медленно поднимается.

Как бы мне ни хотелось дать им возможность как следует попрощаться, у нас нет времени. Нас почти окружили, и если мы не уйдем сейчас, то окажемся отрезанными от пути к отступлению. Поэтому я тащу Петра вперед и вниз, заставляя его приседать, пока мы пробираемся через лес. Поскольку Ефрем ранен, а остальные люди прокладывают путь впереди нас, мы можем успеть, если будем двигаться быстро.

Я вижу, как несколько моих людей продираются сквозь деревья, среди них Лев и Дэн.

Сохраняя изнурительный темп и останавливаясь каждые несколько мгновений, чтобы отбиться от одного из Живодеров, мы наконец-то пересекаем границу. Хаотичная куча людей, забирающихся в машины, резко контрастирует с уверенной, смертоносной армией, пришедшей сюда не далее, как час назад.

Это отчаянная мольба о выживании, и я не могу сосчитать, скольких мы потеряли в этой бойне. Следуя за Петром в его "Лэнд Ровере", я захлопываю дверь и приказываю водителю ехать. Двое мужчин, которые вместе с нами сели в машину, откидываются на спинки сидений, и мы все тяжело дышим. А внедорожник трясется и подпрыгивает, когда шины беспорядочно покрывают неровности.

Выражение лица Петра, глядящего в окно на землю позади нас, превосходит раскаяние. Я никогда не видел, чтобы он выглядел таким опустошенным. И я знаю, что во многом это связано с другом, которого он только что потерял. У меня сводит желудок, когда я вспоминаю ужасную, удушающую боль, которую испытывал телохранитель Петра. Это ужасный способ умереть.

Ефрем не заслужил такой смерти. Никто из мужчин не заслужил такой смерти, их поймали в ловушку, как крыс, и забили, как животных. То, что произошло в лесу, ясно дало понять одну вещь.

Ефрем - не тот человек, который передавал информацию Михаилу. Ни один предатель не стал бы так жертвовать своей жизнью ради Петра. А это значит, что ублюдок, снабжающий нас ложной информацией, все еще среди нас. Я перевел взгляд на двух солдат, которые все еще пыхтят, откинув головы на подголовники. Это может быть кто угодно. Но разочарование, которое бурлит во мне сейчас, когда машина увозит нас из поместья Живодера, связано не со змеей среди нас. Нам не удалось попасть в дом, а значит, мы не нашли девочек. И я больше всего боюсь, что время Мэл истекает. Я не смогу жить в ладу с собой, если найду ее избитой, изнасилованной и убитой, как тех семь девочек, которых я не смог защитить раньше.

Придется снова попытаться проникнуть в поместье Михаила. Только на этот раз я сделаю это по-своему, бесшумно проскользнув под покровом темноты за границу поместья с несколькими хорошими людьми.

В машине царит тишина, атмосфера серьезная и торжественная, и когда мы наконец подъезжаем к парадным дверям поместья Велеса, Петр, кажется, вновь обрел власть.

— Отчитайтесь, кто выжил, — приказывает он Льву, как только мы выходим из машины. — Организуйте сортировочный пункт, где мы сможем обработать самые тяжелые раны, и подготовьте самолет к взлету. Нам нужно вернуть всех в дом. Сильвия поможет нам подлатать раненых.

— Господин, — подтверждает Лев, прежде чем перейти к действиям.

Затем он вздергивает подбородок, жестом приглашая меня войти в особняк. Я следую за ним по коридору в сигарную комнату. И как только мы остаемся одни, Петр Иванович обращает ко мне яростный взгляд.

— Михаил ждал нас. Он знал, что мы планировали.

Я внимательно наблюдаю за ним, читая эмоции, волнами накатывающие на Петра.

— Среди нас есть предатель, — уверенно заявляю я. — Я подозревал это уже давно. Но это подтверждает это.

— Тебе лучше не пытаться снова сказать мне, что это был Ефрем, — рычит он.

Я молчу, со стоическим терпением принимая его гнев. Неверное прочтение телохранителя Петра причинило столько же вреда, сколько и то, что Петр не поверил мне, когда я сказал ему, что у нас есть отступник. И я знаю, как дорого это обошлось моему пахану.

— Вычисли змею, Глеб. И когда ты это сделаешь, я намерен сделать его смерть медленной и мучительной.

— Да, господин, — жестко соглашаюсь я.

— Хорошо.

Петр поворачивается, чтобы уйти, но я прочищаю горло, напрягаясь, чтобы показать, что мне еще есть что обсудить. Остановившись, Петр смотрит на меня, его серые глаза пронизывают насквозь.

— Я думаю, есть большая вероятность того, что девочек увезли в поместье Михаила, сэр. Я хотел бы получить разрешение остаться с Львом и Дэном, чтобы найти их. — Я стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно, но напряжение от осознания того, что я уже могу опоздать, разрывает меня изнутри.

Петр мгновение изучает меня, а затем просто кивает.

— Все ресурсы, которые у нас остались, в твоем распоряжении. Я отправлю за вами самолет, когда все будет готово.

Я резко киваю, и напряжение немного спадает с моих плеч, когда я следую за Петром из комнаты. Мои мысли сейчас сосредоточены на Мэл и девочках. Я знаю, что они не могут долго ждать. Я не усну, пока не найду их.

Только бы не опоздать на этот раз.

6

6

МЭЛ

Жутковатый Клинт Иствуд смотрит на меня, когда нас с девочками заставляют выстроиться в шеренгу в гостиной коттеджа для осмотра. От одного его взгляда у меня по рукам бегут мурашки, но сегодня все еще хуже. Потому что они раздели нас до нижнего белья, и я чувствую, как их голодные взгляды ласкают каждый дюйм нашей обнаженной плоти.

— Мм. Хорошо выглядите, дамы, — говорит он, медленно проходя перед нами, пока его люди удерживают цепи, связывающие нас всех. — Осталось совсем немного, и вы будете готовы к аукциону.

Прошло несколько дней с тех пор, как мы услышали выстрелы ранним утром. И с тех пор - ничего. Ничего, кроме двух раз в день, когда люди Михаила приходили в туалет и поесть.

Несколько мучительных часов, затаив дыхание, я думала, что эти выстрелы могут означать, что Глеб нашел нас, что он снова придет нас спасать. Но, судя по тому, что мне удалось узнать от людей Михаила, Глеб вместе с большей частью клана Велеса, скорее всего, мертв. И все, кто выжил, скоро будут мертвы.

А значит, на этот раз у меня нет никакой надежды избежать своей участи.

Мы с девятью девушками все это время были закованы в цепи в спальне. Вместе с Тиф, Энни и мной они нашли Тори и Лию, двух других девушек, которые решили остаться под защитой Петра Велеса и снять дом вместе с нами. Ни одной из них не было дома, когда нас похитили. Их похитили прямо из-под носа у их нанимателей, а их охранники были убиты, как и Игорь. Так что они здесь, с нами, вместе с пятью девушками, которых я не знаю.

Все красавицы, ни одной из нас не больше двадцати, а самой младшей едва исполнилось пятнадцать.

У меня сводит живот, когда я думаю о том, что нас всех объединяет. Мы все девственницы или, как выразился жуткий Клинт Иствуд, "нетронутые киски, за проникновение в которые мужики заплатят больше, чем просто гроши". Жаль, что он не понимает, каким куском дерьма является мой дядя. Может, я все еще девственница, но этот больной урод брал деньги за то, чтобы позволить мужчинам прикасаться ко мне другими способами, задолго до того, как продал меня клану Живодеров.

Капитан Михаила - тот, кого я называю Жутким Клинтом Иствудом, а мужчины - Змеем, останавливается перед Тиффани. У меня сводит желудок, когда его стальные глаза сужаются, а осмотр становится все более детальным.

— Эта рана слишком долго заживает, — констатирует он, беря ее за подбородок, чтобы более тщательно осмотреть щеку.

Место удара приобрело уродливый оттенок фиолетово-черного, а порез выглядит морщинистым и злым. Я почти уверена, что она также получила сотрясение мозга, хотя, к счастью, похоже, что она уже выздоравливает.

— Возможно, нам придется перенести ее аукцион на несколько недель, — говорит он, его голос суров от нетерпения. — Если у нее не останется шрамов.

Мужчина, стоящий рядом со Змеем, кивает, делая пометку в своем планшете.

— И выясните, кто ее так сильно ударил, — заявляет капитан. — Ему нужно преподать урок, как бережнее относиться к имуществу пахана. Сохранение жизни этих девушек стоит денег. Чем дольше мы их держим, тем больше риск. И она ничего не будет стоить для нас, если этот порез станет постоянной меткой.

— Будет сделано сэр, — подтверждает мужчина с планшетом, ускоряя темп.

— А вот ты... — Жутковатый Клинт Иствуд говорит мягко, его глаза переходят на меня. — У тебя такая красивая темная кожа. Готов поспорить, нужно очень постараться, чтобы твои синяки стали заметны, не так ли? — Он подходит ближе и проводит тыльной стороной костяшек пальцев по моему все еще нежному лицу, где мой похититель ударил меня.

Когда я вздрагиваю, на губах Змея появляется злая улыбка. Ощущение пауков, ползающих по моей плоти, заставляет меня вздрогнуть, когда его хищный взгляд становится развратным.

— Чего бы я только не отдал, чтобы оставить тебя себе, — мурлычет он, и его гравийный тон звучит еще более мерзко. — Я бы с удовольствием посмотрел, как много нужно сделать, чтобы сломать тебя. Но я знаю, что Михаил никогда не пойдет на это, учитывая цену, за которую ты будешь продана.

Он бросает взгляд на стоящего рядом с ним мужчину, и его лицо мгновенно возвращается к практичности.

— Она готова к сегодняшнему аукциону. Приведите ее в порядок. И оденьте ее во что-нибудь... тропическое. — Он фыркнул, как будто ему только что пришло в голову что-то смешное. — Посмотри, нет ли у мадам лифчика из ракушек или еще какой-нибудь дряни. Мы получим за нее лучшую цену, если покажем ее как экзотическую штучку.

Я не знаю, кто эта мадам, но мне хочется выколоть Змею глаза за то, что он оценивает меня как скот. Вот почему я ненавижу мужчин. Они смотрят на женщин только как на товар, как на зверей, которыми можно управлять, как на теплые тела, помещенные на эту землю для удовлетворения их больных фантазий. Они используют нас до тех пор, пока мы не превращаемся в пустую шелуху. А потом они просто... выбрасывают нас.

— Пошел ты, — шиплю я, ненависть закипает во мне, поглощая инстинкты выживания, и я плюю ему в лицо.

Мне все равно, если он причинит мне боль за это. Что бы он ни сделал, это не может быть хуже, чем продаться, чтобы какой-то больной мудак мог изнасиловать меня.

— Пизда! — Рычит он, вытирая слюну с глаз. Выражение его лица сияет.

Затем сильные пальцы обхватывают мое горло, и он заставляет меня встать на колени. Девочки хнычут и кричат, когда цепь, удерживающая нас вместе, заставляет Тиф и девушку справа от меня приблизиться. От вида ярости на искаженном лице Змея у меня сводит живот, а мужество грозит покинуть меня.

— Возможно, я не смогу тебя трахнуть, потому что это снизит твою ценность. Но если ты чувствуешь себя смелой, мы можем использовать твой рот с большей пользой, чем это, — рычит он.

Его рука так крепко обхватывает мое горло, что пульс бьется, пытаясь добраться до мозга. Паника поднимается в моей груди, когда воздух отказывается поступать в легкие. Я дергаюсь в его хватке, пытаясь вырваться. Но, держа руки за спиной, я мало что могу сделать для самозащиты.

— Правильно, маленькая сучка. Откройся пошире, и я покажу тебе, что бывает, когда ты меня не уважаешь. Тебя когда-нибудь трахали в горло, маленькая испорченная дразнилка?

Ругательства так и вертятся у меня на языке, но я не хочу открывать рот, потому что знаю, что произойдет, если я это сделаю. Поэтому я задыхаюсь, мое горло сводит спазмом, и я с ужасом наблюдаю, как он расстегивает брюки.

Входная дверь коттеджа с грохотом распахивается, прерывая этот ужасающий момент. Но пальцы Змея не отпускают меня.

— Что за хрень? — Требует он, с яростью глядя на только что вошедшего молодого солдата.

— В главном доме произошел переполох, — говорит он, его взгляд на мгновение переключается на меня, а затем снова переходит на жуткого Клинта Иствуда.

Вздохнув, Змей с силой толкает меня, заставляя девушек по обе стороны от меня споткнуться, когда цепь натянулась.

— Черт! — Ворчит он, застегивая штаны. — Прикуйте их обратно в спальне. Мы закончим с этим, как только я разберусь, что, черт возьми, происходит.

Грубые руки обхватывают меня за плечи и поднимают на ноги. Затем меня снова тащат в спальню, металл звенит, а девушки спотыкаются позади меня, как в макабрической версии цепной банды.

Вместо того чтобы снова надеть на всех нас индивидуальные наручники, наши похитители просто усаживают нас на пол и надевают наручники на девушек с обеих сторон. Затем дверь захлопывается, и все живодёры возвращаются в главный дом.

— Что, черт возьми, с тобой происходит, Мэл? — Сурово спрашивает Тиф, гневно глядя на меня за то, что я пошла на обострение.

Затем, гораздо тише, с дальнего конца нашей линии, Энни шепчет:

— Ты в порядке?

В этот момент меня пробирает дрожь. Все уже было слишком близко.

Я и мой умный рот. Я никогда не думаю о последствиях, прежде чем реагировать, но ничего не могу с собой поделать. Я отказываюсь быть жертвой. Той, кто просто сидит в стороне и позволяет плохим вещам происходить с ней. Я провела слишком много времени в страхе, и я не могу просто взять и ничего не делать, даже если это означает, что мне будет больно.

— Я в порядке, Энни, — заверяю я ее, позволяя своей голове откинуться на угол матраса, прислонившись к изножью грязной кровати. Опустив веки, я пытаюсь сдержать дрожь, которая пробирает меня.

Девушка справа от меня придвигается ближе, прижимая свою руку и бедро к моему, и я чувствую мурашки на ее плоти. Снаружи слишком холодно, а внутри недостаточно тепло, чтобы быть такими голыми. Через секунду Тиф делает то же самое слева от меня, и девушки инстинктивно прижимаются друг к другу, чтобы согреться.

— Я их ненавижу, — бормочет Тиф, прислонившись виском к моему плечу после нескольких минут молчания.

Это самый близкий к комплименту комплимент от этой язвительной девушки, но я знаю, что на самом деле она хочет плюнуть в лицо каждому из этих ублюдков.

В главной комнате коттеджа что-то скрипит, и я напрягаюсь, переводя взгляд на дверь спальни, а мои легкие замирают. Не могли же они уже вернуться?

Тиф поднимает голову с моего плеча, подтверждая, что тоже слышала. А я бросаю взгляд на линию, в сотый раз задаваясь вопросом, сможем ли мы все каким-то образом одолеть наших похитителей и вырваться на свободу. Но это всего лишь мечта.

Собравшись с силами, я возвращаю свое внимание к двери, чтобы наблюдать и ждать. И мгновение спустя ручка медленно поворачивается. На грани рвоты я стараюсь не представлять, в какой ад меня продадут сегодня ночью.

Я надеялась, что переполох в доме поможет мне выиграть время, но мне никогда так не везет. Не знаю, какого бога я так ужасно разозлила и как, но это единственное объяснение, которое я могу придумать, чтобы понять, насколько проклятой стала моя жизнь.

Дверь медленно распахивается, тихо стонет на петлях, и все глаза в комнате оборачиваются на этот звук.

И сердце замирает, когда в комнату входит один-единственный мужчина.

— Глеб, — задыхаюсь я, не смея поверить своим глазам.

Он должен был быть мертв. Я провела несколько дней, стараясь не думать обо всех причинах, которые оставили болезненный комок в моем горле и пустоту в груди. И вот он здесь, во плоти, мой рыцарь в сияющих доспехах, одетый с ног до головы в черное снаряжение.

Я чуть не плачу от облегчения.

Зеленые глаза сужаются в кошачий оскал, когда он осматривает грязную, захламленную комнату, его пистолет поднят, готовый выстрелить в любой момент. Затем его взгляд останавливается на девушках, закованных в цепи, практически голых и сидящих на полу. Он выпрямляется в полный рост, выходя из задумчивого приседания, которое говорит о том, что никто из людей Михаила не знает, что он здесь.

И хотя его лицо - маска спокойного безразличия, я вижу ярость, пылающую в его выразительных глазах, которые единственная часть Глеба, которая позволяет мне видеть его истинные чувства, и после нескольких месяцев пристального наблюдения за ним я привыкла полагаться на них, чтобы сказать мне то, чего не скажет его тщательно выверенная манера поведения.

— Они здесь, — тихо зовет он, его низкий, ровный голос как бальзам на мои расшатанные нервы.

Затем его глаза находят мои, и облегчение, прозвучавшее в них, заставляет мое сердце учащенно забиться. Это потому, что он нашел меня? Или его забота распространяется на всех девушек в равной степени? Я знаю, как отчаянно он ненавидел неудачу с девушками, которых Михаил похитил из одного из клубов Петра. Поэтому сейчас я стараюсь не придавать слишком большого значения его эмоциям. Но когда он шагает через комнату к нам, его легкие и совершенно бесшумные шаги заставляют мой пульс трепетать.

Девушка справа от меня хнычет, отшатываясь от него, потому что не знает, как лучше. Я не успеваю успокоить ее, как Глеб приседает передо мной. И когда он сосредотачивает свое внимание исключительно на мне, кислород исчезает из моих легких.

— Ты в порядке? — Бормочет он, и легкий русский акцент, с которым он произносит слова, делает его еще более опасно привлекательным. Он задает вопрос, его взгляд внимательно изучает мое лицо, а затем прослеживает линии моего тела. И его осмотр так отличается от развратных, похотливых домогательств капитана Змея и его людей. Глеб просто видит все, читает ситуацию без усилий, и прямо сейчас он проверяет, не приложил ли кто ко мне руку.

Он не чувствует вторжения, когда рассматривает мою обнаженную плоть или потрепанное состояние моего простенького лифчика и трусиков. И его глаза не задерживаются на моей груди. Вместо этого они возвращаются к моему горлу, где Змей душил меня.

Жесткое напряжение пробегает по его плечам, сковывая позвоночник, но он не прикасается ко мне. Хотя, как ни странно, я жажду этого. Вместо этого он грациозно поднимается с места, когда в комнату входят Лев и Дэн с пистолетами наготове, но уже опущенными.

— Мы забираем вас, девочки, отсюда, — говорит Глеб, обводя глазами комнату.

Не тратя слов, он и его люди молча принялись за работу, взламывая замки на наручниках и висячих замках, сковывающих нас.

— Как вы нас нашли? — Спрашиваю я, вопросы горят на кончике моего языка.

Глеб бросает на меня быстрый взгляд, после чего снова сосредотачивается на своей задаче. Секунду спустя наручники расстегиваются, освобождая Тиф из ее положения на конце нашей цепи.

— У тебя есть одежда? — Спрашивает он.

Она кивает.

— Думаю, они сложили ее здесь. — Она указывает на дальний край кровати.

Он отрывисто кивает.

— Одевайся, а потом помоги другим девочкам.

Она поднимается с пола и беспрекословно повинуется, а Глеб поворачивается, чтобы освободить меня.

— Михаил ударил по клубу Петра, чтобы отвлечь меня, пока вас, девушек, забирали. И когда нам сообщили, что он перебрался в свою собственность на севере штата, я подумал, что он намерен выставить вас на один из своих VIP-аукционов, — говорит он ровно. А поскольку его взгляд сосредоточен на моих запястьях, соединенных у основания позвоночника, я не могу прочитать его эмоции. Его руки удивительно нежны по сравнению с теми, кто обходился со мной в последние несколько дней, и от этого у меня дрожит в животе.

Его кожа соприкасается с моей, по ней бегут мурашки, и по позвоночнику пробегает дрожь. Похоже, он воспринял это как дурной знак, потому что с этого момента стал еще более осторожным, чтобы не прикасаться ко мне.

— Вы были ответственны за переполох в главном доме сегодня вечером? — Спрашиваю я, чтобы отвлечься от нелепого разочарования, поселившегося в моем желудке.

— Да.

Похоже, этот отрывистый ответ - все, что я собираюсь получить, поэтому я продолжаю двигаться дальше по списку вопросов.

— Вы были ответственны за перестрелку несколько дней назад? Один из людей Михаила сказал, что все люди Велеса мертвы... — Мой голос прерывается, и наручники раскрываются, освобождая меня.

Я почти стону от облегчения, когда свожу руки перед собой и массирую пульсирующие запястья.

— Это были мы, да, — говорит он, его голос каменно-холоден. — Теперь больше никаких вопросов. Одевайся. Будет холодно бежать к машинам.

Я делаю, как он говорит, понимая, как срочно он и его люди работают с девушками. Что бы они ни делали в главном доме, у нас, вероятно, есть только узкий промежуток времени. Порывшись в куче одежды, я натягиваю свою, затем помогаю одеться девушке, прикованной рядом со мной.

— Не высовывайтесь и не шумите, — наставляет Глеб, когда мы все одеты и готовы.

Только у половины из нас есть обувь, и я думаю, как далеко мне придется пройти босиком по снегу, покрывающему землю. Мне не очень хочется этого, но я готова идти по битому стеклу, лишь бы убраться подальше от Михаила, Змея и всех Живодеров.

— Продолжайте двигаться и старайтесь не разделяться. А если разделитесь, найдите луну и держите ее слева от себя. Я найду вас, как только смогу. — Короткие и лаконичные инструкции Глеба не оставляют места для недоумения.

Девушки кивают, широко раскрыв глаза и нервничая, но с готовностью делают все, что он говорит, если это означает свободу на другом конце.

— Пойдемте. — Глеб выводит нас в главную комнату, Лев и Дэн следуют за ним, и я успеваю заметить, как Дэн зажигает спичку и бросает ее на рваный матрас перед выходом.

Лев быстро роется в шкафах, находит бутылку водки, которую разбивает о деревянный пол. Затем он зажигает спичку и бросает ее, когда Глеб подталкивает нас к выходу.

— А это не привлечет их внимания? — Спрашиваю я, ступая на холодную твердую землю и подстраиваясь под шаг Глеба.

— Им и так есть о чем подумать в доме, они не обратят на него внимания, пока не загорится крыша. И тогда им придется прийти на разведку, посмотреть, жив ли кто-нибудь из вас, девочки. Если повезет, они не найдут наших следов до утра. А к тому времени мы уже будем далеко. Но я не позволю им больше использовать эту гребаную дыру для заточения девушек.

7

ГЛЕБ

Я заезжаю во двор усадьбы Петра, ставлю машину на стоянку. В зеркале заднего вида я вижу, как позади меня паркуются Лев и Дэн. Поскольку мы не были уверены, сколько там будет девушек, нам нужно было столько места, сколько мы могли бы осилить в одиночку, поэтому каждый из нас поехал отдельно на край усадьбы Михаила.

Добраться оказалось проще, чем я думал. Но, судя по тому, что рассказала мне Мэл по дороге домой, Живодер был несколько самоуверен, что Велес больше не будет для него проблемой. И правильно сделал. Чего бы я только не отдал, чтобы совершить сегодня второй заход и доказать Михаилу, что он еще больше ошибается, перерезав ему горло во сне. Но девочки - мой приоритет. После похода через лес босиком по снегу, в слишком скудной одежде, после нескольких дней недоедания и издевательств они нуждаются в заботе и внимании. Так что месть подождет.

Мы проводили девочек внутрь, и их изумленные глаза отражают взгляд, которым дом Петра на севере штата одаривают все, кто видит его впервые. Массивный и роскошный, он каким-то образом умудряется ощущаться теплым и гостеприимным, несмотря на свои огромные размеры. Думаю, в этом есть заслуга нынешней госпожи Велес, ведь не всегда он был таким... гостеприимным.

— Каждая из этих комнат была приготовлена для вас, девочки, так что вы можете выбрать ту, в которой захотите переночевать, — объясняю я, ведя их в крыло дома, где находятся гостевые комнаты. — Завтра мы полетим в Нью-Йорк. Оттуда мы сможем доставить вас пятерых обратно в ваши дома если, конечно, вам есть куда возвращаться. — Я смотрю в глаза каждой из пяти новых девушек, которых мы нашли закованными в цепи рядом с теми пятью, которых я приехал спасать.

Хотя они все еще осторожны, как и имеют на то полное право, а Мэл и остальные четыре явно рады нашему присутствию и тому, что мы их освободили, новые девушки, похоже, с самого начала готовы доверять нам гораздо больше, чем последняя группа, которую мы спасли от Михаила.

— А пока у каждой из вас есть ванная комната. Чистая одежда в ящиках. Не стесняйтесь брать все, что подходит. Дежурный врач скоро будет здесь, чтобы убедиться, что ваши травмы устранены.

— Спасибо, Глеб, — пробормотала Энни, в ее глазах заблестели слезы.

Рядом с ней Мэл по-матерински обхватывает плечи младшей девочки. И вид ее, непоколебимой и готовой передать другим свое мужество, несмотря на все, что ей пришлось пережить, вызывает в моем сердце благоговейный трепет. Она бесстрашная, огненная сила природы. Она была такой с того момента, как я впервые увидел ее. Я не сомневаюсь, что прошлое Мэл сформировало в ней ту железную волю, которой она обладает. И хотя порой это выводит из себя, именно в такие моменты я понимаю, насколько бесценна Мэл.

Я отрывисто киваю Энни, а затем прочищаю горло, чувствуя себя неловко из-за множества заплаканных лиц. Я не умею владеть эмоциями. Мой отец вбил мне в голову необходимость этого в раннем возрасте, поэтому я не знаю, как справляться с тем, что девушки плачут. Но я стараюсь.

Я уважаю Петра, и он и его жена Сильвия доказали, насколько важным может быть сочувствие. Это то, что отделяет нас от монстров вроде Михаила, и, несмотря на то, каким меня воспитал отец, я хочу стать кем-то большим.

— Приведите себя в порядок. Как только доктор осмотрит вас, и вы успеете освоиться, мы вас оставим. Если что-то понадобится, Лев, Дэн и я будем в коридоре. — Я жестом показываю в сторону наших комнат. — Но мы не будем вас беспокоить, если вам нужно место.

— У вас есть... еда? — Неуверенно спрашивает девочка на руках у Мэл, и ее подбородок дрожит.

— Персонал сейчас готовит ее. Скоро вам принесут. — Могу только представить, как они голодны. При беглом осмотре коттеджа я подумал, что они уже несколько дней не ели ничего существенного. Еще одна причина, по которой я могу сломать все кости в теле Михаила Сидорова.

Мэл нежно гладит самую младшую девочку подростка по волосам.

— Давай приведем тебя в порядок, — предлагает она.

***

— Самолет будет завтра в семь утра. Но выделите время, которое вам нужно, — говорит Петр.

На линии воцаряется долгое молчание, пока я вышагиваю по открытому пространству отведенной мне комнаты. Я позвонил ему, чтобы сообщить последние новости, когда девочки устроились на ночлег, и он был более чем рад услышать, что мне удалось найти всех пятерых живыми. Но я все еще на взводе, потому что мой пахан вернулся в Нью-Йорк с предателем, а я нахожусь за много миль от него и ничего не могу с этим поделать.

Я все время оказываюсь в таком положении, разрываясь между тем, где я есть, и тем, где я должен быть. И хотя Петр поручил Вэлу прикрывать его спину, после смерти Ефрема мы потеряли не только ценного солдата, готового на все ради защиты Петра, но и моего единственного подозреваемого в том, кто может быть нашей крысой. Мне нужно время, чтобы все переосмыслить. Но я не могу сделать это, находясь здесь, наверху.

— С девочками все в порядке? — Спрашивает Петр, наконец нарушая молчание.

— Доктор подтвердил, что все заживет хорошо. У Тиф сотрясение мозга и рана на лице. В остальном это просто множество шишек, синяков и, к сожалению, небольшие обморожения, потому что у них не было обуви для побега. Как сообщили девушки, никто не был изнасилован, хотя все они очень травмированы.

Я почти слышу, как Петр с отвращением кивает.

— Ты разгадал план Михаила в отношении них?

— Судя по тому, что рассказали девушки, их собирались продать. Они приехали в грузовике с кучей других девушек, но большинство из них там не выгрузили, только избранную группу. Остальных, вероятно, вывезли из страны. По-моему, это говорит о том, что Михаил перенес свои VIP-аукционы на север штата. Ему не потребовалось много времени, чтобы найти решение после того, как мы взорвали "Эбони и Айвори".

В джентльменском клубе, на который мы нацелились не так давно, проводились дорогие аукционы Михаила - те, где его особые клиенты с особыми вкусами были готовы платить за то, что им нужно. В свою очередь, Михаил сделал бизнес на поиске девушек, которые могли бы соответствовать этим наклонностям. Как правило, это молодые девушки, девственницы и женщины необыкновенной красоты.

Когда мы уничтожили "Эбони и Айвори", его бизнесу был нанесен ощутимый удар. Некоторое время Михаилу пришлось довольствоваться своим отвратительным ночным клубом "Калейдоскоп", который, я уверен, оскорбил немало его самых богатых клиентов. Но, думаю, теперь с этим покончено.

— Блядь, — рычит Петр. — Мы еще раз соберемся и все обсудим, когда ты вернешься домой, но я хочу, чтобы этот мудак заплатил. За все, что он сделал.

— Согласен.

Тихий стук привлекает мое внимание к двери, как только я заканчиваю разговор с паханом, и я хмурюсь. Уже поздно. Девочки уже должны быть в постели, а Лев и Дэн ушли по комнатам одновременно со мной, так что я не ожидал, что ко мне придут гости.

Я еще не успел привести себя в порядок, и от меня пахнет костром после того, как мы развели огонь на кухне у Михаила, но это подождет. Подойдя к двери, я открываю ее и вижу, что на меня смотрят глубокие ониксовые глаза в форме слез.

— Мэл. — Ее имя срывается с языка, а мой пульс учащается. Почему эта девушка из всех женщин на земле так сильно на меня влияет, я не могу сказать. Но это ощутимое, всепоглощающее преображение, которое происходит всякий раз, когда она входит в комнату. — Что ты...? — Я прочищаю горло. — Чем я могу тебе помочь?

— Эй... — Мэл прикусывает нижнюю губу, как будто внезапно застеснялась, и ее подбородок опускается, пока она не смотрит на меня сквозь густые темные ресницы. — Я просто... хотела зайти и поблагодарить тебя как следует за то… я имею в виду, что ты снова спас нас.

От ее явной нервозности у меня по позвоночнику пробегают мурашки, мое тело реагирует инстинктивно, всегда готовое нейтрализовать какую-то скрытую угрозу. Но я понял, что моя повышенная чувствительность к Мэл не всегда означает опасность. И сейчас я не могу сказать, нервничает ли она, подходя ко мне после нашей последней встречи в ее доме, или это остаточный эффект от ее недавнего похищения.

— Все хорошо, — заверяю я ее, сохраняя спокойный тон. Я стараюсь держать себя в руках, когда нахожусь рядом с Мэл, потому что ее присутствие, как правило, затуманивает мои мысли.

Она красива, умна, забавна, смела, - слишком много привлекательных качеств, которые я нахожу глубоко притягательными, поэтому я стараюсь держать ее на расстоянии. Мне стоит немалых усилий напоминать себе, что ей всего восемнадцать, и она уже через многое прошла, только что став совершеннолетней на законных основаниях.

Я отказываюсь пользоваться этим, хотя связь между нами ощутима. Она доверилась мне, потому что я спас ее от самой страшной участи. Я не хочу пользоваться этим доверием. Я хочу быть таким человеком, каким она меня видит, даже если это далеко от реальности. Тем не менее, воздух между нами потрескивает, когда Мэл продолжает удерживать мой взгляд. Ее глаза опускаются к моим губам, и, когда ее розовый язычок выныривает, чтобы смочить губы, в глубине моего живота зарождается тоска.

— Глеб, я...

Влага заставляет ее глаза блестеть, и Мэл быстро смывает ее, приближаясь ко мне. В нос ударяет свежий запах розового шампуня, не похожий на ее привычный аромат ванили и лимона, но все равно притягательный.

— Я очень хочу поцеловать тебя, — вздыхает она, и ее голос нехарактерно дрожит.

Это разрушает мою решимость. Мое желание прикоснуться к ней было почти агонистическим. Но я не мог представить, что она захочет этого после того, что ей пришлось пережить. А когда я случайно прикоснулся к ней, она просто содрогнулась от отвращения. Поэтому услышать, что она хочет того, чего я отчаянно жаждал и отказывался признать, все равно что ударить кувалдой по треснувшему стеклу. Потому что среди всей суматохи, напряжения и насилия последних нескольких дней я не переставал думать о поцелуе, который мы разделили на ее кухне, и о том, как она запаниковала сразу после этого.

Я не хочу, чтобы это повторилось.

— Не думаю, что это хорошая идея, — прохрипел я, мой голос внезапно стал хриплым от усилий сохранить контроль над своими порывами. Я тяжело сглатываю, слова горчат на языке. Потому что я не хочу ничего, кроме как завладеть ее губами прямо сейчас.

Она кивает, опустив глаза на свои руки, которые нервно шарят в районе живота.

— Потому что я испорченный товар?

Черт возьми, она, должно быть, шутит. Не знаю, откуда у нее взялась такая идея, но она приводит меня в ярость, вызывая к жизни тот незнакомый накал эмоций, которым я все еще учусь управлять. И прежде, чем я успеваю обдумать разумность своих действий, я хватаю ее за подбородок и наклоняю его вверх, заставляя посмотреть на меня.

— Почему ты так говоришь?

Ее глаза расширяются, губы раздвигаются в тихом вздохе, а то, как трепещет ее пульс на венах в горле, говорит о том, что я ее напугал. Блядь. Вот почему я не должен прикасаться к ней. Она заслуживает лучшего, чем я. Кого-то нежного, цивилизованного, кого-то, кто знает, как с ней обращаться. Благими намерениями тут не обойдешься, а я нахожусь далеко за пределами своей зоны комфорта.

Я отпускаю ее с шипением разочарования и отступаю назад, чтобы освободить пространство между нами. Но, к моему изумлению, она следует за мной, переступая порог моей комнаты.

— Почему я так говорю? — Требует она, мгновенно разозлившись. — Потому что это правда. Ведь все мужчины хотят именно этого, не так ли? Кого-то нетронутого, кого они могут назвать своей. И как только это происходит, мы просто ничего не стоим. Поврежденные. — Огонь, разгоревшийся в ее глазах, сжигает ее робость. Это та Мэл, которую я знаю, - яростная гордая женщина, которая не желает, чтобы ее считали чьей-то собственностью или товаром.

Но как бы я ни был благодарен ее возвращению, слова Мэл меня глубоко тревожат. Значит ли это, что она ставит меня в одну категорию с мужчинами, которые ценят ее девственность превыше всего? Тогда возникает еще более серьезный вопрос: неужели она пытается сказать мне, что ее изнасиловали, пока я ее искал?

Доктору она сказала, что нет. Но, насколько я понимаю, когда мы только привезли их домой, Сильвия установила, что все женщины, которых мы украли у Михаила, включая Мэл, были девственницами, предназначенными для продажи за большие деньги на черном рынке. Так если она "испорченный товар", значит ли это, что кто-то над ней надругался?

Стиснув зубы, я напрягаю челюсть, изучая яростное выражение лица Мэл. Под ее гневом я чувствую боль, которая разрывает мне сердце. Едва заметное дрожание ее подбородка предупреждает меня о том, что она на грани слез, и я хочу исправить то, что причиняет ей боль.

— Ты не испорчена, — категорично заявляю я, стараясь выразить свои эмоции так, чтобы не усугубить ситуацию.

— Но ты не хочешь меня поцеловать, — говорит она тоном, полным обвинения.

Я не могу так поступить. Я не могу быть разумным сейчас. Не тогда, когда она смотрит на меня так, будто я только что сказал ей, что она нежелательна. При этом мне требуется все мое самообладание, чтобы не прикоснуться к ней.

— Я никогда этого не говорил, — огрызаюсь я, и мои слова выходят более горячими, чем я предполагал.

— Ты сказал, что это плохая идея, и тебе явно не понравилось, когда я поцеловала тебя в первый раз...

— Черт, Мэл! — Я вскидываю руки вверх, возмущенный тем, что мне каким-то образом удалось стать плохим парнем. — Ты думаешь, я не хочу тебя? Думаешь, я не думал об этом сотни раз с тех пор, как ты меня поцеловала? Я хочу тебя так чертовски сильно, что не могу доверять себе рядом с тобой. Но я не могу прикоснуться к тебе, не заставив тебя вздрогнуть, и я почти уверен, что ты только что сказала мне, что тебя изнасиловали за последние несколько дней. Так что нет, я не думаю, что это хорошая идея!

Мэл замолкает, выражение ее лица шокированное, возможно потому, что это самая длинная речь, которую я произнес в ее присутствии. Это определенно самая сильная эмоция, которую я выразил. Затем она делает еще один шаг вперед, закрывая пространство между нами.

— Я хочу, чтобы ты прикасался ко мне, Глеб, — рвано дышит она, ее ладони находят мою грудь и усиливают сердцебиение. — Только ты.

Фуууух. Если она серьезно, несмотря на все, через что ей пришлось пройти, то у меня не хватит сил отказать ей. Стараясь, чтобы мои движения были медленными и нежными, я обхватываю ее одной рукой за талию. Пальцами другой руки я зачесываю ее густые черные локоны, глажу по затылку и притягиваю к своей груди.

Наши губы сближаются с той же силой притяжения, которая зажгла мое тело, когда она поцеловала меня в первый раз. Мел задыхается, ее губы расходятся, и я углубляю поцелуй. Проводя языком по ее рту, я ощущаю нотку корицы.

Руки Мэл обвиваются вокруг моей шеи, притягивая меня ближе. И, не разрывая поцелуя, я отпускаю ее талию, чтобы потянуться за ней и захлопнуть дверь.

8

МЭЛ

От того, как Глеб целует меня, по венам разливается жар. Я и не мечтала, что это может быть так. Чтобы мужчина прикасался ко мне и жаждал большего. Звук закрывающейся за нами двери его спальни заставляет мое сердце учащенно биться. Но наедине с Глебом я чувствую себя в полной безопасности.

Несмотря на страсть его поцелуя, он мягкий, его движения медленные и манящие, словно он хочет убедиться, что я готова к каждому шагу, прежде чем он его сделает. И даже когда мой пульс учащается, грудь сжимается от его нежности, он удивительно осторожен со мной, хотя его руки кажутся железными, когда он прижимает меня к себе. Ни один мужчина не должен быть таким сильным, особенно если его атлетическое телосложение скорее худощавое, чем грузное. Но, прижавшись к телу Глеба, как сейчас, я начинаю пересматривать свое мнение о том, насколько мускулистым он должен быть под одеждой.

Он не прижимает меня спиной к стене и не прижимает к себе, загоняя в ловушку, как мужчины, которые в прошлом засовывали свои языки мне в горло. Вместо этого Глеб нежно ведет меня, медленно отступая назад, к своей кровати.

Я следую за ним, а мой желудок совершает кульбит при мысли о том, что я окажусь с ним в постели. Ни одно из занятий, которыми я занималась до этого, не требовало лежания, и по моему телу пробегает дрожь, когда я мысленно повторяю его слова. Я хочу тебя так чертовски сильно, что не могу доверять себе.

Значит ли это, что я не должна доверять ему?

Мое дыхание сбивается, и он останавливается, разрывая наш поцелуй. Затем он опускается на край кровати. Раздвинув колени, он садится так, чтобы я могла встать между ними. Теперь я немного выше его, и это поразительно расширяет мои возможности. Я все еще нервничаю, но головокружительное возбуждение намного превосходит все трепетные чувства, которые я могла бы испытывать.

Когда его руки ложатся на мои бедра, Глеб смотрит на меня своими эмоциональными зелеными глазами. Они переполнены желанием, и от их жара у меня все внутри превращается в желе. Но под этим скрывается глубокое, невысказанное беспокойство.

— Ты уверена, что хочешь этого? — Хрипит он, его голос непривычно груб. И не знаю почему, но от этого у меня замирает сердце.

Я киваю, наклоняюсь, чтобы провести губами по его губам, и наслаждаюсь покалывающей энергией, которая проходит между нами.

— Может, просто... не спешить? — Предлагаю я, проводя пальцами по его темной стрижке.

Его адамово яблоко подрагивает, и он кивает.

— Ты в любой момент можешь сказать мне, если захочешь остановиться.

— Ну, это впервые, — шучу я, мои нервы мешают мне фильтровать информацию, и я тут же жалею об этом.

Пальцы Глеба сжимаются, вдавливаясь в плоть моих бедер, а его глаза закрываются, на мгновение отгораживая меня от него. Мышцы на его челюсти напрягаются, а ноздри раздуваются, когда он судорожно сглатывает.

— Прости меня. Я не хотела... — Мой голос дрожит, когда волна эмоций захлестывает меня. Ненавижу, когда это происходит. Это заставляет меня чувствовать себя слабой, уязвимой. — Это была плохая шутка.

— Мэл, люди Михаила трогали тебя? — Хрипло спрашивает он после мучительно долгого молчания. Его глаза снова открываются, и их интенсивность прожигает меня насквозь. — Ты можешь рассказать мне. Это не изменит моих чувств к тебе. Мне просто... нужно знать. Я поклялся, что буду защищать тебя. Я опоздал?

Бедное мое кровоточащее сердце, если бы слова могли разрезать меня, я бы истекла кровью на месте.

— Нет, — заверяю я. Проводя пальцами по коротким волосам у его висков, пытаясь найти способ исправить нанесенный мною ущерб.

Его глаза переводятся с меня на горло, а одна рука неуверенно нежно тянется к заметной тени синяков, оставленных Змеем. Глеб ничего не упускает.

— Мэл, — мягко призывает он.

— Ну, хорошо, я имею в виду, что никто меня не насиловал. Очевидно, они прикасались ко мне, потому что они же не сказали мне сесть в фургон, и я просто сказала: Хорошо! Ты уже достаточно хорошо меня знаешь, чтобы догадаться, насколько сговорчивой я бываю, чтобы сделать все, что говорят.

Глеб редко хихикает, и этот тихий звук заставляет мое сердце учащенно забиться. Чего бы я только не отдала, чтобы иметь возможность постоянно смешить его.

— Но на самом деле, Глеб, я в порядке. Ты, как всегда, все сделал вовремя. — Я дерзко ухмыляюсь, но на этот раз в его глазах появляется лишь намек на улыбку. — А теперь, пожалуйста, мы можем перестать говорить об этом? Я не хочу думать о других мужчинах сегодня вечером. Я хочу узнать, каково это - быть с кем-то, кто уважает меня как личность, с кем-то, кто заставляет меня чувствовать себя в безопасности и думает обо мне не только как о собственности. Я хочу почувствовать, каково это - быть с мужчиной, которому не все равно, что я чувствую. Потому что, если этот год и научил меня чему-то, так это тому, что завтра у меня может не быть, и мне нужно почувствовать что-то хорошее и правильное с тем, кого я выберу, прежде чем я умру.

Глеб тяжело вздыхает, его пальцы переходят от нежных точек на моей шее к линиям моего лица. Его пальцы проводят по моей щеке, ладонь изгибается вдоль челюсти, а большой палец гладит нижнюю губу. Все это ласки, которые в прошлом заставили бы меня содрогнуться, внимание, от которого желчь подступила бы к горлу и мурашки побежали по коже. Но сейчас это заставляет мое сердце трепетать от предвкушения.

— Я могу пообещать тебе завтра, — пробормотал он, его голос был темным и призрачным. — Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось, Мэл. Никогда больше.

У меня вырывается смех, потому что, каким бы проницательным ни был Глеб, он как будто намеренно не замечает моих слов. Поэтому я набираюсь смелости и смело опускаюсь на одно колено по обе стороны от его бедер, раздвигая его ноги, чтобы устроиться на его коленях. Его возбуждение прижимается к пику моих бедер, и это вызывает нервное возбуждение, которое заставляет меня трепетать.

Он был настолько осторожен, чтобы не прикасаться ко мне, что было мучительно невозможно понять, есть ли у него вообще чувства ко мне. Но теперь я знаю это без сомнения. Он не просто так это сказал. Глеб хочет меня. И это делает его слова намного более значимыми. И поскольку разговоры, похоже, ни к чему не приведут, я наклоняю голову, позволяя волосам рассыпаться по плечам, и наклоняюсь, чтобы поцеловать его. Между нами вспыхивает огонь, и я позволяю своим инстинктам взять верх, высунув язык, чтобы попробовать на вкус его удивительно мягкие губы. Сильные руки Глеба снова обхватывают меня, притягивая к себе.

От него пахнет гикори, сосной и пеплом, как от костра, вперемешку с нотками кожи и пороха, образуя очень мужественный и странно манящий аромат. Опасный - лучший способ описать его запах, и от этого я чувствую себя в еще большей безопасности.

Его поцелуи становятся все более настойчивыми, его язык чужой и пьянящий, он поощряет мое возбуждение и в то же время исследует меня, как и его проникающий взгляд. Наглый голод овладевает мной, и прежде, чем я полностью осознаю, что делаю, мои пальцы спускаются к его шее, затем к спине, чтобы я могла захватить ткань его рубашки и провести ею вверх к плечам.

Он молча снимает ее, позволяя мне раздеть его. Я задыхаюсь при виде его точеных грудных мышц и пресса. Они так хорошо очерчены, что их можно было бы нарисовать. Он идеально сочетает худобу и мускулистость, явно подтянутый, но не в том смысле, как это делают громоздкие, мускулистые крысы в спортзале. Он сложен как боец. По всей длине его левого бока проходит татуировка на кириллице - одна линия, которая заставляет меня сгорать от желания узнать, что она означает. А над его сердцем, как эмблема, красуется нечто, что я могу описать только как замысловатый семейный герб. Я провожу пальцем по извилистому узору, поглаживая волкоподобного зверя, обнажившего клыки в центре.

Рука Глеба накрывает мою, его пальцы нежно обхватывают костяшки, и он отводит мою руку. Он проводит ладонью по своей щеке, и мои глаза инстинктивно следуют за ним.

— Возможно, сегодня мы сможем оставить прошлое позади, — предлагает он, его русский акцент становится все гуще. И хотя мне до смерти хочется узнать, что это значит и какое отношение его татуировка имеет к его прошлому, я киваю.

Запустив пальцы в мои волосы, он прижимает меня к себе и целует. Я прильнула к нему, наслаждаясь моментом, желая, чтобы барьеры между нами рухнули и принесли мне облегчение, которого я так отчаянно жажду.

Глеб прижимает меня к себе, обхватывая одной рукой за талию, а другой затылок. Но кажется, что нас разделяет слишком много барьеров. Я тянусь к подолу безразмерного свитера, который нашла в шкафу своей комнаты. Я тяну его вверх, пока Глеб не отпускает меня, чтобы я могла снять его полностью.

Из глубины его горла вырывается хриплое рычание, когда взгляд Глеба находит мою обнаженную грудь, я решила, что лучше уж никакого лифчика, чем грязный и рваный, в котором я приехала. Соски твердеют от прохладного воздуха в сочетании с его хищным взглядом, и я тяжело дышу, не зная, что делать дальше.

Я хочу, чтобы он прикоснулся ко мне, но в то же время боюсь, что мне не понравится, если он это сделает.

Его теплые, сильные руки находят мою талию, уверенно скользят по спине, а пальцы раздвигаются. И тепло, просачивающееся сквозь кожу, кажется таким приятным, что я выгибаю бедра, выгибая спину. Мои веки смыкаются, и мгновение спустя что-то мягкое и теплое обхватывает мой сосок.

Я задыхаюсь, воздух вырывается из моих легких от чистого экстаза, пронизывающего мое тело, и мои вздрагивающие вдохи становятся все тяжелее, когда мои бедра все яростнее раскачиваются на железной длине его эрекции. Я могу сказать, что он большой, хотя никогда его не видела. Но по сравнению с теми членами, которые мне пихали в лицо, его, возможно, самый большой.

Новая волна беспокойства охватывает меня, когда я думаю о том, каково это - взять его в горло. Секс ведь не будет таким, правда? Я имею в виду, что это не может быть так плохо, как задыхаться от того, что мужчина отказывается вытаскивать, прежде чем кончить мне в рот. Но я точно знаю, что в этом плане лучше меньше. По крайней мере, тогда я смогу дышать.

Оставь прошлое позади, Мэл, наставляю я, принимая слова Глеба как мантру, потому что я действительно хочу насладиться этим. Почувствовать, каково это, когда это мой выбор. И боже, как же приятно, когда его губы обхватывают пульсирующий кончик моего соска, а его язык легонько щелкает его, пока он не начинает посасывать, пока я не готова закричать от удовольствия.

— О боже, — хнычу я, когда он переключается на другую сторону, и пульсирующее напряжение между моими бедрами достигает почти мучительной интенсивности.

Его пальцы все сильнее прижимаются к моей спине, и когда его зубы слегка смыкаются на нежной точке моей плоти, по моему телу проносится взрыв наслаждения. Приливная волна эйфории прокатывается по мне. Задыхаясь от переполняющих ощущений, я не могу контролировать свои бедра, которые толкаются вперед навстречу его твердому члену. Мой клитор пульсирует в новой, блаженной форме освобождения, и вдруг мои трусики становятся мокрыми.

Я задыхаюсь, мои руки ложатся на сильные плечи Глеба, когда я понимаю, что это, должно быть, и есть ощущение оргазма.

— Святое дерьмо, — выдыхаю я. И когда жидкое удовлетворение струится по моим венам, я хочу испытать этот уровень удовольствия снова.

Глеб отпускает мой твердый узелок с тихим хлопком, его губы медленно поднимаются по моей груди к шее. Когда он проводит языком по нежной плоти, по моему позвоночнику пробегает дрожь возбуждения. Его мягкая кожа, прижимающаяся к моей, сводя меня с ума.

— Займись со мной любовью, — пробормотала я. Как только слова слетают с моих губ, по щекам разливается жар. Почему я сказала это именно так? Он не может заниматься со мной любовью. Разве он не должен быть влюблен в меня, чтобы это произошло?

Но он, кажется, понимает, что я имею в виду, и впервые за сегодняшний вечер не задает мне вопросов. Вместо этого он обхватывает меня одной мощной рукой за бедра и приподнимает. Повернувшись, он одним плавным движением опускает меня спиной на матрас. На мгновение он прижимается к моим бедрам, и от тяжести его бедер у меня дрожит живот.

Затем он садится, поднимается на колени, а его пальцы находят пояс моих леггинсов. Он медленно стягивает их с бедер, обнажая каждый сантиметр моей плоти, словно готов остановиться, как только я скажу. Но я так переполнена потребностью, что этого не произойдет.

— Боже, как же ты прекрасна, — хрипит он, его глаза следуют за изгибами моего тела, как будто он действительно смотрит на меня в первый раз.

Может быть, он впервые позволил себе взглянуть на меня, потому что раньше я была почти такой же обнаженной перед ним. От такой возможности у меня замирает сердце. Мне тысячу раз говорили, что я красивая. Но услышав это от Глеба, я действительно чувствую себя красивой.

Его руки берутся за молнию брюк, и он приостанавливается, окидывая меня пронизывающим взглядом, словно читая мою душу.

— Ты уверена, Мелоди?

Почему мое имя звучит намного красивее, когда он его произносит?

Я киваю, смачивая внезапно пересохшие губы, когда кислород, кажется, исчезает из комнаты. А потом его член оказывается на виду, а его высеченное из мрамора тело выставлено на всеобщее обозрение. Покалывающее предвкушение пробегает по моему позвоночнику, когда он устраивается между моих бедер, и я уже на грани гипервентиляции, когда его губы снова захватывают мои.

Его поцелуи мягкие и успокаивающие, его рука медленно движется по моему телу. Никто еще не исследовал меня так нежно, и это потрясающе интимно. И возбуждающе. Его ладонь полностью покрывает мою грудь, вдавливая тепло в кожу и вызывая странное чувство спокойствия.

А когда его рука скользит дальше по плоской поверхности моего живота к тазобедренному суставу, я качаюсь под ним, и между бедер снова нарастает пульсирующий жар. Его пальцы спускаются ниже, нащупывая самую интимную часть меня. Ноги дрожат, и я задыхаюсь, когда он проводит пальцами по шву моих складок, скользя по чувствительной плоти так нежно, как перышко.

9

МЭЛ

— Ты такая мокрая, — простонал Глеб с мучительной болью в голосе.

Я вздрагиваю, сердцевина опасно пульсирует. А когда его пальцы находят мой клитор, я едва не кончаю.

— О, блядь! Пожалуйста, Глеб, о боже, пожалуйста! — Я даже не знаю, о чем умоляю, но моя потребность настолько сильна, что кажется, я могу взорваться.

И тут его толстый кончик протискивается между моими складочками, нащупывая вход. Он как шелк прижимается к моей коже и становится невероятно твердым, когда он проталкивается внутрь меня всего на дюйм. Он кажется таким большим, что это почти больно, но удовольствие, которое излучает мое тело, когда его пальцы продолжают обводить мой клитор, заставляет меня желать большего.

— Расслабься, Мэл. Постарайся впустить меня, — рвано дышит он мне в губы.

Я киваю, выпуская дрожащий вздох, чтобы снять напряжение со своих напряженных мышц. И когда он проникает в меня еще на несколько сантиметров, я вскрикиваю.

— Черт, ты такая тугая, — хрипит он, как будто ему так же больно, как и мне. Но это так приятно, что я не хочу, чтобы он останавливался. Мои стенки пульсируют вокруг него, а он продолжает двигаться вперед, растягивая меня до предела своим немалым обхватом.

Когда он погружается в меня до упора, Глеб делает паузу, давая мне привыкнуть к интенсивной полноте присутствия чего-то внутри меня. Благодарность за то, что он мой первый, сжимает мою грудь. Не уверена, что кто-то другой был бы так нежен, а я уже переполнена ощущениями.

Он тяжело дышит вместе со мной, его одна рука поддерживает его вес, чтобы я не чувствовала себя зажатой под ним. Но он все еще достаточно близко, чтобы моя грудь находила твердые плоскости его груди при каждом вздрагивающем вздохе.

Пальцы Глеба смещаются с моего клитора, и я хнычу в знак протеста. Но потом между нами исчезает последнее пространство. А ощущение наших тел, так тесно прижатых друг к другу, воспламеняет мою душу. Просунув руку под мои бедра, он приподнимает меня, меняя угол наклона так, чтобы мой чувствительный пучок нервов оказался прижат прямо к нему.

Затем он начинает раскачиваться внутри меня. Поначалу медленно, но постепенно Глеб наращивает темп, казалось, идеально согласовывая его с моей отступающей болью. И по мере того, как наслаждение нарастает, я ощущаю всепоглощающее облегчение от того, что он внутри меня, не похожее ни на какое блаженство, которое я когда-либо знала.

— Ты ощущаешься чертовски невероятно, — хрипит Глеб, вжимаясь в мои глубины все сильнее, и с каждым проникающим толчком мои стенки сжимаются вокруг него.

Вбиваясь в потаенную точку глубоко внутри меня, Глеб посылает взрывное удовольствие через всю мою сущность. Влажное возбуждение вытекает из меня, создавая глубоко эротичный звук, когда наша кожа шлепается друг о друга. Напряжение вибрирует в моем теле, потребность в разрядке заставляет меня извиваться. Я прижимаюсь к Глебу, отчаянно пытаясь найти то самое забвение, что и раньше.

— Я сейчас кончу, — ворчит он, его мышцы напрягаются, как будто он собирается вырваться.

Но я так близко, что, кажется, могу взорваться, если он это сделает.

— Не останавливайся, пожалуйста, — умоляю я, обхватывая ногами его бедра и прижимаясь к нему.

— Блядь! — Рычит он, вонзаясь в меня, и когда я чувствую, как он врывается в мои глубины, первая волна оргазма проносится по моей душе.

Обхватив его твердую длину, я трясусь в такт его собственным пульсирующим всплескам. Мягкие губы Глеба находят мои, нежно касаясь их, пока я оправляюсь от афтершока своего освобождения. Эйфория покалывает кончики пальцев на руках и ногах, по рукам бегут мурашки, а глаза распахиваются, когда он отстраняется, чтобы посмотреть на меня.

— Ты в порядке? — Пробормотал он, высвобождая руку из-под меня, чтобы убрать волосы с моего лица.

Я киваю, улыбка искривляет мои губы, пока мой разум задерживается в райском блаженстве.

— Более чем.

Низкий, мягкий смешок вырывается из его груди, пробуждая бабочек в моем животе. Медленно Глеб выходит из меня, оставляя после себя ноющую пустоту.

— Я должен был использовать защиту, но я не совсем подготовился... — В его глазах мелькает чувство вины. — Мы можем подобрать что-нибудь для тебя завтра, когда вернемся в город.

Я киваю. На самом деле я об этом не думала, и теплота разливается по моим щекам, когда я понимаю, что мой уровень сексуального образования, вероятно, странно не соответствует норме. Но мое смущение длится недолго, так как Глеб приглашает меня под одеяло. Сердце трепещет, я прижимаюсь к его боку и упираюсь щекой в его плечо. Тишина оседает на нас, как теплое одеяло. Я мечтала о том, каково это - спать с Глебом, дольше, чем хотела бы признаться, и теперь, когда я здесь, мне кажется, что именно здесь мое место. Как будто мы уже много лет делим одну постель.

Когда я с Глебом, так легко забыть о реальном мире. С ним я чувствую себя в безопасности и, как ни странно, комфортно. И когда мои веки опускаются, я погружаюсь в глубокий, спокойный сон, лишенный призраков, которые обычно преследуют мои сны.

***

— У тебя есть два варианта, Мэл, — говорит Глеб спокойным и авторитетным тоном, хотя в его глазах я улавливаю нотки разочарования. — Либо остаться на месте и принять дополнительную защиту здесь, либо переехать обратно к Петру и Сильвии. Но ты не покинешь ни одно из этих двух мест, пока я не буду уверен, что Михаил больше не будет тебя преследовать.

Прислонившись к мятно-зеленым шкафам нашей старенькой кухни, я скрестила руки, глядя на Глеба. Остальные девушки, похоже, были в полном порядке с его новым планом. Они уже ушли из кухни, чтобы заняться другими делами, но я точно не собираюсь просто сидеть в этой дыре в четырех стенах, пока мне не разрешат уйти.

Почему-то я представляла, что жизнь вернется в нормальное русло, когда мы вернемся домой. Что, возможно, мы с Глебом начнем исследовать близость, которую испытали прошлой ночью. Обнаружив, что я могу наслаждаться сексом, несмотря на свое прошлое, я почувствовала себя бодрой и даже сильной.

Я подумала, что у нас есть шанс завязать более значимые отношения, ведь Глеб был так внимателен к моим потребностям. Так чутко реагировал на мои желания. Но после раннего утра и суматошного перелета домой у меня возникло ощущение, что мы находимся на совершенно разных страницах. Может быть, даже на разных планетах.

— Глеб, я не могу целыми днями сидеть дома. Нам нужно платить за дом! — Я вскидываю руки вверх и с шумом опускаю их, шлепая себя по бедрам.

— Я буду оплачивать твою аренду, пока ситуация не разрешится, — категорично заявляет он, его тон не терпит возражений.

— А как же мое предложение в качестве модели? Я не могу просто отмахнуться от него. У меня может больше не быть такой возможности, — настаиваю я.

— Я не могу бросаться людьми, Мэл. Мы потеряли слишком много. Я приставлю к вам своих лучших людей, чтобы ничего не повторилось. И мне жаль, но я не могу позволить себе разделить их, чтобы ты могла погнаться за своей мечтой. Кроме того, подумай, какой опасности ты подвергаешь девушек, если прямо сейчас распространишь свой образ по журналам.

От его ровного тона мне не становится менее больно от того, что они потеряли так много мужчин. Но намек на то, что мое желание сделать карьеру эгоистично и ставит под угрозу девочек, с которыми я живу, заставляет меня немедленно перейти в оборону.

— Ну и что? Я должна просто сидеть и мириться с этой новой тюрьмой, где я жду, что другие мужчины скажут мне, куда я могу пойти или что я могу сделать? Смогу ли я вообще когда-нибудь снова покинуть свой дом? Называй это как хочешь, Глеб, но это просто клетка другого типа, — огрызаюсь я.

Я вижу напряжение в его неподвижности, потому что провела столько часов, наблюдая за ним. Только его глаза показывают истинную интенсивность боли и гнева, которые вызывают в нем мои слова.

— Мне жаль, что ты так считаешь. Но это не обсуждается.

— А что, если мне не нужна твоя защита? — Нажимаю я.

Мой желудок переворачивается при мысли о том, что мне придется самостоятельно отправиться в путь, открыть себя для такого уровня уязвимости. Но удушающая мысль о том, что я буду заперта в этом доме на несколько дней или даже недель подряд, вызывает у меня непреодолимое чувство клаустрофобии.

Сократив расстояние между нами, Глеб кладет ладони на стойку по обе стороны от меня. От его внезапной близости у меня захватывает воздух в легких, а сердце заходится в бешеном ритме. И хотя сейчас я в ярости, его пьянящий мужской запах не дает сосредоточиться.

Почему меня так безумно тянет к нему? Я ненавижу его, потому что одна мысль о том, что он меня поцелует, подтачивает мою решимость.

Но больше всего на свете я хочу быть свободной. И меня бесит, что мужчины в моей жизни всегда так стремятся отнять это у меня. Я думала, что Глеб другой, и с ужасом понимаю, что он может быть самым опасным из всех. Потому что с ним я почти готова отдать свою свободу.

Почти.

— У тебя нет выбора, Мэл. Не в этот раз, — говорит он ровно, и от его мягкого, гладкого голоса по моему позвоночнику пробегает ледяная дрожь.

По телу пробегает дрожь, и я не знаю, от ярости или от страха. Но то же удушающее чувство скованности поднимает панику в моей груди.

Глеб отталкивается от стойки, освобождая пространство между нами. И я не знаю, потому ли, что он чувствует мое беспокойство, или потому, что думает, что я могу дать ему пощечину. Эта мысль действительно приходила мне в голову. Но через секунду его рука лезет в карман и достает телефон.

— Да, — отвечает он, бросая на меня косой взгляд, который говорит мне, чтобы я никуда не уходила.

Разозлившись, я снова скрещиваю руки и смотрю на него, ожидая, пока он закончит разговор. Между ним и человеком на другом конце линии происходит быстрый обмен русскими словами. Затем он кладет трубку.

— Босс вызывает? — Я дразнюсь, так злясь, что мне хочется выплеснуть злость любым доступным способом. — Почему бы тебе не быть хорошей собакой и не побежать к своему хозяину? Полагаю, я просто буду сидеть здесь и ждать, пока ты навестишь меня в свое удовольствие.

Не думаю, что я могла бы шокировать его сильнее, если бы действительно дала ему пощечину. И чувство вины скручивает мой желудок. Хотелось бы взять слова обратно, но уязвленная гордость не позволяет.

Глеб тяжело вздыхает, его ноздри раздуваются. Конфликт в его глазах говорит мне то, чего не может сказать его пассивное выражение лица.

— Этот разговор не закончен, — категорично заявляет он, и в его тоне звучит мрачное обещание.

Я поджимаю губы, вызывающе вскидываю подбородок, и когда становится ясно, что я не намерена отвечать, он поворачивается и уходит, не сказав больше ни слова. Его легкие шаги по-кошачьи бесшумны и одновременно, сексуальны и смертоносны.

Боже, что со мной не так?

Мне не следовало открывать ему свое сердце, ведь именно так я позволяю мужчинам управлять собой.

10

ГЛЕБ

Поза Вэла напряжена, его громадная фигура странно нарушает равновесие без Ефрема, стоящего по ту сторону двери кабинета Петра. Костыль, прислоненный к стене за его спиной, напоминает мне, что у нашего пахана один телохранитель. С тех пор как его подстрелили, Вэл дежурит в ограниченном режиме, а это значит, что уровень защиты Петра совершенно недостаточен для той бури дерьма, с которой мы столкнулись.

— Как он? — Спрашиваю я, понижая голос, пока добираюсь до стоического телохранителя.

— Не очень, — отрывисто отвечает Вэл. Он и без меня знает, что я спрашиваю о Петре. И, судя по выражению его лица, я понимаю, что нас ждет тяжелое утро. — Приготовься, — тихо добавляет он.

Это все, что он собирается мне сказать. И меня это устраивает. Выбирая между Вэлом и Ефремом, я всегда лучше ладил с Вэлом. Думаю, это потому, что мы оба более угрюмы. Он, возможно, даже больше, чем я, если это возможно. Но я с ним общаюсь, даже если за то время, что я его знаю, мы перекинулись лишь парой слов. Больше всего в Вэле мне нравится то, что я всегда знаю, в каком положении я с ним нахожусь. Этого я не мог сказать о Ефреме.

Я делаю глубокий вдох, прежде чем постучать. Затем мой пахан вызывает меня.

— Где ты был? — Рычит Петр, как только я вхожу.

— В доме девочек, обустраивал их. — В моем голосе чувствуется усталость. Потребовалась целая вечность, чтобы организовать их всех и посадить на самолет сегодня утром. Как пасти кошек, клянусь. А когда мы вернулись в дом, он все еще был в полном беспорядке. Пришлось подметать здание, чтобы убедиться, что все чисто, заменить входную дверь и убедиться, что достаточно людей на месте, чтобы завтра не пришлось все делать заново.

Хмурый взгляд Петра смягчается, и он откидывается на спинку кресла, напряжение спадает с его плеч. Я чувствую, что той трепки, которую он собирался мне устроить, теперь не будет. Да и не так уж много вреда это принесет.

Я устал.

Опустившись в кресло на дальнем конце его стола, я откинул голову назад и позволил глазам закрыться. Я не спал три дня подряд, разыскивая этот чертов коттедж, где Михаил держал девочек. А вчера вечером, когда Мэл уснула в моих объятиях, я не мог перестать думать о том, как близко я был к тому, чтобы опоздать. Она сказала мне, что вчера вечером ее должны были выставить на аукцион - капитан Змей так и сказал, прежде чем уйти.

Я чуть не потерял ее, и теперь, когда у меня есть она, теперь, когда я знаю, каково это, держать ангела на руках и достигать небесных врат, я не могу снова потерять Мэл.

Я все еще прихожу в себя и понимаю, как отчаянно она мне нужна.

Ни к одной женщине я не испытывал таких чувств, как к ней, и теперь я знаю, что она тоже хочет меня. Я опасно близок к тому, чтобы сойти с ума из-за нее. Моя забота о ее безопасности доводит меня до исступления. Тем временем она так чертовски хочет вернуться к обычной жизни, но Михаилу было бы слишком легко снова нацелиться на нее в том состоянии хаоса, в котором мы сейчас находимся. И одна только мысль о том, что кто-то снова прикоснется к Мэл так, как он прикоснулся к ней, заставляет меня быть на грани помешательства.

— Ты выглядишь так же плохо, как я себя чувствую, — сухо замечает Петр.

Я так хочу спать и завязываю узлы, что почти забыл о причине, по которой он вызвал меня сюда раньше времени. Сидя, я беру себя в руки и потираю лицо ладонями, чтобы привести себя в чувство.

— Да, это была тяжелая неделя.

— Без шуток. По крайней мере, ты вернул девушек. — Его острый серый взгляд внимательно следит за мной, пока я киваю.

— Теперь мне просто нужно, чтобы Мэл перестала быть такой чертовски упрямой, — категорично заявляю я.

Петр фыркнул.

— Удачи тебе. — Затем, после минутной паузы, он захихикал.

— Что?

— Просто вспомнил о том первом дне, когда я пришел повидаться с девочками, когда они только-только сошли с грузовика. Я подумал, что она может врезать мне по яйцам, когда я предложил ей остаться у меня дома.

Темный смешок поднимается в моем горле, когда я качаю головой.

— Я подозреваю, что она уже не раз хотела дать и мне по яйцам.

— Правда? Мне всегда казалось, что она смотрит на тебя, как... не знаю, может быть, как потерявшийся щенок.

Я качаю головой.

— Иногда мне кажется, что ей нравится спорить со мной, просто чтобы вывести меня из себя. — Она точно знает, как использовать свой язык в качестве оружия. — Если я правильно помню, когда ты предложил ей крышу над головой, она без обиняков заявила, что она не проститутка.

Губы Петра искривились в кривой ухмылке.

— Что-то в этом роде. Хорошо, что у меня есть жена и дочь, от которых я без ума. Это спасло мою шею в тот момент. Мэл крепкая, как гвозди. Но кто может ее винить?

Я киваю. Она многое пережила. Из того немногого, что она рассказала мне о своем прошлом, следует, что это ее родной дядя продал ее клану Живодеров, когда она приехала к нему жить в Колорадо. Чертово чудовище. Ему повезло, что у меня не было времени выследить его. Я не уверен, почему она вообще уехала с Гавайев. Там она жила с отцом, но это не могло быть хорошей ситуацией, если дядя был лучшим вариантом.

Я чертовски уважаю ее за то, что она постояла за себя. Но в такие моменты ее твердолобость может вывести из себя. Я продолжаю обсуждать, как далеко я готов зайти в нашем споре, чтобы обеспечить ее безопасность. Должен ли я заставить ее подчиниться или дать ей свободу, которой она так жаждет?

Как бы мне ни хотелось поддержать надежды и мечты Мэл, у меня просто нет мужчин, чтобы обеспечить ее безопасность прямо сейчас. Не до такой степени. Пока мы с Петром сидели в засаде в штате, силы Михаила в городе были заняты тем, что разрывали на части операцию Велеса.

У нас кровотечение, и если мы с Петром не остановим его в ближайшее время, то можем не выжить в этот раз. Нам нужно спасти то немногое, что у нас осталось от Братвы. И я уже потратил слишком много драгоценных ресурсов, чтобы защитить девочек. Но они и так уже пережили слишком много жестокости. Я не смогу жить в ладу с собой, если их снова похитят.

— Мэл умная, — говорю я, как бы успокаивая себя. — Она одумается.

Петр кивает. Затем его взгляд устремляется на дверь, которую я плотно закрыл за собой.

— Я вызвал тебя пораньше, чтобы поговорить об утечке, которую мы, похоже, устроили, — говорит он, понижая голос до такого низкого уровня, что слышу только я.

Я киваю.

— Это самое важное в моем списке.

— У тебя есть план, как мы собираемся его вычислить?

— Ну, я бы взял след из последней плохой информации, которую нам дали, - о том, что Михаил покинул город с несколькими людьми...

— Но это же Макс нам сказал.

Я киваю.

— И он не выжил в этой чертовой бойне.

— Значит...?

— Так что вряд ли он был крысой, если только он не остался там намеренно. Но я сомневаюсь, что Михаил захочет терять такой ценный ресурс, пока не опустит тебя на шесть футов под землю. Так что я думаю, можно предположить, что это был не Макс.

— Значит, кто-то снабдил его плохой информацией, — замечает мой пахан.

Петр быстр. Ему не нужно многого, чтобы уловить суть. Это одна из тех вещей, за которые я его больше всего уважаю и ценю. Может, меня и учили стратегическому мышлению с тех пор, как я научился говорить, но он - прирожденный стратег.

— И мы не узнаем, кто этот кто-то, потому что человек, который мог бы нам рассказать, скорее всего, кормит ворон в поместье Михаила, — мрачно говорю я.

— Думаешь, крыса была там с нами? Может, он следил за тем, чтобы Макс не вернулся домой?

— Возможно, но я уже однажды вскочил не в ту колею, так что пока не найду веских доказательств, буду держать свое мнение открытым. — Это самое близкое, что я могу сделать, чтобы извиниться за то, что неправильно оценил Ефрема. Потому что человек, перед которым я должен извиниться, никогда этого не услышит.

И теперь, когда я понятия не имею, кто в нашем клане крыса, я снова начинаю считать подозреваемыми всех и каждого. Даже Вэла, хотя трудно не доверять телохранителю, когда на него можно положиться. Ему около сорока, он служит в клане Велеса уже много лет и никогда не оспаривал приказы. Надежный, даже если ему приходится получать пулю в бедро, чтобы защитить жену своего пахана.

— Итак, с чего ты начнешь?

— Надеюсь, люди Макса что-нибудь знают. Может, Макс рассказал кому-то из них, откуда у него информация. Посмотрим, что будет дальше.

Петр кивает.

— Найди его, Глеб. Этот ублюдок виновен в смерти Ефрема. Я хочу, чтобы он пострадал за всех, кого он предал, за всех хороших людей, которые погибли из-за него.

— Я не остановлюсь, пока не найду его, — заверяю я своего пахана.

— Хорошо. — Его глаза переходят на часы, когда он поворачивает запястье. — Время для нашего военного совета, — сухо говорит он.

Я бы вряд ли назвал это войной в данный момент, когда у нас так мало людей, что мы едва можем позволить себе защищать оставшиеся заведения. Сейчас нам нужен план действий, который позволит нам просто удержаться на плаву.

Поднявшись со стульев, мы выходим за дверь и направляемся по коридору в зал заседаний. Там нас уже ждут самые доверенные советники Петра. Матрона, бывшая глава Братвы Велеса и мать Петра, - одна из самых умных женщин, которых я когда-либо встречал. Именно благодаря ей Петр так хорошо разбирается в стратегиях, и я никогда не знал человека с такими ледяными убеждениями. Юрий Панченко, финансовый директор "Велес Транспортейшн Инк." - одной из компаний, служащих прикрытием для настоящего бизнеса Велеса, - управляет финансами их империи. И он настолько далек от Матроны, насколько это вообще возможно. Вечно нервничающий и постоянно потеющий в присутствии властной женщины, он немного похож на проныру. Но он хорошо разбирается в цифрах и имеет хорошую голову на плечах.

— Петр, — говорит Матрона, когда они оба встают при нашем появлении. Она обходит стол и берет сына за плечи, и он напрягается.

Я не знаю истории их отношений, но мне хорошо известно, что Петр и его мать чаще сталкиваются, чем соглашаются. Она не будет в восторге от результатов нашей попытки свергнуть Михаила. Думаю, она больше всех нас желает смерти главе клана Живодеров. А это уже о чем-то говорит.

— Рада видеть, что вы оба вернулись живыми, — говорит она, ее серые глаза, очень похожие на глаза ее сына, необычайно мягкие, когда она осматривает нас обоих.

— Благодаря Ефрему, — говорит Петр, его тон горький. — Но ему не посчастливилось вернуться домой. Или ты не знала?

Матрона заметно бледнеет, ее руки опускаются с плеч сына. В комнате воцаряется тишина, никто не двигается с места. Ни для кого не секрет, что конфликт между Живодером и Велесом начался с Матроны. И во многом именно она распорядилась судьбой Петра. Не сомневаюсь, что он на нее за это обижен. И он явно считает ее ответственной, хотя бы в малой степени, за смерть одного из своих ближайших людей - человека, которого он считал братом.

Поколебавшись, Матрона прекращает противостояние, возвращаясь в свое кресло, и мы все усаживаемся в него для долгого и мучительного тактического совещания.

— Итак, давайте обсудим, как нам теперь выбираться из этого дерьма? — Предлагает Петр.

11

МЭЛ

— Мэл, ты не видела мою... — Энни останавливается в дверях с ошеломленным выражением лица. — Что ты делаешь?

— Я уезжаю, — категорично заявляю я, складывая одежду и запихивая ее в сумку.

— Ты не можешь уйти сейчас, — настаивает она, забыв о своем вопросе, когда входит в мою комнату. — Ты слышала Глеба. Это слишком опасно. — Энни захлопывает сумку, заставляя меня приостановить сбор вещей.

— Ты не можешь меня остановить, — огрызаюсь я, проходя мимо нее и продолжая собирать вещи.

Я знаю, что мой гнев неуместен, и вижу это по страху и обиде, промелькнувшим на ее лице. Энни была очень добра ко мне. Она просто пытается показать, что я ей небезразлична. Но после утренней ссоры с Глебом я слишком обороняюсь и слишком зажата, чтобы быть разумной.

— Почему, Мэл? Здесь мы в безопасности. К тому же, куда еще ты можешь пойти? — Тоненький голосок Энни и дрожащий подбородок пробуждают в моей груди чувство вины.

— Я не знаю, — признаюсь я. — Куда-нибудь подальше. Я разберусь с этим по ходу дела, но я не могу остаться здесь.

— Почему? — Спрашивает она, опускаясь на кровать и хватая меня за руки, чтобы притянуть к себе.

Вздохнув, я опускаю голову, глядя на наши сцепленные руки.

— Потому что я вижу предупреждающие знаки, Энни. Мне пора уходить, пока не стало слишком поздно.

— Какие предупреждающие знаки? Слишком поздно для чего? Ты говоришь загадками, Мэл. Не могла бы ты уделить мне минутку и поговорить со мной?

— Я имею в виду знаки о Глебе. Я думала, что он может быть другим, но он такой же, как и все остальные.

— Между вами что-то произошло? — Спрашивает она, слегка побледнев, когда ее карие глаза расширяются.

— Да, — бормочу я, развязывая узел, который душит меня с тех пор, как Глеб ушел сегодня утром.

— Но он всегда был так осторожен с тобой - со всеми нами. Я не могу поверить, что он мог... Он причинил тебе боль? — От волнения ее голос поднимается на октаву, и я бросаю взгляд в сторону двери, надеясь, что это не привлечет внимания других девушек.

— Нет. Конечно, нет. Он... мы... — Я тяжело сглатываю, пытаясь найти свой голос. — Мы переспали прошлой ночью.

— Но, Мэл, это же потрясающе! — Вздыхает Энни. — Я знала, что у него есть к тебе чувства, и думала, что ты никогда не захочешь впустить его, хотя я вижу, как ты... смотришь... на... него... — Ее волнение угасает, голос срывается, когда она, кажется, понимает, что слишком рано увлеклась, воображая меня и Глеба. — Но ты уходишь, потому что не хочешь быть с ним?

— В том-то и дело, Энни. Я хочу быть с ним. Я хочу быть с ним так сильно, что мне больно. Но чем больше я ему доверяю, тем легче ему контролировать меня. Я попадаю в ту же ловушку, что и всегда. Я продолжаю отдавать свою жизнь в руки властных мужчин, таких как мой отец и мой дядя. И каждый раз в итоге они используют меня в своих интересах. Они используют мою привязанность против меня. Если я позволю этому повториться с Глебом, однажды я проснусь и обнаружу себя в другой клетке, потому что я слишком боялась взять свою свободу, когда у меня был шанс. — Мой голос срывается, и я сжимаю губы, чтобы не дать эмоциям вырваться наружу.

— О, Мэл. Глеб не такой, — уверяет меня Энни, ее карие глаза обеспокоены. — Он никогда не заставит тебя делать то, чего ты не хочешь.

— Ты не слышала его сегодня утром. Когда я сказала ему, что не могу оставаться в этом доме... — Я покачала головой. — Он не позволит мне уйти.

— Он просто пытается защитить тебя, — мягко настаивает она.

Усмехаясь, я убираю свои руки и встаю.

— С этого все и начинается, Энни.

Она милая девушка, и Энни пережила не одну долю ужасных событий, но она не знает уродливой правды о мире. Не то что я. Некоторым женщинам не нужно это знать. И ради нее я надеюсь, что она никогда этого не узнает. Но это не делает ее менее правдивой для меня.

Вот почему я должна выбраться.

Если я не уйду сейчас, у меня может не хватить сил уйти, когда мне это понадобится. По правде говоря, я никогда не была в такой опасности потерять свою свободу, как сейчас. Потому что мои чувства к Глебу - это то, чего я никогда раньше не испытывала. И в отличие от ловушек, в которые я попадала в прошлом, эта вполне может оказаться тюрьмой, которую я сама себе создам. Я не стану помогать ему ставить вокруг меня клетку. Неважно, какие причины он мне назовет. Даже неважно, верит ли он в свои доводы. Я не хочу рисковать и слишком поздно узнавать, что ошибаюсь.

Сейчас я свободна и знаю, что мои чувства к Глебу могут легко завести меня на путь, который я не хочу исследовать. Поэтому я найду свой собственный путь. Даже если это будет более опасный путь.

— Ты действительно не собираешься даже поговорить с ним перед отъездом? — Спрашивает Энни, в ее глазах блестят слезы, когда я снова начинаю собирать вещи.

Я качаю головой.

— Я не могу рисковать. Он может сделать что-нибудь, чтобы остановить меня.

Между нами повисает долгое молчание, нарушаемое лишь тихим сопением Энни.

— Я буду скучать по тебе, — наконец пробормотала она.

Сердце сжимается, и я делаю паузу, чтобы встретиться с ее мягкими карими глазами.

— Я тоже буду скучать.

Я запихиваю последние предметы одежды в сумку. Последнее, что я упаковываю, - манильский конверт с модельными снимками. Многие из них были повреждены во время нашего похищения, но я сохранила достаточно, чтобы составить достойное портфолио, где бы я ни оказалась. Надеюсь, в другом городе мне удастся найти новый большой шанс.

Осторожно, чтобы не порвать папку и не помять фотографии, я закрываю сумку и оглядываю комнату. У меня не так много вещей. Большая часть того, что у меня есть, досталась мне от Петра и Сильвии, когда они помогли нам с девочками встать на ноги. Я оставляю несколько своих объемных нарядов, потому что у меня нет места, чтобы упаковать их в сумку.

Мне придется заменить их, когда я доберусь до места и найду новую работу.

— Сделаешь мне одолжение? — Спрашиваю я, перекидывая сумку через плечо.

— Конечно. Что угодно. — Энни встает и улыбается мне, несмотря на свой водянистый взгляд.

Я вручаю ей свой телефон, потому что не сомневаюсь, что Глеб сможет отследить меня по нему и вернуть в одно мгновение. Затем, отдельно, я вручаю ей запечатанный конверт, который собиралась оставить на своей кровати.

— Отдашь это Глебу, когда увидишь его?

Энни кивает.

— Конечно.

— И... никому больше не говори, что я уехала.

— Ты не собираешься попрощаться с девочками? — Обида в ее голосе говорит о том, что я совершаю серьезный проступок.

— Ты скажешь им за меня? — Мягко спрашиваю я. — Позже, когда Глеб узнает, что я уехала? Мне нужен день-два форы. И ты единственная, кому я доверяю хранить свой секрет. — По крайней мере, я надеюсь, что она сможет. Не то чтобы я ожидала, что она будет врать ради меня. И я не сомневаюсь, что Глеб будет расспрашивать ее, когда узнает, что меня нет. Но надеюсь, он будет слишком занят делами Велеса, чтобы понять, что я пропала, до того, как я выберусь из Нью-Йорка.

— Хорошо, — кивком соглашается Энни.

Прикусив нижнюю губу, я крепко обнимаю хрупкую девушку.

— Спасибо, что ты моя подруга, — бормочу я.

Она фыркает сильнее.

— Спасибо и тебе, что ты моя подруга. Ты дашь мне знать, когда приземлишься в безопасном месте?

— Я позвоню тебе, как только смогу.

Кивнув, Энни сжимает меня и отпускает.

— Как ты собираешься выбраться из дома? Думаешь, охранники позволят тебе уйти?

Один этот вопрос доказывает, что я пытаюсь донести до нее свою мысль. И хотя я представляю, что никто, кроме Глеба, не попытается остановить меня силой, я не сомневаюсь, что они позвонят ему, как только я войду в парадную дверь.

— Я надеялась, что ты поможешь мне сбежать? — Спросила я, оскалив зубы в извиняющейся улыбке. — Просто отвлеки их достаточно долго, чтобы я смогла улизнуть...

Энни нервно пожевала губу.

— И что ты имеешь в виду?

— Ну, Дэн на террасе перед домом. Может, ты сможешь отозвать его в сторону и поблагодарить за то, что он пришел за нами, или что-то в этом роде? Мне просто нужно время, чтобы проскользнуть мимо него.

Выражение ее лица говорит о том, что Энни далеко не в восторге от этой идеи.

— Хорошо, — заикается она. — Я попробую.

— Спасибо, Энни.

Мы вместе спускаемся по лестнице, причем я постоянно кручу головой, чтобы убедиться, что никто не заметит меня с моей упакованной сумкой. Когда Энни доходит до входной двери, она делает глубокий вдох. Затем она поворачивает ручку и смело выходит во внутренний дворик.

Притаившись в подъезде, я прислушиваюсь, не откроется ли дверь.

— Привет, Дэн, — говорит Энни, ее голос дрожит от нервного напряжения.

Господи, бедняжка собирается сорвать мое прикрытие еще до того, как начнет, так плохо она умеет врать.

— Все в порядке, барышня? — Почтительно спрашивает он.

— Да, да, абсолютно. Я просто... хотела выйти и сказать... ну, я просто подумала... — Резкий вскрик обрывает Энни, за ним следует звонкий стук.

— Энни!

Тревожный крик Дэна заставляет меня подняться из своего укрытия раньше, чем я успеваю сообразить, что делаю. Я уже на полпути к выходу, когда понимаю, что она блестяще отвлекла его. Хотела она того или нет, но, похоже, Энни попыталась сесть на перила, ограждающие наше крыльцо, и чуть не свалилась спиной вперед в кусты внизу. Но Дэн надежно обхватил ее за талию и, повернувшись ко мне спиной, остановил ее падение до того, как она упала на землю.

— Прости, — вздыхает Энни, обхватывая его за шею и ограничивая движение его головы, жестом через плечо приказывая мне бежать. — Я такая неуклюжая, — задыхаясь, говорит она, пока он тащит ее обратно на цементный дворик.

— Ты в порядке? — Спрашивает он, поддерживая ее, когда она спотыкается.

Я не жду ее ответа, но благодарность переполняет меня, и я как можно быстрее и тише спускаюсь по ступенькам и шаркаю по тротуару, не оглядываясь через плечо.

Я забираю назад все свои язвительные мысли об Энни. Она может быть милой, застенчивой и до смешного открытой, но эта девушка - гений. Я в большом долгу перед ней. Широко улыбаясь, я продолжаю идти, пока не огибаю угол квартала. Затем поворачиваю налево и спускаюсь по лестнице под землю к остановке. На ней я могу доехать до железнодорожного вокзала, а оттуда... что ж, посмотрим, куда меня приведут восемьдесят три доллара.

Именно столько я заработала в виде чаевых за последнюю смену в кафе. Снять свои скудные сбережения в банке я не успела, а кредитной картой, которую Глеб дал мне на крайний случай, лучше не пользоваться. С ней ему было бы слишком легко меня выследить. Не то чтобы я была уверена, что он захочет этого после того, как прочтет записку, которую я ему оставила. Но я не буду рисковать. Потому что, если Глеб придет за мной, я не уверена, что у меня хватит сил ему отказать.

Уйти от него - это самое тяжелое, что я когда-либо делала. Даже если я знаю, что это правильное решение, мне кажется, что я оставляю часть себя. И у меня болит в груди, где пульсирует эта полая рана. Правда в том, что за те несколько месяцев, что мы знакомы, я успела влюбиться в Глеба. Причем полюбила задолго до того, как переспала с ним. Возможно, еще до того, как он узнал, кто я такая.

Я никогда не встречала никого, похожего на него, и если бы я могла доверять кому-то в этом мире, то только ему. Но сегодняшний день стал мощным напоминанием о том, что доверие - это враг.

Особенно когда речь идет о моем сердце.

12

ГЛЕБ

— Макс никогда не говорил, откуда у него эта информация? — Спрашиваю я, пока Свен и Арсен качают головами.

Стоя у входа на склад грузоперевозок, они оба, кажется, хотят дать мне ответы, которые я ищу. Но на данный момент все, что я нашел, это гигантское гусиное яйцо.

— Он даже не сказал, о чем ему нужно поговорить с Петром, — добавляет Свен. — Все, что я знаю, это то, что он вышел на улицу, чтобы позвонить, а когда вернулся, то был на взводе и сказал нам, что ему нужно встретиться с боссом.

Я хмыкаю.

— Как бы не так. И нам бы повезло, если бы его телефон все еще был у нас, верно?

Парни обмениваются взглядами, нахмурив брови.

— Я бы предположил, что он был при нем, когда мы попали в засаду, — говорит Арсен.

— О чем это ты, Брат? — Спрашивает Свен.

— Не беспокойтесь об этом, — категорично заявляю я. — Но, если что-то вспомните о последнем разговоре с Максом, скажите мне и только мне. Понятно?

— Да, сэр, — соглашаются они в унисон.

Отрывисто кивнув, я поворачиваюсь и выхожу из склада.

Уже поздно. Ночь наступила в тот момент, когда я допрашивал немногих оставшихся людей Макса. И до сих пор у меня нет никаких зацепок. Разочарование вырывается из меня с низким рычанием, когда я перекидываю ногу через свой черный Triumph Daytona и завожу двигатель.

Выследить крысу среди нас будет нелегко. Терпение должно победить, если я хочу дойти до финиша в этом деле. Но после последних нескольких дней терпения мне стало не хватать.

И Мэл играет не последнюю роль в этом уравнении.

Я знаю, что уже поздно - время ужина уже давно прошло. Наверное, разумнее было бы закончить наш разговор завтра, после того как я высплюсь. Но у нас с Мэл есть незаконченные дела, и не последнее из них - "План Б", который я прихватил по дороге к Петру сегодня утром. И мне не нравится, как мы расстались. Я чувствовал напряжение между нами. Загнать Мэл в угол было плохим выбором, и если я хочу сохранить доверие, которое заслужил, мне нужно знать, когда стоять на своем, а когда выслушать ее.

Но это не значит, что я изменил свое мнение. Сейчас ей небезопасно ходить на модельные концерты. Но я готов обсудить компромисс. До тех пор, пока я могу держать себя в руках. Именно поэтому разговор должен подождать до завтра. Но, черт возьми, почему бы не сорваться? Четыре дня без сна, что такое еще несколько часов, верно?

Сорок пять минут езды обратно в город и к дому девочек, это гораздо быстрее на спортбайке, который может пробираться сквозь манхэттенские пробки, забивающие улицы днем и ночью. Это дает мне время обдумать информацию, которую я собрал сегодня, а также то, что я хочу сказать Мэл, когда увижу ее.

Подъехав к обочине возле ее дома в Гарлеме из красного кирпича, я глушу мотор и опускаю опору, чтобы стабилизировать мотоцикл. Хотя Мэл не раз ругала меня, я никогда не надеваю шлем. Я считаю, что, когда твой номер закончился, пора выписывать билет. И смерть в аварии на мотоцикле не кажется мне плохим вариантом, если не принимать во внимание огромное количество гораздо более вероятных альтернатив в моей работе.

Заглянув в дом, я обнаружил, что в комнатах нескольких девочек горит свет. Но не у Мэл. И я задаюсь вопросом, не решила ли она пораньше лечь спать.

— Лев. — Я приветствую своего секунданта, который стоит на крыльце, устремив пристальный взгляд на улицу.

— Привет, босс, — отрывисто приветствует он.

До дальнейших распоряжений они с Дэном будут дежурить попеременно, так что один из них будет постоянно наблюдать за домом. Это самая надежная защита, которую я могу предложить. И это лучшее место для них, учитывая, что мои поиски крысы должны оставаться совершенно секретными. Я не доверяю никому другому, что девочки будут в такой безопасности, как я знаю. Лев и Дэн не упустят ни одной меры безопасности. По крайней мере, в этом я могу быть уверен.

— Все тихо? — Спрашиваю я, поднимаясь по ступенькам.

— С тех пор как я занял пост около часа назад, — подтверждает он.

— Мэл не досаждала тебе?

Он качает головой, и хотя это должно принести мне небольшое чувство облегчения, я вдруг настораживаюсь. Постучав, чтобы предупредить девочек о том, что кто-то идет, я поворачиваю новенькую ручку и вхожу в подъезд. В чьей-то спальне включен телевизор, по коридору доносится смех из какого-то ситкома. И хотя комната Мэл находится наверху, я направляюсь на кухню - знакомое место, где девочки, кажется, собираются естественным образом.

Еще не дойдя до двери, я узнаю мягкий голос Энни, а мгновением позже раздается заливистый смех Тори. Похоже, они неплохо устроились, учитывая, что только сегодня вернулись домой.

— Дамы, — приветствую я, наполовину ожидая, что Мэл будет сидеть с ними за столом, когда я ступаю на черно-белую плитку кухни.

Но ее здесь нет, и когда Энни заметно бледнеет, а улыбка исчезает с ее лица, я сразу понимаю, что не так.

— Где она, Энни? — Мне требуется весь мой самоконтроль, чтобы сохранить голос ровным, и я сжимаю пальцы, чтобы справиться с напряжением, которое пульсирует в моем теле.

— Она заставила меня пообещать ничего не говорить..., — нервно заикается она, откинувшись в кресле, словно боясь меня, хотя я не сделал ни шагу в ее сторону.

— Энни, — спокойно говорю я, наделяя свой голос терпением, которого у меня нет. — Куда делась Мэл?

Тори смотрит между нами, выражение ее лица ошеломленное.

— Она не спустилась к ужину..., — замечает она, как будто внезапно осознав, что что-то не так. — Я думала, она просто устала.

Я киваю, заставляя ее замолчать, не разрывая зрительного контакта с дрожащей, голубоглазой девушкой, которая, как я знаю, владеет нужной мне информацией.

— Она не сказала, — вздыхает Энни. Затем она медленно поднимается на ноги. — Но вот. Пойдем со мной.

С сердцем в животе я следую за миниатюрной медовой блондинкой через весь дом в ее комнату. Пригласив меня войти, она открывает ящик комода и роется под слоями одежды, пока не находит то, что ищет. Затем она медленно достает телефон Мэл. И простой белый конверт.

— Что это? — Спрашиваю я, когда она неуверенно протягивает их мне.

— Она попросила передать их тебе, — шепчет она, в ее глазах стоят слезы.

Телефон - достаточное средство связи. Она не хочет говорить со мной. И она не хочет дать мне способ найти ее. Убрав ее телефон в задний карман, я обращаю свое внимание на запечатанный конверт. Сглотнув желчь в горле, я беру бумагу в обе руки, взвешивая ее значение. И хотя мне кажется, что из моих легких высасывают кислород, я беру себя в руки и просовываю палец под сгиб, чтобы вскрыть конверт.

Глеб,

Прости, что не попрощалась, но так будет лучше. Потому что я знаю, что ты бы попытался меня остановить. Но мне нужно пространство. Мне нужна свобода. И я думаю, мы оба знаем, что ты не можешь мне этого дать. Я всегда буду дорожить нашим временем, проведенным вместе. Ты сделал мою жизнь лучше во многих отношениях. Я не могу отблагодарить тебя за все, что ты сделал. И я надеюсь, что когда-нибудь ты сможешь простить меня и будешь вспоминать обо мне с любовью.

Но, пожалуйста, не преследуй меня. Не ищи меня. Мне нужно найти свой собственный путь, свою собственную жизнь, и я должна сделать это без тебя. Это мой единственный шанс вырваться из твоего мира, и, думаю, мы оба знаем, что если я не вырвусь, то никогда не буду счастлива. Я никогда не стану по-настоящему свободной.

Я всегда буду любить тебя,

Мэл

Было бы не так больно, если бы она не потянулась к моей груди и физически вырвала мое сердце. В смятении и ярости я пытаюсь осознать, что Мэл ушла, не поговорив со мной.

Она ушла.

Просто так.

Мэл ворвалась в мою жизнь, как метеор. Она обрушилась на меня с такой же силой и навсегда изменила мой мир. А теперь она просто захотела уйти.

Я перебираю в памяти каждое слово, сказанное нами за последние двадцать четыре часа, каждый момент, проведенный вместе, в поисках того момента, когда я должен был понять, что ошибся. Не могу поверить, что это связано с нашей совместной ночью. Не думаю, что я когда-либо проявлял такую сдержанность в своей гребаной жизни. А ведь все в моем детстве было связано с дисциплиной и контролем.

Нет, это в ответ на наш утренний спор. Я сказал ей, что она не может выйти из дома. Я чуть не прижал ее к гребаной стойке, потому что, когда я рядом с Мэл, эмоции берут верх над здравым смыслом. Но я знаю, что ей не нравится заточение. Какие бы призраки ни преследовали ее, это несложно заметить. И хотя я отступил, как только понял, что натворил, я уже заронил семя.

Я должен был остаться и договорить до конца - даже если бы Петр разозлился, что я опоздал. Потому что теперь Мэл нет, и я никак не смогу ее найти.

С трудом сглотнув, я поднимаю глаза от письма и смотрю на Энни. Слезы открыто текут по ее щекам, ее опустошенность так же очевидна, как и боль внутри меня.

— Она позвонила около часа назад, чтобы сказать, что она в безопасности, — вздыхает она. — Но она не сказала, куда пошла и останется ли здесь.

Я киваю, борясь с желанием потребовать телефон Энни. Ведь если бы я захотел, то смог бы найти код города, из которого звонила Мэл, и по крайней мере узнать, в каком направлении она направляется. Мой мозг автоматически придумывает способы отследить ее еще до того, как я решил это сделать. Это так глубоко укоренилось в моих инстинктах, что я наверняка смогу найти ее - даже если она не захочет, чтобы ее нашли.

Но Мэл права. Моя жизнь ей не подходит.

Она никогда не сможет по-настоящему избавиться от опасности, пока выбирает быть со мной. И поэтому я всегда буду стремиться держать ее слишком близко. Поэтому, если я действительно забочусь о Мэл, я должен уважать ее желания. Я должен освободить ее.

— Спасибо, Энни, — тихо говорю я. Затем поворачиваюсь и заставляю себя уйти.

— Все в порядке, босс? — Спрашивает Лев, когда я в ярости чуть не срываю входную дверь с петель.

— Нормально, — рычу я, мои руки трясутся от усилий закрыть ее помягче. — Я иду на охоту. Я могу пропасть с радаров на несколько дней, но позвони мне, если что-то выяснится. В остальном я доверяю безопасность девочек тебе и Дэну.

— Конечно.

— И Лев?

— Да.

— Мэл больше не наша проблема. Она ушла. Не пропала.

Лев стоит в шокированном молчании, на его лице написано замешательство. Но он не задает вопросов, пока я спускаюсь по ступенькам и перекидываю ногу через мотоцикл. Мне потребовалось все, что у меня было, чтобы не воспользоваться единственной зацепкой и не отправиться за ней. И если я хочу не дать себе передумать, мне нужен отвлекающий маневр, достойный того, чтобы забыть о ней.

Единственное, что я могу сказать хорошего о потере Мэл? По крайней мере, мне не придется отвлекаться, пока я буду выслеживать шпиона Михаила. А когда я его найду, он пожалеет о том дне, когда попал в поле моего зрения.

13

МЭЛ

— У тебя все получится, — уговариваю я себя, вспоминая уверенный голос Сильвии, чтобы укрепить нервы. Я пытаюсь вспомнить ободряющую похвалу Дани - именно она вдохновила меня на то, чтобы заняться модельным бизнесом.

Я так давно не разговаривала ни с кем из них. С Сильвией я разговаривала всего несколько дней до отъезда - два месяца назад. Но обе женщины придают мне сил, даже на таком расстоянии. Несмотря на то, что Бостон не так далек, как я предполагала, он показался мне подходящим местом для того, чтобы попытаться возобновить свою модельную карьеру. Как только я сошла с поезда и попала в шумный город, он показался мне домом вдали от дома - маленьким Нью-Йорком, где мне больше никогда не придется думать ни о Михаиле, ни о капитане Змее, ни даже о Петре и Глебе.

Так я надеялась.

Но мысли о Глебе оказалось невозможно отогнать. Сейчас, кажется, даже больше, чем когда-либо. И все же назад дороги нет, даже если с каждым днем я все больше скучаю по Нью-Йорку и его жителям. Сделав глубокий, спокойный вдох, я смотрю на возвышающийся небоскреб, гладкий фасад которого полностью выполнен из стекла.

Затем я вхожу в открытую приемную.

— Привет, я Мелоди О'Мара, — говорю я, подходя к стойке регистрации улыбаясь остролицей блондинке за компьютером. — Пришла на встречу с мистером Генри.

Она не торопится поднимать глаза от увлекательного содержания, которое должно было привлечь ее внимание. Когда она это делает, то смотрит на меня с таким интересом, который говорит о том, что ей совершенно безразлично, почему я здесь.

— Офис "Бостон шик" находится на сорок шестом этаже, — говорит она.

— Спасибо. — Собрав сумку, я направляюсь к банку лифтов и нажимаю кнопку вызова.

Я не должна так нервничать. В конце концов, они уже видели мои фотографии. Я прошла собеседования. Черт, да они меня наняли, ради всего святого. Эта встреча - просто формальность, заверила меня помощник мистера Генри. Часть процесса вхождения в должность. Он любит знакомиться с каждой из своих новых моделей, прежде чем передать их фотографам.

Но встреча с главным редактором все равно пугает. И волна тошноты грозит захлестнуть меня, когда я еду в лифте на сорок шестой этаж одна.

Не сейчас, ругаю я себя, сглатывая привкус желчи. И, набравшись решимости, я добиваюсь успеха как раз в тот момент, когда двери с грохотом распахиваются в маленькую приемную, принадлежащую бостонскому журналу мод. Я впервые в штаб-квартире, поскольку моделей нанимают через рекрутинговый офис. Я оглядываю незнакомое помещение, стараясь не паниковать.

— Чем-то могу помочь? — Спрашивает администратор.

Я улыбаюсь строгому, строго одетому мужчине, которому на вид около двадцати лет.

— Да. Спасибо. У меня встреча с мистером Генри?

— О да, мисс О'Мара? Он уже готов принять вас. Пройдите вон туда. — Секретарь жестом указывает на застекленную переговорную комнату, и мое сердце вздрагивает, когда я замечаю еще одного мужчину в прекрасном костюме, сидящего за круглым столом. Он выглядит солидно, с зачесанными назад седыми волосами и хорошо подстриженной бородой.

Рядом с ним сидит женщина, ее рыжие волосы стянуты в аккуратный французский локон.

— Спасибо, — говорю я, стараясь скрыть дрожь в голосе, которая появляется всякий раз, когда я нервничаю. Направляясь к комнате с уверенностью, которой я не чувствую, я берусь за ручку и открываю стеклянную дверь. — Мистер Генри? — Спрашиваю я.

— А, Мелоди, пожалуйста, входите, — настаивает он, поправляя галстук, поднимаясь с кресла. — Позвольте представить вам Сьюзан Бентли. Она наш руководитель отдела кадров.

— Очень приятно, — говорю я и пожимаю им обоим руки, хотя мои нервы взвинчены. Зачем главе отдела кадров присутствовать на случайной встрече?

Мистер Генри неловко прочищает горло, когда мы устраиваемся в креслах, а затем улыбается почти страдальческой улыбкой.

— Мисс О'Мара. Мне действительно очень приятно с вами познакомиться. Но недавно до меня дошло, что при приеме вас на работу у нас могло возникнуть недопонимание.

Мое сердце замирает, пока я пытаюсь сохранить улыбку на лице.

— О? — Спрашиваю я.

— Да. Видите ли, в документах, которые вы заполняли при приеме на работу, вы упомянули, что беременны?

— О. Ну, да, но это временно, уверяю вас, — говорю я легкомысленно, надеясь, что мой юмор снимет напряжение и даст мне время подумать.

Мисс Бентли хмыкает от удовольствия, но выражение дискомфорта на лице мистера Генри говорит мне все, что нужно знать. Еще одна моя модельная возможность вот-вот умрет мучительной смертью. После того как первые три отпустили меня прямо во время интервью, я решила, что это слишком хорошо, чтобы продлиться долго. Но я же не смогу скрывать свое состояние все девять месяцев. И, похоже, никто не заинтересован в том, чтобы дать шанс неопытной беременной модели.

Он снова неловко прочищает горло.

— Да, ну, я думаю, поздравления уместны, — неловко говорит он. — Но это не отменяет того факта, что мы наняли вас в качестве модели для подросткового раздела нашего журнала.

— Верно... — говорю я, понимая, к чему он клонит, ожидая, когда он и скажет, что беременный подросток в качестве модели для их журнала может навредить их имиджу. Мы же не хотим пропагандировать безответственный выбор, не так ли? Саркастическая мысль оживляет подступающую к горлу тошноту.

Почему никто не видит, что это ответственный выбор? Разве я собиралась забеременеть? Конечно, нет. Вернулась бы я назад и сделала бы лучший выбор, если бы могла? Безусловно.

Я не должна была заниматься незащищенным сексом с Глебом. Очевидно. И уж точно я не должна была забывать брать с собой средства экстренной контрацепции. Но в тот момент у меня было слишком много забот, чтобы мыслить здраво. И вот мы здесь.

Я справляюсь с последствиями и не прошу никаких подачек. Я планирую растить своего ребенка как мать-одиночка. Но, ради всего святого, неужели все должны пинать меня, пока я нахожусь на дне? Как я могу содержать ребенка на те деньги, которые зарабатываю в захудалой забегаловке?

— Простите, мисс О'Мара, но это совсем не тот образ, который мы искали, нанимая вас. Но если мы будем искать моделей, чтобы позировать для линии одежды для беременных, я дам вам знать. — Слова были хорошо отрепетированы. Я уверена, что мисс Бентли тренировала его вплоть до того момента, когда я открыла дверь. И когда я наблюдаю, как мои мечты о модельном бизнесе разбиваются о пол, я не могу больше сдерживать тошноту.

— Кажется, меня сейчас стошнит, — заявляю я, прикрывая рот рукой.

— О, — говорит мистер Генри, с отвращением втягивая подбородок.

— У вас есть... ванная или... мусорное ведро? — Спрашиваю я между порывами, которые мне никак не удается подавить.

Мисс Бентли нащупывает что-то рядом с собой и едва успевает перебросить мне через стол небольшую офисную мусорку. Зарывшись головой в хлипкий пластик, я подбираю остатки своего скудного завтрака.

И решительно закрываю за собой возможность работать в "Бостон шик".

***

— Это не смешно, Ханна. Это было ужасно! — Восклицаю я, когда мы стоим в задней части закусочной "У Большого Майка", пока я готовлю еще один кофейник.

— Мне жаль! Прости. Я знаю, что это не смешно, — говорит она, изо всех сил стараясь подавить смех.

— Сучка, — огрызаюсь я, тоже присоединяясь к ее смеху.

— Да, но ты просто... отдала им мусорку после того, как заполнила ее? — Спрашивает она. — Я имею в виду, я бы на твоем месте так и сделала. Вот придурки.

Это заставляет меня смеяться еще сильнее.

— О, девочка. Я должна была! Нет, я буквально поставила ее на стол и убежала. Ни прощаний, ни извинений.

— О, Боже. Я бы с удовольствием посмотрела на их лица.

Улыбка медленно исчезает с моего лица, и я опускаю глаза, ковыряясь в облупившемся уголке этикетки кофеварки.

— Да, — полусерьезно соглашаюсь я.

— Ты все еще беспокоишься об оплате аренды? — Спрашивает Ханна, ее голос смягчается настолько, насколько позволяет ее густой бостонский акцент.

Я киваю.

— Я знаю, что у меня есть время, чтобы накопить немного сбережений, но как я буду зарабатывать деньги, когда родится ребенок? Я не могу позволить себе аренду и уход за малышом на зарплату сервера.

— Я знаю, ты сказала "никаких стрип-клубов", хотя эти девушки зарабатывают нехилые деньги за те часы, что они работают...

— Это жесткое нет, Ханна. Они должны быть готовы танцевать на коленях, лезть к парням в лицо и... — Я вздрогнула. — Нет. Этого не будет.

— Ты не дала мне закончить, — давит она. — Я слышала тебя громко и четко последние десять раз. Но ты когда-нибудь думала о "Жемчужине"? Это бурлеск-салон на Бикон-стрит. Это что-то вроде заведения высшего класса, и я слышала, что девушки зарабатывают потрясающие деньги. К тому же, они предлагают жилье и детский сад для матерей-одиночек, если ты работаешь с ними полный рабочий день. Подруга моей кузины начала работать у них несколько лет назад, я думаю, и она не может быть счастливее там.

— Что такое бурлеск? — Спрашиваю я, подозревая, что ответ мне не понравится.

— Ну, ладно, дело вот в чем. Возможно, тебе придется провести несколько представлений в каких-нибудь скупых нарядах или что-то в этом роде. Но это не просто стриптиз на сцене. И, насколько я понимаю, парни никогда не будут к тебе прикасаться.

Поджав губы, я обдумываю ее слова.

— Просто сходи и проверь это после смены. У тебя есть еще минут десять, пока не закончится обед? И если ты решишь, что это не для тебя, то ничего страшного, ничего плохого. Но я слышала, что они набирают сотрудников, и уверена, что такую девушку, как ты, они схватят в ту же минуту.

Вопреки здравому смыслу я стою у входа в "Жемчужину" полчаса спустя. На часах написано, что они открываются только в пять вечера. Но когда я берусь за ручку с золотым стержнем и дергаю, тяжелая дверь распахивается без единого звука.

За стойкой администратора никого нет, хотя на табличке написано, что нужно подождать, пока меня пригласят. После нескольких минут колебаний и попыток заглянуть за угол я прохожу мимо вывески и спускаюсь по пандусу в главный зал.

Это огромное заведение с несколькими этажами обеденных мест, выходящих на довольно впечатляющую сцену. Основная обеденная зона примыкает прямо к сцене, а место для выступления расположено достаточно высоко, чтобы все могли видеть.

Справа от меня, в задней части обеденного зала, находится длинный бар с красными кожаными барными стульями, равномерно расставленными по всей его длине. Мягкий звон сообщает мне, что где-то вдали кто-то возится с бокалами.

— Эй? — Спрашиваю я, подходя к барной стойке и наклоняясь над ней.

Высокая женщина с острой черной стрижкой боб и впечатляющим количеством макияжа на глазах выпрямляется и смотрит на меня.

— Я надеялась, что смогу поговорить с кем-нибудь о работе. Я слышала, вы нанимаете сотрудников?

— Тебе стоит поговорить об этом с Коганом, — говорит она, указывая на мужчину, неторопливо откинувшегося в кабинке в задней части столовой.

Белокурые локоны покрывают его голову, а сам он выглядит непринужденно, его рубашка расстегнута на несколько пуговиц, а рукава закатаны до локтей. Разноцветные татуировки покрывают почти каждый дюйм его открытых рук и шеи.

— Спасибо, — говорю я и, сделав успокаивающий вдох, направляюсь прямо к нему, несмотря на двух других мужчин, с которыми он сидит.

Его голубые глаза находят меня еще до того, как я подхожу к столу, и он с легким весельем наблюдает за тем, как его приятели поворачиваются, чтобы тоже посмотреть на мое приближение.

— Привет, я слышала, что вы набираете сотрудников, и пришла поинтересоваться вакансией танцовщицы, — говорю я. — Мелоди О'Мара, — добавляю я, протягивая руку. К счастью, она твердая, хотя мой голос опасно дрожит.

Один уголок его губ кривится в наглой ухмылке, и появляется ямочка.

— Вы танцуете, мисс О'Мара? — Спрашивает он, и вместо того, чтобы взять мою руку, он позволяет своим глазам оценивающе блуждать по моему телу.

К счастью, у меня хватило ума переодеться в униформу перед приходом, так что я одета в приличные джинсы и красивую рубашку.

— Я могу научиться, — уверенно заявляю я.

— Присаживайтесь, — предлагает он, жестом указывая на один из свободных стульев напротив своей кабинки.

Я сажусь, держа спину прямо и не свожу глаз с его компании. До сих пор эти мужчины вели себя очень уважительно. Но они не похожи на обычных бизнесменов. У меня такое чувство, что, несмотря на изысканную одежду, они вполне способны на насилие, если представится случай. Сильное чувство предчувствия охватывает меня, когда я вспоминаю первую встречу с Петром Велесом. Но они точно не русские. Если уж на то пошло, то акцент Когана я бы назвала ирландским, так что они не Братва.

Расслабься, Мэл. Ты не можешь прийти и попросить работу, а потом осуждать главного, потому что у него татуировки. И смехотворное количество мышц для владельца клуба.

— Вы точно знаете, что это за бурлеск-салон, мисс О'Мара? — Спрашивает Коган.

— Мне сказали, что, возможно, мне придется танцевать в откровенных нарядах, но за это хорошо платят.

— Мы платим не просто хорошо, уверяю вас. Мы хорошо заботимся о наших девушках.

— Моя подруга сказала, что вы предлагаете жилье для матерей-одиночек, — добавляю я, и мое сердцебиение учащается.

Коган кивает, его глаза снова оценивают меня.

— Если вам это нужно.

— И будущим матерям? — Спрашиваю я. Лучше уж сразу вывести все на чистую воду.

— У меня нет практики отказывать нуждающимся женщинам, мисс О'Мара. Но я также не предлагаю бесплатных подачек. Или жилье для семейных пар. Итак, для ясности, отца нет?

— Верно.

— Тогда я не вижу проблемы. У нас, конечно, есть контракт. По сути, он гласит, что девушки, проживающие в доме для одиноких матерей, не будут приводить гостей на ночь. Это лучший способ обеспечить справедливый и безопасный пансион для всех женщин, которым я предоставляю приют.

— Понятно. — Не то, чтобы я собиралась заводить мужчину, которого я бы приводила в гости.

Дневной уход предоставляется на время ваших смен, бесплатно. А взамен вы будете работать на меня полный рабочий день. Это шесть смен в неделю, либо с четырех до одиннадцати, либо с шести до часу ночи, когда клуб закрывается. Вы даете три сценических представления, а также частные танцы по запросу...

— Мне сказали, что это не включает в себя танцы на коленях, — вклинилась я, паника поднималась в моей груди. — И что мужчины нас не трогают.

Коган поднял руку, заставив меня замолчать властным жестом.

— Не трогают. Никогда. Мои люди гарантируют это. Но иногда вас могут попросить пообщаться с толпой во время представлений.

Что именно означает "пообщаться", я не знаю, но мне стало легче от осознания того, что у них есть люди, которые следят за соблюдением правила "не трогать".

— Послушайте, мисс О'Мара, я не буду ходить вокруг да около. Танцы, которые вы будете танцевать для моей гостиной, определенно носят сексуальный характер. Но это не захудалый стриптиз-бар. Это заведение высокого класса, где клиенты платят деньги за то, чтобы посмотреть, как выступают красивые женщины. Любые приватные танцы будут проходить в комнате, где вас и ваших клиентов будет разделять пуленепробиваемое стекло. И мои люди обучены защищать вас от любого, кто попытается преступить эту черту.

Пуленепробиваемое стекло? Что за черту они могут попытаться перейти, чтобы потребовалось нечто столь экстремальное? Хотя, если друзья Когана хоть как-то отражают уровень моей защиты, вряд ли кто-то приблизится ко мне без моего согласия. Эта работа противоречит всему, что я надеялась сделать в своей жизни. На какой-то момент я действительно вообразила, что смогу стать профессионалом, кем-то, кого люди воспринимают всерьез. Что я могу стать чем-то большим, чем просто объектом мужского желания. Но у меня мало времени и возможностей - на подходе ребенок. А эта работа решила бы все мои самые насущные проблемы. О своем достоинстве я смогу побеспокоиться позже.

— Ну тогда, мистер... — Я запнулась, внезапно осознав, что барменша так и не назвала мне фамилию Когана.

— Келли, — говорит он, и его ухмылка возвращается в полную силу.

— Что ж, мистер Келли, если место еще свободно, я бы хотела получить эту работу.

На этот раз Коган протягивает руку через стол, и она почти заглатывает мою, когда я принимаю ее.

— Я с нетерпением жду возможности работать с вами, мисс О'Мара.

14

ГЛЕБ

ТРИ ГОДА СПУСТЯ

Прижавшись спиной к красной кирпичной стене, я смотрю на Петра, стоящего позади меня. Его глубокий хмурый взгляд говорит о том, что ему это нравится не больше, чем мне. Но я потратил каждую свободную минуту последних трех лет на то, чтобы выследить этого ублюдка.

Сегодня мы поймаем нашу крысу. И я хочу, чтобы Петр увидел это своими глазами, потому что мне самому до сих пор трудно в это поверить.

Сейчас почти девять часов, прошло несколько часов после того, как закончилась смена Вэла в доме Велеса. Он зашел выпить и поесть в одну из лучших забегаловок Бруклин-Хайтс. Теперь он с непринужденной уверенностью шагает по набережной, направляясь к мосту. Это совсем рядом с его домом в Квинсе, а значит, он не просто прогуливается по дороге.

Он с кем-то встречается.

Если бы я не знал лучше, я бы почти заподозрил, что это подруга. Идеальная обстановка для тайного свидания. Отражение городских огней мерцает на воде, создавая почти романтическую атмосферу в свежей майской ночи. А проходящие мимо пары, направляющиеся в противоположную сторону, держатся за руки, их улыбки широки от наслаждения проведенным вечером.

Держась в тени деревьев с одной стороны, мы с Петром отстаем от стоического телохранителя почти на квартал. Из-за хромоты Вэла его легко различить отсюда. И когда он наконец оседает на скамейку в зоне отдыха на Фруктовой улице с видом на залив, мы скрываемся за зарослями кустарника.

Петр следит за нашей целью, а я роюсь в кармане кожаной куртки в поисках наушников, подключенных к приемнику, который я спрятал под воротником пиджака Вэла. Передав один из них Петру, я вставляю другой в ухо и активирую устройство. Затем я вызываю Льва и Дэна, сообщая им наше местоположение, чтобы они были здесь сразу же, как только я подам сигнал.

Они понятия не имеют, что, черт возьми, происходит. Никто не догадывается. Потому что я не собирался доверять свою миссию ни единой душе. Нам потребовались годы, чтобы положить конец неуклонному истреблению людей Велеса. И за это время я постепенно вычислил преступника, из-за которого мы потеряли бесчисленное количество хороших солдат.

Я уже подтвердил это. Люди перестали умирать, как только мы начали снабжать Вэла плохой информацией. А это значит, что сегодняшняя встреча для него очень важна. Я не сомневаюсь, что он потеет, потому что Михаил не умеет прощать. И теперь Вэл должен подозревать, что мы знаем. И все же я хочу поймать его на месте преступления. Я хочу услышать слова из его лживого, вероломного рта.

Вэл прикуривает сигарету, и я слышу, как он медленно затягивается. Мгновение спустя с противоположной стороны приближается долговязая фигура. Его воротник поднят, скрывая нижнюю часть лица, но я бы узнал капитана Змея где угодно. Мало найдется людей, которых я хотел бы убить больше, чем это животное. Но сегодня не та ночь. Это будет слишком публично, слишком грязно.

У нас одно задание. Вэл.

— У тебя третий провал, — констатирует тот, как только устраивается на дальнем конце скамьи Вэла. Похоже, сразу к делу. Хотя он достает свой телефон и делает вид, что листает.

— Мне нужно разрешение на отход. Они настигают меня. Я бесполезен для Михаила, если...

— Никаких имен, ты, гребаный инвалид, — шипит Змей.

Вэл замолкает, но даже с такого расстояния я вижу ярость в его боковом взгляде.

— Я поговорю с боссом, — категорично заявляет Змей после нескольких секунд молчания.

— Мне кажется, ты меня не слышишь. Я не собираюсь возвращаться. Я и так продержался дольше оговоренного времени, а если вернусь, то завтра у меня его может не быть, — раздается по линии связи рык Вэла.

Мы с Петром обмениваемся взглядами, и на этот раз я вижу, что моя ярость отражается в его взгляде. Жаль для Вэла, что он понял это слишком поздно. До вечера он не доживет. Я уже послал сигнал своим людям.

— И ты будешь продолжать в том же духе, пока босс не скажет иначе, — заявляет Змей. — Иди домой. Выпей чего-нибудь крепкого. Может быть, начнешь думать о том, как вернуться к нему на службу после этих двух последних крупных промахов. Тогда мы сможем поговорить.

Не говоря больше ни слова, Змей встает и подносит телефон к уху, словно принимая звонок. И с холодным безразличием продолжает идти по набережной, исчезая в глубокой тени.

— Блядь, — шипит Вэл.

Он собирается встать. Но мое оружие уже наготове, массивный телохранитель застыл под моим прицелом, и дротик транквилизатора с тихим стуком вонзается в его толстую шею. Его рука шлепает по обнаженной плоти, выбивая дротик, и он хрипит.

Позади меня открывается дверь фургона, и в мгновение ока мы с Петром и Львом быстро пробираемся по тротуару к скамейке Вэла. Он стонет, когда мы обхватываем его за плечи и поднимаем на ноги. Нам всем троим требуется направить крупного, спотыкающегося, усыпленного мужчину к проему фургона, и нам удается сделать это, не привлекая подозрительных взглядов.

— Что за хрень? — Спрашивает Дэн, бросая взгляд через плечо, когда он без колебаний выезжает на улицу. — Это Вэл?

Дверь фургона захлопывается, и мы направляемся к одному из складов на набережной, которыми Петр владеет под прикрытием подставной компании, никак не связанной с его именем. Перевернув Вэла на живот, я надежно связываю ему руки и вставляю кляп, а затем запускаю пальцы под воротник, чтобы достать свой жучок.

— Мудак торговал информацией с Живодером, — категорично заявляю я.

По дороге никто не произносит ни слова, а когда Лев выходит, чтобы открыть дверь гаража на склад, Дэн затаскивает фургон прямо внутрь. Не требуется много общения, чтобы привязать Вэла к стулу под одним из ярких подвесных светильников склада.

Пока Петр шлепает Вэла по щеке, грубо приводя его в сознание, я достаю из сумки инструменты, которые припас на этот случай.

— Петр... — бормочет Вэл, его взгляд фокусируется на нашем пахане, когда цвет начинает исчезать с его лица. — Что происходит? — Оглядевшись по сторонам, Вэл дергается от паники.

— Не прикидывайся дурачком, Вэл, — спокойно говорит Петр, хотя глаза его горят лютой ненавистью. — Мы оба знаем, что для того, чтобы проделать такой трюк, как ты, нужно было обладать гораздо большим умом.

— Трюк? — Вэл нервно смотрит на меня, его грудь поднимается и опускается, пока я изучаю секатор, несколько раз открывая и закрывая его, словно проверяя, правильно ли он работает.

Затем я отделяю его мизинец от ручки кресла и помещаю его между лопатками.

— Хорошо! Хорошо! Я передавал информацию Живодеру! — Кричит он, полностью утратив свою браваду.

— И как долго? — Резко спрашивает Петр.

— Черт, я не знаю. Годы? — В тоне Вэла слышится раздражение, словно срок не имеет значения.

И когда ножницы защелкиваются, он издает пронзительный крик.

— Это ты устроил ловушку в поместье Михаила? Это ты дал Максу плохую информацию, которая привела к гибели Ефрема и половины наших гребаных людей? — Петр давит на него, пока Вэл неистово бьется в своих путах.

Вопрос заставляет его замереть, и он смотрит на моего пахана с новым ужасом, понимая, к чему ведет этот допрос. По его виску стекает струйка пота - несомненно, это сочетание страха и агонии.

С холодной отстраненностью я отделяю его безымянный палец и помещаю его между лезвиями ножниц. На этот раз мне не нужно ждать.

— Черт, черт! Да! — Вопит Вэл, ерзая на стуле, пока его отрезанный палец катится по земле.

— На твоем месте я бы начал отвечать быстрее, — предлагаю я, прежде чем поместить его средний палец между лезвиями.

— Пожалуйста, я расскажу вам все, что угодно, — умоляет Вэл, опускаясь в кресло, и начинает рыдать.

— Девушки, которых мы забрали у Михаила, те, кого мы поклялись защищать, ты участвовал в заговоре с целью их похищения? — Спрашиваю я, вклиниваясь в разговор.

Это единственный вопрос, на который мне нужно знать ответ, потому что меня мучает мысль о том, что я не смог защитить этих девочек три года назад. Сейчас все они разлетелись по гнездам и живут дальше. Они счастливы. Но я не могу быть счастлив, потому что единственный шанс обрести счастье исчез вместе с Мэл. Все, что у меня осталось, это годы горечи и обиды, которые я намерен выместить на Вэле, независимо от того, кто в этом виноват.

На лице Вэла мелькает растерянность, словно он забыл, что их чуть не продали в рабство. Затем он тяжело сглатывает, словно больше боится отвечать на мой вопрос, чем нет.

— Слишком долго. — Я заношу ножницы в третий раз, отрезая ему средний палец.

Вэл воет сквозь стиснутые зубы, его руки вздымаются, когда он пытается перетерпеть боль, к которой уже привык. Когда он смотрит на меня, на его лице отражается ненависть.

— Да. Доволен? Это то, что ты хочешь услышать? Я знал, что ты неравнодушен к Мэл. Я знал, что ты держишь их под пристальным наблюдением, поэтому, чтобы удержать тебя на расстоянии, нужно было все спланировать. Я предложил нанести удар по "Империи", чтобы отвлечь тебя.

Я киваю, откладывая ножницы с беззаботностью, которой не чувствую. Затем беру разделочный нож и одним махом удаляю его ухо. Крик, вырвавшийся у Вэла, на этот раз едва ли можно назвать человеческим. И пока он дергается и напрягается, сопротивляясь своим связям, чувство глубокого удовлетворения скривило мои губы.

Лев и Дэн стоически стоят за креслом и молча наблюдают за происходящим. Когда я смотрю на Петра, он едва заметно кивает мне, а затем снова берет на себя ответственность. Выхватив пистолет, он приставляет ствол к коленной чашечке своего старого телохранителя и ждет, пока Вэл успокоится. Из нашего окровавленного пленника вырываются хриплые вздохи. В его глазах отражается безумный блеск, когда он смотрит на Петра.

Багровая жидкость покрывает его губы. Должно быть, он сильно прикусил язык, чтобы пошла кровь. Вряд ли его можно винить. Потеря уха должна быть мучительной.

— Почему, Вэл? — Спокойно спрашивает Петр. — Почему ты предал своих Братьев? Свою семью?

Вэл сплевывает, смазывая кончик туфель моего пахана из тонкой итальянской кожи - несомненно, подарок его жены Сильвии. На щеке Петра дергается мускул, но он сохраняет спокойствие.

— Семью? — Недоверчиво шипит Вэл. — Эта сука, которую ты зовешь матерью, давным-давно погубила Велеса. Она втянула нас в войну, которую, как она знала, нам не выиграть. И ей было все равно, кто погибнет на этом пути. Мой брат - мой брат по крови и костям - погиб, чтобы твоя мать могла отомстить за смерть своего мужа. И стоило ли оно того? Этот клан уже даже не знает, за что сражается.

В воздухе повисла ошеломленная тишина. Какой бы причины я ни ожидал, это была не она. Я даже не знал, что у Вэла есть брат. Честно говоря, я никогда не интересовался, почему мы вообще вступили в войну с Живодером. Насколько я понимаю, они - отбросы земли, которых нужно уничтожить. И мне отвратительно, что Вэл переметнулся к ним, независимо от причины.

— Давай-ка я проясню ситуацию, — говорит Петр. — Чтобы отомстить за смерть брата, за то же, за что ты осуждаешь мою мать, ты готов был послать на смерть хороших, верных людей. Ты позволил захватить невинных женщин, подвергнуть их жестокому обращению, убить и продать в сексуальное рабство. Я правильно понял?

— Мне так показалось, — соглашаюсь я, когда Вэл поджимает губы. Даже с включенным глушителем выстрел раздается в открытом пространстве, когда пуля пробивает колено Вэла.

— К черту тебя Велес! — Ревет Вэл, неистово конвульсируя.

— Еще вопросы, Глеб? — Спрашивает Петр, полностью игнорируя гнев Вэла.

— Думаю, все.

Петр кивает и снова прицеливается.

— Прощай, Вэл. Увидимся в аду.

В наступившей тишине старый телохранитель безжизненно опускается в кресло. Кровь струйкой вытекает из дыры во лбу.

— Распространите информацию, — холодно говорит Петр. — Никто не должен больше даже думать об этом предателе. Он не просто мертв для нас. Я хочу, чтобы он был стерт с лица земли.

— Да, господин, — мрачно подпевают Лев, Дэн и я.

— Избавьтесь от него.

Когда двое моих самых доверенных людей приступают к страшной работе по расчленению тела, Петр дергает головой, подавая знак, чтобы я отошел с ним. Я следую за ним дальше вглубь склада, любопытствуя, что скажет мой пахан.

Мы молча идем вместе, и в тишине у меня есть время подумать, оценить расчетливые эмоции, бурлящие в моих венах. После многих лет охоты за нашей крысой я чувствую одновременно глубокое удовлетворение от того, что выполнил свою миссию, и невероятное разочарование. За эти годы я стал настолько одержим своей охотой, что у меня почти не оставалось времени на все остальное. И вдруг я почувствовал себя воздушным змеем без ниточки, кошкой, которой не за чем гнаться. И последнее, что мне нужно, это свободное время для размышлений. Потому что все мои мысли неизбежно возвращаются к Мэл.

Дойдя до дальней стены склада, Петр поворачивается ко мне.

— Я знаю, что ты только что закончил последнее большое задание, которое я тебе поручил. У тебя и так много дел, но готов ли ты к новому испытанию?

— Да, — отвечаю я без колебаний.

Петр лукаво улыбается.

— Хорошо. Потому что я готов к грязной игре. Я хочу сделать с Михаилом то же самое, что он сделал с нами... Я хочу внедрить шпиона в его среду и разрушить его операцию изнутри. Пришло время опуститься до его уровня и переломить ситуацию, не так ли?

Болезненная радость скривила мои губы. Мой пахан с каждым днем становится все более безжалостным. И я более чем готов проползти по грязи, если это потребуется, чтобы выпотрошить Михаила.

— Хочешь верь, хочешь нет, но я уже знаю идеального человека для этой работы.

Его яркие глаза горят азартом.

— И кого же ты имеешь в виду?

15

МЭЛ

— Смотри, Габби, Мэтти уже здесь, — говорю я, похлопывая девочку по бедру, чтобы поддержать ее волнение.

— Я не хочу сегодня играть, — капризничает она, укладывая свои темные локоны мне на шею и застенчиво пряча лицо.

— Но тебе будет очень весело! — Настаиваю я. — А мисс Киери готовит пиццу на ужин.

Габби немного оживляется, обхватывает мою шею руками и смотрит на меня. У нее умные зеленые глаза ее отца, которые не перестают заставлять мое сердце сжиматься, и я улыбаюсь, когда ее брови поднимаются в предвкушении. Клянусь, путь к сердцу моей маленькой девочки лежит через ее животик.

— Мама останется со мной? — Настаивает она на своем малышовом английском.

К трем годам Габби становится все лучше в общении, хотя мне никогда не было трудно понять, что она имеет в виду. Но я знаю, что отчасти ее застенчивость объясняется нетерпением, которое проявляют некоторые ее товарищи по играм, когда не могут расшифровать то, что она пытается сказать.

— Маме нужно идти на работу, булочка. Но я буду дома позже, хорошо?

— Обнимашки? — спрашивает Габби, тревожась с невинным личиком.

— Обнимашки — соглашаюсь я, жестикулируя.

Она возвращает мне жест в ответ с восхитительным энтузиазмом, прижимаясь лбом и носом к моему и глубоко вдыхая. Ее маленькие ручки вцепились в мои волосы, словно не желая отпускать меня. И когда она это делает, у меня почти разрывается сердце, чтобы опустить ее на землю.

— Пока, мама, — тихо говорит она.

— Будь хорошей девочкой для мисс Киери, Габби, — говорю я, проводя пальцем по ее мягкому, круглому подбородку, и она уходит искать своего маленького белокурого друга Мэтти.

Киери встает рядом со мной, скрещивая руки на своих полных грудях, и ее губы искривляет понимающая улыбка.

— Ты же знаешь, что я о ней позабочусь.

— Вторники хуже всего, потому что я только что получила целый день ее в свое распоряжение. А теперь мне снова придется от нее отказаться.

— Она грустит, когда ты уходишь, но я обещаю, что все это время ей не будет тяжело, — успокаивает меня наша надежная няня, приносящая мне толику облегчения.

Семь других матерей-одиночек, которые живут со мной в пансионе Киери, стали называть ласковую, но ястребиную хозяйку "мадам Киери". Я нахожу это одновременно уморительным и весьма ироничным, учитывая обширный контракт, который мы все подписали, обязуясь не приводить с собой домой мужчин. Киери - это самое далекое от борделя заведение, даже если девушки называют ее нашей мадам.

— Спасибо, Киери. Я ласково сжимаю ее плечо и бросаю на свою девочку последний тоскующий взгляд, прежде чем выскользнуть из комнаты, пока она не успела по мне соскучиться. Я никогда не думала, что самое трудное в жизни матери-одиночки - это каждый день ходить на работу. У меня так много благословений - крыша над головой, хороший доход, чтобы обеспечить все удобства, в которых мы нуждаемся, женщина, которой я доверяю заботиться о моем сердце и душе, пока я зарабатываю деньги. Я не могла и мечтать о лучшей ситуации, и я должна поблагодарить Когана Келли за предоставленную мне возможность.

Но это не та жизнь, которую я бы выбрала для каждого из нас. Потому что это все еще означает выполнение работы, которую я бы ненавидела, если бы осмелилась восстать из мертвых своих принципов. И это отрывает меня от моей малышки на слишком много драгоценных часов в неделю. И все же я не могу жаловаться. Люди, работающие в "Жемчужине", были ко мне только добры. И пока моя дочь счастлива и здорова, счастлива и я.

От дома до работы рукой подать. На оживленном тротуаре Бикон-стрит я чувствую себя в безопасности, даже когда солнце садится и начинается шумная ночная жизнь. Туристы выходят из отелей и ресторанов, их возбужденная болтовня отличает их от местных жителей, которые обычно держатся особняком.

Проскользнув по переулку к черному входу "Жемчужины", я закидываю сумку на плечо и улыбаюсь Виктору, одному из бесчисленных вышибал мистера Келли.

— Привет, Вик, — ярко приветствую я, и в ответ следует его привычное ворчание, когда он открывает дверь, чтобы пропустить меня внутрь.

Почему у босса ирландской мафии так много русских в штате, я так и не решилась спросить. Особенно когда основными способами общения его охранников, похоже, являются ворчание и мертвые взгляды. Но мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что почти половина людей, работающих на Когана, не являются официальными членами синдиката Келли. Они - наемная сила. Что я точно знаю, так это то, что они смертельно опасны и просто ужасающи, а значит, никто не станет связываться с девушками, которые танцуют в гостиной мистера Келли.

— Мэл, вот ты где. Я тебя повсюду искала, — говорит Китти, как только замечает меня в коридоре. Схватив меня за руку, она тащит меня в сторону гримерной. — У нас VIP-персона, которая требует опознания, а твой первый номер начнется только через час, так что ты в деле.

Ненавижу, когда моя смена начинается с приватного танца, и я сдерживаю вздох, следуя за ней в хаотичное общее пространство, где девушки готовятся каждый вечер. Вдоль стен выстроились туалетные столики, а зеркала отражают мой образ двадцать раз. Яркие лампочки обрамляют их границы, обеспечивая оптимальное освещение для подготовки.

— Поможешь мне с прической? — Спрашиваю я Китти, беря случайный наряд со стеллажа с костюмами и бросая его на туалетный столик.

— Конечно, — говорит она, закатывая глаза.

Вытряхнув себя из легкого тренча, я одним движением снимаю его и сажусь на стул, чтобы она могла приступить к работе. Я всегда одеваюсь легко, когда прихожу на работу. Так гораздо проще собраться, когда я уже здесь. Сосредоточившись на тенях для век, я позволила Китти возиться с моими густыми локонами. Она - мастер, когда дело касается волос, и с ее помощью я буду готова в кратчайшие сроки.

— Готово, — триумфально заявляет она менее чем через десять минут, и я улыбаюсь ей, нанося третий слой туши на ресницы.

— Спасибо, Китти.

— Да, да. Очередь в третью комнату. Тащи туда свою прекрасную задницу. Сейчас же.

Быстро кивнув, я выпуталась из лифчика и трусиков, натянув еще более короткое белье, соединенное нитями страз и бусин. Впрыгивая в туфли на шпильках, я быстро оглядываю себя, а затем накидываю шелковый халат, который обеспечивает мне комично малое количество скромности.

Пройдя по коридору, я открываю дверь в третий просмотровый зал и без единого слова присоединяюсь к очереди. Мгновение спустя освещение меняется, и я и еще четыре девушки оказываемся в ярком свете прожекторов, чтобы нас мог видеть покровитель по ту сторону стекла.

Я узнаю его. Это один из людей Когана, и я немного удивлена, что он считается VIP-персоной, хотя думаю, что на самом деле он может быть родственником мистера Келли. Двоюродный брат, если я правильно помню, только что с корабля из Ирландии. Так что, возможно, это дает ему особые привилегии.

Я на секунду задерживаюсь, чтобы изучить его: клубнично-светлые кудри, голубые глаза и намек на шевелюру, который говорит мне о том, что его борода, скорее всего, выросла бы рыжей, если бы у него была такая. Он отнюдь не уродлив. У него приличное мускулистое телосложение под тонкой одеждой. Но что-то в его глазах заставляет меня напрягаться. Напряжение в их уголках таит в себе некую злобу, которая мне слишком хорошо знакома. Эту злобу легко распознать, если у тебя есть такой опыт, как у меня.

Его глаза сканируют нас с открытой благодарностью, и, когда они останавливаются на мне, он игриво облизывает губы. Я слегка приподнимаю подбородок, но не подаю никаких других признаков того, что это меня беспокоит. С годами я поняла, что чем меньше я демонстрирую неповиновение, тем больше вероятность того, что они не обратят на меня внимания.

Сегодня мне не повезло.

— Я возьму ее. — Остановившись передо мной, он прижимает палец к стеклу, указывая на меня, как на животное в зоопарке. Он ухмыляется, когда другие прожекторы исчезают, оставляя меня единственным источником развлечения.

Остальные девушки выходят из комнаты для просмотра, когда я открываю дверь своей стеклянной клетки и вхожу внутрь. Освещенное по всем краям пространство достаточно широкое и высокое, чтобы я могла дотянуться до каждой прозрачной стены, если бы попыталась. И хотя клетка всегда вызывает у меня чувство клаустрофобии, по крайней мере, она сделана из стекла, что делает ее менее тесной.

Начинается музыка - медленная, чувственная, чтобы согреть меня, пока я скидываю шелковый халат на плечи, как учила меня Китти, когда я только начинала три года назад.

— Ты идеальна, не так ли? — Бормочет мой зритель, когда я позволяю халату упасть на пол в лужу мягкой ткани.

Он так и не сел на один из предоставленных стульев, как это обычно делают клиенты. Вместо этого его руки прижаты к стеклу моей клетки, пальцы раздвинуты, как будто он хочет только одного - прикоснуться ко мне. От его близости мое замкнутое пространство кажется еще меньше, и у меня мурашки по коже от его необычного способа наблюдения за мной.

Закрыв глаза, я отгораживаюсь от него, чтобы сосредоточиться на музыке.

— Почему бы тебе не повернуться и не нагнуться для меня, милая? Потряси для меня своей идеальной попкой, — соблазнительно предлагает он.

На приватных танцах от танцовщиц ожидают, что они будут подчиняться просьбам клиентов, в пределах разумного. Мы никогда не должны танцевать полностью обнаженными или совершать сексуальные действия. Ничего такого грубого. Но если мужчина просит сделать определенное танцевальное движение, мы должны подчиниться. Поэтому, как бы мне ни было противно это делать, я поворачиваюсь и сгибаюсь пополам.

— Ммм. Чего бы я только не отдал, чтобы заполнить эту тугую попку, — простонал он. — Давай, любимая. Дай мне посмотреть. Дай мне посмотреть на твою прелестную маленькую пизденку.

Жар поднимается по моей груди и переходит на щеки, и я бросаю на него взгляд, выпрямляясь во весь рост и прекращая танцевать.

— Может, вы не поняли правила, а может, они вылетели у вас из головы, но мистер Келли не управляет стрип-баром, где можно заплатить за небольшое дополнение на стороне, — огрызаюсь я. — Шоу окончено, засранец. Надеюсь, в следующий раз, когда ты попросишь танец в этом заведении, ты это запомнишь.

Наклонившись, я подхватываю халат и выбегаю из клетки. Я оказываюсь в дверях смотровой, прежде чем успеваю затормозить настолько, чтобы накинуть халат. И всю дорогу до раздевалки я в ярости. Не могу поверить, что этот урод - родственник мистера Келли. Он не мог бы отличаться от владельца салона, даже если бы попытался. И вдруг я вспомнила, почему так не хотела соглашаться на эту работу. Надеюсь, мне больше никогда не придется видеть этого больного урода.

К счастью, мне редко приходится общаться с членами синдиката Келли. Конечно, они иногда приходят и смотрят шоу. Некоторые даже платят за танцы, как, например, отвратительный кузен Когана. Но обычно мне удается неделями напролет делать вид, что я не работаю на мафию. И все же я не могу отрицать тот факт, что, как бы я ни старалась, мне никогда не вырваться из этого мира. Даже за сотни миль от Нью-Йорка, Колорадо и всех тех, кто пытался продать меня той или иной преступной группировке, я все равно оказалась в их руках - другая семья, другая игра, тот же результат.

По крайней мере, я могу поблагодарить странно благочестивое чувство ирландского католического милосердия мистера Келли за то, что я буквально не попала в их руки. Я узнала, что он имеет необычную склонность принимать матерей-одиночек - что-то о Деве Марии и о том, что никто не должен отказывать нуждающейся женщине. Так, во всяком случае, говорят девочки.

То же самое нельзя сказать о любом мужчине, который попадает под дурное влияние Когана. Эти мужчины находят совсем другое милосердие Келли, так я слышала. Вокруг босса ирландской мафии ходит столько слухов, и все же, сколько раз я видела его с тех пор, как начала работать на мистера Келли, он мог бы быть и призраком. В тех редких случаях, когда я его вижу, это происходит с моего места на сцене, в то время как он проводит совещание в той самой кабинке в дальнем углу, где я с ним познакомилась.

И все же я не могу не задаться вопросом, в какой точке спектра странного морального компаса Когана может оказаться его кузен, если мистер Келли узнает о том, что он сказал мне, и где окажусь я, если Коган узнает, что я сказала ему в ответ.

16

16

ГЛЕБ

Из номера на третьем этаже отеля, который я забронировал прямо на Бикон-стрит, можно быстро спуститься на лифте. Довольно дорогой отель для того, что мне требовалось. Но поскольку в последнее время у меня мало причин тратить деньги, я воспользовался удобным расположением. Выйдя через минуту в тихое фойе отеля, я направился к вращающейся входной двери.

Мне не потребовалось много усилий, чтобы найти информацию о нынешнем местонахождении моего брата Саши, даже если адрес моего младшего брата раскопать не так просто. Но братья Ликан тесно сотрудничают с синдикатом Келли с тех пор, как мой отец начал заниматься разведением и воспитанием солдат.

Как бы грубо это ни звучало, но такое описание подходит как нельзя лучше. Я уже сбился со счета, сколько у меня братьев и сестер, в основном сводных, и все они были рождены для того, чтобы стать высококвалифицированными, лишенными эмоций машинами для убийства. Обученные бойцы. Такие же, как я. С большинством из них я встречался не более нескольких раз.

Но только не с Сашей. Мы с ним выросли вместе. Мы вместе проходили программу нашего отца. И хотя мы живем в разных штатах, мы все равно следим друг за другом. Именно поэтому я знаю, что он уже несколько лет жаждет переехать в другой город. И он был бы идеальным шпионом в операции Михаила. Так что, несмотря на наш не слишком постоянный контакт, я приехал в Бостон, чтобы обсудить с ним эту идею, и мне не понадобится много времени, чтобы найти его.

Без сомнения, лучшее место для начала - "Жемчужина". Это одно из любимых мест встреч Когана Келли, принадлежащее боссу ирландской мафии Бостона. И если сегодня его там нет, то несколько моих братьев наверняка будут.

— Добро пожаловать в "Жемчужину", — говорит хозяйка, как только я переступаю порог бурлеск-салона. В облегающем платье и туфлях на каблуках она выглядит как стильная секретарша для изысканного заведения.

— Спасибо. Я ищу Сашу. Он сегодня работает? — Я говорю прямо и по существу. Нет смысла задерживаться здесь дольше, чем нужно.

— Саша? Здесь нет танцоров с таким именем, милый, — поддразнивает она, кокетливо подмигивая мне.

Я бросаю на нее холодный взгляд, не обращая внимания на ее попытку юмора. Она неловко прочищает горло, цвет заливает ее щеки, когда она выпрямляется.

— Извините. Я не могу разглашать личную информацию сотрудников.

— Значит, он здесь работает? — Спрашиваю я.

Ее румянец усиливается, когда она понимает, что невольно дала мне больше информации, чем нужно было для начала.

— Я... Я...

— Все в порядке. Какая плата за вход?

— Пятьдесят долларов, — говорит она, кажется, испытывая облегчение от того, что я готов идти дальше.

Я кладу хрустящую купюру на ее стойку и направляюсь внутрь, прежде чем она успевает меня остановить. Огромный клуб наполнен музыкой и смехом, и я слегка впечатлен тем, что даже во вторник вечером здесь полный зал. Первый этаж заполнен ярусами столиков, а несколько балконов с изящно сделанными обеденными столами смотрят на сцену.

Каждый из них освещен тусклой лампой, дающей достаточно света, чтобы клиенты могли наслаждаться едой. Но настоящее освещение предназначено для шоу-герлз на сцене. Несколько красивых женщин, одетых в скупые костюмы, танцуют там, исполняя энергичную песню. Судя по шляпам и цветовой гамме, я предполагаю, что это девушки-морячки. Но их наряды - не более чем тематическое нижнее белье, так что я не могу быть уверенным.

Не найдя ничего интересного на сцене, я осматриваю клуб в поисках его владельца и ничего не нахожу. Но я узнаю нескольких его людей, сидящих среди зрителей, и трех моих братьев, спрятавшихся в тени сцены. Несомненно, это сделано для того, чтобы никто из буйных клиентов не пытался забраться наверх и присоединиться к девушкам.

Подойдя к барной стойке, я прислоняюсь к потемневшему дереву и ловлю взгляд барменши. Знойно улыбаясь, она подходит ко мне.

— Что я могу предложить тебе сегодня вечером, красавчик?

— Саша Ликан. Он здесь?

На ее лице мелькает подозрение, и теперь она смотрит на меня более пристально.

— Кто спрашивает?

— Его брат.

Барменша фыркнула. Уверен, она постоянно слышит подобное. Вероятно, ее научили воспринимать это с долей соли.

— Послушай, если я оставлю тебе сообщение, не могла бы ты передать его ему?

После минутного колебания она жестко кивает, отчего короткие темные волосы, обрамляющие ее лицо, подпрыгивают.

— Просто скажите ему, что Глеб в городе. Я здесь на несколько дней и буду рад его видеть. Я остановился в отеле на Бикон-стрит, номер 303. Наклонившись через бар, чтобы выхватить ручку у нее из-за уха, пока она не успела меня остановить, я беру салфетку для коктейля и пишу на ней номер своего мобильного телефона. — Если он захочет позвонить мне.

Она вскидывает бровь и медленно протягивает руку, чтобы снова взять салфетку и ручку.

— Ты уверен, что это не какая-то странная тактика, чтобы попытаться подкатить ко мне? — Мягко спрашивает она. — Потому что если это так, то это может сработать.

— Ты передашь ему сообщение? — Спрашиваю я, игнорируя ее флирт и окидывая взглядом пространство за ее спиной, чтобы убедиться, что ничего не упустил.

— Да, красавчик. Я передам ему сообщение. Хочешь рюмочку или что-нибудь еще? За счет заведения. Выглядишь так, будто тебе не помешало бы выпить.

Я поворачиваюсь, чтобы встретиться с ее сильно накрашенными глазами, и холодно изучаю ее.

— Я не пью.

— Хм, — говорит она легкомысленно. — Может, вы действительно родственники. — Засунув ручку обратно за ухо, она уходит.

Песня заканчивается у меня за спиной, и когда живая группа умолкает, подавая сигнал закрытию занавеса, я оборачиваюсь. Думаю, это мой сигнал к уходу. Сегодня я не получу здесь больше полезной информации, только после закрытия клуба. Тогда я смогу вернуться и поговорить с братьями, когда у них закончится смена. Они будут более готовы к разговору.

Оттолкнувшись от барной стойки, я в последний раз обвожу взглядом помещение. И когда начинаются мягкие, певучие ноты следующей песни, занавес поднимается.

Это она.

Мэл.

Стоит перед микрофоном.

Воздух исчезает из моих легких.

Сердце колотится.

Перед глазами мелькают яркие воспоминания, как она капризно поднимает подбородок, готовясь к спору. Ониксовые глаза, которые обжигают меня тлеющим жаром…

Я в шоке. Застыл. Мои ноги налились свинцовой тяжестью.

Что она здесь делает?

Мой взгляд медленно движется по ее стройному телу, поглощая его с жадностью. Черное бархатное коктейльное платье без бретелек обтягивает каждый сантиметр ее стройной фигуры. Шелковые перчатки доходят ей до локтей. Волосы цвета красного дерева каскадом спадают на одно плечо. Эти мягкие, поразительные черты лица я узнаю где угодно. Ее нос пуговкой и лицо в форме сердца. Ее глаза в форме капельки слезы. Темные брови, властно нависшие над ними.

Ее полные губы расходятся в такт чувственной балладе, и мое сердце замирает. Ее глаза закрыты, движения грациозны, она играет роль клубной певицы 1920-х годов. И она так же потрясающа, как и в тот день, когда я видел ее в последний раз. Румяная кожа светится мягким золотом в ярком свете сцены, она излучает харизму, которая приковывает внимание всех присутствующих в зале.

Затем, когда ритм стихает, ее глаза распахиваются, и ее отношение меняется на дерзкое. Бэк-вокалистки, которых я раньше не замечал, выходят вперед, одетые в облегающие, переливающиеся бикини. Каждая из них берется за край платья Мэл и одним плавным движением срывает его с нее, бросая за кулисы.

Теперь в таком же блестящем и откровенном наряде, как и остальные девушки, Мэл проносится по сцене, словно была рождена для этого. Ее длинные ноги выставлены на всеобщее обозрение, она использует пространство как свой личный подиум. И прежде, чем я успеваю сообразить, что делаю, мои ноги несут меня вперед, вниз по ступенькам, ведущим в обеденную зону под ней.

Я не могу оторвать взгляд.

Она хорошо танцует. Хотя, в общем-то, это меня не удивляет. Удивляет то, что она вообще находится здесь, в этом клубе. И гнев поднимается в моей груди, когда я думаю о последствиях ее присутствия.

В письме, которое она оставила мне три года назад, в том самом, которое вырвало мне сердце и оставило меня лишь мстительной оболочкой человека, говорилось, что она хочет уехать подальше от моего мира. А теперь она не просто полностью погружена в него. Она процветает. Окруженная мафиози, которые имеют репутацию таких же безжалостных и жестоких, как Велес, она выставила себя на всеобщее обозрение. И, похоже, танцует беззаботно.

Я знаю, чем зарабатывают на жизнь девушки, которые здесь танцуют. И мне известна репутация "Жемчужины". Что только усугубляет ситуацию. Она хотела уехать подальше от меня, но готова танцевать для этих животных? Ярость быстро и горячо бурлит в моей груди, когда лицемерие становится очевидным.

Как пощечина.

Может, Коган и не включил ночь удовольствия со своими танцовщицами прямо в меню, но это не значит, что они меньше, чем прославленные шлюхи. Большинство из них продают свое тело, чтобы быстро заработать на стороне, по словам моих знакомых братьев, которые здесь работают. Шоу, которое устраивает Мэл, это всего лишь коктейль-час. Частные танцы, которые продает клуб, составляют начальное блюдо. Но настоящая трапеза происходит после финального звонка занавеса.

Незнакомый всплеск противоречивых эмоций бурлит в моей груди, поглощая меня. И я не могу перестать наблюдать за гавайской красавицей, которая танцует по сцене, выставляя напоказ свое идеальное тело на обозрение целой толпы развратных мужчин. Это не должно меня беспокоить. Она не моя, чтобы я ее жаждал. Но это не мешает моим защитным инстинктам работать на полную катушку.

Она спускается по ступенькам ко мне, но еще не видит меня. Один из моих громадных сводных братьев вовремя подает ей руку, направляя ее вниз по лестнице, чтобы она не потеряла равновесие в такт музыке. Я стискиваю зубы, уродливая ревность душит мое горло от этого безобидного прикосновения.

Затем, грациозно перепрыгнув через ступеньки, она опускается на столешницу рядом с ними. Люди Когана улюлюкают и свистят, когда она танцует над ними - практически на них. А когда она опускается ниже, раздвигая колени в шокирующе откровенном приседании, у меня сводит живот. Она смотрит в глаза одному из них, провокационно покачивая бедрами, и толпа приходит в ярость.

Один из мужчин, блондин, который смотрит на нее с тошнотворным видом, поднимается со стула, когда она возвращается в стойку. Его рука находит ее лодыжку и смело скользит вверх по ноге, заканчивая резким шлепком по заднице. Он что-то говорит ей, но я не могу расслышать за музыкой. И все, что я вижу, это красный цвет, когда Мэл замирает на середине выступления. Ее мышцы напрягаются, и она отшатывается от его прикосновения.

Пространство между нами исчезает, когда моя ярость берет верх над здравым смыслом. Перепрыгнув через стол, полный посетителей, я преодолеваю последние несколько ярдов и обхватываю рукой горло ублюдка. С яростным рычанием я поднимаю его со стула и швыряю на пол. Он кашляет и хрипит, его лицо приобретает опасный оттенок фиолетового, когда воздух покидает его легкие.

— Глеб! — Кричит Мэл, и сквозь дымку ярости я потрясен облегчением, которое приносит мне ее голос. Но это не помешает мне забить этого рукастого гада до смерти. Он поднял руки на Мэл, и я убью его за это.

Задним числом я отслеживаю крики посетителей, которые трусят вокруг нашей стычки. А позади меня вырисовывается громадная фигура. У меня есть всего несколько секунд, чтобы нанести урон, прежде чем в дело вступят мои братья. Поэтому я считаю каждую из них.

Две пары рук хватают меня за руки, но даже в своей кровожадной ярости я готов к ним. Вырвавшись из их хватки, я меняю позицию и наношу еще два удара. Блондин воет, когда под моим кулаком ломаются кости - его нос ломается.

Затем твердое острие большого колена попадает мне в висок, и я вижу звезды. За то мгновение, что мне понадобилось, чтобы прийти в себя, меня поднимают на ноги, заведя руки за спину. Братья выводят меня из клуба под одобрительные возгласы посетителей и слабый звук, с которым Мэл зовет меня по имени.

— Ты хоть понимаешь, чей нос ты только что сломал? — Рычит один из наемных мускулов Когана, когда меня тащат к двери.

— Думаю, вы хотели сказать спасибо за то, что за вас сделали вашу работу. Где вы были, медлительные ублюдки? — Я рычу, борясь, хотя знаю, что это бесполезно, потому что ярость все еще хочет вырваться из моей груди.

— Босс не обрадуется, за то, что ты избил его кузена, — добавляет другой.

Они выталкивают меня за дверь с такой силой, что я пролетаю мимо ступенек и падаю прямо на тротуар. В последнюю секунду я уворачиваюсь, смягчая падение. Но от удара мои ребра и плечо все равно стонут в знак протеста. Задыхаясь, я поднимаю взгляд с земли и смотрю на эмоционально неполноценных горилл, которые биологически являются моими братьями.

— Не возвращайся, Глеб. Если вернешься, то пожалеешь об этом.

17

МЭЛ

Это действительно был Глеб? Он... пришел за мной?

Сердце колотится со скоростью километра в минуту, пока я смотрю вслед быстро удаляющимся спинам. Я с трудом заставляю себя поверить в это. Но он выглядел как Глеб, двигался как Глеб. Он точно дрался как Глеб. Что он мог делать в Бостоне?

Эта мысль выплескивает из меня гейзер эмоций, с которыми я не готова справиться прямо сейчас. Не здесь, посреди ресторана, прожектор все еще смотрит на меня, а я стою неподвижно. Я слишком ошеломлена, чтобы осознать, что только что произошло.

— Какого черта! — Кричит кузен Когана, позволяя еще двум мужчинам Келли поднять его на ноги. Из его носа хлещет кровь, и мне кажется, что он лишился нескольких зубов. Я поражаюсь тому, как много повреждений успел нанести Глеб за те несколько мгновений, что он пролежал на этом ручном засранце, прежде чем вышибалы успели до него добраться.

В животе зарождается удовлетворение от осознания того, что этот мудак получил по заслугам. Очевидно, он не воспринял мое предыдущее предупреждение достаточно серьезно.

— Где этот ублюдок? Я хочу, чтобы он сдох! — рычит тот.

Тут же появляются еще два русских вышибалы, Андрей и Аким, чтобы разрядить обстановку до того, как она успеет вызвать еще больший переполох.

— Давай, Мэл, — инструктирует Аким, защищая мое тело от клиентов, среди которых я сейчас стою.

Как я выбралась из-за стола, я даже не помню. Все произошло так быстро. И пока Андрей и Аким выводят нас из зала, я слышу, как Китти берет микрофон на сцене.

— Ничто не сравнится с небольшой драмой, чтобы разогнать кровь, не так ли? — Говорит она, привлекая внимание зрителей и заставляя их смеяться. — Давайте поаплодируем нашему очень убедительному боксерскому номеру!

Свежие аплодисменты раздаются вокруг нас, а затем стихают в приглушенном шуме, когда меня направляют в заднюю комнату, где Коган часто развлекает своих гостей. У меня сводит желудок, когда я обнаруживаю босса там, непринужденно откинувшегося на плюшевую кожаную кушетку. Его рубашка расстегнута примерно до середины грудины, обнажая больше кожи, покрытой чернилами, чем я видела раньше. С закатанными до локтей рукавами он выглядит совершенно непринужденно в своей личной комнате.

Несколько девушек в облегающих коктейльных платьях окружают его. Несколько мужчин, в том числе его генерал, его подчиненный и несколько незнакомых мне бизнесменов, занимают другие места рядом.

Как только мы входим, Коган вздергивает бровь, его пристальный голубой взгляд оценивает меня, а затем лениво переходит на его кузена. От моего тела исходит жар, когда я думаю, что он думает о сложившейся ситуации.

У меня проблемы?

— Что случилось? — Спрашивает он после долгого молчания, и его медленная кривая ухмылка заставляет ямочку на щеке появиться. Его глаза смотрят на меня, когда он задает этот вопрос, но тут в разговор вмешивается его кузен, который выходит вперед, держа переносицу крепко зажатой между двумя пальцами.

— Какой-то мудак напал на меня! За что? Мы просто невинно развлекались, а он появился из ниоткуда и набросился на меня!

— Невинное веселье? — Спрашивает мистер Келли, подавшись вперед в своем кресле и упираясь локтями в колени. Улыбка исчезает с его лица, а на ее место приходит напряженность. А от его взгляда у меня подкашиваются ноги, и холодный страх охватывает грудь. Я нервно облизываю губы, не зная, что сказать. Правду? Если я скажу, будет ли он меня защищать? Вряд ли, учитывая, что речь идет о его кузене. Скорее, я потеряю работу. И тогда мы с Габби окажемся на улице.

— Он прервал ее выступление, сэр, — говорит Аким, его низкий голос в таком глубоком регистре звучит скорее как ворчание, чем как настоящая речь. Но я еще никогда не была так благодарна вышибале. Потому что он нашел способ вдеть нитку в иголку, так что, надеюсь, меня не уволят.

Глаза Когана вспыхивают, и он снова обращает их к кузену.

— Мне казалось, я ясно дал понять, что ты не должен мешать моим танцовщицам. В любое время и в любом виде.

— Это было просто...

— Я разберусь с тобой позже, Винни. Иди и приведи себя в порядок.

Кузен Когана отрывисто кивает и выходит из комнаты с огромным чипом на плече.

Затем глаза мистера Келли снова устремляются на меня. Как может человек одним лишь взглядом внушать такой ужас? До сих пор он вел себя со мной спокойно и уважительно. Но у меня такое чувство, что я могу умереть по щелчку его пальцев. И он владеет этой силой, как мечом.

— Я не могу допустить драки в своем клубе, мисс О'Мара. Я этого не допущу.

— Да, сэр, — бормочу я, мои колени трясутся от страха.

— Кто этот человек, который напал на моего кузена? Ты его знаешь?

— Я его знаю. По крайней мере, мне так кажется, еще с тех времен, когда я жила в Нью-Йорке. — Я все еще сомневаюсь в своем рассудке - мог ли это действительно быть Глеб. Почему после стольких лет он нашел меня именно сейчас?

— Он будет проблемой? — Хмурится Коган, поднимаясь со своего места и подходя ко мне.

Черт возьми, насколько же он велик? Ростом он, должно быть, не меньше Глеба, но с его размахом плеч он кажется горой, когда приближается ко мне. Борясь с желанием сделать шаг назад, я поднимаю подбородок, чтобы выдержать его взгляд.

— Н-нет, — запинаюсь я, и жар приливает к моим щекам. Ненавижу, когда мой голос всегда выдает мои нервы. — Нет, с ним не будет проблем, — настаиваю я.

Коган вздыхает, становясь в стойку в нескольких футах от меня, и, когда он скрещивает руки, его мускулы угрожающе выпирают на фоне закатанных рукавов. — Ты хороший работник, Мэл. Надежный работник. С тобой легко найти общий язык. Ты всегда приходишь на смену вовремя, что удивительно трудно найти в этом бизнесе.

Я киваю, кусая губы в ожидании, к какому выводу он придет. И когда он делает паузу, мое сердце нервно бьется о ребра.

— Поэтому на этот раз я оставлю все как есть, но лучше мне больше не заставать тебя в центре драки. Это понятно?

— Да, прекрасно понятно, — вздохнула я.

— Я нанимаю своих людей, чтобы они защищали тебя, а не драчунов из подворотни, которые решили поколотить моего кузена за то, что он идиот.

— Верно, — соглашаюсь я, и, несмотря на беспокойство, мои губы подергиваются от того, как непринужденно он оскорбляет Винни.

В голове проносится мимолетная мысль: что скажет Коган если увидит настоящий бой Глеба? Глеб может быть быстрым и задиристым, в отличие от многих мускулистых охранников мистера Келли, но его движения настолько контролируемы, настолько грациозны, что во время боя кажется, будто он танцует.

— Хорошо, — говорит мистер Келли, возвращая меня к разговору. — Я поговорю с кузеном. Похоже, ты ему приглянулась. Но это не оправдывает его поведение. Я дам понять, чтобы тебя не беспокоили во время работы.

— Спасибо, — пробормотала я, чувствуя, как облегчение захлестывает мою грудь. Я и не предполагала, что смогу получить помощь от своего босса в этом вопросе.

Он кивает, его голубые глаза опасно серьезны.

— Мэл, кто бы ни был этот человек, который наложил руки на Винни...?

— Да? — Мой желудок нервно подпрыгивает, когда разговор возвращается к Глебу.

— Ему лучше никогда больше не показываться в моем клубе. Если он это сделает, я его убью.

— Не покажется, — заверяю я мистера Келли, хотя понятия не имею, как я собираюсь это обеспечить. Но я полагаю, что вышибалы будут хорошо осведомлены о запрете Глеба и отправят его прочь, прежде чем он сможет причинить еще больше неприятностей.

Если это вообще был Глеб. Я все еще не могу себе доверять.

Коган дергает подбородком в сторону двери, подавая знак, чтобы я уходила.

— Тогда за работу, — говорит он.

Андрей и Аким заталкивают меня в шумный клуб, заслоняя собой, пока я не дохожу до двери, ведущей в задний коридор. Когда воздух вырывается из моих легких, я наконец-то могу поверить своему облегчению. Ноги слабеют, когда я направляюсь в раздевалку, чтобы переодеться.

В голове все кружится, реальность произошедшего обрушивается на меня теперь, когда я не боюсь за свою жизнь или средства к существованию. И по мере того, как в голове всплывают картины произошедшего, я почти уверена, что это Глеб вскочил на ноги, чтобы побороться за меня.

Кто еще может броситься через стол на мою защиту?

Печальная правда заключается в том, что никто.

Конечно, люди Когана обучены защищать меня. Они бы не позволили Винни выйти из-под контроля. Но его нежелательное прикосновение вывело на поверхность столько плохих воспоминаний, на которые мне потребовались годы, чтобы забыть о них.

Наверное, не помогло и то, что после Глеба я не позволяла мужчинам прикасаться к себе. Я просто не чувствую потребности в физической связи с мужчиной. Никто из тех, кого я встречала, не заставлял мое сердце биться так, как это делал Глеб. Никто не смотрит на меня с такими же сильными эмоциями. С такой глубокой заботой и уважением. И у меня нет ни времени, ни желания на что-то меньшее.

Даже по прошествии стольких лет мне ничего не стоит вызвать в памяти яркий образ Глеба. Его угловатые черты и пристальный взгляд зеленых глаз. Ненавижу, что мое тело болит от одиночества каждый раз, когда я вспоминаю о нем.

Отогнав эту мысль, я открываю дверь гримерки, выпуская на волю девичьи разговоры.

— Что это, черт возьми, было, Мэл? — Спрашивает Китти, набрасываясь на меня, как только я появляюсь в дверях.

— Честно говоря, не знаю, — признаюсь я, когда она идет за мной на мою станцию. Перебирая свои наряды, я нахожу тот, в котором мне предстоит выступать, и снимаю его с вешалки.

— Но ты знала парня, который начал драку? — Спрашивает она.

Я хмурюсь, чувствуя, что она упускает ключевую информацию - что Винни был на мне, а Глеб заставлял его остановиться, но я не вижу смысла пересказывать это сейчас.

— Я не знаю. Может быть? Мне показалось, что я его узнала, но этот человек даже не живет в Бостоне, и я не видела его уже много лет, так что, возможно, я ошиблась.

Китти хмыкает, положив руки на бедра, наблюдая за тем, как я переодеваюсь.

— Что сказал мистер Келли? — Спрашивает она после нескольких секунд молчания.

— Только то, что он не хочет, чтобы в его клубе дрались.

— Ни хрена себе, Шерлок, — огрызается она.

— Слушай, я все понимаю. Ладно, Китти? Я же не пригласила его сюда или что-то в этом роде. И это больше не повторится. Ему запрещено появляться в "Жемчужине", так что мы все можем просто забыть об этом и вернуться к своей жизни.

Китти смягчается, ее руки опускаются с бедер.

— Да, хорошо. Тебе лучше поторопиться и собраться. В пять у тебя снова эфир.

Кивнув, я отвожу взгляд к зеркалу, чтобы поправить прическу для следующего номера... Стараясь не думать о Глебе. И о том, где он может быть сейчас.

18

ГЛЕБ

Прислонившись к стене здания рядом с "Жемчужиной", я не снимаю капюшон, а руки засунуты в карманы, чтобы спрятать ушибленные и окровавленные костяшки пальцев. Никто не обращает на меня внимания, проходя мимо, и я намерен ждать здесь столько, сколько потребуется, чтобы Мэл вышла.

Я не смог бы вернуться в зал бурлеска, даже если бы попытался. Даже с моей родственной связью. Меня внесли в черный список, и хотя ублюдок заслужил то, что получил, я должен был это предвидеть. Для Келли кровная семья имеет значение. А это значит, что кузен Когана неприкасаем, каким бы большим придурком он ни оказался.

Ярость все еще бурлит в моей груди, когда я думаю о том мудаке, который тронул Мэл со злорадной ухмылкой на его поганом лице. Из-за мутного пятна моих эмоций мне трудно вспомнить эту сцену. И теперь, когда накал момента остыл, я не могу не задаться вопросом, не привиделся ли мне дискомфорт на ее лице.

Может, это было просто частью шоу? В конце концов, она практически извивалась перед его лицом. По правде говоря, я понятия не имею, кто такая Мэл. Моя реакция была реакцией на испуганную и травмированную восемнадцатилетнюю девушку, которую я знал. Девушку, которую я вытащил из грузовика Михаила, полного женщин, ставших жертвами торговли людьми. И если учесть, что она работает в "Жемчужине", у Мэл может быть совершенно другой взгляд на жизнь и мужчин.

Но я не узнаю этого, пока не поговорю с ней. Что я и собираюсь сделать.

Изначально я надеялся найти Сашу и закончить все к завтрашнему утру. Но прежде всего, мне нужно это завершение. Потому что Мэл - это как рваный шрам на моем сердце, который никак не заживет, и потом я смогу жить дальше.

Уже почти два часа ночи, когда я слышу, как в переулке открывается дверь, и Мэл желает Виктору спокойной ночи. Затем ее длинные, уверенные шаги эхом разносятся по переулку, возле которого я сутулюсь. Я уже несколько часов сижу почти в одной и той же позе, но мои мышцы натренированы терпеть длительные периоды дискомфорта. Поэтому я без единого звука разворачиваюсь и опускаю ногу на кирпичный сайдинг, когда опускаю ее на землю.

Мэл проходит мимо меня, не оглядываясь по сторонам, ее пьянящий аромат ванили и лимона доносится до меня, когда она поворачивает направо и целеустремленно идет по улице. Ее гордой осанки достаточно, чтобы отпугнуть менее решительных мерзавцев, которые могли бы воспользоваться преимуществами женщины, гуляющей в одиночестве в это время суток. Но ей следует быть более внимательной к своему окружению, даже если меня довольно легко не заметить, когда я этого хочу. После того как она не раз становилась жертвой секс-торговцев, я надеялся, что она будет более тщательно следить за тем, чтобы никто не позволил ей воспользоваться своим преимуществом. Может, ей нужно напоминание?

Оттолкнувшись от кирпичной стены, к которой я прислонился, я следую за ней, переходя на размеренную ходьбу. На улице еще осталось несколько прохожих, но толпа уже значительно поутихла. Когда Мэл приближается к парадному входу в дом, где я остановился, я быстро осматриваю окрестности, чтобы никто не заметил, если я схвачу ее.

В три длинных шага я настигаю ее, одной рукой закрываю ей рот, а другой беру за руку и, используя свою грудь и импульс, направляю ее во вращающуюся дверь моего отеля. Мел громко бьется о мою ладонь, но ночной охранник беззастенчиво храпит за стойкой регистрации, поджав ноги и сцепив пальцы на животе. Больше никого нет.

Проводив Мэл к лифтам, я нажимаю кнопку вызова, а затем затаскиваю ее в первую же открывшуюся дверь. Сейчас она оказывает достойное сопротивление, и я не хочу причинять ей боль. Поэтому, как только раздвижные двери закрываются, я отпускаю ее.

Мэл кружится, освобождая между нами столько места, сколько может, в замкнутом пространстве. Она сразу же занимает оборонительную позицию, встречаясь со мной яростным взглядом.

— Какого черта, Глеб? — Шипит она, и ее гнев только усиливается, когда она узнает меня. И я клянусь, если бы она была достаточно близко, она бы ударила меня.

— Я мог бы спросить тебя о том же, — мрачно рычу я, делая шаг вперед, чтобы снова схватить ее за руку, когда лифт с грохотом открывается на моем этаже.

Либо она забыла все, чему я учил ее об оборонительных маневрах, либо не пытается сейчас убежать. Но она чертовски уверенно волочит ноги, пока я тащу ее по устланному ковром коридору. Через мгновение я останавливаюсь перед своей комнатой и провожу карточкой-ключом, чтобы отпереть ее. Затем мы оба оказываемся внутри, и дверь с тяжелым щелчком закрывается за нами.

— Серьезно, Глеб, какого хрена? Ты меня до смерти напугал! — Мэл огрызается, ее матросский рот раскрывается в полную силу и вызывает чувство тоски, которого я не ожидал.

Но боже, как же я по ней скучал.

Я скучал по всему - по ее лицу, запаху, почти нежному атлетизму ее тела, по тому, как она щурит глаза, когда злится, даже по ее грубому языку, который вырывается наружу, когда она чувствует себя вздорной. При виде ее снова накатывает волна агонии, которая грозит полностью утянуть меня под себя.

— Я, какого черта? — требую я, тыча большим пальцем себе в грудь. — А как насчет тебя, какого хрена? Ты сбежала от меня три года назад, рассказывая какую-то чушь о том, что тебе нужно уехать из моего дерьмового, поганого мира и следовать за своей мечтой. А теперь я нахожу тебя посреди самой большой в мире выгребной ямы!

Мэл качает головой.

— Я не...

— Не ври мне, Мэл, — рычу я, глядя ей в лицо, когда моя обида и разочарование выходят на поверхность. — Ты танцуешь для гребаных Келли! Думаешь, я не знаю, кто они такие? Чем они занимаются? Нужно быть слепым, чтобы не заметить, что твоя работа практически граничит с проституцией.

Мэл задыхается, ее губы разъезжаются в негодовании.

— Все, что я делал, было для того, чтобы защитить тебя. Чтобы мужчины не могли снова использовать твое тело, чтобы тебе не пришлось продавать его, чтобы выжить. Почему ты так упорно хотела уехать, если об этом можно было только мечтать? Да ладно, Мэл. У нас есть клубы в Нью-Йорке. Если бы ты хотела танцевать, я уверен, Петр нанял бы тебя. Черт, мы же не идиоты. Мы не будем мешать девушкам зарабатывать деньги на стороне, если они так решили.

— Это несправедливо. Ты не понимаешь, — настаивает она, ее ониксовые глаза пылают яростью.

— Нет? Скажи мне, что ты не продаешь свое тело. Скажи мне, что ты не раздеваешься догола каждую гребаную ночь, чтобы мужчины могли любоваться тобой, изображать, как они дрочат. Сколько ты берешь за то, чтобы помочь им?

Подбородок Мэл дрожит, заставляя дыру в моей груди болезненно расширяться. Она сжимает губы, чтобы подавить свои эмоции, но ничего не говорит. Не может. Потому что она знает, что я прав. И тот факт, что она не отрицает этого, заставляет меня быть на грани потери рассудка.

Я веду себя неразумно. Я знаю это. Мэл никогда не была моей. Но подтверждение того, что она сбежала от меня только для того, чтобы позволить другим мужчинам получить то, чего не могу я, это чистая пытка.

Во мне поднимается уродливая обида на ту боль, которую она причинила, уйдя. Мне потребовалось все, что я имел, чтобы не преследовать ее, чтобы отпустить ее, потому что я знал, что она стоит большего, чем та жизнь, которую я мог предложить. Я не мог ненавидеть ее за то, что она хотела уйти. Я не мог винить ее за то, что она хотела чего-то лучшего.

Но обнаружить ее здесь, в "Жемчужине", работающей на синдикат Келли? Это удар ниже пояса, и он слишком близко к сердцу. Она хоть понимает, насколько это личное оскорбление?

От меня не ускользает ирония, что если бы я пошел по своему первоначальному пути в жизни, то мог бы глубоко похоронить в ней яйца сегодня вечером за пару тысяч баксов. Просто платил бы за удовольствие, не заботясь ни о чем на свете. Потому что она вальсировала прямо в будущее, которое могло бы быть моим, и чувствовала себя как дома.

Но я ушел из этой жизни. Потому что я хотел быть лучше. И вот теперь она здесь, предлагает это удовольствие одному богу известно кому еще. Возможно, тому чертову кузену Келли, который лапал ее сегодня во время выступления.

— К черту, — рычу я, мой характер берет верх. — Я забираю тебя с собой в Нью-Йорк. — Засунув руку в карман, я достаю бумажник и трясу им перед ней. — Если ты хочешь продать свое тело, то хорошо. Я куплю его. Цена меня не волнует. — Вытащив пачку наличных, я сую ей в лицо сотню. — Сколько?

— Мне не нужны твои деньги, Глеб, — говорит Мэл, и голос ее дрожит.

И если бы меня не переполняли темные, ядовитые эмоции, я мог бы расстроиться. Но я слишком далеко зашел. Я не могу остановить себя. Отделив стодолларовую купюру от пачки, я загибаю пальцы вокруг выреза ее платья, засовывая деньги в лифчик.

— Этого должно хватить хотя бы на поцелуй, как ты думаешь? — Требую я.

Слезы застилают ее темные глаза, а по красивому лицу пробегает боль. И меня пронзает чувство вины. Но этого недостаточно, чтобы остановить меня. Зажав одной рукой ее затылок, я обхватываю ее за талию и с силой притягиваю к себе. Наши губы смыкаются, и по моему телу пробегает электрический ток, разгоняя мертвое сердце. Мне опасно приятно обнимать ее и снова целовать.

Мне хочется попробовать ее на вкус, но я не решаюсь на это. Потому что я опасно близок к тому, чтобы переступить черту. И если я это сделаю, то никогда себе этого не прощу.

Мэл задыхается, ее тело прижимается к моему, а ее руки сжимают воротник моей куртки. Ее губы расходятся, и на мгновение наши языки встречаются в страстном поцелуе. Он зажигает мою душу, воспламеняя каждый нерв в моем теле, и я оживаю.

А через секунду она отталкивает меня от себя со всей силой, на которую только способна.

Я позволяю ей, настороженно наблюдая за тем, как она глубоко, судорожно втягивает воздух, отчего ее грудь вздымается. В ее глазах пылает жар.

И после всех тех раз, когда она сдерживалась, она дает мне пощечину.

19

МЭЛ

Прикосновения Глеба - как наркотик, его поцелуй - укол адреналина прямо в сердце. Было бы слишком просто упасть в его объятия и забыть о борьбе, забыть о своих страхах, забыть обо всем, что стоит между нами. Но я так разозлилась на него за то, что он предположил, что я обратилась к проституции, что полностью потеряла контроль над собой. Ладонь жжет: я ударила его так сильно, и я вижу, как кончики моих пальцев окрашивают его светлую кожу в красный цвет. И хотя я сожалею об этом, когда он поворачивает лицо, чтобы снова встретиться с моими глазами, я не буду извиняться.

— Никакие деньги, которые ты можешь предложить, не убедят меня продать себя тебе, — шиплю я.

Ни одна сумма, которую кто-то может предложить, не будет достаточной. Он должен знать, что после всего, через что мне пришлось пройти, я ненавижу идею быть проданной, как скот. Неважно, кто покупатель или продавец. Я не продаюсь. Это оскорбительно и унизительно, что он вообще предложил это. И стодолларовая купюра в моем лифчике жжет мне плоть.

— Почему? — Глеб бросает вызов, его голос низкий и смертоносный. — Думаешь, я не смогу доставить тебе удовольствие? — Предлагает он, и мое сердце замирает, когда он приближается ко мне, делая шаг вперед каждый раз, когда я отступаю назад. — Потому что я знаю обратное, Мэл. Может, ты и забыла нашу ночь вместе, но я - нет. Ты хочешь меня, так почему бы не позволить мне заполучить тебя?

Черт возьми, одна мысль о сексе с Глебом превратила меня в лужу желания. Как он вообще мог предположить, что я способна забыть ту ночь, когда он лишил меня девственности, я не знаю. Это был не только самый приятный опыт в моей жизни, но и ежедневное напоминание о нем - благословение, которое делает мою жизнь достойной.

Габби.

Мысль о моей дочери прерывает мой голос, останавливая мою реплику до того, как она сорвется с языка. Но Глеб еще не закончил. Преследуя меня, как пантера, он медленно идет за мной вглубь комнаты, загоняя меня в угол, как будто инстинктивно.

Исчез тот осторожный, оберегающий Глеб, который занимался со мной любовью той ночью. Этот мужчина передо мной - яростный, непредсказуемый, опасный. И все же мое тело жаждет его прикосновений. От страсти его поцелуя меня охватывает жар. Мое сердце отчаянно колотится, и я не могу понять, от страха это или от желания.

— Уверяю тебя, я могу удовлетворить тебя гораздо лучше, чем этот самодовольный урод в "Жемчужине", — говорит Глеб, его голос ровный, выражение лица пассивное. Тем не менее, его глаза говорят мне, что я нахожусь на неизведанной территории. И если я не буду следить за своими действиями, то могу потерять свою жизнь.

Винни? Он не может быть серьезным. Так вот в чем дело? Глеб ревнует? Разочарование вспыхивает, сталкиваясь с пограничной паникой, когда я упираюсь спиной в дальнюю стену его комнаты.

Конечно, Глеб может удовлетворить меня лучше, чем этот извращенец. Я даже не сомневаюсь в этом. От одной мысли о том, что Винни может прикоснуться ко мне, у меня мурашки по коже. Единственный мужчина, которого я когда-либо жаждала, единственный мужчина, которого я даже представляла, что хочу, это Глеб. Но все не так просто.

Я уехала из Нью-Йорка не просто так. Потому что любой мужчина, даже Глеб, хочет обладать мной. А я отказываюсь всю жизнь находиться в рабстве. Я не хочу такого примера для своей дочери.

Поэтому я поднимаю подбородок в знак неповиновения, упираюсь руками в стену возле бедер для прочности и делаю единственное, что может остановить Глеба, пока я не проиграла битву, бушующую внутри меня.

— Ты думаешь, что ты такой хороший любовник? — Бросаю я вызов. — Тогда почему мне было так легко уйти?

Глеб замирает в двух шагах от меня. В его умных зеленых глазах мелькает сомнение, а обида и растерянность едва ли не сильнее, чем я могу вынести. Но он не отступает. Вместо этого он изучает мое лицо, читая меня с таким интимным уровнем восприятия, что я могу быть обнажена, моя душа выставлена на всеобщее обозрение.

— Я тебе не верю, — пробормотал он, прижимаясь предплечьем к стене рядом с моей головой и приближая свои губы к моим на расстояние волоска.

Мое дыхание сбивается, сердце колотится так сильно, что кажется, оно может просто разорваться, и я теряю всякую способность говорить, поскольку его близость переполняет мои чувства. Тело в бешенстве, а разум пытается вернуть контроль. Но я так запуталась в своих желаниях, что не могу заставить себя что-либо сделать.

Я должна быть в ужасе, потому что он слишком близко, его тело прижимает меня к стене, даже не касаясь меня. Но я жажду его с почти болезненной потребностью. Кислород вырывается из моих губ, дыхание сбивается, и я напрягаюсь, ожидая, что он сделает дальше. А его пронизывающие зеленые глаза держат меня в плену.

Мои глаза делают все без моего разрешения.

Опустившись к его губам, они дают молчаливое подтверждение, которое я отказываюсь давать.

И на этот раз, когда Глеб целует меня, у меня не хватает сил оттолкнуть его.

Ошеломляющий голод разрывает мое тело, когда его губы захватывают мои, а его язык проникает внутрь моего рта с жадностью, которая приводит меня в ужас. Но не в том смысле, в котором я думаю. В моей жизни было слишком много мужчин, которые прикасались ко мне без моего разрешения. Но в этот раз Глеб словно выхватил слова прямо из моего сознания.

Поцелуй меня.

Мне очень хотелось этого, но я до сих пор так зла, что никогда бы не сказала. И прежде, чем я успеваю сообразить, что делаю, мои пальцы пробегают по мягким волосам Глеба, зачесывают его голову и завивают темные локоны его стрижки.

— Скажи, что не хочешь меня, — хрипит Глеб, разрывая наш поцелуй.

Мы задыхаемся, вдыхая воздух друг друга, пока я пытаюсь найти в себе силы сказать то, что должна сказать. Ты должен уйти.

— Я не могу, — вздыхаю я, и мое сердце разрывается от осознания того, что я так же безнадежно влюблена в него, как и три года назад.

Тело Глеба прижимается к моему, его худые, упругие мышцы прижимают меня к стене с отчаянием, от которого тепло разливается в моей пульсирующей сердцевине. В то же время знакомое чувство клаустрофобии сжимает мое горло.

— Глеб, — хнычу я, тело напрягается, когда мне становится трудно дышать.

— Блядь, — рычит он, отталкиваясь от стены секундой позже.

Я с облегчением втягиваю жадный воздух. Но его железная рука все еще обвивает мою талию, и он тянет меня за собой, даже когда дает мне свободу. Комната кружится вокруг меня, когда мой центр тяжести исчезает, и в следующее мгновение мягкий матрас подхватывает мое падение.

Я задыхаюсь, ошеломленная неожиданной переменой, тем, как Глеб переместил меня так легко, так нежно, даже в своей страстной ярости.

— Скажи мне, чего ты хочешь, Мэл, — пробормотал он, опускаясь на колени между моих ног, его глаза блестят от желания. Его длинные ловкие пальцы обхватывают мои лодыжки, а руки медленно ведут их вверх по моим ногам.

Я прикусываю губу, пытаясь удержать свои желания в узде. Ведь то, что я хочу сейчас, и то, что мне нужно, - две совершенно разные вещи. Мягкие губы прижимаются к внутренней стороне моего колена, сбивая мое сопротивление. Непроизвольный стон желания вырывается из глубины моей груди.

— Это? — Предлагает Глеб, его теплое дыхание омывает мою кожу, медленно проводя по внутренней стороне бедра.

— Нет, — стону я, мой предательский голос дрожит от желания.

Глеб останавливается, его руки рефлекторно сжимаются вокруг моих бедер, и он смотрит на мое лицо, поднимаясь вверх по длине тела. Напряжение дрожит в его широких плечах, мышцы сворачиваются от неожиданного отказа. И хотя я знаю, что утром буду ненавидеть себя за это, я не могу больше отказывать ему. Я должна сказать ему, чтобы он оставил меня в покое. Что я не хочу, чтобы он прикасался ко мне. Что я не хочу быть с ним.

Но ложь слишком болезненна. Потому что никогда в жизни я не хотела чего-то так страстно.

Я скучала по Глебу с таким отчаянием, с каким не смела столкнуться раньше. А сегодня, когда он так близко и делает со мной все то, о чем я мечтала тысячу раз, отказать ему - все равно что вонзить кинжал в собственное сердце.

— Я хочу тебя всего, — вздыхаю я, и слезы застилают мне глаза, когда правда в моем признании оседает в желудке, как свинец.

Тяжелое дыхание Глеба проносится между моих бедер и вверх по платью, касаясь моего лона. У меня замирает сердце, когда я понимаю, что от волнения насквозь промочила трусики.

— Божественная богиня, — бормочет он, его голос мучителен. И когда его руки скользят вверх по моим ногам, проводя по бедрам, я думаю, что могу кончить еще до того, как мы начнем.

Вся моя доля самоконтроля летит в окно, когда я хватаюсь за подол платья и одним движением стягиваю его через голову. Глаза Глеба с неистовым желанием блуждают по моему телу, и я дрожу от предвкушения.

Сколько раз я прикасалась к себе при воспоминании о Глебе? И сейчас, хотя я знаю, что это не может продолжаться долго, я готова отдать почти все, чтобы снова быть с ним.

Из его груди вырывается мурлыкающее рычание, и Глеб вытряхивает плечи из своей сексуальной черной кожаной байкерской куртки, забрасывая ее за спину. Я хватаюсь за подол его толстовки, волоча ее вверх по телу вместе с футболкой, и когда в поле зрения попадают его рельефные пресс и грудь, у меня перехватывает дыхание.

Я и забыла, насколько он совершенен: весь подтянутый, с железными мышцами, изящный, даже не пытаясь. Он набрасывается на меня, кровать подпрыгивает под нами, и когда его губы захватывают мои, в моей душе вспыхивает огонь.

— Я без защиты, — шепчет Глеб мне в губы, пока мои бедра качаются на нем, кажется, сами по себе.

— У меня внутриматочная спираль, — бормочу я между поцелуями, чувствуя, как его твердый член упирается в шов джинсов. — Это часть контракта в "Жемчужины". — Не то чтобы мне это было нужно до этого, но раз уж расходы покрывают Келли, я не вижу ничего плохого в том, чтобы согласиться на дополнительную меру предосторожности.

Глеб застывает, его тело напрягается, и на мгновение мне кажется, что он сердится. Затем по его телу пробегает дрожь, и он с силой вжимается в мой клитор, заставляя меня задыхаться. Его руки берутся за застежку моего лифчика, а я расстегиваю его ремень, и мы заканчиваем раздевать друг друга с безрассудством, отчаянно пытаясь устранить все преграды между нами.

Сильные руки подхватывают меня под колени, и Глеб подтаскивает мои бедра к краю кровати. Затем он раздвигает мои ноги и кладет руки на матрас рядом с моей талией. Я чувствую себя опасно обнаженной, мое тело выставлено на всеобщее обозрение, когда его блестящий кончик нависает над моим входом. Сегодняшняя ночь во многом отличается от нашей первой ночи вместе. И все равно я хочу Глеба так отчаянно, что едва могу дышать.

— Скажи, что ты хочешь меня, Мэл, — приказывает Глеб, поднимая волосы на моей шее. — Скажи, и я заставлю тебя почувствовать себя так хорошо, что ты будешь выкрикивать мое имя, когда кончишь.

Боже, я так сильно хочу, чтобы он заставил меня кончить, что готова сказать все, что угодно, даже если правда об этом меня пугает.

— Я чертовски хочу тебя, Глеб, — стону я.

Он вонзается в меня с такой силой, что я едва не вскрикиваю, и то ли прошло столько времени, что я забыла, насколько болезненным может быть секс, то ли из-за нового ракурса он кажется еще больше. Но меня переполняет ощущение его глубокого проникновения.

— Блядь, — ворчит Глеб, замирая внутри меня. — Ты все еще такая чертовски тугая, — хрипит он.

Я киваю, кусая губы, потому что не верю себе, что не заплачу, если скажу что-нибудь. Тепло пульсирует во мне, заставляя мои стенки пульсировать вокруг его железной длины. Это так приятно, когда он находится внутри меня. В то же время я боюсь, что будет больно, если он снова начнет двигаться.

Медленно он опускает мои ноги ниже, направляя их к своим бедрам. Я глубоко дышу, пытаясь расслабиться, обхватывая его ногами. С поразительной силой он просовывает под меня руку и поднимает с кровати. Повернувшись, он садится на край матраса так, чтобы мои бедра покоились на его бедрах.

— Лучше? — Пробормотал он. Одна сильная рука поддерживает мой вес. Его свободная рука обхватывает мою челюсть с нежностью, от которой мне еще больше хочется плакать.

Я снова киваю, но ощущение чужеродности проникновения уже не так ошеломляет. А когда его пальцы медленно спускаются по передней части моего тела, по плоти пробегает свежая колючая волна возбуждения. Его губы находят впадинку моего горла в то же самое время, когда кончики его пальцев касаются моего клитора.

Я задыхаюсь, внезапное и сильное возбуждение заставляет пульсировать мою сердцевину. Глеб стонет, его бедра раскачиваются подо мной в ответ. И на этот раз, когда он глубоко вдавливается в меня, я думаю, что могу просто сойти с ума.

20

ГЛЕБ

Я не знаю, сколько мужчин было у Мел за годы, прошедшие с тех пор, как она ушла от меня, но мне не потребовалось много времени, чтобы осознать две неоспоримые истины:

Во-первых, она ни с кем не была уже чертовски долгое время - длительное воздержание является единственной причиной, по которой она может быть такой крепкой.

А во-вторых, все, с кем она была, не имели ни малейшего представления о том, как доставить ей удовольствие. Потому что ее очевидная неосведомленность в вопросах получения удовольствия говорит мне о том, что я могу быть последним мужчиной, который хотя бы пытался довести ее до кульминации.

Это приводит меня в ярость и вдохновляет в равной степени. Потому что я хочу быть лучше, чем все остальные мудаки, которые получили ее и не осознали, каким сокровищем они обладают. Если бы они знали Мэл, если бы видели ее так же, как я, они могли бы понять, что ее удовольствие слаще запретного плода, ее тело - храм, которому нужно поклоняться.

— О боже, — задыхается Мэл, боль уходит из ее голоса, пока я прогоняю ее губами и пальцами. И медленно начинаю раскачиваться внутри нее, наполняя ее тугую, влажную киску сдержанностью, которая заставляет мои яйца болеть, а мышцы дрожать. Если бы она не была такой напряженной и настороженной, я бы потерял себя от желания обладать ею. Я не хочу ничего, кроме как трахать ее до завтра, чтобы высвободить все годы сдерживаемых потерь, гнева и мучительного желания.

Но сейчас Мэл как будто на волосок от гибели, от той испуганной, почти сломленной девушки, которую я нашел на заднем сиденье тракторного прицепа Михаила. И хотя я все еще в ярости от того, что она сбежала, и мне больно от того, что она предпочла такую жизнь возвращению ко мне, моя потребность защитить ее преобладает над всеми этими эмоциями. Мое стремление доставить ей удовольствие, напомнить, что такое наслаждение, поглощает мое собственное желание.

— Тебе нравится? — Я бормочу ей в горло, мои пальцы обхватывают ее клитор, пока ее возбуждение проникает в мой член.

— Да! — Задыхается она, ее бедра крутятся, когда она находит ритм моих движений.

— Ты хочешь кончить, моя Богиня? — Я нажимаю, увеличивая темп, чувствуя, как ее стенки сжимаются вокруг моего члена.

— Да, — стонет она, отчаянно теребя мои пальцы.

— Тогда скажи мне.

— Блядь. Заставь меня кончить, Глеб. Пожалуйста, заставь меня кончить, — стонет она. Ее пальцы впиваются в мою спину, и она бьется об меня, ее стройное тело выгибается, и она отчаянно скачет на мне.

Захватив ее полные губы своими, я сжимаю ее клитор, нежно перекатывая его между пальцем и большим пальцем, пока я бьюсь в ее пульсирующем ядре. И Мэл кричит, разваливаясь вокруг меня, ее стенки пульсируют, сжимая меня с почти болезненной силой.

Я так набух и болен от желания войти в нее, что мне требуется любая сила воли, чтобы сдержаться. Ее грудь прижимается к моей груди, и она задыхается, когда ее стенки спазмируются, доя меня с отчаянной необходимостью.

Она медленно двигает бедрами, ее тело содрогается от интенсивности освобождения. Господи, она такая мокрая и тугая, а ее задыхающиеся стоны так чувственны. Подхватив ее на руки, я перекладываю ее в центр кровати.

— Мне чертовски нравится, когда ты кончаешь, — рычу я ей в губы.

Мэл вздрагивает, ее руки скользят по моей спине, чтобы обхватить мои бедра.

— Я хочу еще, — рвано дышит она, ее пальцы впиваются в мою кожу, побуждая меня быть грубым с ней.

И поскольку я едва могу выдержать, как сильно я ее хочу, я не собираюсь спорить. Наращивая темп, я вхожу в нее с нарастающей силой. Она настолько мокрая и готова к этому, что это только возбуждает ее.

— Да! — Мэл задыхается, ее голова откидывается на подушку, когда она принимает меня глубоко в себя.

Мой член пульсирует, яйца набухают, когда я чувствую, как в основании позвоночника нарастает разрядка. И вдруг мне становится все равно на наше прошлое. Мне все равно, с кем была Мэл и почему она ушла. Все, что меня волнует, это то, что она здесь, в моих объятиях. И теперь, когда она вернулась ко мне, я никогда ее не отпущу.

Она моя.

Я никогда так сильно не хотел ничего сохранить.

— О боже, я сейчас кончу, — стонет Мэл, ее ноги дрожат на моих бедрах, и она обнимает меня крепче.

Я нахожусь рядом с ней, мое тело пульсирует от потребности в разрядке, но я хочу почувствовать, как она распадается на части, прежде чем я это сделаю. Крутя бедрами, я проникаю глубоко внутрь нее, нащупывая точку G, пока она выкрикивает мое имя. И когда она сжимается вокруг моего члена, я выпускаю свое семя в ее глубины, выплескивая струйку за струйкой, пока наша сперма не смешивается, сочась вокруг основания моего члена. Я все еще внутри нее, и мы вместе задыхаемся, обнимая друг друга.

Мой член подергивается в ее глубине, облегчение от оргазма настолько насыщает меня, что я чувствую тяжесть в конечностях. Но я знаю, что Мэл не любит чувствовать себя в ловушке. Поэтому я легко выхожу из нее, перекатываясь на кровать рядом с ней, пока мы переводим дыхание.

— Завтра мне нужно первым делом встретиться с братом, — говорю я, пока мы медленно отходим от блаженства. — Тогда мы сможем поехать домой.

— Домой? — Говорит Мэл, приподнимаясь на локтях и глядя на меня.

— В Нью-Йорк.

— Глеб...

Колебания в ее голосе достаточно, чтобы сказать мне, что она не говорит, но я переворачиваюсь на бок, чтобы бросить на нее пристальный взгляд. Я хочу услышать, как она это скажет.

— Теперь это мой дом, — настаивает она, когда я жду, пока она закончит возражать.

— Почему? — Спрашиваю я, и этот вопрос звучит ближе к рыку, чем я хотел.

Мэл замирает, ее темные глаза переводятся с меня на ее пальцы, лежащие на одеялах.

— Ты боишься, что я не смогу обеспечить твою безопасность? Потому что я обещаю, что больше не позволю ничему случиться с тобой.

— Дело не... в этом, — нерешительно говорит она, перебирая пальцами девственно чистую белую ткань.

— Мэл, — говорю я, осторожно зажав ее подбородок между большим и малым пальцами, чтобы заставить ее посмотреть на меня.

— У меня здесь своя жизнь, ясно? — Говорит она, резко садясь, когда ее тон мгновенно переходит в оборонительный. — Мне все равно, если ты будешь осуждать меня за это, но здесь мое место.

Я скрежещу зубами и тоже сажусь, так как близость между нами исчезает.

— Ты предпочтешь остаться здесь и танцевать для Келли, чем вернуться в Нью-Йорк и продолжить карьеру модели? — Уточняю я.

Мэл усмехается, ее темные глаза вспыхивают, когда она подхватывает с пола свое платье.

— Не смей бросать мне в лицо модельную карьеру прямо сейчас, — огрызается она, натягивая платье обратно, не потрудившись надеть лифчик.

— Бросать тебе в лицо? — Я хмурюсь, собирая свои боксеры, так как напряжение между нами нарастает.

— Это ты сказал мне, что это слишком опасно, — настаивает она. — Что я должна отложить это на потом, потому что подвергаю всех риску.

— Это было три года назад, Мэл.

— Значит, Велесы перестали воевать? — Вызывающе возражает она, подхватывая лифчик и трусики и запихивая их в сумку.

Это новая сторона Мэл, которую я не понимаю. Три года назад она ухватилась бы за возможность стать моделью. А еще три года назад она никогда бы не согласилась на работу в таком месте, как "Жемчужина". Но она не совсем лишена смысла. И именно это заставляет меня раздражаться.

Конечно, мы вывели Вэла из строя. И мы начинаем восстанавливать наши силы, но мы не вышли из войны с Михаилом. Однако остальные девушки живут дальше. Так что я не вижу причин, по которым Мэл не могла бы достичь такого же счастья, если бы вернулась со мной.

— Нет... — осторожно говорю я, вставая, чтобы оценить внезапную перемену в ее поведении.

Мэл поправляет платье и смотрит на меня взглядом, который говорит, что она сама ответила на свой вопрос.

— И что? Ты снова собираешься уйти? — Спрашиваю я, ощущая знакомое чувство обиды и злости, поднимающееся во мне, когда я чувствую, в каком направлении движется наш разговор.

— Прости, Глеб, но я не могу вернуться к тебе. Я счастлива здесь. Мое место здесь..., — говорит она.

— И не со мной, — заканчиваю я.

Мэл опускает глаза в пол, ее подбородок дрожит от слов, которые она не хочет мне говорить.

— Значит, ты думала, что быстро перепихнешься и отправишься в свой веселый путь, — резко замечаю я, мой темперамент берет верх над желанием быть порядочным человеком.

— Какой же ты мудак, — огрызается Мэл, ее глаза вспыхивают гневом, и она поворачивается к двери.

Когда я смотрю, как она уходит, в моей груди появляется новая дыра, и я вдруг жалею о своих словах.

— Мэл, подожди. — Сократив расстояние между нами, я хватаю ее за запястье и притягиваю к себе.

— Что? Глеб? — Требует она, ее глаза блестят от непролитых слез, когда она смотрит на меня.

— Я не хотел этого. — Почему я не могу контролировать свои эмоции рядом с Мэл? Мой рот словно обрел собственную жизнь, и я говорю все, что приходит мне в голову, невзирая на последствия.

— Конечно, ты хотел. Я не глупая. Тебе нравится притворяться, что ты так отличаешься от всех остальных придурков, которые хотят обладать мной. Но когда дело доходит до дела, тебе не терпится осудить меня за ту жизнь, которую я выбрала. Ты говоришь, что хочешь спасти меня, что хочешь защитить. Но на самом деле ты просто хочешь владеть мной, как и все остальные мужчины, которых я когда-либо знала.

Ее слова - как нож в сердце, и я останавливаюсь, моя рука соскальзывает с ее запястья.

— Ты действительно хочешь отнести меня к той же категории, что и твой отец? Дядя? Михаил Сидоров? — Если она так считает, значит, я зря ее искал.

В мгновение ока наша совместная ночь кажется испорченной, темной и извращенной. Неужели я просто гнался за собственным удовольствием? Вряд ли. Каким бы огненным ни был взгляд Мэл, я знаю ее. Я знаю, как сильно она хочет меня. Она хочет меня так же сильно, как и я ее. Она сама так сказала, даже если сейчас хочет это отрицать.

Почему она продолжает отталкивать меня?

— Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое, Глеб, — говорит она, ее голос дрожит от эмоций, когда она поворачивается к двери.

Удар становится сильным, и я замедляю шаг, следуя за ней.

— Ты что, блядь, шутишь, Мэл? После всего, что только что произошло, ты собираешься уйти? — Требую я, выхватывая дверь из ее рук, когда она распахивает ее.

Мэл поворачивается на пороге, ее лицо в нескольких сантиметрах от моего, и она смотрит мне в глаза.

— Иди домой, Глеб. Просто... вернись в Нью-Йорк и оставь меня в покое, — вздыхает она.

Затем, взмахнув тканью и оставляя аромат лимонной ванили, Мэл исчезает.

21

МЭЛ

Я не свожу глаз с неоновой вывески, направляющей меня к лестнице. Я не уверена, что смогу дождаться лифта, потому что расстаться с Глебом гораздо сложнее, чем я могла себе представить. Мышцы вибрируют от напряжения, и я напрягаюсь, ожидая, что он последует за мной. Схватит меня за запястье и не отпустит.

Но он отпускает.

Его дверь мягко закрывается за мной.

И я не смею оглянуться.

Распахнув дверь, я мчусь вниз по лестнице, борясь со слезами, которые грозят поглотить меня. Утрата, которая может захлестнуть меня, если я позволю ей случиться. Потому что я чувствую сильное влечение к Глебу, и я опасно близка к тому, чтобы снова потерять себя для него. Но я не могу ему доверять. У меня здоровое недоверие к мужчинам вообще, и на то есть очень веские причины. Поэтому, невзирая на свои чувства, я должна следовать своим инстинктам. Потому что я не хочу узнать, насколько болезненным будет предательство, когда выяснится, что он так же контролирует и хочет использовать меня, как и все остальные.

Сердце замирает в горле, и я прижимаю руки к груди, выходя на прохладный ночной воздух поворачивая к дому. Габби ждет меня там. И мне отчаянно нужно ее обнять.

Пока я целеустремленно иду по улице, в голове проносятся яркие воспоминания о моей жаркой встрече. Жгучий зеленый взгляд Глеба, тепло его мягких губ, впивающихся в мои. Боль от того, что он заполнил меня так полностью, что я могла разорваться на две части. И пульсирующее удовольствие, когда он так нежно трахал меня после.

Остатки нашего времени, проведенного вместе, скользят по моим внутренним бедрам, напоминая о кульминационной эйфории, умопомрачительном блаженстве от того, что он кончил внутрь меня. Мой позвоночник покалывает от осознания того, что он жаждет меня так же яростно, как и я его. И в то же время это пугает меня. Именно поэтому я убежала.

Я не потрудилась надеть лифчик или трусики, прежде чем уйти. Мне безумно хотелось уйти оттуда. Потому что я знала: если останусь, он начнет допытываться, почему я не хочу уезжать из Бостона. А он такой невероятно проницательный, что я знала, что не смогу долго скрывать от него правду. Но я не могла рассказать ему о Габби. Я понятия не имею, как он может отреагировать на то, что у меня есть его ребенок, и не хочу рисковать, рассказывая ему, когда Глеб может быть таким властным. Несомненно, он будет в ярости от того, что я скрывала от него все это время. Что, если он решит забрать у меня Габби из-за этого? Или, что еще хуже, вдруг она ему не нужна и мы не будем ему нужные? Мысль о том, что кому-то может быть не нужна моя дочь, это выше моих сил. Но дети - это огромная ответственность, и, как доказал мне мой отец, не все хотят быть родителями.

Я не могу рисковать.

Я не могу рисковать счастьем Габби. И я отказываюсь отказываться от своей свободы - даже ради любви.

Трясущимися руками я отпираю входную дверь женского дома и вхожу внутрь так тихо, как только могу. Затем я поворачиваю засов, чтобы запереть за собой дверь.

— Я уже начала волноваться, — тихо произносит Киери из-за моей спины, заставляя меня чуть ли не выпрыгнуть из кожи.

После встречи с Глебом я слишком напряглась. Прижав руку к сердцу, я оборачиваюсь и вижу, что она стоит в тусклом подъезде. Все лампы уже погашены, остальные девушки дома и дети спят.

— Ты позже, чем обычно, — замечает она, скрестив руки на груди. И хотя я знаю, что она не осуждает девушек, которые предпочитают проводить время с мужчинами вне работы, она также не заинтересована в том, чтобы быть няней после положенного времени.

Чувство вины скручивает мой живот, потому что я оставила ее намного позже нашего двухчасового комендантского часа.

— Мне очень жаль, Киери. Сегодня вечером в клубе произошел инцидент. Мистер Келли отозвал меня в сторону, чтобы поговорить об этом. — Это не ложь, но я все равно чувствую себя неловко, потому что знаю, что опоздала не из-за этого. И все же я не могу заставить себя говорить о Глебе. Ни с кем. От одной мысли о нем у меня ужасно пульсирует в груди.

— Ты одна из немногих девушек, которым никогда не нужно объясняться. Я знаю, что ты не заставишь меня ждать без необходимости, — мягко говорит Киери. — Я просто начала волноваться, вот и все.

— Мне очень жаль. Этого больше не повторится, — обещаю я.

— Ты в порядке? — Спрашивает она, вглядываясь в мое лицо с неподдельным беспокойством. — Ты выглядишь так, будто увидела призрака.

Ее наблюдение до жути точно, и если бы я не ощущала реальное доказательство существования Глеба в боли между бедер, то могла бы задуматься, не является ли сегодняшняя ночь каким-то призрачным сном.

— Я в порядке, — говорю я и улыбаюсь. — Все хорошо с Габби?

— Ангел, как всегда, хотя она проснулась и спрашивала тебя минут десять назад.

Сердце разрывается от мысли, что моя маленькая девочка искала меня, а меня здесь не было. Я направляюсь в детскую, где Киери укладывает детей спать каждый вечер в восемь часов.

В комнате стоят четыре двухъярусные кровати и три детские кроватки. Только несколько верхних коек сейчас заняты двумя старшими детьми, которые, вероятно, не захотели просыпаться, чтобы перейти, когда их мамы вернулись домой. Обычно младших собирают и возвращают в материнскую комнату, когда девочки возвращаются с работы.

Габби сегодня самая младшая, и моя крошечная двух с половиной годовалая малышка лежит с открытыми глазами и смотрит на дверь. Большой палец уютно устроился между ее губами. Но как только я вхожу, она убирает его, чтобы сесть.

— Мама? — Зовет она, ее крошечный голосок печален. — Мне приснился плохой сон.

— Моя милая девочка, — бормочу я, засовывая сумку за спину, чтобы взять ее на руки. Дав ей наши традиционные обнимашки с потиранием носов и лба я прижимаю ее к себе и вдыхаю ее сладкий детский запах. Затем я тихо несу ее к входу в детскую, чтобы не разбудить остальных.

Ее маленькие пальчики обвиваются вокруг моих волос, и она сонно склоняет голову к моей шее.

— Хочешь рассказать мне о своем сне, булочка? — Предлагаю я, поднимаясь по лестнице на второй этаж.

Она отрицательно качает головой, несомненно, наполовину заснув, раз уж мы отправились в постель. Потирая мягкими кругами ее спину, я нежно успокаиваю ее. Мне всегда неловко будить ее посреди ночи. Но она еще не настолько взрослая, чтобы спать внизу самостоятельно. Несколько раз, когда я пыталась, она просыпалась с плачем. Поэтому, чтобы компенсировать это, я стараюсь давать ей спать по утрам как можно дольше. Но мой маленький комочек энергии редко спит долго. Я не возражаю, даже если это означает, что я сплю всего несколько часов. Каждая минута, проведенная с дочерью, мне очень дорога.

Повернув ручку в нашей комнате, я тихо проскальзываю внутрь и закрываю за собой дверь. Затем я тихонько пробираюсь к двухместной кровати Габби, стоящей в углу комнаты. Стянув одеяла, я укладываю ее на мягкий матрас. Но она еще не совсем спит. Я знаю это, потому что ее маленькие пальчики сжимают мои волосы в кулачок - явный признак того, что она не хочет, чтобы я уходила.

— Я здесь, булочка, — обещаю я, наклоняясь ближе, чтобы покрыть мягкими поцелуями ее круглое лицо. Может, у нее и потрясающие зеленые глаза Глеба, но у нее мои выдающиеся щеки и заостренный подбородок, которые придают ей очаровательную форму сердца.

Она улыбается, ее веки сонно опускаются. И пока я плотно укрываю ее одеялами, дыхание Габби становится все более ровным и глубоким. Я задерживаюсь даже после того, как освобождаю ее пальцы от своих волос. Обводя легким прикосновением нежные черты ее лица, я смотрю на нее сверху вниз. И мое сердце переполняется любовью и преданностью.

Вот что значит отдать кому-то свое сердце. И моя маленькая девочка полностью украла мое.

Ради нее я готова на все. Без колебаний.

Она - единственное, что имеет значение, и причина моего существования.

Если бы вся любовь была такой, я бы с радостью доверила свое сердце мужчине. Быть матерью - самое приятное, что я когда-либо делала, гораздо более значимое, чем моя мечта о модельном бизнесе. И хотя упоминание Глеба об этом сегодня вечером вернуло меня к давно похороненным мечтам, мне не нужно ничего этого, чтобы быть счастливой.

Все, что мне нужно, - это Габби. Все остальное - это то, что я делаю, чтобы защитить ее, чтобы заботиться о ней.

В слабом лунном свете, проникающем через наше единственное окно, я изучаю ее невинное лицо, то, как ее губы складываются в мягкую букву "О", когда она спит. Боже, она напоминает мне Глеба во многих мелочах - ее способность так легко читать мои эмоции, то, как она наблюдает за людьми, читает ситуации и думает, прежде чем вступать в бой. Она такая же тихая, как он, и такая серьезная для девочки ее возраста, как и Глеб, всегда осторожная.

Слезы обжигают горло, и там поднимается комок. Я тяжело сглатываю, борясь с неожиданной волной эмоций. Я так долго пыталась забыть о Глебе, а после сегодняшней встречи с ним в моем сердце словно прорвало плотину, выпустив все сдерживаемые чувства, которые я к нему испытывала.

Иногда я сомневаюсь, правильно ли я поступила, скрыв от него Габби. Мне кажется, что это эгоистично - иметь ее только для себя. Я так и представляю их вместе, серьезные глаза наблюдают друг за другом, образуя глубокую, молчаливую связь, которую они, кажется, развивают без усилий. Но каждый раз, когда я пересматриваю свой выбор, я прихожу к одному и тому же выводу. Чтобы защитить свою дочь, я должна держать ее подальше от этого мира - его мира. Мира мужчин. Потому что, как и я, она станет лишь вещью, которой можно обладать. И как только я открою эту дверь, я передам контроль.

Я должна быть сильной ради своей маленькой девочки. Стоять на своем. Сохранять свою независимость. У нее будет хорошая жизнь, безопасная жизнь. В которой ни один мужчина не причинит ей вреда.

Я позабочусь об этом.

— Я так люблю тебя, Габби, — бормочу я, откидывая ее шелковистые локоны со лба. — Мама никогда не позволит, чтобы с тобой что-то случилось. Ты вырастешь большой, сильной и счастливой. Ты можешь мечтать даже о луне и звездах, моя булочка, и вместе мы сделаем это. Хорошо?

Габби тихонько кивает во сне, прижимаясь к подушке, и мое сердце сжимается. Наклонившись, я в последний раз целую ее в висок. Затем я медленно поднимаюсь с ее кровати, чтобы смыть с себя события этой ночи. 

22

ГЛЕБ

Сидя спиной к закрытому кирпичом окну кафе на Бикон-стрит, я наблюдаю за прохожими. Бумажная кружка с черным американо дымится между моими ладонями, прогоняя прохладу раннего утра. Небрежно прислонившись к спинке стула, я не привлекаю внимания, но вижу все, что происходит на оживленном переулке - карманника, стоящего на переходе в квартале от меня, который только что вытащил телефон из портфеля бизнесмена, пока тот ждал переключения света, суетливую мать-одиночку с двумя детьми, у которой малыш сидит на бедре и тащит за собой второго, закатывающего впечатляющую истерику, бездомного, который с особым вниманием поправляет одеяло, под которым свернулась калачиком его спутница.

Внутри кафе, позади меня, слышен слабый звук менеджера, ругающего бариста за то, что тот испортил заказ клиента. Сотня мельчайших деталей, рисующих шумную сцену Бостона, и я впитываю их все, сохраняя бдительность и внимание.

Я чувствую на себе взгляд брата еще до того, как выхватываю из периферии его светлую голову. Секундой позже Саша опускается в кресло рядом со мной, в его руке небрежно зажата чашка кофе, хотя мы оба знаем, что он никогда не прикасался к этому напитку. Он использует ее исключительно для того, чтобы слиться с толпой - ведь нас учили избегать ненужного внимания, чем бы мы ни занимались, и это могло бы привлечь чье-то внимание, если бы он сидел без напитка.

— Давненько не виделись, — замечает он, непринужденно переходя на русский, когда устраивается в кресле, чтобы тоже осматривать улицу.

— Слишком долго, — соглашаюсь я, присоединяясь к нему на нашем родном языке или, по крайней мере, на языке, на котором мы выросли.

Ухмыльнувшись, я ловлю взгляд золотистых глаз Саши, и он делает ответный жест.

— Что случилось в Чикаго? Когда ты уехал из Бостона, я думал, что ты планировал присоединиться к Косте.

— Да, так и было.

Костя, Саша и я - единственные из трех братьев, кто обладал стремлением выйти за рамки обучения нашего отца, увидеть, что может предложить мир, и захотеть стать лучше, единственные, кто хотел выйти из его извращенного бизнеса, который наш старик сделал из своих отпрысков, превратив их в выгодный товар. Поэтому, покинув Бостон, я последовал за старшим братом в Чикаго.

— Значит, наш двоюродный брат оказался не таким, каким его представлял Костя? — Спрашивает Саша.

— Не, Илья классный. Они с сестрой, Бьянкой, там здорово устроились. Какой-то безумный союз с итальянцами, который, похоже, работает.

Насколько я слышал, Костя ведет довольно безбедную жизнь в Чикаго, потому что сейчас нет дураков, чтобы посягнуть на их территорию.

— Но ты не остался с ними, — замечает Саша.

Я пожимаю плечами.

— Наверное, я все еще был неспокоен. Свобода - не такая уж малая вещь, чтобы о ней не думать. А когда я познакомился с Петром Велесом, он меня просто поразил, понимаешь? Он и его жена Сильвия - люди, за которыми стоит следить. У них есть более масштабное видение - война, которую стоит вести, я думаю. Поэтому, когда он предложил мне работу, я подумал, что смена обстановки - это неплохо. В любом случае, Нью-Йорк мне больше по душе. А Костя, наверное, в Чикаго жиреет в своей спокойной жизни, потому что у него нет врагов, которые могли бы бросить ему вызов.

Саша кивает, его золотисто-карие глаза снова сканируют улицу.

— А у тебя есть? У тебя есть вызов?

— Да, черт возьми. И хороший. Я чертовски люблю свою работу. Петр меня понимает. Он позволяет мне использовать свои навыки, и он не относится ко мне как к собаке, которую в конце дня нужно посадить в клетку. А как же ты? Я думал, ты уедешь из Бостона при первой же возможности. Ты передумал бросать старика?

Насколько я слышал, Саша устал быть одним из наемных солдат нашего отца и не собирался соглашаться на работу у Келли. Поэтому я был более чем удивлен, обнаружив, что он все еще в Бостоне.

— Определенно, с этим куском дерьма покончено. И с добрым избавлением, я с нетерпением жду того дня, когда узнаю, что он умер. Но он все еще жив. Ты слышал, что в этом году у нас появятся еще два младших брата?

Я хмыкаю.

— Ничего удивительного. Интересно, как он находит новых кобыл. Ему уже под семьдесят. Можно подумать, что девушки, достаточно молодые, чтобы родить ему детей, уже не считают его отвратительным.

— Похоже, это его не останавливает. Кроме того, у него есть деньги, чтобы они приходили по доброй воле. Многие девушки готовы носить ребенка девять месяцев, если им очень нужны деньги. Келли хорошо платят старику за услуги, которые он предоставляет, так что он, вероятно, просто считает это расходами.

Я лишь киваю. Мой желудок скручивается, при мысли о том, что девушки продают свое тело, сразу рисуя образ Мэл. Вчера вечером было мучительно слышать, что ее контракт с Келли требует контроля рождаемости. Мысль о том, зачем это нужно, чуть не лишила меня рассудка. Но сегодня, думая об альтернативе, о том, как она могла бы зарабатывать деньги…по крайней мере, я могу быть спокоен, что она не вынашивает детей моего отца или что-то в этом роде.

Я содрогаюсь от этой мысли.

— Так какого черта ты все еще здесь делаешь? — Спрашиваю я, чтобы вытеснить мрачные мысли из головы. — Неужели деньги Келли так заманчивы?

— Это немного смягчает унижение моей жизни, но меня удерживает не это. Извлечь из меня крючки Келли оказалось сложнее, чем ожидалось. После того как вы с Костей уехали, я полагаю, они переработали контракт со старым добрым папой. Они выплатили ему отвратительно большой аванс с гарантией, что мы его отработаем.

— Что это значит? — Нахмурился я.

— Это значит, что, согласно контракту, они имеют полное право послать за мной людей, если я уеду из города до того, как аванс будет возвращен. — Саша криво ухмыляется, иронично вздергивая одну бровь.

— Значит, ты все еще должен деньги по контракту?

— Технически. Но я плачу Келли из своей зарплаты, чтобы сократить оставшееся время.

— А что бы ты сказал, если бы у меня была работа, из-за которой ты мог бы исчезнуть на некоторое время? — Я не могу придумать лучшей причины отправить брата в тыл врага, чем наблюдать за тем, как Келли охотятся за человеком, которого больше не существует.

— Я бы сказал, когда я могу начать? — Ухмылка перерастает в наглую ухмылку, и я мрачно усмехаюсь.

— Ты еще даже не слышал, что это за работа. Это будет опасно. Ты будешь выдавать себя за члена Братвы, которую мы с Петром собираемся уничтожить. Передавать внутреннюю информацию, чтобы мы могли стереть их с лица земли. — Я внимательно смотрю на Сашу, читая бесстрастное выражение лица, которое по умолчанию носит каждый солдат Ликан. — Ты действительно хочешь так рисковать своей жизнью?

— Если ты пытаешься отговорить меня от этого, то не стоило вытаскивать козырь с самого начала. Я очень хочу убраться из Бостона. Я хочу почувствовать вкус свободы. Сделать что-то, потому что я согласился это сделать. Кроме того, мне нравится вызов, а ты, хвастаясь своей жизнью работая на Петра Велеса в Нью-Йорке, заставил меня позеленеть от зависти. — Золотой взгляд Саши вспыхивает.

Я фыркаю.

— Моя жизнь вряд ли стоит того, чтобы ею хвастаться. И эта работа будет совсем не такой, как моя. Ты будешь ежедневно работать с отбросами Планеты Земля, которые зарабатывают торговлей женщинами. Но я буду твоим связным, а с твоими талантами ты идеально подойдешь для этой работы.

— Я в деле, — снова говорит Саша. — Когда выезжаем?

— Как только я загляну в "Жемчужину" сегодня вечером. У меня там есть кое-какие незаконченные дела. — Мой взгляд автоматически скользит в сторону бурлеск-салона. Хотя я знаю, что смена Мэл начнется только после открытия клуба, я намерен дождаться ее появления.

— Ты? У тебя есть дела в "Жемчужине"? — Спрашивает Саша, его голос неожиданно сух.

— Да. — Потому что, несмотря на то что Мэл оставила все как есть прошлой ночью, я не собираюсь возвращаться в Нью-Йорк, не поговорив с ней еще раз. Может, я и не понимаю, почему Мэл решила сбежать от меня, но она не может быть счастлива в своей жизни. Только на основании той небольшой части ее предыстории, которую я знаю, я могу быть уверен в этом. И я видел, как она раньше была увлечена модельным бизнесом. Так что оставлять ее я точно не намерен.

— Глеб? — Саша ждет, пока мои глаза переместятся в его сторону, и удерживает мой взгляд, молча требуя объяснений.

У него всегда это хорошо получалось - продираться сквозь чушь, чтобы вскрыть мой мозг. И у него хватает терпения ждать столько, сколько нужно, чтобы найти то, что он ищет. Всегда такой спокойный и уравновешенный. Отчасти поэтому я уверен, что он станет идеальным растением в операции Михаила. Именно те, кто нервничает, срывают свое прикрытие. Но у Саши стальные нервы и больше терпения в одном мизинце, чем у меня во всем теле.

Вздохнув, я подношу свой черный кофе к губам и делаю большой глоток.

— Отлично. Там работает девушка. Я видел ее вчера вечером, когда искал тебя. — Я вкратце рассказываю о последовавшей за этим драке, затем углубляюсь в конфликт между Живодером и Велесом и в то, как это привело к поиску Мэл. Остановившись на эмоциях, которые движут мной, и полностью пропустив жаркую конфронтацию, которая произошла между нами после ее ухода с работы, я продолжаю объяснять, как после исчезновения Мэл я не ожидал, что найду ее здесь.

— Когда я думал, что она ушла от той жизни, я мог смириться с тем, что не знаю, где она. Но теперь, когда я знаю, на кого она работает...? — Я качаю головой. — Я возьму ее с собой, когда мы уедем.

Между нами повисает долгое молчание, и когда я бросаю взгляд на Сашу, он хмурится.

— Ты должен оставить ее в покое, — наконец говорит он. Его глаза встречаются с моими с той серьезностью, которой обычно не обладает мой младший брат.

Но вместо того, чтобы убедить меня отпустить ее, он вызывает во мне чувство предчувствия, которое только укрепляет мою решимость.

— Почему? — Мрачно спрашиваю я, желая, чтобы он подтвердил мои подозрения.

— Она теперь принадлежит ирландской мафии, брат. Ты только создашь проблемы.

23

МЭЛ

Сердце колотится о ребра, когда я еще раз перечитываю довольно непонятное сообщение Китти.

Китти: Приходи сегодня на полчаса раньше. Мистер Келли хочет встретиться с тобой по поводу вчерашнего вечера.

Черт. У меня было ощущение, что он слишком легко меня отпустил. Наверное, он услышал, как я нахамила Винни во время приватного танца, и передумал, как ему поступить в случае ссоры.

Пожалуйста, Боже, не дай мне потерять работу.

Проглотив волнение, я позволила своим ногам быстрее нести меня по улице. Я не успею вовремя. Я получила сообщение в последнюю минуту и не смогла достаточно быстро подготовить Габби и устроить ее в детской.

— Привет, Вик, — приветствую я, как только приближаюсь к аллее, но сегодня я не стараюсь быть фальшиво веселой. Я слишком волнуюсь.

Он едва успевает открыть мне дверь, как я уже запрыгиваю на ступеньку в клуб. Тусклое красное освещение окутывает меня, как только я вхожу, но, в отличие от большинства вечеров, музыка еще не бьет по стенам. До открытия "Жемчужины" еще почти час.

Глубоко вздохнув, я думаю о том, насколько жалко мне будет умолять Когана, чтобы он позволил мне остаться. Затем я останавливаюсь перед дверью кабинета Китти и стучу.

— Войдите, — зовет она, и я вхожу.

Открыв дверь, я нервно сглатываю, встретившись с ней взглядом.

— Где он?

— Полагаю, ты должна встретиться с ним в гостиной, — говорит она, и в ее голосе слышится напряжение, которое подсказывает мне, что это не очень хорошо, когда тебя зовут в гостиную.

Там иногда проводят время его капитаны. Девушки, которые туда заходят, обычно не выходят оттуда прежними. Неужели он собирается наказать меня за то, что случилось? Позволит своим людям сделать со мной что-нибудь? Я вздрагиваю, мой желудок сворачивается, и я думаю, не лучше ли покончить со своими потерями. Мне все еще больно после ночи с Глебом, и мне не нравится мысль о том, чтобы вычеркнуть из памяти воспоминания о его руках, заменив их чужими.

— Я бы не советовала заставлять его ждать, — предупреждает Китти, когда я застываю в нерешительности.

— Хорошо, — вздыхаю я, поворачиваюсь на пятках и мчусь в сторону гостиной.

Я не совсем понимаю, что произойдет, если я нарушу контракт с Келли. В нем нет ни слова о том, что я должна остаться с ними. Но в нем содержится требование уведомить их за две недели, если я намерена уйти. Но в документах нет ни слова о том, что мне придется обслуживать его людей, если он будет мной недоволен, так что не думаю, что он сможет заставить меня не разорвать контракт, в случае отказа.

О чем я думаю?

Сейчас я должна принять решение, пока у меня нет шанса увидеть монстра по ту сторону двери. Вряд ли он позволит мне выбирать, когда я окажусь там. Да и даст ли? По правде говоря, я не настолько хорошо знаю мистера Келли, чтобы быть уверенной. Он всегда относился ко мне с уважением, никогда не настаивал, чтобы я делала что-то большее, чем прямо указано в контракте. Но, с другой стороны, у меня никогда не было неприятностей.

Тяжело дыша, я дохожу до двери в гостиную и замираю. Что же делать, Мэл? Уйти до того, как придется делать то, чего ты не хочешь? Или выстоять, даже если это будет неприятно, потому что твоя дочь в безопасности, счастлива и у нее есть крыша над головой?

У меня желудок сводит, когда я думаю о словах Глеба, сказанных вчера вечером. Он намеревался забрать меня с собой в Нью-Йорк. Это помогло бы решить проблему, в которой я вдруг оказалась. Но у меня нет никаких гарантий, что он проявил бы такую же любезность по отношению к нашей дочери. Так что это ничего бы не решило.

Собравшись с духом, я набираюсь смелости и стучу.

— Войдите. — За дверью раздается приглушенный голос с ирландским акцентом.

И когда я распахиваю дверь, то обнаруживаю в комнате Винни.

Одного.

— О, прости. Мне сказали, что у меня встреча с мистером Келли, — говорю я, и волосы на моей шее встают дыбом, как только наши глаза встречаются. Я пытаюсь отступить и закрыть за собой дверь.

— Да, входи, — говорит он, жестом приглашая меня войти.

Сегодня он ведет себя по-другому, более чопорно и официально, и я задаюсь вопросом, означает ли это, что мистер Келли действительно сдержал свое слово и велел Винни оставить меня в покое. Может быть, мы оба здесь, чтобы встретиться с Коганом и убедиться, что все это - вода под мостом.

С трудом сглотнув, я не стала обнадеживать себя. Но я все же делаю шаг в комнату и позволяю двери закрыться. Винни с открытым интересом изучает меня, пока между нами тянется тишина.

— Мистер Келли уже в пути? — Спрашиваю я, когда Винни указывает, что мне следует присесть.

Повернувшись на спину, я опускаюсь на диван, который он жестом указал мне занять.

— Ты очаровательна в своей наивности, дорогая, — говорит он, присаживаясь рядом со мной и расстегивая пуговицы на своем пиджаке. — Разве ты не знаешь, что я тоже мистер Келли?

Блядь. Блядь. Блядь. Напрягаясь, я собираюсь встать, но он хватает меня за запястье и удерживает на месте.

— Нет, нет, не нужно так себя вести. Я думаю, мы не с того начали, и я просто хотел поговорить с тобой до твоей смены, чтобы прояснить ситуацию, — говорит он, его голубые глаза мерцают.

— О. — Мне хочется, чтобы он убрал свою руку с моего запястья, но я борюсь с желанием отдернуть ее, если он действительно серьезен. — Хорошо.

— Мой кузен ясно дал понять, что я не должен беспокоить тебя, пока ты работаешь. И я прошу прощения, если мое поведение было... неуместным, — говорит он, беря мою руку обеими своими.

В животе завязывается узел от нежелательного контакта, и я отстраняюсь от его прикосновения, насколько это возможно, чтобы не показаться совсем уж невежливой. Но его извинения застали меня врасплох, и я все еще пытаюсь их осмыслить.

— Ну... спасибо, — заикаюсь я, теряясь в растерянности. — Я оценила это...

— Но я должен сказать, Мелоди - это ведь твое имя, не так ли? — Он делает паузу, ожидая моего озадаченного кивка в знак подтверждения. — Ты - самое восхитительное, что я когда-либо видел. И то, что я не должен беспокоить тебя в рабочее время, не означает, что я не хотел бы оказаться внутри тебя.

Ледяной ужас наполняет мою грудь, а унижение пылает на щеках. И на этот раз я отдергиваю руку, поднимаясь с дивана в недоумении.

— Прости? — Требую я, задыхаясь от отвращения.

— Ну же, милая. Только не говори мне, что ты никогда не раздвигала эти длинные, сексуальные ноги за подходящую цену, — настаивает он, поднимаясь с дивана и следуя за мной. — Разве ты не хочешь узнать, каково это - иметь настоящего мужчину внутри своей пизды? Я с удовольствием заполню каждую из твоих сексуальных дырочек, а взамен куплю тебе столько красивых платьев, сколько ты пожелаешь. Похоже, тебе не помешает новый гардероб, красивые дизайнерские туфли...

Во мне вспыхивает жгучее негодование. Неужели он всерьез считает, что меня можно так легко купить?

— Спасибо за предложение, — огрызаюсь я, в моем тоне сквозит сарказм. — Но, думаю, мне придется отказаться. Я ничья любовница. И я не собираюсь просто так раздвигать ноги ради дизайнерского платья.

Я знаю его тип. Он любит перескакивать от одной красотки к другой, постоянно притягивая к себе взгляды безделушками. Но когда день подходит к концу, его внимания хватает ненадолго. И я знаю, как сделать так, чтобы его член засох.

— Если мужчина хочет меня, он должен на мне жениться, — бросаю я вызов, напустив на себя вид превосходства. — В противном случае все мужчины только болтают. Они используют женщин, а потом бросают нас на произвол судьбы. Так что скажешь, Винни? Ты готов жениться на мне, чтобы получить то, что хочешь?

Я натыкаюсь спиной на дверную ручку, когда он замирает, и его брови от удивления поднимаются почти до линии волос. Затем на его лице появляется злобная ухмылка.

— Я женюсь на тебе прямо здесь и сейчас, любимая, — соблазнительно обещает он. Но блеск в его глазах говорит о том, что он просто подыгрывает мне. Он думает, что я дразнюсь.

Смеясь, я закатываю глаза.

— Ты не можешь быть серьезным. Ты ничего обо мне не знаешь.

Он хихикает вместе со мной, его поза становится более расслабленной, и, когда он скрещивает руки, я понимаю, что победила. Он больше не будет меня беспокоить.

— Что ж, спасибо за встречу. Это было... весело, — говорю я, ища возможность уйти. — Думаю, мы еще увидимся? — Поддразниваю я. Вряд ли. Он найдет себе новую девушку, которую начнет лапать, в ближайшее время, возможно, ближе к вечеру. И хотя мне жаль ту, кто станет его новой жертвой, я рада, что это буду не я. Взявшись за ручку в гостиной, я поворачиваю ее, чтобы выскользнуть в холл.

— Не сомневаюсь, — соглашается он, не сводя с меня глаз. И когда я закрываю за собой дверь, я еще никогда не была так благодарна за то, что мне удалось спастись. Я убью Китти. Она должна была знать, что за мистер Келли притащил меня на работу пораньше, на встречу. Я упустила драгоценное время с дочерью, не говоря уже о том, что меня снова домогался парень, которому якобы громко и четко дали понять, что он не должен меня беспокоить.

Высокомерный урод. Его тактика хоть раз сработала на девушке? Или он такой извращенец, потому что ни одна девушка ему не дает?

Чего бы я только не отдала, чтобы отправиться прямо в офис Когана Келли и рассказать ему, что именно только что сделал его кузен. Но я все еще не знаю, насколько хорошо мой работодатель может меня прикрыть, и если я чему-то и научилась за время работы в "Жемчужине", так это тому, что не стоит испытывать удачу с боссом.

Сделав несколько глубоких, спокойных вдохов, я направляюсь к кабинету Китти, готовая высказать ей все, что думаю.

24

ГЛЕБ

Мэл практически бегом ворвалась в бурлеск-салон по пути на работу, не оставив мне времени пересечь улицу и перехватить ее. Придется искать ее во время смены. С этим проблем не будет. Даже если мне запретили посетить "Жемчужину".

Я жду, пока толпа начнет стекаться, когда я привлеку наименьшее внимание. Затем я вливаюсь в непрерывный поток людей, вливающихся в дверь. Сегодня вечером у входа стоит мужчина, принимающий плату за обслуживание. Он разговаривает с парой впереди меня и слишком отвлечен, чтобы проверить мое лицо. Поэтому он едва удостаивает меня взглядом и кивает, когда я протягиваю ему пятидесятидолларовую купюру. Затем я без лишнего шума прохожу внутрь.

Есть искусство быть невидимым, и я не боюсь использовать его в своих интересах, чтобы попасть внутрь незамеченным. Избежать моих братьев, вероятно, будет гораздо сложнее, но мне нужно время, чтобы поговорить с Мэл. Я успею сделать это до того, как они меня заметят.

Сегодня работает та же темноволосая барменша, поэтому вместо того, чтобы сесть на табурет, я пробираюсь к коридору туалета, ища путь в подсобные помещения клуба. Мой взгляд падает на потайную дверь слева от сцены, за эстрадой. Никто не охраняет ее, по крайней мере, с этой стороны, вероятно, чтобы лучше скрыть.

Прокравшись в тень под приподнятой платформой рояля, я осматриваю комнату в поисках того, кто мог меня заметить. Но никто не смотрит. Оркестр в полном порядке, и новый номер переходит в крещендо под соло трубы. А когда музыка затихает, занавески откидываются с театральным щелчком.

Мое сердце учащенно забилось, как только я увидел ее.

Мэл - одна из танцовщиц второго плана, одетая в костюм, имитирующий шляпу и черный фрак. Только под фраком на ней лишь чулки в сеточку и дерзкое нижнее белье с оборками. Ее длинные ноги и упругая попка выглядывают из-под пиджака, когда она крутится и извивается, вызывающе двигаясь в такт песне. Она опасно сексуальна, и даже со спины привлекает внимание.

Во рту пересохло, я тяжело сглатываю. Я не могу оторвать от нее глаз. Однако мне нужно сохранять остроту чувств, чтобы избежать обнаружения.

Меня убивает, медленно и мучительно, видеть ее там, наверху. Знойная мания на ее лице. Как соблазнительно двигается ее тело. Жестокая ревность закипает в моей груди, сжигая меня жгучим гневом. Я знаю, что мужчины в зале внимательно наблюдают за ней, восхищаясь ее изящной красотой, ее непринужденной сексуальностью. Все они мечтают прикоснуться к ней. Заполучить ее в свои руки.

Так же, как и я.

От этой мрачной мысли у меня в животе свинцовые камни. Но даже если я жажду ее так же, как и они, со мной все по-другому. Потому что я буду держать свои руки подальше от нее, если ей это нужно. Я дам ей пространство. Я просто не могу смотреть, как другие мужчины получают удовольствие от того, что она не дает мне. И даже если она отрицает это, я знаю, что это не та жизнь, которой она хочет.

Я вижу это по ее лицу, когда она танцует, - если присмотрюсь. Эта работа медленно душит и гасит ее свет. Я не знаю, почему она считает, что должна остаться. Может быть, как сказал Саша. Она думает, что принадлежит Келли. Она боится уйти. Но это меня не остановит. Я уговорю ее вернуться со мной в Нью-Йорк, там я смогу ее защитить. Потому что если я этого не сделаю, то не смогу смириться с тем, что позволил ей страдать.

Мэл - сильная девушка, поэтому я знаю, что она может долго терпеть. Возможно, именно поэтому она продержалась так долго. Но в конце концов она превратилась бы в шелуху той девушки, которую я знаю. Яростная, энергичная, страстная, твердолобая женщина перестала бы существовать. Осталась бы лишь пустая оболочка.

Красивая, но сломанная. Без души.

Песня подходит к концу, и я вижу, как вздымается ее грудь, когда она держит позу, затаив дыхание, хотя танец дается ей без усилий. Занавес закрывается, скрывая ее от посторонних глаз. Она вернется на сцену нескоро. По крайней мере, ей нужно будет переодеться, но, насколько я помню клуб, скорее всего, после выступления ей назначат перерыв, если никто не попросит приватного танца.

Возможно, это мой лучший шанс поговорить с ней.

Держась в тени, я крадусь мимо эстрады, наблюдая за своими сводными братьями-вышибалами, пока добираюсь до потайной двери. Она тихонько щелкает под давлением моих ладоней, и я проскальзываю в отверстие, захлопывая за собой дверь.

Клубная музыка проникает сквозь стены, и я оказываюсь в коридоре с красным освещением. Зеркальные двери расположены по обеим сторонам, на каждой из них золотом нарисован номер - это частные танцевальные комнаты.

Из дверного проема в дальнем конце зала доносится девичья болтовня, а мимо проема прогуливаются длинные ноги на невероятно высоких каблуках. Но я не могу сказать, Мэл ли это. Отсюда она видна лишь как силуэт. Бросив взгляд на коридор в другую сторону, я оцениваю планировку, количество немаркированных, без зеркальных дверей. В конце освещенного красным светом пространства - стальная дверь. Над ней горит светящийся знак "Выход".

Должно быть, это боковая дверь, через которую Мэл приходит и уходит.

Вернувшись к открытой гримерке, я решаю, стоит ли ее искать. Самый быстрый способ выгнать мужчину из бурлеск-салона - это зайти в гримерку к девушкам без предупреждения. Но я не вижу другого способа найти ее до того, как у нее начнется очередной танец. И тут, казалось бы, по милости божьей, в дверь вплывает ее стройная фигура.

— Я выйду подышать свежим воздухом. Позовите меня, когда будет мой номер, — говорит она, изогнув длинную шею так, чтобы оглянуться на девушек позади нее.

На ней уже надет наряд для следующего номера - невинный корсет из белого атласа и крылышки из перьев, контрастирующие с кружевным поясом, который удерживает на месте колготки с кружевной отделкой на бедрах. Если у меня и были какие-то сомнения в том, что она - ангел, то подвешенный над ее головой на тонкой проволоке нимб подтверждает это. Через одну руку она перекинула плащ кремового цвета, хотя я не понимаю, как она может использовать его, чтобы согреться, если ее крылья прочно сидят между лопаток.

Кто-то невнятно отвечает Мэл, и она поворачивается, делая три длинных шага по коридору, прежде чем ее взгляд падает на меня. Затем она замирает. Расширив глаза, она мотает головой вправо-влево, осматривая пустое пространство с почти отчаянным отчаянием, словно готова броситься наутек, как только найдет выход.

— Я просто хочу поговорить, — тихо говорю я, сохраняя низкий голос и руки на виду, когда осторожно подхожу к ней.

— Ты с ума сошел? — Шипит она. Она бросается ко мне со свирепостью, которой не было секунду назад.

Схватив меня за руку со всей силы, ее натуральные ногти впиваются в мою плоть, она тянет меня к выходу. И поскольку я услышал, как она сказала, что идет подышать воздухом, я охотно следую за ней. Но как только мы доходим до двери, она пихает меня к стене и в угол.

— Стой, — тихо приказывает она, тыча пальцем мне в лицо. Затем она берет себя в руки и толкает дверь. Она загораживает меня своим телом и значительным размахом крыльев, высунувшись наружу. — Вик, Харперу нужно поговорить с тобой. Немедленно, он сказал. — Она говорит это достаточно авторитетно, чтобы быть вполне убедительной.

Я улавливаю ворчливую жалобу, что-то о нарушении протокола и о том, что Вику придется за это расплачиваться, после чего мой громадный старший брат проскальзывает внутрь клуба и устремляется по коридору к немаркированной двери. Ни разу не взглянув в мою сторону.

Как только он исчезает в дверном проеме, Мэл хватает меня за запястье и тащит на улицу, плотно закрывая за собой дверь в переулок.

— Что ты здесь делаешь, Глеб? Тебя здесь быть не должно. — Ее глаза метнулись к закрытой двери за моей спиной, и на лице мелькнуло беспокойство.

Беспокойство скручивает мой желудок. Неужели она думает, что ее могут наказать за мое возвращение?

— Никто меня не видел, — спокойно заявляю я, чтобы успокоить ее. — Я не мог оставить все так, как было прошлой ночью. — Я изучаю ее тонкие черты, когда ониксовый взгляд Мэл переходит на мой. Она поджимает губы, и в ее выражении появляется нотка вины. Но затем она исчезает за маской непокорности.

— Мне больше нечего сказать.

— Тогда просто послушай, хорошо? — Я подхожу ближе, наши тела оказываются на расстоянии фута друг от друга, и мне в нос ударяет ее пьянящий аромат. Мой пульс учащается, когда ее губы расходятся, и мне требуется вся моя сила воли, чтобы оставаться сосредоточенным.

Похоже, ошеломленная интенсивностью моей мольбы, Мэл поднимает на меня глаза, не говоря ни слова.

— Я знаю, что вчера вечером я поступил неправильно, — начинаю я. — Я позволил своим эмоциям взять верх. Мне не следовало говорить то, что я сказал. Я знаю, что ты имеешь право делать со своей жизнью все, что хочешь. С твоим телом. Но я все равно хочу забрать тебя с собой в Нью-Йорк. Это не обязательно должно быть чем-то большим, если ты не хочешь этого. Но я не могу оставить тебя здесь, Мэл. — Я качаю головой. — Не здесь. Отрицай это сколько угодно, но я вижу, что эта работа тебе не подходит. Она подавляет твой дух. Заставляет идти на компромиссы. А ты не должна так поступать. Не тогда, когда я могу помочь.

Она опускает голову, ее глаза опускаются на цемент, и она беззвучно качает головой. И это сжимает мое сердце. Собрав всю свою сдержанность, я протягиваю руку вверх и аккуратно зажимаю ее подбородок между большим и малым пальцами. Затем я поднимаю ее лицо вверх, чтобы она посмотрела на меня.

— Почему ты не позволяешь мне помочь? — Бормочу я, опуская голову, пока мы не оказываемся на уровне глаз.

— Я не могу быть с тобой, — заикается она, и эти слова звучат почти болезненно для признания. Они режут сердце, как кинжал. Но я подавляю боль, пытаясь понять ее, даже если знаю, что от этого будет только больнее.

— Почему нет?

Мэл качает головой, по ее высокой скуле скатывается слеза, и когда она пытается опустить взгляд, я заставляю ее продолжать смотреть на меня.

— Пожалуйста, просто скажи мне. Не может быть ничего хуже, чем эта агония неизвестности.

— Я боюсь тебя, — вздыхает она, и ее слова звучат так тихо, что их почти не слышно.

Я ошибался. Это определенно хуже.

Я судорожно сглатываю, пытаясь вытеснить сердце из горла, и опускаю руку, делая шаг назад. После той жизни, которую она прожила, после того, что она видела, даже выдержала, я все еще пугаю ее? Я знаю, что я нехороший человек. Я далеко не достоин ее. Но никогда в жизни я не заботился так глубоко о другом человеке. Я никогда не хотел быть более достойным.

В голове проносится путаница, когда я вспоминаю нашу первую ночь вместе, когда она пришла ко мне в комнату. Где я ошибся? Я старался быть чертовски осторожным, но, возможно, я неправильно понял сигналы. Тренировки моего отца никогда не отличались особым мастерством в установлении человеческих связей.

Я могу прочитать страх человека через всю комнату. Я могу почувствовать его сильные и слабые стороны еще до того, как мы вступим в бой. Но знать, действительно ли Мэл хотела меня той ночью...? Может, я больший монстр, чем мне кажется.

— Тебе не нужно меня бояться, Мэл, — настаиваю я. — Я никогда не причиню тебе вреда. Я... — Я подавился своим следующим обещанием, так как боль от него пронзила мою грудь. — Я никогда больше не прикоснусь к тебе. Просто. Позволь мне помочь тебе.

Мэл качает головой, из ее легких вырывается тихий всхлип, и она нетерпеливо смахивает слезы, которые начинают капать. Это мучительно - видеть, как она плачет, как ей больно, и не знать, как помочь. Я хочу убрать расстояние между нами, заключить ее в свои объятия. Но я только что пообещал, что не буду этого делать, и от осознания того, что она плачет из-за меня, становится еще хуже.

— Я не это имела в виду, — пробормотала она, снова взяв себя в руки. И когда ее темные глаза снова встречаются с моими, я впервые вижу в них неподдельный страх. — Я боюсь, потому что ты имеешь надо мной власть, против которой я беспомощна. Я не могу доверять… Я не могу доверять себе рядом с тобой. А после моего прошлого с мужчинами...

— Ты не можешь доверять мне, — заканчиваю я, и в груди у меня щемит.

Я ничего не могу с собой поделать. Теперь, когда я понимаю, что она имеет в виду, я не могу оставаться в стороне. Я сделаю все возможное, чтобы заслужить это доверие. Сократив расстояние между нами, я прижимаю руку к ее спине, обнимая ее лицо, и заглядываю в ее завораживающие глаза.

— Но, Мэл, разве ты не видишь, что и ты имеешь надо мной власть? Я готов на все ради тебя. Я не гоняюсь за женщинами, но за тобой я бы погнался на край земли, если бы ты мне позволила.

У Мэл перехватывает дыхание. Должно быть, она чувствует, как мое сердце бьется под ее ладонями, лежащими на моей груди. Ее взгляд опускается к моим губам, ее язык высунулся, чтобы смочить собственные, и, хотя я знаю, что это риск, я медленно наклоняюсь, чтобы поцеловать ее.

Наши губы встречаются со взрывом фейерверка, жар нашего влечения проникает в мое сердце. Когда я крепче обхватываю ее талию, Мэл обхватывает мою шею руками и притягивает ее ближе. В моем теле разгорается страсть. Я мог бы целовать ее вечно, держать в объятиях и просто забыть о завтрашнем дне.

И тут за моей спиной захлопывается дверь.

Я инстинктивно вздрагиваю, когда Мэл напрягается. Прервав наш поцелуй, я крепко прижимаю ее к груди и смотрю в лицо потенциальной угрозе. А мой брат Виктор смотрит на нас с неприкрытым раздражением.

— Тебя ждут на сцене, — рычит он на Мэл, и, видимо, она ему нравится, потому что он достаточно великодушен, чтобы не упоминать, что Харпер, на самом деле, вовсе не искал его. Именно поэтому он, вероятно, только что провел последние десять минут, получая по ушам за то, что покинул свой пост без разрешения.

Его взгляд переключается на меня, и он хмурится, когда видит мои руки на ее талии.

— Я иду прямо сейчас, — задыхаясь, говорит она, пытаясь вырваться из моих объятий.

Но я не позволяю ей уйти далеко. Вместо этого я даю ей достаточно свободы, чтобы идти, следуя за ней к двери. Судя по всему, я сомневаюсь, что Виктор пропустит меня, но сейчас меня ничто не остановит.

— Что ты делаешь? — Шипит Мэл, когда понимает, что я на шаг позади нее.

— Я не позволю тебе вернуться одной, — честно заявляю я.

— Нет, позволишь. Мистер Келли сказал, что убьет тебя, если ты вернешься, — заявляет она, в ее голосе нарастает паника.

— Мэл...

— Мы не будем делать этого прямо сейчас, — твердо заявляет она. — Я закончу свою смену, а ты уходишь.

После того, что случилось прошлой ночью, я знаю, что лучше не давить на нее. Поэтому, проглотив свою ревность, я киваю.

— Но ты встретишься со мной завтра утром? — Настаиваю я. — В кофейне через дорогу.

Глаза нервно перебегают на Вика, но Мэл закусывает губу и кивает. Затем она поворачивается и мчится обратно в дом.

25

МЭЛ

— Блины! Блины! — Скандирует Габби, набрасываясь на мою кровать, вырывая меня из сна, как дефибриллятор.

Задыхаясь, я сажусь и, увидев ее улыбающееся лицо, заключаю ее в свои объятия, прежде чем взглянуть на часы - семь тридцать. Моя малышка, должно быть, решила дать мне выспаться. Не знаю, как она умудрилась не разбудить меня раньше, когда у нее на уме были блинчики. Прижавшись к ее шее, я осыпаю ее поцелуями, от которых она взвизгивает и извивается, разражаясь восхитительным хихиканьем.

— Говоришь блины? — Требую я после тщательной атаки поцелуями. Я обнимаю ее, как младенца и смотрю на нее сверху вниз, а она смотрит на меня снизу вверх.

— Мисс Киери готовит блины, — объясняет она, и ее широкие глаза становятся торжественными.

— О, так вот в чем дело? — Спрашиваю я, улыбаясь.

Габби кивает.

— Можно мне немного, мама? Пожалуйста?

— Ну, не вижу причин для отказа, — соглашаюсь я. — Иди, выбери себе наряд на сегодня, и давай собираться.

Моя девочка делает то, что ей говорят, сползает с кровати и роется в нижних ящиках комода, где хранится ее одежда, чтобы она могла до нее дотянуться. Я улыбаюсь, наблюдая за ней со своей односпальной кровати, которая стоит в углу с ее. Она все еще работает над концепцией одевания, но с большим энтузиазмом учится. Сегодня она достала две рубашки и забыла про штаны, хотя где-то в стороне ей удалось найти свою любимую пару трусиков принцессы.

И когда она приносит их, я сползаю с кровати, чтобы помочь ей надеть их.

— Отличный выбор, — хвалю я, натягивая через голову крошечную рубашку с длинными рукавами. — А как же нижняя половина? — Напоминаю я.

Она смотрит вниз на свои голые ноги и трусики диснеевской принцессы. Только что вышедшая из подгузников, она все еще не понимает разницы между нижним бельем и штанишками. Вернувшись к ящикам, она роется в них в поисках низа, и яркий оранжевый цвет, который она выбрала, будет чудовищно смотреться с ее розовым топом-сердечком. Но я не собираюсь ее отговаривать.

Гордо вручив их, Габби кладет руки мне на плечи и пытается наступить на ногу, прежде чем я успею это сделать. Поджав губы, чтобы не захихикать, я помогаю ей влезть в штаны и подтягиваю их вокруг ее крошечного тела.

— Готова? — Спрашивает она, ее волнение возвращается.

— А как же мама? Ей тоже нужно одеться, — говорю я.

Зеленые глаза Габби сияют, и она бросается к шкафу, где я храню свои платья. У меня в горле встает комок, когда я в тысячный раз думаю о том, как она похожа на Глеба. И в этот момент меня охватывает буря эмоций.

Мои глаза устали от недосыпания, потому что я не спала почти всю ночь, размышляя, действительно ли я встречусь с Глебом сегодня утром. Мы так и не договорились о времени, потому что я так спешила вернуться в дом, пока он не поплатился за это. Сейчас, когда я позволяю Габби помочь мне выбрать наряд на день, я как никогда противоречива.

— Вот это, — уверенно говорит она, доставая из ряда юбку с цветочным принтом.

Это летнее платье, в котором, вероятно, будет немного прохладно, если я выйду на улицу. Если понадобится, я всегда смогу накинуть сверху свитер, поэтому я снимаю его с вешалки.

— Хороший выбор, — соглашаюсь я.

Выскользнув из спального белья, я быстро одеваюсь и провожу щеткой по нашим волосам. Приведя себя в приличный вид, мы с Габби спускаемся вниз, на кухню.

Насыщенный запах кофе наполняет воздух, а также отчетливый аромат блинов на сковородке.

— Доброе утро, — поет Киери, когда мы входим на кухню.

Линдси и ее сын Таннер уже встали и сидят за столом, как и Каринна с Ларк.

— Доброе утро, — говорю я, расчесывая пальцами волосы Габби, когда она вдруг начинает стесняться. — Ты можешь сказать "доброе утро"? — Мягко поощряю я.

— Доброе утро, — бормочет она, прижимаясь лицом к моему бедру.

— Габби с нетерпением ждала блинчиков, — говорю я, одаривая Киери улыбкой. — Правда, булочка?

Габби кивает, ее большой палец проникает в рот. Я осторожно убираю его, беру ее за руку и иду с ней к столу. Как бы очаровательна она ни была, когда сосет большой палец, я не хочу, чтобы она испортила зубы, поэтому стараюсь помочь ей избавиться от этой привычки, пока она не стала слишком укоренившейся.

— Хорошо, что я приготовила много еды, — говорит Киери, ставя тарелку на стол перед стулом, на который забралась Габби.

Я борюсь с желанием улыбнуться, когда она настаивает на том, чтобы сделать это без моей помощи. Моя маленькая девочка, это определение независимости, и мне это нравится. Но я также держусь на расстоянии вытянутой руки, чтобы она не упала и не ударилась головой.

Когда Габби успокоилась, я наливаю себе кофе со сливками и сажусь рядом с ней. Приступая к работе, я разрезаю ее блинчики на кусочки.

— Девочки, у вас есть какие-нибудь интересные планы на день? — Спрашивает Каринна, кормя с ложечки малышку Ларк.

Каринна - самая молодая мама в доме, она живет с нами всего несколько месяцев, и ее четырехмесячная дочка - очаровательное, хотя и шумное дополнение к группе. И снова ее вопрос вызывает у меня сомнения.

— Мы все еще работаем над этим, — говорю я, небрежно отмахнувшись от ее любопытства, прежде чем перевести вопрос обратно на нее.

Каринна, кажется, более чем счастлива болтать о своих планах на день. Но мои мысли возвращаются к Глебу и встрече, на которую я согласилась. И я все еще не могу принять решение. Я не знаю, что мне делать с Габби, если я все-таки пойду к нему. Могу ли я взять ее с собой? Он должен знать правду о ней, если я всерьез подумываю о том, чтобы вернуться с ним в Нью-Йорк. Но так ли это?

Все, чего я хочу, это защитить Габби от той жизни, которую я пережила. А в Нью-Йорке так много плохих воспоминаний, так много опасностей. Я знаю, что в Бостоне ненамного лучше. Но здесь я хотя бы знаю, что делаю. Я нашла то, что работает. И я прекрасно справляюсь сама.

Если бы я вернулась в Нью-Йорк, нам пришлось бы начинать все сначала. У меня не было бы стабильного дохода. У меня не было бы Киери, на которою можно положиться, когда мне нужно идти на работу. Так много вопросов, на которые нет ответов, и все же я боюсь их задавать, боюсь столкнуться с этой реальностью и мыслью о том, чтобы снова быть так близко к Глебу.

Все это так сильно зависит от моей веры в него. И хотя я хочу доверять Глебу, я просто не знаю, что смогу. Он много раз спасал мне жизнь и дважды избавлял от участи секс-рабыни. Разве это не доказывает, что ему можно доверять? Разве это не свидетельствует о его добрых намерениях?

И все же, когда дело доходит до дела, кажется, что он способен быть таким же властным и жестоким, как и остальные мужчины, в чьи руки я попадала, мужчины, которым я доверяла. Он никогда не обращал это насилие на меня, рассуждаю я. Но что помешает ему сделать это, когда я ему надоем? Всегда наступает период облегчения, даже счастья, перед тем, как наступает реальность.

Киери ставит передо мной стопку блинов, выводя меня из задумчивости.

— Я планирую накрасить ногти после завтрака, если вы, девочки, хотите присоединиться ко мне, — предлагает она с ласковой улыбкой.

— Можно, мама? — Спрашивает Габби, ее глаза расширяются от волнения, хотя она не имеет ни малейшего понятия, что это значит.

В одно мгновение я понимаю, что мне нужно принять решение. Рискнуть ли мне и пойти к Глебу? Или остаться здесь, где безопасно?

Глядя на матрону средних лет, которая так хорошо заботится о моей дочери и обо мне, я испытываю глубокое чувство благодарности. Последние несколько лет она делала мою жизнь управляемой. И только в последние несколько дней, когда Глеб снова ворвался в мою жизнь, все, чего я, как мне казалось, хотела, перевернулось с ног на голову.

С одной стороны, Глеб настаивает на том, чтобы я вернулась в Нью-Йорк вместе с ним. И хотя мысль о том, чтобы позволить ему уехать, уничтожает меня, я не могу поверить, что будущее, которое он мне нарисовал, когда-нибудь станет реальностью.

С другой стороны, мне не нравится, что я привлекла внимание кузена моего босса. Это в мгновение ока превратило мое безопасное пространство во враждебную среду. Это воскресило призраки из моего прошлого, которые я считала давно похороненными. Такое ощущение, что стены смыкаются, а мой мир снова диктуется желаниями мужчин. И знакомое чувство клаустрофобии заставляет мое сердце колотиться.

— Конечно, мы можем накрасить ногти! — Говорю я, вставляя в свой тон веселые нотки и улыбаясь Габби. — Мы устроим девичий день. Это звучит очень весело.

Габби улыбается мне, ее щеки полны блинов, и я понимаю, что приняла правильное решение. Как бы больно мне ни было, я должна пропустить встречу с Глебом. Потому что я не уверена, что смогу продолжать говорить ему нет. С такими гадами, как Винни, я справлюсь, и лучше отбиваться от его подлых ухаживаний, чем снова столкнуться с Глебом.

Я умею быть сильной, когда дело касается большинства мужчин.

Но не с Глебом.

Он - моя слабость.

Мой криптонит.

И если я ослаблю бдительность хотя бы на мгновение, то потеряю способность сопротивляться.

26

ГЛЕБ

Я зарычал от досады, когда часы на моем телефоне переключились на полдень. Я уже несколько часов назад знал, что она не придет, но, поскольку мы не назначили время, я не терял надежды до тех пор, пока здравый смысл и интуиция не подсказали мне, что Мэл снова меня отшила.

— Отпусти ее, чувак. Если она не пришла, значит, не хочет. – Сообщение Саши, сыплет соль на рану.

Сегодня утром я дважды откладывал разговор с братом, уверяя его, что мы отправимся в путь, как только я поговорю с Мэл. Возможно, мне следовало прислушаться к нему с самого начала. Но тогда почему я не могу заставить это чувство исчезнуть? Это чувство предчувствия, темное облако, надвигающееся на горизонт, которое говорит мне, что если я уеду сейчас, без нее, то Мэл будет страдать из-за этого.

Я сжимаю кулак, хмуро глядя через дорогу на темный вход в "Жемчужину". Я усвоил урок, как игнорировать интуицию. А с Мэл я не буду рисковать. Я доведу дело до конца, даже если она меня за это возненавидит.

Вспышка темных волос привлекает мое внимание.

Я поворачиваю голову как раз вовремя, чтобы заметить большие солнцезащитные очки, закрывающие глаза и большую часть лица барменши из "Жемчужины". Она выглядит так, будто отчаянно нуждается в кофеине после поздней ночи, проведенной за выпивкой после закрытия бурлеск-салона.

Идеально.

Если Мэл не хочет идти ко мне, значит, мне пора идти к ней.

Поднявшись со стула, я следую за барменшей в кофейню и встаю в очередь за ней.

— Похоже, тебе не помешает выпить, — тихо замечаю я, сохраняя низкий и глубокий тон, чтобы другие не подслушивали.

— Без шуток, — простонала она. — Покупаешь? — Шутит она, поворачиваясь ко мне лицом с страдальческим выражением лица. Затем ее пальцы обхватывают оправу очков, и она сдвигает их на нос, чтобы посмотреть на меня поверх них. — А… брат Саши. Ты его нашел?

Улыбнувшись ей, я отрывисто киваю.

— Конечно. Я всегда его нахожу.

Она фыркает, потом стонет, массируя виски.

— Заметка для себя, остановиться после первой бутылки текилы.

— Что скажешь, если я добавлю еще одну порцию эспрессо в кофе, который я для тебя куплю, и мы сядем и поговорим? — Предлагаю я.

Прищурив бровь, она долго оценивает меня, а потом пожимает плечами. Мы подходим к стойке, и она делает заказ - с двойной порцией. Я провожу свою кредитную карту, и мы отходим к дальнему краю стойки, чтобы подождать, пока ее напиток приготовят.

— Итак, ты хотел поговорить о чем-то конкретном? Или это твоя новая попытка подкатить ко мне? — Шутит она.

— Вообще-то я надеялся, что ты сможешь дать мне немного информации.

— Опять? Я бы подумала, что после первого раза ты усвоил урок. — Она берет свою кружку кофе и поднимает ее, чтобы поблагодарить бариста, а затем поворачивается, чтобы уйти.

— Да, но это было до того, как мы стали такими хорошими друзьями, — соблазняю я. — И я купил тебе кофе.

— Какую информацию ты ищешь? — Спрашивает она.

— В "Жемчужине" работает девушка, моя старая подруга по имени Мелоди О'Мара. Я надеялась, что ты дашь мне ее адрес.

Барменша замирает на месте, ее глаза вспыхивают за огромными солнечными очками.

— Ты ведь шутишь, да? — Спрашивает она. И тут ее словно осенило. — Ты же тот мудак, который набросился на Винни из-за нее, не так ли?

Черт.

— Посмотри...

— Нет, это ты смотри. Я не знаю, кем ты себя возомнил, но у тебя хватает наглости подходить ко мне и просить конфиденциальную информацию о людях, которые работают на мистера Келли. Я не собираюсь ставить на кон свою работу или жизнь только потому, что какой-то красавчик купил мне выпивку.

Ее колкость заставляет вспомнить старого телохранителя Петра, Ефрема - того, о ком я теперь нечасто вспоминаю. Я тоже называл его красавчиком, и, как и я, эта женщина использует это прозвище как оскорбление.

— Думаю, будет лучше, если ты просто уйдешь, — огрызается она. — Спасибо за кофе, придурок. — Барменша устремляется на другую сторону улицы с такой яростью, что мне лучше не идти за ней.

Вздохнув, я прочесываю пальцами волосы и снова смотрю на свой телефон. Как я понял из общения с Сашей, он не знает Мэл, потому что тот на самом деле не работал вышибалой в "Жемчужине". Коган использует его с большей пользой для себя, или так кажется, поэтому он редко бывает в клубе.

Но если я хочу найти Мэл до начала ее сегодняшней смены, думаю, он - мой лучший источник информации. Вздохнув, потому что знаю, что получу по ушам за свой вопрос, я набираю его контактную информацию и нажимаю кнопку набора.

— Да, — отвечает он на втором звонке.

— Мне нужен адрес Мэл. Он у тебя есть?

— Глеб, тебе нужно оставить все как есть, — настаивает он. — Ты и так рискуешь, таща мою задницу обратно в Нью-Йорк. Но взять одну из танцовщиц Келли? Когда она явно не хочет ехать? Это хороший способ закончить жизнь самоубийством.

— Саша, я не спрашиваю твоего мнения. И я не собираюсь похищать ее, черт возьми. Просто дай мне адрес. — Я медленно иду по Бикон-стрит, стараясь сдержать свое нетерпение. С Мэл я на каждом шагу натыкаюсь на кирпичную стену.

— Ну, не то, чтобы я хранил адреса всех девушек в своем мозгу, — фыркнул он. Но я знаю, что некоторые из них живут в доме под названием "У мадам Киери" - по крайней мере, они так ее называют. — Он называет адрес и сопровождает его еще одним предупреждением. — Я не могу гарантировать, что она там вообще есть, но, серьезно, Глеб, одна девушка не может стоить всех этих проблем.

— Ты явно не знаешь Мэл, — категорично заявляю я и вешаю трубку, прежде чем он успевает ответить.

Адрес находился всего в нескольких кварталах отсюда, в том направлении, в котором она шла домой в тот первый вечер. Я иду туда, засунув руки в карманы куртки и опустив голову, чтобы не привлекать внимания.

Это дом из красного кирпича, совершенно неотличимый от тех, что окружают его, и я поднимаюсь по ступенькам, чтобы постучать в охотничье-зеленую входную дверь. Дверь открывает невысокая фигуристая женщина с темными волосами, седеющими на висках. Одетая в удобную, струящуюся одежду, она могла бы сойти за мадам, как и имя, которое Саша дал мне для этого дома. Интересно, это та женщина, которая управляет пансионом?

— Мадам Киери? — Спрашиваю я, запоздало сообразив, что ей может не понравиться это имя. Я понятия не имею, что это за пансион.

Ее бровь вздергивается в выражении, которое говорит о том, что ей не слишком нравится это название.

— Кто спрашивает?

— Я Глеб. Я друг Мэл и надеялся застать ее перед сменой в "Жемчужине". — Непринужденная информация о расписании Мэл, надеюсь, успокоит женщину и заставит ее ослабить бдительность.

— Вы знаете Мэл? — Спрашивает она, оглядывая меня с ног до головы и, похоже, оценивая как потенциальную угрозу. Она придвигает дверь ближе, давая тонкий знак, что мне не рады. И хотя я ценю ее инстинкт защиты Мэл, я уже на пределе своих возможностей.

— Да. Мы старые друзья, — подтверждаю я, улыбаясь.

— Ну, ее сейчас нет дома...

Женщина обрывает фразу, когда крошечный человечек проскальзывает мимо ее ноги и вбегает на крыльцо. Красивой девочке не больше двух лет. Она такая миниатюрная, а ее личико в форме сердечка настолько идеально и симметрично, что ее можно принять за фарфоровую куколку. Ее вороные кудри и естественный цвет лица создают потрясающий контраст с зелеными глазами цвета морской пены. И мое сердце замирает, когда она смотрит на меня с полным доверием и невинностью.

— Габби, нет..., — задыхается женщина, наклоняясь, чтобы схватить девочку, прежде чем она успеет сойти со ступенек.

Но ее протест замирает на губах, когда Габби останавливается передо мной и поднимает руки в молчаливой просьбе взять ее на руки. Обычно я не знаю, что делать с детьми, но я тянусь вниз, чтобы взять девочку на руки. Тепло разливается по телу, когда она продолжает изучать меня своими широко раскрытыми зелеными глазами, кажется, совершенно спокойно относясь ко мне.

Ее крошечные ручки прижимаются к моим щекам, и мое сердце, то самое, которое я часто сомневался, есть ли оно у меня вообще, тает в груди. Наклонившись вперед, она прижимается своим лбом к моему, соединяя наши носы в самом нежном и интимном проявлении привязанности, которое я когда-либо испытывал. И хотя я понятия не имею, кто эта маленькая девочка, густые эмоции забивают мне горло. Я с трудом сглатываю и закрываю глаза, чтобы отгородиться от непривычного жгучего ощущения, когда их заливает влага. Она делает большой вдох, и я, не задумываясь, повторяю ее поведение, вдыхая ее сладкий запах.

Мое сердце учащенно забилось, когда я уловил нотки лимона и ванили под ее детским шампунем. И вдруг я точно понимаю, кому принадлежит Габби.

Почему Мел не сказала мне, что у нее есть дочь?

Желудок завязывается узлом, и я открываю глаза, когда малышка Габби откидывается в сторону и одаривает меня уничтожающей улыбкой. И с каждой секундой я все увереннее понимаю, что это девочка Мэл. Она - зеркальное отражение своей матери.

— Она никогда не бывает такой безрассудной, — вздыхает женщина из дверного проема, и мое внимание снова переключается на нее.

На секунду я почти совсем забыл о ней. А теперь она стоит, приложив ладонь к груди, словно только что стала свидетелем не иначе как чуда.

— Да, ну... — Я прочистил горло, пытаясь восстановить контроль над своими эмоциями, еще один явный признак того, что эта девочка принадлежит Мэл.

— Ты знаешь маму? — Спрашивает Габби, ее крошечные пальчики обхватывают молнию моей куртки.

— Ах, да, — лицо женщины краснеет, как будто вопрос Габби заставил ее вспомнить о причине моего стука. — Мэл уже ушла на работу. Сказала, что ей нужно сделать несколько дел перед началом смены. Мне жаль, что вы ее пропустили.

Я киваю, разочарование бурлит в моем нутре. Но я сохраняю пассивное выражение лица.

— Спасибо. Я постараюсь поймать ее в другой раз.

Осторожно, как будто обращаюсь с хрупкой посылкой, я передаю Габби женщине, и она улыбается с облегчением от того, что девочка снова в безопасности.

— Мы скажем ей, что вы заходили. Правда, Габби?

Малышка кивает, уткнувшись головой в изгиб шеи женщины, и теперь застенчиво смотря на меня.

— Спасибо, что уделили мне время, — говорю я, делая шаг вниз с крыльца.

— Конечно. — За последние несколько минут поведение женщины по отношению ко мне резко изменилось, и я могу приписать это только моему общению с Габби. Интересно, было ли это так же сокрушительно, как и то, что я испытал. И пока мои ноги снова несут меня к "Жемчужине", я чувствую, что теряюсь в дымке эмоций.

Я выписался из своего гостиничного номера, прежде чем спуститься на встречу с Мэл сегодня рано утром. Мой байк стоит на обочине у входа в зал бурлеска и ждет меня. Так что мне некуда идти, пока я не смогу проскользнуть обратно в клуб, чтобы еще раз поговорить с Мел.

Вместо этого я гуляю по Бостон Коммон, пытаясь разобраться в своем клубке эмоций. Мне нужно разобраться в взбалмошном поведении Мэл. Я подозреваю, что причина в Габби, но с течением времени я все меньше уверен в том, что девочка с ней связана. Она очень похожа на Мэл, но у нее нет таких темных глаз. И женщина, которую я принял за Киери, никогда не говорила, что она дочь Мэл. Может, она дочь Киери, а я просто поспешил с выводами?

Мне нужно прекратить гадать и получить ответы, поэтому, как только зайдет солнце, я вернусь к лестнице с красным ковром, ведущей в "Жемчужину". Несмотря на предостережения Мэл и Саши, я снова возвращаюсь туда.

Сегодня вечером я нахожу в очереди группу одиноких парней, с которыми можно подружиться. Я болтаю с ними, находя общий язык в том, что мы все в Бостоне, приехали из Нью-Йорка. К тому времени как мы доходим до стойки регистрации, они называют меня одним из своих братьев и приглашают сесть с ними за столик.

Я соглашаюсь, проскальзывая мимо человека, который снова пришел взять с меня плату за вход. Мы устраиваемся за столиком в задней части зала - единственным свободным для вечеринки нашего размера. И когда они покупают выпивку, я присоединяюсь к ним по их настоянию, хотя и не намерен угощаться.

Мы сидим и смотрим шоу, и я отмахиваюсь от их волчьего свиста и непристойных оценок девушек, танцующих на сцене. К счастью, музыка заглушает звук, с которым трескаются мои костяшки пальцев, когда я сжимаю их в кулаки, когда не один раз звучат намеки непосредственно на Мэл. Наконец, наша официантка подходит и спрашивает, не желает ли кто-нибудь из нас привата сегодня вечером.

Выкладываю пятьсот долларов - цена указана на первой странице меню и протягиваю ей деньги. И когда она подходит, я описываю девушку, с которой хочу получить аудиенцию. Она кивает, берет деньги и кладет их в конверт в папке для серверов, а затем записывает имя Мэл. Затем она просматривает список свободных номеров и записывает меня в счастливый номер три.

— Она будет с вами через пять минут, если вы хотите, чтобы я отвела вас туда сейчас, мистер Смит, — говорит она, используя имя, которое я ей дал.

Кивнув, я поднимаюсь со стула, желаю своим спутникам весело провести время и следую за миниатюрной официанткой через тускло освещенную обеденную зону лаунджа. Она ведет меня к совершенно другой двери, нежели та, которую я нашел вчера вечером. Коридор с другой стороны должен проходить вдоль задней стенки приватных комнат. Таким образом, клиенты не столкнутся с девушками до того, как окажутся в отведенном им месте.

Умно.

Официантка открывает дверь в третью комнату и жестом приглашает меня внутрь.

— Хотите выпить? — Предлагает она.

— Нет, все в порядке. Спасибо.

Кивнув, она выскользнула из комнаты, закрыв за собой дверь.

В ее отсутствие я осматриваю помещение. Здесь довольно роскошно, есть несколько кресел, где я мог бы посидеть, все мягкие и обиты мягкой кожей кремового цвета. Все поверхности выглядят нетронутыми, как будто кто-то тщательно убирает комнату между приемами. Наверное, это хорошо. Одному Богу известно, что происходит в этом помещении.

Но больше всего в комнате бросается в глаза стеклянное окно, которое тянется по всей стене, к которому повернуты кресла. С другой стороны находится вторая, меньшая по размеру комната. А в центре - стеклянный шкаф, достаточно большой, чтобы вместить человеческое тело.

Судя по освещению, он предназначен для демонстрации чего-то - танцовщицы.

У меня пересыхает во рту, когда я вдруг понимаю, что это на самом деле. Чем это должно быть для Мэл.

Клеткой.

Дверь шоу-рума открывается, и в нее входит Мэл. Одетая в самое облегающее нижнее белье, которое я когда-либо видел.

27

МЭЛ

Я вхожу в стеклянную клетку третьего выставочного зала, и мое сердце замирает, когда пронзительные зеленые глаза находят меня. В одно мгновение я чувствую себя ужасно обнаженной, каждый сантиметр моей обнаженной плоти горит от ужаса.

— Глеб, — вздыхаю я, и мой желудок болезненно сжимается.

Он подходит к стеклу, разделяющему нас, не реагируя на включенную тихую музыку и бесстрастно смотрит на меня, но война эмоций в его глазах заставляет мое сердце биться.

— Что ты здесь делаешь? Ты должен уйти, — шиплю я, прижимая ладони к стеклу, так как внезапно чувствую себя совершенно беспомощной, запертой в своей клетке и неспособной защитить его.

— Почему ты не пришла ко мне утром? — Спрашивает он, отмахиваясь от моих слов, словно они его ничуть не касаются.

— Пожалуйста, Глеб. Они убьют тебя, если кто-нибудь тебя узнает. — Паника душит мое горло, но моя клаустрофобия отходит на второй план по сравнению со страхом за его безопасность. Я слышала, на что способны люди Когана Келли, и не смогла бы жить в ладу с собой, если бы они сделали это с Глебом. — Пожалуйста, уходи.

— Нет, пока ты не ответишь на мои вопросы, — рычит он, его глаза сверкают сталью.

Мой желудок вздрагивает от скрытого гнева. Я знала, что он разозлится на меня. Я надеялась, что он разозлится настолько, что уедет из города без меня. Но теперь он здесь, рискует жизнью, чтобы получить ответы, которые я не могу ему дать.

— Пожалуйста, Глеб, — шепчу я, бросая взгляд на дверь его комнаты, как будто кто-то может ворваться туда в любой момент. Они тщательно следят за этими комнатами, чтобы обеспечить нашу безопасность. Кто-нибудь обязательно его узнает.

— Почему, Мэл? — Он подходит к стеклу так, что наши лица оказываются в нескольких сантиметрах друг от друга. Его голос глубок и спокоен, он призывает меня довериться ему, хотя в его зеленых глазах плещется невысказанная боль.

— Если я скажу тебе, ты уйдешь? — Спрашиваю я, отчаянно желая видеть его в безопасности.

— Как только ты ответишь на мои вопросы, — подтверждает он.

Облизывая пересохшие от боли губы, я набираюсь храбрости и киваю. Мне предстоит рассказать ему столько тяжелых истин. Я не уверена, что смогу, но, если это спасет ему жизнь, я должна попытаться.

— Я не встретилась с тобой, потому не была уверена, что скажу тебе нет, — бормочу я.

— "Нет" означающие, что ты не поедешь со мной в Нью-Йорк? — Настаивает он.

Я киваю, слезы застилают глаза, и я смотрю на свои ноги, прижимаясь лбом к прохладному стеклу, борясь с желанием заплакать.

— Почему бы и нет? — Хрипит он, в его безупречном голосе проскальзывают нотки эмоций.

Это заставляет меня поднять глаза, и боль и растерянность в его уверенном взгляде разрывают мне сердце.

— Потому что я боюсь оказаться под контролем мужчины. Это случалось слишком много раз - даже с тобой.

Глеб открывает рот, чтобы возразить, но тут же закрывает его, молча призывая меня продолжать.

— Именно поэтому я и сбежала. После того как ты сказал мне, что я не могу работать моделью, что у меня есть два варианта: остаться в доме с девочками или переехать обратно к Петру и Сильвии. — Я качаю головой, борясь с чувством удушья, которое подступает к горлу. — В моем сознании это был вовсе не выбор. Я не могла оставаться в этом доме. И я не хотела оставаться там и узнавать, кем ты можешь стать. Я не хотела смотреть, как ты превращаешься в одного из тех мужчин, которым я ошибочно доверяла в прошлом.

Глеб тяжело сглатывает, его глаза закрываются, заслоняя от меня единственное окно, через которое я могу наблюдать за его эмоциями. Сердце бешено колотится, и я прислоняюсь к стеклу, дыхание туманится о него, и я прошу его не отгораживаться от меня.

Он кивает, как будто услышал мои мысли. Но вместо того, чтобы открыть мне глаза, он поворачивается и идет через открытое пространство позади себя. Уходит от меня. Это как кинжал в сердце. И хотя я знаю, что ему нужно уйти, мне требуется вся моя выдержка, чтобы не позвать его обратно.

Он доходит до двери, но вместо того, чтобы выйти, разворачивается обратно. Его глаза хищны, а угловатые черты лица напоминают пантеру, когда он бесшумно ступает по полу. И хотя я знаю, что нас разделяет пуленепробиваемое стекло, мое сердце все равно нервно вздрагивает, запуская мой инстинкт бегства.

Глеб снова останавливается перед стеклом, и его глаза становятся пытливыми.

— Я сотни раз мысленно возвращался к тому дню. Я понял, что облажался почти сразу, как только сказал это, уже к тому моменту, как вышел за дверь. Мне следовало повернуться и закончить разговор прямо там и тогда. Я просто подумал...

Он судорожно сглатывает, в его глазах вспыхивает боль.

— Я думал, что у меня будет больше времени. Я вернулся той ночью, готовый быть благоразумным. Чтобы все обсудить. — Он качает головой, позволяя ей упасть вперед, упираясь кулаком и предплечьем в стекло. — Но тебя уже не было.

Мое сердце разрывается от его признания при мысли о том, что, возможно, я поторопилась, ушла, не дав ему шанса доказать, что он не такой, как другие мужчины, которые правили моей жизнью.

— Мне так жаль, Мэл, — прохрипел он, и его черты лица исказились от опустошенности, от которой у меня перехватило дыхание.

Я никогда не видела его таким откровенно эмоциональным. Это шокирующее воздействие, разрывающее меня на части и делающее меня слишком уязвимой.

— Не надо. Не делай этого, — умоляю я. И если за мгновение до этого я была благодарна за разделяющее нас стекло, то теперь я ненавижу то, что не могу до него дотронуться.

Наши глаза встречаются, и он как будто только сейчас понимает, что выдал свои истинные чувства.

— Я все делаю неправильно, — заявляет он. — Я не знаю, как это сделать правильно. Черт, кроме Петра и Сильвии, я даже не видел, как могут выглядеть здоровые отношения. Но клянусь, я никогда не хотел управлять тобой. И я не хочу владеть тобой, как вещью, — добавляет он, отвечая на обвинение, которое я так яростно обрушила на него прошлой ночью. — Я лишь хотел освободить тебя, а не заманить в ловушку.

Его глаза следят за линиями моей стеклянной клетки, и в его взгляде я вижу глубину понимания, которая потрясает меня до глубины души. Раньше я никому не говорила об этом вслух. Я едва ли осмеливалась думать об этом, опасаясь, что это может усугубить мои переживания. Но Глеб и без слов понимает, чем для меня является это замкнутое пространство.

Сердце замирает от осознания того, как сильно я недооценила Глеба. Я читала знаки так быстро, что не задумывалась о мотивах его слов. Я никогда не давала ему шанса.

А ведь так хотелось.

В ту первую ночь, которую мы провели вместе, я отчаянно пыталась оставить прошлое позади. Но не смогла. И в процессе разрушила потенциал между нами. Теперь он здесь, и на нем лежит вина за то, что он меня подвел, в то время как я сама себя подвела.

Моя любовь к Глебу наполняет меня всепоглощающим теплом. Я хочу пойти с ним. Я хочу быть с ним. Я очень, очень хочу попытаться оставить прошлое в прошлом и довериться ему в этот раз так, как должна была в первый. И хотя я не знаю, получится ли у меня, я хочу попытаться сделать это изо всех сил. Потому что никогда и ни к кому я не испытывала таких чувств, как к Глебу.

Есть только еще одна вещь, в которой я должна признаться. Потому что мне нужно знать, что он все еще будет иметь в виду то, что сказал, когда узнает, что мне нужно думать не только о себе.

— У меня есть дочь, — говорю я, и мой голос наполняется эмоциями, когда я говорю о Габби.

Глеб изучает меня, его лицо, как всегда, спокойное. И хотя в его глазах есть намек на удивление, это не такой шок, как я ожидала. Я знаю, что сейчас самое время упомянуть, что она его дочь, но я слишком напугана, чтобы признаться в этом. По одной бомбе за раз, уговариваю я себя. Позже будет достаточно времени, чтобы бросить следующую, если он вообще захочет мне помочь.

— Мы можем взять ее с собой, — уверяет он, ничуть не смущаясь.

— Ты серьезно? — Вздыхаю я, эмоции проносятся сквозь меня со скоростью мили в минуту. — Ты поможешь нам с Габби начать новую жизнь в Нью-Йорке?

— Одно твое слово, и мы сможем уехать сегодня. Прямо сейчас. 

28

МЭЛ

Сердце переполнено, "да" на кончике языка, я раздвигаю губы, чтобы ответить Глебу.

Но все, что получается, это испуганный вскрик, когда дверь за его спиной с грохотом распахивается. Она ударяется о стену с такой силой, что гипсокартон за ней трескается.

Глеб поворачивается, его гибкое тело оседает в оборонительной стойке, и он приседает, чтобы увидеть, кто идет. Входят пятеро - четверо громил с Винни во главе. Лицо ирландца искажает злобная гримаса, когда его взгляд падает на Глеба.

— Это тот ублюдок, который меня ударил, — рычит он. — Взять его.

— Нет! — Я задыхаюсь, сильнее вжимаясь в стекло, отчаянно желая, чтобы оно исчезло.

Четверо громадных русских вышибал осторожно идут вперед, и по тому, как они держатся, я понимаю, что они не относятся к Глебу легкомысленно, даже если они превосходят его числом и весят почти по пятьдесят фунтов каждый.

Винни остается у двери, скрестив руки на груди, и с усмешкой наблюдает за происходящим. И хотя мне хочется закричать, сказать что-нибудь, что могло бы отвлечь внимание, меньше всего я хочу отвлекать Глеба. Два ножа сверкают в его руках, когда он бесшумно скользит вперед. Откуда взялись лезвия, я понятия не имею. Оружие в клубе запрещено, согласно правилам Келли.

У меня пересохло во рту, и я могу лишь беспомощно наблюдать, как четверо здоровенных русских окружают любимого мужчину, отрезая ему любую возможность сбежать.

— Ты думаешь, что сможешь победить нас с помощью нескольких клинков, брат? — Насмехается Харпер, его пассивное выражение лица контрастирует с его насмешливым тоном.

Брат? Русское слово привлекает мой интерес, но прежде, чем я успеваю полностью заблокировать этот вопрос, Глеб бросается вперед. Он настолько быстр, что у меня перехватывает дыхание. Его движения плавны, он держится низко над землей. В мгновение ока он проскальзывает мимо Харпера, хотя этот человек должен быть одним из лучших вышибал в клубе. Он глава службы безопасности, черт возьми. И тем не менее Глеб практически танцует вокруг него.

Харпер рычит, реагируя слишком поздно, чтобы избежать лезвия, которое вонзается в его колено.

О боже, беги, Глеб! Я кусаю губы, чтобы не закричать, но он уже так близко к двери, что почти успел.

Но он не успевает.

Отклонившись назад, он уворачивается от тяжелого кулака крупного мужчины и в отместку наносит длинную рану по ребрам Харпера. Прорычав что-то по-русски, медведе подобный вышибала, похоже, только разъярился от атаки Глеба. Он бросается вперед, но то, что он сказал, должно быть, было командой для оставшихся трех вышибал. Потому что они все разом вскакивают на ноги.

Закрыв рот рукой, чтобы заглушить крик, я с ужасом наблюдаю, как они надвигаются на Глеба. У него нет шансов убежать от всех четверых. Но вместо страха или поражения зеленые глаза Глеба сияют лазерным фокусом. Как будто это то, для чего он был создан. Это то, что он должен был сделать. Я уже видела, как он убивает людей. Но такого я не видела никогда.

Прежде чем они успевают схватить его, Глеб переваливается через спинку стула, кувыркается в воздухе и приземляется в низком приседании. Даже не похоже, что он тяжело дышит от усилий. Его первая жертва – Харпер, падает на колено, зажав рукой раненый бок, и кровь начинает растекаться по мягкому ковру.

Трое оставшихся вышибал приостанавливаются, их холодные взгляды сменяются удивлением, когда они осознают тяжесть его ранения. А когда они оборачиваются, чтобы посмотреть на Глеба, тот расплывается в леденящей душу улыбке.

— Что? Думаете, я забыл, как спарринговать за время моего отсутствия? — Бросает он вызов.

Меня охватывает смятение, и я впервые понимаю, как мало я знаю о прошлом Глеба. Да и вообще о Глебе. Я даже не знала, что он раньше бывал в Бостоне. Хотя сейчас, когда слова складываются в единое целое, у него явно были личные отношения с этими людьми. Должно быть, они расстались не в лучших отношениях. Потому что каждый мужчина в этой комнате выглядит так, будто готов убить Глеба.

Как один, трое оставшихся вышибал бросаются на него. Средний отбрасывает разделяющий их стул через всю комнату. И мое сердце замирает, когда он падает вниз с силой, достаточной для того, чтобы понять, насколько тяжелым он был.

Зажатый в центре, Глеб движется с молниеносной скоростью, уворачиваясь от ударов, блокируя колени и нанося травмы с такой легкостью, что он мог бы с тем же успехом танцевать. Он везде и сразу, каким-то образом отслеживая каждое их движение и успевая среагировать до того, как они нанесут удар.

Пульс гудит у меня в ушах, и я наблюдаю за ним в ошеломленном восторге, не в силах вздохнуть или моргнуть от страха, что могу что-то упустить.

Извернувшись с кошачьей ловкостью, Глеб наносит удар снизу вверх, проводя тонкую красную линию от челюстной кости Ганса по щеке и через бровь. Ганс издает вопль боли, хлопает рукой по лицу, кровь заливает пальцы. И с тошнотворным ужасом я думаю, не потерял ли он глаз. Но хотя этот ловкий прием вывел из строя второго человека, он также оставил Глеба беззащитным на целую секунду. А в меньшинстве ему только этого и не хватало. Федор впечатывает кулак в солнечное сплетение Глеба, удваивая его силой удара.

Миша подскакивает, скручивает Глебу руки за спиной и вырывает из его рук ножи. Но это его не останавливает. Быстро оправившись, Глеб бьет ногой сзади, отбрасывая Мишу назад. Глеб падает на землю и проводит подсечку ногой, увлекая за собой Федора на пол.

В мгновение ока Глеб поднимается на ноги и, танцуя, уходит из-под удара, когда Миша набрасывается на него. Федор вскарабкивается на ковер и присоединяется к своему товарищу, когда они снова сближаются. В результате их схватки они оказываются прямо передо мной, и я вижу крупным планом напряженные мышцы шеи Глеба, как пульсирует вена на его виске, хотя он выглядит слишком спокойным.

Подняв приставной столик, предназначенный для напитков, он орудует им как оружием, втыкая его в грудь Федора, а затем блокируя удар Миши, когда они одновременно нападают на него. И хотя вышибалы, похоже, не столь творчески относятся к своему окружению, это все, что нужно, чтобы вдохновить их на собственное импровизированное оружие.

Пока Миша с бесполезным ожесточением обрушивает удары на Глеба, Федор подхватывает еще один приставной столик и хватает его за ножки.

— Глеб, за тобой! — Кричу я, когда он, кажется, не понимает, что происходит.

Он поворачивается, прихватив с собой импровизированный щит, и как раз вовремя, чтобы отразить атаку Федора. И тут, оскалившись, Миша видит, что у него есть шанс. Схватив Глеба за горло, он с такой силой бьет его о стекло рядом со мной, что вся стена отдается эхом.

Приставной столик падает из рук Глеба, а его голова ударяется о стекло с такой силой, что я пугаюсь, как бы он не потерял сознание. Но он, кажется, цепляется за сознание, и его руки поднимаются, чтобы схватить Мишу за толстое запястье. Прижатый спиной к стеклу, Глеб так близко, что я могу почти дотронуться до него, и в то же время он совершенно недосягаем.

Отбросив в сторону приставной столик, Федор хватает Глеба за большой палец и с силой вырывает его у Миши. Вместе им удается повалить Глеба на колени и завести его руки за спину. Задыхаясь от усилий, они оглядываются на Винни, который все еще стоит в дверном проеме.

— Что ты хочешь, чтобы мы с ним сделали? — Рычит Миша.

— По-моему, Босс ясно дал понять. Убейте его, — говорит Винни, его голубые глаза потемнели от злобы.

— Нет, подождите! Подождите! — Я умоляю, бесполезно бьюсь руками о стекло, пока мое тело бессмысленно пытается вмешаться.

Но мой протест заставляет Ганса приостановиться: одной рукой он все еще прикрывает окровавленное лицо, а другой тянется к брошенному Глебом ножу. И все взгляды обращаются ко мне.

— Ты не можешь его убить, пожалуйста, — настаиваю я, все еще крепко прижимаясь к стеклу.

— О, я могу, не так ли? — Спрашивает Винни, его ирландский говор переливается сухим юмором, когда он отходит дальше в комнату, чтобы говорить прямо со мной.

Его глаза голодно сканируют мое тело, напоминая мне о том, как мало на мне надето. По моей коже ползут мурашки от такой грубой оценки, а губы кривит усмешка, когда он встает в стойку, чтобы смотреть между мной и Глебом.

— Почему бы и нет? У тебя есть чувства к этому мужчине? Это из-за него ты отказала мне, когда я сказал, что женюсь на тебе?

Глеб вскидывает голову и смотрит на меня с того места, где он стоял на коленях, его глаза полны эмоций. Желудок замирает, и я понимаю, насколько плоха ситуация, как ужасно я просчиталась с Винсентом Келли.

Он не просто сексуальный маньяк, ищущий легкой киски.

Он сумасшедший.

Потому что он действительно имел это в виду, когда сказал, что женится на мне. А я была слишком глупа, чтобы понять это до сегодняшнего дня.

Пока на кону не встала жизнь Глеба. И я практически ничего не могу с этим поделать.

— Может, мне стоит его убить? Тогда между нами ничего не будет стоять, — говорит Винни, его тон становится спекулятивным, когда его жестокие глаза снова фокусируются на Глебе. — Кроме того, я могу предложить тебе гораздо больше, чем он, - богатство, комфорт, роскошь. Что скажешь, ангел?

Сердце дрогнуло, я включила свое обаяние, оторвав взгляд от пленительных зеленых глаз Глеба.

— Я бы сказала, что он просто не стоит того беспорядка, который кому-то придется разгребать. Он никогда не сможет встать между нами, а у меня к нему точно нет чувств. Ты окажешь мне услугу, выгнав его. Но я не вижу смысла убивать его. Он ничего для меня не значит.

Я чувствую, как с Глеба спадает напряжение, как его взгляд проникает в самую мою душу.

Но я не могу на него смотреть.

Если я это сделаю, то заплачу.

— Докажи это, — говорит Винни, подходя ближе к стеклу. — Скажи, что выйдешь за меня замуж.

Как будто весь кислород разом покидает мою маленькую клетку. Мои легкие горят, а земля кружится под ногами. Я прижимаю ладони к стеклу, чтобы удержаться на ногах. И чтобы спасти жизнь Глеба, я использую все свои силы, чтобы сохранить голос ровным.

— Я выйду за тебя замуж, — вздыхаю я.

29

ГЛЕБ

Я не почувствовал ни удара Федора в живот во время боя, ни жгучей боли в плечах от давления сводных братьев на мои руки за спиной. Ни унижения от того, что меня поставили на колени, даже если они превосходили меня числом четыре к одному.

Все, что я чувствую, это укор от слов Мэл. Как только она их произнесла, из моей груди вырвался весь воздух. И сейчас мне трудно поверить, что он когда-нибудь вернется. Что я когда-нибудь смогу сделать еще один вдох.

Слышать, что Мэл я безразличен, что она скорее выйдет замуж за мужчину, который бросит на нее свои деньги, чем будет со мной, это режет меня по костям. Это подтверждает все те случаи, когда она настаивала на том, что я ей не нужен, все те случаи, когда она бежала от меня, все те колебания, которые она проявляла, принимая мою помощь. Сколько раз она говорила мне об этом, но я был слишком слеп, чтобы видеть?

Все это время я обманывал себя, думая, что я ей нужен. Каждая капля поддержки, которую она мне давала, была, вероятно, сфабрикована, чтобы я потерял интерес и ушел.

И все это время она твердила мне об этом. Но я продолжал настаивать. Поэтому она использовала лучший защитный механизм, имеющийся в ее арсенале.

Что еще я мог ожидать от женщины, которую учили, что ее сексуальность - единственное, что понимают мужчины?

В любой момент, когда она чувствовала отчаяние, она включала свои чары. Она заставляла меня чувствовать себя живым, чтобы я услышал ее. Связь, о которой я думал, что у нас есть, была оружием, которое она использовала против меня, защитным приемом… это была не любовь.

Черт, это даже не было похотью.

Это было выживание.

И вдруг сообщение прозвучало громко и четко. Тот инстинкт, который подсказывал мне, что что-то не так? Я совершенно неправильно его понял. Он предупреждал меня, что я должен прислушаться к совету Саши. Что Мэл, как и Вэл, говорит с двух сторон, чтобы удовлетворить свои потребности. Выбирает того мастера, который сделает ей лучшее предложение.

Конечно, она не хочет всю жизнь быть танцовщицей. Но и я ей не нужен. Ей нужна реальная возможность. Безопасность. Свобода через деньги. И в тот момент, когда кузен Когана Келли предложил это, она смогла отвернуться от меня.

Больше всего на свете я ненавижу нечестность. Людей, которые не придерживаются своих слов. Я думал, что у Мэл это есть, но мне следовало читать знаки.

Сколько раз Мел лгала мне? Утаивала правду ради собственной выгоды?

Она даже не удосужилась рассказать мне о своей дочери, пока не решила, что я действительно могу помочь ей выбраться из этой ситуации.

Я такой идиот.

По крайней мере, на этот раз пострадал только я. По крайней мере, из-за меня не было убито бесчисленное множество людей из-за того, что я промолчал или неправильно понял знаки. Может, я и медленно учусь, но я учусь.

— Я больше не буду проблемой, — заявляю я, мой голос тяжелеет от поражения, когда я смотрю на ирландца, который победил меня слишком легко. — Вы двое можете жить спокойно. Отпустите меня, и я уйду. Прямо сейчас. Сегодня ночью. Клянусь, вы больше никогда меня не увидите.

— Как благородно с твоей стороны, — усмехается он. — Но это не отменяет того факта, что ты сломал мне нос, кусок дерьма.

— Пожалуйста, Винни, — говорит Мэл позади меня, ее голос мягкий и тошнотворно манящий.

Звук его имени на ее губах - словно кол в сердце. Как будто оно всегда должно было быть там, шепчущая ласка, которая говорит, что она сделает все, что он захочет, ради пары Джимми Чу.

У меня кровь стынет в жилах, когда я думаю о них вместе. От мысли о том, как он проводит руками по ее идеальному телу, используя ее для своих извращенных удовольствий. Я вижу это в его глазах, это безумие. Он использует ее и выплюнет. Каждый ее драгоценный дюйм.

Мысль о том, что Мэл продала свою душу за несколько драгоценностей и уютный дом, наполняет меня мукой. Интересно, знает ли она, что он с такой же вероятностью убьет ее, когда она ему надоест через пять-десять лет?

Келли известны этим. Потому что они не верят в развод. Они настоящие ирландские католики. Это одна из многих причин, по которым я покинул Бостон. Но я не могу заставить себя предупредить Мэл. Не тогда, когда она словно пробила дыру в моей груди. Потребовалось четыре человека, обученных тем же человеком, который научил меня всему, что я знаю, чтобы сдерживать меня. И блядь всего три слова Мэл, чтобы поставить меня на колени.

Я позволил своим эмоциям взять верх. И вот я здесь, запертый в объятиях двух братьев, которые никогда не побеждали меня в свои лучшие дни, когда мы росли, даже если они на много лет старше меня.

Позади меня она нахально хихикает, нарушая напряженную тишину.

— Да ладно, Винни. Считай, что это мой свадебный подарок. Я бы не хотела смотреть, как какой-то парень истекает кровью на ковре. Избавишь меня от гризли-визуала?

Винни хмыкает от удовольствия и жестом просит моих братьев отпустить меня. И поскольку он Келли, они так и делают, грубо толкая меня вперед. Мои руки поднимаются в знак протеста, и я ловлю себя, прежде чем мое лицо сталкивается с ковром. Пульс бьется в голове, я медленно поднимаюсь на ноги, оценивая последствия нашей драки.

В комнате царит полная разруха.

Кровь уже запятнала плюшевый ковер от ран Харпера и Ганса. Они оба с новой ненавистью смотрят на меня, зажимая свои открытые раны. Между моими братьями и мной нет любви. Если они и не были бессердечными машинами для убийства, то мой отъезд из Бостона точно не способствовал улучшению наших отношений. А сегодняшняя драка, несомненно, довершила дело.

К черту их. Они такие же больные и извращенные на всю голову, как и мой старик, насколько я понимаю.

Я киваю Винни в знак признательности, хотя во рту у меня горький привкус. И хотя это похоже на ходьбу босиком по битому стеклу, я продолжаю смотреть перед собой, направляясь к двери. Ни разу не оглянувшись.

Я не могу позволить себе бросить последний взгляд. Потому что я знаю свою слабость. И если я увижу Мэл, стоящую сейчас в этой стеклянной клетке, это точно сломает меня. Я не могу смотреть в ее бездонные ониксовые глаза и думать, не подвожу ли я ее.

Не теряю ли я ее.

Она никогда не была моей, чтобы терять ее.

Распахнув дверь, я несусь по коридору к запасному выходу "Жемчужины". Я распахиваю еще одну дверь и выхожу на бодрый ночной воздух. Приятно, когда холодный ветерок возвращает тебя к реальности. Темная ночь напоминает мне о том, где мое место.

Вик стоит слева от меня, охраняя боковой вход, через который Мэл входила, и хмурится, как только видит, что я выхожу.

— Почему я постоянно вижу тебя там, где тебе не место? — Требует он, шагая ко мне с предупреждением.

Жаль, что у меня сейчас нет с собой ножей, потому что прямо сейчас я готов кого-нибудь зарезать. К счастью для него, я слишком поспешно ушел. Значит, они все еще находятся в той приватной комнате, куда мне не следовало заходить. Я понесу потери и буду считать, что мне повезло.

Сегодня я уклонился от более чем одной пули.

— Отвали, Вик. Я ухожу, — рычу я, проталкиваясь мимо него.

Он поворачивается, чтобы посмотреть, как я ухожу, и всю дорогу ругает меня по-русски. Когда я огибаю угол "Жемчужины", то обнаруживаю, что мой черный Triumph Daytona стоит на обочине и ждет меня. Закинув ногу на байк, я устраиваю мотоцикл между бедер, поднимаю подножку и роюсь в кармане в поисках мобильного телефона.

На этот раз Саша отвечает с первого звонка.

— Ты мертв, или как? — Спрашивает он, в его тоне звучит сарказм.

— Или как, — мрачно отвечаю я.

— Значит, девушка с нами не поедет?

— Нет.

В трубке повисает долгое молчание, сухой юмор Саши не нуждается в словах, чтобы сказать: "Я же тебе говорил".

— Хочешь поговорить об этом? — Спрашивает он через некоторое время.

— Я бы предпочел убить кого-нибудь прямо сейчас, так что может, оставим это? Давай отправимся в путь.

— Хорошо. Встретимся на парковке у Фанфея. Ты знаешь это место. — Саша кладет трубку без подтверждения.

Запихнув телефон обратно в карман, я завожу мотор своего спортбайка и бросаю последний взгляд на темный переулок рядом с "Жемчужиной".

Я знаю, что она не придет.

Она сделала свой выбор.

Но это не делает боль более терпимой.

30

МЭЛ

На грани гипервентиляции я иду домой после смены. Ноги болят, платье с цветочным принтом кажется слишком откровенным, несмотря на надетый поверх него плащ. Любая темная тень, любое движение, и я жду, что Глеб протянет руку и схватит меня, притянет в свои объятия.

Но он этого не делает. И это пугает меня едва ли не больше, чем мрачная тишина заброшенных бостонских улиц.

Когда я дохожу до ступенек пансионата Киери, реальность моего положения начинает обретать реальность.

Отсутствие Глеба разрывает меня на части.

Его больше нет. Действительно ушел.

И я ненавижу то, как я с ним рассталась.

Я видела выражение его лица на мое предательство, складки поражения на его плечах, и я знаю, что он не простит меня. Не после всего, через что я заставила его пройти.

Сколько раз я отталкивала его? Сколько раз я говорила ему, что он мне не нужен?

Но правда так далека от этого.

Никогда в жизни я не была так напугана.

Теперь я в ловушке помолвки, от которой моя кровь превращается в лед. Я знаю, что моя жизнь станет не более чем позолоченной клеткой, если я действительно выйду замуж за Винсента Келли. За мужчину, который прорвался сквозь поверхностный покров безопасности в моей бостонской жизни. Ложная вера в то, что я могу быть счастлива и жить без мужчины, исчезла.

Но я не могла смотреть, как умирает Глеб. Это сломало бы меня. Уничтожило бы меня полностью.

Потому что, как бы мне ни хотелось думать, что я достаточно сильна, чтобы жить одной, правда в том, что у меня есть один мужчина, которого я не могу перешагнуть. Жить без него. Как бы далеко я ни убегала, я не могу избавиться от своих чувств к нему.

В тот момент я отдала бы все на свете, чтобы спасти жизнь Глеба. И до самой смерти я буду благодарить свои счастливые звезды за то, что Винни мне поверил. Это меньшее, что я могла сделать за все те разы, когда Глеб приходил мне на помощь.

Жаль только, что это не далось такой дорогой ценой.

Я была так близка к тому, чтобы прикоснуться к звездам, так близка к тому, чтобы поверить в то, что я действительно могу преследовать свои мечты, любить своего мужчину и обеспечивать свою дочь одновременно. Но этому не суждено было случиться. У таких девушек, как я, не бывает такого счастливого конца. Мы страдаем и боремся, пробиваем себе дорогу в жизни. И после того, как все наши раскаяния будут оплачены, мы надеемся, что наши дочери смогут найти более счастливую судьбу.

Сделав глубокий, укрепляющий вдох, я успокаиваю нервы, прежде чем вставить ключ в парадную дверь. Затем я проскальзываю внутрь так тихо, как только могу.

— Я забрала Габби наверх сегодня вечером.

— О! — Прижав ладонь к сердцу, я хватаюсь за ручку входной двери, когда мое тело полностью реагирует на голос Киери позади меня. И я медленно поворачиваюсь к ней лицом.

— Прости. Не хотела тебя напугать, — говорит она, ее лицо в тускло освещенном подъезде меняется от спокойного до обеспокоенного. — Ты в порядке?

— Да, да. Извини. Это было... — Я тяжело сглатываю. — Тяжелая ночь. Ты забрала Габби наверх?

— Да. — Киери пожимает плечами. — Она была очень тревожной и постоянно просыпалась от плохих снов, пугая остальных детей. Я дала ей стакан теплого молока и отнесла наверх около десяти. С тех пор я проверяла ее каждые двадцать минут, но, кажется, она успокоилась.

Волосы поднимаются на затылке, когда я задаюсь вопросом, когда именно все пошло не так в "Жемчужине" сегодня вечером. До полуночи. Это все, что я знаю наверняка.

— Спасибо, что сделала это. Мне жаль, что она доставила тебе лишние хлопоты.

Киери отмахивается от моих извинений и подходит ближе, чтобы взять меня за руку.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке? Ты выглядишь разбитой.

Я киваю, заставляя себя улыбнуться, но слезы забивают мне горло, и говорить становится слишком трудно.

— О, милая. — Киери обхватывает меня за талию и направляет на кухню. — Я сделаю тебе чашку теплого чая. И ты расскажешь мне, что, черт возьми, происходит.

Усадив меня на стул, Киери ставит чайник на плиту и устраивается рядом со мной.

— Это как-то связано с довольно опасным на вид молодым человеком, который заходил сегодня?

— Что? — Спросила я, в замешательстве нахмурив брови. — Кто-то заходил сегодня в дом?

— Ну, да. Глеб, кажется, так его звали. Он сказал, что он твой друг, и спросил, нет ли тебя поблизости. Но я сказала ему, что ты уже ушла на работу.

Дыхание вырывается из моих легких, а сердце болезненно сжимается от осознания того, что Глеб искал меня, что он нашел меня здесь, и что я была так близка к тому, чтобы сегодня вечером встретиться с ним совсем по-другому.

— Он сказал, зачем приходил? — Спрашиваю я, не в силах сохранить голос ровным, так как эмоции разрушают мои голосовые связки.

— Только то, что он старый друг и надеялся застать тебя перед работой. Он сказал, что попробует в другой раз, но...

Внезапно выражение лица Киери становится озабоченным, и, когда чайник издает пронзительный свист, мы обе вскакиваем.

— Она отталкивается от стола, чтобы взять две кружки из шкафа и приготовить мятный чай. Через мгновение она возвращается, ставит кружку передо мной и садится обратно в кресло.

— Но что? — Спрашиваю я, едва осмеливаясь дышать.

Киери качает головой.

— Прости, Мелоди, но Габби проскользнула мимо меня, пока я пыталась оттолкнуть его, и она сделала то, чего я никогда не видела ни с кем, кроме тебя.

У меня перехватывает дыхание, пока я жду от нее объяснений.

— Ну знаешь, как вы касаетесь лбами и носами? — Киери жестикулирует руками.

— Наши обнимашки, — говорю я, мое сердце бьется быстрее с каждой секундой.

— Да. Она так и сделала. Без подсказки. Я пыталась поймать ее и вернуть в дом. Но она как бы... протянула руки, прося его подхватить ее. А когда он поднял, она дала ему эти ваши обнимашки. — Киери покачала головой.

— Тогда что же произошло? — Спрашиваю я, мое сердце разрывается при мысли о том, что моя малышка может встретить своего отца и каким-то образом... узнать.

Киери пожимает плечами.

— Он вернул ее мне и поблагодарил за то, что я уделила ему время. Я сначала так испугалась, что он может ее похитить, а потом была так озадачена ее поведением... Не думаю, что я вообще справилась с ситуацией должным образом. Мне жаль, если из-за этого у тебя возникли проблемы в "Жемчужине".

— Нет... — Я захлебываюсь непролитыми слезами и мучительно сглатываю, вспоминая эту историю. — Нет, вовсе нет. Просто... — Я качаю головой, не в силах справиться с нахлынувшими эмоциями. — Сегодня вечером я согласилась выйти замуж за кузена мистера Келли. Винсента Келли.

— Ты... что? — Киери хмурится, ее руки обхватывают кружку с чаем, пока я делаю глоток обжигающей жидкости.

Я должна рассказать ей о Глебе. Я должна рассказать обо всем, что он мне сказал. Как отчаянно я хотела сказать "да" и последовать за ним в Нью-Йорк. Особенно после того, как я узнала, что произошло между ним и Габби, меня разрывает на части осознание того, что их связывает какая-то необъяснимая связь, похожая на ту неосязаемую, которая так неодолимо притягивает меня к нему.

Но я не могу.

Потому что сегодня я ее разрушила. Ту самую связь, которая вернула его ко мне через несколько лет после того, как я сбежала. Я почувствовала, как она лопнула, словно перетянутая струна рояля.

Он возвращается в Нью-Йорк. И я больше никогда его не увижу.

— Я не люблю его, — говорю я, задыхаясь. — Винни. Но я знаю, что это был правильный выбор.

— Ты выходишь замуж за Винсента Келли, но не любишь его? — Спрашивает Киери, ее глаза расширяются. — Почему?

Вызывающе вскинув подбородок, я отбросила все сомнения и тревоги, которые бурлили внутри меня.

— Это было правильное решение для меня. Он предложил мне комфорт и роскошь, все, что мне нужно. К тому же это не так уж и важно. В конце концов я ему надоем, и он отбросит меня в сторону, как только закончит со мной. Тогда я смогу вернуть себе свободу и иметь все деньги, необходимые для содержания Габби.

— Мелоди, — укоряет Киери, глядя на меня серьезным материнским взглядом. — Келли - серьезные католики. Они воспринимают брак как обязательный договор, заключенный перед лицом Бога. Это не так уж и мало, если ты согласилась выйти замуж за Винни. Вы будете связаны на всю жизнь.

Мои легкие сжимаются, задерживая воздух внутри, когда она обрушивает на меня правду, к которой я совершенно не была готов. Значит ли это, что выхода нет? Я пообещала себя безумцу, который может сулить мне страдания до конца моих мучительных дней на этой земле.

Киери ласково сжимает мою руку, на ее лице написано беспокойство.

— Винсент Келли может со временем устать от тебя, но это не освободит тебя от контракта. Смерть - единственное, что может это сделать.

Сердце заколотилось от ее признания, и слова медленно опустились на землю. Значит, если я надоем Винни, он просто убьет меня? Что будет с моей малышкой Габби? Страх душит мою грудь, и я пытаюсь сглотнуть. Подняв кружку с чаем, я глотаю мятный чай. И со вздохом опускаю кружку.

Я все еще рада, что мне удалось спасти жизнь Глеба - ведь я многократно обязана ему своей жизнью. Но впервые я начинаю задумываться, не совершила ли я ужасную ошибку, не согласившись уехать с Глебом, когда он попросил меня об этом.

Сомнения заставили меня колебаться.

Мой страх заставил меня оттолкнуть его.

И теперь я боюсь, что не только потеряла любовь всей своей жизни, но и попала в ловушку с мужчиной, гораздо более властным и собственническим, чем мог быть Глеб.

31

ГЛЕБ

— Господин, это мой брат Саша. Саша, мой пахан Петр Велес, — говорю я, когда два новых телохранителя закрывают за нами двери кабинета Петра.

Как сказал мне Петр, Матрона отвечала за выбор новых охранников, как много лет назад она выбрала Вэла и Ефрема, так что я буду тщательно проверять их, раз уж вернулся с поручения забрать Сашу. Не то чтобы я не доверял матери Петра, но я больше не доверяю чужому мнению. Я сам сделаю вывод, достаточно ли они хороши, чтобы защитить моего пахана.

— Я слышал о тебе много хорошего, — говорит Петр Саше, поднимаясь со стула и протягивая руку через стол с прохладной улыбкой. Его острый серый взгляд оценивает моего младшего сводного брата, несомненно, отмечая, как мало мы похожи.

Если я высокий, худой и бледный, с темными волосами и зелеными глазами, то Саша - золотой мальчик в самом прямом смысле этого слова. Крепкий, мускулистый, но не совсем грузный, он имеет короткую, суматошную гриву песочно-русых волос, ярко выраженный оливковый оттенок кожи и карие глаза, которые настолько светлые, что ближе к янтарно-золотым. Все это комплименты его поразительно красивой матери.

В детстве Костя прозвал Сашу Львенок - маленький лев. И хотя он уже не маленький, с широкими плечами и ростом всего на пару сантиметров ниже меня, он все равно напоминает короля кошек. Возможно, дело в волосах или в вечно настороженном, оценивающем взгляде.

— Взаимно, — говорит Саша, принимая руку Петра и крепко пожимая ее.

— Пожалуйста, садитесь. — Петр жестом указывает на стулья, стоящие напротив его стола.

Когда Саша занимает место справа, я устраиваюсь рядом с ним, заинтригованный тем, как будет развиваться разговор.

— Мой брат сказал, что у вас есть работа, которая мне понравится, — говорит Саша, уголки его губ кривятся в едва заметной улыбке. Потому что, в отличие от меня и остальных моих машиноподобных братьев, Саша каким-то образом сумел развить в себе подобие чувства юмора, несмотря на наше воспитание. Он может быть сухим и с острыми краями, но, похоже, ему удается находить иронию в жизни.

Петр вздергивает бровь и переводит взгляд на меня, переплетая пальцы и опираясь локтями на стол.

Я пожимаю плечами.

— Я же говорил, что он идеально подойдет для этой работы.

Петр снова встречается взглядом с Сашей, выражение его лица серьезное.

— Ты понимаешь, что будешь работать в тылу нашего врага, очень опасного врага, и передавать Глебу информацию об их Братве? Я намерен держать его в качестве единственного контактного лица, чтобы свести к минимуму риск разоблачения.

В отличие от Саши, Петр после возвращения в Нью-Йорк на собственном опыте убедился, что в жизни нет иронии. Только уродство и смерть, готовая проглотить тебя целиком, если ты дашь ей хоть малейший шанс. К счастью, он не потерял ни жены, ни детей во всей этой неразберихе с Живодером, не то, чтобы ублюдки не пытались. Но он пожертвовал слишком многим. Поэтому пришло время отплатить Михаилу Сидорову за все те разрушения, которые он причинил этому клану.

Саша наклоняется вперед, его локти встречаются с коленями, а улыбка становится хищной.

— Звучит прямо в моем стиле, — признает он. — Уверяю тебя, последние несколько лет я не просто сидел в Бостоне, сосал палец и выгонял пьяниц из ночных клубов. Кроме того, любая работа, которая вытащит меня из этой дыры, меня вполне устроит.

И снова глаза Петра бросают взгляд на меня, молчаливо сигнализируя, что он будет углубляться в это заявление, как только собеседование закончится и мы останемся наедине. Затем они быстро возвращаются к Саше.

— Мы найдем способ ввести тебя в клан Живодеров подлинным образом, но ты сам должен будешь пройти инициацию, подняться по карьерной лестнице. Я хочу, чтобы ты произвел достаточно сильное впечатление и привлек внимание Михаила.

Саша кивает, обдумывая план.

— Какие сроки?

— Столько, сколько потребуется, и как можно быстрее. Похоже, он навсегда перевел общение с VIP-клиентами в свой дом на севере штата. Хотя у него по-прежнему много дел в городе, мы сможем ударить его по больному месту, если ты окажешься в его поместье на севере. Я знаю, что на это уйдет время, и я доверяю вам с Глебом, что вы сможете сделать это, не раскрывая себя и не мешкая.

— А под бизнесом и VIP-клиентами вы подразумеваете... — Саша бросает на меня ироничный взгляд, который говорит о том, что он уже все понял и хочет услышать подтверждение. Не удивлюсь, если он и сам достаточно покопался в деталях, чтобы понять, в какое дерьмо ему предстоит ввязаться.

— Я говорю о торговле людьми, о продаже женщин и детей всяким больным ублюдкам, готовым платить сотни тысяч за то, чтобы они занимались своими извращениями, не запятнав свою престижную репутацию и высокое положение в обществе. — Петр шипит последнюю фразу, в его тоне чувствуется ярость.

Я уважаю то, как Петр носит свою броню гнева. В отличие от моего обучения, которое предписывает мне не проявлять никаких эмоций, которые могут выдать слабость врага, мой пахан владеет своими эмоциями как оружием. Это делает его почти непобедимым, но при этом не лишает эмоциональности.

— Если ты согласишься на эту работу, значит, от тебя будут требовать, чтобы ты смотрел в другую сторону. Позволять происходить разным больным, извращенным вещам. Возможно, тебе придется делать то, что ты считаешь отвратительным, чтобы сохранить свое прикрытие. Потому что я не намерен освобождать тебя от задания, пока мы не развалим всю империю Михаила. Думаешь, у тебя хватит на это духу?

Лазерный взгляд Петра не отрывается от Саши, и мой брат внимательно изучает его, все так же едва заметно кривя губы, несмотря на весомость слов моего пахана.

— Возможно, мой старший брат не до конца просветил тебя о том, через какие обширные тренировки мы проходим в Доме Ликана, но уверяю тебя, я могу проглотить практически все. Итак, если вы закончили меня жарить, когда начнется веселье?

Саша расплывается в ухмылке, вызывая улыбку и у Петра. А мой пахан оглядывается, чтобы еще раз оценить меня. Я едва заметно киваю. Я бы ни одной душе не доверил проникновение к Живодерам больше, чем Саше. И Петр читает это в нашем молчаливом обмене мнениями.

— Ты прав, Глеб. Он идеален. Добро пожаловать на борт, Саша.

Мы все встаем, они еще раз пожимают друг другу руки, и я провожаю брата до двери в кабинет Петра.

— Встретимся у меня дома? — Я предлагаю ему свой ключ, и он берет его одним кивком. — Обсудим детали сегодня вечером.

— С нетерпением жду этого. — Саша одаривает меня наглой ухмылкой и без единого звука проскальзывает в дверь.

Повернувшись к своему пахану, я снова опускаюсь в кресло, и моя поза становится более привычной и расслабленной, когда дела закончены. Я знал, что Петр будет доволен Сашей в качестве нашего шпиона. Мой брат зоркий, проницательный и обладает непоколебимо твердой рукой.

— Ты уверен, что он останется верным? — Спросил Петр, не отрывая взгляда от моего лица.

— У него сухое чувство юмора, но, уверяю тебя, он не встанет на сторону Живодера, когда увидит, что они из себя представляют. И он как собака с костью, если дать ему задание. Он не оставит нас в подвешенном состоянии.

Петр задумчиво кивает, уловив подтекст - Саша не обязательно верен. Мой брат живет по своему кодексу. И хотя да, я верю, что он будет верен мне из-за нашей общей истории, это не то, что будет двигать им. Саша будет стремиться к той же цели, что и Велес, он ненавидит таких людей, как Михаил, которые зарабатывают себе на жизнь в роскоши и комфорте за счет порабощения и страданий других. Все просто и понятно.

Для Саши это личное дерьмо.

И для меня, наверное, тоже.

Уверен, что, работая на Михаила, Саша увидит много другого дерьма, с которым не согласится. Но он может быть впечатляюще хладнокровным, когда это средство достижения цели. Именно поэтому он стал хорошим секретным оружием для Келли, а теперь и для нас.

Он пойдет на все, чтобы гарантировать, что к тому времени, как он покончит с ними, Живодер больше никогда не продаст ни одной души.

— Если ты так уверен в том, что твой брат возьмет на себя эту роль, то что же тебя вывело из равновесия? — Спрашивает Петр, разрывая тишину.

Его серые глаза смотрят на меня с умом, который сослужил ему хорошую службу с тех пор, как он в юном возрасте возглавил империю Велеса. Он редко сбрасывает с себя эту суровую роль пахана, даже ради меня. Свою мягкую сторону он приберегает для своей жены Сильвии и их двоих детей. Но время от времени он откладывает это в сторону, чтобы вникнуть в мое душевное состояние – обычно, когда я нахожусь в таком эмоциональном хаосе, как после отъезда из Бостона. И как бы я ни старался скрыть свои проблемы, должно быть, они написаны на моем лице - ошибка, к которой я становлюсь все более склонным, чем дольше я знакомлюсь с душой и сердцем Велеса.

Покачав головой, я наклоняюсь вперед, упираясь локтями в колени и переплетая пальцы, чтобы зажать виски между большими пальцами.

— Неужели это так очевидно?

Петр пожимает плечами.

— Я знаю тебя достаточно долго, чтобы понять, когда у тебя что-то на уме. И это явно не Саша.

— Я видела Мэл. В Бостоне, — категорично заявляю я, опуская руки и глядя ему прямо в лицо.

Петр издает низкий свист.

— Как она?

— Мне ли не знать. Она работает в бурлеск-салоне, принадлежащем ирландской мафии, которая почти полностью владеет Бостоном.

Петр молчит, похоже, уловив горечь в моем тоне. Как я ни старался, я не мог сказать об этом так, чтобы боль не просочилась наружу.

— Похоже, ее больше привлекает образ жизни, а не я, — едко добавляю я.

— Мне жаль это слышать, брат, — пробормотал он, глубоко нахмурив брови.

Я пожимаю плечами.

— Это то, что есть. У нее есть маленькая девочка - самая охренительная, которую я когда-либо видел... — Я тяжело сглатываю, думая о Габби, о том, как она прижалась своим лбом к моему, словно могла вдохнуть в меня душу через обмен. Я встряхиваю головой, чтобы избавиться от воспоминаний, вызывающих эмоции. — А Мэл скоро выйдет замуж за кузена босса Келли.

Петр выглядит пораженным этим откровением.

— Не знаю почему, но я никогда не представлял ее во всем этом. Она была так молода, когда мы ее взяли. Я представлял себе карьеру модели, независимость, а потом, возможно, нормальную жизнь с... не знаю, другим мужем? — Он не поясняет свою мысль, но в его глазах читается жалость, которая, кажется, направлена на меня.

Это раздражает.

— Ну да. Думаю, больше всего меня раздражает то, что она оказалась в Бостоне. С Келли, блядь, из всех людей.

— Твои старые места обитания, — замечает Петр.

— И не только это, но и семья, тесно связанная с ублюдком, который называет себя моим отцом.

Мой пахан надолго умолкает, задумчиво наклонив голову.

— Я знаю, что ты не любишь говорить об этом, — наконец говорит он. — Но, учитывая, что теперь в дело вступает и твой брат, я должен знать. За твоим воспитанием явно кроется какая-то большая история.

Я качаю головой.

— Это не такая уж большая история. Ты знаешь моего брата Костю - того, с которым ты познакомилась в Чикаго? Помнишь, что он рассказал тебе за ужином в тот вечер, когда мы познакомились?

Петр усмехается.

— Что твой отец "породил армию бездумных дронов", и вам с ним посчастливилось сбежать, прежде чем вы потеряли свои души.

Я смотрю на него без улыбки, и отсутствие улыбки говорит ему о том, насколько это близко к реальности. Улыбка исчезает с лица Петра, его глаза становятся острыми, когда он, кажется, читает мое невысказанное признание.

— Погоди, он буквально порождает...?

— Насколько мне известно, на данный момент у меня более тридцати братьев и сестер, большинство из которых от разных матерей. Нас забирают у матерей при рождении, по какому-то договору, который он заключает с женщинами, он получает единоличную опеку за определенную плату. Нас воспитывают медсестры, а обучение начинается в пять лет, — заявляю я, давая быстрый, безэмоциональный конспект.

— Обучение? — Спрашивает Петр.

— Оружие и бой, умение читать язык тела и оценивать мотивы, слабости людей. В двенадцать лет в полку начинаются изнурительные пытки - как физические, так и психологические. Мы едим, спим и дышим жизнью солдат, убийц, оружия, превращенного в умные, безэмоциональные инструменты. А в восемнадцать лет он продает нас в наемники, чтобы мы служили телохранителями, вышибалами, громилами, шпионами. В любой области, в которой мы преуспеваем.

Удивленное выражение лица моего пахана говорит о том, что он и не подозревал, насколько темным было мое прошлое. Я никогда не рассказывал ему об этом, а когда он спрашивал, я просто отмахивался. Но сейчас, когда я думаю о Мэл в том мире, меня поглощает мерзкая чернота моего происхождения и семьи, так тесно связанной с моей собственной.

— Для моего отца мы не люди, а товар, а Келли - самые лучшие и надежные клиенты моего отца. Я и сам, скорее всего, стал бы работать на Келли, если бы не последовал за Костей из той выгребной ямы, которую мы называли домом.

Хмурый взгляд Петра возвращается в полную силу, когда мой рассказ подходит к концу.

— И это та семья, на которую Мэл не только работает, но и с которой вступает в брак?

Я киваю, мое нутро болезненно скручивается.

— Не лучше ли вытащить ее оттуда? — Мягко нажимает он, его собственное беспокойство растет.

Потирая лицо ладонями, я поднимаюсь со стула и начинаю шагать, мои эмоции кипят на поверхности.

— Разве ты не думаешь, что я пытался? — Требую я.

Сжав челюсти, я быстро сдерживаю свой темперамент.

— Я сделал все возможное, чтобы вернуть ее домой. Но если бы я не перекинул ее через плечо и не утащил физически, я бы не смог заставить ее уйти, и я больше не пытался.

Я делаю глубокий, успокаивающий вдох и заставляю себя остановиться и поговорить с Петром как разумный человек, а не как страдающий душой от любви, мучительно переживающий отказ единственной девушки, которую когда-либо хотел.

Она должна сама выбрать свой путь в жизни, и ей явно не нужна моя помощь. Я готов на все ради Мэл, но не стану ее принуждать. Мужчины всю жизнь только этим и занимались, и теперь я вижу, что чем сильнее я давлю, тем сильнее она хочет убежать - даже если я преследую ее интересы.

32

МЭЛ

— Ты в порядке? — Спрашивает Линдси, наклоняя голову в сторону, пока она доедает остатки ужина в своей тарелке. — Ты сегодня ужасно тихая.

Натянув шелковый халат поплотнее, я киваю.

— Китти упоминала что-то о помолвке? — Нажимает она, позволяя ложке звенеть о бортик, когда она роняет ее. И она явно не понимает, о чем говорит, потому что в ее тоне я улавливаю нотки зависти. — Значит, ты переедешь из дома? — Поддразнивает она, чтобы скрыть эмоции.

— Наверное. Со временем, — отвечаю я, с тревогой вспоминая слова Киери, сказанные вчера вечером. Я бы предпочла найти способ выбраться из той передряги, в которую ввязалась. Но пока мне не удается выбрать оптимальный путь.

— Что ж, поздравляю. Это очень волнительно для тебя.

Опять же, с нотками горечи. Интересно, почувствовала бы она то же самое, если бы узнала, с кем я обручилась? Я откусываю большой кусок от своего бургера, чтобы не продолжать разговор. Потому что, по правде говоря, сейчас я нахожусь далеко не в порядке. Я не сомкнула глаз прошлой ночью, думая о том, что произошло - о той ужасной драке, о том, как тщательно я прогоняла Глеба в этот раз, и об обещании, которое я дала сумасшедшему кузену мистера Келли.

От всего этого у меня в животе завязываются узлы.

Линдси бросает взгляд на дверь комнаты отдыха, когда она со скрипом открывается за моей спиной.

— Вон, — приказывает холодный голос, и по моему позвоночнику пробегает дрожь.

Линдси быстро оглядывается на меня, и ее удивленное выражение сменяется чем-то средним между нервным и извиняющимся, когда я застываю. Но она делает то, что ей велено, забирает свою миску и через мгновение выскальзывает из комнаты.

Лед застывает в моих венах при приближении мягких шагов, а затем пальцы нежно проводят по шелковому плечу халата до локтя, затем по голой коже нижней руки. Этого достаточно, чтобы ткань снова соскользнула вниз, обнажив мою грудь в корсете со стразами.

— Я искал тебя, — говорит Винни, опускаясь в кресло, которое только что освободила Линдси, встречаясь со мной холодным взглядом голубых глаз.

— Я работаю, — говорю я, желая, чтобы он вспомнил, что не должен беспокоить меня на работе. Закутавшись в халат, я пытаюсь застегнуть его получше, чтобы не испачкать жиром от бургера.

— У тебя перерыв, — возражает он. — Это значит, что у нас есть немного... свободного времени.

Взглянув на часы, я пожалела, что мой обеденный перерыв не закончился.

— Десять минут, — заявляю я. — И мне действительно нужно закончить есть.

Хотя у меня совсем пропал аппетит, я делаю еще один большой, небрежный укус, проливая горчицу на подбородок, надеясь, что от этого зрелища он захочет уйти.

— Ммм, — вместо этого благодарно стонет он, пожирая глазами мое лицо. — Не могу дождаться, когда этот милый маленький ротик наполнится чем-то моим.

Наклонившись вперед, он тянется через все пространство, чтобы большим пальцем смахнуть горчицу с моего подбородка. Меня чуть не стошнило, когда он высосал палец дочиста и издал еще один одобрительный звук. Бросив бургер на тарелку, я хватаю салфетку и вытираю руки и лицо. Я не могу больше есть, когда он здесь, и я определенно не хочу оставлять ничего, что он мог бы попытаться съесть с меня.

Бросив салфетку, я начинаю вставать.

— Прости, я просто вспомнила, что мне нужно кое-что сделать, прежде чем...

— Не так быстро, ангел, — настаивает Винни, поднимаясь из-за стола вместе со мной и хватая меня за запястье, прежде чем я успеваю поднять свою тарелку. — Уверен, ты сможешь уделить несколько минут своему жениху, а? Кроме того, теперь, когда мы помолвлены, я сомневаюсь, что мой кузен поднимет шум, если застанет тебя со мной.

Он притягивает меня к себе, обхватывая рукой мою талию, пока наши бедра не оказываются прижатыми друг к другу. Я чувствую, как его желание сильно прижимается ко мне, напоминая о том, для чего он здесь на самом деле. По моей шее и плечам пробегают мурашки, и я с трудом сглатываю, откидываясь назад, так далеко от него, как только могу.

Его одеколон пахнет дорого и так, будто он нанес его слишком много. От этого приторного аромата у меня почти кружится голова, а губы разъезжаются, когда я отчаянно пытаюсь втянуть свежий воздух.

Я впервые была так близко к нему, если не считать той ночи, когда он шлепнул меня по заднице. Но в ту ночь Глеб оказался сверху так быстро, что я не успела толком осознать прикосновения Винни. Теперь это мучительно отталкивает, его жадные руки заставляют мое сердце колотиться, хотя в этот раз он почти не стесняется своих приставаний, потому что он не лапает мою грудь, как говорят его глаза, и его рука остается на небольшой части моей спины, а не хватает меня за задницу.

Он глубоко вдыхает, его похотливый взгляд снова поднимается от моего декольте к горлу, губам, затем снова к глазам.

— Ты просто самый вкусный маленький лакомый кусочек, который я, кажется, когда-либо видел. Я с нетерпением жду нашей брачной ночи, — пробормотал он, наклоняясь ближе и, кажется, не замечая моего отвращения. — Мы должны сделать это быстро, потому что я готов сделать тебя своей во всех отношениях, — рычит он, его эрекция все сильнее впивается в меня.

Воздух покидает мои легкие, и я, прижимаясь к его груди и осторожно высвобождаясь из его хватки, пытаюсь сделать вдох. Как, черт возьми, мне выпутаться из этой ситуации? Могу ли я просто сказать ему, что не хочу проходить через это? Что я не хочу выходить за него замуж? Не представляю, как он это воспримет, а ведь сейчас я с ним наедине.

— Я наблюдал за тобой, Мелоди, с того самого момента, как впервые увидел тебя, и понял, когда ты начала танцевать для меня, что ты тоже это чувствуешь. Это влечение. Ты знаешь, как свести меня с ума. Боже, я хочу делать с тобой всякие грязные вещи.

— Но мы не можем, — настаиваю я, задыхаясь. — Только если мы не поженимся.

— Я знаю, знаю, — мурлычет он, его голубые глаза сверкают. — Я не против, если тебе нравится играть в недотрогу. На самом деле мне даже нравится погоня. Это сделает наш первый раз гораздо более приятным. — Он снова подходит ближе, но на этот раз не хватает меня.

Вместо этого он кладет один палец под мой подбородок и наклоняет мое лицо вверх, словно намереваясь поцеловать меня.

— Тебе не кажется, что мы слишком торопимся? — Задыхаясь, спрашиваю я, хватаясь за его палец и убирая его, когда делаю шаг назад к двери.

Он хмыкает, следуя за мной.

— Я люблю быстро, — мрачно обещает он.

Сердце вздрагивает, но я продолжаю медленно, уверенно отступать, как это делают со змеей, готовой нанести удар.

— Но не стоит ли нам потратить время на то, чтобы узнать друг друга получше? В смысле, что, если ты обнаружишь, что-то, что тебе во мне не понравится?

Глаза Винни снова пробежались по моему телу, и смысл сказанного стал ясен как день.

— Что именно не понравится?

— Ну, у меня есть дочь, — признаюсь я. — И ради нее я бы хотела не спешить.

Его брови удивленно изгибаются, а шаги на мгновение замедляются. Во мне просыпается упреждающее облегчение. Может быть, осознание того, что я мать-одиночка, отпугнет его. В голове всплывает воспоминание о Глебе, о его задумчивом взгляде, когда я рассказала ему о Габби прошлой ночью. Мы можем взять ее с собой, — сказал он с такой уверенностью. У него даже не возникло вопроса.

— Значит, ты хочешь подождать до свадьбы, но ты не девственница? — Спросил Винни, его глаза опасно потемнели. — А раньше ты была замужем?

— Нет. Вот почему я хочу подождать до... — говорю я, придумывая слова на ходу, пока ищу любой способ его задержать. — И почему я хочу не спешить.

— Хм... — Его лицо переходит в созерцательную нерешительность. — Это не будет проблемой, — заявляет он после долгой паузы.

Мой желудок опускается вниз, когда он возобновляет свое преследование по комнате, закрывая брешь, которую я оставила между нами.

— Правда? — Подожди, это не проблема, если не торопиться? Я чувствую, что этот сумасшедший ирландец внезапно вывел меня из равновесия. Ничто в нем не говорит о терпении, и я уверена, что увидела отблеск отвращения в его глазах, когда упомянула, что являюсь матерью.

— Конечно, милая. Ты же подходящая мне птичка. Я не думаю, что рождение ребенка нанесло какой-то постоянный вред. И, кроме того, для этого и существует усыновление.

Кажется, меня тошнит. Кровь отхлынула от моего лица так быстро, что я почувствовала головокружение, и покачнулась, когда его слова ударили меня, как физический удар. Отдать Габби на усыновление? Он не может быть серьезным.

— Но я...

— Как моя жена, — прерывает он меня, шагая все ближе, пока я не оказываюсь прижатой спиной к двери комнаты отдыха, — ты должна сосредоточить свою энергию на том, чтобы угодить мне. — Горячее дыхание омывает мое лицо, когда он наклоняется ко мне вплотную, зажав меня между своими руками.

Волосы колются по коже головы в знак предупреждения, а тело кричит, чтобы я бежала. И в то же время мне хочется вырваться и влепить ему пощечину за то, что он даже предположил, что я позволю кому-то другому воспитывать мою маленькую девочку.

— У тебя все равно не будет времени на ребенка, — обещает он, его губы оказываются слишком близко к моим. — Я обещаю, что буду достаточно тебя занимать. А когда мы будем готовы после того, как я хорошенько попользуюсь всеми твоими прелестными дырочками, ты сможешь иметь столько моих малышей, сколько пожелает твое маленькое красивое сердечко.

О Боже, кажется, меня сейчас стошнит.

— Но я не позволю чужому ребенку жить с нами под одной крышей.

33

ГЛЕБ

— Вот клуб, в котором ты найдешь людей Живодера, — говорю я, указывая на изображение на экране своего компьютера. — "Калейдоскоп". Они обычно налетают на бар и устраивают беспорядки после того, как приходят грузы. Поскольку бар принадлежит Михаилу, вышибалы не особо пытаются их остановить. Ввяжись в драку, и ты станешь их новым лучшим другом.

Саша наклоняется вперед на диване, чтобы нажать на изображение, заполняющее экран моего компьютера. Оно сворачивается, показывая его местоположение на карте Нью-Йорка.

— А посоветуй, кто из людей быстрее всего донесет до вершины?

— Капитан Владимир Змей, его зовут просто Змей, иногда Вова с самыми близкими друзьями, правая рука Михаила и лучший капитан. Хотя я знаю, что он проводит немало встреч в подсобке, Змей редко появляется на вечеринках в "Калейдоскопе". А вот его команда отдыхает там достаточно часто.

Саша кивает.

— Как часто приходят грузы?

— Крупные, после которых им всегда нужно расслабиться, приходят во вторую и четвертую среду каждого месяца. Они отвечают за инвентаризацию поступающих из-за границы грузов. Крупные поставки, которые могут оказаться на волоске, если перевозчики неправильно накачают девушек. — Я знал. Именно эти грузы я проверял в тот день, пока мы не забрали один из них, тот самый, в котором находилась Мэл. У меня все сжалось внутри, когда мои мысли обратились к ней без моего разрешения.

— Свиньи, — бормочет Саша себе под нос.

Я хмыкаю.

— Змей занимается более грязными делами Михаила в городе - сортирует девушек, оценивает, какие из них достаточно высокого качества для VIP-клиентов, ну, знаешь, проверяет, девственницы ли они и все такое. Настоящий первоклассный парень. Именно он занимается той работой, к которой Михаил не хочет прикасаться даже с десятиметровым шестом. Таким образом, имидж Сидорова остается нетронутым для всех великосветских тусовок, в которых нуждается его целевой потребитель.

— И рекомендация от него будет очень кстати для Михаила? — Заключает мой брат.

— Если ты сможешь найти общий язык со Змеем, то быстро добьешься одобрения Михаила.

Кивнув, Саша с задумчивым видом возвращается к изображению Михаила и указывает на мужчину, идущего в полушаге позади него.

— Этот жуткий засранец?

Я хихикаю.

— Он самый.

— Он похож на него. Работа кажется достаточно простой. Не подскажешь, что за процесс инициации?

— Ничего конкретного, но, по слухам, ты должен выцепить местную девушку для их реестра, доставить ее, не попавшись, и наблюдать, как мужики ее вскрывают. — Я бросаю взгляд в сторону Саши, чтобы оценить его реакцию.

У него подрагивает челюсть, но лицо остается спокойным, как и учил нас старик. Поймав мой взгляд, он ухмыляется своей наглой ухмылкой, которая сопровождает его сухое чувство юмора.

— Эй, мы не можем позволить себе иметь совесть в этой работе, верно? — Язвит он. — К тому же, что такое один красивый скелет в моем шкафу, когда у меня есть возможность раздавить ублюдка, который ее продал, и разрушить все до последнего камня в его империи.

Я киваю, изучая его лицо в поисках боли, скрытой за его ехидной репликой. Но мой брат хорошо ее скрывает, его щиты - непробиваемые стены холодного сарказма.

Мой телефон пикает, и я хмурюсь, когда мои глаза находят часы в верхнем углу экрана моего компьютера. Уже почти десять. Петр не стал бы звонить так поздно, если только это не экстренный случай, даже если он знает, что мы с Сашей работаем над стратегией. Покопавшись в кармане, я достаю телефон.

Сердце замирает, когда я узнаю код Бостона. Но не номер.

Я знаю только одного человека, который мог бы позвонить мне из Бостона, не считая Саши, который сидит рядом со мной. Когда я поднимаю на него глаза, он пристально смотрит на меня.

— Что-то мне подсказывает, что тебе лучше ответить, — подбадривает он, вздергивая подбородок.

Поднявшись с дивана, я шагаю к большому картинному окну своей современной, но скудно обставленной квартиры с двумя спальнями в Гарлеме. Какого черта Мэл звонит мне? Я думал, она покончила со мной. И если честно, я немного удивлен, что она все еще знает мой номер. Жгучее любопытство не позволяет мне удержаться от ответа.

Проведя пальцем по экрану, я подношу телефон к уху.

— Да.

— Г-глеб? — Всхлипывает она, заикаясь, так как ее дыхание кажется захлебывающимся.

Шок проникает в мое сердце при звуке ее слез, заставляя тело онеметь, в то время как мой разум гудит.

— Мел, что случилось? — Требую я, хватаясь за оконную раму для устойчивости.

— Пожалуйста, ты должен простить меня, — умоляет она, и ее слова снова разрывают зияющую рану в моей груди.

Но она так расстроена, что мне трудно соображать. Что, черт возьми, происходит?

— Я не имела в виду ничего из того, что сказала прошлой ночью, — торопит она.

Ни хрена подобного, Шерлок. Я понял это довольно быстро, когда она выставила меня за дверь, как только появилось более выгодное предложение. Но почему она звонит, чтобы извиниться? И какого хрена она плачет? Это действует на меня так гулко, инстинктивно, что мои мышцы вибрируют от напряжения, готовые броситься в бой, как только я смогу определить, какая неведомая угроза нависла над ней.

Но уродливая правда заключается в том, что я, скорее всего, и есть та угроза, из-за которой она плачет.

Вздохнув, я пытаюсь взять свои эмоции под контроль.

— Послушай, Мэл, я все понимаю. Я ушел, — говорю я категорично, слова словно яд на языке. — И тебе не нужно извиняться. На этот раз я понял все четко и ясно. Я больше не буду тебя беспокоить, так почему ты плачешь?

— Н-нет, это не то, что я... — Мэл делает глубокий, вздрагивающий вдох, успокаивая себя, пока у нее не начался приступ гипервентиляции. И когда она снова заговорила, то, кажется, вновь обрела подобие контроля. — Пожалуйста, Глеб, мне нужна твоя помощь, — шепчет она, и паника и отчаяние в ее тоне разливаются по телефону.

Мое сердце замирает в груди, а волосы поднимаются на затылке.

Черт. Она в беде.

— Где ты? — Требую я. Все мысли о боли от моей потери и отказа исчезают при мысли о том, что она в опасности.

— В туалете для девочек в "Жемчужине", —говорит она, делая еще один рваный вдох.

— Ты ранена? Ты одна? Тебя кто-нибудь трогал? — Черт, почему мне кажется, что я вырываю зубы, чтобы узнать, какая помощь ей нужна? Дерево протестует под моими пальцами, и я отпускаю оконную раму, прежде чем оторвать ее от стены.

— Нет, я в порядке. Я в порядке, — торопит она. — Я одна. Я пришла сюда, чтобы позвонить тебе, потому что не знала, что еще делать.

Похоже, она снова на грани срыва, и если это произойдет, я могу просто сойти с ума.

— Дыши, Мэл. И расскажи мне, что, черт возьми, происходит.

— В-винни пришел ко мне на работу сегодня вечером...

Я тяжело сглатываю, глаза закрываются, и я изо всех сил стараюсь не замечать смысла этих слов, подавить мысль о них вместе, о том, что он мог сделать с ней, чтобы она впала в такую панику. И вдруг я отчетливо осознаю, что она не ответила на мой вопрос о том, прикасался ли к ней кто-то.

Чертово животное.

Я разорву его на части.

— Он сказал, что отдаст Габби на удочерение, как только мы поженимся, — вздыхает она, и слезы снова текут быстро и сильно.

Господи, я не припомню, чтобы Мэл когда-нибудь плакала, и слышать, как она распадается на части из-за своей дочери, когда она находится за сотни миль от нас, а я не могу ничего сделать, чтобы ее утешить, - просто мучительно.

— Я не могу выйти за него замуж, Глеб. Не могу. Я никогда не смогу отказаться от Габби, но он не позволит мне взять ее с собой. — Еще один всхлип подкатывает к горлу, но она продолжает, полная решимости выплеснуть все наружу. — Я боюсь ему сказать. Он кузен мистера Келли и... и я думаю, что он может сойти с ума. Я не знаю, что он может сделать, если я не выйду за него замуж...

Сердце бьется о ребра, я поворачиваюсь и бегу к двери. Саша просто смотрит мне вслед, в его золотом взгляде сквозит понимание. И когда я достаю ключи из чаши возле входной двери, я почти пропускаю следующие слова Мел.

— Прости меня, пожалуйста, Глеб. Мне очень жаль, и мне очень нужна твоя помощь.

Хотя я уверен, что она говорит это только потому, что отчаялась и беспокоится о безопасности своего ребенка, я не могу ее отвергнуть. Я никогда не смогу отвернуться от Мэл.

— Я уже в пути, — обещаю я. — Но мне понадобится время, чтобы добраться туда. И по пути мне нужно будет забрать несколько вещей. Тебе угрожает какая-нибудь непосредственная опасность?

— Н-нет, не думаю.

— Винни не угрожал тебе? Он подозревает, что ты не хочешь выходить за него замуж? — Спрашиваю я.

— Нет, я была слишком напугана, чтобы сказать ему об этом. Я сказала ему, что мне нужно в туалет до окончания перерыва. Потом я пришла сюда, чтобы позвонить тебе.

— Ты молодец, Мэл, — заверяю я ее. — Ты сможешь собраться с силами, чтобы закончить смену?

— Да, — уверенно отвечает она, хотя я все еще слышу дрожь в ее голосе.

— Хорошо. Это даст нам немного времени. Если никто не подумает, что что-то не так, они будут меньше следить за тобой. Как думаешь, ты сможешь собрать вещи и подготовить Габби к завтрашнему утру? — Мои ноги быстро спускаются по бетонным ступенькам моего кондоминиума, неся меня к подземному гаражу и моему байку, припаркованному у двери.

— Я все сделаю, — заверяет она меня.

— Хорошо. Я буду там, как только смогу, чтобы забрать тебя. А пока никому об этом не говори. Понятно? — Дойдя до своего Triumph Daytona, я закидываю ногу и поднимаю подставку.

— Да, — пробормотала она. — Мне нужно идти. Мой перерыв окончен.

— У тебя все получится, — заверяю я ее.

— Глеб?

— Ммм...

— Спасибо, — вздыхает она.

Я тяжело сглатываю, отбивая волну эмоций, которая грозит поглотить меня.

— Всегда.

Как только звонок заканчивается, я снова беру трубку, стремясь как можно скорее отправиться в путь.

— В чем дело? — Петр отвечает на русском, его тон хрипловат. Он знает, что я не стал бы отвлекать его драгоценное семейное время, если бы это не было важно, поэтому сразу перешел к делу.

— Мне нужно одолжить машину... и автокресло. И если ты чувствуешь себя щедрым, мне бы не помешал совет/

34

МЭЛ

Запихивая одежду в ту же сумку, с которой я бежала из Нью-Йорка три года назад, я прислушиваюсь к счастливым звукам, которые издает моя дочь, завтракая с Киери. Эта женщина - святая, она согласилась присмотреть за Габби без колебаний, даже не спросив, зачем мне может понадобиться дополнительная помощь. Без Киери я бы не справилась, и у меня сердце замирает при мысли о том, чтобы оставить ее. Но я должна. Я не могу остаться. Альтернатива будет слишком ужасной.

Желчь поднимается в горле, и я с трудом сглатываю при мысли о том, что когда-нибудь выйду замуж за Винсента Келли, что когда-нибудь выношу его ребенка.

Я скорее умру.

А оставить Габби? Отдать ее в приемную семью?

Ад скорее замерзнет.

Я никогда не смогу пройти через это.

Я не могу выйти замуж за Винни.

Я знаю, что мои причины согласиться на это были оправданы. Я готова на все, лишь бы спасти жизнь Глеба. Я солгала. Я разбила собственное сердце и заставила себя смотреть, как он уходит из моей жизни. Потому что это было все, что я могла сделать, чтобы защитить его. Но я не откажусь от своей дочери. Ни за что. Ни ради кого. И как бы ужасно я себя ни чувствовала, повернувшись и умоляя Глеба о помощи, я не знаю, что еще могу сделать.

Габби издаёт яркое хихиканье, заставляя мои губы растянуться в улыбке, несмотря на мои страдания. Я не могу дождаться, когда смогу забрать ее отсюда. Теперь, когда я чувствую, что стены смыкаются, я благодарна за то, что у меня есть выход, кто-то, кого я знаю, поможет мне выбраться из беды, несмотря на все, что я сказала.

Я собираюсь принести Глебу самые большие извинения после того, как все это будет сказано и сделано.

И надеюсь, он меня простит.

Но боль, которую я причинила, мое предательство отраженное на его лице в ту ночь - это не то, от чего, я уверена, мы сможем отмахнуться.

Сделав глубокий вдох, я вытесняю эту мысль из головы. Мне нужно сосредоточиться на сборах. Уже почти восемь часов, и я не знаю, как скоро может приехать Глеб. Застегнув молнию на переполненной сумке, я оглядываю комнату. Мы почти готовы. И Глеб, как всегда, пунктуален, должно быть, только что приехал, потому что я слышу, как внизу сильно стучат кулаком во входную дверь. Схватив пакет, я открываю последние несколько ящиков и начинаю выгребать в него содержимое. Удивительно, как вся жизнь двух людей может уместиться в одном чемодане, сумке и нескольких пластиковых пакетах.

Кто-то легонько стучит в дверь, заставляя мое сердце трепетать.

— Войдите! — Зову я, не отрывая глаз от своей задачи.

Дверь со скрипом открывается. Тишина заставляет меня поднять взгляд.

И сердце замирает.

— Винни, — вздыхаю я, и мои глаза расширяются, когда он заходит в комнату. — Как ты...? Что привело тебя сюда так рано? — И почему Киери позволила тебе подняться? Наверное, потому что я не предупредила ее, что сбегаю. Я оставила ее в неведении, а он мой жених. Конечно, она не стала бы возражать, если бы он сказал, что приехал повидаться со мной.

Но, похоже, его не интересуют светские беседы: он окидывает взглядом мои собранные на кровати вещи, пустой шкаф и открытые ящики. Выражение его лица темнеет, голубые глаза сверкают холодной яростью.

— Что это за хрень? — Рычит он, подходя ближе.

— Я... — У меня ничего нет. В голове у меня полная пустота, когда я понимаю, насколько плохо все выглядит. У меня нет никакой возможности выпутаться из этой ямы.

Бросив сумку, я начинаю отступать назад, сложив руки перед собой в умиротворяющем жесте капитуляции.

— Ты что, думала, что сможешь убежать от меня? Ты решила, что мое предложение недостаточно хорошее? — Требует он, закрывая пространство между нами.

— Нет, просто... Пожалуйста, я могу все объяснить, — настаиваю я, бросая взгляд на открытую дверь своей комнаты. Смогу ли я это сделать? Вряд ли. Комната слишком маленькая. Он точно меня поймает, и тогда я точно буду выглядеть виноватой.

— Ты врешь, маленькая дрянь. Ты можешь объяснить? Ну, тогда вперед. Скажи мне, почему кажется, что ты съезжаешь так поспешно. — Его пальцы смыкаются на моей шее, когда он прижимает меня к стене.

Знакомое чувство паники поднимается в моей груди от того, как он прижимает меня к стене. Пальцы хватаются за горло, и я задыхаюсь.

— Я собирала вещи, чтобы показать тебе, что я готова. Чтобы начать жить с тобой.

На какое-то мимолетное мгновение его хватка смягчается, как будто он действительно может мне поверить. И я делаю болезненный вдох, пока еще могу. Затем его глаза опускаются на пакет с одеждой для малышей, который разлетелся по полу, когда я его уронила.

Рычание искажает его холодное лицо.

— Вчера вечером я ясно дал понять, что эта соплячка не придет. Так какого хрена ее одежда упакована? — Требует он. И, ругаясь, он усиливает хватку, чтобы прижать меня спиной к стене. Из меня вырывается воздух, а в ушах звенит, когда кровь бьется о кончики его пальцев, пытаясь добраться до моей головы. — Отвечай, лживая маленькая шлюшка! — Рычит он, брызгая слюной мне в лицо.

Но его хватка слишком крепкая, чтобы я могла даже дышать, не говоря уже о том, чтобы говорить. И на секунду мне кажется, что он понимает это, когда отпускает меня. Затем его рука появляется из ниоткуда и бьет меня с такой силой, что я падаю на пол.

Я падаю на пол, мои колени горят, а руки успевают подхватить меня как раз вовремя, когда мир вокруг меня начинает кружиться. Затем его пальцы вплетаются в мои волосы, откидывая голову назад, чтобы заставить меня посмотреть на него.

— Ты...

Прежде чем Винни успевает закончить фразу, рука обвивается вокруг его шеи, перекрывая голос и доступ воздуха.

— Отпусти ее, — приказывает Глеб, его темный, угрожающий голос вызывает дрожь по позвоночнику.

Глаза Винни расширяются, и он колеблется целую секунду. Затем хватка Глеба ослабевает, молчаливо предупреждая его, что он может свернуть Винни шею, даже не пытаясь. Он отпускает меня, оставляя кожу головы покалывать, а щеку гореть, пока я сижу на полу.

То, что происходит дальше, происходит так быстро, что я почти не успеваю за ним. Как и в ту ночь в клубе, Глеб поднимает Винни с земли. И обрушивает его вниз с такой силой, что пол под ногами содрогается. Испуганный крик внизу сообщает мне, что мирный завтрак прерван. Я молюсь, чтобы у Киери хватило ума уберечь Габби от насилия, которое происходит прямо сейчас. Потому что Глеб в мгновение ока оказывается на Винни, прижав его руки так, что ирландец даже не может защитить себя, когда Глеб набрасывается на него.

Глеб бьет Винни с такой силой, что его голова отлетает в сторону, и кровь разлетается по ковру. Из нападавшего вырывается хриплый вой, он беспомощно бьется под моим спасителем. И когда его лицо превращается в кровавую массу, меня осеняет осознание того, что Глеб не остановится, пока не убьет его.

Вскарабкавшись на ноги, я сокращаю расстояние между нами, выкрикивая имя Глеба. Обхватив руками его спину и грудь, я безрезультатно пытаюсь оттащить его от Винни.

— Остановись, пожалуйста, остановись! — Умоляю я. — Глеб, ты не можешь его убить. Пожалуйста!

Это, кажется, доходит до него, и, хотя я могу сказать, что он не хочет этого, Глеб приостанавливает нападение, его руки тяжело падают на бока, и он тяжело дышит.

— Он заслуживает смерти за то, что поднял на тебя руку, — рычит он, и от этого хищного звука у меня мурашки бегут по шее и рукам.

— Убийство двоюродного брата Когана приведет лишь к тому, что ирландская мафия обрушится на твою голову, — рассуждаю я. — Пожалуйста, Глеб. Оно того не стоит. — И хотя он больше не борется со мной, я продолжаю тянуть его назад, отталкивая от покалеченного тела Винни.

Пожалуйста, скажите, что он еще не умер, умоляю я любого бога.

По мере того, как из Глеба высасываются все силы, его вес смещается в мою сторону, и мы падаем на пол в задыхающемся клубке конечностей. Только тогда я вижу, как слабо вздымается и опускается грудь ирландца. Я слышу, как хрипит его дыхание, прорываясь между разбитыми губами и мимо окровавленного носа.

Прижимаясь к Глебу, я дрожу от адреналина, бьющего по венам. И на мгновение я упираюсь лбом в его плечо, впитывая комфорт его непреклонного присутствия. Его рука находит мое запястье и нежно массирует его, давая понять, что все под контролем. Мне не нужно продолжать сдерживать его. Когда тепло заливает мое тело, я поднимаю взгляд и вижу, что костяшки его пальцев потрескались и окровавились от неустанных ударов. Выпустив дрожащий вздох, я отпускаю его, и он переворачивается на полу лицом ко мне.

— Тебе больно? — Хрипит он, а его жесткая рука сжимает мою челюсть с такой нежностью, что у меня на глаза наворачиваются слезы. Его взгляд цвета морской волны изучает мою пульсирующую щеку, и огонь в ней разгорается с новой яростью. Затем его глаза опускаются к моему поврежденному горлу. — Чертово живое, — шипит он по-русски, и хотя я не знаю, что это значит, по его выражению лица я понимаю, что это нехорошо.

— Я в порядке, — обещаю я. — Я буду в порядке. Но нам действительно пора идти, пока он не очнулся.

Глеб фыркает.

— Он не проснется в ближайшее время. Твоя женщина внизу вызовет ему скорую, как только мы уйдем.

Я киваю.

— И все же нам стоит уйти. Я не хочу, чтобы Габби увидела... — Мой взгляд падает на изрезанное лицо Винни.

К счастью, Киери не позволила ей подойти к нему, но чем дольше мы будем ждать, тем больше вероятность, что она увидит это зрелище. Глеб кивает, его рука опускается с моего подбородка. И с грациозностью кошки он поднимается на ноги, увлекая меня за собой.

— Тебе еще есть что собирать? — Спрашивает он, осматривая пустую комнату.

Я качаю головой и опускаюсь, чтобы собрать упавшую одежду и снова запихнуть ее в пакет. Я несу его к тумбочке и зачерпываю оставшиеся вещи с крошечной поверхности, не желая тратить время на то, чтобы аккуратно их укладывать. Никогда в жизни мне так отчаянно не хотелось уходить.

— Все готово, — говорю я, а когда поворачиваюсь, Глеб уже перекидывает сумку через плечо, а в свободной руке сжимает огромный чемодан. Плечи опускаются, и я борюсь со слезами, которые застилают глаза. — Глеб... спасибо тебе, — бормочу я. — Я знаю, что ты не должен был нас забирать, и я просто...

— Все в порядке, Мэл, — говорит он, его голос хрипловат, а лицо - маска безмятежности. И в кои-то веки я не могу прочесть глубоких эмоций в его глазах. Обида? Злость? Беспокойство? Разочарование? Любовь? Я не могу сказать, и мне слишком страшно спрашивать.

Мы спускаемся вниз без лишних слов, и как только мы выходим на лестничную площадку, я вижу Киери с Габби на руках и выражением глубокой озабоченности на ее лице. Как только она видит меня, по ее лицу разливается облегчение. Затем в ее глазах блестят слезы, когда она видит в руках сумки и чемодан.

— Ты уезжаешь? — Пробормотала она.

Я киваю.

— Мне очень жаль. Но я должна уехать. Ты была права. Насчет Винни. — Моя грудь сжимается, когда я думаю обо всех добрых советах, которые Киери дала мне за последние несколько лет. Она чем-то похожа на мать, которую я потеряла в столь юном возрасте.

И когда она кивает в знак понимания, у меня разрывается сердце.

— Я буду скучать по вам, девочки, — бормочет она, крепко сжимая Габби, а затем делает то же самое со мной, прежде чем передать мою дочь.

— Мы тоже будем скучать по тебе, — вздыхаю я.

— Позвони мне, когда будешь в безопасности?

Я киваю, взваливаю Габби на бедро и снова собираю пакеты.

— Люблю тебя, спасибо.

— Я тоже тебя люблю. — Киери открывает входную дверь, и, выйдя на яркий солнечный свет, я замечаю черный "Эскалейд", который, как я знала, принадлежит Петру Велесу. Он спланировал все заранее и оставил свой фирменный спортбайк, чтобы приехать за мной.

Я бросаю взгляд в сторону Глеба, но его внимание приковано к Киери.

— Спасибо, что присмотрели за ней, — бормочет он, его голос настолько низкий, что я почти не могу разобрать слов. И прежде, чем Киери успевает ответить, он наклоняет голову в сторону лестницы, указывая на бессознательного мужчину, все еще лежащего на полу моей спальни. — Я бы вызвал для него скорую. Скорее раньше, чем позже. Они должны успеть приехать до того, как он очнется.

Расширив глаза от шока и страха, Киери кивает. Она бросает на меня последний нервный взгляд, и я ободряюще улыбаюсь ей. Да, Глеб жесток, страшен и смертельно опасен. Но я без тени сомнения знаю, что он никогда не поднимет на меня руку.

Пока он сосредоточенно укладывает наш багаж в багажник внедорожника, я открываю заднюю дверь. Я сжимаю губы, чтобы не дать всхлипу вырваться наружу, когда мой взгляд падает на предмет, пристегнутый посередине.

Он даже взял автокресло.

35

ГЛЕБ

— Нам действительно нужно отправляться в путь, — настаиваю я, чувствуя напряжение в теле, пока засовываю наличные в папку для чеков в маленьком ресторанчике, где мы остановились на обед.

Мэл только что вернулась из туалета вместе с Габби, и она кивает, чувствуя мое беспокойство.

— Мы готовы.

Схватив огромную сумку Мэл, набитую всеми вещами, которые могут понадобиться малышу, я перекидываю ее через плечо и веду обратно к машине. Я держу голову на пульсе, так как моя интуиция подсказывает мне, что мы и так задержались слишком долго.

Мы достаточно хорошо и спокойно покинули Бостон, но это мало способствовало успокоению моих нервов. Я хочу, чтобы между нами и этим сумасшедшим ирландцем было как можно больше пространства. И хотя Мэл не жалуется, как и Габби, нам пришлось делать больше перерывов на туалет, чем я бы предпочел, ради недавно приученной к горшку девочки.

Я знаю, что малышка старается изо всех сил, и, честно говоря, она гораздо более согласна на долгую поездку, чем я мог предположить. Похоже, Габби далеко не так разговорчива, как предполагает ее тезка. Весь первый час она ехала молча, довольствуясь игрой с чучелом кролика, которое мама передала ей с переднего сиденья. Но по мере того, как часы приближались к часу дня, я понял, что без перерыва мы не вернемся в Нью-Йорк. Поэтому мы сделали небольшую остановку на окраине Нью-Хейвена. Перекусить в закусочной на стоянке грузовиков показалось мне самым быстрым решением на тот момент.

Хотя, возможно, недостаточно быстрым.

Открыв заднюю дверь внедорожника, чтобы Мэл могла посадить Габби внутрь, я осматриваю тихую парковку на предмет возможных неприятностей. Мой взгляд падает на двух мужчин в костюмах, почти заслоняющих своими громоздкими формами одного из посетителей стоянки, которые стоят перед водителем большой машины, держа в руках фотографию.

Блядь. Один из них точно мой брат.

— Залезай, — шиплю я, ловя Мэл за локоть и затаскивая ее на заднее сиденье, прежде чем она успевает пристегнуть Габби к своему автокреслу.

— Что...? — Глаза Мел расширяются, когда она ловит мой взгляд, и она безропотно подчиняется.

Я закрываю за ней дверь так тихо, как только могу, отворачивая голову, чтобы наблюдать за ними в периферии, не привлекая внимания к своему лицу. Тем не менее они улавливают звук и оборачиваются. Мико узнает меня, его брови опускаются в хмурую гримасу.

Затем они направляются к нам.

Винни, должно быть, проснулся и тут же натравил на нас своих псов, потому что они не отставали от нас и на сорок пять минут.

Обойдя машину спереди, я ускоряю шаг, прыгаю за руль и завожу машину еще до того, как закрылась моя дверь.

— Пристегнитесь, — командую я, заметив Мэл в зеркале заднего вида.

Она все еще работает над автокреслом Габби.

— Я знаю, знаю, — бормочет она, ее голос дрожит от нервов.

Выехав на главную дорогу, я делаю вид, что направляюсь к I-95, и, как только наши преследователи скрываются из виду, резко сворачиваю на боковую улицу, ведущую к CT-15. Это узкая, извилистая дорога, которая прекрасно довезет нас до Нью-Йорка. А если они решат, что мы свернули на шоссе, то, возможно, нам удастся выбраться из этого места без лишних проблем.

— Господи, Глеб, — говорит Мэл с заднего сиденья, и когда я снова смотрю на нее в зеркало заднего вида, она цепляется за ручку двери, чтобы не упасть на пол.

— Извини, — ворчу я. — А теперь пристегнись сама, — повторяю я, нажимая на газ.

Мгновение спустя я слышу щелчок ее ремня безопасности.

До Нью-Йорка больше никаких остановок. Это уж точно. Если Габби понадобится сходить, ей придется воспользоваться одним из запасных подгузников, которые я видел в сумке Мэл.

— Думаешь, они нас видели? — Спрашивает Мэл после нескольких минут молчания.

— Я знаю, что видели. Надеюсь, они верят, что я выехал на межштатную дорогу, — говорю я, не отрывая глаз от зеркала заднего вида.

Мой желудок опускается, когда серый "Хаммер" с пулеметным стволом огибает угол позади нас.

— Блядь.

Этот план провалился, мне нужно посмотреть, смогу ли я его стряхнуть. В городе для этого больше возможностей, но, по крайней мере, на узкой дороге у него будет меньше шансов обойти меня, чтобы загнать на обочину.

Словно прочитав мои мысли, Мико выезжает на встречную полосу, приближаясь. Свернув за осевую линию, я блокирую ему проезд, и ему приходится проверять тормоза, а "Хаммер" с визгом бьет резиной по асфальту. Возвращаясь на свою полосу, когда мы огибаем поворот, я едва не сталкиваюсь с автомобилем лоб в лоб.

Он пытается снова, вынуждая меня выехать в центр, чтобы заблокировать его. И на этот раз я сворачиваю влево, чтобы объехать машину, которая едет впереди меня с предельной скоростью. Мико следует за мной мгновение спустя. Мой поворот приближается быстро, и я замедляюсь ровно настолько, чтобы войти в него, не бросив машину в крен. Но Мико это не нравится. Он врезается в мою заднюю часть, разворачивая машину вперед, а девочки кричат. А когда он пытается объехать меня за мгновение, необходимое для того, чтобы прийти в себя, я едва успеваю заблокировать его. Сцепив зубы, я не свожу глаз с дороги впереди и "Хаммера" позади.

Сигнал встречной машины предупреждает меня о неодобрении водителя. Через секунду раздается треск, свидетельствующий о том, что зеркало бокового вида водителя отрывается от его машины, когда оно сталкивается с зеркалом "Хаммера". Но Мико выглядит невозмутимым, продолжая преследовать мой хвост.

Я направляюсь к другому выезду, и снова он заставляет меня проехать мимо него.

Быстро это никуда не приведет, и мне не нравится, что Мэл и Габби получают удар хлыстом при каждом столкновении с "Хаммером".

Накрыв его, я оставляю Мико в пыли, изо всех сил разгоняя машину по извилистым поворотам. Деревья проносятся мимо в темно-зеленой мгле, и мне удается перепрыгнуть через три машины между поворотами, чтобы оставить между нами немного пространства.

Затем, с четвертой попытки, я уже почти наполовину проскочил мимо машины, когда за углом появился грузовик, несущийся прямо на нас. Шины взвизгивают, он сигналит, и я резко торможу, успевая лишь вернуться на свою сторону дороги. Внезапно преимущество, которое мне удалось вырвать, исчезает. И на этот раз, когда Мико врезается в нас, его правое крыло сталкивается с левой стороной бампера нашей машины.

Руль выкручивается в моей хватке, и мы уходим в занос, ударяясь о обочину под углом. А скорость в сочетании с ударом "Хаммера" о бок "Эскалейда" приводит к тому, что нас заносит.

Крики, доносящиеся с заднего сиденья, разрывают мое нутро, когда мир кружится вокруг меня. И я инстинктивно поднимаю руки вверх, чтобы закрыть лицо. От удара меня отбрасывает в сторону, и подушки безопасности срабатывают. Стекло разлетается вдребезги, звук оглушительный, прохладные осколки каскадом сыплются вокруг меня, обжигая лицо.

Мы резко останавливаемся, когда пассажирская сторона наталкивается на дерево, и я, задыхаясь, повисаю вниз головой, подвешенный за ремень безопасности. Застонав, я упираюсь в крышу машины, оценивая, насколько плоха наша ситуация.

— Девочки, вы в порядке? — Спрашиваю я, чувствуя, как сердце разрывается от криков Габби.

И когда Мэл не отвечает, у меня сводит живот. Повернув голову и туловище как можно лучше, я обнаруживаю, что Мэл безвольно висит на ремне безопасности, а ее темные волосы водопадом рассыпаются по голове. Струйка крови на виске говорит о том, что она ударилась головой. И, должно быть, сильно.

— Мама! — Габби всхлипывает, ее маленькие ручки тянутся к болтающейся руке Мэл.

Повернув голову в другую сторону, я выглядываю в разбитое окно и вижу, что "Хаммер" остановился, как и машина, которую я пытался объехать. Пожилой мужчина поднимается с водительского сиденья, его движения скованы. Но выражение глубокой озабоченности омрачает его морщинистое лицо, когда он подходит к нашей машине.

— Убирайся отсюда, старик, — предупреждаю я, роясь в кармане в поисках ножа.

У меня очень мало времени, чтобы освободить себя и девочек и убежать, поэтому я лишь наполовину слежу за ситуацией, разворачивающейся снаружи, и избавляюсь от ремня безопасности. Я с грохотом падаю на потолок, когда нейлон отпускает меня. Я переползаю на заднее сиденье, чтобы помочь Габби выбраться из автокресла.

Краем глаза я наблюдаю, как Мико перехватывает старика, и, хотя я не слышу, о чем они говорят, знаю, что он приказывает парню вернуться в машину и ехать дальше.

Осторожно усадив Габби, я бормочу:

— Оставайся здесь, пока я приведу твою маму.

Она кивает, а ее круглые щечки покрыты слезами.

С помощью моего ножа я освобождаю Мэл от ремня безопасности всего за несколько секунд, и я с ворчанием опускаю ее на крышу, превратившуюся в пол.

Раздается выстрел, заставляющий Габби вскрикнуть, и я прижимаю ее к груди, когда старик рушится на землю перед Мико. Мико и его напарник начинают спорить, напарник указывает то на старика, то на нас. Очевидно, он недоволен тем, что им придется убирать еще одно тело, пока они пытаются нас выследить.

У меня нет ни секунды на то, чтобы беспокоиться о том, что они решат сделать. Вместо этого я использую возможность перекинуть руки Мэл через плечи и взвалить ее на спину, как рюкзак. Я знаю, что не должен двигать ее, если она ранена, но если она мертва, то не имеет особого значения, в каком состоянии находится ее шея.

— Пойдем, Габби, — бормочу я, протягивая ей руку, и, к моему облегчению, она берет ее без вопросов.

Пригнувшись, я протискиваюсь наружу через разбитое окно, стараясь как можно меньше компрометировать Мэл. Габби выходит следом за мной, и я выглядываю из-за угла машины, чтобы посмотреть, что происходит.

Мико и его напарник держат старика за руки и за ноги и несут его к багажнику "Хаммера". Ни один из них не смотрит в нашу сторону. Поэтому, пригнувшись, я крепче вцепился в руки Мэл и потянул Габби к укрытию в лесу позади нас.

Дочь Мэл, держа палец во рту, спотыкается за мной, изо всех сил стараясь не отстать. Мы не останавливаемся, пока полностью не скрываемся из виду. Я знаю, что у нас нет времени медлить, но мне нужно убедиться, что ни одной из девочек не требуется немедленная медицинская помощь.

Опустив Мэл на землю, я осматриваю порез на ее виске, а затем быстро осматриваю ее на предмет дальнейшего кровотечения.

— Ты ранена, Габби? — спрашиваю я, переключая свое внимание на нее, как только убеждаюсь, что Мэл сможет продержаться, пока мы не доберемся до больницы.

Габби качает головой, ее большие глаза следят за тем, как я ее осматриваю.

— Хорошая девочка, — бормочу я. — Я хочу, чтобы ты оставалась рядом и не шумела, хорошо?

Она кивает, сильнее посасывая большой палец. Затем она напрягается, и ее глаза устремляются в лес позади меня при звуке шуршащих шагов. Они пришли после нас. Это значит, что они, должно быть, покинули машину старика, чтобы найти нас.

Сменив стратегию, я велю Габби забраться ко мне на спину, и как только она оказывается на мне, а ее крошечные ручки прижимаются к моему адамову яблоку, я подхватываю обмякшее тело Мэл на руки. Лишний вес мешает быть незаметным, но далеко идти не придется.

Повернув назад, я подхожу к месту аварии под другим углом, прислушиваясь, не догонят ли Мико и его напарник. Остановившись у дороги, я осматриваю местность, чтобы убедиться, что она действительно заброшена.

"Эскалейд" все еще дымится там, где лежит вверх дном. У "Хаммера", похоже, повреждено правое крыло и разбита фара. А с трупом на заднем сиденье я не хочу рисковать и везти его в город, чтобы посмотреть, что на это скажут власти. Поэтому я быстрым шагом направляюсь к крошечному золотистому седану. Ключи все еще в замке зажигания, а дверь со стороны водителя открыта. Остановившись, я позволяю Габби спуститься, а сам открываю дверь со стороны пассажира.

— Залезай.

Как только она оказывается внутри, я закрываю за ней дверь. Затем я открываю заднюю дверь и осторожно опускаю Мэл на сиденье. Скользнув на водительское сиденье, я наклоняюсь через консоль, чтобы пристегнуть Габби. Затем я вставляю ключ в замок зажигания и выезжаю на дорогу.

36

МЭЛ

Звук радостного хихиканья Габби выводит меня из глубокого сна, и меня охватывает необъяснимая волна облегчения. Несмотря на пульсацию в висках, я не могу не улыбнуться. Мне нравится этот звук. Возможно, это одна из самых приятных вещей на свете.

Открыв глаза, я не сразу понимаю, что меня окружает. Судя по стерильно белым стенам и флуоресцентному освещению, я определенно нахожусь не в нашей комнате в пансионе Киери. А резкий запах антисептика подтверждает, что я, должно быть, нахожусь даже в больнице. Я вглядываюсь в пищащий монитор и больничную койку, в хорды, прикрепленные к моим рукам, и все мои болячки словно оживают. Я чувствую себя так, будто меня переехал автобус.

Что случилось?

Я пытаюсь сесть, и когда мой взгляд падает на стройную фигуру, сидящую со скрещенными ногами на полу рядом с моей дочерью, все возвращается ко мне. Мы были в бегах. Люди Винни преследовали нас на своей машине, и мы начали кувыркаться... Должно быть, я потеряла сознание, потому что это последнее, что я помню. Но даже когда беспокойство за дочь захлестывает мое тело, вид ее счастливой игры с Глебом успокаивает меня. Я смотрю на них вместе, и у меня наворачиваются слезы на глаза от того, как нежно Глеб общается с Габби. Мягкость его выражения лица, это то, чего я никогда раньше не видела.

Он всегда казался мне яростным защитником, если не сказать опасным, всегда серьезным и задумчивым. Но с нашей дочерью у него появилась нежная сторона, которая согревает мое сердце. У меня перехватывает дыхание. И моей девочке так комфортно с ним, она полностью доверяет ему, улыбаясь и хихикая во время их тихой игры.

Словно почувствовав мой взгляд, Глеб поднимает голову, и его умные зеленые глаза встречаются с моими с такой силой, что у меня сводит живот.

— Мэл.

Это единственное слово заставляет Габби повернуться, и когда моя дочь видит, что я проснулась, она вскакивает с пола и бросается ко мне.

— Привет, булочка, — бормочу я, протягивая руку, чтобы помочь ей подняться вместе со мной на больничную койку. Но хорды, прикрепленные к моим рукам, коротко дергают меня, и я шиплю, когда иглы вонзаются в кожу.

На милом лице Габби появляется беспокойство, но, когда она колеблется, Глеб поднимает ее с пола и осторожно усаживает на перила моей кровати. Габби обхватывает меня за шею, крепко обнимая, отчего у меня пульсирует голова и бьется в висках пульс. Но мне так приятно, что она рядом, что я обхватываю ее крошечное тело и прижимаю к себе.

— Привет, моя милая девочка. Тебе больно? — Пробормотала я.

— Я в порядке. — Габби отстраняется и пристально изучает мое лицо. — Мама ранена?

— Теперь я в порядке, булочка, — заверяю я, проводя пальцем по ее мягкой щеке и изгибу подбородка. Затем мой взгляд переключается на Глеба, когда Габби прижимается к моему горлу. — Как долго я здесь?

— Три дня. Ты сильно ударилась головой. Док сказал, что ты впала в кому.

— Это объясняет, почему она пульсирует, — говорю я, прикладывая ладонь к больному месту и обнаруживая квадратный бинт, приклеенный на место. Я шиплю сквозь зубы, когда давление посылает колющую боль в мой висок.

— Я схожу за доктором, — говорит Глеб и поворачивается к двери.

— Нет, подожди, — настаиваю я, пульс учащается. Монитор выдает меня, и Глеб смотрит в его сторону, когда звуковые сигналы становятся все настойчивее.

— Хорошо. Я здесь, — заверяет он, подходя ближе и берясь за перила моей кровати.

— Ты заботился о Габби все это время? — Спрашиваю я, мой голос начинает дрожать, когда я думаю обо всем, что он для меня сделал.

— Конечно, — заверяет он меня. — В больнице для нее привезли кроватку, чтобы мы могли быть здесь, когда ты проснешься. Я... не хотел оставлять тебя одну на случай, если люди Винни придут за тобой.

У меня на глаза наворачиваются слезы от осознания того, что Глеб не только спас меня в очередной раз, но и так хорошо позаботился о нашем ребенке, когда я не смогла. Несмотря на то, как ужасно я рассталась с ним в последний раз, он бросил все, чтобы приехать и помочь мне.

Он рисковал своей жизнью, чтобы уберечь нас.

Я потрясена его самоотверженностью.

Потянувшись, я кладу свою руку поверх его, и его глаза опускаются вниз от прикосновения.

По моим щекам разливается тепло, и я думаю, не слишком ли интимный жест, но сейчас я так благодарна ему за это, что просто не могу сдержаться.

— Спасибо, — бормочу я.

Свободная рука Глеба накрывает мою, его глаза становятся мягкими.

— Ты не должна меня благодарить, — говорит он.

— Нет, должна. Ты не должен был приходить, но ты пришел. Ты помог нам обеим выбраться из ужасной ситуации, и я не думаю, что смогла бы сделать это без тебя.

Намек на улыбку загибает уголок его губ.

— Я уверен, что смогла бы. — Его взгляд переходит на Габби, показывая, что он и без слов знает, что я готова на все ради своей маленькой девочки.

Я прижимаю ее к себе чуть крепче под его многозначительным взглядом, и, когда она сжимается в ответ, в моих висках вспыхивает боль. Я закрываю глаза, с трудом сглатывая, чтобы побороть боль, а когда снова открываю глаза, Глеб смотрит на меня с безмолвным пониманием.

— Мне действительно стоит сходить к врачу. Он сможет помочь облегчить боль.

Облизывая губы, я киваю и делаю глубокий вдох, чтобы сдержать волнение.

— Я ненадолго, — добавляет он, словно чувствуя мое напряжение.

— Спасибо.

Глеб слегка сжимает мои пальцы, а затем тихонько выходит из комнаты. Я смотрю ему вслед, и сердце замирает, когда я остаюсь наедине с Габби, чтобы обдумать ситуацию, в которой мы оказались. Одно дело держать правду о нашей дочери в секрете от Глеба, когда я не думала, что он будет в нашей жизни. Но теперь он из кожи вон лезет, чтобы помочь нам, чтобы вернуть нас в Нью-Йорк вместе с собой. И я начинаю задумываться, не стоит ли довериться ему, рассказать, что он отец Габби. Он заслуживает того, чтобы знать. И после того, как я увидела их вместе, я не могу отрицать, что он будет хорошо относиться к ней.

Она заслуживает этого.

И он тоже.

Но тогда мне придется признаться, что я все это время держала все в секрете, а я не знаю, в каком положении мы с Глебом сейчас находимся. Вполне возможно, что он захочет сохранить между нами больше пространства после всего, что произошло.

А что, если он узнает и не захочет Габи? Он может бросить нас на полпути к безопасности, если эта идея его так напугает. Возможно, лучше подождать и посмотреть, как все сложится. На данный момент я не думаю, что ожидание повредит кому-то. Но если выпустить кота из мешка слишком рано, это может все испортить и даже навредить Габби.

А этого я хочу меньше всего.

— Ты хорошо провела время с Глебом? — Спрашиваю я Габби, поглаживая ее по мягким волосам.

Габби кивает.

— Он забавный, — говорит она.

Это впервые.

Я бы описала Глеба по-разному, но слово "забавный" не пришло бы мне на ум. Он всегда казался таким серьезным и... ну, смертельно опасным - это единственный способ описать ауру, которая его окружает.

Но моя маленькая девочка считает его забавным? Это заставляет меня улыбаться.

— Не хочешь рассказать мне о том, что произошло, пока я... спала? — Спрашиваю я. Теперь, когда я уверена, что физически она в порядке, на первый план выходит беспокойство о душевной травме, которую могла получить Габби.

Габби садится и пожимает плечами, как будто не совсем понимает, о чем я спрашиваю.

— Тебе было страшно, когда наша машина разбилась? — Мягко спрашиваю я.

Она серьезно кивает, засовывая большой палец в рот. И поскольку она через многое прошла, я позволяю ей оставить это.

— Ты пострадала?

Она качает головой:

— Нет. Слишком сильно кружилась, — описывает она вокруг своего большого пальца.

Я киваю.

— А что случилось, когда вращение прекратилось?

— Геб отпустил меня на свободу, а потом отнес тебя и меня к деревьям. — Габби хмурится и вынимает большой палец изо рта, вытирая слюну о рубашку. Затем она снова укладывается под мой подбородок, похоже, устав от моей линии вопросов.

И поскольку я не хочу заводить ее слишком далеко, я прижимаю ее к себе и глажу по спине. Мне нравится, как она пытается произнести имя Глеба, но у нее пока не получается.

— Ты моя храбрая девочка, — бормочу я и целую ее в макушку.

Тихий стук в дверь притягивает мой взгляд к ней, и через мгновение доктор входит, а за ним и Глеб. Зеленые глаза встречаются с моими, заставляя сердце учащенно забиться, и я снова обращаю внимание на белый лабораторный халат, чтобы не вывести из себя кардиомонитор.

Блондину около тридцати лет, у него квадратные очки в проволочной оправе, которые придают ему книжный вид. То, как он уложил волосы средней длины на бок и зачесал их назад с помощью средства, придает ему профессиональный, если не сказать нервный, стиль, и он любезно улыбается мне, когда наши глаза встречаются.

— Мисс О'Мара, меня зовут доктор Хайнц. Я рад видеть, что вы проснулись. Как вы себя сегодня чувствуете?

— Прекрасно, — отвечаю я. Но, когда Глеб бросает на меня суровый взгляд, я добавляю: — У меня немного болит голова.

Кивнув, доктор Хайнц достает из кармана фонарик и подходит к кровати.

— Давайте посмотрим, хорошо?

Кивнув, я стараюсь не моргать, пока он приподнимает одно веко, затем другое и светит фонариком в мои зрачки. Затем он переходит к проверке моих жизненных показателей.

— Что ж, мисс О'Мара, похоже, вы хорошо поправляетесь, — констатирует он, закончив осмотр. — У вас было довольно сильное сотрясение мозга, когда вы ударились головой. — Он указывает на марлевую повязку на моем виске. — Не удивляйтесь, если в ближайшие сутки вы почувствуете легкое головокружение или замешательство.

Я киваю, потом морщусь, когда голова начинает болеть.

— Я предписываю вам побольше отдыхать и расслабляться. Спите столько, сколько подсказывает вам ваше тело. Швы должны рассосаться естественным путем в течение нескольких недель, а если вы будете регулярно смазывать их антибиотиками, то шрамы останутся минимальными.

— Значит ли это, что я могу идти домой? — Спрашиваю я, испытывая облегчение, когда мой взгляд переключается на Глеба в поисках подтверждения. Сердце учащенно забилось, когда я увидела, что его зеленые глаза пристально смотрят на меня, и я оглянулась на доктора, прежде чем кардиомонитор заработал как бешеный.

— С вашим уровнем улучшения все должно быть в порядке. Если голова продолжит болеть, вы можете принять еще одну дозу ацетаминофена - не ибупрофена - через каждые четыре часа.

— Хорошо.

— Но, если симптомы ухудшатся, вам нужно немедленно обратиться за медицинской помощью. Ваш муж говорит, что вы ехали домой в Нью-Йорк, когда попали в аварию?

Слово "муж" выбило дух из моих легких, и я на мгновение вытаращилась на доктора, прежде чем поняла, что это только привлечет ненужное внимание. Пытаясь быстро прийти в себя, я растягиваю губы в улыбку и отвечаю:

— Угу.

Но из-за жара, бурлящего в моем животе, я не слышу происходящего. Я едва слышу следующие указания врача, пока в голове крутится мысль о том, что я буду замужем за Глебом. Это вызывает неожиданную волну головокружения, запускающего бабочек в животе. Сердечный монитор становится все настойчивее, но, к счастью, доктор, похоже, не замечает этого, заканчивая свои инструкции.

— В таком случае, если вам необходимо обратиться к местному специалисту, это совершенно нормально, но делайте это, если симптомы сотрясения мозга - головная боль, тошнота, головокружение, спутанность сознания - продолжаются дольше недели. Возможно, вам потребуется дополнительное обследование. — Доктор Хайнц заканчивает свое объяснение, делая пометки в моей карте. Затем он кивает каждому из нас. — Медсестра скоро придет, чтобы дать вам дозу ацетаминофена и помочь отправиться в путь.

— Спасибо, доктор, — говорит Глеб и поднимается, чтобы пожать ему руку, прежде чем доктор Хайнц уйдет.

37

ГЛЕБ

— Муж? — Спрашивает она, как только за ним закрывается дверь. Ее брови идеальной формы изгибаются в удивлении, когда она поворачивается, чтобы посмотреть на меня, ее ониксовые глаза блестят, должно быть, от удовольствия.

— Это был единственный способ, которым они разрешили бы мне находиться в комнате с тобой, а Габби слишком мала, чтобы оставаться одна. — Я сохраняю ровный голос, хотя по шее к ушам ползет странный жар.

Мэл смущенно улыбается.

— Ну да. Конечно. Извини.

Я пожимаю плечами.

— Это не твоя вина.

К моему удивлению, ее глаза вдруг заблестели от непролитых слез, и я не могу понять, почему. Должно быть, травма от всего, что произошло с тех пор, как она позвонила, настигает ее. Но в стиле Мэл она облизывает губы, сглатывает эмоции и храбро улыбается мне.

— Слава богу, что это было всего на три дня, верно? — Шутит она.

Глубокая боль сжимает мою грудь, и я киваю.

— Точно.

Я должен помнить, что Мэл позвонила мне в состоянии сильного стресса. Ничего не изменилось.

Ей просто нужен был выход.

Дверь со щелчком открывается, прерывая тягостный момент, когда входит медсестра.

— Мисс О'Мара, я слышала, вы чувствуете себя достаточно хорошо, чтобы мы могли одеть вас и подготовить к работе, — мило говорит молодая брюнетка.

— Я принес для тебя одежду, — говорю я, жестом указывая на один из стульев. — Я пойду... возьму машину напрокат и встречу вас у входа.

Мэл кивает, крепко сжимает Габби и прижимается щекой к макушке своей дочери. Молчаливый сигнал о том, что она не хочет упускать ее из виду. И когда медсестра подходит к больничной койке, я бесшумно выскальзываю из палаты.

Аренда не занимает много времени. Я бросил машину старика, как только представилась возможность, потому что, даже если бы ее не объявили в розыск, люди Винни наверняка пришли бы за ней. Я взял напрокат простой седан вместе с автокреслом и через полчаса подъехал к входу в больницу.

Медсестра выкатывает Мэл в инвалидном кресле, когда я выхожу из машины и подхожу, чтобы открыть дверь со стороны пассажира.

— Правда, я в порядке, — настаивает Мэл, пока медсестра везет ее прямо к машине, а Габби сидит у нее на коленях.

— Таковы правила больницы, — заверяет ее медсестра, запирая шины.

Пока я поднимаю Габби из лаборатории ее мамы, Мэл шатко встает с инвалидного кресла и опирается на заднюю дверь.

— Я могу пристегнуть ее, — настаивает она, когда видит, как я пристегиваю автокресло Габби.

— Боишься, что я сделаю это неправильно? — Сухо спрашиваю я, вскидывая бровь. И прежде, чем она успевает придумать подходящий ответ, я добавляю: — Ты можешь перепроверить мою работу с переднего сиденья. — Я дергаю подбородком, молча приказывая ей сесть в машину, пока она не опрокинулась.

На мгновение она выглядит так, будто собирается спорить - типичная Мэл, но потом кивает и поворачивается, чтобы забраться на пассажирское сиденье.

Когда я оборачиваюсь к Габби, она смотрит на меня напряженными зелеными глазами, и от ее торжественного выражения у меня замирает сердце. Обычно дети пугают меня. Они такие маленькие, хрупкие и их легко расстроить. Но Габби не похожа на большинство детей. Она такая... спокойная. Вдумчивая, хотя, судя по ее размеру, ей не больше двух лет.

Я пытаюсь ободряюще улыбнуться, когда заканчиваю пристегивать ее, и надеюсь, что выражение лица не выглядит слишком натянутым. Оно наверно ей кажется чужим.

Закрыв дверь, я обхожу машину спереди и сажусь за руль.

— Где мы? — Спрашивает Мэл, оглядываясь по сторонам, когда мы выезжаем на улицу.

— Милфорд. Я не хотел возвращаться в Нью-Хейвен. Подумал, что там нас будут искать с большей вероятностью.

— Ты...? Как мы сюда попали? — Спрашивает она.

— А это имеет значение? — Я не думаю, что ей нужно знать о старике. Это ничего не даст, кроме беспокойства.

— Габби сказала, что ты унес нас в лес..., — говорит она, явно не желая оставлять эту тему.

Вздохнув, я бросаю взгляд на Мэл.

— Один старик увидел аварию и остановился, чтобы помочь.

Глаза Мэл расширяются, и я всерьез задумываюсь о том, чтобы оставить все как есть. Это не ложь и гораздо менее отвратительно, чем правда. Но я не могу заставить себя сказать ей ничего, кроме правды. Я ненавижу нечестность. За всю жизнь я натерпелся от нее с лихвой, и мне не нужно привносить ее в наши и без того натянутые отношения.

— Мико застрелил его, и после того, как они последовали за нами в лес, я вернулся и забрал его машину, так как она ему больше не понадобится. — Мой тон ровный, я не отрываю глаз от дороги. И по оглушительной тишине рядом со мной я понимаю, что Мэл думает о человеке, погибшем от руки моего брата. От меня не ускользает тот факт, что если бы я не уехал из Бостона тогда, когда уехал, на его месте так легко мог бы оказаться я - еще один Мико - холодный, жестокий, расчетливый. Может, я и не лучше, но, по крайней мере, не такой.

Чем дольше тянется между нами тишина, тем глубже я погружаюсь в свои мрачные мысли. Потому что, по правде говоря, в глазах Мэл, вероятно, не имеет значения, что я стал лучшей версией себя, которую только можно представить. Я все равно недостаточно хорош.

Я полезен. Это очевидно. И надежный готовый прийти ей на помощь. Но это не то, что она ищет. Честно говоря, я не знаю, что именно. На несколько мимолетных мгновений мне показалось, что это так. Каждый раз, когда она прикасается ко мне, мне кажется, что я - то, что ей нужно.

А потом ее слова подтверждают обратное.

На самом деле, ее слова варьируются от желания получить меня до нежелания видеть меня снова. Так что мне остается читать лишь незначительные замечания, как в больнице, когда она узнала, что я назвался ее мужем. Слава богу, это длилось всего три дня. Три дня, пока она была без сознания. Уверен, это было большим облегчением для нее, ведь мысль о том, что я женат на ней, так ужасна.

Что со мной не так?

Я размышляю над тем, что Мэл не нравится идея быть замужем за мной, когда она дала мне понять, что позвала меня только для того, чтобы спасти жизнь себе и своей дочери, я тут совершенно ни при чем. Не то чтобы я когда-нибудь решил не защищать Мэл и ее дочь. Я всегда приду за ней, несмотря на боль, которую она мне принесет. И теперь, когда я знаю Габби, я уверен, что продал бы душу, чтобы и она была в безопасности. Но от этого правда не становится менее болезненной.

Я в их жизни - всего лишь щит, который нужно отбросить, как только опасность минует.

Если действия Винсента Келли и научили меня чему-то, так это тому, что, если я хочу уважать желания Мэл, мне нужно отпустить ее.

— Ты... злишься на меня? — Тихо спрашивает Мэл, прерывая мою задумчивость.

Я смотрю в ее сторону и вижу беспокойство в ее ониксовых глазах.

— С чего бы мне на тебя злиться? — Спрашиваю я.

— За то, что ты... приехал за мной. За то, что тебе пришлось рисковать жизнью, чтобы снова помочь мне.

Сглотнув эмоции, я возвращаю взгляд на дорогу и сжимаю руль до побеления костяшек пальцев.

— Я не злюсь за то, что мне пришлось приехать за тобой.

— Но...? — Спрашивает она, когда я прерываю себя, потому что выражать свои чувства, это не то, в чем я преуспел.

— Похоже, я тебе нужен только тогда, когда на кону стоит твоя жизнь. — Я качаю головой. — И, конечно, я бы предпочел, чтобы ты попросила о помощи, а не отказывалась от нее. Но я просто думал... надеялся... — Я сжимаю челюсти и снова качаю головой.

Нет смысла говорить о желаниях. Мне нужно смотреть в лицо реальности, а реальность такова, что Мэл не хочет того, чего хочу я.

— Я получил сообщение громко и ясно, — заверяю я ее, бросая взгляд в ее сторону, чтобы увидеть, как она пристально наблюдает за мной. — Я провожу тебя и Габби туда, где, по твоему мнению, вы будете в безопасности, а потом тебе больше никогда не придется меня видеть.

— Глеб, я... — начала Мэл, потом отвернулась от меня, кусая губы. И за долю секунды до того, как она опустила глаза, я уловил в них чувство вины.

Ей не нравится причинять мне боль. И я могу оценить ее сочувствие, даже если это ничего не исправит.

— Думаю, для нас обоих будет лучше, если мы пойдем разными путями, — заявляю я.

Тогда ей не придется видеть мою боль, когда я вижу ее каждый день, и я смогу притвориться, что мое холодное, безжизненное сердце не кровоточит от того, что я рядом с ней и не могу быть с ней. С глаз долой, из сердца вон, верно? Но я никогда не переставал думать о Мэл, не совсем. Просто со временем эти мысли стали реже.

Надеюсь, со временем я смогу вернуться к этому состоянию.

С пассажирского сиденья меня встречает тишина, Мэл не спорит, что только подтверждает правильность моих предположений. Она тоже это знает.

Наконец она заговорила, но не более чем шепотом.

— Я понятия не имею, куда идти. У меня нет семьи. Киери... она - самое близкое, что у меня было с тех пор, как умерла мама. Но сейчас я не могу туда вернуться.

Мое сердце разрывается от этого признания. Отчасти поэтому Мэл и осталась под защитой Велеса, потому что у нее не было семьи, к которой можно было бы вернуться - ну, дядя, который продал ее клану Живодеров. Но ему просто повезло, что я не выследил его и не убил.

— Мы можем поговорить с Петром. Он знает, что делать.

38

МЭЛ

Час езды проходит мучительно, напряжение накатывает на Глеба. Хотя его лицо спокойно, взгляд устремлен на дорогу, а Габби уснула в своем автокресле, я все равно ощущаю, как в воздухе витают обостренные эмоции.

Да, он снова пришел спасти меня. И да, я думаю, что он покончит со мной навсегда, как только мы вернемся в Нью-Йорк. Я разрушила все шансы на то, чтобы наладить отношения, как это было после того, как он спас меня в первый раз, и, конечно же, те, которые мы едва начали, прежде чем я сбежала в Бостон.

Наблюдая за проносящимися мимо деревьями из пассажирского окна, я делаю вид, что зияющая между нами пропасть меня не беспокоит. И когда мы наконец въезжаем в город, я чувствую, как в мои легкие врывается вздох облегчения.

Бруклинский дом Петра и Сильвии такой же большой и красивый, каким я его помню. Перед входом стоят двое мужчин в черных костюмах и выглядят очень грозно. Но я не узнаю ни одного из них. Эта мысль заставляет меня вспомнить, как Глеб говорил, что они потеряли многих в борьбе с Михаилом, и мое сердце учащенно забилось.

Похоже, что Вэл и Ефрем могут быть включены в это число.

Сердце замирает, когда я думаю о Дани, девушке, которая сделала для меня такие потрясающие фотографии. Насколько я помню, у них с Ефремом были очень нежные отношения. Интересно, как у нее дела? Может, она так же потеряна и растеряна, как и я.

Сделав глубокий, успокаивающий вдох, я вытесняю эту мысль из головы и отстегиваю ремень безопасности. Я робко смотрю на Глеба, а его зеленые глаза смотрят на меня. Мой пульс нервно вздрагивает, хотя я не могу сказать почему.

— Ты готова? — Спрашивает он.

Я киваю.

Он выходит из машины, и я следую его примеру, направляясь к задней двери, чтобы забрать Габби. На заднем плане я слышу, как Глеб приветствует двух мужчин, стоящих перед домом Велеса. Все, что он говорит, по-русски, так что я не могу понять, но от плавного богатства его голоса, перетекающего в мелодичные слова, у меня по позвоночнику пробегает дрожь.

Габби стонет, ее глаза трепещут, когда я поднимаю ее с автомобильного сиденья.

— Где мы? — Спрашивает она, растерянно озираясь по сторонам, пока я усаживаю ее на свое бедро.

— Нью-Йорк, булочка. Это новый город, в котором мы будем жить.

Габби сонно трет глаза, и я целую ее в висок, когда она наклоняется, чтобы положить голову мне на плечо. — А Киери здесь?

— Нет, детка. Она осталась в Бостоне. Но мы позвоним и поговорим с ней по телефону сегодня вечером. Хорошо?

Габби кивает.

— А пока мы идем к друзьям. Петру и Сильвии.

Я пристраиваюсь рядом с Глебом, когда он закрывает за мной заднюю дверь, и мы поднимаемся по ступенькам. Габби робко выглядывает из-под моих волос на двух мужчин, которые без вопросов открывают нам дверь. Как только мы переступаем порог дома, нас встречают Петр и Сильвия. Сильвия держит на бедре маленького мальчика, похоже, примерно возраста Габби.

— Мэл, — приветствует она, шагнув вперед и заключив меня в теплые объятия одной рукой. — И посмотри, кого ты привела с собой. — Сильвия приветствует Габби, которая неуверенно улыбается, что я могу уловить лишь краем глаза.

— Можешь поздороваться, Габби? Это моя хорошая подруга Сильвия.

— Привет, — робко отвечает Габби.

— А кто этот парень? — Я перевожу взгляд на маленького мальчика с темными кудряшками и внимательными серыми глазами, совсем как у его отца.

— Это Николай, — говорит Сильвия, нежно похлопывая его по плечу.

— Может быть, вы с Николаем подружитесь. Что скажешь, булочка? — Бормочу я на ухо Габби. Она кивает, но еще глубже зарывается в мои волосы.

Мой взгляд падает на Петра, который улыбается с мягким весельем.

— Хорошо, что ты дома, Мэл, — говорит он, его глубокий голос разносится по пространству между нами, но он не делает ни малейшего движения, чтобы обнять меня. Он никогда не делал этого - возможно потому, что при первой встрече я ясно дала понять, что не люблю, когда мужчины прикасаются ко мне. Тем не менее, приветствовать меня дома, это примерно то же самое, что и теплое объятие, которое можно выразить словами.

— Я так рада видеть вас обоих, — искренне говорю я. — А где Исла?

— На дне рождения у подруги, — говорит Сильвия, и ее улыбка расплывается. — Она будет расстроена, что пропустила вас.

Я киваю.

— Нам придется вернуться и навестить ее, правда, Габби?

Габби снова кивает, играя с моими волосами.

— Ну, заходи. Садись. Я приготовлю напитки и еду. Вы, должно быть, проголодались, — говорит Петр, жестом указывая на их изысканно украшенную гостиную.

Глеб входит следом за мной, как и Сильвия с Николаем. Петр присоединяется к нам через минуту, занимая диван рядом с женой, поскольку я заняла мягкое кресло, а Глеб остается стоять у камина. Он похож на кота, присевшего на корточки, готового в любой момент наброситься, но в то же время совершенно спокойного.

— Глеб сказал, что вы не без приключений доехали из Бостона, — говорит Петр, обнимая Сильвию за плечи. — Как твоя голова?

— Я в порядке. Правда. Только несколько царапин и шишек.

— И пять швов, — добавляет Глеб.

Я бросаю на него взгляд краем глаза. В ответ он пожимает плечами.

— Что ж, мы рады, что тебе захотелось заглянуть к нам. Чем ты занималась с тех пор, как мы виделись в последний раз? — спрашивает Сильвия.

От ее вопроса мои щеки заливает жар. Я знаю, что она не хотела этого, но это наводит на мысль, что я уехала, никому не сказав. И после всего, что Петр и Сильвия сделали для меня, это, наверное, было не самым приятным проявлением признательности и дружбы.

— Ты занималась модельным бизнесом? — Добавляет она, ее энтузиазм растет.

— Да, немного, — отвечаю я. — У меня была работа на минуту — в буквальном смысле слова, — но... они не смогли удержать меня надолго.

Я опускаю взгляд на Габби и глажу ее по голове, молчаливо намекая на то, что беременная модель не пользуется большим спросом. Но я тщательно подбираю слова, потому что до сих пор не знаю, правильным ли будет решение рассказать Глебу, чей это ребенок. Раз уж мы идем разными путями, наверное, лучше не открывать эту тему.

— В общем, после этого я устроилась на работу в... ну, в бурлеск-салон. Матерям-одиночкам они предоставляют жилье в дополнение к заработку, так что мне это было на руку.

У меня сводит живот от жалости, промелькнувшей на лице Сильвии, но по выражению лица Петра я догадываюсь, что Глеб уже достаточно хорошо проинформировал его о моей ситуации.

Прочистив горло, я пытаюсь подавить смущение от того, во что превратилась моя жизнь с тех пор, как я стала самостоятельной.

— Вот, пожалуй, и все, что можно рассказать. Мы попали в затруднительное положение, и Глеб пришел, чтобы помочь нам выбраться из него, так что вот мы и здесь. А как же вы, ребята? Кажется, с тех пор как я уехала, здесь многое изменилось.

— Да, у нас было несколько тяжелых лет, когда мы пытались перестроиться, — говорит Петр. — Мы держались в тени, но сейчас встаем на ноги.

— А тем временем семья продолжает расти. — Сильвия смотрит на Николая, который возится с игрушкой, переданной ему отцом.

— Как Дани? — Спрашиваю я, любопытство к талантливому фотографу берет верх.

Лица обоих опускаются, и у меня сводит живот.

— Думаю, с ней все в порядке. — Сильвия бросает взгляд в сторону Петра. Его челюсть сжата от невысказанных эмоций. — Мы больше не видим ее, кроме как на официальных мероприятиях. В конце концов, она вышла замуж за Михаила Сидорова. Насколько я поняла, сейчас она в основном проводит время на севере штата.

У меня отвисает челюсть. А когда я открыто смотрю на Сильвию, она грустно улыбается.

— У нее тоже есть маленький мальчик, я полагаю. Хотя я не совсем уверена, сколько ему сейчас лет.

— Вау, я... честно говоря, не знаю, что сказать. Я думала, они с Ефремом так хорошо смотрятся вместе. — Я бросаю взгляд на Глеба, выражение лица которого, как всегда, непостижимо. И поскольку он не сводит глаз с Петра, я в полной растерянности.

— Ну да. Михаил хорошо сделал, что вывел его из игры вместе с большей половиной моих людей, — с горечью говорит Петр.

— Пока ты сидела в домике на земле Михаила, мы пытались напасть на его дом, — говорит Глеб. — Это была засада. Кровавая баня.

О боже, бедный Ефрем. Бедная Дани. У меня на глаза наворачиваются слезы при мысли о том, что она вышла замуж за человека, ответственного за смерть Ефрема. Но вместо того, чтобы продолжить разговор, я просто киваю. Очевидно, эта тема все еще болезненна для Петра.

В этот момент входит одна из горничных с подносом напитков и бутербродов. Она одаривает меня доброй улыбкой, в ее глазах загорается узнавание. Я отвечаю ей тем же, благодарю за еду, после чего она бесшумно выбегает из комнаты.

— Ешьте, пожалуйста, — настаивает Сильвия, ставя бокал поближе ко мне, а затем поднимается со своего места, чтобы передать бокал Глебу.

— Думаю, теперь, когда вы снова набрались сил, нам стоит обсудить более важный вопрос. Что ты планируешь делать, когда вернешься в Нью-Йорк, Мэл? — Петр спрашивает, его серебряный взгляд пристально изучает мое лицо. — У тебя уже есть план?

Я прикусываю губу, качая головой, я снова бросаю взгляд на Глеба, пока держу сэндвич, чтобы Габби было легче откусить.

— Собственно, поэтому мы и пришли сюда сразу, — говорит Глеб. — Ситуация оказалась... сложнее, чем я предполагал.

— Я так и думал, учитывая твой звонок, в котором ты сообщил, что мой "Эскалейд" лежит в кювете где-то в Коннектикуте, — сухо говорит Петр.

— Парень, за которого Мэл согласилась выйти замуж, не думаю, что он намерен так просто ее отпустить. И он достаточно безумен и жесток, чтобы наложить на нее руки, если найдет ее, — заявляет Глеб, его глаза наконец встречаются с моими.

В голове мелькает образ Винни, нависшего надо мной, обхватившего пальцами мою шею так, что я не могу дышать. Я тяжело сглатываю, переводя взгляд на Габби и ее сэндвич, чтобы не дать волнению захлестнуть меня.

— Он уже начал переходить эту черту к тому времени, когда я приехал за ней и Габби, — продолжает Глеб, его ровный голос звучит низко и размеренно. И именно его люди сбили нас с дороги возле Нью-Хейвена.

— Ты уверен в этом? — Спрашивает Петр.

Глеб просто кивает. В комнате воцаряется гробовая тишина, Петр хмурится, а Сильвия бледнеет от беспокойства.

Наконец Глеб снова говорит:

— Мы надеялись, что у вас есть решение, как поставить Мэл на ноги, не подвергая их опасности быть обнаруженными.

Петр долго смотрит на Глеба, и его хмурый взгляд становится похожим на оскал.

— Не думаю, что тебе стоит рисковать в одиночку. По крайней мере, не сейчас, — наконец заявляет он, снова обращая свой взор ко мне. — Твой жених может снова послать за тобой кого-нибудь.

Я киваю.

— Если бы у меня была семья, к которой можно обратиться, я бы протянула руку и попросила о помощи, но...

Петр качает головой.

— Мэл, мы - твоя семья. Разве ты этого не знаешь?

Неожиданные слезы застилают мне глаза от непреклонности его тона.

— Спасибо, — бормочу я, едва не захлебываясь от эмоций. — Но я не могу обременять вашу семью своими проблемами. Вы и так много сделали для меня, а у вас и так хватает проблем, с Михаилом и попытками восстановить...

Петр кивает, но выражение его лица становится задумчивым, а взгляд обращается к Сильвии.

— Я согласен, что вы не можете здесь оставаться.

И хотя я знаю, что, в сущности, именно это я только что сказала, я не могу избавиться от нелепого чувства отказа, от внезапного ощущения покинутости. Мы проделали весь этот путь, полностью перевернули мою жизнь и жизнь Габби, и нам некуда идти.

— Этот дом не будет безопаснее ни для тебя, ни для Габби, — продолжает Петр, сразу же успокаивая чувство отверженности. — Мы стараемся держаться в тени, но Михаил непредсказуем, а у Велеса просто нет той силы численности, что была раньше. Я не могу гарантировать вашу безопасность, как раньше. Я все пытаюсь убедить Сильвию, что ей лучше забрать детей и вернуться в Чикаго, чтобы пожить у брата какое-то время...

— А я продолжаю говорить тебе, что мы - семья. Мы держимся вместе, — вклинилась Сильвия.

Очевидно, это был постоянный спор. И мне нравится, что именно по этому поводу два влюбленных человека могут расходиться во мнениях - что важнее: безопасность или быть вместе.

— Я знаю, сокровище, — бормочет он, прижимаясь поцелуем ко лбу Сильвии и заставляя ее замолчать.

Когда его взгляд возвращается ко мне, в его выражении нервно смешиваются предчувствие и сострадание.

— После всего, что Глеб рассказал мне о Келли и об этом ирландце, с которым ты связалась, — говорит Петр, — я думаю, что лучший способ обезопасить тебя - это выйти замуж.

Я не могу сдержать взрыв недоверчивого смеха, который срывается с моих губ, и краем глаза замечаю, как напрягся Глеб. Очевидно, он и представить себе не мог, что Петр предложит именно такую помощь.

— Насколько я понимаю, — рассуждает Петр, — Келли - набожные католики, по крайней мере, по-своему.

Я киваю, вспоминая то, что знаю о мистере Келли, его стремление помогать матерям-одиночкам и информацию, которую я собрала у девочек за годы работы в "Жемчужине". Он не ошибся.

— Они считают брак обязательным договором в глазах бога, верно? — Продолжает Петр.

Я вспоминаю разговор с Киери, который состоялся буквально на днях, и ее предупреждение о том, что брак с Келли - это на всю жизнь. Мой желудок болезненно сжимается, и я снова киваю.

— Значит, если этот Винсент Келли узнает, что ты принадлежишь кому-то другому, он скорее всего откажется от охоты. Особенно сейчас, когда ты находишься за сотни миль, и ему придется выделить людей, чтобы отправиться на твои поиски в такой большой город, как Нью-Йорк. Так что мы можем разнести весть о твоей свадьбе в Бостоне до того, как он попытается искать тебя снова.

— Но, Петр, я не могу выйти замуж только для того, чтобы попытаться избежать своего последнего опрометчивого согласия выйти замуж, — возражаю я, хотя этот план звучит более эффективно, чем все, что я придумала. — Кроме того, никто и так не согласится на мне жениться, лишь бы я не попала в руки сумасшедшего ирландского мафиози. У жениха должно быть желание умереть.

Петр приподнимает бровь на мое категоричное возражение и без тени юмора заявляет:

— Глеб согласится.

Меня словно пронзает электрическим разрядом, и я смотрю на Глеба в полном недоумении, что его начальник мог предложить такую нелепую идею. Именно Глеб только что сказал в машине, что нам лучше разойтись в разные стороны. Я не могу просить его жениться на мне сейчас. Не тогда, когда он явно хочет отделиться.

Мое сердце замирает от интенсивности его зеленоглазого взгляда, от войны эмоций, которая разгорается за спокойной маской его лица. Затем, к моему изумлению, он отрывисто кивает. Это единственное признание, которое он делает, но это его способ сказать, что он женится на мне.

Не то чтобы он этого хотел. Но в очередной раз Глеб готов сделать все, что потребуется, чтобы обеспечить мою безопасность. Даже если для этого придется пожертвовать собственными желаниями и потребностями.

— Хорошо. Тогда решено, — заявляет Петр. — Сегодня же отвезем вас в суд. Кроме того, я не думаю, что есть более безопасное место для тебя, чем Глеб.

О боже, я буду жить с ним?

То есть, конечно, я буду, если стану его женой, даже если это будет просто для того, чтобы Винни от меня отстал. Но от одной мысли об этом мое сердце с силой бьется о ребра.

Габби, должно быть, чувствует этот бешеный ритм, потому что она поворачивается ко мне на коленях и смотрит на меня с торжественной озабоченностью.

39

ГЛЕБ

Сделав глубокий, успокаивающий вдох, я медленно отпускаю его, прежде чем выскользнуть из-за руля арендованного темно-синего седана, застегнуть свежий пиджак и во второй раз за сегодня подняться по ступенькам бруклинского дома Петра и Сильвии.

Странно, что я передвигаюсь на семейном автомобиле, а не на своем мотоцикле, но нам понадобится автокресло, чтобы отвезти Габби домой после посещения суда. У меня нервы трепещут от одной мысли об этом.

Женитьба на Мэл.

— Ты хорошо выглядишь, — говорит Петр, как только я переступаю порог дома.

Он уже одет в костюм и галстук, и, похоже, его назначили ответственным за двух малышей, которые оба одеты в миниатюрные формальные костюмы.

— И ты тоже. — Я киваю в сторону Габби. — Откуда это платье?

— Это одно из старых платьев Ислы. Сильвия настояла на том, чтобы оставить ее любимое на случай, если у нас будет еще одна девочка.

Мои губы подрагивают от едва заметного блеска в его глазах при этой мысли.

— Ты планируешь завести еще одну?

— Я бы не сказал, что планирую, но это не исключено, я полагаю.

— А где Сильвия и Мэл? — Спрашиваю я.

— Все еще готовятся. Сильвия настояла на том, чтобы найти в своем шкафу что-нибудь подходящее для этого случая. — Петр качает головой, снисходительная улыбка кривит его губы. Затем его острый взгляд фокусируется на мне. — Ты готов к этому?

Сглотнув прилив эмоций, нахлынувших на меня, я киваю. Я готов к такой свадьбе настолько, насколько это вообще возможно. И все же предвкушение борется с отвращением к себе, как это было с тех пор, как я оставил Мэл и Габби в надежных руках семьи Велес, чтобы пойти в душ и надеть костюм - Сильвия настояла на формальности, если мы собираемся сделать это в столь сжатые сроки.

Но я не могу взять под контроль противоречивые эмоции. Такое ощущение, что Петр дает мне все, о чем я когда-либо мечтал, - желанную женщину, живущую под моей крышей в безопасности и готовую стать моей женой. Только Мэл не хочет меня. Она делает это, чтобы спасти себя и свою дочь. И от этого я чувствую себя еще большим эгоистом и садистом, если не мазохистом, за то, что хочу этого. Потому что я мучительно разрываюсь между желанием посчитать свои благословения и воспользоваться ситуацией или стать джентльменом, которого Мэл заслуживает в своей жизни, и дать ей пространство, которого она так явно жаждет.

Даже если это больно, я не могу ее винить. Мужчины всегда использовали ее только в своих целях. Так что, если смотреть на это как на настоящий брак, то я буду таким же плохим, как и все остальные, в то время как она ясно дала понять, что не хочет видеть меня в своей жизни. Не так.

— Мальчики, вы готовы увидеть невесту? — Сильвия говорит с волнением в голосе, быстро спускаясь по ступенькам.

Петр встает со своего места рядом с Габби, и мы оба смотрим, как Сильвия жестом приглашает Мэл спуститься.

Мое сердце пропускает несколько ударов, когда появляются ее ноги, обутые в туфли цвета слоновой кости с острым концом, и следующее за ними платье того же оттенка слоновой кости, а юбка расшита кружевом. Оно плотно облегает тонкую талию Мэл, а затем кружево полностью закрывает лиф в форме сердца. Ткань оставляет ключицы на виду, но почти прозрачные рукава с кружевной вышивкой спускаются до запястий.

— Это то, что я надевала на крещение Николая, но, по-моему, оно вполне подходит, не так ли? — Спрашивает Сильвия, присоединяясь к нам, чтобы посмотреть, как Мэл продолжает спускаться по лестнице.

Если бы словами можно было описать, как потрясающе выглядит Мэл, то слово "неплохо" здесь бы не подходило. Ее волосы собраны в высокую прическу, а мягкие локоны каскадом спадают на лицо. Макияж тонкий, но привлекает внимание к поразительной форме глаз в виде капельки и густым ресницам.

Ее полные губы окрашены в насыщенный рубиновый цвет, что делает их опасно привлекательными для поцелуев, и когда она нервно зажимает нижнюю губу между белыми зубами, мне приходится сдерживать себя, чтобы не застонать.

— Ты прекрасно выглядишь, Мэл, — говорит Петр рядом со мной, побуждая меня выйти из состояния немоты.

Но мой язык словно завязался в узел.

— Тебе нравится? — Ее губы расплываются в ошеломляющей улыбке, когда она добирается до подножия лестницы и кружится, открывая спину с замочной скважиной, которая оставляет все от острых лопаток до талии на всеобщее обозрение. И когда она снова поворачивается к нам лицом, ее взгляд падает на меня.

Она спрашивает, нравится ли мне платье?

— Оно идеально, — отвечаю я, стараясь говорить размеренным тоном, чтобы не сорвать голос.

— Спасибо. — Улыбка Мэл снова становится нервной, и ее взгляд переключается на Сильвию.

— Пойдем? — Говорит Петр.

— Да, конечно. — Мэл делает шаг вперед и поднимает Габби с земли вместе с чучелом льва, с которым она играла.

Маленькая девочка в розовом тюлевом платье выглядит как балерина и миниатюрная версия своей матери. Вместе они настолько разрушительно красивы, что у меня в груди пробивает дыру.

Они не мои. Не совсем.

Мне нужно постоянно напоминать себе об этом, чтобы не потерять из виду истину.

Сдерживая всплеск неудовлетворенного желания, я направляюсь к входной двери. Открываю ее и отступаю назад, чтобы проводить девушек к черному автомобилю, который уже ждал нас у обочины, один из нескольких в автопарке Петра, идентичный тому, который я разбил.

До здания суда, к счастью, ехать недолго, потому что мы едва успеваем до его закрытия. И девушка там колеблется лишь мгновение, прежде чем согласиться принять нас до окончания рабочего дня.

— Спасибо вам большое, — радуется Сильвия, после того как мы рассказали о том, через что нам пришлось пройти, чтобы попасть сюда.

— Без проблем, — говорит девушка, согреваясь под неотразимым обаянием Сильвии. — Итак, вот бумаги, которые вам нужно заполнить, — говорит она, обращая свое внимание на нас с Мэл.

Сильвия забирает Габби у Мэл, чтобы у нее были свободные руки для заполнения. Несколько бумаг проходят между нами, пока мы записываем свои личные данные и ставим подписи.

— Отлично. Я на минутку, — говорит девушка за стойкой, собирая последние бумаги. Она складывает их в аккуратную стопку и исчезает в подсобке.

— Возможно, нам придется отвести вас и в церковь... просто чтобы убедиться, что брак освящен в глазах Келли, — говорит Петр, пожевав губу.

— Правда? — Спрашивает Мэл, с каждой секундой чувствуя себя все менее комфортно. Ее взгляд переходит на меня, но лишь на мгновение. — Они же не смогут доказать, что мы не ходили, верно?

Петр пожимает плечами.

— Я знаю только, что они католики старой закалки, которые не занимаются разводами, так что это не помешает, когда на кону стоит твоя безопасность.

— Я уверена, что мы сможем найти пастора, который благословит брак, хотя, возможно, это будет не католический священник, — заверила Сильвия Мэл. — Ничего особенного. Возможно, даже не придется проводить полную церемонию, если ты не хочешь.

Снова неуверенный взгляд, и на этот раз я держу губы на замке, потому что именно здесь Мэл может провести черту. Кто знает, насколько религиозной она стала с тех пор, как стала работать на Келли, и если она надеется, что это временно, то я понимаю, почему она не хотела бы давать такое обещание перед богом. То, что я не верю в него, не означает, что я готов поступиться ее убеждениями в этом вопросе.

— Хорошо, — пробормотал Мэл через мгновение.

— Так, похоже, с документами все в порядке, — говорит клерк, возвращаясь, чтобы прервать неловкий момент. — Осталось только поставить несколько последних подписей на лицензии. Это будете вы, мистер Ликан и мисс О'Мара, а также два ваших свидетеля, и тогда все будет готово.

— Отлично. — Мэл быстро поворачивается и ставит подпись там, где указано.

Я делаю то же самое, обращая внимание на ее петляющий скорописный почерк и на то, как он соответствует ее дерзкому характеру. Затем я подвигаю бумагу к Сильвии, и она предлагает мне Габби, даже не задумываясь об этом.

Взяв девочку на руки, я стараюсь не обращать внимания на тепло, которое струится по моим венам, на ощущение, что я держу в руках что-то слишком ценное, бесценное, правда. Доверие, которое без колебаний оказывает мне дочь Мэл, наполняет меня мощным защитным инстинктом.

Я не могу понять смысл выражения лица Мэл, когда она смотрит на нас. Но когда я предлагаю передать ей Габби, девочка не делает ни малейшего движения, чтобы освободить свою хватку от моего галстука.

— Подержи ее немного... если не возражаешь, — говорит Мэл, ее голос слегка дрожит.

Этот звук заставляет меня задуматься, не расстроилась ли она из-за свадьбы настолько, что ей нужна минута, чтобы взять себя в руки. С трудом сглотнув, я переключаю внимание на Габби, которая с молчаливым восхищением наблюдает за происходящим. Ее крошечная рука, лежащая за моим плечом, нежно похлопывает меня, словно желая утешить, и от этого мне становится гораздо труднее дышать.

Почему эта маленькая девочка так сильно на меня влияет, я не совсем понимаю. Думаю, потому, что она олицетворяет многое в моем сознании - милую невинность, которой Мэл, вероятно, обладала в детстве, пока слишком много мужчин не вырвали ее из рук, искреннее доверие, которое я бесплодно желаю, чтобы Мэл показала мне, и возможность будущего, которого, как я знаю, у меня с ней никогда не будет.

Мои мысли принимают очень опасный оборот, и я прочищаю горло, заставляя себя вернуться к бумагам.

— Поздравляю вас, мистер и миссис Ликан, — говорит клерк, передавая нам свидетельство о браке. — Властью, данной великому штату Нью-Йорк, вы официально женаты.

— Спасибо, — задыхаясь, говорит Мэл, принимая бумаги.

Церковная церемония занимает еще меньше времени, поскольку Петр звонит одному из старых друзей своего отца - тому самому человеку, который венчал его и Сильвию, и тот соглашается встретиться с нами для частного благословения, на котором будут присутствовать только мы семеро.

И к тому времени, когда вся постановка заканчивается, я чувствую, как последние остатки моего предвкушения переходят в угрызения совести, потому что Мэл выглядит такой измученной чувством вины, что кажется, она может просто самопроизвольно сгореть.

Может быть, мне не стоило предлагать обратиться к Петру за советом. Может быть, мне следовало надавить на газ и сказать, что мы не будем жениться. Я знал, что лучше не надеяться на то, что Мэл сделает это по какой-либо другой причине, кроме как для защиты Габби. Так неужели я просто воспользовался ситуацией?

— Поздравляю вас, две влюбленные птички, — с наглой улыбкой говорит Петр, хлопая нас по плечам, пока мы спускаемся по ступеням церкви к машине.

— Спасибо за сегодняшний день, — говорит Мэл. — Не могу поверить, что вы бросили все ради этого.

— Ты шутишь? Мы бы не пропустили это, — тепло говорит Сильвия.

— Именно так, — заявляет Петр, его глаза блестят. — А теперь, я думаю, нам пора отпраздновать ваш удачный побег из лап Винсента Келли хорошим ужином. Я угощаю.

— Ты слишком добр ко мне, — пробормотала Мэл.

Но она не возражает, когда Сильвия заключает ее в теплые объятия. Это значит, что мы собираемся провести вечер, празднуя, как будто это настоящая свадьба. Однако я знаю, что правильнее всего будет отпустить Мэл, как только опасность минует.

Терзаемый внутренним конфликтом, я готовлюсь к ночи веселья, хотя чувствую, что нож в моем нутре не перестает крутиться.

40

МЭЛ

После изрядного бокала вина за ужином я обнаружила, что моя совесть притупилась до приглушенного рокота в затылке. Глеб не пил, я не знаю, чтобы я когда-либо видела его таким и благополучно довез нас с Габби до своего дома.

К своему удивлению, когда он заезжает в гараж под своим домом, я понимаю, как близко мы находимся к дому, который я снимала в Гарлеме вместе с Энни и девочками.

— Я не знала, что ты здесь живешь, — говорю я, оживляясь. Под воздействием вина мой язык стал значительно свободнее, и мне гораздо труднее разговаривать с Глебом или смотреть ему в глаза, чем в здании суда почти шесть часов назад.

— Это потому, что я тебе никогда не говорил, — категорично заявляет он, в одно мгновение обрушивая на меня холодную, жесткую реальность.

— Точно, — говорю я, прикусывая губу и бросая на него взгляд.

Глеб молчал весь ужин, а Петр и Сильвия выпытывали у меня подробности о том, как у меня дела и каким был Бостон. Я не могу избавиться от ощущения, что Глеб на меня злится. Он стал еще жестче и отрывистее после своих резких и вполне оправданных слов во время нашей поездки из Коннектикута в Нью-Йорк. И я боюсь, что это из-за того, что я заперла его в ловушке брака, когда он только-только сказал мне, что считает, что нам лучше разойтись в разные стороны. Думаю, я разрушила те чувства, которые мы испытывали друг к другу, отталкивая его каждый раз, когда он пытался мне помочь, и так долго борясь со своими чувствами к нему. Возможно, уже слишком поздно.

Теперь он вынужден не только защищать меня, но и каждый день проводить со мной в одной квартире, хотя я знаю, что он предпочел бы, чтобы меня там не было.

Он направляет нас на парковку возле лифта, угрюмо молчит и ставит машину на стоянку. Старательно избегая его взгляда, я заглядываю на заднее сиденье и обнаруживаю, что Габби снова спит. Бедная девочка, должно быть, так устала после всего, что ей пришлось пережить.

Без слов я открываю свою дверь и проскальзываю на заднее сиденье, чтобы забрать ее. На этот раз она так устала, что едва шевелится, когда я поднимаю ее на руки. Глеб забирает сумку с одеждой, которую Сильвия одолжила мне и Габби, и мы вместе идем к лифту.

— Сильвия очень мило поступила, дав нам одежду, — тихо говорю я, пытаясь завязать разговор и облегчить неловкую поездку наверх.

Глеб кивает.

— Завтра я вернусь в Нью-Хейвен и заберу все, что смогу.

— Спасибо.

Его мягкое ворчание - единственный ответ, который я получаю, прежде чем двери с грохотом распахиваются на его этаже. Он ведет меня к комнате с номером 1233 и отпирает ее, а затем широко распахивает дверь, чтобы я могла пройти первой.

Мое сердце учащенно забилось, когда я впервые вошла в личное пространство Глеба. Странное ощущение интимности, хотя он регулярно приходил в дом, который я делила с девочками. Это приятное место, открытое и просторное, с современной чистотой и элегантным, но спартанским декором, который каким-то образом идеально подходит Глебу.

Температура, чуть прохладная, как-то успокаивает, а в воздухе витает мужественный запах кожи и дымной хвои Глеба. От этого по позвоночнику пробегает дрожь предвкушения.

— Твоя комната будет первой дверью справа по коридору. — Глеб жестом указывает направление и опускает ключи в металлическую чашу на тумбочке у входа. Дверь с тихим щелчком закрывается за нами, после чего Глеб задвигает засов.

Моя комната?

В горле завязывается комок, хотя я понимаю, что, по логике вещей, он не собирался, чтобы я с ним спала. Я не должна хотеть спать с ним. Верно?

Так что же это за чувство отверженности?

Глеб идет чуть позади, включив свет, чтобы помочь мне видеть дорогу, и хотя я знаю, что должна быть здесь, я не могу избавиться от ощущения, что вторгаюсь в его личное пространство. Пространство, в которое он никогда бы не пригласил меня, если бы это не было вызвано необходимостью.

— Подойдет? — Спрашивает он, останавливаясь позади меня, когда я замираю в дверях его гостевой спальни.

Кровать королевского размера стоит в центре, чистые простыни и плед выглядят такими мягкими и манящими. Напротив кровати стоит комод, по обе стороны от него - тумбочки, а справа от меня - шкаф.

Здесь идеально.

— Отлично. Спасибо. — Я захожу первая, обнимая Габби, которая тихонько дремлет на моем плече.

— Я могу купить вторую кровать для Габби, если вам обеим так будет удобнее.

— Нет, это... — Я тяжело сглотнула. — Тебе действительно не нужно. Здесь более чем достаточно места. Мы и раньше делили гораздо меньшие кровати, чем эта.

Глеб отрывисто кивает.

Зайдя в комнату, я аккуратно кладу Габби на простыни, чтобы подготовить ее ко сну. Глеб следует за мной, и на секунду мой желудок вздрагивает от его близости, теперь, когда мы вышли из машины и лифта, в этом нет необходимости. Затем он ставит на пол пакет с одеждой, которую нам одолжила Сильвия, и я пинаю себя за то, что хоть на мгновение обманула его надежды.

— Я вас оставлю, — окончательно говорит он и бесшумно поворачивается к двери.

— Глеб, подожди, — настаиваю я, быстро выпрямляясь, чтобы последовать за ним в коридор.

Захлопнув за собой дверь, чтобы не разбудить Габби, я с благодарностью обнаруживаю, что он действительно остановился. Когда он поворачивается ко мне, мы вдруг оказываемся совсем рядом: я прижимаюсь спиной к двери гостевой комнаты, а мои пальцы все еще обхватывают ручку.

Глеб, кажется, удивлен тем, что я так близко, делает шаг назад, и даже когда он дает мне пространство, которого я обычно так жажду, я чувствую себя так, словно это расстояние - нож в кишки. Потому что на этот раз он создает это пространство не для меня.

Для себя. Ему нужно быть подальше от меня.

Боже, как же это больно, и я думаю, может, это не то, что чувствовал Глеб, когда я бежала из Нью-Йорка три года назад. Неудивительно, что он готов покончить со мной.

Сглотнув эмоции, я пытаюсь сдержать дрожь в голосе, которая выдает меня.

— Я просто... хотела поблагодарить тебя за то, что ты снова приехал за мной. Такое ощущение, что тебе постоянно приходится спасать меня, и... — Я качаю головой, опускаю глаза к ногам, когда эмоции просачиваются в мой тон, пересиливая его.

— Все в порядке, Мэл. Правда. Тебе просто... впечатляюще не везет, я бы сказал, — говорит Глеб.

Мне кажется, или он действительно решил пошутить?

Я поднимаю взгляд, и мое сердце замирает, когда я вижу, как уголки его губ изгибаются в едва заметной улыбке. Выпустив задыхающийся смешок, я киваю.

— В сочетании с ужасными суждениями, — добавляю я, думая о своем решении бежать из Нью-Йорка и искать убежища у Келли.

Намек на улыбку медленно сползает с его лица, заставляя меня задуматься, не привиделось ли мне это в самом начале. А когда я ищу ответ в глазах Глеба, то нахожу лишь разочарование и боль. От этого у меня болезненно сводит живот.

— Прости, что постоянно прошу тебя о помощи. Я знаю, что этот брак не идеален, но я ценю твою готовность... пойти на это ради Габби и меня.

Глеб хмыкает, и я вдруг не могу понять, что за буря бушует в его зеленых глазах. Боже, должно быть, он действительно злится из-за этого.

— Но это всего лишь контракт, верно? — Я выталкиваю вопрос, мой голос поднимается на несколько октав и придает мне фальшиво бодрый тон, а я стараюсь не заплакать. Стараясь держать себя в руках, я улыбаюсь. — Мы можем аннулировать его, как только все уляжется.

— Точно, — соглашается Глеб.

Моя слабая попытка проверить, есть ли хоть какая-то надежда на то, что наш брак - не просто уловка, полностью провалилась.

Полагаю, у меня есть ответ.

Он готов к тому, чтобы все исправить, когда моя жизнь больше не будет стоять на кону.

— Ну, спокойной ночи, — говорит он, прежде чем я успеваю придумать адекватный ответ.

— Спокойной ночи, — бормочу я, наблюдая, как он поворачивается и легко идет по коридору к своей комнате. Он ни разу не оглянулся, и я наблюдаю за ним, пока за ним не закрывается дверь.

Затем я бесшумно проскальзываю обратно в свою комнату к Габби. Она еще крепко спит, одетая в свое очаровательное розовое платье. Покопавшись в сумке, которую принес для нас Глеб, я нахожу пару детских пижам и достаю их. Не торопясь, я медленно переодеваю ее в более удобную одежду, обдумывая все, что произошло с тех пор, как я проснулась сегодня утром в больнице.

Вряд ли все это могло произойти за один день.

Неудивительно, что моя голова до сих пор кружится. А может, это сотрясение мозга в сочетании с вином, которое мне, наверное, не следовало пить. Но ведь доктор ничего об этом не сказал, верно?

Я качаю головой, сосредоточившись на задаче, и тихонько укладываю Габби под одеяло. Поцеловав ее в лоб, я оставляю ее крепко спать и возвращаюсь к сумке, чтобы достать пару пижам для себя. Затем я выскальзываю из комнаты, на ходу выключая свет, чтобы переодеться и смыть макияж в гостевой ванной.

Положив одежду на стойку, я обращаю внимание на зеркало и медленно вытаскиваю шпильки из волос, которые так тщательно укладывала Сильвия. Действительно, приятно снова быть рядом с ней и Петром.

Даже если я совсем запуталась в этом фальшивом, но временном и настоящем браке, я люблю их за то, что они хотят, чтобы я была в безопасности. За то, что они достаточно заботливы, чтобы потратить целый день на то, чтобы помочь мне, поддержать меня, приветствовать меня дома, познакомиться с моей дочерью и быть готовыми любить ее просто потому, что она - часть меня.

Меня переполняет чувство благодарности и сопричастности к тому, что я получила такое возвращение домой. И когда мои мысли обращаются к Глебу, та же самая всепоглощающая благодарность относится и к нему - даже больше. Потому что он сделал для меня больше, чем кто-либо должен был сделать.

Я не заслуживаю его.

Я не заслуживаю его доброты, яростной, неослабевающей преданности, заботы, готовности поставить на кон свою жизнь ради меня.

Особенно я не заслуживаю его любви после того, что я ему наговорила.

Сколько раз я отталкивала его из-за страха? Из-за неспособности доверять?

Я сбилась со счета.

И даже если последний раз был оправдан, даже если я сделала это, чтобы спасти ему жизнь, не думаю, что Глеб воспринимает это именно так. К несчастью для меня, прозрение может прийти слишком поздно. Волна жалости к себе захлестывает меня, а за ней быстро приходит разочарование.

Что, черт возьми, я делаю?

Если я хочу Глеба, то никогда не поздно. Ведь так?

Мне нужно показать ему, чего я хочу.

Я должна рассказать ему о своих чувствах - почему я сделала то, что сделала, почему я сказала то, что сказала.

Бабочки оживают в моем животе при одной мысли о том, чтобы подойти к нему.

Я прикусываю губу, пытаясь найти в себе силы и встречаюсь взглядом со своим отражением в зеркале. Смирись, Мэл, и отрасти позвоночник. Он проделал весь путь до Бостона ради тебя. Он женился на тебе, ради всего святого. Теперь твой черед выходить за рамки.

Быстро собрав пальцами волосы в подобие пучка, я беру себя в руки.

Затем делаю укрепляющий вдох и расправляю плечи.

41

ГЛЕБ

Я стою под холодной водой в душе целых десять минут, прижав руки к стене и уставившись в пол. Но ледяная прохлада ничуть не облегчает узлы в моем животе. Или тяжесть моей совести. Потому что, несмотря на себя, когда я обернулся в коридоре и обнаружил Мэл в нескольких дюймах от себя - она была зажата между мной и дверью, которую закрыла, чтобы не беспокоить Габби, - я сразу же возбудился.

Ее сладкий лимонно-ванильный аромат - словно укол адреналина прямо в сердце, спусковой крючок, пробуждающий самые примитивные желания. Я хочу Мэл так сильно, что не доверяю себе, что смогу держаться от нее подальше. Даже если я знаю, что она предпочла бы именно это.

Удерживать моральный компас, над созданием которого я так упорно трудился, очень трудно. И самое страшное в этом то, что мое влечение к ней затуманивает мои суждения. Из-за этого я возвращаюсь к ней спустя долгое время после того, как мне следовало бы отпустить ее. Не помогает и то, что я больше не знаю, как доверять ее словам. Каждый раз, когда мне кажется, что я начинаю понимать Мэл, она говорит что-то, что ставит меня в тупик.

Ее действия говорят одно, а слова - другое.

Я не знаю, делает ли она это просто по привычке или это ее стратегия выживания. И все же я начинаю думать, что она говорит только то, что, по ее мнению, я хочу услышать или, по крайней мере, то, что, по ее мнению, хочет услышать человек, которого она пытается убедить в данный момент.

Правда для нее не имеет значения. Важно лишь то, что она может манипулировать ими, заставляя делать то, что ей нужно. Полезная тактика, когда речь идет о жизни и смерти с таким сумасшедшим, как Винни.

Но я не знаю, как это истолковать. Я заблудился.

Правда - это то, что меня поддерживает. Это то, что меня учили искать и выявлять любой ценой, а с Мэл грань между правдой и ложью размывается так легко, что я совершенно перестаю ее понимать.

Вздохнув от разочарования, когда вода покрывает мою плоть мурашками, но ничего не делает, чтобы прояснить мои беспорядочные мысли, я выключаю душ. Выйдя из душа, я быстро вытираюсь полотенцем и оборачиваю махровую ткань вокруг талии, прежде чем почистить зубы. Затем, зачесав пальцами мокрые волосы назад, я направляюсь в спальню, чтобы найти пару джоггеров.

Тихий стук в дверь застает меня врасплох, и я напрягаюсь, наполовину засунув руки в ящик. Бросив взгляд на полотенце, я думаю о том, насколько разумно было бы открыть вот так. Но, возможно, Мэл действительно что-то нужно или что-то для Габби.

Подойдя к двери, я открываю ее и вижу Мэл с поднятым кулаком, готовой снова постучать. Она опускает глаза на мою обнаженную грудь, а затем на полотенце, обернутое вокруг моей талии.

— Прости, я не знала... — Ее уверенность исчезает, сменяясь нерешительностью.

— Все в порядке, — грубо говорю я, стараясь не обращать внимания на то, как от одного только ее взгляда по моей обнаженной коже пробегает теплое электричество. — Что случилось?

— Я... — Мэл судорожно сжимает пальцы, оглядываясь в сторону своей комнаты.

Она все еще одета в свое красивое кружевное платье нежно-белого цвета, которое подчеркивает ее естественный загар. А ее рубиновые губы притягивают мой взгляд, когда она не смотрит на меня.

— Все в порядке? — Спрашиваю я, делая шаг вперед, чтобы заглянуть вместе с ней в коридор.

Большая ошибка. Потому что она не отступает, как я ожидал. И я снова оказываюсь в ее личном пространстве. Ее глаза поднимаются к моим, ее подбородок приподнимается, а горло сжимается в спазме, когда она сглатывает. И когда она облизывает губы, мой член начинает набухать под полотенцем.

— Да, все в порядке, — заверяет она меня, ее голос внезапно становится придыхательным и слишком соблазнительным.

Я киваю, повторяя ее нервный жест, и тяжело сглатываю. Затем я заставляю себя сделать шаг назад, чтобы дать себе достаточно места для дыхания, чтобы ясно мыслить. Я знаю, что технически это наша «брачная ночь». Ее платье напоминает мне об этом, как пощечина. Но наш брак - не более чем попытка уберечь Мэл от рук бостонской мафии, от Келли, которые могут убить ее, как только получат то, что хотят.

Поэтому, как бы ни было велико искушение начать с ней что-то, я не могу, напоминаю я себе. Я оставил ее возле гостевой комнаты раньше, пока не сделал ничего, о чем мог бы пожалеть. Но сейчас, столкнувшись с ней во второй раз, я чувствую испытание силы воли, которое я, возможно, не выдержу.

— Тогда что ты делаешь возле моей комнаты? — Мне требуется немало усилий, чтобы сохранить ровный голос и спокойное выражение лица.

Мэл делает шаг вперед, сокращая расстояние между нами и мучительно напоминая мне о той ночи, когда она пришла ко мне, первой ночи, которую мы провели вместе.

— Мне кажется, я должна отблагодарить тебя за все, что ты сделал для меня и Габби, — пробормотала она.

— Ты уже поблагодарила меня, — ровно замечаю я, пульс стучит в ушах.

Но вместо ответа Мэл встает на цыпочки, ее мягкие ладони находят мою обнаженную грудь и медленно скользят вверх, чтобы зачесать волосы назад.

Ее ониксовые глаза ищут меня. Они ищут что-то глубоко в моей душе. И ее взгляд опускается к моим губам.

— Я знаю, но я не до конца поблагодарила тебя, — вздыхает она.

Она наклоняется ко мне, закрывая последние несколько сантиметров между нами, и дарит мне медленный, искрометный поцелуй. Ее полные губы опасно мягкие и манящие, а язык - освежающая мята, охлаждающая шов на моих губах, когда он выныривает, чтобы провести по ним.

Огонь пробегает по моим венам, и я обхватываю ладонями ее затылок, так как мое тело инстинктивно реагирует на это, а потребность в ней уничтожает все мои самоограничения. Мой язык проникает глубоко в ее рот, удовлетворяя ее нетерпение своим собственным голодом.

На вкус она как рай, а пахнет как богиня. Но ощущения от нее лучше, чем от самого лучшего наркотика, это пьянящее удовольствие, которое опьяняет меня при малейшем прикосновении.

Я жажду Мэл с отчаянием, которое иначе как греховным не назовешь. Именно это заставляет меня прижать ладонь к ее ключице, чтобы мягко оттолкнуть ее назад.

Наши губы расходятся, и внезапная утрата словно пронзает мою душу. Но я не отпускаю руку, удерживая ее на достаточном расстоянии, чтобы я мог встретиться с ней глазами и сказать то, что должен сказать. Потому что, как бы сильно я ни хотел Мэл, как бы страстно ни жаждал ее, я не хочу ее такой.

— Я не считаю тебя шлюхой, — хрипло произношу я, и мой голос звучит резче, чем я намеревался, с трудом сдерживая желание. — Я не хочу, чтобы ты использовала свое тело, пытаясь отплатить мне. Иди в постель, Мэл. Пока мы не сделали то, о чем ты потом будешь жалеть.

Я уже жалею об этом. Теперь, когда я поцеловал ее губы, я чувствую боль отмены.

Это будет тяжелая ночь.

Черт, как же больно видеть ее большие, красивые глаза, смотрящие на меня так, будто это я ее не хочу.

— Пожалуйста, Глеб, я... — В ее взгляде блестят непролитые слезы. — Я не хочу, чтобы ты меня больше ненавидел.

— Ненавидел тебя? — У меня голова идет кругом от такого предположения. — Почему ты думаешь, что я тебя ненавижу?

— Из-за того, что я сказала в Бостоне. Я хотела пойти с тобой в тот вечер. Хотела. Ты ведь знаешь это, не так ли? Я бы ушла с тобой. Но потом пришли Винни и Харпер с людьми Харпера, и я просто... Я не могла позволить им убить тебя. Поэтому я сказала то, что должна была сказать, чтобы они остановились.

Закрыв глаза, я тяжело сглатываю. Я знаю, что ее слова спасли мне жизнь. И может быть, она говорит правду, может быть, она согласилась выйти замуж за Винни только для того, чтобы защитить меня. Но действительно ли она хотела вернуться со мной в Нью-Йорк? Или она просто говорит это сейчас, потому что думает, что я хочу это услышать?

Черт!

— Пожалуйста, Глеб, — шепчет Мэл, ее рука снова находит мою грудь. Ее ладонь ложится прямо на мое бьющееся сердце, которое я так старательно пытаюсь контролировать. — Пожалуйста, не отгораживайся от меня.

Я открываю глаза, чтобы понять смысл ее слов, и слезы, блестевшие на ее ресницах, становятся моей погибелью.

— Я не ненавижу тебя, Мэл. Я никогда не смогу тебя ненавидеть, — заверяю я ее.

И, словно зародив собственную жизнь, моя рука поднимается от ее ключицы и касается мягкой щеки.

— Тогда скажи, что прощаешь меня, — настаивает она. — За то, что я сказала там в клубе.

Почему мне кажется, что нож все глубже вонзается в меня? Вонзается в мое нутро?

— Не за что прощать. Ты поступила так, как считала нужным, — уверяю я ее. — Ты спасла мне жизнь. Я знаю это.

Но значит ли это, что она действительно хочет меня, как следовало бы из ее поцелуя? Или она просто делает это сейчас, чтобы исправить то, что не входит в ее обязанности? Что правда, а что ложь? Я больше не могу сказать.

Напутственные слова Мэл, сказанные ею во время каждой из наших прошлых ссор, торопливо возвращаются ко мне, заполняя мой разум, как будто мозг только и ждал, чтобы я задал этот вопрос:

Мне нужно пространство. Мне нужна свобода. И я думаю, мы оба знаем, что ты не можешь мне этого дать.

Мне нужно найти свой собственный путь, свою собственную жизнь, и я должна сделать это без тебя.

Если я не выберусь, я никогда не буду счастлива. Я никогда не стану по-настоящему свободной.

Тебе нравится притворяться, что ты так отличаешься от всех остальных мудаков, которые хотят обладать мной. Но на самом деле ты просто хочешь владеть мной, как и все остальные мужчины, которых я когда-либо знала.

Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое, Глеб. Просто... вернись в Нью-Йорк и оставь меня в покое.

И тут на меня обрушивается тонна кирпичей. Эти слова ничем не отличаются от того, что она сказала Винни: Ты окажешь мне услугу, если прогонишь его... Он ничего для меня не значит.

Да, она сказала эти слова, чтобы спасти мне жизнь. Но это не делает их менее правдивыми. И теперь она пытается исправить мое сердце, мою гордость, потому что я слишком зависим, чтобы держать себя в руках. Я не хотел видеть правду такой, какая она есть.

— Ты говоришь, что прощать нечего, но тогда почему ты почти не смотришь на меня с тех пор, как согласился жениться на мне сегодня днем? — Давит она. — Почему ты не хочешь со мной разговаривать?

Я качаю головой, мое горло сжимается от эмоций, которые грозят поглотить меня. Потому что в этот раз я не могу сказать ей правду. Я не могу заставить себя сказать, что это потому, что сегодняшний день был одним из самых счастливых за все мое поганое существование. Мне кажется, что я каким-то образом выиграл золотой билет.

И все это за ее счет.

— Пожалуйста, Глеб. Разве мы не можем провести одну ночь, когда отложим в сторону все наше дерьмо? Я не хочу, чтобы наша брачная ночь была пустой и бессмысленной. Я не хочу быть одна.

Мэл снова делает шаг вперед, и на этот раз я не могу заставить себя остановить ее. Я не могу сопротивляться.

Я знаю, что потом буду ненавидеть себя за это.

Но что-то в том, как Мэл умоляет, заставляет меня сходить с ума.

42

МЭЛ

Губы Глеба прижимаются к моим с силой, которая говорит о том, что барьер между нами разрушен. Я не знаю, что такого я сказала, что заставило его передумать. Да и, честно говоря, сейчас мне все равно. Потому что его сильные руки внезапно оказываются на моей талии, а пальцы скользят по голой коже спины, грубо притягивая меня к себе. Я задыхаюсь от ощущения его твердой эрекции между нами.

Его полотенце задевает сложную ткань красивого платья Сильвии. И хотя мне не хочется его портить, я настолько поглощена желанием, что не могу заставить себя ничего сказать. Кроме того, я намерена снять платье при первой же возможности.

Затащив меня в свою комнату, Глеб тихонько закрывает за мной дверь, чтобы не потревожить Габби. Но она так крепко спит, что я не сомневаюсь - ночь пройдет без единого писка.

— Боже, я так хочу тебя, — задыхаюсь я, прижимаясь к его губам, а мои руки исследуют твердые плоскости его стройных, мощных мышц.

— Я не мог перестать думать о тебе в этом платье, — рычит он, его рот перемещается к моему горлу и вызывает мурашки по позвоночнику.

— Правда? — Я задыхаюсь, когда его ловкие пальцы переходят к работе над пуговицами.

Он кивает, его горячее дыхание омывает мою кожу и вызывает дрожь предвкушения.

— Тогда, возможно, мне придется чаще одалживать его у Сильвии, — шучу я.

Из глубины груди Глеба раздается низкий гул, опасно близкий к рычанию, от которого ударная волна возбуждения проникает в мой клитор и мгновенно заливает трусики.

Расстегнув пуговицы, Глеб проводит руками по моей спине к молнии, начинающейся у основания позвоночника, и я не могу не задаваться вопросом, даже надеяться, что он, возможно, уже оценил, как сможет снять с меня это.

Кожа горит, я обхватываю пальцами плотно завернутый край его полотенца, наслаждаясь острым V, указывающим путь к тому, чего я жажду. Легким движением я освобождаю махровую ткань, роняя ее на пол, и открываю Глеба во всей его божественной красе.

Каждый сантиметр его тела тверд и подтянут, как у мраморной статуи, покрытой слоем шелковистой кожи. Но он дает мне лишь мгновение, чтобы полюбоваться им, прежде чем его пальцы обхватывают ворот моего платья. Он медленно проводит ими по моим плечам и рукам, пока оно не соскальзывает вниз и не опускается к моим ногам. И я остаюсь только в промокших трусиках.

Его глаза с безудержной благодарностью скользят по моему телу. Но эта визуальная ласка так отличается, так манит, как ни один из тех взглядов, которые я когда-либо привлекала в «Жемчужине» или даже раньше. Только инфернальный взгляд Глеба способен разжечь огонь в моей душе. И он превращает меня в расплавленную лужицу.

На какую-то долю секунды я задумываюсь о том, чтобы встать перед ним на колени. Я знаю, что мужчинам нравится получать такое удовольствие, в молодости меня достаточно использовали, чтобы дать понять это. Я знаю, что им нравится, когда девушки делают это ртом. И я хочу сделать что-то, чтобы порадовать Глеба, показать ему, как сильно я его ценю.

Но мне страшно, что если я попробую, то смогу вызвать плохие воспоминания. А это только испортит тот прогресс, которого я добилась в отношениях с ним. Поэтому я смело приближаюсь к Глебу, закрывая пространство между нами и беря его толстый член в руку. Он стонет, сухожилия на его челюсти лопаются, когда его пальцы находят мои бедра. Он обхватывает меня с непреклонной силой. Не настолько, чтобы причинить мне боль, но достаточно, чтобы медленно направить меня обратно к его кровати.

— А сначала будет снова больно? — Спрашиваю я, мои нервы начинают играть, когда я думаю о двух других раз, когда мы занимались сексом.

Глеб качает головой - нет, и уверенность в его глазах воспламеняет мою душу. А в их зеленой глубине смешались противоречивые эмоции, которые заставляют мое сердце биться быстрее.

Задние колени нащупывают край кровати, и, когда я опускаюсь на нее, Глеб наклоняется надо мной, медленно направляя меня по кровати, как пантера, выслеживающая добычу, пока она не окажется там, где ей нужно.

— Ты действительно хочешь этого, Мэл? — Спрашивает Глеб, делая паузу, когда я раскидываюсь на его одеялах.

— Да, — пробормотала я, кивая.

На этот раз губы Глеба медленно опускаются к моим, поглощая меня с нежностью, от которой болит грудь. По вибрации его тела я чувствую, что он сопротивляется желанию быть грубым со мной. И эта мысль пугает меня так же сильно, как и возбуждает. Я знаю, что он ходит по тонкой грани между собственным желанием и моим. Я хочу, чтобы он сделал и то, и другое или даже больше, я хочу доставить удовольствие Глебу. Чтобы доказать, что я пытаюсь преодолеть все свои страхи. Показать ему ту верность и преданность, которую он неоднократно демонстрировал мне.

Его поцелуи медленно переходят от моих губ к горлу, затем ниже, к ключицам. Дыхание сбивается, напоминая мне о нашем первом разе вместе - о том, как он довел меня до кульминации, просто посасывая мои соски. И я задаюсь вопросом, может ли он сделать это снова.

Пульс опасно пульсирует в моем клиторе, а мои складочки становятся скользкими от предвкушения, пока его губы продолжают спускаться по моей коже. Одновременно с руками они достигают моих грудей, и он ласкает мягкую плоть, разминая ее, а затем берет в рот один сосок.

Я вскрикиваю от нахлынувшей на меня волны удовольствия. А когда он легонько щиплет другой сосок, я едва не срываюсь с места.

Сжав губы, я напоминаю себе, что нужно вести себя тихо, ведь я не знаю, насколько звуконепроницаемы стены Глеба. И я определенно не хочу будить Габби таким образом.

Я чувствую, как между бедер нарастает жар моей кульминации, как пульсирует сердцевина, подсказывая, что я уже недалеко от этого неописуемого обрыва. Но прежде, чем я достигаю ее, губы Глеба отпускают мой напряженный узелок, заставляя меня задыхаться и дергаться от разочарования.

Он издал низкий мрачный смешок, не искренне веселый, от которого у меня в животе порхают бабочки, а злобный, говорящий о том, что он знает, как близко я была к этому.

Я застонала и задвигала бедрами в его сторону, желая получить освобождение, которое он у меня украл. Но прежде, чем я успеваю открыть рот, чтобы застонать, его губы проникают еще дальше по моему телу. Мучительное предвкушение смешивается с нервной застенчивостью, когда его губы приближаются к моим трусикам.

Никогда еще мужские губы не были так близко к моему клитору, и я не знаю, что чувствую по этому поводу.

— Что ты делаешь? — Я заикаюсь, мой рот перехватывает контроль, так как нервы берут верх.

— Я хочу попробовать тебя на вкус, Мэл, — дышит он, его пальцы обхватывают пояс моих трусиков, а губы зависают в нескольких дюймах над белым кружевом.

— Что? — Я задыхаюсь, мой клитор пульсирует от возбуждения, а живот сворачивается от волнения. Мне никогда не нравилось, когда мужские члены засовывали мне в горло, поэтому я с трудом могу представить, что Глебу будет приятно проделать со мной то же самое. Но он хочет этого? От одной мысли об этом мое сердце начинает весело биться.

— Если я скажу, что тебе понравится, ты мне поверишь? — Спрашивает он, его шелковистый голос поднимает температуру моего тела на несколько градусов.

Прикусив губу, я киваю. И смотрю, как он стягивает трусики с моих ног, снимая их полностью. Затем он прижимается лицом к моим бедрам, его плечи поддерживают мой вес, его руки ласкают мою попку, а его язык лижет мою щель, нежно раздвигая мои складки. Его поразительные зеленые глаза наблюдают за мной с нескрываемым волнением. Но как только его рот находит меня, я понимаю, что мне конец. Я задыхаюсь, пальцы впиваются в его одеяло, и я выгибаю спину.

Такого удовольствия просто не должно существовать. Влажное тепло его рта, накрывающего мой клитор, настолько ошеломляет, что кажется, я могу взорваться. Шелковистая мягкость его языка, когда он медленно проводит им от одного конца моего шва к другому, посылает фейерверк молний по моему позвоночнику.

— О Боже! — Задыхаюсь я, стараясь не шуметь.

Моя спина выгибается дугой, и я задыхаюсь, когда мои колени дрожат, а бедра вибрируют на его широких плечах. Каждая капля моей сдержанности испаряется, когда эйфория поглощает меня со жгучим желанием. Если это то, что чувствует мужчина, когда получает рот, я буду гораздо более склонна ответить ему тем же, по крайней мере, для Глеба. Потому что, Господи, кажется, мое сердце никогда не билось так сильно. Я задыхаюсь от интенсивности своего возбуждения, пульсации, пронизывающей всю мою сущность. И когда Глеб вводит два пальца в мой мокрый вход, я полностью проваливаюсь внутрь. Его пальцы изгибаются, нащупывая какую-то потаенную точку глубоко внутри меня.

И это в сочетании с его великолепными губами на моем клиторе - сенсорная перегрузка.

Я замыкаюсь, и оргазм прорывается сквозь меня с такой силой, что я едва не забываю собственное имя. Мои стенки пульсируют, клитор дергается между его умелыми губами. И все же Глеб не останавливается, его пальцы скользят внутрь и наружу, а он перекатывает языком мой чувствительный пучок нервов.

Дергаясь и подрагивая, я пережидаю разрядку с тяжелыми вздохами. И когда он наконец отпускает меня, его пальцы выскальзывают из моих глубин, я испытываю такое сильное удовлетворение, что мои ноги раздвигаются, а веки трепещут от тяжелого блаженства.

— Значит ли это, что я был прав, и тебе понравилось? — Дразнит он, редкая улыбка кривит его губы и заставляет мое сердце учащенно биться.

— М-м-м-м, — мечтательно соглашаюсь я, настолько очарованная, что, кажется, не могу подобрать слов.

Глеб хихикает, на этот раз теплым, забавным звуком, от которого у меня вздрагивает живот. И хотя я так сильно насытилась, что почти заснула, я ощущаю прилив свежего возбуждения.

Зацепив мои ноги себе на локти, Глеб медленно поднимается по моему телу, складывая меня пополам, растягивая и полностью обнажая мои дырочки.

Мой пульс учащается, потому что я знаю, что сейчас произойдет. От предвкушения кровь густеет, пока не начинает реветь в ушах. И в ней проскальзывает нотка беспокойства. Но он обещал, что больно не будет, и я хочу ему довериться.

Наклонившись ко мне, Глеб захватывает мои губы своими.

Я чувствую терпкую горечь собственного возбуждения. И когда Глеб отстраняется, в его зеленых глазах пляшут огоньки, я понимаю, что он знает, что это мне по вкусу.

— Восхитительно, не так ли? — Бормочет он, и этот вопрос меня просто распаляет.

Не дожидаясь ответа, он возвращает свои губы к моим и страстно целует меня. Желудок вздрагивает от мысли, что он считает меня вкусной, но я должна признать, что это почти так же сексуально, как наблюдать за тем, как он смотрит на меня из глубины бедер.

Мои стенки напряглись от этого яркого образа, который запечатлелся в моем мозгу.

— Ты готова ко мне, богиня? — Пробормотал он мне в губы.

Я киваю, и у меня перехватывает дыхание, когда его шелковистый кончик находит мой влажный вход. Затем он медленно входит в меня, не торопясь. Жгучее, горячее возбуждение лижет мой позвоночник от интенсивности растяжения, которое требуется, чтобы вместить его обхват.

Но он прав.

Между затянувшейся эйфорией от моего первого оргазма, шокирующим количеством слизистого возбуждения, заливающего мою сердцевину, и дразняще медленным темпом, который он использует, это совсем не больно. На самом деле, это лучше, чем все, что я знала раньше. Даже лучше, чем его губы, обхватившие мой клитор, что, как мне казалось, невозможно превзойти.

— Вот дерьмо! — Задыхаюсь я, когда мои стенки начинают трепетать. — О, черт, я сейчас кончу! — Задыхаюсь я, поражаясь, что для этого не требуется так много усилий. Но когда Глеб издает еще один из своих сексуальных смешков, вибрация его груди отправляет меня прямо в небытие. Вздрагивая и подрагивая под ним, я сильно кончаю, мое тело начинает жить собственной жизнью.

Глеб стонет, когда мои стенки пульсируют вокруг него, обхватывая его с такой силой, что ему приходится двигаться еще медленнее.

— Мне нравится твой матросский рот, — хрипит он, отстраняясь настолько, чтобы встретиться с моими глазами.

И хотя я знаю, что он не говорил, что любит меня, это слово все равно заставляет мое сердце учащенно биться.

— Хорошо, потому что я не могу удержаться... Поверь мне. Я пыталась.

Он проводит носом по моей шее, отодвигая волосы, чтобы добраться до уха. И когда он шепчет, это заставляет меня дрожать от похотливой потребности.

— Ты готова к большему? — Рвано дышит он, теплый воздух омывает раковину моего уха.

Большего? Надеюсь, он не имеет в виду, что его член еще наполнит меня, потому что я так полна, что могу расплакаться. Но я отчаянно хочу еще одного оргазма, поэтому киваю.

Захватив мочку моего уха между зубами, Глеб нежно прикусывает ее, пока начинает раскачиваться во мне. И с каждым толчком он погружается в меня до самого основания, вводя свой толстый кончик так глубоко, что мои глаза закатываются на затылок.

— Тебе нравится это, моя богиня? — Хрипит он, его темп медленно нарастает, а бедра немилосердно бьются о мой клитор.

— Мм-хмм, — хнычу я, сжимая губы, чтобы не закричать.

Я так близка к боли, что наслаждение зажгло все мои чувства, усиливая глубокий мужской аромат, окутывающий меня, ощущение мягких простыней и еще более мягкой груди Глеба, прижимающейся к моей коже, вкус моих соков, все еще остающихся на языке, звук его тяжелого дыхания так близко к моему уху.

Каждое эротическое ощущение сводит меня с ума, как и тот факт, что Глеб так эффектно сложил меня пополам, что мне остается только впитывать удовольствие, которого он от меня требует. Мои мышцы напрягаются и дрожат от желания освободиться. Но я полностью в его власти.

Боже, но он знает, как удовлетворить меня.

Мой клитор пульсирует, а возбуждение неуклонно приближается к уже знакомому пику. По коже разливается жар, от которого горят бедра. Обхватив Глеба руками, я притягиваю его ближе к себе, желая получить от него больше, все, что он мне даст.

Я чувствую напряжение в его теле, как напрягаются толстые хорды мощных мышц, пытаясь удержать себя под контролем. И на какое-то мимолетное мгновение мне становится интересно, каково это, если бы он потерял эту сдержанность. Если бы он удовлетворял свое собственное удовольствие, не заботясь о том, чтобы не причинить мне боль.

Я не готова это узнать. Но все же такая возможность возбуждает меня больше, чем я могу признать. Потому что я хочу быть той, кто доставляет Глебу удовольствие. Хочу, чтобы он жаждал меня так же отчаянно, как я его. Это глупо и нерационально, ведь я знаю, что нам предстоит преодолеть множество препятствий, если мы хотим сделать из этого брака что-то настоящее.

Но я хочу попробовать.

Больше, чем когда-либо, я хочу оставить свое прошлое позади и научиться расти к чему-то лучшему. Вместе.

— Блядь, как же в тебе хорошо, — стонет Глеб, его толчки усиливаются, а от трения между нашими грудями пульсируют мои соски, которые очень твердые.

— Пойдем со мной, Глеб? — Умоляю я, мои ноги дрожат от напряжения и приближающейся разрядки.

— Сейчас, богиня, — рычит он, с каждым карающим проникновением все более неустойчиво. И только мысль о том, что он вот-вот кончит, выводит меня из равновесия. Приподняв голову с подушки, я легонько прикусываю теплую, соленую плоть его груди, чтобы не закричать.

Словно мои губы - спусковой крючок, Глеб проникает в меня, погружаясь до самого основания, и выпускает свой первый пульсирующий заряд. Набухая и подергиваясь, он кончает вместе со мной, наполняя меня жидким теплом.

Мы задыхаемся вместе, мои руки по-прежнему обхватывают его, прижимая к себе. Я не хочу отпускать его. Впервые я не чувствую себя зажатой под чужим весом. Я чувствую, что меня окутывает уютное одеяло. А мое сердце с такой силой бьется о ребра, что я уверена, он должен чувствовать его в своей груди.

Наконец, эйфория от оргазма делает мои руки слишком тяжелыми, чтобы держаться, и я отпускаю Глеба, распластываясь под ним в луже.

Глеб крадет еще один медленный, знойный поцелуй. Затем он мягко выходит из меня и рушится на кровать.

— Я ведь не сделал тебе больно? — Спрашивает он после нескольких минут молчания.

Перевернувшись на бок, я прижимаюсь к нему, используя его плечо в качестве подушки и прижимаясь к нему всем телом.

— Нет. При таком удовольствии не может быть и речи о боли, — шучу я.

Глеб обхватывает меня за плечи, притягивая ближе, чтобы поцеловать в макушку. Он глубоко вдыхает, его грудь вздымается подо мной, и он медленно выпускает воздух, словно смакуя мой запах.

— Габби будет искать тебя? — Мягко спрашивает он после очередной долгой паузы, и его слова пробуждают меня настолько, что я понимаю, что уже начала дремать.

— Хм? Нет. Она так устала, что сегодня уже не встанет.

Я чувствую, как Глеб кивает, по тому, как слегка шевелится его плечо. Затем снова наступает тишина. И на этот раз сон уносит меня прочь, прежде чем я успеваю понять, что он пришел за мной.

***

Кровать прохладна под моей ладонью, когда я поднимаюсь после глубокого и беспробудного сна. Подушка под моей щекой теплая и нереально мягкая. Но по мере того, как я прихожу в себя, меня начинает медленно осенять пустота кровати рядом со мной.

А когда я открываю глаза, чтобы посмотреть, где он, комната оказывается пустой. Глеба нет.

Сердце неприятно сжимается от его неожиданного отсутствия, и я пытаюсь успокоить себя. Наверное, он просто встал в туалет или что-то в этом роде. Подняв голову с подушки, я смотрю на его прикроватную тумбочку и вижу, что уже почти семь утра.

Габби скоро встанет.

Застонав от боли в затекшем теле, я медленно поднимаюсь с кровати и собираю одолженное свадебное платье. Надевать его снова кажется глупым. Надеюсь, Глеб не будет возражать против того, чтобы я взяла футболку - только до тех пор, пока я не смогу надеть пижаму.

Залезая в его безразмерную футболку, я с радостью обнаруживаю, что она достаточно низко, чтобы прикрыть меня. Собрав остальную одежду, я тихонько выхожу из его комнаты и направляюсь по коридору к гостевой ванной. Но когда я встаю на цыпочки, звук грубо закрывающегося ящика привлекает мое внимание к дальнему концу квартиры. Остановившись, я думаю о том, чтобы проигнорировать этот звук и одеться. Но если это Глеб, я хочу сначала пожелать ему доброго утра. Узнать, что заставило его встать с постели, не разбудив меня.

Поэтому я кладу платье на тумбу в ванной и направляюсь на кухню.

Проходя через гостиную, я обнаруживаю на диване одеяло и подушку. И я нахмуриваю брови. Неужели Глеб провел здесь ночь после того, как я уснула?

Закрывается еще один ящик, и я снова обращаю внимание на кухню. Обогнув столешницу, я обнаруживаю там Глеба, уже одетого, словно готового к новому дню.

— Доброе утро, — радостно говорю я, пытаясь скрыть свое замешательство.

Он едва поднимает взгляд, продолжая искать то, что ему нужно найти.

— Доброе утро, — отвечает он ровно, его голос отстраненный и рассеянный. И хотя мне отчаянно не хочется читать в нем что-то новое, я не могу побороть сомнение, поселившееся у меня в животе.

— Все в порядке? — Спрашиваю я, опираясь бедром о стойку и скрещивая руки.

— Да, в порядке, — подтверждает он тем же отстраненным тоном. Кажется, он нашел то, что искал, и, схватив это в ладонь, сунул в карман. — Я опаздываю, так что мне нужно отлучиться. Вы с Габби можете пользоваться квартирой по своему усмотрению, но оставайтесь здесь, пока мы не определимся с нашим дальнейшим планом действий. Позвони мне, если вам что-нибудь понадобится. И никому не открывай дверь. Понятно? Я вернусь вечером.

— Хорошо, — соглашаюсь я.

Мне до смешного обидно, когда он проходит мимо меня, даже не поцеловав. Повернувшись, я иду за ним к входной двери, как потерявшийся щенок, желая, чтобы он просто посмотрел на меня. Но когда он смотрит, его глаза нечитаемы - стена непоколебимой убежденности.

— Постарайся не забывать о том, что нужно успокоиться, отдохнуть и восстановиться, как сказал доктор.

— Хорошо, — повторяю я, с каждой секундой все менее уверенно.

А потом Глеб выходит за дверь, тихо закрывая ее за собой, оставляя меня с чувством покинутости и растерянности.

Мой взгляд снова обращается к дивану и смятому постельному белью на нем. Я знаю, что это не принесет мне ничего хорошего, но ничего не могу с собой поделать. Подойдя к брошенному одеялу, я поднимаю его и подношу к носу, вдыхая знакомый мужской запах Глеба.

Да, он определенно спал здесь прошлой ночью.

Волна безнадежности захлестывает меня. Похоже, как бы я ни старалась возродить ту связь, которая у нас была, Глеб к утру был готов практически сбежать от меня. Страсть, возможно, у нас была. Физическая связь сильнее логики и разума. Но что нужно для настоящих отношений? Я не уверена, что знаю, как это исправить.

Я даже не знаю, с чего начать.

Опустившись на диван, я зарываюсь лицом в одеяло и отчаянно пытаюсь не заплакать, потому что мне кажется, что на этот раз я потеряла Глеба навсегда.

ПЕРЕВОДЧИК https://t.me/HotDarkNovels

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…