«ПОРОЧНОЕ ИСКУШЕНИЕ»

«ПОРОЧНОЕ ИСКУШЕНИЕ»

ТЕМНЫЙ МАФИОЗНЫЙ РОМАН

АВТОР: M. ДЖЕЙМС & АЙВИ ТОРН

ПЕРЕВОДЧИК https://t.me/HotDarkNovels

Просьба не использовать данный файл без ссылки на канал переводчика!

КНИГА 1

1

БЕЛЛА

Худший день в моей жизни был совершенно прекрасным, солнечным днем, таким день, в который любая другая женщина хотела бы выйти замуж. Квинтэссенция позднего весеннего дня в Нью-Йорке, с ясным небом и теплым ветерком. Я легко могу вспомнить ощущение тепла на своей коже перед тем, как войти в собор, запах розовых и белых роз, заполнивших пространство, перебивающий привычный древесно-ладанный аромат, сияние того самого весеннего солнца, проникающего сквозь окна и освещающего интерьер в день, который должен стать самым счастливым в жизни любой женщины.

Спустя три месяца, просыпаясь под солнечными лучами, я все еще чувствую, что у меня сводит живот и потеют ладони. И это утро, когда я должна встретиться с отцом в его кабинете после завтрака, чтобы поговорить, ничем не отличается от предыдущего.

Я скатываюсь с кровати, оставляя волосы распущенными по лицу, влезаю в джинсы и легкую толстовку с длинными рукавами и обуваю кеды. Внизу слышны звуки передвижения немногочисленного домашнего персонала, работающего на моего отца. От этого звука у меня сводит челюсть, я чувствую тревогу и нервозность, быстро собираю волосы в пучок, обхватываю себя руками и направляюсь по коридору к лестнице, ведущей на второй этаж нашего загородного дома в Нью-Йорке.

Это не грандиозный особняк. Мой отец носит фамилию Д'Амелио, но это лишь малая часть их богатства. В последнее время здесь все стало немного блестеть, во многом благодаря тому, что Сальваторе Д'Амелио, один из высокопоставленных боссов мафии на северо-востоке, заплатил моему отцу, чтобы тот подписал брачный контракт между мной и Петром Ласиловым, наследником пахана Братвы. От одной мысли о его имени у меня снова скручивает живот, тошнота и паника охватывают меня до тех пор, пока я не буду уверена, что смогу позавтракать.

Но завтрак уже ждет меня в солнечной неформальной столовой, за единственным блюдом во главе стола. Мы с отцом привыкли завтракать вместе, хотя он не самый приятный человек, с которым приятно проводить время, и нам никогда не было о чем поговорить. Но когда мы живем здесь вдвоем, это кажется необходимым, чтобы почувствовать, что мы - некое подобие семьи.

Теперь я просыпаюсь гораздо позже, чем он, и он уже не пытается заставить меня делать иначе. Так что если я его и вижу, то только во время ужина, когда он настаивает на том, чтобы еду подавал наш единственный сотрудник, остающийся на ночь.

Я опускаюсь в кресло, закидываю ноги на сиденье и подтягиваю их под себя. Я не смогла бы так поступить, если бы здесь был отец: он бы настаивал на правильной осанке и поведении леди, но когда я одна, я могу делать то, что хочу. И так я чувствую себя лучше. Мне спокойнее, когда колени подтянуты к груди, а одна рука обхватывает их, когда я натягиваю толстовку повыше к шее и тянусь за смузи, стоящим по другую сторону от фарфоровой чаши передо мной.

На вкус смузи - персик, мед и ваниль, мой любимый. Возможно, в нем есть немного шпината и авокадо, но я их не чувствую. Глэдис, наш повар, взяла на себя миссию выяснить, как сделать так, чтобы я получала достаточно витаминов, и смузи по утрам, похоже, пока что работает. Целый месяц я почти не ела. Только сейчас я начинаю набирать вес, чтобы не выглядеть пугалом вместо человека.

Передо мной стоит миска горячей овсянки с ложкой коричневого сахара, усыпанной сухофруктами и политой настоящими сливками. Глэдис очень старается уговорить меня есть по утрам побольше, но в этот раз я не уверена, что мне это удастся. О чем бы отец ни хотел поговорить со мной этим утром, от одной мысли об этом у меня в животе застывает комок ужаса, и мне трудно не подавиться даже смузи.

Мне удается выпить почти весь коктейль и съесть несколько ложек овсянки. Проглотив третью липкую ложку каши, я бросаю взгляд на часы и вижу, что уже чуть больше одиннадцати. Если я не пойду сейчас, то разминусь с ним до того, как он уедет, возможно, на какой-то деловой обед, и хотя это будет означать откладывание любых новостей, которые у него есть для меня, он будет также зол на меня за то, что я тяну время.

От одной мысли об этом меня бросает в дрожь, я обхватываю себя руками, несмотря на тепло солнечной комнаты, и отодвигаю стул от стола, решительно направляясь к кабинету отца.

Постучав один раз, я вхожу.

Его кабинет выглядит одинаково, сколько я себя помню. Все из темного дерева: панели от пола до потолка, пол из твердых пород дерева, книжные полки и письменный стол с двумя креслами с кожаной спинкой, стоящими перед ним. За ним - эркер, выходящий на небольшой загородный участок, на котором стоит наш дом. Окна плотно закрыты, и воздух здесь холодный. Мой отец любит, чтобы посетители его кабинета чувствовали себя немного неуютно. Это помогает ему почувствовать себя сильным, а этого у него очень мало. Поэтому меня не удивило, что он был готов выдать меня замуж за человека Братвы. Это принесло бы ему деньги и благосклонность дона, а также сделало бы его тестем наследника Братвы. Огромный скачок в статусе для человека, чья семья, как правило, едва ли может считать себя частью мафиозного общества.

— Папа. — Я приветствую его, когда вхожу в кабинет, чувствуя мелкую нервную дрожь в животе. Мой отец не жестокий человек, но и не теплый и любящий. Что бы он ни сказал мне сегодня, будет неважно, как я к этому отнесусь, если он уже принял решение.

Он поднимает голову из-за стола - высокий, худой мужчина пятидесяти лет с седыми волосами, подстриженными усами и бородой. На нем рубашка на пуговицах с расстегнутым воротником, рукава аккуратно застегнуты на запястьях, а на столе перед ним лежит раскрытая папка. Я мельком вижу в ней мужскую фотографию, мужчины средних лет, и снова ощущаю тошнотворную пульсацию. Какой-то инстинкт, возможно, моя собственная интуиция, подсказывает мне, что мне не понравится то, о чем пойдет речь на этой встрече.

— Белла. — Он жестом приглашает меня сесть, и я опускаюсь в одно из жестких кожаных кресел. Я держу руки на коленях, а ноги на полу, но отец все равно бросает на меня неодобрительный взгляд, оценивая мой выбор одежды. Джинсы и толстовка, это не то, что отец считает подходящей одеждой, но я не собираюсь проводить свой день в деловой одежде, пока я коротаю часы дома.

— Ты выглядишь как уличная оборванка. Сейчас лето.

— В твоем кабинете точно не выше десяти градусов, так что, думаю, я сделала правильный выбор. — Я поджала губы, чувствуя, как сердцебиение участилось. — Что происходит?

Мой отец издает небольшой недовольный звук в задней части горла.

— Происходит то, Белла, что я думаю, что мне наконец-то удалось найти для тебя новую пару. Томас Ферреро. Не самое известное мафиозное имя, но после того, что случилось с твоей последней помолвкой... — он прерывается, и я чувствую, как все мое тело напрягается. Нервная дрожь превращается в скручивающее нутро чувство: одно упоминание о моей помолвке вызывает такую реакцию, что мне хочется убежать обратно в свою комнату и забиться под одеяло, как ребенок. Как будто, спрятавшись в своей постели, я могу заставить все это забыться, отменить все, что произошло.

А теперь мой отец упоминает имя другого мужчины. Именно этого я и боялась, когда отец сказал, что хочет встретиться.

— Наконец-то? — Слово вышло хриплым кваканьем из-за сдавленности в горле. — Прошло три месяца. Не годы. Ты говоришь так, будто я какая-то викторианская дева или что-то в этом роде...

— Чем скорее, тем лучше. — Отец подталкивает ко мне бумаги, а сверху - мужскую фотографию. — Белла, найти кого-нибудь заинтересованного довольно сложно. Наша фамилия имеет определенный вес, но ты не хуже меня знаешь, как далеко я забрался. А после инцидента с Петром… ну, Томас первый, кто вообще проявил к тебе интерес.

Инцидент. Так можно описать спущенное колесо или ссору между друзьями, вещь, которая создает проблему, но не непреодолимую. Но инцидент - слишком маленькое слово, чтобы описать то, что со мной произошло. И где-то в этом скручивающем, больном чувстве в животе я ощущаю вспышку гнева. Мой отец хочет отмахнуться от того, что сделал со мной Петр, но он не может представить, каково это. Он не может представить, что я чувствую до сих пор, да и вряд ли захочет.

— Первый, — уныло говорю я, глядя на фотографию. В человеке, который смотрит на меня сверху, нет ничего особенно значительного или интересного. Темные волосы с намеком на седину на висках, темные глаза, ровное выражение, не вызывающее возражений лицо. — Ты говоришь так, будто искал кого-то с тех пор, как меня обратно привезли сюда.

Отец сначала ничего не отвечает, и это действительно весь ответ, который мне нужен.

— О твоем состоянии ходит много сплетен, Белла. Тебе повезло, что Томас...

— Моем состоянии? — Я поднимаю глаза на отца, чувствуя, как сдавленность в горле распространяется, превращаясь в горячий ожог от слез за глазами. — Ты имеешь в виду результат того, как я вела себя с тех пор, как меня вернули назад от Братвы, с которой, как ты убеждал меня, я буду в безопасности...

— Нам не нужно повторять это снова, Белла. — Он резко обрывает меня, и я опускаюсь в кресло, чувствуя себя так, словно меня ударили. Я знаю, что отец считает, что я драматизирую, что реакции, которые я все еще испытываю после того, что Петр и его люди сделали со мной, должны были уже прекратиться. Но мне больно каждый раз, когда я с этим сталкиваюсь.

Есть причина, по которой я почти все время держусь в стороне. Почему я провожу большую часть времени в своей комнате и ем в одиночестве, почему я не просыпаюсь допоздна и чувствую себя уставшей весь день.

— Сделка, которую предложила Братва, была представлена как настоящая, — продолжает он, испуская разочарованный вздох, когда берет бумаги и фотографию Томаса и убирает их на свою сторону стола. — Я не мог знать, что это ловушка, Белла. Или то, что с тобой случится. Ты не можешь думать, что я или Сальваторе, если уж на то пошло, знали, что так будет. Иначе никто из нас никогда бы не согласился на это.

Я знаю, что он прав. В глубине души он действительно прав. Мой отец - жадный человек, готовый на многое ради власти, но я не думаю, что он продал бы меня монстру, если бы знал, что тот планирует. Он считал, что обещания Братвы обеспечить мою безопасность и дополнительной охраны, которую организовал и оплатил Сальваторе, будет достаточно.

Просто он ошибся, и теперь мне придется расплачиваться за это.

— Я не хочу снова выходить замуж, — шепчу я, чувствуя, как паника застревает в горле и грозит полностью оборвать слова. — Я не могу. Пожалуйста, я правда не могу это сделать. Даже просто больше времени помогло бы...

Но, произнося это, я понимаю, что это неправда. Больше времени не поможет. Я не хочу выходить замуж за кого-то другого. Мысль о том, чтобы снова надеть свадебное платье, заставляет меня чувствовать, будто моя кожа слишком тесна для моего тела, будто я не могу дышать. Мысль о том, чтобы войти в церковь и пройти к алтарю навстречу другому мужчине, за которого отец велел мне выйти замуж, вызывает во мне тошноту, вплоть до ощущения, что меня может стошнить на сверкающий паркетный пол в кабинете отца. Паника охватывает меня при мысли о том, что кто-то может прикоснуться ко мне, при мысли обо всем, что я должна буду делать с этим будущим мужем. Я чувствую себя как загнанный в ловушку зверь, готовый отгрызть себе конечность в попытке освободиться.

Он делает глубокий, медленный вдох, как будто пытается быть терпеливым со мной.

— Я понимаю, что ты борешься, Белла. Я понимаю. Я найду того, кто, я уверен, не причинит тебе вреда. Томас, насколько мне известно, хороший человек, и я приложу все усилия, чтобы убедиться, что он будет для тебя добрым и понимающим мужем. Если не он, то я найду кого-нибудь другого, но ты должна выйти замуж как можно скорее, Белла. Нашей семье нужно...

— Ты не понимаешь. — Я прижимаю руку к ребрам, пытаясь отдышаться, пытаясь заставить отца понять, о чем я говорю. — Я вообще не хочу выходить замуж. Я не хочу выходить замуж ни за Томаса, ни за кого-либо еще.

Выражение лица отца говорит о том, что он близок к тому, чтобы потерять терпение.

— Это смешно, Белла. Что ты будешь делать, если не выйдешь замуж? Все дочери мафии выходят замуж. Это твой долг в этом мире. Создать хорошую пару и возвысить нашу семью. Чтобы мы поднимались все выше, из поколения в поколение. Если ты удачно выйдешь замуж, то и твои дети поднимутся еще выше, и так далее.

Его голос приобрел ту нотку, которая появляется, когда он собирается читать мне лекцию - лекцию, которую я уже слышала раньше, о наследстве и важности его создания, а также о моем месте во всем этом. Неважно, что, насколько я могу судить, этот мир, в котором мы живем, сжимается по мере того, как мир за его пределами все дальше и дальше уходит в современность, и идеи, подобные идеям моего отца, устаревают.

— Я могла бы пойти в колледж, — рискнула я. Я чувствую, как паника охватывает меня все сильнее и сильнее, как жар пылает за веками, но я должна попробовать. — Ты же знаешь, как я люблю фотографию. Я могла бы получить степень в этой области, попытаться сделать собственную карьеру...

— Это хобби, а не работа. Не будь смешной, Белла. — Мой отец качает головой, как будто не может поверить, что мы ведем этот разговор. — А тебе не нужна работа. Тебе нужен муж, чтобы ты могла делать то, что тебе всегда было предназначено для этой семьи. Если бы ты была сыном, твоя обязанность заключалась бы в том, чтобы наследовать после меня. Твои обязанности другие, но не менее важные.

— Я не могу, — шепчу я. Слезы наворачиваются на глаза. Я не могу. Томас выглядит достаточно безобидно, судя по его фотографии, вероятно, это не тот человек, который причинит мне такую боль, какую причинили Петр и его люди, но я все равно не могу. Я знаю до самых глубин своих костей, что сделать это невозможно.

Я не переживу этого. Но отец считает, что я просто драматизирую.

— Ты уже выполняла свой долг, — жестко говорит он, складывая бумаги в стопку. — Ты можешь сделать это снова, Белла.

Где-то среди страха и боли редкий всплеск гнева поднимается вверх, пронзая меня насквозь.

— Тебе стоит подумать о том, к чему это меня привело, — огрызаюсь я, даже осознавая где-то глубоко внутри себя, что от этого никуда не деться. Отец снова выдаст меня замуж за кого-нибудь, и у меня нет выхода. Паника, которую я испытываю, почти невыносима. В памяти всплывает отчаяние, которое я испытывала днем и ночью после первой свадьбы, безнадежность, и мне кажется, что я хочу вылезти из собственной кожи. Как будто я должна найти выход, каким бы он ни был.

Мой отец напрягается, сузив глаза. Он знает, что должен взять на себя большую часть вины за случившееся, но не хочет этого делать. Он не хочет признавать, что несет ответственность за то, что с его единственным ребенком произошли такие ужасные вещи.

— У меня еще одна встреча, — жестко говорит отец. — Иди наверх, Белла. Мы поговорим об этом позже.

В его голосе звучит окончательность, не терпящая возражений. Я не знаю, хочу ли я даже пытаться спорить. С ним у меня ничего не получится, а сейчас все, чего я хочу, это остаться одной, чтобы спокойно пережить начинающийся приступ паники.

Я резко встаю, отталкивая стул, так как слезы начинают проливаться через край. Я не хочу плакать перед отцом, не тогда, когда он так явно не понимает, что я чувствую, или почему я еще не смирилась с этим, или почему я не могу смириться с мыслью о том, что снова выйду замуж. Здесь, в этой комнате с ним, я чувствую себя еще более одинокой, чем когда я действительно одна.

Я бросаюсь к двери, желая оказаться за пределами этой неуютной комнаты, подальше от фотографии, все еще глядящей с отцовского стола, подальше от всех ожиданий, которые, как я знаю, я не смогу оправдать.

Теплый воздух коридора ударяет меня, как пощечина, когда я спешу покинуть холодный кабинет. Я тяжело сглатываю, слезы катятся быстрее, пока я бегу к фойе и лестнице, ведущей в мою комнату. Все мое внимание сосредоточено на том, чтобы как можно быстрее оказаться за закрытой дверью моего личного убежища. Я так сосредоточена на этом, что даже не замечаю мужчину, который встает на моем пути, когда я мчусь по коридору. Пока не сталкиваюсь с ним, ударившись о твердую широкую грудь, когда он резко остановился прямо передо мной.

Сильные руки хватают меня за плечи, не давая позорно упасть на пол. Он задерживает меня на мгновение, и запах пряностей и ванили заполняет мои рецепторы. Я поднимаю взгляд на мужчину, который меня поймал, и смотрю прямо в самые красивые зеленые глаза, которые когда-либо видела.

2

ГАБРИЭЛЬ

Я приехал в резиденцию Д'Амелио на деловую встречу, никак не ожидая, что не успею пройти и половины коридора до кабинета Масео Д'Амелио, как меня чуть не собьет с ног плачущая девушка. Она явно не смотрела, куда шла, и врезалась в меня прежде, чем я успел ее обойти, ударяясь о мою грудь и почти падая на пол, прежде чем я схватил ее за плечи, не давая ей упасть. Невозможно не заметить, как она вздрагивает, когда я это сделал, все ее тело отшатывается от моего прикосновения, и она вскакивает, задыхаясь. Я отпускаю ее, словно обжегшись, и делаю шаг назад, но мгновение не могу перестать смотреть на нее.

Даже раскрасневшаяся и плачущая, она самая красивая женщина, которую я когда-либо видел. Длинные каштановые волосы, лицо в форме сердечка с безупречным цветом лица и широкие голубые глаза, которые сейчас смотрят на меня так, словно она не может понять, откуда я взялся.

Я не уверен, кто она, но очевидное решение для меня - обойти ее и идти дальше, пока я не опоздал на встречу. Но, несмотря на то что мне ясно, что это лучший выход, я не могу сдвинуться с места. Я чувствую странное желание помочь ей, узнать, почему она плачет, хотя готов поспорить, что это не мое дело.

Она выглядит очень опустошенной.

— Что случилось? — Спокойно спрашиваю я, и она тяжело сглатывает и проводит рукой по лицу, глядя на меня.

— Я разговаривала с отцом. — Она оглядывается на большие двойные двери дальше по коридору, и я с шоком понимаю, что разговариваю с дочерью Масео Д'Амелио. Белла, кажется, ее зовут, хотя я не уверен. Я не обращаю особого внимания на то, что не касается непосредственно моего бизнеса, и отпрыски глав мафиозных семейств редко попадают в поле зрения. Изредка сын, готовый сменить отца, интересуется делами, которые ему предстоит унаследовать, или выступает в роли правой руки отца, но чаще всего различные мафиозные родословные меня не интересуют.

— Я так понимаю, разговор не задался? — Я приподнимаю бровь, и она испускает небольшой всхлип, прижимая руки ко рту, а ее щеки краснеют еще сильнее.

— Он хочет, чтобы я вышла замуж. Еще один брак по расчету. — На ее глаза наворачиваются свежие слезы, и я понимаю, что это, должно быть, и есть суть дела - брак, которого она не хочет.

При всем том, что я знаю, что это традиция в таких семьях, я считаю ее нелепой. Я бы не стал навязывать это своим детям, когда они достигнут совершеннолетия. На мой взгляд, мафиозным семьям было бы лучше, если бы они вообще отказались от этого.

— Мне очень жаль. — Я сочувственно смотрю на нее. — Представляю, как тебе тяжело.

Она испускает маленький, всхлипывающий смешок.

— Нет, — шепчет она, тяжело сглатывая. — Я не думаю, что ты можешь себе это представить.

Наверное, она права, размышляю я, глядя на девушку, чье имя я не совсем знаю, но которая налетела на меня и разрыдалась на мое рубашке, прежде чем выложить все начистоту. Мой собственный брак был по любви, и я не хотел бы, чтобы было иначе. Я не могу представить, что женился бы на незнакомке, на женщине, которую едва знаю. Моя жена была той, кого я выбрал целиком и полностью, и то же самое было с ней. С тех пор как ее не стало, не было ни одного дня, чтобы я не скучал по ней.

— Что-то не так с мужчиной, которого выбрал твой отец? — Спрашиваю я. Я не совсем понимаю, почему спрашиваю. Все это не мое дело, но я не могу не чувствовать необъяснимую жалость к ней, к девушке, которая явно сильно расстроена. — Старый? Уродливый?

Она качает головой, вытирая щеки тыльной стороной ладоней.

— Я просто не хочу ни за кого выходить замуж, — шепчет она. — Но он не хочет меня слушать. Он считает, что я больше ничего не могу сделать...

Она вздрагивает и делает резкий шаг назад, ее взгляд проясняется, когда она смотрит на меня, словно внезапно придя в себя.

— Прости, мне жаль, — внезапно говорит она. — Я плакала на твоей рубашке и обнимала тебя. Прости меня.

Последние слова вылетают в спешке, и она обходит меня, все еще вытирая лицо, теперь рукавом толстовки, и сломя голову убегает по коридору исчезая за углом.

Я смотрю ей вслед, чувствуя себя застигнутым врасплох и немного озадаченным ее странным поведением, но в то же время чувствуя к ней прилив сочувствия. Понятно, что она отчаянно пытается избежать этого возможного брака, и не менее понятно, что она, похоже, не думает, что для нее есть какой-то выход.

А что, если бы он был? У меня в голове начинает формироваться мысль. Не знаю, почему я вообще ее рассматриваю, но я чувствую странное желание помочь ей. Если она дочь Масео, значит, она образованная девушка из приличной семьи, так что моя идея не так уж и необычна.

Я качаю головой, поворачиваюсь и прохожу остаток пути по коридору до кабинета Масео. Когда я вхожу, он перебирает стопку бумаг и поднимает голову, жестом указывая на одно из кресел.

— Габриэль. Пожалуйста, садись.

Я опускаюсь в кожаное кресло с жесткой спинкой и небрежно перекидываю одну ногу через другую, откинувшись на спинку.

— Как поживаешь, Масео? Рад тебя видеть.

Он ворчит.

— Достаточно хорошо. Ты здесь, чтобы поговорить о делах, я полагаю? Думаю, либо о драгоценных камнях, либо о произведениях искусства.

— И то, и другое, если у тебя есть время. — Я непринужденно улыбаюсь ему. — Кажется, я встретил твою дочь по дороге сюда.

Масео снова поднимает глаза, на этот раз более резко.

— Прости, если она тебя побеспокоила.

— Вовсе нет. Если что, это она выглядела обеспокоенной. — Я поднимаю бровь.

Он испускает многострадальный вздох.

— У нас есть разногласия. Она своенравная девушка, и ей не нравится идея выйти замуж за человека, которого я для нее выбрал. Но она одумается. Ей просто нужно время.

Конечно. Ведь время, это всегда ответ на вопрос о том, как заставить себя выйти замуж за незнакомца. Вся эта концепция кажется мне нелепой. Но я хихикаю в ответ.

— Она вообще не хочет выходить замуж за кого-либо? Или только за этого мужчину?

Масео фыркает, откидываясь назад и оценивающе глядя на меня.

— А что, Габриэль? Ты сам хочешь на ней жениться?

На это я быстро качаю головой. Это определенно не входит в мои планы.

— Нет, у меня нет намерения жениться снова, — твердо говорю я ему. — Одного раза мне было достаточно.

— Даже после стольких лет? — Теперь очередь Масео поднимать бровь. — Четыре года, не так ли, прошло с тех пор, как Делайла умерла? Конечно, твоим детям нужна мать.

Я улыбаюсь, ничего не могу с собой поделать, хотя упоминание о моей покойной жене вызывает острую боль в груди, потому что Масео встал прямо на пути идеи, которая возникла у меня, пока я смотрел, как Белла убегает по коридору.

— У меня была именно такая мысль, когда я разговаривал с твоей дочерью.

Масео хмурится.

— Боюсь, я не понимаю. Ты сказал, что тебя не интересует брак.

— Не брак. Но поскольку я не планирую снова жениться, мне нужен кто-то, кто помогал бы мне с детьми. Моя экономка, Агнес, мне как родная, и она была бесценна для меня, помогая мне все это время. Время от времени я прибегал и к краткосрочной помощи. Но что мне действительно нужно, так это няня с проживанием. Кто-то, кто мог бы снять часть нагрузки с Агнес. Она не становится моложе, и кто-то подобный обеспечил бы столь необходимую стабильность для Данило и Сесилии, я думаю.

Масео нахмурился.

— Ты спрашиваешь о рекомендациях? Потому что, боюсь, у меня их нет. Прошло много времени с тех пор, как я в них нуждался.

— Не рекомендации. Это другое решение для твоей дочери. — Я слегка наклоняюсь вперед. — Очевидно, что ее не устраивает перспектива замужества. Так почему бы не позволить ей переехать и работать на меня? Она была бы хорошо обеспечена.

Его брови при этом поднимаются.

— Ты хочешь, чтобы моя дочь работала на тебя? — В его тоне слышится нотка обиды, и я понимаю, что мне нужно действовать осторожно. — Может, у меня и нет такого богатства, как у других, Эспозито, но у меня все еще есть фамилия Д'Амелио. Моей дочери не нужно работать.

Переход на мою фамилию заставляет меня насторожиться. Становится ясно, что Масео не слишком высокого мнения о моей идее.

— Конечно, нет, — заверяю я его. — И я знаю, что все это не мое дело...

— Верно, — рычит Масео, и я примирительно киваю ему.

— Но, если твоя дочь так явно расстроена из-за этого, не лучше ли дать ей время смириться с этой мыслью?

Его глаза сузились.

— И как пребывание в твоем доме в качестве няни поможет Белле смириться с мыслью о браке? — В его голосе явно слышна нотка подозрительности, и я могу его понять. Я бы меньше думал о нем, если бы он не отнесся с осторожностью к идее разрешить своей дочери жить с овдовевшим мужчиной.

— Находясь в моем доме, в окружении моих детей, она поймет, насколько счастлива может быть в браке, где у нее есть свои собственные вещи, свое хозяйство, своя семья, которую нужно растить. Она увидит, что такая жизнь не так уж и ужасна, и начнет хотеть ее для себя. И тогда она будет открыта для тех перспектив, которые ты для нее открываешь.

Все это легко слетает с моего языка несмотря на то, что, насколько я понимаю, все это полная чушь. Сомневаюсь, что, оказавшись вдали от семейного очага и почувствовав вкус независимости, Белла с теплотой отнесется к идее быть запертой в браке по расчету. Но я могу ошибаться. Вполне возможно, что знакомство с моими детьми и работа в качестве опекуна сделают именно это и заставят Беллу захотеть иметь собственный дом и семью. В любом случае, если ее отец согласится, это позволит мне помогать ей хотя бы какое-то время. И мне это тоже очень поможет.

— Разумеется, я буду платить ей жалованье, — добавляю я, видя, что Масео все еще смотрит скептически. При этом его глаза слегка светлеют, и в них мелькает интерес.

— Ей не нужен доход. Особенно если, как ты говоришь, ее комната и питание будут предоставляться в рамках должности. Но ты можешь платить мне напрямую, а я отложу деньги в ее трастовый фонд.

Я ни на секунду не верю, что Белла увидит эти деньги. Но я также могу сказать, что, если я буду сопротивляться, Масео не согласится.

Почему это так важно для меня? У меня нет ответа на этот вопрос. Нет объяснимой причины, по которой я чувствую глубокую потребность помочь этой девушке, с которой я познакомился лишь мельком, когда она бежала по коридору и плакала. Я знаю только, что это так, и что это самый правдоподобный способ помочь ей, который я могу придумать. Это решает две проблемы - мое желание сделать что-то для нее и мою потребность в том, чтобы кто-то помогал Агнес с моими детьми. Все, что я сказал Масео по этому поводу, - чистая правда: у меня нет планов жениться снова, но детям нужен кто-то. И стабильность, когда кто-то живет в моем доме, а не приходит и уходит, изменит ситуацию.

Масео испускает долгий вздох, и я вижу расчетливый взгляд его глаз. Мне это не нравится. Я бы никогда не назвал нас друзьями, мы просто деловые партнеры, но явная жадность, которую я вижу, когда он понимает, что может заработать на этой договоренности с дочерью, оставляет у меня кислый привкус во рту.

— Я поговорю об этом с Беллой сегодня вечером, — начинает говорить Масео, но я качаю головой.

— Я бы предпочел поговорить с ней об этом сам.

Масео усмехается.

— Ты приглашаешь себя к нам на ужин, Габриэль?

Вижу, снова перешли на имена.

— Нет, не думаю. — Я коротко улыбаюсь. — Я сам приглашу ее на ужин и проведу беседу.

Его бровь приподнимается.

— Ты хочешь пригласить ее куда-нибудь?

— Да.

Масео выглядит ошеломленным внезапной, властной переменой в моем тоне, и это меня радует. У меня возникает внезапное желание увидеть, как он трусит, и я придвигаюсь вперед, улыбка на моем лице становится приятной.

— Когда? — Спрашивает он, и я чувствую, как баланс сил в комнате меняется. Это меня тоже радует.

Я откидываюсь назад, чувствуя, что выиграл этот раунд в битве, о которой двадцать минут назад даже не подозревал. Но это приятно.

— Скажи ей, чтобы была готова к семи. Завтра вечером.

3

БЕЛЛА

Я думала, что мне станет легче, когда я поднимусь в свою комнату и закроюсь в одиночестве. Но вместо того, чтобы чувствовать себя в безопасности, как это обычно бывает, пространство кажется маленьким, тесным и замкнутым. Ощущение царапает кожу, только усиливая ощущение ловушки, которое вызвала у меня новость отца.

Последнее, что мне сейчас нужно, это сидеть в комнате, понимаю я, даже по собственной воле. Мне нужно выйти на улицу. Свежий воздух может пойти мне на пользу, думаю я и тянусь к телефону на тумбочке, быстро нащупывая нить сообщений с моей лучшей подругой Кларой.

Белла: Привет, Клара. Что ты делаешь? Мне нужно ненадолго выйти из дома.

Проходит всего минута или две, прежде чем мой телефон жужжит в ответ.

Клара: Ничего особенного. Сегодня не работаю. Куда ты хочешь пойти?

Я прикусываю губу, задумавшись на мгновение. После уничижительного комментария отца по поводу моей фотографии мне так и хочется пойти и поснимать, чтобы напомнить себе, почему я так люблю это занятие, и что у меня это хорошо получается, и это не просто бессмысленное хобби.

Что если бы у меня был шанс, и я смогла бы что-то из этого сделать?

Белла: Как насчет ботанических садов?

Клара: Звучит здорово. Встретимся там через пару часов?

Мое настроение немного поднимается, и я быстро отвечаю ей да. Перспектива хоть ненадолго уехать из дома и от отца ослабляет панику, наполняющую мои вены. Я делаю несколько медленных, глубоких вдохов, пытаясь вспомнить, чему меня учил мой психотерапевт, чтобы успокоиться. Делать глубокие вдохи, представлять цвета, воображать что-то, что я могу потрогать, понюхать и увидеть. Это не всегда помогает, но в этот конкретный момент мой пульс замедляется, а дыхание становится более ровным. Я сосредотачиваюсь на ощущении джинсовой ткани своих джинсов, когда провожу руками по бедрам, на мягкости толстовки, прилегающей к коже, на мягком лавандовом запахе спрея, который я использую для постельного белья. Я продолжаю повторять эти глубокие вдохи, сосредоточившись на том, что скоро увижу Клару, а не на том, что отец хочет, чтобы я согласилась на еще одну помолвку.

Или на том, что я опозорилась перед одним из самых красивых мужчин, которых я когда-либо видела.

В тот момент я не особо задумывалась о его внешности, но сейчас перед глазами всплыла его фотография. Он определенно был старше меня на приличный срок - лет на десять, может, чуть меньше. Но он был великолепен, кем бы он ни был. Темные волосы, чуть длиннее, чем у большинства мужчин, мягко вьющиеся у затылка и по краям ушей. Сильная, чисто выбритая челюсть, прямой нос, широкая грудь и эти глаза… Кажется, я никогда не видела таких зеленых глаз.

А его руки...

Как только я вспоминаю, как он прикасался ко мне, как сильные, длиннопалые руки обхватывали мои плечи, мгновенное тепло и трепет в груди, которые я испытывала при одной мысли о нем, исчезают. На смену ему приходит холодный, ледяной поток страха, леденящий меня настолько, что я дрожу, вцепившись в край прилавка. Мой желудок скручивается, тошнота резко поднимается к горлу, и я снова пытаюсь сделать глубокий вдох. Но на этот раз он словно застревает в моей груди, становясь все короче и короче, пока я не чувствую, что сейчас потеряю сознание.

Я сжимаю прилавок, чувствуя, как кварцевый край впивается в мои пальцы, и сосредотачиваюсь на ощущении его теплых рук, а не на том, что на мгновение он крепко сжал меня в своей хватке, и я не смогла бы вырваться, если бы он не отпустил меня.

— Ты слишком остро реагируешь, Белла, — сурово говорю я себе, глядя на свое покрасневшее лицо в зеркале. Он был незнакомцем, но человеком, который знает твоего отца. Мафиози. Не Петр и не его люди. Он бы не причинил тебе вреда.

Но я не совсем в это верю. У меня не было ощущения злобы от этого человека, но я больше никому не доверяю. Даже своему отцу, который отправил меня к Братве. Который, похоже, начал искать кого-то нового, чтобы заложить меня, пока я лежала в постели, восстанавливаясь после того, что со мной сделали.

Я тяжело сглатываю, тянусь к крану и дергаю его, включая жесткую струю холодной воды, затем тянусь вниз, брызгая на лицо, позволяя ледяному удару о кожу вырвать меня из вращающейся двери собственных мыслей и ужасных воспоминаний. Я вытираю щеки, смывая пятна от слез, и брызгаю холодной водой на глаза, надеясь, что это поможет справиться с их покраснением и опуханием. Мой нос тоже покраснел, и я ничего не могу с этим поделать, кроме как попытаться замазать его косметикой. Но я иду к Кларе, и ей все равно, как я выгляжу.

Я наношу на лицо увлажняющий крем, мажу под глаза кремом с кофеином в последней попытке избавиться от мешков под глазами и возвращаюсь к комоду, чтобы порыться в нем, сменяя свои свободные синие джинсы на пару более симпатичных черных и нахожу в одном из ящиков мягкую зеленую рубашку с длинными рукавами, которую и надеваю. Она слишком велика, особенно после того, как я похудела, но меня это устраивает. Мне кажется, что в ней легче утонуть, потерять форму своего тела в складках ткани.

Проведя щеткой по волосам, я оставляю их распущенными и перебираю украшения, лежащие на комоде. Я ношу не так уж много, у меня много изысканных украшений, доставшихся мне в наследство от матери, но я редко, если вообще когда-либо, надеваю их. В редких случаях, когда отец берет меня на какое-нибудь мероприятие, я выбираю одно или два украшения. В день свадьбы я надела ее сапфиры и жемчуг.

Лучше бы я этого не делала. Теперь я не могу на них смотреть.

Я достаю шпильки с опалом, которые отец подарил мне на шестнадцатилетие, и вдеваю их в уши, а также браслет-манжету из розового золота и кольцо из розового золота с витыми листьями и виноградной лозой, которые надеваю на правую руку. Я предпочитаю сдержанные украшения, нежные и милые. Сколько себя помню, я ношу одни и те же украшения каждый раз, когда выхожу из дома, и мне никогда не хотелось пополнять свою коллекцию. Я бы предпочла купить новые вещи для фотосъемки, книги или потратить деньги на интересную поездку.

Схватив телефон, я пишу водителю, чтобы он встретил меня у входа, а также Жаку, моему телохранителю. У нас нет большой охраны, как и нет большого штата сотрудников для управления этим домом, но мой отец всегда держал одного телохранителя, чтобы тот следовал за мной, если я покину территорию дома. Что касается водителя, то я думаю, что он ограничивает мою свободу и является признаком статуса. У меня гораздо больше свободы, чем у дочерей в мафиозных семьях более высокого ранга, но позволить мне иметь водительские права и собственную машину, наверное, было бы слишком большим шагом в глазах моего отца.

Дерик, водитель, ждет у машины, когда я выхожу на улицу. Это не что-то особенно шикарное - черный внедорожник с сильно тонированными стеклами, но достаточно милый. Он открывает передо мной дверь, чтобы я могла проскользнуть внутрь, и я вижу, что Жак уже сидит спереди, на пассажирском сиденье. Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, когда я опускаюсь на кожаные сиденья позади него и нащупываю ремень безопасности.

— Куда мы едем, Белла?

У моего отца случился бы аневризм, если бы он услышал, что кто-то из персонала называет меня по имени. Но я терпеть не могу, когда меня постоянно называют мисс Д'Амелио, поэтому я годами упрашивала Жака перестать называть меня так, пока он наконец не согласился.

— Ботанический сад. — Я показываю фотоаппарат. — Просто чтобы подышать свежим воздухом и сделать несколько снимков.

Он кивает и снова направляется вперед, не говоря больше ни слова. Дерик садится в машину и заводит ее, включив кондиционер. Он начал делать это, когда я только начала выходить на улицу после возвращения домой, когда он во второй раз увидел меня в толстовке в начале лета. Он не спрашивал, почему, просто сделал машину холоднее, и все.

Я оценила это больше, чем когда-либо могла бы ему сказать.

Я откидываюсь на спинку сиденья, когда мы выезжаем с подъездной дорожки. Ехать до города совсем немного, и я закрываю глаза, чувствуя, как чувство паники отступает с каждой милей, отделяющей нас от дома моей семьи. Это было правильное решение, думаю я, чувствуя, как успокаиваюсь. Мне просто нужно немного времени, и увидеться с Кларой. Обе эти вещи помогут.

Клара ждет меня возле сада, когда мы приезжаем. Дерик остается в машине, а Жак следует за мной на расстоянии, достаточно близком, чтобы убедиться, что я в безопасности, но достаточно далеком, чтобы дать мне хоть какое-то подобие уединения. Клара машет рукой, когда видит меня, и я машу в ответ.

Она оглядывает меня с ног до головы, когда я подхожу ближе, и я вздрагиваю. На Кларе джинсовые шорты и топ в красную морскую полоску, ее светлые волосы собраны в высокий хвост, а в мочках болтаются сверкающие серьги-обручи.

— Привет, Бел, — говорит она, как только я оказываюсь в пределах слышимости, закрывает пространство между нами и обнимает меня. — Разве тебе не жарко в этом? — Она снова смотрит на мою рубашку с длинными рукавами, и я понимаю, о чем она думает. Это не мой обычный гардероб, и сейчас на улице достаточно жарко, чтобы это было странно.

Я пожимаю плечами, стараясь сделать вид, что это пустяк.

— В последнее время я часто простываю. Я ходила к врачу, и это всего лишь проблемы со здоровьем. Не о чем беспокоиться.

— О, например, низкий уровень железа? — Клара приподнимает бровь, и я чувствую легкое чувство вины за белую ложь. Но я не могу говорить с ней о реальных причинах всего этого. Поэтому я просто киваю, шагая за ней, пока мы идем в ботанический сад.

— Что-то вроде этого.

Клара знает, что я была помолвлена, что это был брак по расчету и что из этого ничего не вышло. Это все. Мое исчезновение на месяц и невозможность видеться с ней объяснили тем, что я переживаю разрыв брака в день свадьбы, еще до того, как я успела сказать да. Прежде чем священник перешел к вопросу о том, есть ли у кого-нибудь причины, по которым эти мужчина и женщина не должны сочетаться браком.

Возражения были. Жестокие. Я дрожу, несмотря на влажное тепло оранжереи, в которую мы входим, думая об этом.

Это очень деликатная вещь - иметь лучшую подругу, которая не имеет ничего общего с мафией. Клара знает, кто мой отец и чем он занимается, но я ограждаю ее от большей части этого. И даже если бы она знала правду о том, за кого я должна была выйти замуж, и что это означало, я не могла бы рассказать ей о том, что произошло потом.

Я даже не могла поговорить об этом со своим психотерапевтом. Я вообще не могла говорить об этом вслух, выразить словами то, что со мной произошло. Я не могу сказать об этом, поэтому все это застревает в моей голове и мучает меня. Все, что я могу сделать, это найти способы заставить себя чувствовать себя в безопасности. Например, прикрываться, даже когда на улице жарко.

— Ты в порядке, Бел? — Клара бросает на меня косой взгляд, когда мы проходим мимо особенно великолепной витрины с цветами, все ярко-желтые, розовые и оранжевые. Я поднимаю фотоаппарат, ища нужный угол, чтобы получить идеальное освещение. — Ты выглядишь расстроенной. И ты сказала, что тебе нужно выйти из дома. Что происходит?

Я медленно выдохнула. Клара из тех друзей, которые не будут настаивать на том, что кто-то не хочет говорить о чем-то, но будут настаивать до самого конца, потому что ей действительно не все равно. И я знаю, что ей небезразлично, почему я расстроилась настолько, что мне пришлось сбежать из дома в такой короткий срок.

— Мой папа хочет, чтобы я вышла замуж. — Вот оно, открыто. От того, что я произношу эти слова вслух, у меня сводит живот. — Сегодня утром он попросил меня прийти к нему в кабинет и посмотреть фотографии парня, которого он выбрал.

Выражение лица Клары напоминает мне о том, каким странным кажется мир мафии тому, кто не является его частью.

— Серьезно, Белла? Он просто усадил тебя, указал на фотографию и сказал "этот парень"? После того, как последний, которого он выбрал, явно облажался. — Она хмурится и качает головой. — Прости, Белла, но это действительно странно.

Ты и половины не знаешь.

Я тяжело сглатываю и на мгновение сосредотачиваюсь на съемке еще одного снимка пенистой зелени. Свет падает на нее так, что некоторые листья выглядят полупрозрачными, и я хочу это запечатлеть.

— Я знаю. Но он так не считает. Думаю, он давно пытается найти для меня новую пару, но желающих все нет.

Клара фыркнула.

— Да ладно. Может, тебе просто нужно ненадолго выйти в реальный мир. Ты чертовски красива, Бел. И умная, и талантливая. Парни выстраивались бы за тобой в очередь десятками в любом баре Нью-Йорка. Ты могла бы идти по улице, а они умоляли бы тебя о свидании.

Вот только мне не нужно свидание. Я хочу, чтобы меня оставили в покое, по крайней мере, мужчины. А умные и талантливые, вероятно, не так уж далеко уйдут, если к ним добавятся травмы и неврозы. Я тонко улыбаюсь Кларе.

— Мой отец не живет в реальном мире. Он мафиози. Вот как это делается. Один брак по расчету проваливается, заключается другой. Для него это нормально. И он не понимает, почему я не хочу этого делать.

Клара, конечно, тоже не может до конца понять, потому что я не сказала ей всей правды. Но она не принадлежит к миру мафии, поэтому ей не обязательно знать все это, чтобы прийти в ужас от идеи брака по расчету.

— Тебя не могут заставить выйти замуж за незнакомца, если ты этого не хочешь, — пробормотала она, и я снова взяла в руки фотоаппарат, чтобы сделать быстрый снимок в обрамлении разноцветных роз. — Боже мой, Белла, ты просто угроза с этой штукой.

И сказано это с любовью.

Я слышу это, и могу сказать, что она не возражает, пока это делает меня счастливой. И это так. У меня все еще сводит живот при мысли о браке с тем, кого выберет для меня отец, а в черепе бьются воспоминания, грозящие снова вызвать панику, но камера успокаивает. Она дает мне возможность сосредоточиться на чем-то другом. На цели. И на секунду все затихает.

Это никогда не длится долго, но любое облегчение - это уже что-то.

— Такое случается постоянно. Это нормально для мафиозных семей. Это я бунтую, не соглашаясь с этим.

— Тогда будь бунтаркой. — Клара разворачивается и идет назад, пока говорит, а я делаю еще один быстрый снимок. — Просто уйди. Если он хочет контролировать твою жизнь, покажи ему, что он не может. Уходи.

— Я думала об этом, — признаюсь я. Я много думала об этом в последние пару месяцев, как только снова смогла думать о чем-либо. Но каждый раз я приходила к одному и тому же выводу. Где я буду жить? У меня нет доступа ни к одному из счетов моей семьи. Даже мой трастовый фонд контролируется отцом, пока я не выйду замуж. Он ежемесячно перечисляет на мою карточку очень маленькое пособие. Этого недостаточно, чтобы внести залог за жилье или продержаться до тех пор, пока я не найду работу и не получу зарплату.

Я увеличиваю изображение орхидеи, запечатлевая нежные, тонкие как бумага лепестки, на краю которых застыла роса от системы полива, которую они используют для полива цветов.

— Ты могла бы жить со мной, — предлагает Клара, скрещивая руки под маленькой грудью. От этого ее обрезанная рубашка задирается вверх, обнажая плоский живот и блеск пирсинга в пупке, и я вижу, как мужчина примерно нашего возраста украдкой бросает на нее взгляд, проходя мимо. У меня мурашки бегут по коже, когда я вижу, как его взгляд скользит по ее телу.

Я отворачиваюсь, делая очередной снимок орхидей.

— Я бы не хотела быть обузой. — Я опускаю камеру, вытягивая шею в одну сторону, затем в другую. — Твоя квартира крошечная. — Она размером с чулан. — Я не могу так навязываться тебе.

— Ты не будешь обузой. Мы разберемся. — Клара бросает на меня обеспокоенный взгляд, и я отвечаю ей небольшой улыбкой.

— Я что-нибудь придумаю, — успокаиваю я ее. — Все будет хорошо. — Последние слова прозвучали с трудом, и по выражению лица Клары я вижу, что она это понимает. — Давай что-нибудь поедим, хорошо? Я голодна.

Я не очень голодная, но в саду есть хорошее кафе, и я знаю, что Клара его любит. Я также не ела с тех пор, как позавтракала половиной смузи и двумя ложками овсянки, и я знаю, что мне нужно есть больше. Сомневаюсь, что излишняя худоба отпугнет моего отца в плане будущего брака.

Мы идем в кафе, которое представляет собой причудливо симпатичную композицию из белых железных и стеклянных столиков с белыми плетеными стульями. Как только мы усаживаемся за столик, сервер в черно-белой униформе приносит нам два меню на плотной кремовой бумаге с черными надписями, соответствующими милой обстановке, примыкающей к французскому кафе.

— Хотите что-нибудь выпить? — Спрашивает он, скользя взглядом между нами двумя. Я опускаю взгляд на свое меню, мгновенно ощущая, что помещение, в котором мы находимся, слишком открыто, слишком полно людей, слишком шумно. Я кутаюсь в одежду, сцепляю пальцы на коленях, пытаясь вернуть себе то чувство спокойствия, которое было у меня совсем недавно, когда я фотографировала.

— Просто воды, — удается мне, и я чувствую на себе взгляд Клары.

— Я возьму клубничный лимонад, — говорит она. — И принесите нам хлебную корзину на закуску.

— Сейчас принесу. — Сервер уходит, а я поднимаю глаза и вижу, что Клара смотрит на меня.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке, Бел? Я понимаю, что все это, наверное, стресс, но...

Она осекается, потому что, если она не знает правды, нет логического объяснения тому, как я себя веду. Стресс не подходит. Но я не могу говорить об этом. Просто не могу. Поэтому Клара смотрит на меня, недоумевая, почему ее яркая, энергичная, кипучая и общительная подруга трехмесячной давности сейчас обхватила себя руками и смотрит на свое бумажное меню так, будто оно может укусить.

— Я в порядке. Я просто устала. И утренний спор с отцом сильно выбил меня из колеи. — Мне удается разжать руки на талии и снова сцепить пальцы на коленях, ковыряясь в кутикулах. — Сейчас все кажется неопределенным. Я не знаю, что будет дальше. И в последнее время это часто случается.

— Мне знакомо это чувство. — Клара сочувственно смотрит на меня. — На моей работе только что прошел очередной виток увольнений. Я знаю, что у меня есть определенная гарантия занятости, но это нервирует, понимаешь? Работа в области компьютеров и кодирования, это довольно пуленепробиваемая сфера, там всегда есть вакансии, но эта неопределенность действительно действует на тебя.

— Твои работодатели были бы глупцами, если бы уволили тебя. — Я поднимаю на нее глаза и улыбаюсь. — Ты блестяще разбираешься в компьютерах. Ты знаешь вещи, которые для меня не имеют абсолютно никакого смысла, а для тебя это как дыхание. Все будет хорошо.

— И любой парень будет сумасшедшим, если не захочет на тебе жениться. — Клара отвечает улыбкой на улыбку, в то время как сервер возвращается к нашему столику и ставит перед нами корзинку с хлебом, взбитое масло и два напитка. — А теперь давай поедим. Я знаю, что ты захочешь сделать еще как минимум два круга по саду, прежде чем закончишь фотографировать, а тебе нужны калории.

В ее голосе звучит забота и беспокойство. Это немного успокаивает меня и напоминает о том, что всегда есть кто-то на моей стороне. Несмотря ни на что, даже если я не могу рассказать ей все, у меня есть Клара.

Это очень важно для меня - знать, что я не совсем одинока.

***

В итоге я возвращаюсь домой как раз вовремя, чтобы подняться наверх и переодеться перед ужином. Отец расстроится, если я надену джинсы к обеденному столу, поэтому я спешу в спальню, бросаю фотоаппарат на кровать и переодеваюсь в трикотажное платье с длинными рукавами, вырезом до ключиц и подолом до икр. Оно нежно-голубого цвета в голубовато-серую полоску, одно из моих любимых платьев. Я закутываюсь в него, меняю серьги с опалами на пару маленьких простых обручей из розового золота, которые подходят к кольцу и браслету, которые на мне.

Когда я вхожу в комнату, отец уже сидит за обеденным столом: перед ним стоит тарелка с супом, а для меня накрыта другая - охлажденный огуречный гаспачо. Я опускаюсь на свое место, беру ложку, но мысль о нашем утреннем разговоре сжимает мне горло и скручивает желудок, пока я могу лишь провести ложкой по супу.

— Я слышал, что сегодня утром ты столкнулась с моим коллегой. — Отец смотрит на меня поверх своей тарелки, его взгляд непримирим. Я не могу понять, сердится он или нет.

Я чувствую, как мое лицо краснеет от воспоминаний.

— Мне жаль. — Это кажется самым безопасным ответом. — Я его не заметила.

— Конечно, не заметила. Ты была слишком расстроена тем, что я устроил для тебя вполне приемлемый матч. — В его тоне чувствуется раздражение. — Ты сказала ему, что ты моя дочь?

Я качаю головой.

— Мы мало разговаривали. Я даже не узнала его имени.

— Достаточно, чтобы он узнал, что ты расстроена моими планами относительно твоего брака. — Раздражение усиливается. — Достаточно, чтобы он решил, что у него есть идея получше.

Я вскидываю голову.

— Что ты имеешь в виду?

— Он хочет пригласить тебя на ужин завтра вечером. Я был настроен скептически, но он, похоже, не хотел принимать отказ. — Отец поджал губы и нахмурился. — Это совсем не то, что я хотел бы. Но, похоже, у него другие идеи, чем у меня, насчет того, как поступить. Так что завтра он будет здесь в семь, чтобы забрать тебя.

Я отложила ложку, голова шла кругом. Внезапно весь утренний разговор с мужчиной, с которым я столкнулась, предстал в новом свете. Эти зеленые глаза, смотрящие в мои. Его руки на моих руках, удерживающие меня от падения. Он слушал, как я рассказывала ему о предстоящей помолвке, которую я не хочу.

И его реакцией на это было - сказать моему отцу, что он приглашает меня на свидание?

Это почти заставляет меня смеяться. Я прижимаю тыльную сторону ладони ко рту, чтобы подавить смех, но вместо этого симулирую кашель и тянусь за стаканом с водой. Отец недоуменно смотрит на меня, и я чувствую, как его раздражение растет с каждой секундой. Это заставляет меня любить этого человека еще больше - я вижу, что его бесцеремонность в требовании разрешить ему пригласить меня на свидание, чего никто другой никогда не делал, выводит отца из себя.

Масео д'Амелио не любит, когда ему указывают, что делать. Даже Сальваторе сформулировал свою просьбу о помолвке между мной и Петром как услугу, которую мой отец окажет ему. Услугу, которая будет хорошо вознаграждена. Он должен был знать, что в противном случае мой отец будет против.

— Я уже говорила, что не хочу больше выходить замуж. Даже не хочу, чтобы кто-то пытался ухаживать за мной. — Я сцепила руки на коленях, стараясь не вспоминать мужчину, удерживающего меня на месте. Крепость его хватки. Стараюсь не думать о Петре или о дне моей свадьбы. О привкусе меди во рту или о том, что слишком сильные пальцы впивались в мою кожу. Паника начинает ползти вверх и вниз по позвоночнику, и я заставляю себя отбросить воспоминания.

Мой отец испускает долгий вздох, который я очень хорошо знаю. Это значит, что его терпение на исходе.

— Просто будь готова завтра в семь, Белла, — говорит он категорично. — И выслушай этого человека. Возможно, тебе понравится его предложение.

То, как он это говорит, вызывает у меня любопытство. По правде говоря, вся ситуация вызывает у меня любопытство. Дочери мафии не ходят на свидания. Они знакомятся с потенциальными женихами на благотворительных вечерах и званых ужинах, на встречах между родителями или вообще не знакомятся с ними, а просто приходят на свадьбу в назначенный день. Тот факт, что этот человек уговорил моего отца согласиться на это, достаточно интересен, чтобы заставить меня пересмотреть свое отношение к этому.

Он не похож на других мужчин, которых я встречала. Его просьба или требование, как мне кажется, о свидании со мной создает впечатление, что он хочет сам попытаться добиться моего расположения, а не просто попросить моего отца устроить этот брак. И это заставляет меня чувствовать, что он уважает меня настолько, чтобы хотя бы узнать мое мнение по этому поводу. Чтобы попытаться понравиться мне, и чтобы я участвовала в принятии решения.

Я все равно скажу ему нет. Я не хочу ни за кого выходить замуж, и у меня есть все намерения пытаться откладывать это как можно дольше. Но это откладывает планы отца заставить меня подписать контракт о помолвке с Томасом Ферреро, по крайней мере, еще на некоторое время. И если этот человек готов хотя бы попытаться принять во внимание мои чувства, я смогу хотя бы сказать ему об этом лично, за ужином.

Чувство паники снова закручивается у меня в животе при мысли о том, что я останусь с ним наедине, пойду на ужин, впервые отправлюсь на свидание с незнакомым мужчиной. Я могу это сделать, говорю я себе. Я могу, по крайней мере, сделать это и постоять за себя и за то, чего я хочу. Я могу сесть напротив этого мужчины и вежливо сказать ему, что я ценю то, что он думает обо мне, и объяснить, что я имела в виду, когда говорила, что не хочу ни за кого выходить замуж.

Я тяжело сглатываю, снова беря в руки ложку.

— Хорошо, — тихо говорю я и вижу, как отец немного расслабляется, когда я уступаю. — Я буду готова завтра в семь.

4

ГАБРИЭЛЬ

Даже когда я покидаю дом Масео, мне трудно выкинуть Беллу из своих мыслей. Что-то в ее облике затронуло мое сердце так, как не затрагивало уже давно. Я никогда не был тем человеком, который считает себя белым рыцарем, спасителем попавших в беду дам, которому нравится играть роль героя. Но я не могу вспомнить, чтобы когда-нибудь видел кого-то, кто был бы так расстроен, как она. Звук заикающихся всхлипов, который она издавала, когда все еще прижималась ко мне, прежде чем отпрыгнуть, словно я причинил ей боль, не выходит у меня из головы с тех пор, как я его услышал.

Жалость. Это та эмоция, на которую я ориентируюсь, и та, которую я говорю себе, что чувствую. Мне жаль ее, потому что, насколько я понимаю, старый способ организации браков устарел. На мой взгляд, Масео должен оставить ее в покое до тех пор, пока она не захочет выйти замуж - если она вообще когда-нибудь захочет.

В высокопоставленных семьях, среди донов и подначальных, это более разумно, хотя и остается, на мой взгляд, архаичной практикой. Этим семьям необходимо заключать союзы с другими ради власти, используя дочерей для заключения соглашений, чтобы прикрывать друг друга и делиться прибылью в бизнесе. Им нужны наследники, чтобы обеспечить продолжение империи после того, как доны, боссы и консильери умрут и будут похоронены. Но Масео и его семье это не нужно. У него фамилия Д'Амелио, он дальний кузен дона, а не тот, кому нужно сохранить свое будущее, выдавая дочь замуж за того, кто предложит наибольшую цену. Сама мысль об этом отвратительна. И очевидно, что его интерес финансовый, он достаточно быстро изменил свое мнение о том, чтобы позволить ей работать на меня, когда я дал понять, что речь идет о деньгах.

Его жадность сделала его человеком, готовым рисковать в бизнесе, и тем, кто обеспечивает надежную защиту своих активов. Он хороший деловой партнер, но после сегодняшнего дня он стал мне совершенно неприятен на личном уровне. Надеюсь, ради самой Беллы, она примет мое предложение завтра вечером. Это либо даст ей время смириться с требованиями отца, либо работа понравится ей настолько, что она захочет остаться на постоянной основе. В таком случае мы разберемся, что это значит, когда придет время, но я не могу не надеяться, что в итоге она захочет поступить именно так. Это было бы хорошо для моих детей. Хорошо для семьи в целом.

А после последних четырех лет нам нужно что-то хорошее в жизни.

Я сворачиваю на длинную гравийную дорожку, которая ведет к моему дому, стоящему на значительном расстоянии от дороги и окруженному высокими деревьями. Это величественный трехэтажный кирпичный георгианский дом, не особняк, но красивый, с богатой историей и достаточно комфортный, чтобы растить в нем семью. Моя жена влюбилась в него вскоре после нашей свадьбы, а я был счастлив купить дом без излишней вычурности. Мне нравятся роскошные автомобили, я ценю хорошо сидящий костюм и изысканную еду, но я не люблю выставлять свое богатство напоказ, как это делают другие.

Припарковав машину, я бросаю ключи на приборную панель, зная, что Альдо рано или поздно придет и поставит ее в гараж. Альдо управляет территорией, присматривая за садовниками и обслуживающим персоналом, который то появляется, то исчезает, а его жена, Агнес, управляет домом для меня. Они с Альдо живут в коттедже на территории дома уже столько лет, сколько и я здесь живу, в небольшом доме с двумя спальнями, расположенном на значительном расстоянии от основного дома. Последние четыре года она по мере сил подменяла мать детей, помогая мне во всем, когда меня не было дома. Но она стареет, и я знаю, что помощь была бы очень кстати. В доме есть еще две домработницы, которые приходят каждую неделю, но Агнес - территориальная хозяйка и предпочитает все делать сама, насколько это возможно.

Как только я захожу в дом и закрываю дверь, я слышу звук двух пар маленьких ножек, бегущих навстречу мне. Раздается крик:

— Папа! Папа, ты дома! — А затем маленький девятилетний мальчуган бросается в меня головой вперед, а его одиннадцатилетняя сестра следом.

— Привет, Дэнни. — Я крепко сжимаю его, ненадолго поднимая с пола, затем отпуская сына и наклоняясь, чтобы обнять дочь. Сесилия тише своего брата, более сдержанна во всех отношениях, включая привязанность. Она стала такой с тех пор, как умерла ее мать, и я думаю о Белле, надеясь снова, что она примет мое предложение. Кто-то еще в доме, кто-то помимо Агнес, кто будет проводить с ней время изо дня в день, будет полезен для Сесилии. Это должно помочь ей выйти из своей скорлупы.

— Агнес на кухне, — серьезно сообщает мне Сесилия, когда я расстегиваю манжеты и закатываю рукава, следуя за ней и Дэнни, когда она ведет нас в этом направлении. — Она готовит жаркое на ужин.

— Правда? Надеюсь, ты ей помогала?

Сесилия кивает.

— Она разрешила мне нарезать морковь и лук. А Дэнни разрешила приправить мясо. — Она морщит нос. — Надеюсь, он хорошо поработал.

— Не сомневаюсь. Кроме того, я уверен, что Агнес все это время присматривала за вами обоими. Она бы помогла, если бы вам это было нужно.

Я чувствую запах готовящегося ужина еще до того, как мы заходим на кухню. Дэнни запрыгивает на один из стульев кухонного стола, как только мы входим, а Сесилия направляется туда, где Агнес стоит у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Она поднимает взгляд, когда мы входим, и улыбка украшает ее лицо, когда она видит нас.

— Габриэль. Мой мальчик. Как прошел день?

— Прекрасно. Как у тебя? Я слышал, ты учишь их готовить.

Агнес фыркает, помешивая подливу в кастрюле деревянной ложкой, которую держит в руках.

— Основы. Немного нарезать, немного приправить. Ничего сложного. Но Сесилии нравится быть на кухне. — Она кладет ложку на керамическую подставку с цветами между конфорками и идет к холодильнику. Я вижу, что она становится немного медленнее, проявляются признаки возраста, и от этого у меня немного болит в груди. Я знаю Агнес с детства. Она работала у моих родителей, а после моей женитьбы стала вести мое хозяйство. Она и Альдо для меня больше, чем просто сотрудники. Я не преувеличивал, когда сегодня сказал Масео, что Агнес для меня как семья.

Я подхожу к винной стойке на дальнем конце прилавка, когда Агнес достает из холодильника большую деревянную миску, накрытую льняной салфеткой. Она ставит ее на прилавок и протягивает Сесилии стремянку, которая встает на нее, пока Агнес открывает чашу.

— Я знаю, как тебе нравится отбивать тесто, — говорит Агнес с улыбкой. — Так что иди и сделай это, а потом мы отправим его в духовку. Дэнни, не хочешь смазать маслом сковороду?

Дэнни с готовностью кивает, и Агнес приносит ему керамическую сковороду, а также бутылку хорошего оливкового масла и салфетку, чтобы смазать ее изнутри. У меня что-то щемит в груди при виде этого блюда - эта сковорода, сделанная из обожженной керамики и вручную расписанная маленькими цветочками красного и синего цвета, была частью посуды, которую моя семья подарила моей жене перед нашей свадьбой. Подарок от нашей старинной семьи, вернувшейся на Сицилию, где была сделана эта посуда.

В шкафу стоит целый набор посуды, которая так и лежит в шкафу и никогда не используется. Мне не нравится видеть ее на столе. Но Агнес использует более "полезные", такие как сковорода и блюдо для запекания, и я не возражаю, тем более что дети так часто помогают ей на кухне, а я редко имею отношение к готовке. Они должны получать удовольствие от того, что любила их мать.

Дэнни радостно льет оливковое масло на сковороду, его руки перемазаны им, и я, откупорив бутылку, вижу, что немного уже попало ему в волосы. Я отставляю бутылку с вином и пересекаю комнату, чтобы спасти сковороду.

— Нужно использовать меньшее количество, — говорю я ему, складывая бумажную салфетку и выливая на нее немного масла. — Вот. — Я наклоняю сковороду, показывая ему, как равномерно распределить масло по всей поверхности, а затем вытереть излишки. — Теперь тесто не прилипнет.

Я протягиваю ему салфетку, позволяя еще раз обмести ею внутреннюю поверхность сковороды, а затем забираю пропитанные маслом салфетки и выбрасываю их. Сесилия радостно помогает Агнес посыпать тесто мукой, а я на мгновение замираю, любуясь открывшимся передо мной зрелищем. Это счастливое, домашнее зрелище - двое детей и женщина, которая вполне могла бы быть их бабушкой, готовят для нас сытный ужин, смеются, глядя, как последние лучи солнца пробиваются сквозь широкое, завешенное валансом окно над раковиной и падают на старуху и маленькую девочку, замешивающих тесто для хлеба.

Как всегда, когда я наблюдаю за подобным моментом, у меня в груди становится пусто. Потому что Делайла все еще должна быть здесь, ее чернильно-черные волосы собраны в беспорядочный пучок на голове, ее кольца лежат в блюде на подоконнике, пока она помогает Сесилии с тестом для хлеба, а мука обсыпает их обеих. Она любила напевать во время готовки, но в кухне этого звука не слышно, кокой бы счастливой ни была эта сцена.

Я тяжело сглатываю, отгоняя этот образ. Мне сложнее представить Беллу здесь, но, возможно, это и хорошо. Она должна стать новым сотрудником, и от нее будет зависеть, впишется она в нашу жизнь или нет. Если я могу так легко представить ее здесь, это может означать, что я думаю о ней так, как не должен.

— Пойдем, Дэнни, — говорю я сыну, изо всех сил стараясь прогнать мысли как о жене, так и о женщине, которую я надеюсь нанять для ухода за нашими детьми. — Давай приведем тебя в порядок. Нельзя сидеть за обеденным столом с оливковым маслом в волосах.

Дэнни издает звук протеста, но все равно встает.

— Мы скоро вернемся, — говорю я Агнес, которая кивает и берет сковороду для теста.

Через полчаса мы все снова спускаемся вниз и садимся за стол в столовой. Агнес и Альдо часто ужинают с нами, по крайней мере несколько раз в неделю, и сегодня один из таких дней. Я вношу голландскую печь с жареным мясом, Агнес несет хлеб и блюдо с оливковым маслом с травами, а также подливку. Дэнни и Сесилия сидят по одну сторону стола, Агнес и Альдо - по другую, а я во главе. Каждый раз, когда я вижу, как Сесилия садится на стул, который раньше занимала ее мать, я чувствую легкую дрожь, понимая, что больше никогда не увижу там Делайлу.

В то же время я благодарен за семью, которая у меня все еще есть, и за близость, которую мы разделяем. Мое решение привести Беллу в этот мир колеблется, хотя бы на мгновение. Что, если это нарушит тот баланс, который у нас есть сейчас? Но я вижу, что все может пойти не только плохо, но и хорошо.

— Я думаю нанять кого-то нового, — медленно говорю я, глядя на Агнес, пока нарезаю тушеное мясо. — Няню.

Агнес поднимает бровь, передавая блюдо с маслом Сесилии.

— О? Неужели, Габриэль?

В ее голосе звучит нотка настороженности. Я думаю, что это, скорее всего, связано с теми же сомнениями, что и у меня.

— Я подумал, что это может быть полезно для нас. — Я бросаю взгляд на Дэнни и Сесилию. — Вам бы это понравилось? Новый друг, который будет помогать Агнес в течение дня, пока меня нет дома?

Сесилия хмурится, смотрит на Агнес и снова на меня.

— Может быть, — сказала она. — В зависимости от того, какая она.

Дэнни только пожимает плечами, намазывая масло на кусок хлеба.

— Ну ладно, — говорит он, откидываясь на спинку стула.

— Агнес? — Я оглядываюсь на нее. — Что ты думаешь?

Она поджимает губы, но медленно кивает.

— Помощь может быть хорошей, — говорит она, и в этот момент я чувствую уверенность в том, что мое решение пригласить кого-то, будь то Белла или кто-то другой, было правильным. Я никогда не знал Агнес как человека, который с готовностью признает, что ей нужна помощь, поэтому ее слова означают, что время пришло. Я наблюдаю за ней, пока она кладет вторую порцию на тарелку Альдо, и ищу признаки того, что что-то еще не так, как она говорит. Но она просто выглядит немного усталой. В конце концов, она стареет, как бы мне ни хотелось это признавать. Я помню, когда она была еще молодой женщиной, управляющей домом для моих родителей.

Я пока оставляю эту тему, желая дождаться, когда дети лягут спать, чтобы обсудить ее дальше. Мы заканчиваем трапезу за более легкими разговорами, обсуждая с Сесилией и Дэнни школу и то, как они рады летним каникулам, которые начнутся на следующей неделе. Еще одна причина привлечь дополнительную помощь. Белла, если согласится, сможет снять часть нагрузки с Агнес, пока дети будут находиться здесь весь день, а не в школе.

Когда ужин закончен, Сесилия и Дэнни помогают Агнес убрать со стола. Желание научить их заботиться о себе - одна из многих причин, почему Делайла никогда не нанимала больше персонала, и почему я продолжаю этого не делать. Я не хочу, чтобы они выросли, ни разу не помыв посуду и не убрав свои комнаты.

Ночная рутина всегда одна и та же. Я поднимаю их наверх, укладываю спать, а затем возвращаюсь вниз, чтобы налить себе вечерний напиток. Когда я вхожу с бокалом вина, Агнес уже в гостиной, немного прибирается, и я качаю головой.

— Уже девять, Агнес. Оставь это до завтра.

— Что, я не могу немного убраться? — Она бросает на меня многозначительный взгляд, и я опускаюсь в кресло, хмуро глядя на нее.

— Ты не можешь работать весь день. Иди, дай ногам отдохнуть. Почитай книгу или повяжи. Что бы ни было твоим хобби в эти дни.

— Мое хобби - заботиться о тебе. — Она смотрит на меня ласковым, но слегка обеспокоенным взглядом. — И я хочу побольше узнать о возможной няне, которую ты нанимаешь.

— Что ты хочешь знать? — Я опираюсь одной ногой на колено, откинувшись назад. — Она дочь Масео Д'Амелио.

— Пфф. — Она машет рукой. — Мне это ни о чем не говорит. Но если ты назвал ее дочерью, значит, она молода, да?

Я неловко отодвигаюсь, задаваясь вопросом, куда ведет этот разговор, и вспоминаю столкновение с Беллой в коридоре. На самом деле я не знаю, сколько ей лет.

— Думаю, наверное, около двадцати.

— Мммм... — Агнес фыркает, смахивая пыль с камина. — Как я и думала. И симпатичная?

— Наверное. — Я старался не думать о том, насколько красива Белла Д'Амелио. Это никак не влияет на мой интерес к ней. Но "красивая" - слишком простое слово, чтобы описать, насколько она прекрасна, когда плачет. Могу только представить, как она выглядит, когда не плачет.

— Значит, ты решил, что мне нужна помощь, и нанимаешь в качестве помощницы молодую симпатичную дочь твоего соратника? — Агнес поворачивается ко мне лицом, и на ее лице появляется озадаченное выражение, когда она кладет руки на бедра. — Я правильно поняла?

Я сужаю глаза, делая еще один глоток вина.

— Не начинай, Агнес. Это работа. Ее отец пытается устроить для нее брак, а она недовольна этим. Поэтому я предлагаю ей альтернативный вариант.

Агнес не выглядит так, как будто она полностью согласна с этим.

— Ей нужен выход. Мне нужна няня. — Я выдохнул с досадой. Я часто ценю проницательность и мудрость Агнес, приобретенные с годами, но сегодня не один из таких вечеров. Я прекрасно знаю, о чем она думает, и все это не имеет ничего общего с романтическим интересом к Белле Д'Амелио.

Я не заинтересован в романтических отношениях ни с кем и никогда.

— Делайла забрала мое сердце с собой, и ты это знаешь, — тихо говорю я Агнес. Ухмылка сползает с ее губ, как я и знал, когда заговорил о своей покойной жене. Немного дешевая уловка, но ей, похоже, нужно было напомнить, что за четыре года я ни разу не ходил на настоящее свидание с женщиной. Случайные приглашения на деловой ужин или благотворительный вечер, потому что мне нужен кто-то под руку, не в счет.

Мой деловой ужин с Беллой завтра вечером станет первым ужином наедине с женщиной за все это время.

— Это поможет и ей, и мне, — продолжаю я. — Это решает проблему для нас обоих. Вот и все.

Агнес медленно кивает.

— И она попросила помочь ей с этой проблемой?

Я покачал головой.

— Нет. Но я могу сказать, что ей это нужно.

— Хм. — Агнес откладывает пыльник и вытирает руки о брюки. — Когда же ты решишь, нанимать ее или нет?

— Я должен встретиться с ней завтра вечером. После этого у меня будет лучшее представление о том, что она думает по этому поводу.

Агнес смотрит на меня долгим взглядом, и в ее глазах снова появляется намек на веселье.

— Что ж. Я с нетерпением буду ждать, что из этого выйдет. — Она бросает взгляд на часы. — Ты прав. Уже поздно, и Альдо наверняка ждет меня. До завтра, Габриэль.

— Спокойной ночи. — Я сижу, потягивая вино в бокале, пока она не уходит, а потом испускаю долгий вздох.

Приезд Беллы сюда означает перемены. Надеюсь, хорошие, но все же перемены. Я снова ощущаю укол тревоги, беспокойство, что я что-то меняю в семье, которая в остальном идет гладко. Но когда она пронеслась мимо меня по коридору, я нутром почувствовал, что это может быть что-то хорошее. А я всегда хорошо справлялся, доверяя своей интуиции.

Я допиваю вино, отношу бокал на кухню и поднимаюсь наверх, в свою спальню. Четыре года назад я переехал из главной спальни в одну из других комнат на верхнем этаже. Это еще одна большая спальня с балконом и огромной ванной комнатой, так что я почти не заметил разницы. Самое главное, что это не та комната, которую я делил с Делайлой.

Впоследствии я не захотел покупать новый дом. Мы хотели, чтобы дети выросли здесь, чтобы мы передали им этот дом, и я не хотел отменять это. Но я также не мог даже начать двигаться, чтобы продолжать быть хорошим отцом, если бы продолжал занимать место, которое все еще напоминало мне о ней во всех аспектах. Поэтому я переехал в другую комнату. Старая была переделана, не то, чтобы я хранил ее как святыню или что-то еще в этом роде. Просто теперь это совершенно другая комната, а я остался в той, которую выбрал. Так было лучше. Даже после перепланировки, заходя в ту комнату, я чувствовал, что она навевает слишком много воспоминаний. А жизнь и так сложна, не нужно ее усложнять. Уверен, многие скажут, что я уже должен был заставить себя пройти через это, но, на мой взгляд, невозможно заставить себя исцелиться. И моя жизнь с тех пор не дала мне много возможностей для исцеления. Если уж на то пошло, с тех пор я потерял еще больше себя и того, кем я был до Делайлы.

С тяжелым вздохом я закрываю за собой дверь, чувствуя, как на меня наваливается усталость от прошедшего дня. Я раздеваюсь и направляюсь в душ, ступая под многочисленные душевые лейки и чувствуя, как горячие брызги окатывают меня с разных сторон. Я окунаю голову под воду, позволяя ей омыть кожу головы и снять нарастающую головную боль.

На короткий миг Белла снова погружается в мои мысли. Ей трудно этого не сделать, учитывая, как много времени в моем дне занимала она, и учитывая, что завтра я собираюсь встретиться с ней за ужином. Но в этот короткий момент я вспоминаю, как Агнес спросила, красивая ли она, и вспоминаю ее вздернутое лицо, и эти широкие голубые глаза, смотрящие в мои.

Красивая - это еще не все. Безупречная кожа, густые каштановые волосы, полный рот...

Мой член дергается при мысли о ее рте, мгновенно поднимаясь, напоминая о том, как давно я не чувствовал губ, обхватывающих его. Как давно я не ощущал жар мягкого, влажного языка, облизывающего мой... Я стиснул зубы, мгновенно прогоняя эту мысль и игнорируя свою растущую эрекцию. Возбуждение больше не является частью моей жизни, и я изо всех сил стараюсь его избегать. Количество женщин, с которыми я переспал за последние четыре года, можно пересчитать по пальцам одной руки, обычно, это случается, когда потребность в физическом прикосновении становилась настолько отчаянной, что я начинал просыпаться по ночам от влажных снов, жаждущих облегчения.

Мой член настойчиво пульсирует, напрягаясь до тех пор, пока его кончик почти не задевает мой пупок. Мне хочется облегчения прямо сейчас, но я надавливаю на него пяткой ладони, призывая его смягчиться. На краткий миг я подумываю о том, чтобы обхватить рукой его длину и самому ослабить потребность, но я не делал этого уже очень давно.

По крайней мере, с какой-нибудь женщиной я могу попытаться потерять себя в ней, хотя бы ненадолго. Это случается редко, но присутствие другого человека не дает мне погрузиться в мысли и воспоминания, которые скорее печалят, чем возбуждают, оставляя после оргазма чувство пустоты и вины. Обычно это приводит к тому, что я пытаюсь снять напряжение самостоятельно, поэтому я просто не делаю этого. Сиюминутного удовольствия и чувства разрядки недостаточно, чтобы компенсировать то, что я чувствую после, воспоминаний и грустных мыслей, которые обычно наплывают на меня. В наши дни моя жизнь состоит в том, чтобы управлять своими эмоциями, отгораживаться от того, что мешает мне делать самое важное - обеспечивать семью и следить за тем, чтобы она не чувствовала себя обделенной вниманием. Позволять себе не унывать - не самое главное.

Я делаю глубокий вдох, наполняю руку мылом из дозатора на стене и приступаю к намыливанию остальных частей тела, игнорируя свой член до самого конца, и к тому времени он уже начинает сдаваться, размягчаясь по мере того, как я заставляю свое возбуждение подчиняться.

Секс - это последнее, о чем я сейчас думаю. Я целенаправленно перенаправляю свои мысли от широко раскрытых голубых глаз и красивого рта Беллы к причине, по которой я снова увижу ее, сосредоточившись на том, что мне действительно нужно - на надежде. Надежде на то, что ее присутствие здесь заполнит недостающую часть моей семьи и даст моим детям то, в чем они очень нуждаются.

Я часто чувствую себя виноватым за то, что не хочу снова жениться. Мне кажется, что я обделяю Дэнни и Сесилию в том, что у них не будет матери, но я надеюсь, что мой эгоизм в том, что я не хочу быть с другой женщиной, даже в соглашении, говорит о том, какой я хороший отец.

Белла, если все пойдет хорошо, сможет сыграть эту роль. Она сможет дать им то, что им нужно, без того, чтобы мне пришлось идти на компромисс в том, чего я не хочу. Во всяком случае, я на это надеюсь.

И завтра вечером я узнаю, есть на это шансы или нет.

5

БЕЛЛА

— Фу. Нет. Не надевай это. А как насчет того шелкового светло-голубого платья?

Сжатое, неодобрительное выражение лица Клары видно с экрана iPad, прислоненного к моему комоду так, чтобы она могла видеть все платья, которые я примеряю. Сейчас я смотрю на свое отражение в зеркале в полный рост на противоположной стороне комнаты и рассматриваю платье из кашемирового трикотажа цвета загара, которое только что примерила. Оно длиной до колена, с высоким воротником-водолазкой и длинными рукавами. У меня есть пара темно-коричневых кожаных сапог до колена, которые идеально с ним сочетаются. Это платье определенно предназначено для осеннего гардероба. А не для июня в Нью-Йорке.

Я точно знаю, какое платье имеет в виду Клара. Еще несколько месяцев назад я бы с радостью надела его - легкий шелковый сарафан с развевающимся подолом на несколько сантиметров выше колен, небольшим V-образным вырезом и тонкими бретельками. Светло-голубой цвет всегда выглядел на мне идеально, подчеркивая мои глаза.

Теперь от одной мысли о том, чтобы надеть его и оказаться в таком откровенном виде, у меня сводит живот.

— Это слишком сексуально. — Я качаю головой. — Не думаю, что хочу его надеть.

— Сексуальность самое то. Разве ты не говорила, что он симпатичный? И молодой? — возмущается Клара. — Лучше, чем тот парень Томас или как там его, как ты сказала, выбрал для тебя твой отец.

Ранее я совершила ошибку, описав Кларе мужчину, с которым столкнулась в коридоре. Я до сих пор не знаю его имени. Вчера вечером, когда я разговаривала с отцом, я была слишком растеряна, чтобы спросить, и не видела его весь день. Я старательно избегала ходить к нему в кабинет. Сейчас шесть вечера, и у меня есть час, чтобы закончить собираться. Но одно описание спустя, и Клара полностью согласна с тем, что это настоящее свидание, а не то, на которое я согласилась, чтобы не подвести отца.

— Мне неинтересно. — Я выжимаю плечи из платья-водолазки, бросаю его на кровать и начинаю рыться в шкафу. — Совсем.

— Может, тебе не стоит так быстро списывать его со счетов. Он пригласил тебя на свидание, верно? Как нормальный человек. Если честно, он пригласил тебя на свидание через твоего отца, что странно, но если посмотреть на это через определенную призму, то это может быть немного романтично. Как в Бриджертонах, или что-то в этом роде. — Клара издала придушенный звук, когда я надела другое платье, черное платье-футляр с квадратным вырезом и длинными рукавами. — Боже мой, Белла, ты выглядишь так, будто идешь на похороны. Даже если ты не собираешься отдаваться этому парню, да, по крайней мере, заставь его пожелать этого.

Я резко выдохнула через сжатые губы.

— Я не надену голубое. — Последний раз я надевала его несколько месяцев назад, на благотворительном ужине, на котором присутствовал мой отец. Я помню, как на меня тогда смотрели мужчины в зале. Тогда я не обращала на это внимания, я чувствовала себя красивой, сексуальной, привлекательной, но не испуганной, потому что они не могли до меня дотронуться. Я была в безопасности.

Теперь я больше не чувствую себя в безопасности. И чаще всего мне хочется исчезнуть совсем, потому что я слишком хорошо знаю, как быстро можно лишиться этой защитной оболочки. Как мало значат обещания других людей, особенно если это обещания безопасности от мужчины, исходящие от других мужчин.

Клара закатывает глаза.

— Хорошо. Как насчет темно-зеленого? Оно ведь не слишком сексуально, правда?

Я выскользнула из черного платья, отправив его к платью цвета загара, и снова порылась в шкафу, доставая платье, о котором, как мне кажется, она говорит.

— Это?

— Да. Не совсем то, что я бы выбрала, но лучше, чем то, что ты примеряла до сих пор.

Платье лесного зеленого цвета, с толстыми бретелями и квадратным вырезом, подчеркивающим мои острые ключицы, облегающее фигуру до колен, с небольшим разрезом по обеим сторонам. Само по себе оно сексуально, а с блейзером, накинутым поверх него, может подойти для делового ужина. А если учесть, что этот мужчина пытается договориться с моим отцом о браке, то, в общем-то, так оно и есть.

Мысль о том, что этот мужчина смотрит на меня и находит меня сексуальной, что я его возбуждаю, заставляет меня отказаться от поездки. Одна мысль о том, что его взгляд скользит по мне, впивается в меня тем проницательным взглядом, который я так хорошо помню по тем часам после того, как меня забрали из церкви, заставляет меня покрываться мурашками. Я потираю руки, пытаясь прогнать это чувство.

Я ни за что не надену его, не прикрывшись, а блейзера у меня нет. Но у меня может быть что-то другое...

Я натягиваю платье, и одобрительные возгласы Клары доносятся до меня, когда я достаю с полки шаль, которая досталась мне в наследство от матери и которую я редко ношу. Она прекрасна, расшита бархатом и кружевными цветами в зеленых, желтых и темно-синих тонах, с темно-серой бахромой. Она прекрасно подойдет к платью, и я откидываю ее на спинку стула перед своим туалетным столиком и сажусь, придвигая к себе iPad, чтобы иметь возможность продолжать разговор с Кларой. Я также надеюсь, что шаль будет казаться скорее аксессуаром, чем прикрытием. Может быть, это поможет ему не задавать слишком много вопросов, на которые я не хочу отвечать. Я не планирую встречаться с ним после сегодняшнего вечера, поэтому последнее, что я хочу сделать, это вникать во все причины, по которым я так себя чувствую.

— Это не настоящее свидание, — повторяю я, доставая косметичку и нанося немного тонального крема и выдавливая несколько капель жидких румян на кончики пальцев. Я просто выслушаю его, потому что я ценю то, что он потрудился поговорить со мной об этом с глазу на глаз, а потом скажу ему нет.

— А что, если он тебе понравится? — Спрашивает Клара. — Он ведь лучше, чем все остальные мужчины, которых твой отец выбрал для тебя, верно? Может быть? По крайней мере, с этим ты могла бы определиться сама.

— Вчера ты говорила мне, чтобы я просто ушла. — Я достаю свою подводку и рисую тонкое крылышко по обе стороны. — А теперь ты на борту поезда для браков по расчету? Следующая остановка - Сент-Патрикс?

Клара издает недовольный звук.

— Нет. Но ты же сама сказала, что у тебя нет выхода. Что ты не можешь уйти и не хочешь остаться со мной. Потому что боишься стать обузой или что-то в этом роде. Это твои слова, а не мои, — добавляет она с укором. — Так что я просто предполагаю, что если это так, то, возможно, это меньшее из двух зол. Но мое предложение остается в силе. Ты можешь пожить у меня, пока все не уладишь.

Я закрываю тушь, делая медленный вдох. Возможно, мне стоит это сделать. Сегодняшний вечер не закончится помолвкой, но я знаю, что мой отец не примет отказа. Еще немного, и он заставит меня обручиться с кем-нибудь. И я не буду иметь права голоса.

Мысль о том, что мне придется занимать место в крошечной однокомнатной квартире Клары, заставляет меня чувствовать себя больной от чувства вины. Насколько я знаю, ее предложение искренне, но я чувствую себя ужасно навязчивой. Как будто я пользуюсь тем, как сильно она обо мне заботится. Я понятия не имею, как долго мне придется принимать ее предложение, у меня нет ни диплома, ни особых навыков, только хобби, связанное с фотографированием, а Нью-Йорк - астрономически дорогой город. Даже находясь в привилегированном положении, я знаю, сколько стоят вещи, и понимаю, что в одиночку мне было бы трудно выжить в Нью-Йорке. Другим вариантом было бы уехать от семьи, от единственной подруги, и от этой мысли паника накатывает быстро и удушливо, пока мне не захочется снять платье и заползти обратно в постель.

— Бел? — Клара насторожилась. — Ты в порядке?

— Да. Я в порядке. — Я наношу на губы темно-терракотовый оттенок помады и кладу ее в шелковый клатч цвета бархатного золота, подходящий к шали. Надеваю украшения из розового золота, и я готова к выходу. — Мне нужно спуститься. Я расскажу тебе, как все прошло, когда вернусь.

— Лучше тебе сделать это. — Клара прижимает кончики пальцев ко рту, а затем к экрану. — Постарайся повеселиться.

Я фыркаю.

— Конечно. Напишу тебе позже.

— Пока. — Экран темнеет, и я испускаю долгий вздох, глядя на него в течение минуты, прежде чем встать и отправиться на поиски своих туфель на высоком каблуке.

Без десяти минут семь я накидываю шаль на плечи и на руки, глядя в зеркало. В ней чувствуется некая эксцентричность двадцатых годов, против которой я не возражаю, а волосы я перекинула через одно плечо, довольная густыми локонами, в которые мне удалось их уложить. Я выгляжу презентабельно, и, что самое главное, я чувствую себя достаточно защищенной, чтобы выйти из дома.

Я спускаюсь по лестнице, щелкая каблуками по твердому дереву ступеней, и вижу его, стоящего у подножия лестницы. Он разговаривает с моим отцом, его глубокий голос слегка отдается эхом в просторном пространстве фойе, и у меня есть мгновение, чтобы еще раз взглянуть на него, прежде чем он увидит меня. Его голос немного удивляет меня, в нем есть хрипотца, которой я не ожидала от человека с такой отточенной внешностью. От него у меня по коже бегут мурашки, и в кои-то веки я не уверена, что это плохо. Впервые за долгое время это почти приятно.

Я снова и снова поражаюсь тому, насколько он красив, как будто вчера в хаосе я не ощутила этого в полной мере. Его темные волосы заправлены за уши и мягко завиваются на затылке. На нем приталенные брюки от угольного костюма и темно-синяя рубашка на пуговицах, первые две пуговицы расстегнуты, чтобы показать намек на темные волосы чуть ниже ключиц. На нем также часы и два кольца на правой руке - плоская печатка с камнем из черного оникса в центре и широкий золотой браслет.

Он выглядит расслабленным, голова наклонена, плечи опущены, одна рука в кармане, другая свободно лежит на боку, пока он стоит и разговаривает с моим отцом. Он выглядит абсолютно спокойным и уверенным в себе, без высокомерия, к которому я привыкла от младших сыновей мафии, которых я знала, или от чопорности старших мафиози. Человек, которому нечего доказывать, в отличие от тех, кого я знала моложе, но и тот, кто не думает о себе так много, как мой отец или другие его соратники, которых я встречала. Как и вчера, он кажется другим. Как человек, с которым я, возможно, не прочь познакомиться поближе.

Я отгоняю эту мысль, как только она приходит мне в голову. Каким бы красивым он ни был и каким бы другим он ни был, он не захочет меня, если узнает, что я просыпаюсь по ночам от кошмаров или что у меня случаются приступы паники каждый раз, когда я думаю о том, что меня трогают. Что бы он ни думал о сегодняшнем вечере, напоминаю я себе, для меня это всего лишь ужин. И в конце я вежливо скажу ему "нет, спасибо".

Он поворачивается и смотрит на меня, когда я спускаюсь по лестнице. На короткую секунду его глаза окидывают меня, и я вижу в его взгляде откровенную признательность. Не похоть, не желание, а что-то более мягкое, менее пугающее, если честно. Он не напоминает мне о тех развратных взглядах, которые я так часто получала от мужчин в прошлом, и это помогает мне чувствовать себя немного спокойнее. Этого достаточно, чтобы почти заставить меня думать, что я смогу наслаждаться вечером, как он есть, - ужином в достаточно приятной компании.

— Надеюсь, я не заставила вас ждать. — Я слабо улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ.

— Вовсе нет. Ты пришла вовремя. Машина ждет снаружи, так что...— Он жестом показывает на дверь, и я киваю. — Тогда пойдем. Мистер Д'Амелио. — Он кивает моему отцу и начинает идти к входной двери.

Он не протягивает мне руку, что меня удивляет, но я рада, что он этого не делает. Это избавляет меня от неловкости, когда я вздрогну от его прикосновения, и от необходимости быть вынужденной прикасаться к нему. Вместо этого он придерживает дверь, чтобы я могла выйти, а затем следует за мной к ступенькам.

Я останавливаюсь почти сразу после того, как выхожу на улицу, пораженная тем, что вижу.

Я ожидала, что он появится на обычном транспорте богатого мафиози - презентабельной машине или внедорожнике с водителем, всегда черном, с сильно тонированными стеклами. Не думаю, что мне доводилось сталкиваться с теми, кто сам водит машину. Но вместо этого на нашей подъездной дорожке стоит яркий, вишнево-красный Феррари, в котором никого нет. Он сверкает в лучах раннего вечера, гладкий и великолепный, символ чистой роскоши и явный намек на то, какими деньгами располагает мужчина, с которым я проведу вечер. Но в нем есть классическая элегантность, которую я могу оценить, что-то, что говорит мне о том, что этот человек предпочитает стиль, а не чрезмерную демонстрацию богатства ради него самого. Это заставляет меня любить его немного больше, видя его вкус к предметам роскоши и тот факт, что он сам водит машину.

— На нее стоит посмотреть, не так ли? — Мужской голос доносится слева от меня, и мне приходит в голову, что я до сих пор не знаю его имени.

— Нас еще не представили друг другу. — Я поворачиваюсь к нему, чуть плотнее натягивая на себя шаль. — Мой отец не сказал мне твоего имени. Ты должен знать мое - Белла.

Он улыбается.

— Прости, Белла. Это было грубо с моей стороны. Габриэль Эспозито. — Он протягивает руку. — К твоим услугам.

Я вздрогнула и потянулась, чтобы быстро пожать его руку, прежде чем отнять свою. Его рука кажется гладкой и прохладной, его длинные пальцы касаются моих, и мой живот скручивается, когда я быстро отступаю назад. От этого прикосновения меня пробирает дрожь, и я изо всех сил стараюсь ее скрыть. Если он и замечает, то достаточно вежлив, чтобы не говорить об этом.

— Приятно познакомиться с тобой. Снова.

Габриэль смеется.

— Это лучше, чем в первый раз, — соглашается он. — Во-первых, в конце будет ужин. — Он машет рукой в сторону машины. — Поехали?

Я киваю, понимая, что мы уже несколько минут неловко стоим на ступеньках. Я спускаюсь к ожидающему нас автомобилю, и чем ближе мы подходим, тем больше он меня впечатляет. Он великолепен, начиная с вишнево-красного блеска и заканчивая мягкой, маслянистой кожей салона. Я чувствую слабый трепет при мысли о том, что мне предстоит прокатиться в нем, и это само по себе заставляет меня испытывать смесь нервозности и небольшого прилива счастья. Давно уже ничто не вызывало у меня чувства восторга. Даже эта малость вселяет в меня надежду, что, возможно, все начинает становиться хотя бы немножечко лучше.

Но это чувство исчезает, как только я вспоминаю, что, хотя я и не собираюсь никуда идти на этом свидании, в конце концов отец заставит меня сказать кому-то "да". И это заставляет меня рухнуть обратно вниз, в глубины того безнадежного ужаса, который тяготит меня каждую минуту каждого дня.

Габриэль открывает передо мной дверь.

— Ты выглядишь так, будто никогда не видела Феррари, — говорит он со смехом, и я бросаю на него овечий взгляд.

— Не видела. Во всяком случае, не вживую. Автомобили не очень-то нравятся моему отцу. — Я провожу рукой по краю сиденья под собой. Он такой мягкий. — Не то, на что он предпочитает тратить свои деньги.

Габриэль усмехается, перебирается на водительское сиденье и заводит машину. Двигатель урчит, и он смотрит на меня.

— Может быть, позже я покажу тебе, на что она способна.

Вроде бы безобидное заявление, но я чувствую, как сразу же напрягаюсь от того, что может быть воспринято как флирт. Я не хочу вести его за собой, не тогда, когда знаю, что в конце вечера откажусь от его предложения. Он кажется достаточно милым, более милым, чем большинство мужчин, которых я встречала, и мне кажется неправильным высказывать ему какие-то идеи, которые я не собираюсь реализовывать.

А что, если так и будет? На мгновение я допускаю мысль Клары, что лучше принять предложение от мужчины, который хотя бы уважает меня настолько, чтобы спросить лично, а не зацикливаться на одном из вариантов моего отца. Я украдкой бросаю взгляд на Габриэля, раздумывая. Он красив, джентльмен и кажется добрым. Судя по его автомобилю, он явно достаточно богат, и мой отец, вероятно, будет очень доволен, если я выберу его в качестве потенциальной пары. Но я вспоминаю, как он пожимал мне руку на крыльце, и как мгновенно я почувствовала, что моя кожа соприкоснулась с его. Чувство паники, мгновенно поднявшееся во мне, чуть не заставило меня бежать обратно в дом. Мне потребовалось все, чтобы продолжать идти к машине, вместо того чтобы сказать ему, что мне жаль и я не могу этого сделать.

Рукопожатие - это миллион миль от всего того, что мне нужно делать с мужчиной, за которого я выйду замуж. Вещи, которые заставляют меня чувствовать себя так, будто я сейчас рассыплюсь на тысячу кусочков, пытаясь представить, как я вообще смогу это сделать. И никто не хочет иметь с этим дело. Ни с этим, ни с кошмарами, ни со всеми остальными мелкими реакциями, которые окрашивают каждый мой день, каждый раз, когда что-то напоминает мне о том ужасном дне и ночи.

Я сжимаю пальцами шаль, натягивая ее на себя. Габриэль смотрит на меня, когда выезжает на дорогу, и выражение его лица становится любопытным.

— Тебе холодно? — Он начинает нащупывать ручку кондиционера. — Я могу сделать потише, если ты...

— Нет. — Я быстро качаю головой. — Нет, я в порядке.

На его лице мелькает растерянность, но он опускает руку и возвращает внимание на дорогу.

— Есть ли продукты, которые ты не ешь? Или не любишь? — Он смотрит на меня. — Я заказал столик в новом азиатском заведении в городе, но я всегда могу попробовать что-нибудь другое.

Я моргаю ему.

— За полчаса до того, как мы приедем?

Габриэль хихикает.

— Ты не хуже меня знаешь, что деньги могут дать тебе практически все, если ты выложишь их достаточно.

Я это знаю. Меня удивляет то, что он настолько заботится о моих предпочтениях, что готов выкинуть деньги на заказ столика в эксклюзивном ресторане в последнюю минуту, лишь бы угодить мне.

— Нет, твой выбор вполне нормальный, — быстро успокаиваю я его. — Давненько я не пробовала ничего нового, так что это звучит прекрасно, на самом деле. Наш повар придерживается довольно регулярной ротации меню, так что что-то необычное звучит неплохо. — Мой голос формальный, жесткий, но я чувствую, что он просто списал это на неловкость при знакомстве с новым человеком. По крайней мере, я на это надеюсь.

— Хорошо. — Габриэль улыбается. — Я слышал, что он превосходный, так что с нетерпением жду возможности попробовать. Вообще-то я давно никуда не выходил. Иногда хожу на деловые ужины, но чаще сижу дома. Так что этот вечер для меня тоже праздник.

Это меня удивляет. Он выглядит молодо, ему не больше тридцати, и очень красив. Учитывая это и его богатство, я бы ожидала, что он из тех мужчин, которые почти каждую ночь в неделю ходят в разные рестораны, бары или клубы, и с разными девушками в придачу.

Я не совсем понимаю, что с ним делать. Но я напоминаю себе, что это не имеет значения. После сегодняшнего вечера я больше никогда его не увижу.

Спустя некоторое время Габриэль останавливается перед рестораном, и до этого момента в машине царит тишина, кроме гудения радио, настроенного на поп-хиты на низкой громкости. Мне интересно, выбрал ли он эту станцию, потому что она ему нравится, или потому что думал, что понравится мне, но я не спрашиваю. Мне любопытно, но я не знаю, стоит ли это делать, ведь я не намерена, чтобы это зашло дальше сегодняшнего вечера. И я так долго верчу в голове вопрос о том, стоит ли мне спрашивать, что к тому времени, когда я начинаю думать, что, может быть, мне стоит просто спросить, мы уже проезжаем через туннель Линкольна и въезжаем в город, и Габриэль сосредоточен на движении.

Ресторан, перед которым мы останавливаемся, это высокое, узкое здание из черного камня с матовыми стеклянными дверями. Он выскальзывает из машины со стороны водителя, подходит и открывает для меня дверь, передает ключи парковщику, а затем предлагает мне свою руку.

Сердце колотится в груди. Я не хочу быть грубой. Но я не уверена, что мои хрупкие нервы выдержат еще одно прикосновение к нему. Я выхожу из машины сама, не беря его за руку, и жду, что он обидится. Скажет что-нибудь. Бросит на меня взгляд, который скажет, что он заметил и ему не понравился мой отказ взять его за руку. Но он не делает этого. Кажется, его это ничуть не смущает. Вместо этого он просто поворачивается и ведет нас к входной двери ресторана и внутрь, к мраморной стойке хостес, за которой стоит симпатичная худенькая блондинка в черной униформе.

Интерьер ресторана прекрасен. Я слышу тихий звон воды из фонтана, пахнет ярко и свежо, имбирем и лимоном, к этому примешиваются запахи еды с кухни. Освещение мягкое, утопленное в потолок, а весь ресторан оформлен в оттенках черного, серого и белого мрамора, единственный цвет - жирные полосы зелени, утопленные в стены за кабинками по краям.

Габриэль называет хозяйке свое имя, и она ведет нас к столику в задней части ресторана с видом на город из большого окна, расположенного прямо за ним. Это не особенно романтично, конечно, не так, как могла бы выглядеть кабинка в задней части ресторана. Тем не менее, вся эстетика располагает к тишине и уединению, что заставляет мой пульс биться чуть быстрее, а руки затекать. В любом случае, если это первое и единственное свидание в моей жизни, по крайней мере, по моему собственному выбору, я рада, что оно состоится с Габриэлем, человеком, который до сих пор был вежлив, добр и почтителен со мной.

Надеюсь, это не изменится, как только я скажу ему, что мне это не интересно и отказ не сделает его жестоким. Я хотела бы сохранить сегодняшний вечер как хорошее воспоминание о достойном человеке. В последние несколько месяцев мне кажется, что таких людей в этом мире все меньше, чем я раньше считала.

Я опускаюсь в кресло, беру со стола свернутую салфетку и расстилаю ее на коленях. Так мне будет чем занять руки. Моя шаль слегка сползает на плечи, и если Габриэлю и кажется странным, что я не снимаю ее, он ничего не говорит. Я кладу клатч на сиденье рядом с собой и поднимаю глаза, когда к нам подходит служащий в униформе, похожей на ту, что была на хозяйке.

— Добрый вечер. Могу я предложить вам что-нибудь выпить? Вино, возможно, или что-нибудь из нашей прекрасной карты саке? Вы предпочитаете негазированную воду или газированную?

— Все равно, — говорит Габриэль и смотрит на меня. Я киваю, чувствуя, что нервничаю. Не то чтобы я никогда раньше не ходила в ресторан или что-то в этом роде, мы с Кларой время от времени ходили куда-нибудь, а отец на протяжении многих лет приглашал меня на ужин по особым случаям. Но я еще никогда не ужинала вот так, наедине с красивым мужчиной, который, несомненно, думает, что это свидание. — Что-то для нас обоих, — подтверждает он. — Белла, хочешь что-нибудь выпить? Тут есть... — Он открывает фолиант в кожаном переплете и просматривает список. — Саке. — Он жестом показывает на карту напитков, а затем смотрит на меня.

Бокал вина звучит неплохо, но я понятия не имею, что заказать. Я никогда раньше не пила вне дома, а дома, если и выпиваю бокал за ужином, то только то, что отец выбрал в пару к нашему блюду.

— Я не уверена, — неуверенно пробормотала я. — Думаю, вино, но...

— Вы любите сладкое вино или сухое? — Спрашивает официант, и я снова чувствую неуверенность. Я хотела казаться собранной на этом свидании, а не широко раскрытой и неуверенной в себе, но чувствую себя совершенно не в своей тарелке. Могу только представить, что Габриэль думает обо мне - двадцатилетней, неспособной даже уверенно заказать вино. И тут я задаюсь вопросом, почему меня это волнует. Ведь не так уж и важно, что он обо мне думает.

— Сладкое, я думаю, — говорю я серверу.

— Я могу порекомендовать сливовое вино, которое, думаю, вам понравится, — предлагает он, и я быстро киваю.

— Тогда давайте я попробую.

— Я вернусь с вашими напитками через минуту. — Сервер поспешно уходит, а я смотрю через стол на Габриэля, чувствуя внезапную робость.

— Саке, это приобретенный вкус, — говорит он, разглаживая на коленях свою салфетку. — На мой взгляд, он лучше холодный, чем горячий. Вкус раскрывается лучше. Можешь попробовать немного моего, если хочешь.

В этом предложении есть что-то интимное, что заставляет мою шею нагреваться, от идеи разделить бокал. Я сглатываю, заставляя себя улыбнуться.

— Может быть.

Габриэль опускает взгляд на меню.

— Есть что-то конкретное, что звучит хорошо? Я неравнодушен к морепродуктам, и я слышал, что их хрустящая закуска из креветок восхитительна. Но я также рассматривал вариант омакасе, если ты не против сюрприза. Это выбор шеф-повара. — Объясняет он. — Они принесут множество маленьких блюд, чтобы мы попробовали все.

Меня охватывает волна облегчения при мысли о том, что сегодня мне не придется выбирать что-то еще.

— Звучит замечательно, — соглашаюсь я, и Габриэль улыбается.

— Хорошо. Мы так и сделаем. — Он закрывает меню и откидывается на спинку стула, как раз в тот момент, когда снова появляется официант с нашими напитками. Мое вино - бледно-розового цвета, в квадратном бокале с длинной ножкой. Саке Габриэля - в трех маленьких керамических чашечках, стоящих на темном деревянном подносе. Он берет одну из них после того, как сервер уходит с заказом омакасе, и наклоняет ее ко мне. — За прекрасный летний вечер.

Мне удается сохранить на лице улыбку, изо всех сил стараясь скрыть нервозность, и я осторожно касаюсь бокалом его бокала.

— Это место прекрасно.

— Да, — соглашается Габриэль, делая глоток саке. Он отставляет бокал и жестом показывает на маленькую чашку. — Хочешь попробовать?

Я быстро качаю головой.

— Нет, не знаю, хватит ли мне смелости.

Он смеется.

— Похоже, никто из нас часто не выходит на улицу. Полагаю, для тебя это из-за того, что отец держит тебя в основном под замком?

— Все не так драматично, — признаю я. — Я могу выйти на улицу, когда захочу. Просто я немного больше интроверт, наверное. У меня есть близкая подруга, которая живет в городе, и я иногда приезжаю к ней в гости. Но она работает на обычной работе - в компьютерной сфере, а Нью-Йорк - дорогое место для жизни. Так что мы точно не ходим в такие рестораны. И отец дает мне лишь небольшое пособие, — быстро добавляю я, потому что не хочу, чтобы Габриэль подумал, что я слишком скупа, чтобы угощать свою подругу.

— Что ж, я рад, что смог расширить твои горизонты. — Он делает паузу, когда возвращается официант с двумя маленькими тарелками и ставит по одной перед каждым из нас. На ней лежит мягкая булочка с мясной начинкой, похожей на глазунью, с маринованными овощами и сливочным соусом. — Раньше я выходил гораздо чаще, чем сейчас. — В его голосе звучит странная нотка грусти, которая меня удивляет, она кажется неуместной в нашем разговоре. Он не похож на человека, которому есть о чем грустить. — Но в последние несколько лет, боюсь, я тоже стал немного домоседом.

— Мне жаль, что мы так встретились. — Я прикусила губу, чувствуя нервную дрожь, когда смотрю на него. — Вот так налететь на тебя…

Габриэль смеется, откусывая от своей булочки.

— А мне нет, — откровенно говорит он. — Сомневаюсь, что встретил бы тебя в противном случае. И я рад, что встретил.

Я чувствую, как потеплели мои щеки, а желудок скрутился так, что я сомневаюсь, смогу ли я съесть хоть кусочек еды, которая лежит передо мной, какой бы аппетитной она ни казалась. Почему я не могла встретить его раньше? Он кажется таким искренне хорошим, и мне жаль, что придется его подвести. Но гораздо хуже будет потом, когда он узнает обо всем, что творится у меня в голове, обо всем, что лежит на поверхности, и разочаруется во мне десятком других способов.

— Правда? — Вопрос проскальзывает, как способ потянуть время, но Габриэль просто кивает, вытирая салфеткой губы, пока доедает маленькую булочку. Моя все еще остается нетронутой, и я заставляю себя дотянуться до нее и откусить крошечный кусочек.

Она невероятная. Мягкая, сладкая, соленая и острая одновременно, и я, не задумываясь, откусываю еще кусочек, впервые за несколько месяцев мне действительно захотелось есть. Я доедаю ее до половины, прежде чем понимаю, что забыла о манерах, и откладываю ее, чувствуя, как мое лицо снова теплеет от забавной улыбки Габриэля.

— Это действительно вкусно, не так ли?

Я киваю, откусывая еще один кусочек, когда вижу, что к нам направляется официант с очередным блюдом. Он уносит тарелки, заменяя их двумя черными керамическими чашами с маленькими хрустящими креветками в липком оранжевом соусе, выложенными поверх маринованных морских водорослей.

— Ты упомянула, что твой отец считал, что ты не можешь ничего сделать, кроме как выйти замуж. — Габриэль достает одну из чашек с саке и делает глоток. — Что бы ты сделала, если бы у тебя был шанс?

— Пошла бы в колледж. — Ответ последовал незамедлительно. — Но это не вписывается в его планы. Если честно, — признаю я, — если бы я была сыном, я бы, наверное, поступила, но только для того, чтобы расширить возможности управления семейным бизнесом. Мой отец - человек, который верит в традиции и наследие, а не в выбор. Особенно когда речь идет о его детях.

— Хм... — Габриэль берет палочки для еды и с любопытством смотрит на креветку. — Для чего бы ты пошла в колледж?

Я не могу ответить на этот вопрос. Мне нравится Габриэль, насколько я знаю, сегодня вечером я никуда не смогу поступить, и я не хочу слышать, как он насмехается над карьерой, которую я бы выбрала для себя. Я не хочу разочаровываться, зная, что он рассматривает это как прославленное хобби, а я не сомневаюсь, что так оно и есть. Он кажется другим, но я очень сомневаюсь, что он настолько другой. Я понимаю, что возвела его на пьедестал, но это неважно. Сегодняшний вечер будет единственным, когда мы увидим друг друга, и я хочу, чтобы это было идеальное воспоминание, которое ничто не омрачит, если это вообще возможно.

— Я не уверена. — Мне не нравится лгать, но я также не хочу продолжать этот конкретный разговор. Во всяком случае, про себя. — Ты был в колледже?

Габриэль кивает, зачерпывая палочками креветку. Я делаю то же самое, ненадолго закрывая глаза от вкуса. Она идеально хрустящая, сладкая, цитрусовая и соленая. Зачерпнув еще одну, я решаю, что это мой любимый ресторан в Нью-Йорке. Уверена, что есть и другие, не хуже, но этот превзошел все остальные, в которых я когда-либо бывала.

— Был, — подтверждает он. — Но не ради чего-то интересного. Я получил диплом бизнесмена, чтобы продолжить семейное наследие. — Его рот искривляется в язвительной улыбке. — Так что мой отец не сильно отличался от твоего в этом отношении, я полагаю.

— Ты хотел выбрать что-то другое?

Он задумался на мгновение, затем пожал плечами.

— Я тоже не уверен. Честно говоря, я не особо задумывался об этом, от меня всегда ожидали, что я получу степень по бизнесу, так что я не видел особого смысла в том, чтобы думать об альтернативе, которой не будет.

— В этом есть смысл. — Я тянусь к своему бокалу с вином. Оно вязкое и сладкое, и я делаю второй глоток, наслаждаясь вкусом. Я чувствую, как немного расслабляюсь, и понимаю, что это он меня успокаивает. Он не сделал ни одного замечания по поводу моей одежды, не затронул темы, от которых я уклонялась, и не указал на то, как мало я съела из, несомненно, возмутительно дорогого ужина, который он для нас заказал. Кажется, ему просто нравится быть здесь со мной, и я чувствую еще один маленький укол сожаления о том, что мне придется его подвести.

Габриэль на мгновение замолкает, дожидаясь, пока официант принесет нам еще одно блюдо, на этот раз тонкие ломтики сырой рыбы на плоском ложе из риса, с точечкой соуса и посыпкой икры на каждом ломтике.

— У меня к тебе еще один вопрос, — говорит он, делая паузу, от которой у меня сводит желудок, а ладони снова начинают потеть.

Начинаем. Именно здесь разговор принимает такой оборот, что мне придется сказать ему, что это была замечательная ночь, но я не хочу, чтобы это куда-то зашло. От этой мысли мне неожиданно становится немного грустно, но я отгоняю это чувство. Может, в данный момент я и чувствую себя так, но, если я позволю этому зайти дальше, скажу "да" чему-то большему, это только навредит мне и разочарует его в конечном итоге. Я в этом уверена.

Он делает глубокий вдох, допивает одну из своих маленьких чашечек саке, и его зеленый взгляд останавливается на мне.

— Как ты относишься к детям, Белла?

Аппетит мгновенно улетучивается. Я тяжело сглатываю, впиваясь пальцами в толстую тканевую салфетку, лежащую у меня на коленях. Я должна избавить его от страданий. Этот мужчина пропустил тот этап, когда спрашивает меня, заинтересована ли я в браке, и уже перешел к тому, что выясняет, сколько детей я хочу. Я бы, наверное, сочла его рвение лестным, если бы это не было так невозможно.

Это еще один вопрос, на который я не знаю ответа, потому что никогда не заходила так далеко. Несколько месяцев назад я только-только начала примиряться с мыслью, что мне придется выйти замуж за человека, которого я никогда не видела, прежде чем он уничтожит меня и сделает так, что я больше не смогу выносить ни прикосновений, ни того, к чему прикасаюсь сама. А прикосновения, насколько я знаю, это только начало требований, необходимых для того, чтобы иметь детей.

— Габриэль... — Что-то мелькнуло в его взгляде, когда я произнесла его имя, и я постаралась не думать, что это может быть. Этот красивый, добрый мужчина смотрит на меня с искренним желанием, это больше, чем я могу вынести прямо сейчас. — Это было замечательно. Действительно, это одна из лучших ночей за последнее время. Но я серьезно говорила, что не хочу выходить замуж. Я пытаюсь избежать этого как можно дольше, чтобы не дать отцу завершить все дела, и...

Он моргает на меня, выражение его лица внезапно становится испуганным, что не имеет никакого смысла. А потом, прежде чем я успеваю сказать что-то еще, он смеется. Я не знаю, что делать: смущаться, обижаться или что-то еще. Я смотрю на него, забыв о еде, совершенно не зная, что делать или говорить.

Габриэль качает головой, откладывая палочки, и выражение его лица разглаживается.

— Я думаю, это недоразумение, Белла, — говорит он любезно. — Я сказал твоему отцу, что хочу поговорить с тобой об этом сам, но не думал, что он оставит тебя в полном неведении.

— Полностью в неведении относительно чего? — Теперь я просто запуталась и чувствую разочарованный комок в горле. Вечер превратился из чего-то веселого и необычного в ощущение, будто все в курсе чего-то, связанного со мной, о чем я не знаю, и после всего, что произошло, это чувство вызывает прилив тошноты.

— У меня есть к тебе предложение, Белла, но оно не имеет отношения к браку, и я попросил тебя поужинать со мной сегодня вечером, чтобы мы могли обсудить его. Я хотел поговорить с тобой об этом наедине, чтобы сделать предложение, между нами, двумя, не вмешивая твоего отца.

— Но он знает об этом? — Смущение сменяется подозрением, и я думаю, не собирается ли он попросить меня о чем-то совершенно неуместном, о чем-то, что полностью разрушит мое представление о нем. От этой мысли по позвоночнику пробегает холодок, и я прикусываю губу, надеясь, что это не так. Но я не могу представить, что еще это может быть...

— Я хочу предложить тебе работу, Белла.

Я моргаю на него.

— Какую работу? — Настороженно спрашиваю я.

— Я вдовец. — Он говорит это ровно, без обиняков, но я помню тот странный намек на грусть в его глазах, когда он сказал, что раньше чаще выходил в свет, и кусочек головоломки встает на место. — У меня двое детей. Дочь, Сесилия, которой одиннадцать, и сын, Данила, мы зовем его Дэнни, которому девять.

— Звучит мило, — вежливо пробормотала я, все еще не совсем понимая, к чему он клонит.

— Ты говоришь, что не хочешь выходить замуж, Белла. Я могу это понять. — Он медленно выдыхает. — Я тоже не хочу снова жениться. Думаю, это часть того, что поразило меня, когда я встретил тебя, и это заставило меня предложить твоему отцу иное решение.

— Иное решение?

Он кивает.

— Я не хочу снова жениться, — повторяет он, — но моим детям нужна стабильность. Им нужен кто-то, кто сможет сыграть роль матери. Сейчас мне помогают, но у женщины, которая мне помогает, есть и другие обязанности, и я знаю, что ей нужен перерыв. Мой компромисс между тем, чтобы снова жениться и продолжать жить как прежде, - найти няню с проживанием. — Он делает паузу. — Кого-то, кто будет жить в моем доме, заботиться о Дэнни и Сесилии и станет частью семьи. Конечно, я буду рад позволить тебе сначала познакомиться с ними, если ты захочешь. Но я уже обсудил это с твоим отцом. Это избавит тебя от необходимости выходить замуж так скоро, Белла.

Долгое мгновение я не могу говорить. Я слишком шокирована, чтобы знать, что сказать. Последнее, чего я ожидала от этого вечера, - что Габриэль предложит мне работу. Я настолько ошеломлена этим, что даже не могу устыдиться того, как сильно я ошиблась в его намерениях. Все, что он мне только что сказал, вертится у меня в голове, толкаясь, пока я пытаюсь собрать воедино все кусочки.

Вдовец, с двумя детьми. Кто-то, кто, очевидно, до сих пор должен любить свою жену, если не хочет жениться снова. Кто-то, кому нужна помощь с детьми, и он хочет нанять кого-то на полный рабочий день, чтобы присматривать за ними. У меня в груди что-то теплеет от этой мысли, он явно заботится о них, раз так много об этом думает. И он привел меня сюда, чтобы поговорить со мной об этом один на один, как с равной. Я оценила это и раньше, когда думала, что он собирается сделать предложение о помолвке, но теперь я ценю это еще больше. Он мог бы легко договориться с моим отцом, пожать руку и оставить меня, сказав, что меня отправляют в новый дом работать на бизнесмена в качестве няни его детей, но он нашел время, чтобы сделать мне предложение лично.

И мне не придется выходить замуж. Не прямо сейчас. Может быть, через какое-то время. Я понятия не имею, на какой срок рассчитана эта должность, но он сказал, что его старшему ребенку одиннадцать, так что... возможно, на какое-то время? Пока он доволен моей работой, а мой отец готов позволить мне остаться.

Пока я сижу и размышляю, мне приходит в голову, что, приняв его предложение, я буду жить с ним… с этим красивым мужчиной, который оказался гораздо добрее, чем я ожидала. Сердце странно замирает при этой мысли, нервозность не похожа на обычную, когтистую панику, к которой я уже привыкла. Неужели он ждет от меня большего, чем просто забота о своих детях? От этой мысли меня пробирает дрожь паники. Но весь вечер он вел себя исключительно по-джентльменски. Даже те вещи, которые я воспринимала как флирт, оглядываясь на них через призму того, что я теперь знаю, теперь кажутся лишь случайными замечаниями. Просто Габриэль пытается узнать женщину, которую собирается привести в свой дом. Он ясно дал понять, что не заинтересован в браке. В отношениях. И даже если бы он хотел, напоминаю я себе, он не захотел бы меня, узнав, что еще входит в комплект.

И как он отнесется к тому, что я смотрю за его детьми, если он узнает, что мне снятся кошмары? Что я вздрагиваю от тени? А если он узнает, что со мной случилось?

Я отгоняю эту мысль. Я справлюсь с этим достаточно хорошо, говорю я себе, чтобы он не узнал, насколько глубока травма, полученная от моего чудовищного бывшего жениха. И, может быть, избавление от угрозы еще одного неминуемого брака по расчету, свобода от отца и его ожиданий дадут мне шанс исцелиться.

— Я согласна, — говорю я так уверенно, как только могу, вскидывая подбородок, пытаясь выглядеть как можно более собранной и уравновешенной.

Мне интересно, удивится ли он тому, что я так быстро согласилась, но все, что я вижу, это выражение облегчения, которое тут же появляется на лице Габриэля.

— Это должность с проживанием, — повторяет он. — Я просто хочу убедиться, что это ясно, прежде чем мы начнем действовать. Мне нужен человек, который будет чувствовать себя неотъемлемой частью жизни моих детей, который сможет стать частью их распорядка и расписания. Я не прошу тебя стать их матерью, но... — Он делает вдох, и я вижу, как на его лице снова мелькает боль. Мне становится интересно, сколько времени прошло с тех пор, как он потерял жену. Это не похоже на глубокое и сиюминутное горе, но, похоже, оно не покидает его. Мне также интересно, что он чувствовал по отношению к ней. Печаль выглядит так, будто она глубже, чем брак по расчету. — Я не прошу тебя быть их матерью, — медленно повторил он. — Но я хочу, чтобы кто-то выполнял эту роль. Я, конечно, понимаю, что это большая ответственность. Требовательная работа. Но я хотел предложить ее тебе. И я не обижусь, если ты откажешься.

Я качаю головой.

— Нет, я не хочу отказываться. Я хочу согласиться на эту работу.

Габриэль кивает, его руки лежат на столе. Наша еда кажется забытой, краем глаза я вижу, как сервер появляется, а затем снова исчезает, похоже, ожидая, пока мы доедим наше текущее блюдо, прежде чем он принесет новое.

— Я не живу в особняке, но дом у нас большой. У тебя будет много свободного пространства. Все, что тебе понадобится, я с радостью предоставлю. У меня небольшой штат: экономка и ее муж живут в доме, и еще несколько человек, которые приходят и уходят. Ты не будешь сразу же брать на себя все обязанности Агнес по уходу за детьми, у тебя, конечно, будет время привыкнуть. — Он вздохнул, наблюдая за мной так, словно думает, что я могу передумать в любой момент. — Тебе решать, как скоро ты захочешь начать. Но у детей начинаются летние каникулы, и Агнес немного перегружена. Так что чем раньше, тем лучше. В течение недели, если тебя это устроит.

— Меня это устраивает. Мне не нужно никого предупреждать за две недели. — При этих словах у меня в груди лопается пузырь смеха, и я подавляю его, потому что знаю, что не должна смеяться посреди этого разговора. Но все это переполняет меня, и я не знаю, как реагировать. Все мои представления об этой ночи изменились за несколько минут.

— Ну, я не был уверен, что тебе может не понадобиться время, чтобы... не знаю. — Габриэль пожимает плечами. — Я не хотел торопить тебя. Все, что тебе нужно, чтобы сделать переезд как можно более легким для тебя, я с радостью тебе предоставлю.

— Не думаю, что мне придется много брать с собой. Только одежду и все такое. — Я прикусываю губу. Все это кажется нереальным. За очень короткое время я прошла путь от подготовки к тому, чтобы мягко подвести к отказу этого человека в вопросе помолвки, до принятия от него предложения о работе. Работе. У меня никогда раньше не было работы. — Мой отец знает, что это такое? Он согласился, чтобы я работала на тебя?

Габриэль кивает.

— Мы обсудили это после того, как ты и я столкнулись друг с другом. — В уголках его рта играет небольшая улыбка, как будто это воспоминание его забавляет, а не смущает, как меня.

Он не уточняет, что именно они обсуждали. Но я не уверена, что мне это важно. Я сижу, смотрю на него через стол, и все мои ощущения от сегодняшнего ужина меняются. Вместо неуверенности, нервозности и легкой вины я чувствую прилив уверенности. Независимости. Я чувствую себя хорошо, как будто нахожусь на собственной деловой встрече. Как будто я впервые в жизни принимаю решение о своей собственной жизни.

Я вытираю вспотевшую ладонь о бедро и протягиваю руку, дыхание перехватывает в горле.

— Может, нам стоит пожать руки? — Спрашиваю я с легкой дразнящей ноткой в голосе, и Габриэль улыбается, протягивая свою руку к моей.

Когда я чувствую прикосновение его кожи к своей, меня охватывает знакомый страх, желание отпрянуть, и я борюсь с дрожью, которая грозит пронестись по мне. Но я заставляю свою руку сомкнуться вокруг его руки и пожимаю ее всего один раз, прежде чем отдернуть.

— По рукам, — говорит Габриэль с улыбкой, и я отвечаю ему улыбкой, испытывая почти чужое чувство, ведь я так давно не испытывала его по-настоящему.

Впервые с тех пор, как я обручилась с Петром, я чувствую себя счастливой.

6

ГАБРИЭЛЬ

Я испытываю неописуемое облегчение от такого поворота событий. Я и не подозревал, насколько сильно надеялся, что ужин пройдет хорошо, и что Белла скажет да, пока она не сказала.

Недоразумение в самом начале показалось мне забавным. Когда я сказал Масео, что хочу сам обсудить все это с Беллой, я не думал, что он будет скрывать от нее все это и отправит ее на ужин со мной без какой-либо информации. Даже моего имени, которое я не успел назвать ей в хаосе нашей первой встречи. Учитывая это, логично было предположить, что она подумала, что это свидание. Подстава, чтобы я сказал ей, что хочу заключить между нами брак. В конце концов, очевидно, что ее отец неоднократно вдалбливал ей, что это единственная цель, которая у нее будет.

Я увидел облегчение на ее лице, когда объяснил, для чего на самом деле пригласил ее сюда. И сочувствие, когда я объяснил свою ситуацию. Я наблюдал за ней на протяжении всего ужина, слушал ее, пытаясь узнать ее получше, чтобы убедиться, что это тот человек, которого я хочу привести в свой дом, кому я могу доверить работу, о которой прошу.

Она выглядела нервной и немного суетливой, но я этого и ожидал. Дочерям мафии обычно не разрешают ходить на свидания в одиночку, и я не могу представить, что она делала это раньше. Учитывая ее неприязнь к браку и то, что она ожидала именно этого, я не могу винить ее за то, что она нервничала. Я увидел, что она немного расслабилась, как только я объяснил, что именно я действительно хотел ей предложить. Больше всего меня поразило то, как легко с ней разговаривать, как естественно текла и продолжает течь беседа. После того как вопрос с работой решен, мне интересно узнать о ней больше, и я не вижу причин не спросить.

— Ты сказала, что иногда приезжаешь в город, чтобы навестить свою подругу.

— Клару. — Белла ковыряет палочками тонко нарезанную рыбу на своей тарелке, наконец берет кусочек лосося и отправляет его в рот. Я заметил, что она мало ест, но списал это на нервы. А может, она действительно привередлива в еде и просто не хотела разочаровать меня, сказав, что ей не нравится мой выбор для нашего ужина. — Я стараюсь навещать ее раз в две недели. И она тоже приходит ко мне домой, когда не работает или не слишком устала после работы.

— Куда вы обычно любите ходить в городе? — Я беру кусок тунца и макаю его в соус, прежде чем откусить. Блюдо изысканное, одно из лучших, что я ел за последнее время, но я почти не обращаю на него внимания. Я больше сосредоточен на женщине передо мной.

— В разные места. — Белла машет рукой. — Парк, музеи, в прошлый раз, когда я была здесь, мы ходили в ботанический сад. Там очень красиво.

— Не могу сказать, что я там был. Надо будет как-нибудь заглянуть туда.

Мне легко расслабиться, разговаривая с ней. Прошло много времени с тех пор, как я разговаривал с кем-то вот так за ужином. Было бы здорово сделать это снова, думаю я, и тут же ловлю себя на том, что немного застываю в кресле, осознав направление своих мыслей. Это деловой ужин, а не свидание. Он никогда не должен был быть свиданием, и как бы ни была приятна Белла в общении, это не имеет ничего общего с удовольствием. Только бизнес.

Я чувствую себя немного виноватым за то, что наслаждаюсь ее обществом, и по мере того, как ужин заканчивается, мне хочется, чтобы он продолжался и дальше. Мне давно не доставляло такого удовольствия проводить время с кем-то, и каждый раз, когда я чувствую, что начинаю погружаться в ритм разговора, не имеющего ничего общего с работой, ради которой я пригласил ее сюда, я снова ощущаю это чувство вины.

Она интригующая женщина. Ее явно интересует многое, хотя она, кажется, не уверена, что это может быть, и я вряд ли могу ее в этом винить. Она колеблется между уравновешенностью и нервозностью, уверенностью и неуверенностью. Ее интеллект, который проявляется, когда мы обсуждаем недавнюю выставку в музее и когда она описывает экспозицию в ботаническом саду, говорит о многом, когда она рассказывает из какого региона привезен один из видов цветов.

Но есть и вещи, которые меня немного смущают, - например, как она одевается летом. Я вспомнил, что видел ее в толстовке с капюшоном в то утро, когда она столкнулась со мной в коридоре. Я просто решил, что она легко мерзнет. Но ее толстая вышитая шаль кажется слишком тяжелой для температуры на улице, да и в ресторане тепло. Но она не снимала ее весь вечер.

Я предполагаю, что она просто очень скромная. Это понятно, тем более что она думала, что пришла на свидание... Уверен, ей надоело, что мужчины пялятся на нее, особенно те, которые, вероятно, считают, что имеют на это право, ведь они могли бы купить ее у ее отца, если бы сильно захотели. Но все же в том, как она ее носит, есть что-то такое, что мне не нравится, и я не могу понять, почему.

Десерт - последнее блюдо, которое нам принесли: миска сладкого клейкого риса для каждого из нас со свежим манго и густым кокосовым сиропом сверху. Белла осторожно окунает в него чайную ложку, откусывает маленький кусочек и издает гул удовольствия. От неожиданности этот звук пронзает меня, искра пробегает по позвоночнику, и я вздрагиваю.

Бизнес, резко напоминаю я себе. Неудивительно, что после столь долгого перерыва небольшой стон красивой женщины заставил меня так отреагировать, но это не должно быть так, когда речь идет о ней. По целому ряду причин.

Белла улыбается мне, когда мы доедаем десерт, и я кладу на стол тяжелую черную кредитку, чтобы ее забрал сервер. Она поправляет шаль на руках, и мне кажется, что я улавливаю дрожь в ее пальцах, но не могу быть уверен.

— Спасибо за ужин, — тихо говорит она. — И за предложение работы. Не могу передать словами, как я этого жду.

Я улыбаюсь в ответ и ставлю свою подпись на чеке, прежде чем встать.

— Я тоже с нетерпением жду этого. Думаю, это будет полезно для всех нас.

Она ждет меня, прежде чем начать идти к выходу, между нами остается расстояние в шесть дюймов. Нам незачем касаться друг друга, но я помню, как она уклонилась от моей руки, когда я предложил ей ее раньше, чтобы помочь выйти из машины. Интересно, пыталась ли она не произвести на меня неправильного впечатления, ведь она всегда знала, что скажет мне, что ее не интересует помолвка, которую, как она думала, я предложу.

Это также заставляет меня задуматься, почему она вообще согласилась на ужин, зная, что не хочет этого. Может быть, она просто хотела выбраться из дома, в чем я не могу ее винить, но я не могу отделаться от мысли, что для этого есть какая-то более глубокая причина. Белла кажется многослойной, и я не думаю, что причина ее согласия так проста.

Она согласилась на эту работу, так что это не имеет значения, говорю я себе, пока жду, пока парковщик подаст машину. Я открываю перед ней дверь, позволяя ей проскользнуть внутрь, а затем прохожу к водительской стороне. Я вспоминаю, какое впечатление произвела на нее Феррари, когда она впервые увидела ее, и чувствую внезапный прилив безрассудства, желание сделать что-то, что когда-то не было бы для меня необычным, но теперь совсем не соответствует тому, кем я был последние четыре года.

Я должен отвезти ее прямо домой. Наш деловой ужин закончен, пока она не переедет и не приступит к работе, для которой я ее нанял. Мне тоже пора домой. Но вместо этого я смотрю на нее, желая продлить этот вечер еще немного. Я хочу почувствовать себя хорошо еще немного, и я хочу продолжить ее любопытство по поводу моей любимой машины.

— Хочешь посмотреть, на что она способна? — Я похлопал по приборной панели, и глаза Беллы расширились.

— Что-здесь?

— Нет. — Я смеюсь. — Как только мы выберемся из города на более спокойную дорогу. Там я смогу по-настоящему раскрыть ее. Что скажешь?

Она нервно кусает губу.

— Я имею в виду... я не хочу тебя задерживать. Я уверена, что ты хочешь вернуться домой.

— У меня давно не было возможности прокатиться на этой машине. Я готов это сделать, если ты согласна. Уверен ты никогда не испытывала такого драйва, как при езде со скоростью более ста миль в час на такой машине.

Я не хочу заходить слишком далеко. Но я вижу, как загораются ее глаза - смесь нервозности и любопытства, и она сглатывает.

Я должен просто отвезти ее домой. Я знаю, что должен. Но я вижу, что она хочет этого, и все, о чем я могу думать, это о том, как редко этой девушке позволяли делать то, что она действительно хочет.

— Это будет весело. — Я приподнимаю бровь, и Белла чуть глубже впивается зубами в губу, прежде чем кивнуть.

— Хорошо, — нерешительно говорит она, и я улыбаюсь.

— Тебе понравится.

Как только мы выезжаем из города, и ночь сгущается вокруг нас, оставляя яркие огни позади, я еду по дороге, которая, как я знаю, имеет длинный, пустой, прямой участок, по которому не часто ездят в это время суток. Здесь нет никаких неожиданных поворотов или необычного движения, единственным препятствием может быть то, что за этой дорогой сегодня следит полицейский, но деньги могут позаботиться об этом, если меня остановят. Я никогда об этом не беспокоился.

Я оглядываюсь на Беллу.

— Ты готова?

Она издала маленький, придушенный смешок, который напомнил мне тот икающий всхлип, вырвавшийся из нее в коридоре. Звук, вырвавшийся без ее желания, но на этот раз счастливый, а не печальный. Она кивает, снова прикусывая губу.

— Ты уверен, что это безопасно?

— Я уже делал это раньше. Здесь. Просто прошло много времени.

Я не заканчиваю эту мысль, потому что не хочу доводить ее до конца прямо сейчас. Я не хочу думать о тех ночах, когда я приезжал сюда, отчаянно пытаясь почувствовать хоть что-то, кроме горя, мчался по этой дороге так быстро, как только позволяла машина и Дэнни и Сесилия были единственными, кто удерживал меня от того, чтобы обернуть ее вокруг дерева, вместо того чтобы наконец затормозить и поехать домой.

Я хочу думать о том, что сегодня я впервые за долгое время снова почувствовал себя человеком. Человеком, который может поужинать с кем-то, поддержать разговор, посмеяться и получить удовольствие. В течение четырех лет я был погружен в работу, отцовство и ничего больше, игнорируя все свои личные потребности. Я и не подозревал, как далеко может завести дружеская беседа за ужином.

Я оглядываюсь, чтобы убедиться, что она все еще пристегнута, а затем нажимаю на газ. Машина рвется вперед, двигатель урчит, абсолютно чутко реагируя на каждое мое движение рулем и нажатие на педаль. Скорость растет, и мне лучше не отвлекаться от дороги, когда мы набираем восемьдесят, девяносто, сто миль в час, но я не могу остановить себя, чтобы украдкой взглянуть на Беллу, желая увидеть выражение ее лица. Если уж на то пошло, я хочу убедиться, что она не сидит здесь в ужасе, слишком напуганная, чтобы сказать мне остановиться.

Но это не так. Она сидит, наклонившись вперед, глаза ее расширены, руки вцепились в края сиденья, губы разошлись, и она смеется. Это ликующий, возбужденный звук, когда скорость увеличивается, деревья проносятся мимо нас по обе стороны, а я разгоняюсь до пятидесяти, затем до шестидесяти, прежде чем сбавить скорость и начать замедляться, пока не кончилась дорога. Я замедляю ход машины и прижимаюсь к обочине, так как адреналин бьет по моим венам, желая убедиться, что с ней все в порядке.

Она быстро дышит, на ее губах играет улыбка, а глаза светятся, когда она смотрит на меня.

— Ты в порядке? — Вопрос кажется риторическим, но я не могу подавить желание проверить ее. Она пробудила во мне странную защитную реакцию с того момента, как столкнулась со мной в коридоре и расплакалась, и это не прекращается до сих пор.

Белла кивает, прижимая руку к груди.

— Это было невероятно. Она такая плавная, даже не было ощущения, что она такая быстрая, мы как будто летели. Я понимаю, почему ты любишь эту машину. Она смотрит на нее почти с обожанием, как будто только что осознала совершенно новый вид удовольствия, ее глаза все еще светятся от этого. Она смотрит на меня, улыбка не сходит с ее губ, и я чувствую тот же толчок, который ощутил, сидя напротив нее в ресторане, когда она ела свой десерт. Искру, разгоревшуюся от адреналина, который все еще течет по моим венам. Она пробегает по позвоночнику, согревая мою кровь, и на долю секунды мир вокруг нас закрывается, и я могу смотреть только на ее рот. Губы у нее полные, мягкие, нижняя чуть полнее верхней, сложенные в красивый бантик на безупречном лице. Ее глаза расширены, губы приоткрыты, дыхание замедляется, и в этот момент я почти тянусь к ней. В эту короткую секунду я думаю только о том, чтобы прижать этот мягкий рот к своему и узнать, по-прежнему ли она на вкус как кокос и манго из десерта в ресторане.

О чем ты, черт возьми, думаешь, Габриэль? Эта мысль проносится у меня в голове одновременно с тем, как я представляю рот Беллы на своем, и я застываю, осознавая, насколько далеко я отклонился от курса. Я выпрямляюсь, натягивая на лицо улыбку, надеясь, что она не видит всего, о чем я думаю.

Я сказал ей, что не заинтересован в отношениях, предложил ей работу, а потом вывез ее на скорости на заднюю дорогу и наблюдал за ней, остановившись после этого. Стыд нахлынул на меня, горячий и густой, и я тяжело сглотнул, смущенный тем, что позволил себе выйти из-под контроля даже на этот короткий миг. Мне одиноко, и я давно никого не целовал, но это не оправдание.

Белла теперь моя сотрудница, и если я уже думаю и веду себя так, то знаю, что начинаю плохо. Может, мне стоит все отменить? Еще не слишком поздно. Эта мысль приходит мне в голову, когда я выезжаю обратно на дорогу и снова еду с нормальной скоростью, поворачивая в направлении, которое приведет нас к дому Беллы. Если я уже думаю о ней так...

Но мне совершенно ясно, что она рада возможности пока что не быть замужем по расчету и, более того, рада перспективе того, что я ей предложил. Она ухватилась не только за выход: похоже, она искренне рада познакомиться с Дэнни и Сесилией и занять эту должность. Если я сейчас откажусь, ее отец подпишет контракт с тем, кто первым в очереди предложит ей выйти замуж. Уже к концу недели она станет чьей-то невестой, а через несколько месяцев выйдет замуж.

Я прекрасно знаю, как сильно она этого не хочет.

Это не должно иметь значения. Она не моя ответственность. Я тут ни при чем, и не моя работа давать ей выход, но я не могу отделаться от мысли, что не могу взять свои слова обратно, раз уж дал понять, что у меня есть выход для нее. И это решает множество моих собственных проблем. Проблем, о которых я думал уже давно, но не находил решения. Проблемы, которые мучили меня чувством вины и не давали четкого ответа - как дать моим детям то, что им нужно, как сделать так, чтобы о них заботился не только я, как не перегрузить Агнес, как восполнить отсутствие матери в их жизни. Белла - это хотя бы частичное решение многих проблем.

Пока мы едем, моя решимость возвращается, а разум рационализирует тот момент. До этого момента я был с ней профессионалом, и теперь могу продолжать в том же духе. Это был небольшой промах, ошибка, подпитанная моей собственной слабостью и спешкой момента, но это больше не повторится. Я не допущу этого.

Я подъезжаю к ее подъезду, ставлю машину на парковку и поворачиваюсь к ней.

— Может, мне договориться, чтобы кто-нибудь приехал и забрал твои вещи на этой неделе?

Белла колеблется, и на мгновение мне кажется, что она увидела то, о чем я думал раньше, и собирается сказать мне, что передумала. Но она просто кивает.

— Четверг. Четверг подойдет? Это даст мне несколько дней, чтобы собраться.

— Четверг - прекрасно. Если что, это замечательно, у тебя будет целый день в пятницу, пока меня не будет, чтобы все осмотреть, а потом в выходные мы сможем внести коррективы. — Я чувствую, как ко мне возвращается уверенность в себе, а настроение становится таким, что соответствует деловым отношениям. — Тогда я дам знать Агнес, чтобы она была готова к твоему переезду в четверг.

Белла кивает.

— Хорошо. — Ее голос немного тихий, как будто она не может поверить, что все это происходит. — Еще раз спасибо за вечер, Габриэль. Это было очень мило. Тогда увидимся в четверг.

Ее рука крепко сжимает шаль, натягивая ее вокруг себя, и она открывает дверь машины и выскальзывает наружу, даря мне еще одну маленькую улыбку и неловко машет рукой, прежде чем повернуться и направиться к ступеням своего дома и проскальзывает внутрь.

Я смотрю, пока за ней не закрывается дверь, а затем включаю передачу и еду прочь, к своему дому.

Когда я возвращаюсь домой, уже очень поздно, позже, чем я возвращался в течение долгого времени. В доме тихо, и, заглянув в гостиную, я вижу Агнес в одном из кресел у камина, ее голова прислонена к боковой стенке. У меня немного сжимается грудь, когда я понимаю, что она, должно быть, осталась внизу, а не пошла домой, чтобы Дэнни и Сесилия не оставались в доме одни. Мне повезло, что она у меня есть. И она заслуживает передышки. Я подхожу к ней, осторожно касаюсь ее плеча и легонько встряхиваю.

— Я дома, Агнес. Можешь возвращаться в коттедж.

Она садится, потирая рукой лицо.

— Как все прошло? — Спрашивает она, слишком уставшая, чтобы дразнить меня. — Она приняла твое предложение?

Я киваю.

— Приняла. Она переедет в четверг.

— Хм... — Агнес поднимается на ноги, убирая назад свои светло-серые волосы. Она держит их короткими, завивая чуть выше плеч, и сегодня они убраны назад, подальше от лица. — Что ж. Посмотрим, насколько хорошо она освоится.

Я вижу, что она настроена скептически. Но мне достаточно увидеть, как она тяжело поднимается с кресла, слегка покачиваясь, чтобы выйти в коридор, чтобы понять, что это правильное решение. Няня с проживанием предотвратит именно такой сценарий, если меня не будет дома. Агнес должна быть в своей постели с Альдо, а не полусонной в кресле после одиннадцати вечера. С Беллой здесь будет кому убедиться, что с детьми все в порядке.

Я жду, пока Агнес не спустится по тропинке к своему дому, а затем поднимаюсь наверх и ложусь в постель, чувствуя, как меня охватывает усталость. Последние два дня выбили из меня много сил, и я готов к тому, чтобы Белла приехала и освоилась, чтобы мы все могли найти привычный образ жизни.

Несмотря на себя, когда я опускаюсь в постель, мои мысли возвращаются к тому моменту в машине. К ее лицу, раскрасневшемуся от адреналина, к ее приоткрытым губам, к тому моменту, когда я почувствовал ту искру между нами. Химию, влечение, которых я не чувствовал так давно. И тут же я ощущаю прилив возбуждения, эта искра проносится по моей крови и заставляет мой член напрячься. Мысль о ее рте мгновенно делает меня твердым, пульсация почти болезненна, я так давно ничего не делал с этим. Я отгоняю эти мысли, напоминая себе о своей решимости в машине, но эрекция остается, упрямо требуя внимания.

Было бы лучше снять напряжение. Чтобы легче было отказаться от подобных мыслей. Я чувствую себя виноватым за то, что они вообще возникают. Но моя рука скользит вниз, пальцы проникают под пояс брюк, нащупывая напряженную плоть члена. Кончик уже влажный, с головки капает сперма, мое возбуждение горячее и острое. Я не кончал уже несколько недель. Возможно, даже дольше. С тех пор как я в последний раз проснулся от неясного и не запоминающегося сна, а мои бедра были липкие от напоминания, что я могу игнорировать свои потребности так долго, пока мое тело не позаботится об этом за меня.

Моя рука сомкнулась вокруг члена, и я издал шипение сквозь зубы, от удовольствия, поднимающегося вверх по позвоночнику. Это не займет много времени. Несколько сильных, целенаправленных ударов, и я обрету облегчение. Единственная польза от того, что я позволяю себе сосредоточиться на любом виде сексуального удовольствия, заключается в том, что, когда я все-таки поддаюсь и заставляю себя кончить, это происходит быстро. И это все, чем это для меня является - процессом. Что-то, что я иногда должен делать для поддержания своего тела. Как поход к врачу или прием витаминов по утрам.

Но сейчас не похоже на то, как было раньше. Не сегодня. Мой член пульсирует в моей руке, мышцы напряжены, удовольствие распространяется по нервам и сжимает мои яйца. Я бросаю взгляд на ящик тумбочки, где наверняка лежит забытая бутылочка со смазкой, и чувствую, как мой член снова пульсирует при мысли о медленном, влажном поглаживании, о нескольких минутах, проведенных заново, чтобы понять, что мне действительно нравится заставлять себя кончать.

И боже, как же мне нужно кончить.

Я облизываю пересохшие губы и опускаюсь на кровать, стягивая штаны вокруг бедер, освобождая свой тяжелый член, чтобы упереться в пресс. Я скольжу рукой вверх и вниз по напряженному стволу, закрывая глаза, пока тянусь к ящику... и лицо Беллы снова всплывает в моем сознании. Я вижу эти приоткрытые губы, и, пока я тянусь за смазкой, все, что я могу представить, это влажное тепло ее рта, как мягко эти губы обхватывают головку моего члена, и как она проводит языком по пульсирующим венам.

Я отдергиваю руку, словно обжегшись, и, стиснув зубы, одной рукой натягиваю штаны обратно на бедра. Моя эрекция подрагивает от разочарования, упираясь в ширинку, но я делаю глубокий вдох и закрываю глаза, чтобы заставить ее исчезнуть.

Если я сейчас прикоснусь к себе, то буду думать о ней. Это будут ее губы вокруг меня, а не мои собственные пальцы, ее влажный рот, смазывающий мою длину своей слюной, ее жар, окружающий меня. Не знаю, почему она так вклинилась в мои мысли, почему от одного воспоминания о ее раскрасневшемся лице и ярких глазах у меня болезненно пульсирует в груди, но я должен взять себя в руки. Я не могу думать о ней так, даже наедине. Даже если мне удастся объяснить это тем, что после долгих лет лишений я провел несколько часов с красивой женщиной. Даже если это совершенно естественно - чувствовать влечение к ней и пытаться держать его на поводке, когда я так давно ни с кем не был. Прошло много времени с тех пор, как я хотел кого-то.

Мои отношения с ней должны быть строго профессиональными, даже когда я один, даже в своих мыслях. Несмотря ни на что, иначе это будет скользкая дорожка, и однажды фантазия в моей голове вырвется наружу. Я по ошибке дам ей увидеть, о чем я думаю, доставлю ей дискомфорт, и все пострадают.

Я не хочу причинять ей боль. Я делаю это, чтобы помочь ей. И даже если бы я мог как-то оправдать эти чувства, даже если бы я думал, что могу позволить себе наслаждаться случайными отношениями, причины, по которым это невозможно, выходят за рамки того факта, что она теперь в моем распоряжении.

Она заслуживает лучшего, чем то, что я могу ей предложить. Лучше, чем случайная интрижка с человеком, у которого не осталось сердца, чтобы отдать его кому-то еще.

Я закрываю глаза и выключаю свет, снова и снова повторяя в голове одну и ту же мысль, настаивая на том, чтобы она закрепилась в памяти. Чтобы я запомнил это, когда увижу ее в следующий раз.

Белла Д'Амелио для меня недосягаема.

7

БЕЛЛА

В четверг утром Клара уже у меня дома и настаивает на том, что собирается взять больничный на работе, чтобы приехать, помочь мне собрать вещи и проводить меня. Я сказала ей, что в этом нет необходимости, я переезжаю всего на несколько миль, а не в другой штат, но она не приняла отказа. Честно говоря, я не ожидала от нее другого. Не зря же она моя лучшая подруга, и я хорошо ее знаю.

Моя спальня выглядит не такой уж пустой, как я могла бы подумать, учитывая, что я фактически переезжаю. Габриэль сказал, что все необходимое мне будет предоставлено, включая меблированную комнату и все, что к ней прилагается, так что мне нужно взять только личные вещи.

— Значит, это было вовсе не свидание. — Клара качает головой, забирая у меня стопку книг и укладывая их в коробку перед собой. — Он пригласил тебя на ужин, чтобы дать тебе работу? Ты зря волновалась.

— Я определенно не ожидала такого поворота событий. — Я перебираю книги, передавая ей еще несколько. — Он спросил меня, как я отношусь к детям. Я не думала, что это потому, что ему нужна няня.

— Ну, теперь все твои проблемы решены, верно? — Клара пожимает плечами. — По крайней мере, на некоторое время. Тебе не нужно выходить замуж, ты съезжаешь, и твой отец оставит тебя в покое. — Она шевелит бровями, ухмыляясь мне. — Он горячий?

Я закатываю глаза.

— Он симпатичный, да. Но это ничего не значит. Он нанял меня для выполнения работы.

— Работы, которая требует, чтобы ты жила в его доме. — Ухмылка Клары расширилась. — Ты будешь жить с ним, Белла. Этот молодой, симпатичный...

Я бросаю в нее свитер, и она ловит его, смеясь.

— Я просто говорю...

Я качаю головой.

— Это совсем не так. Это просто работа. Он и сам четко сказал, что не хочет жениться, так что не похоже, что он делает это в качестве пробного шага в надежде, что я приду к этой идее.

Клара поджала губы.

— Я понимаю. Но я остаюсь при своем мнении, когда ты думала, что это свидание. Если он тебе нравится, и он может стать твоим выбором, а не отцовским...

— Это не имеет значения, потому что он тоже не заинтересован. Вот что делает его идеальным, — настаиваю я. — Ни один из нас не хочет связывать себя узами брака, так что это не обсуждается. Мне вообще не нужно об этом беспокоиться.

— Ты ведь очень рада этому, правда? — Клара вопросительно смотрит на меня. — Ты выглядишь искренне счастливой.

— У меня будет больше свободы, так что да. И то, что я впервые окажусь вдали от дома, меня очень радует. — Я прикусила губу. — Это немного пугает. Но я просто хочу узнать, каково это - делать что-то другое. Быть самостоятельной. И если все получится... — Я пожимаю плечами. — Может быть, я смогу навсегда избавиться от брака по расчету.

Клара хмурится.

— Ты действительно думаешь, что это произойдет? Что твой отец просто откажется от того, чтобы заставить тебя выйти замуж за кого-то и создать семейное наследие? — Последнее она произносит с сарказмом, подражая голосу моего отца, и я не могу удержаться от смеха, так как эта мысль вызывает тошноту в моем желудке.

— Я не знаю, — признаюсь я. — По правде говоря, нет. Не думаю, что мне удастся выбраться из этого навсегда. — От этого признания узел в моем желудке затягивается еще туже. Это отсрочка, а не побег. Но даже отсрочка, это лучше, чем ничего. — Может, он найдет кого-то, кого я не буду ненавидеть. Может...

Я осекаюсь, потому что в глубине души знаю: даже если отец найдет кого-то сносного, это не изменит всего остального, что со мной сейчас не так. Того, с чем никто не захочет иметь дело. То, о чем мой будущий муж узнает только после того, как скажет "беру", и тогда я буду виновата в том, что умолчала об этом, хотя на самом деле мой отец сошел бы с ума, если бы подумал, что есть шанс, что я буду откровенничать о чем-то подобном с потенциальным мужем.

Но я не могу заставить себя говорить об этом даже с Кларой, так что не думаю, что это так уж опасно.

— Пока все хорошо, — твердо говорю я, стараясь сохранять оптимизм. — Я впервые буду самостоятельной. У меня будет работа. Моя жизнь изменится, по крайней мере, на некоторое время. И, возможно, это все, что мне нужно для счастья. — Я говорю это со всей убежденностью, на какую только способна, желая убедить и себя, и Клару. И хотя я знаю, что позже мне придется разбираться с пожеланиями отца и всеми сложностями моей жизни, сейчас я просто хочу радоваться отсрочке, которую преподнесла мне судьба.

— Смогу ли я приехать в гости? — Клара качает головой в одну сторону, закрывая коробку с книгами и заклеивая ее скотчем. — Я хочу посмотреть на новое место, где ты будешь жить.

— Я спрошу, — обещаю я ей. — И дам тебе знать. Но я уверена, что у меня будет свободное время, так что я все равно приеду к тебе. Я спрошу Габриэля о том, как добираться. Думаю, в основном он сам водит машину, но, возможно, у него есть водитель для детей, или что-то в этом роде. Я выясню все это после того, как перееду.

Клара встает, вытирает руки о джинсы, берет последние несколько предметов одежды, которые я ей передаю, и застегивает их в мешок для одежды, после чего оборачивается, чтобы посмотреть на меня. В ее голубых глазах появилось странное выражение, а ее обычно дразнящая улыбка на мгновение стала серьезной.

— Я не совсем понимаю, что происходило с тех пор, как ты вернулась со свадьбы, которая сорвалась, — тихо говорит она. — И мне было совершенно ясно, что ты не хочешь об этом говорить, так что я не хотела давить. Ты можешь рассказать мне столько или меньше, сколько захочешь, ты же знаешь. Но я здесь ради тебя, Белла. Я хочу, чтобы ты была счастлива. И если это сделает тебя счастливой прямо сейчас, то я только за.

При этих словах у меня на глаза наворачиваются слезы, и я даю ей маленькую, водянистую улыбку.

— Думаю, это будет хорошо, — шепчу я, и Клара кивает.

— То, что ты выберешься из этого дома, будет хорошо. Я определенно в это верю. — Она протягивает руки. — Обнимашки?

С этим я справлюсь. Я быстро крепко обнимаю Клару и вытираю глаза, когда отстраняюсь.

— Это глупо. — Я смеюсь, качая головой. — Я переезжаю всего на несколько миль. А мы ведем себя так, будто я еду через всю страну.

— Эй, это большое дело! И я рада за тебя. — Клара смотрит на свой телефон. — Они скоро будут здесь. Хочешь, я побуду с тобой или...

Я качаю головой.

— Мне нужно поговорить с папой, прежде чем я уйду. Так что, наверное, будет лучше, если останусь только я.

— Хорошо. — Она снова улыбается мне. — Напиши мне, как только устроишься, и расскажи, как все прошло.

— Обязательно, — обещаю я.

Как только Клара уходит, я выталкиваю горсть коробок и пакетов с моими вещами на середину комнаты и спускаюсь вниз. Отец, как обычно, в своем кабинете, и я засовываю руки в карманы джинсов, радуясь тому, что надела свитер плотной вязки.

— Скоро приедут грузчики. — Я не сажусь, а просто останавливаюсь на полпути между дверью и стульями перед его столом. Мы не так много говорили о ситуации, не считая того, что утром после ужина я сказала ему, что Габриэль предложил мне работу, и я согласилась. Теперь, стоя здесь, на пороге отъезда, я не знаю, что сказать. Я не знаю, как он ко всему этому отнесется - к тому, что я, по сути, обошла его планы в отношении меня. Но Габриэль сказал, что они сначала все обсудили, и, если бы отец не хотел, чтобы я согласилась на эту работу, я не могу представить, что он не отказал бы мне наотрез, чтобы я пошла на ужин.

— Тебе нужна моя помощь с чем-нибудь? — Он поднимает глаза, и я качаю головой, засовывая руки поглубже в карманы.

— Не думаю. Думаю, они все заберут сами.

— Я скажу водителю, чтобы он отвез тебя в дом мистера Эспозито. Если только ты с ним не договорились о другом? — Отец смотрит на меня, его взгляд становится проницательным, и я думаю, не надеется ли он на тот же исход, о котором дразнила меня Клара. Что мое проживание с Габриэлем приведет к тому, что между нами что-то произойдет.

Я чувствую новую волну облегчения, зная, что он так не думает. Мы с Габриэлем одинаково не заинтересованы в любом исходе, который предполагает брак. По крайней мере, даже если мой отец и стремится к этому, я знаю, что мужчина, с которым я буду жить, этого не делает. Это дает мне странное чувство товарищества с Габриэлем.

Открывается входная дверь, и я слышу шум грузчиков.

— Я должна сказать им, куда идти за вещами. — Я прикусываю губу, переминаюсь с ноги на ногу, ожидая, что скажет отец. Чтобы дать мне понять, как он относится ко всей этой ситуации.

Но он просто кивает.

— Хорошо. Дай мне знать, как только устроишься. Или мистер Эспозито сообщит. В любом случае.

Я смотрю на него с минуту, застигнутая врасплох его равнодушием. Мой отец никогда не был эмоциональным человеком, поэтому я не ожидала от него слез и объятий. Но я думала, что будет что-то большее, чем просто равнодушие. Я почти уверена, что это потому, что он расстроен тем, что я собираюсь работать на Габриэля, вместо того чтобы осуществить помолвку, которую он хотел для меня. Но он согласился на это, так что я не знаю, почему.

Я на мгновение замираю, гадая, скажет ли он что-нибудь еще, но он уже вернулся к своим бумагам. Поэтому я выскальзываю из комнаты, чувствуя боль в груди, которая заглушает волнение, которое я испытывала раньше. Но альтернативой этому была возможность выйти замуж за другого мужчину, которого я не знаю. Сейчас я не могу этого сделать, как никогда.

К тому времени как я возвращаюсь в фойе, грузчики выносят последние вещи. Мой телефон пикает, и я вижу сообщение от Дерика, в котором он сообщает, что пригнал машину. Мой желудок сжимается, и я чувствую прилив беспокойства.

Я хочу сделать это. Это будет хорошо. То, что это страшно, не значит, что это плохо.

Я делаю глубокий вдох и еще раз оглядываюсь назад по коридору, в сторону кабинета отца. Дверь по-прежнему закрыта.

Снаружи слышен звук подъезжающего внедорожника. Собрав все свои нервы, я выхожу на улицу и иду к ожидающей меня машине.

Пора ехать.

***

Габриэль ждет, когда Дерик и фургон грузчиков подъедут к подъезду. Он одет более непринужденно, чем на ужин, в темно-коричневые чиносы и шалфейно-зеленую рубашку на пуговицах с закатанными рукавами. Его волосы слегка растрепаны, заправлены за уши, и на краткий миг я не могу не отметить, насколько он красив. И так же быстро я отгоняю эту мысль.

Дерик паркует машину и оглядывается на меня.

— С тобой все будет в порядке? — Спрашивает он, и я киваю, стягивая рукава свитера с рук так, что ткань оказывается в моих сжатых кулаках. Мои нервы звенят, под кожей ощущается дрожь, но я делаю глубокий вдох. Я могу это сделать.

Я хочу сделать это.

— Со мной все будет в порядке, — говорю я ему с большей уверенностью, чем чувствую на самом деле, и выскальзываю из машины.

Габриэль улыбается мне, когда я иду по подъездной дорожке навстречу ему.

— Рад видеть, что ты добралась нормально. Я бы послал кого-нибудь за тобой, если бы ты нуждалась в этом.

— О, это было несложно, Дерик подвез бы меня в любом случае. — Я рада, что он так поступил, мне было приятнее, когда кто-то знакомый был рядом со мной во время поездки.

— Я попрошу грузчиков отнести твои вещи в комнату. Через несколько минут я покажу тебе все вокруг, но я подумал, что сначала ты захочешь познакомиться с детьми. И я познакомлю тебя с Агнес.

Я быстро киваю.

— Звучит замечательно, — говорю я ему, не обращая внимания на новый приступ нервозности, охвативший меня.

Как только я следую за Габриэлем в дом, меня сразу же поражает, насколько по-домашнему он выглядит. Снаружи высокое георгианское строение выглядит очень величественно, но внутри оно кажется теплым и уютным. Когда я вхожу в дом, я чувствую запах ванили и каких-то слабых цветов. В фойе нижняя часть стен отделана панелями из теплого дерева, а поверх них наклеены пыльно-голубые обои. Пол - светлое паркетное дерево, и по мере того, как мы проходим дальше в прихожую, этот мягкий цветочно-ванильный аромат становится все сильнее.

— Они в гостиной, — говорит Габриэль, и я следую за ним в комнату, где царит тот же мягкий уют. Все выполнено в тонах бледного дерева, пыльно-голубого и кремового, а мебель выглядит мягкой и плюшевой, на поверхности дивана и кресел разбросаны подушки и вязаные пледы. С одной стороны - камин из выбеленного кирпича, на мантии которого горят свечи. По обе стороны от камина стоят два кресла, а также длинный диван и кресло-люкс. На диване сидят двое детей, девочка и мальчик, а рядом с ними пожилая женщина, которая что-то говорит им низким голосом.

— Агнес, — окликает ее Габриэль, когда мы входим в комнату, и пожилая женщина тут же оглядывается по сторонам, на ее лице появляется теплая улыбка, когда она видит его. Она смотрит на меня, и улыбка не сходит с ее лица, хотя я вижу в ее глазах оценивающий взгляд, когда она оглядывает меня с ног до головы. Я не могу ее винить, но это заставляет меня чувствовать себя немного незваным гостем.

— Это, должно быть, Белла. — Она улыбается мне. — Приятно познакомиться. Я Агнес, я присматриваю за домом для Габриэля. И я помогаю с детьми, но я слышала, что ты здесь, чтобы помочь с этим.

— Агнес скромничает, — говорит Габриэль. — Она была рядом со мной с самого детства, работала на моих родителей. Я знаю ее всю свою жизнь, и не знаю, что бы я без нее делал.

— Мне тоже приятно с вами познакомиться. — Я бросаю взгляд на двух детей, сидящих на диване. Младший из них, мальчик, болтает ногами взад-вперед, темные волосы падают ему на лицо, и он их постоянно сдувает. Девочка сидит с бесстрастным выражением лица, ее темные светлые волосы собраны в высокий хвост, который слабо шевелится за ее спиной.

Мальчик, похоже, теряет терпение, вскакивает с дивана и направляется к нам, прежде чем кто-то из нас успевает сказать что-то еще.

— Я Данила, — говорит он, глядя на меня сверху вниз. — Но все зовут меня Дэнни.

— Приятно познакомиться, Дэнни. — Я улыбаюсь ему, и он откидывается на пятки, одаривая меня блестящей ухмылкой.

— Папа сказал, что ты теперь живешь здесь. Это правда?

Я чувствую еще один проблеск нервозности.

— Да, — говорю я ему, хотя и сомневаюсь, стоит ли говорить об этом так уверенно. Я понятия не имею, как все пройдет, и если Габриэль будет недоволен мной после первых нескольких дней...

Я очень не хочу разочаровывать этого нетерпеливого мальчика, который с таким нетерпением ждал встречи со мной. Его сестра настороженно наблюдает за мной с дивана, и я делаю глубокий вдох, проходя мимо Дэнни, чтобы поприветствовать ее.

— Привет. — Я сажусь на диван, где мгновение назад сидела Агнес, и улыбаюсь ей. — Я Белла.

Она поджимает губы.

— Сесилия.

— Приятно познакомиться.

Сесилия быстро и резко кивает, как будто не уверена, приятно ей со мной познакомиться или нет, но не хочет быть грубой. Я слышу, как Габриэль выдыхает у меня за спиной, и заставляю себя не отвлекаться от Сесилии и не оглядываться на него. Мне не терпится узнать, о чем он думает, доволен ли он тем, как все это происходит, но я уже могу сказать, что из двух детей Сесилию будет труднее завоевать.

— Мы скоро узнаем друг друга получше, — говорю я ей. — Ничего страшного, если поначалу ты не будешь уверена во всем этом. Если честно, я и сама нервничаю. Но я рада быть здесь.

Она все еще настороженно наблюдает за мной, ее ореховые глаза прикованы ко мне, но мне кажется, что я вижу, как она немного смягчается.

— Дэнни, Сесилия. — Агнес хлопает в ладоши. — Почему бы вам не пойти и не помочь мне с первой частью ужина? Мы начнем, пока ваш папа показывает Белле дом.

Сесилия поднимается с дивана и направляется к Агнес, и я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы поймать благодарный взгляд, который бросает на нее Габриэль. Он быстро обнимает Дэнни, а затем смотрит на меня.

— Хочешь экскурсию, Белла? А потом я покажу тебе твою комнату.

Я киваю, вставая. Вся атмосфера в доме отличается от всего, что я когда-либо знала, и мне понадобится минута, чтобы привыкнуть к ней. Я понимаю, что он имел в виду, когда сказал за ужином, что Агнес больше похожа на семью. Если бы я не знала, что она его домработница, я бы подумала, что она тетя или бабушка, кто-то, кто действительно связан с семьей. Габриэль, безусловно, общается с ней так, как будто это она и есть. А наблюдая за тем, как он общается со своими детьми, как он обнимает Дэнни и что-то шепчет Сесилии, прежде чем они вслед за Агнес выходят из комнаты, он нравится мне еще больше, чем раньше.

Во всем этом есть что-то теплое и семейное, чего никогда не было в моем собственном доме.

Габриэль выводит меня из гостиной и возвращается в прихожую.

— Мой кабинет находится вон в том коридоре, — говорит он, показывая налево. — В обычные рабочие дни я чаще всего уезжаю из дома, мне кажется, что лучше работать в офисе, расположенном в другом месте. Но если я дома, а я тебе нужен, и ты не можешь меня найти, можешь постучаться и узнать, есть ли я там. На этом этаже также есть кинозал... — Он ведет меня дальше по коридору, открывая дверь в большую, оклеенную темными обоями комнату с огромным секционным диваном и телевизором, занимающим почти всю стену. — Дэнни любит проводить здесь много времени, но, конечно, на все есть ограничения. Мы все обсудим, и Агнес поможет тебе, если ты что-то забудешь она знает все их расписания. Здесь есть фильмы, игровые приставки... — Он пожимает плечами. — Любые развлечения, которые тебе могут понадобиться.

Я киваю, осматриваясь. Здесь все как в старой школе, но гораздо роскошнее. На одной стене стоят два ретро-автомата - Pac-Man и Mortal Kombat, рядом - старомодный аппарат для попкорна, а на маленьком столике - корзинка с коробками киношных конфет. С одной стороны комнаты - встроенные книжные полки, забитые фильмами и играми, и небольшой холодильник с газировкой и другими напитками внутри.

— Здесь очень круто, — говорю я, снова поворачиваясь, чтобы осмотреть комнату. — Мне бы очень хотелось, чтобы у нас в доме было что-то подобное, когда я была ребенком.

Габриэль хихикает.

— Странно, что этого не было.

— Мой отец не особенно интересуется развлечениями. — Я пожимаю плечами, как будто для меня это не имеет особого значения, хотя, видя это, я чувствую странную тоску по детству, по которому я не знала, что скучаю. — А у тебя здесь здорово. Ты тоже всем этим пользуешься?

Он кивает.

— Иногда. У меня не так часто бывает много свободного времени, но мы устраиваем вечера кино. Иногда я люблю поиграть в какую-нибудь игру, но опять же, трудно найти время, чтобы чем-то увлечься. Работа не дает мне покоя, и, конечно, Дэнни и Сесилия тоже.

— Ну, может быть, теперь, когда я здесь, у тебя будет немного больше свободного времени.

Габриэль слегка смеется над этим.

— Может быть.

— Там внизу есть две ванные комнаты, а также свободная комната, которая пустует, — продолжает он, жестом указывая вниз по коридору. — Внизу, в подвале, у меня есть полностью оборудованный тренажерный зал - гири, боксерские мешки, все это, если хочешь посмотреть.

— Я просто люблю бегать, — признаюсь я. — Я никогда не занималась никакими другими физическими упражнениями.

— Для этого есть хорошая дорожка. Огибает заднюю часть поместья. — Габриэль жестом показывает на заднюю часть дома. — Ты сможешь хорошо побегать, и никто тебя не побеспокоит. Муж Агнессы, Альдо, управляет хозяйством, и никто из тех, кого он нанимает, не доставит тебе проблем.

— Спасибо. — Я слабо улыбаюсь. — Так что же находится в остальной части дома?

Он показывает мне столовую, выходящую в небольшой сад за домом, и мы заглядываем на кухню, где Агнес рассказывает Дэнни и Сесилии о процессе приготовления домашней пасты. В доме есть бассейн, на который Габриэль тоже указывает, сообщая, что здесь есть и джакузи, если я захочу им воспользоваться. Он рассказывает мне, где находятся некоторые другие постройки на участке, в том числе теплица, в которой, по его словам, Агнес учит Сесилию садоводству.

— Здесь также есть читальный зал, — говорит Габриэль, ведя меня по коридору мимо кинозала и открывая дверь. — Сесилия и Дэнни иногда приходят сюда делать домашние задания во время учебного года. И это хорошее место для отдыха. Ты можешь пользоваться им, как и всем остальным в доме.

Зал очень похож на гостиную, только с большим количеством книжных полок - две стены, от пола до потолка. Весь дом каким-то образом одновременно производит впечатление очень роскошного и уютного. Все явно дорого - качественная мебель, роскошный текстиль, весь дом без единого пятнышка и наполнен цветочно-ванильным ароматом, но в то же время он ощущается как дом, чего никогда не было в моем, хотя мой отец делает все возможное, чтобы любому встречному казалось, что мы богаче, чем есть на самом деле.

Я легко могу представить, как прячусь здесь, или сворачиваюсь калачиком в кинозале с горсткой закусок и старым фильмом, или отправляюсь на пробежку по территории поместья. Дом моего детства всегда казался мне холодным, монолитным, но я уже чувствую, как мне становится здесь спокойнее. И это только первый день.

Может быть, я смогу быть здесь счастлива, думаю я, оглядывая комнату, и снова поворачиваюсь к Габриэлю.

— Твой дом прекрасен.

— Спасибо. — Он одаривает меня полуулыбкой. — Я не могу приписать себе слишком много заслуг. Я не приложил много усилий к оформлению, это точно. Но я хотел, чтобы здесь чувствовался дом. Я не очень люблю броскость и открытую демонстрацию богатства.

— За исключением машины, — говорю я, не задумываясь, и тут же хочу отбросить эту мысль, потому что она кажется слишком интимной. Как внутренняя шутка, только между нами. А я не настолько хорошо его знаю, чтобы так шутить, не совсем.

Но он не обижается. Вместо этого он смеется, глубоким, легким звуком, от которого у меня по позвоночнику пробегают мурашки, и я не решаюсь заглянуть в них слишком глубоко.

— Ты права, — говорит он. — За исключением машины. И она у меня не единственная. Может быть, я покажу тебе их как-нибудь, в гараже рядом с домом их несколько. Остальные припаркованы в другом месте.

— Конечно, — отвечаю я небрежно, потому что мысль о том, чтобы остаться с ним наедине в тихом теплом гараже, где он показывает мне свои любимые машины, кажется мне еще одной слишком интимной вещью для того, кем мы друг для друга являемся. Я чувствую тревогу, но не потому, что он сделал что-то, что заставило меня так думать, а потому, что я не хочу, чтобы та дрожь, которую я чувствовала, пробегая по позвоночнику, вернулась. Я не хочу чувствовать к нему влечение. Это сбивает с толку и тревожит, а эти эмоции мне абсолютно, однозначно не нужны.

— Пойдем. — Габриэль жестом приглашает меня следовать за ним. — Я покажу тебе твою комнату.

Он ведет меня наверх, к комнатам для гостей.

— Моя комната и комнаты детей находятся на третьем этаже, — говорит он, жестом указывая наверх. — Комнаты для гостей на втором. Я выделил одну из них для тебя, но, если тебе что-то не понравится, просто дай мне знать, и я подумаю, что можно сделать, чтобы все переставить.

— Уверена, все будет в порядке, — быстро говорю я, и так оно и есть.

Комната, которую он мне показывает, такая же большая, как моя спальня дома, может быть, даже больше. Она полностью меблирована, как и было обещано: вдоль одной стены - камин, который я нахожу совершенно восхитительным, и большая кровать с балдахином, застеленная белоснежными простынями и изумрудно-зеленым бархатным одеялом. Комната полностью выдержана в зеленых и белых тонах - от толстого белого ковра на полу рядом с кроватью на твердом дереве до кресла с крыльями из темно-зеленого бархата у камина и зелено-голубого кресла с тартановыми узорами между книжной полкой и окном, на спинку которого наброшен мягкий белый плед из синели. Здесь есть письменный стол, комод и шкаф, а в дальнем конце комнаты я вижу закрытую дверь.

— Здесь есть ванная комната, — говорит Габриэль, указывая на нее жестом. — Это часть причины, по которой я попросил Агнес подготовить для тебя эту комнату, я подумал, что ты предпочтешь ее.

— Определенно. — Я поворачиваюсь кругом, осматривая великолепную комнату. Все выглядит и ощущается так же роскошно, как и в остальном доме, и я чувствую себя здесь комфортно. Нет ощущения, что я не на своем месте. — Большое спасибо.

— Ты работаешь на меня. И я делаю все возможное, чтобы всем моим сотрудникам, особенно тем, кто здесь живет, было комфортно. Если тебе что-то нужно, просто скажи мне, и я сделаю все возможное, чтобы достать это для тебя, — искренне говорит он.

— Спасибо. — Я не знаю, что еще сказать. Я стою на пороге новой жизни, делаю то, чего никогда раньше не делала, и меня переполняет смесь волнения и нервозности. Все, что я знаю, это то, что я надеюсь, что все получится. Я хочу задержаться здесь как можно дольше.

— Здесь есть все необходимое, чтобы разжечь огонь, если захочешь, — добавляет Габриэль, кивая на камин. — Сейчас лето, но ты, похоже, легко замерзаешь. Так что, как и все остальное здесь, не стесняйтесь использовать его по своему усмотрению.

Его замечание о холоде поражает меня, потому что он не говорит это так, будто осуждает меня или даже интересуется причинами. Он просто соглашается с тем, что я делаю что-то необычное, и, похоже, это его не беспокоит.

А тебе не кажется, что его бы беспокоило, если бы он знал, почему? Коварный голосок в моей голове шепчет, но я его игнорирую. Я не хочу, чтобы что-то испортило день.

— Если больше ничего нет... — Габриэль переминается с ноги на ногу, и я внезапно возвращаюсь в тот момент, прекрасно осознавая, что он стоит здесь, наедине со мной, в моей спальне. По позвоночнику снова пробегает тревожное чувство, кожу покалывает от осознания того, что я не хочу этого и чувствую себя неловко. Мне не по себе, потому что он ничего не сделал, чтобы вызвать у меня такие чувства… он ни в чем не виноват. Но я все равно панически боюсь оставаться с ним наедине.

Когда я ничего не отвечаю, Габриэль продолжает.

— Я дам тебе возможность устроиться. Обычно мы ужинаем около семи, и ты не обязана к нам присоединяться, но я буду рад, если ты это сделаешь. Агнес и Альдо едят вместе со мной и детьми несколько раз в неделю, и, если ты сможешь присутствовать на ужине, я думаю, это пойдет им на пользу. — Он делает паузу. — Мне бы очень хотелось, чтобы ты чувствовала себя частью семьи.

У меня что-то щемит в груди, и я киваю. Его зеленые глаза встречаются с моими, и это осознание растет, осознание того, что он стоит в моей комнате, что кровать находится в нескольких футах от нас, что он находится здесь, в моем пространстве. Думаю, он тоже это понимает, потому что отступает на шаг назад, еще больше увеличивая физическое расстояние между нами, когда идет открывать дверь.

— Я спущусь к ужину, — быстро говорю я ему. — Я немного распакую вещи, а потом переоденусь и спущусь.

— Звучит неплохо. — Он еще раз улыбается мне, а затем выскальзывает из комнаты.

Следующие несколько часов я провожу, распаковывая вещи, расставляя книги по полкам и развешивая одежду. Ближе к семи я переодеваюсь в джинсы и длинный вязаный свитер темно-синего цвета в стиле туники, надевая к нему украшения из розового золота. Не знаю, насколько Габриэль любит, чтобы все наряжались на ужин, но до сих пор дом выглядел довольно непринужденно, так что, надеюсь, все будет в порядке.

Мне не нужно было волноваться. Когда я спускаюсь, за столом сидят только Габриэль, Дэнни и Сесилия, а на Габриэле темные джинсы и рубашка с короткими рукавами в стиле хенли. Он поднимает взгляд, когда я вхожу, и благодарно улыбается.

— Я рад, что ты пришла. — Он жестом показывает на одну сторону стола, напротив детей. — Проходи, садись. Мы уже все накрыли.

Кто-то приготовил для меня место, и я опускаюсь в кресло, глядя на тарелки с едой в центре стола. Большая миска с кремовой пастой, увенчанной креветками, помидорами и сыром фета, и еще одна деревянная миска с зеленым салатом, рядом с которой стоит небольшой стеклянный кувшин с каким-то винегретом. Сесилия смотрит на меня с другого конца стола и переводит взгляд на отца.

— Она будет есть с нами каждый вечер?

— Сесилия. — Тон Габриэля не резкий, но в нем есть намек на порицание. — Ты не должна говорить о Белле так, как будто она не сидит здесь. И да. Она будет ухаживать за вами обоими, так что большинство ваших трапез будет разделено с ней. Я попросил ее ужинать с нами так часто, как она захочет.

Сесилия прикусила губу, но больше ничего не сказала. Она просто сидит, сложив руки на коленях, и смотрит на обеденный стол своими ореховыми глазами в ожидании. Габриэль смотрит на меня, выражение его лица разглаживается.

— Можешь передать мне салат, Белла?

Я нервно сглатываю и киваю. Это всего лишь салат, но у меня дрожат руки, этот первый ужин за столом с семьей, в которой я теперь работаю, заставляет меня волноваться. Кажется, что от этого зависит очень многое, если Габриэль будет доволен мной, я останусь. Я буду продолжать заботиться об этих детях, жить в этом доме и, что самое важное, останусь незамужней. Моя дальнейшая свобода полностью зависит от того, как долго продлится эта работа и как долго моего отца можно будет убеждать в том, что это хорошая идея. Габриэль - его деловой партнер, так что, если Габриэль будет доволен моей работой, это будет просто еще один вид бизнеса, удерживающий меня здесь. Но если нет...

Я понимаю, что слишком долго сижу с чашей в руках. Сесилия недоуменно наблюдает за мной из-за стола, и я быстро беру щипцами часть салата и перекладываю его на свою тарелку, а затем передаю ее Габриэлю. Он накладывает себе и детям, а я забираю тарелку обратно, проделывая то же самое с пастой, а затем с заправкой для салата, пока мы все не оказываемся перед ужином. Только тогда Габриэль берет свою вилку, и я вижу, что дети воспринимают это как знак начать есть.

Я откусываю маленький кусочек пасты, зная, что не смогу съесть много, но не желая быть грубой. Она совершенно потрясающая: сливочная и ароматная, с лимонными креветками и привкусом сыра фета, смешанными с шелковистостью макарон и соуса.

— Это восхитительно, — говорю я Габриэлю, глядя на него. — Агнес потрясающе готовит.

— Мы помогали, — с укором сообщает мне Сесилия. — Агнес показала мне, как приготовить пасту с нуля. А Дэнни помешивал. — Она бросает взгляд на брата, который выглядит очень гордым за свой вклад в приготовление ужина.

— Паста с нуля - это впечатляет. Не знаю, смогу ли я так сделать. Ты любишь готовить? — Я не могу представить, чтобы в их возрасте я когда-нибудь научилась готовить. Я и сейчас не умею. Мой отец пришел бы в ужас, если бы Глэдис разрешила мне заходить на кухню не только для того, чтобы быстро перекусить. Нормальность этого в семье, которая по богатству и статусу стоит выше моей, одновременно удивляет меня и вызывает чувство легкой зависти. Сесилия и Дэнни вырастут с совершенно иным отношением к миру, чем у меня, и к своему месту в нем. А учитывая реакцию Габриэля на мою предстоящую помолвку, мне трудно поверить, что Сесилия вырастет, чтобы ее подтолкнули к чему-то подобному.

— Люблю. — Сесилия кивает, накручивая часть пасты на вилку. — Агнес говорит, что будет продолжать учить меня. — Она бросает взгляд на Габриэля, и на ее лице внезапно появляется озабоченное выражение. — Я могу продолжать учиться у Агнес, верно? Это не изменится теперь, когда она... — Сесилия посмотрела на меня, а затем снова на отца. — Это не изменится, верно?

— Нет, конечно, нет, — мягко говорит Габриэль. — Мало что изменится, Сесилия, кроме того факта, что Белла здесь, чтобы помочь Агнес. Кулинария - это не то, для чего ее наняли, так что, конечно, Агнес по-прежнему будет учить тебя всему этому, пока тебе это нравится. Белла здесь, чтобы следить за тем, чтобы Агнес не перетруждалась.

Я слушаю все это молча, откусывая маленькие кусочки пасты и салата, впитывая информацию. Мне стало ясно, как из первой встречи с ней, так и из этого разговора, что Агнес очень важна для Габриэля и его детей. Член семьи, а не сотрудник. Я знаю, что мне нужно быть осторожной, чтобы не наступать ей на пятки, следить за тем, чтобы поддерживать ритм дома, а не нарушать его.

Остаток ужина проходит в тихой беседе, которая настолько невероятно обычна, что застает меня врасплох. Габриэль спрашивает Сесилию о списке литературы на лето, полученном в школе, и обсуждает с Дэнни возможность записаться в летнюю молодежную бейсбольную лигу. Я никогда не представляла себе, чтобы человек, имеющий столь тесные связи с мафией, обсуждал их со своими детьми, не говоря уже о том, чтобы проявлять активный интерес к тому, чем они занимаются. Мой отец никогда не обсуждал со мной многого, когда я была младше, разве что изредка уточнял расписание моих занятий балетом и фортепиано. Ужины всегда были молчаливыми, формальными и холодными, а уютное тепло этого обеденного стола, это то, что я даже не представляла себе раньше, не говоря уже о том, чтобы испытать.

Еще одна удивительная вещь то, что происходит после ужина. Агнес нигде не видно, и я предположила, что она на кухне, ждет, когда принесут другие блюда. Но вместо этого Габриэль встает, когда мы уже закончили есть, и жестом просит детей помочь ему убрать тарелки. Я сижу в замешательстве, не решаясь помочь, ошеломленная тем, что этот человек хоть что-то делает для себя. Когда он возвращается с десертом - маленькой миской заварного крема со свежими ягодами для каждого, я не могу вымолвить ничего, кроме неловкой благодарности.

— Агнес и ее муж ужинают с нами несколько раз в неделю, — объясняет Габриэль, садясь за десерт, и я краснею, понимая, как явно проявилось мое замешательство. — В остальное время они возвращаются домой в конце дня. Агнес может быть немного упрямой, когда дело доходит до этого, но я считаю правильным, что все мои сотрудники уходят в конце обычного рабочего дня. Это касается и тебя, Белла: кроме того, что ты готовишь Дэнни и Сесилию ко сну в конце вечера и присматриваешь за всем, что им нужно, ты фактически уходишь, как только я возвращаюсь домой. Я был бы рад, если бы ты участвовала в ужине или проводила с нами вечера, но ты, конечно, не обязана.

Его тон формален, но в нем есть теплота, которая дает мне понять, что он искренен.

— Мне нравится, когда Дэнни и Сесилия помогают по мере возможности, — добавляет он. — Им полезно чувствовать себя способными и независимыми.

Подспудный тон под этими словами понятен - Габриэль любит своих детей, но не хочет их опекать. Как человек, которого всю жизнь опекали, но который никогда не чувствовал себя по-настоящему любимым, я могу это оценить. Я чувствую, что они будут счастливее, когда станут взрослыми, зная, что отец очень заботится о них, но хочет, чтобы они могли стоять на своих собственных ногах.

Мне нравится, что он применяет это и к Сесилии. Он хочет, чтобы не только Дэнни вырос самостоятельным, но и его дочь. Это только подчеркивает мою мысль о том, что Сесилию не будут толкать на брак по расчету, девушка, выросшая с таким воспитанием, не станет тихо уходить в подобную ситуацию. И Габриэль, я думаю, достаточно умен, чтобы это понять.

За ужином я съела не так много, как следовало бы, но половину десерта осилила, откусывая маленькими кусочками и пытаясь унять нервную тошноту в желудке. Если Габриэль и замечает это, то ничего не говорит, убирая десерт, а затем возвращается в столовую, где я все еще сижу, сложив руки на коленях.

— Я займусь уборкой и уложу детей спать сегодня вечером, — говорит он, бросая на меня взгляд, который заставляет меня думать, что он знает, что мне нужна минута, чтобы адаптироваться. — Проведи вечер так, как тебе нравится, Белла. К своим официальным обязанностям ты сможешь приступить утром.

Я благодарно киваю, вставая из-за стола.

— Спасибо, — говорю я. — Думаю, я просто рано лягу. Постараюсь отдохнуть перед завтрашним днем.

— Это хорошая идея. Сейчас, летом, дети ложатся спать немного позже, чем обычно, но ты все равно можешь ожидать, что они встанут около восьми или восьми тридцати. Агнес занимается приготовлением завтрака, но ты можешь помочь ей подать его и проследить за трапезой. — Габриэль сделал паузу, медленно вздохнув. — Уверен, что все это ошеломляет, — добавляет он. — Но ты быстро освоишься. Я знаю, что потребуется время, чтобы привыкнуть к распорядку, так что не волнуйтесь, если поначалу будешь делать ошибки. Агнес с радостью поможет, и со временем ты расслабишься, и все это будет казаться второй натурой.

Я удивляюсь, чувствуя, как под веками наворачиваются слезы от его терпения. В конце концов, он нанял меня для выполнения работы, и у него есть достаточно времени, чтобы помочь приспособиться мне к этой новой работе. Не могу представить, чтобы все работодатели были такими.

Габриэль оставляет меня на кухне, а я отправляюсь наверх. Это моя первая ночь вдали от дома, и я встаю у окна, любуясь видом на передний двор. Полумесячная подъездная дорожка перед домом сейчас пуста, гравий ровный. Дорожка ведет к кустам деревьев, отгораживая дом от дороги, от всех, кто может проехать мимо. Я чувствую умиротворение от того, что дом спрятан, и опускаю занавеску. У меня нет причин думать, что кто-то войдет в мою комнату, но я все равно иду и запираю дверь, прежде чем начать раздеваться и складывать одежду перед тем, как забрести в ванную.

Увидев ее, я еще больше поблагодарила Габриэля за то, что он выделил мне именно эту комнату. Здесь есть большой душ и ванна на когтистых ножках, и я иду к шкафу, где ранее распаковывала свои туалетные принадлежности, и нахожу флакон жасминового масла для ванны. Я включаю горячую воду, наливаю в нее щедрое количество масла и вздыхаю, когда ароматный запах начинает заполнять ванную, а воздух становится теплым от воды.

Я запираю дверь и опускаюсь в ванную. Я знаю, что поступаю глупо, Габриэль вряд ли войдет в мою комнату без приглашения, тем более в ванную, и никто другой тоже не заглянет сюда случайно, тем более что дети скоро лягут спать. Но запертые двери между мной и остальным домом наконец-то позволяют напряжению вытечь из моих мышц, только так я могу чувствовать себя комфортно, находясь обнаженной и открытой в доме, где живут почти незнакомые люди. Несмотря на это, мне приходится активно отгонять мысли, которые пытаются нахлынуть: ощущение нежеланных рук на моей коже, горячего дыхания и грубой щетины на лице, прикосновения пальцев там, где их не ждали. Воспоминания нахлынули, угрожая задушить меня, заставить бежать из ванной и свернуться в клубок на кровати, но я делаю медленный, глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

Я сосредотачиваюсь на шелковистом тепле воды на моей коже, запахе жасмина, приятном тепле вокруг меня, укутывающем меня, как одеяло. Я откидываю голову назад, прижимаясь затылком к прохладному фарфору, ощущая его твердую форму, и перебираю все эти ощущения до тех пор, пока плохие воспоминания не уходят обратно в непроглядную тьму, где они всегда поджидают меня, и я чувствую, что снова могу наслаждаться ванной.

Когда я наконец выхожу, я чувствую себя спокойнее. Я надеваю мягкие пижамные штаны и рубашку с длинными рукавами, отпираю дверь и скольжу в кровать. Рядом со мной в ящике тумбочки лежит маленький оранжевый флакончик с рецептом. Я достаю его и смотрю на крошечные белые таблетки внутри.

Мне не очень нравится принимать снотворное, которое мне прописали. Сон, в который они меня погружают, очень странный: я совершенно бесчувственна, пока не просыпаюсь, без всяких снов, не только плохих. Когда я просыпаюсь, я всегда чувствую себя немного вялой, как будто выхожу из наркозного сна. Но я не хочу, чтобы мне снились кошмары. Я уже просыпалась от них с плачем и даже криком, и могу только представить, что подумает Габриэль, если это случится. Скорее всего, он отправит меня обратно домой, и все шансы на то, что эта работа сработает, закончатся. Он будет в ярости, что я не предупредила его, и на этом все закончится.

От одной этой мысли у меня защемило в груди. Мысль о том, что я уже вернусь домой и буду вынуждена подчиниться любому решению отца, вызывает панику в моей крови. Поэтому я наливаю стакан воды из крытого кувшина, стоящего рядом с кроватью, и вытряхиваю одну из крошечных таблеток на ладонь, быстро проглатывая ее.

Действие препарата длится всего несколько мгновений. Я скольжу под одеяло, погружаясь в мягкую подушку под головой, и погружаюсь в темный сон без сновидений.

8

БЕЛЛА

Когда звонит будильник, я просыпаюсь так резко, что мне требуется минута, чтобы вспомнить, где я и почему я здесь. Я смотрю на будильник, понимая, что уже несколько раз нажимала на кнопку "отбой", и вспоминаю, что поставила его на шесть тридцать, а сейчас уже десять минут восьмого. Габриэль сказал, что Дэнни и Сесилия просыпаются около восьми или чуть позже, и я откидываю одеяло, и вся сонливость от снотворного мгновенно исчезает, когда я вскакиваю, паникуя, что опоздаю к началу своего первого дня.

Я надеваю джинсы и свободную рубашку с длинными рукавами, закручиваю волосы в пучок на макушке, а затем иду в ванную, чтобы умыть лицо, почистить зубы и быстро нанести увлажняющий крем. Это самый быстрый из возможных вариантов моей утренней рутины, и я выбегаю из своей комнаты, как только все закончено, и спешу в комнаты Сесилии и Дэнни. Сначала я стучу в дверь Сесилии, и через секунду она открывает ее, уже одетая, с розовым цветом лица и заплетенными волосами. Она смотрит на меня пристально, с выражением, слишком резким для девочки ее возраста.

— Ты ведь выспалась, да? — Спрашивает она, быстро окидывая взглядом мою одежду и волосы.

Совершенно ясно, что я не собираюсь ничего с ней делать, и у меня такое чувство, что она будет уважать меня еще больше, если я не буду пытаться.

— Возможно, — признаю я, и на лице Сесилии появляется самая маленькая из улыбок.

— Ты ведь не привыкла рано вставать, правда? — Она скрещивает руки на своей бледно-розовой рубашке, как будто проводит собеседование на должность, которую я уже получила. Но я подыгрываю ей, потому что есть часть должности няни, которой у меня еще нет, - часть, где дети, о которых мне поручено заботиться, действительно любят меня и рады моему присутствию.

— Я нет. — Я прислоняюсь к двери и слегка улыбаюсь ей. — Обычно я встаю довольно поздно. Но теперь, когда я здесь, чтобы заботиться о вас двоих, мне просто нужно привыкнуть к этому.

Сесилия слегка кивает, как бы принимая мои объяснения.

— Я не люблю спать. Я люблю утро, — твердо заявляет она. — А вот Дэнни - нет. Он каждый день жалуется, когда встает в школу.

— А сейчас он спит? — Спрашиваю я, и Сесилия пожимает плечами.

— Возможно. Но мы должны спуститься к завтраку. Агнес начинает ворчать, если мы оставляем еду холодной.

Она протискивается мимо меня из комнаты, и я следую за ней в комнату Дэнни, где она стучит в дверь.

— Дэнни! Поторопись! — Настаивает она, и через несколько ударов дверь распахивается, и Дэнни высовывает голову. В одной руке у него игрушечная машинка, волосы дико торчат вверх, и он все еще в пижаме.

По правде говоря, я не знаю, как заботиться о детях. Все это для меня в новинку. Поэтому я просто следую инстинкту.

— Завтрак уже почти готов, — говорю я Дэнни, чуть шире распахивая дверь. — Почему бы нам не выбрать что-нибудь для тебя, а потом мы пойдем узнаем, что Агнес приготовила для нас сегодня утром?

Он на мгновение задумывается, а потом кивает.

— Хорошо, — радостно говорит он, позволяя двери распахнуться. — Посмотри на мой Бэтмобиль!

Дэнни поднимает машину, машет ею мне, и я беру ее, чтобы осмотреть, пока он идет к комоду в поисках одежды. Его первая попытка была дико неудачной, но через пятнадцать минут нам удается спуститься вниз, где он прилично одет в джинсы и футболку с Бэтменом. Сесилия ведет нас в столовую, где я чувствую запах блинов.

Когда мы входим, у меня перехватывает дыхание. В центре стола стоит тарелка с блинами, рядом - миска с фруктовым салатом, три разных вида сиропа и блюдо со взбитым маслом. Агнес ставит масло, когда мы входим, и выпрямляется, глядя на меня.

— Ты любишь кофе, Белла? Я могу сделать тебе немного. И сливки тоже есть, кажется, у нас есть лесной орех, который я покупала в прошлый раз.

— Кофе было бы хорошо, — говорю я с благодарностью и тянусь за тарелкой, чтобы начать накладывать для Дэнни. Сесилия уже накладывает себе, а я помогаю Дэнни намазать маслом и добавить сироп в блинчики, после чего кладу себе на тарелку один и ложечку фруктового салата и опускаюсь в кресло напротив них. Сесилия наливает себе и Дэнни стаканы апельсинового сока из большого кувшина, он выглядит свежевыжатым, более темного оранжевого цвета, чем все, что я видела раньше, с мякотью, плавающей сверху, а через минуту Агнес приносит мне кофе.

— Спасибо, — говорю я ей с благодарностью. — Ты собираешься сесть и поесть? Габриэль еще здесь?

Агнес моргает на меня, делая паузу, и у меня на мгновение возникает паника, что я переступила черту, назвав его Габриэлем, а не мистером Эспозито. Но он не говорил мне называть его так или иначе, и трудно думать о человеке, который после ужина прокатил меня на машине по заброшенной дороге, иначе, чем по имени. Наше знакомство как работодателя и работника началось не самым традиционным образом.

— Габриэль уезжает рано утром, — говорит Агнес, и знакомое имя так легко ложится ей на язык, как будто они действительно семья. — Он здесь только на завтрак по выходным. А я уже поела. Думаю, мне пора заняться домашними делами. Раз уж ты теперь здесь, я могу это сделать. — Она улыбается, и на ее лице появляются морщинки. — Теперь у меня будет немного больше времени, я думаю.

Она уходит, а я ковыряюсь в своем завтраке, пока Дэнни и Сесилия едят, стараясь съесть как можно больше с нервами, будоражащими мой желудок. Странно, что у меня впервые в жизни есть работа, но это и хорошо, мои часы стали более целенаправленными. Долгое время я чувствовала себя так, будто я просто слоняюсь по дому, и у меня так много пустого, бессмысленного времени. Я могла заполнить столько часов только фотографией или чтением, и мне хотелось чего-то, что дало бы мне цель. Мой отец думал, что это будет брак, но я хотела чего-то другого. Для меня не было ничего более неприятного в том, чтобы превратиться из дочери в жену. Все, что изменилось бы, это то, что у меня появилось бы хозяйство, персонал, за которым нужно было бы следить, вечеринки, которые нужно было бы устраивать, но ничего, что действительно имело бы значение. Ничего, что заставило бы меня почувствовать, что мне есть смысл продолжать жить.

Теперь же я чувствую, что у меня есть причина вставать, а не спать до тех пор, пока я наконец не поднимусь с постели, что мне есть к чему стремиться. День все такой же длинный и нуждается в том, чтобы заполнить его, как и раньше, но теперь я могу делать это с двумя детьми, за которых отвечаю.

После того как мы закончили есть, я попросила их помочь мне убрать со стола и отнести посуду на кухню, вспомнив, что Габриэль сказал мне вчера вечером. У меня такое чувство, что Агнес обычно сама убирает посуду, но я предлагаю, чтобы у нее было на одно дело меньше, и Сесилия соглашается. Мы споласкиваем посуду и кладем ее в посудомоечную машину, а затем я обращаюсь к ним двоим.

— Есть ли что-то, что вы должны делать специально в течение дня? — Габриэль дал мне некоторое представление о том, как должны выглядеть их дни, но я хочу дать им обоим возможность рассказать мне об этом самим.

— Просто кое-что из чтения, — говорит Сесилия. — Дэнни нечем заняться до бейсбольных соревнований, но мы можем потренироваться с ним, если хочешь.

— Хорошо. Давай свернемся калачиком в гостиной и почитаем часок, а потом пойдем побросаем бейсбольный мяч. — Я не особо спортивный человек, бегаю, но в частной школе, где я училась, я никогда не занималась спортом, не поднимала тяжести и тому подобное, но, думаю, я справлюсь с перебрасыванием бейсбольного мяча туда-сюда с двумя детьми.

Сесилия идет за книгой для летнего чтения, а я достаю из своей комнаты роман-триллер, который начала читать. Через несколько минут по коридору прибегает Дэнни со своей книгой, которую он взял в библиотеке, он не хотел оставаться в стороне, и мы втроем отправляемся в гостиную. Я ставлю будильник на телефоне, и мы сидим там в расслабляющей тишине целый час. Единственные звуки, это птицы за окном и хруст перелистываемых страниц.

Это удивительно один из лучших послеобеденных дней за последнее время. Я чувствую себя умиротворенно, сидя на мягком диване и читая книгу, которую купила пару месяцев назад, темные, извилистые дороги в книге резко контрастируют с уютным, теплым пространством, в котором я сижу. Проходит час, и я не успеваю оглянуться, как срабатывает будильник.

Сесилия встает и закрывает книгу.

— Я пойду переоденусь, — объявляет она. — Мы можем пойти в бассейн после того, как поиграем в мяч с Дэнни?

— Конечно, — говорю я ей, хотя мысль о том, чтобы надеть купальник, заставляет меня снова и снова испытывать дрожь и тревогу. Но мне не придется залезать в бассейн, чтобы проследить за их купанием.

Мы выходим на задний двор, где образуем что-то вроде треугольника. Дэнни берет с собой бейсбольный мяч, и мы по очереди подбрасываем и ловим его на солнечном свете. С другой стороны дома я вижу пару парней, которые работают над ландшафтным дизайном, и это заставляет меня снова влезть в легкую толстовку, в которую я одета, натянув рукава на руки, когда я снова ловлю мяч и бросаю его обратно Дэнни.

— Ты странно одеваешься, — замечает Дэнни, перебрасывая мяч Сесилии, которая слегка задыхается.

— Дэнни. Ты не можешь так говорить! — Восклицает она, бросая мяч ему обратно.

— Почему нет? Это правда. — Он бросает его обратно мне. — На улице жарко.

— Я легко замерзаю. — Я бросаю мяч Сесилии, чувствуя себя виноватой за то, что, по сути, солгала им. Но, похоже, мне действительно холодно, хотя это не совсем тот вид холода, который может быть понятен им.

Дэнни бросает на меня взгляд, который говорит, что он не совсем мне верит, но ему девять лет, поэтому он позволяет себе это. Мы перебрасываемся мячом туда-сюда еще некоторое время, прежде чем Дэнни бросает его мне, а затем подпрыгивает на носках и умоляюще смотрит на меня.

— Можно мы пойдем в бассейн?

Уже за полдень, и с каждой минутой становится все жарче - идеальное время, чтобы пойти и поплавать. Я киваю, и они оба рвутся к домику у бассейна, забегая внутрь, чтобы взять и переодеться в купальники. Мне удается загнать их в угол, чтобы убедиться, что они нанесли солнцезащитный крем, прежде чем они оба пулей полетят в воду. Я отхожу к одному из шезлонгов, сижу под зонтиком в джинсах и рубашке с длинными рукавами и смотрю, как они плавают.

Я бы тоже хотела оказаться в воде. На улице жарко, и прозрачная голубая вода переливается, как хрусталь, в лучах солнца. В воздухе пахнет хлоркой, и я знаю, что вода была бы приятной, прохладной и освежающей. Но ландшафтные дизайнеры переместились к задней части дома, и я натягиваю край толстовки поближе к шее, чувствуя беспокойство. Никто из них не обернулся и не посмотрел на меня, но мне все равно хочется еще больше скрыться из виду, чтобы убедиться, что они этого не сделают. Чтобы ни у кого из этих мужчин не было причин смотреть.

В последний раз, когда такие мужчины смотрели на меня - большие, мускулистые, с темными волосами и щетиной, с широкими мозолистыми руками, - они провели этими руками по мне. Они рвали на мне свадебное платье и смеялись, говоря, что оно мне больше не пригодится, когда впихивали меня в комнату. Они делали ставки на то, будет ли Петр по-прежнему трахать меня, хотя к тому моменту уже было ясно, что он не собирается на мне жениться. Потом они делали ставки на то, даст ли он им трахнуть меня, когда закончит со мной.

В горле поднимается тошнота, горячая и густая, и я сжимаю руки в кулаки, позволяя ногтям впиваться в ладони, возвращаясь в настоящее. В настоящее, где мужчины, подстригающие живую изгородь вокруг дома, - обычные, безобидные люди, которым я не интересна, и я должна обратить внимание на двух детей, которые гоняются друг за другом по мелководью бассейна и брызгаются.

Несколько глубоких вдохов, и мне удается отогнать воспоминания, а паника утихает. Я подтягиваю ноги под себя и откидываюсь на спинку шезлонга, наслаждаясь солнцем, несмотря на то что перегрелась, наблюдая за тем, как Дэнни и Сесилия играют в воде.

Через некоторое время выходит Агнес и сообщает, что обед готов. Я заставляю их обсохнуть и переодеться в обычную одежду, а затем мы отправляемся внутрь, где Агнес ждет с тунцом и картофельными чипсами с луковым соусом и лимонадом. Мы все четверо садимся обедать, дружно молчим, пока не закончим, и я помогаю Агнес убраться.

Я знаю, что после этого они должны вздремнуть, так что я отправляю их обоих наверх и укладываю спать на час. Некоторое время мне нечего делать, поэтому я пользуюсь возможностью побродить по дому и иду в библиотеку, чтобы просмотреть книжные полки.

Выбор бесконечен, и мне хватит на то, чтобы провести следующий год или больше, прорабатывая их, и никогда не покупать ничего другого. Мне приходит в голову вопрос, перечисляет ли отец мое пособие на карточку, которая у меня есть, Габриэль ничего не говорил о том, что я получаю деньги непосредственно за эту работу. Я предполагаю, что деньги идут отцу, чтобы он вложил их в трастовый фонд для меня. Я чувствую небольшое беспокойство, думая, не решит ли отец, что мне больше не нужно пособие, раз уж здесь меня всем обеспечивают. Но я все еще хочу иметь возможность встречаться с Кларой, ходить по магазинам, обедать или делать все то, что я делала раньше. Мне пришло в голову, что я не уверена, есть ли у меня теперь водитель, да и сама я не могу водить машину.

Не волнуйся об этом сейчас, говорю я себе, делая глубокий вдох. Побеспокоюсь об этом, когда придет время. А пока просто проведу этот час, расслабившись.

Я еще не закончила триллер, который выбрала, поэтому иду за ним и возвращаюсь в библиотеку, чтобы еще немного почитать в одиночестве. Я чувствую, как начинаю понемногу расслабляться, привыкая к тому, что теперь это действительно мой новый дом.

По крайней мере, на какое-то время. Сегодняшний день прошел хорошо, пока что. Это дает мне надежду, что, возможно, это место и дальше будет моим домом, что Габриэль будет настолько доволен работой, которую я выполняю, что захочет, чтобы я осталась, и я понравлюсь Дэнни и Сесилии, и они тоже захотят, чтобы я осталась.

Я опускаюсь в одно из удобных кресел в библиотеке, достаточно большое, чтобы я могла погрузиться в него и подтянуть под себя ноги, и ненадолго погружаюсь в книгу. Книга жутковатая и напряженная, что может быть удивительным выбором, учитывая тот факт, что не так давно я была в ужасной, пугающей ситуации. Но это ощущение другое, отстраненное от того, что случилось со мной, чужой страх и паника, и отчетливое впечатление, что в конце концов последняя девочка победит. Она спасется, и со временем с ней все будет в порядке.

Когда пробил час, в библиотеку заходит Сесилия, ее волосы выбились из косы, которую она заплела после бассейна.

— Дэнни все еще спит, — говорит она с видом старшей сестры, получающей удовольствие от доноса на младшего брата, и я смеюсь, кладя книгу на стол рядом с креслом.

— Ладно. Тогда пойдем разбудим его, — говорю я ей, и мы дружно выходим из библиотеки, она уже немного более спокойная, чем была со мной прошлой ночью.

Сесилия будит Дэнни, подпрыгивая на его кровати, что я не уверена, что должна разрешать, но это кажется достаточно безобидным, и затем мы идем в кинозал посмотреть что-нибудь образовательное. Дэнни играет в аркадную игру Pac-Man, а я просматриваю канал National Geographic, и в конце концов останавливаюсь на документальном фильме о природе Галапагосских островов, а они вдвоем едят попкорн и усаживаются на длинный удобный диван рядом со мной. Время летит незаметно, и я так расслабилась, что чуть не выпрыгнула из кожи, когда Сесилия внезапно вскочила и посмотрела на часы.

— Папа должен быть дома! — Говорит она, направляясь к двери, и Дэнни следует за ней. Я выключаю телевизор и выхожу вслед за ними в прихожую, где вижу, как Габриэль снимает ботинки и кладет сумку.

В этот момент меня поражают две вещи. Во-первых, то, насколько все это совершенно нормально, в этот момент Габриэль просто отец, возвращающийся домой с работы, которого встречают его дети после трудового дня. Не преступник, не пособник мафии, не человек, который, скорее всего, ведет сомнительные дела с такими людьми, как мой отец. И я уверена, даже после столь короткого времени, проведенного с этой семьей, что он делает это намеренно. Он заботится о том, чтобы его дети, так рано лишенные матери, имели как можно больше нормальных условий в жизни, где они все еще живут в привилегированном положении крайнего богатства.

И второе, что меня поразило, это то, как великолепен Габриэль.

Я не должна этого замечать. По правде говоря, меня удивляет, что я это делаю, потому что я не обращала внимания на внешность мужчины уже очень давно… со времен моей свадьбы. Но не заметить невозможно. Его мягкие темные волосы падают на лицо, когда он ставит сумку, мышцы предплечий напрягаются там, где рубашка закатана выше локтей, а его ореховые глаза сверкают, когда он видит бегущих к нему детей. Я вижу намек на темные волосы на груди в небольшом открытом пространстве в верхней части его рубашки и вены на длинных пальцах его рук, когда он засовывает их в карманы, ухмыляясь двум встречным торнадо, которые бросаются на него.

Габриэль - мой босс. Мой работодатель. Человек, который ясно дал понять, что в его жизни нет места романтике или, возможно, даже влечению. А если бы и было, то не со мной. Потому что, как всегда, как только я начинаю думать о том кратком моменте влечения, как только представляю, как эти руки касаются меня, скользят вверх по моим рукам, касаются моего лица, чтобы повернуть мой рот к его рту для поцелуя... холодная тошнота охватывает меня, желудок сводит, дыхание перехватывает в груди, и я резко останавливаюсь, прижимая руку к ребрам. Габриэль поднимает голову, на его лице появляется улыбка, а затем я вижу, как под его глазами появляются складки, и улыбка исчезает, совсем немного.

— Ты в порядке? — Он смотрит на меня, и я быстро киваю.

— Все нормально. Просто немного болит голова. Находиться на солнце... — Я осекаюсь, ненавидя, что лгу. Но я не могу сказать ему правду, не распутав столько всего, о чем я не хочу говорить, о чем не могу говорить, что особенно не смогу объяснить здесь и сейчас.

— Вы двое сбегайте и найдите Агнес, — говорит Габриэль, глядя на Сесилию. — Я хочу поговорить с Беллой.

Мой желудок опускается, и я сжимаю пальцы в кулак, держа руки перед собой, ожидая, что он скажет. Я жду, что он ответит на вопрос, который задал мне минуту назад.

— Как все прошло сегодня? — Спрашивает он, и улыбка возвращается на его лицо. — Надеюсь, они не доставили тебе много хлопот.

— Нисколько, — быстро заверяю я его. — Они были замечательными.

Я быстро рассказываю ему обо всем, что мы сделали за день, и у меня поднимается настроение, когда я вижу довольное выражение на его лице.

— Звучит прекрасно, — говорит Габриэль, кивая. — Уверен, Агнес тоже оценила перерыв. У меня нет никаких претензий, похоже, вы все провели этот день, просто замечательно. И они с тобой ладят?

Я киваю.

— Сесилия, кажется, тоже ко мне потеплела. Думаю, нужно только немного времени и терпения.

— Согласен. — Габриэль снова улыбается мне. — Я собираюсь переодеться и догнать их. Считай, что на сегодня ты свободна, хотя, как всегда, я буду рад, если ты присоединишься к нам за ужином. Думаю, Агнес и Альдо тоже будут ужинать с нами сегодня. Я знаю, что во время нашего ужина ты сказала, что у тебя нет никаких ограничений в еде, но, пожалуйста, скажи Агнес, если это так, и ты просто проявила вежливость. Она будет рада тебе помочь.

— На самом деле нет. Но спасибо. — Я колеблюсь, чувствуя внезапную неловкость. — Тогда увидимся за ужином?

— Отлично. — Габриэль кивает и уходит.

По мне пробегает мелкая дрожь, и я выдыхаю вздох облегчения. Я так волновалась, что сегодняшний день не пройдет гладко, что я все сделаю не так, и Габриэль расстроится из-за меня, но, похоже, мне не о чем беспокоиться.

До наступления темноты еще пара часов, и я обдумываю, чем бы заняться до ужина. Я могу пойти к бассейну одна, и я рассматриваю этот вариант, думаю, ландшафтные дизайнеры уже ушли, и я не видела никого на улице, но даже если я уверена, что никто не пойдет к бассейну, кроме меня, мысль о такой возможности заставляет меня дрожать и испытывать тошноту.

Другой вариант, который приходит мне в голову, это пойти на пробежку. Я уже пару дней не делала никаких упражнений, кроме как собирала вещи, а Габриэль упомянул о дорожке, которая петляет вокруг поместья. Решив так, я поднимаюсь наверх, переодеваюсь в легкие леггинсы и легкий топ с длинными рукавами, собираю волосы в хвост и проскальзываю через дом и заднюю дверь.

Снаружи начинает холодать, послеполуденная жара сменяется приятной температурой. Я затягиваю шнурки на кроссовках и начинаю идти, слегка потягиваясь в поисках тропинки, о которой говорил Габриэль. Я нахожу ее очень быстро: гравийная дорожка начинается возле сада, сразу за домиком у бассейна, и я начинаю бежать медленной трусцой, поглядывая по сторонам.

Я не знаю точно, сколько у Габриэля собственности, но, похоже, его поместье довольно большое. Я бегу трусцой по саду и не могу удержаться от мысли, что скоро принесу сюда фотоаппарат и сделаю снимки. Красивый ландшафтный дизайн, разнообразные цветы и ряды кустарников вдоль аккуратных дорожек, а с одной стороны - оранжерея, которая, по словам Габриэля, нравится Сесилии. Я мысленно помечаю, что как-нибудь присоединюсь к ним и воспользуюсь этим, чтобы узнать Сесилию получше.

Дальше тропинка ведет к большей части неиспользуемых зеленых просторов поместья. С одной стороны, я вижу небольшой кирпичный коттедж с крыльцом и крошечным садиком, и понимаю, что там, должно быть, живут Агнес и Альдо. Перед домом припаркованы грузовик и небольшой седан, и я снова ощущаю то чувство дома, которое испытываю каждый раз, когда нахожусь рядом с теми, кто здесь живет. Не для себя, пока нет, но ощущение, что это может быть домом, настоящим домом. У моего отца случился бы аневризм при мысли о том, что сотрудники будут жить на месте, в нашем доме или рядом с ним, а не ездить каждый день на работу, независимо от того, как рано или поздно им придется это делать, хотя у нас в доме, возможно, больше места, чем у Габриэля. Кажется очевидным, что он намеренно выбрал жить в меньшем доме, который нельзя назвать особняком, ради того ощущения нормальности, которое, кажется, пронизывает все, что он делает.

Я набираю темп, бегу вдоль линии деревьев, чувствуя, как кроссовки ударяются о гравий дорожки, как волосы прилипают к вспотевшему лбу и щекам, как легкий вечерний ветерок охлаждает меня. Я вдыхаю аромат леса и зелени, чистый воздух вдали от города, и чувствую, как на меня накатывает волна умиротворения. Я чувствую себя в большей безопасности, чем в последнее время. Больше надежды. И хотя я знаю, что это временно, что рано или поздно мне придется вернуться, я позволяю себе наслаждаться этим, пока что.

Потому что независимо от того, закончится все это со временем или нет, пока что, думаю, мне здесь нравится.

9

ГАБРИЭЛЬ

Проснувшись утром в первый день пребывания Беллы в доме, я чувствовал себя более взволнованным, чем когда-либо за долгое время. В глубине души я знаю, что это был правильный выбор. Я бы не предложил ей работу, если бы не был в ней уверен. Но я видел ее неуверенность, когда она впервые ужинала со всеми нами, ее нервозность. И Сесилия была настроена более резко, чем я ожидал.

Впрочем, я ожидал чего-то подобного. Я пытался дать понять, что Белла ни в коем случае не заменит им мать, или Агнес, если уж на то пошло, но всегда было трудно пригласить кого-то нового для ухода за ними. Но ее поведение за обеденным столом вчера вечером заставило меня забеспокоиться: возможно, это был неправильный выбор.

Будильник прозвенел, как всегда, в шесть, и я встал с кровати, отправившись в ванную, чтобы побрызгать на лицо холодной водой, прежде чем переодеться в тренировочную одежду. В этот час в доме все еще тихо, и я спускаюсь по лестнице, не включая свет, наслаждаясь прохладной, тусклой тишиной дома до того, как Агнес придет примерно через час и начнет работать над завтраком. Я прохожу весь путь до тренажерного зала в подвале и наконец включаю свет.

Домашний тренажерный зал - одна из тех вещей, которые я наиболее тщательно обустраивал в этом доме, наряду с библиотекой и кинозалом. Он большой, и в нем достаточно места, чтобы разложить все, что мне может понадобиться. С одной стороны, лежат толстые маты для растяжки, упражнений на земле и тренировок по боевым искусствам, а в дальнем конце висит боксерский мешок. Есть беговая дорожка и стационарный велосипед, хотя, как и Белла, если я хочу заняться кардио, то лучше выйду на улицу и побегу. Одна стена полностью зеркальная, на ней висит стеллаж со свободными весами, стойка для приседаний и несколько различных тренажеров. Практически все, что я хочу сделать в плане фитнеса, я могу сделать здесь.

Как только я погружаюсь в утреннюю тренировку, стресс исчезает. Я разминаюсь, делаю несколько раундов на боксерском мешке для кардио, а затем поднимаю тяжести, пока не прозвенит будильник. К этому времени я весь в поту, мои мышцы приятно болят, а нервы успокоены. Я могу лучше сосредоточиться на предстоящем дне и стараюсь думать только об этом, когда поднимаюсь наверх, чтобы принять душ, а не о красивой девушке, спящей этажом ниже.

Не думай об этом, напоминаю я себе, надавливая пяткой ладони на свой набухающий член, когда захожу в душ. В последние дни мое возбуждение стало более настойчивым, как будто пребывание рядом с Беллой разбудило давно дремлющее желание, которое не сильно беспокоило меня последние годы, но теперь меня беспокоит то, что я чувствую это. Я не хочу испытывать к ней влечение, и не в последнюю очередь потому, что это кажется неправильным во многих отношениях. Она моложе меня, хотя и ненамного, и к тому же я ее работодатель. Она достаточно доверяла мне, чтобы согласиться на эту работу, приехать и жить здесь, в моем доме, якобы под тем предлогом, что я не стану пользоваться ее преимуществами или пытаться соблазнить ее.

По-моему, дрочить в душе, думая о ней, это уже переходит все границы, даже если она никогда об этом не узнает. Но, блядь, если бы не это, мне было бы труднее держать руки подальше от себя, чем в течение долгого времени. Адреналин от тренировки только усложняет задачу, я всегда возвращался наверх после тренировки к женщине, тепло спящей в нашей постели, стремясь разбудить ее до того, как я уйду на работу.

И точно так же возбуждение исчезает, сменяясь тяжестью воспоминаний о горе в моей груди и чувством вины за то, что я вообще так думал о Белле. Я заканчиваю смывать воду, все мысли о физическом удовольствии улетучиваются, и я выключаю воду, высыхаю и одеваюсь в рекордное время.

Внизу Агнес уже ждет меня на столе с буррито и кофе.

— Ты слишком добра ко мне, — говорю я ей, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в щеку, прежде чем сесть. Она уже давно перестала быть для меня работником.

— Прекрати это. Ты заслуживаешь всего этого и даже больше, — говорит она мне, похлопывая по плечу. — Когда ты сказал Белле спуститься?

— Я сказала ей, что Дэнни и Сесилия обычно встают около восьми или чуть позже. — Я проверяю свои часы. — Сейчас только семь тридцать. — Я оглядываюсь на нее. — Что ты думаешь?

— О мисс Белле? — Агнес приподнимает бровь. — Она очень красива. И молода. И не помолвлена, судя по отсутствию кольца и тому факту, что она здесь...

— Не начинай, — простонал я, качая головой и потянувшись за кофе. — Она няня, Агнес. Мой работник.

— Как и я, — замечает Агнес. — И ты не относишься ни к Альдо, ни ко мне как к сотрудникам.

— Нет, я отношусь к вам как к членам семьи. Так же я намерен относиться и к Белле. Только не так... — Я хмуро смотрю на нее. — Почему мне кажется, что ты мне не веришь?

Агнес пожимает плечами, в уголках ее рта все еще играет озорная улыбка.

— Я просто говорю, что меня удивляет, что ее отец позволил ей это. Молодая, незамужняя женщина, работающая няней? Из семьи Д'Амелио? Я не знаю всего о кругах, в которых ты вращаешься, Габриэль, но я знаю достаточно за годы работы на твоих родителей, и теперь ты… ее отец что-то подстраивает. Или это так, но ты просто не хочешь этого признать.

— Нет, — твердо говорю я ей. — Это не имеет никакого отношения к делу, а все дело в том, что я не хочу снова жениться. А что касается ее отца... — Я покачал головой. — Я уверен, что он отдаст ее мне, если я попрошу, но у него нет никаких скрытых мотивов. Я в этом уверен.

— Ммм... — Агнес все еще ухмыляется уголками рта. — Конечно.

Я вздыхаю, потянувшись за половинкой своего буррито.

— Я имел в виду, что ты думаешь о ней на данный момент. И насколько хорошо она справится с тем, для чего я ее нанял.

Агнес поджала губы.

— Она нервная штучка. И Сесилия не самая большая ее поклонница. Я думаю, она может попытаться воспользоваться ее беспокойством, она нервная, как кролик. Но все это для нее в новинку: новый дом, новая работа, так что я могу ее понять. Она, кажется, счастлива быть здесь, так что я уверена, что как только она освоится, все будет хорошо.

Я чувствую, как немного расслабляюсь при этих словах. Агнес хорошо разбирается в людях, и ее одобрение много значит.

— Хорошо, — говорю я ей, откусывая кусочек от своего буррито. — Посмотрим, как пройдет сегодняшний день.

Мой разум задерживается на том, как идут дела в течение дня, мелькают мысли о беспокойстве, когда я сижу на совещаниях по видеосвязи и просматриваю бумаги. Это скучный день, мало чем можно заняться, кроме как сидеть в офисе и догонять корреспонденцию, и к тому времени, когда я уже достаточно закончил, чтобы отправиться домой, я готов вернуться в дом и узнать, как прошел день. Агнес знает, что нужно звонить мне, если что-то пойдет не так, но я не получил от нее ни одного сообщения, поэтому предполагаю, что все в порядке.

Это подтверждается, когда я захожу в дом, и меня тут же встречают оба моих ребенка, радостно бросаясь ко мне. Я вижу, как Белла немного отстает от них, на ее лице появляется неуверенная улыбка, и только потом она останавливается на месте, прижимая руку к ребрам, когда улыбка сходит с лица.

Я не совсем уверен, что верю ей, когда она говорит, что это просто головная боль от солнца. Что-то не так. Но все, что она мне говорит, хорошо, первый день прошел без проблем, и я отбрасываю это мимолетное беспокойство.

Я не вижу ее больше до самого ужина. Я сижу в гостиной, без дела листаю книгу по истории морской торговли, когда вижу, как она проходит мимо, направляясь к лестнице. Должно быть, она только что пришла с пробежки. На ней более облегающая одежда, чем обычно, - пара обтягивающих черных леггинсов и рубашка с длинными рукавами, которая, вероятно, была свободной, когда она начинала заниматься, но теперь прилипла к телу от пота. Ее выбор одежды всегда ставит меня в тупик, на улице слишком тепло, чтобы бегать в рубашке с длинными рукавами, но эта мысль быстро отступает перед учащенным пульсом, когда я окидываю ее взглядом.

Она красивее, чем должна быть любая женщина. Ее каштановые волосы собраны в высокий хвост, они прилипли к щекам и затылку, и мои пальцы внезапно затрепетали от желания провести ими по ее коже и зачесать эти тонкие прядки волос назад. Ее кожа была бы горячей и влажной и при этой мысли мой член мгновенно стал твердым.

Блядь. Я стиснул зубы и на краткий миг не смог заставить себя отвести взгляд. Мои глаза скользят по изгибам ее бедер и задницы, с голодом вбирая ее в себя, и тут я понимаю, что делаю, мой член болезненно запульсировал.

Я отворачиваюсь и трясу головой, пытаясь прочистить ее. Когда я оглядываюсь, ее уже нет, она поднимается по лестнице, и я откидываюсь на спинку кресла, пытаясь подавить свое возбуждение. Я чувствую, как мой член упирается в ширинку, твердый и нетерпеливый, и желание гораздо сильнее, чем все, что я испытывал за последнее время.

После нескольких минут сканирования страниц книги, попыток сосредоточиться на деталях исторической оснастки корабля, а не на идеальной форме задницы Беллы и мягкости ее волос, прилипших к шее, мое возбуждение наконец ослабевает. Я снова погружаюсь в чтение, отгоняя все неуместные мысли, и остаюсь там, пока не наступает время ужина.

Когда я захожу в столовую, Белла уже там, помогает Агнес и детям накрывать на стол. Я удивлен, что она так быстро включилась в работу, это не совсем входит в ее обязанности, но очевидно, что она хочет быть частью всего происходящего и помогать везде, где только может. Мне тоже этого хочется, и я чувствую теплый прилив удовольствия от того, как легко все встает на свои места. Я замечаю, что она переоделась в свободные джоггеры и футболку с длинными рукавами на размер больше, чем нужно, и чувствую лишь облегчение.

Агнес приносит основное блюдо - глазированную свиную вырезку с картофельным пюре и запеченными овощами на гарнир и графин с вином, а также кувшин с водой. Альдо входит с черного хода, его волосы еще влажные после душа, и садится рядом с Агнес, а мы все занимаем места за столом.

Я был рад, что Белла приняла приглашение на ужин два вечера подряд, надеюсь, это означает, что она будет ужинать с семьей регулярно. Я смотрю на нее, пока убирается посуда, и говорю себе, что причина моей радости в том, что чем чаще она будет проводить время с семьей, тем больше стабильности будет между ней и детьми. Это не просто потому, что мне нравится, когда она рядом, говорю я себе, но трудно отрицать, что это тоже правда. Она все еще немного нервничает и волнуется, и я замечаю это теперь, когда Агнес обратила на это внимание, но она кажется более спокойной, чем вчера.

— Ты хорошо устроилась? — Спрашиваю я ее, когда еда подана и я наливаю себе бокал вина. Агнес и Альдо тоже наливают себе по бокалу, но Белла отказывается. — Тебе что-нибудь нужно?

Белла качает головой.

— Нет, все прекрасно, — уверяет она меня. — У меня нет никаких жалоб.

— Я видел, что ты выходила на пробежку. Понравилось ли тебе осматривать территорию? — Внутренне я корил себя за то, что задал этот вопрос, когда задавал его, меньше всего мне хотелось бы снова вспоминать вид Беллы, возвращающейся в дом в своей беговой одежде.

Белла кивает.

— Здесь прекрасно. Сады прекрасны, я хочу пойти и сделать несколько снимков.

— Ты любишь фотографировать? — Спрашиваю я, и Белла слегка вздрагивает, как будто я спросил что-то не то. Но она так быстро приходит в себя, что я почти сомневаюсь, не привиделось ли мне это, и кивает.

— Время от времени, — легкомысленно отвечает она. — А вот тропинка для бега очень хорошая. Я определенно буду пользоваться ею чаще.

Любопытно, как быстро она перешла от темы фотографирования, особенно если учесть, что это ее так заинтересовало. Но очевидно, что она не хотела продолжать разговор на эту тему, поэтому я оставляю ее в покое.

Сесилия рассказывает мне о бейсбольной «тренировке», которую они провели на улице, и о том, как они ходили купаться. Белла время от времени вклинивается в разговор, хвалит навыки Дэнни в бросках и рассказывает подробности документального фильма о природе, который они смотрели.

Меня поражает, как легко она вошла в ритм с ними обоими. Даже Сесилия, кажется, быстро к ней привязалась. И несмотря на ее очевидную нервозность, в ней есть какая-то яркость, которая добавляет что-то к разговору за ужином. Я обнаружил, что мне нравится, когда она здесь, так же, как и во время нашего «делового» ужина.

Если так пойдет и дальше, думаю я, потянувшись за бокалом вина, я захочу, чтобы она оставалась здесь как можно дольше. Масео это не понравится. Но я знаю, что его слабость - деньги и связи. Если я смогу предложить ему одну из этих вещей или обе, чтобы Белла оставалась до тех пор, пока она хочет остаться, то, возможно, мне удастся его уговорить.

Конечно, проблема в том, что, если Белла останется надолго, на годы, даже до тех пор, пока дети не перестанут в ней нуждаться, устроить ее брак будет гораздо сложнее. Мне это кажется крайне нелепым, но большинство мужчин в мире, который она занимает, не проявляют интереса к женщине в возрасте около тридцати лет, если только она не вдова. Белле будет трудно найти себе пару, и я не сомневаюсь, что это повлияет на решение Масео.

Я буду беспокоиться об этом, когда придет время, говорю я себе. Пока же Белла и дети счастливы и процветают, а Масео доволен тем, что я заплатил ему за первый месяц работы Беллы. Я не сомневаюсь, что деньги идут прямо в его карманы, а не в трастовый фонд для Беллы, но все, что нужно Белле, здесь есть. Это уже другая проблема, которую я могу решить позже, если понадобится.

— Что вы скажете о фильме? — Спрашиваю я Дэнни и Сесилию, когда мы доедаем десерт, и Дэнни слегка подбадривает, а Сесилия с нетерпением кивает. Я переглядываюсь с Беллой. — Хочешь присоединиться к нам?

Она колеблется всего секунду, а потом кивает.

— Конечно, — соглашается она и встает. Я не могу не заметить, что она съела совсем немного пирожного с помадкой, которое Агнес подала на десерт. Она также только ковырялась в своем ужине. Несмотря на то, что она утверждает, что у нее нет никаких пищевых отклонений, ей, похоже, трудно есть.

Это просто часть ее обустройства. Понятно, что она испытывает некоторую тревогу, но это не влияет ни на что важное, поэтому я не спрашиваю ее об этом. Если она захочет рассказать мне, я полагаю, она это сделает.

Мы все помогаем Агнес убрать со стола, а затем вчетвером отправляемся в кинозал, после того как дети пожелают Агнес и Альдо спокойной ночи. Я выбираю мультфильм, который, как я знаю, нравится им обоим, даю попкорн и позволяю им выбрать коробку конфет на двоих. Белла сворачивается калачиком на противоположном конце дивана от того, где я сижу с Сесилией и Дэнни, но, приглушив свет, я вижу, что она расслабилась в своем углу дивана, натянув одеяло на ноги, и на ее лице мелькает улыбка.

Я вижу, как она расслабляется на протяжении всего фильма, даже иногда смеется, наклоняясь, чтобы шепнуть что-то Сесилии во время особенно смешного момента. Я часто смотрю на нее и вижу, как она общается с моими детьми, как она заставляет их улыбаться, и это заполняет мою грудь, которая болела уже очень долгое время.

Когда фильм заканчивается, Белла встает, складывая одеяло.

— Я отведу их наверх и подготовлю ко сну, — говорит она мне, и Сесилия с Дэнни наклоняются ко мне, чтобы поцеловать на ночь, после чего Белла уводит их готовить ко сну. Я наблюдаю, как она выпроваживает их, и меня охватывает чувство покоя.

Это было правильное решение, думаю я, когда за ними закрывается дверь.

И я чувствую себя лучше, чем когда-либо за долгое время.

10

БЕЛЛА

После первых нескольких недель работы няней в доме Эспозито я могу с уверенностью сказать, что счастлива больше, чем за последние месяцы. В течение первой недели я начала чувствовать себя освоившейся, нашла свой собственный распорядок дня среди распорядка, который я должна соблюдать для Сесилии и Дэнни. Я выхожу на пробежку каждый день перед обедом и обнаруживаю, что у меня стало больше энергии. Я всегда была в хорошей физической форме, но постоянные пробежки помогли мне еще больше подтянуться, и я чувствую себя сильнее. Каждый вечер я ужинаю с Габриэлем и детьми, и к тому времени, как я пробыла в доме почти месяц, я уже начала чувствовать, что мое место здесь.

И я полюбила эту работу. Я люблю Сесилию и Дэнни, и хотя я беспокоилась о том, смогу ли я хорошо заботиться о детях, особенно когда я не знала, хочу ли я иметь собственных детей или просто смирилась с тем, что от меня этого ждут, я чувствую, что влилась в это дело естественным образом.

Помогает и то, что Габриэль - хороший начальник. Он дружелюбен и добр, всегда старается, чтобы я чувствовала себя желанной гостьей, и часто проверяет, нет ли чего-нибудь, в чем я нуждаюсь. Я заметила, что он тщательно следит за физическим пространством между нами, никогда не садится рядом со мной и не подходит ко мне ближе, чем на расстояние вытянутой руки, и никогда не задает мне личных вопросов. На самом деле, с того второго вечера, когда он спросил меня о моей фотографии, я не могу вспомнить ни одного личного вопроса, который бы он мне задал. Но для меня это идеально. Физическая дистанция, которую он сохраняет, означает, что мне не нужно беспокоиться о том, что он ко мне прикоснется. Я никогда не беспокоюсь о том, что он хочет прикоснуться ко мне, что он ищет какой-то способ стать ближе ко мне в надежде, и что между нами что-то произойдет. А то, что он не выпытывает у меня никакой личной информации, означает, что мне не нужно беспокоиться о том, стоит ли рассказывать ему правду о том, что случилось со мной до того, как я приехала сюда.

Я не хочу рассказывать ему правду об этом. Я счастлива здесь, счастливее, чем могла себе представить после всего, что случилось с Петром. Но каким бы добрым и понимающим ни был Габриэль, я уверена, что все изменится, если он узнает, что я подвержена паническим атакам и кошмарам, что причины, по которым я закрываюсь и ношу слишком жаркую для лета одежду, не имеют ничего общего с низким уровнем сахара в крови или нарушением обмена железа, как, я уверена, он полагает.

Я сделала все возможное, чтобы эти вещи не осложняли мою новую жизнь. Моя ежевечерняя пробежка вокруг поместья помогает мне чувствовать себя очень уставшей к концу вечера, и я принимаю снотворное каждую ночь, чтобы избежать кошмаров. Между этими вещами и моей работой по уходу за детьми я устаю настолько, что сплю крепко каждую ночь. И несмотря на то, что по утрам меня мутит от таблеток, благодаря нагрузкам и чувству цели я чувствую себя лучше, чем когда-либо за последнее время.

— Давайте поиграем в какую-нибудь игру в гостиной после ужина, — предлагает Габриэль в этот вечер за ужином из домашних спагетти и фрикаделек с чесночным хлебом. — Может быть, в настольную игру. Хочешь присоединиться, Белла?

— Конечно. — Я киваю, более чем счастливая присоединиться к ним. Большинство вечеров я присоединялась к ним, какое бы вечернее занятие ни выбрали Габриэль, Сесилия и Дэнни, будь то кино, игра или просто отдых в гостиной. Иногда я ухожу в свою комнату пораньше, чтобы отдохнуть или посмотреть что-нибудь в одиночестве, но мне нравится проводить время с теми, кто хочет, чтобы я была рядом. До этого я большую часть жизни была одинока, с отцом, который терпел мое общество и никого больше. Тепло от того, что рядом столько людей, которые действительно рады друг другу, успокаивает, и мне нравится участвовать в семейных мероприятиях, которые проходят каждый вечер.

В итоге мы играем в «Монополию» за журнальным столиком в гостиной, и Сесилия выигрывает. После этого я веду их наверх готовиться ко сну, пока Габриэль убирается, и беру свою книгу, чтобы немного почитать в постели. Я как раз собираюсь переодеться во что-нибудь для сна, когда понимаю, что, должно быть, оставила внизу кашемировый кардиган, который был на мне раньше.

Я колеблюсь, не желая спускаться и беспокоить Габриэля, если он все еще в гостиной. Но это мой любимый свитер, в котором можно уютно устроиться, пока я читаю, один из моих любимых, поэтому я бросаю шорты и майку, в которые собиралась переодеться, на кровать и возвращаюсь вниз.

Габриэль все еще сидит в гостиной, когда я вхожу, в одном из кресел, с книгой на коленях и бокалом вина в руке. Он резко поднимает глаза, когда я вхожу, и улыбка расплывается по его лицу, как только он видит меня.

В этом нет ничего необычного, он часто улыбается и, кажется, доволен мной. Но почему-то при слабом освещении комнаты, поздно вечером, когда мы здесь только вдвоем, улыбка кажется более интимной, чем должна быть. Я чувствую, как сердце подпрыгивает в горле, пульс там трепещет, и замираю на пороге комнаты, внезапно задаваясь вопросом, не стоит ли мне развернуться и убежать обратно наверх.

Для этого нет причин, твердо говорю я себе. Нет причин для глупостей. Он не делает ничего плохого. Он просто улыбается мне. Это я делаю все странным.

— Тебе что-то нужно, Белла? — Спрашивает Габриэль, и я, стряхнув с себя смущающее чувство, направляюсь к дивану.

— Я забыла свой свитер. — Я хватаю его с дивана, поднимаю и коротко размахиваю им, как флагом, чтобы доказать, что именно из-за него я спустилась вниз. Мне приходит в голову, что на самом деле мне не нужна причина, чтобы спускаться сюда, что это создает впечатление, будто я в чем-то виновата, хотя на самом деле я понятия не имею, почему мне кажется, что есть что-то неправильное в том, что я нахожусь здесь в гостиной с Габриэлем так поздно ночью. Никто из нас не делает ничего плохого, он просто сидит и потягивает вино из своего бокала.

— Ты в порядке? — Спрашивает он, слегка наклоняя голову, глядя на меня, и я быстро киваю.

— Да, я... я в порядке. Мне просто нужно было спуститься и взять свитер.

— Не хочешь присесть и выпить со мной? — Он кивает на свой бокал вина. — На кухне есть еще, я могу сходить и принести тебе бокал, если хочешь.

Я колеблюсь. Разве это нормально, когда начальник просит своего сотрудника присесть и выпить? Но, насколько я знаю, большинство людей не живут со своим боссом. А Габриэль сказал, что хочет, чтобы я чувствовала себя частью семьи. Я уверена, что Агнес уже сидела здесь и выпивала с ним.

Я также обычно не пью. На пальцах одной руки можно пересчитать случаи, когда я выпивала бокал вина. Но идея заманчива, гостиная уютна и тускло освещена, в доме тихо, дети в кроватях, и это звучит приятно. Мне нравится проводить время с Габриэлем, разговаривать с ним, возможно, даже больше, чем следовало бы.

Я вдруг отчетливо осознаю, что все еще держу в руках свой свитер, что свободная белая футболка, которую я надела вместе с джинсами, оставляет мои руки голыми, даже горловина кажется слишком низкой, ключицы обнажены.

— Конечно, — говорю я, быстро накидывая кардиган и натягивая его на себя, когда опускаюсь на диван. — Звучит неплохо.

— Хорошо. — Габриэль плавно встает, ставит свой бокал на приставной столик. — Я сейчас вернусь.

Я смотрю, как он выходит из комнаты, и по моему позвоночнику пробегает дрожь. Каждый раз, когда я смотрю на него, действительно смотрю, я вспоминаю, почему чаще всего стараюсь смотреть на него лишь мимолетно. Каждый раз меня поражает, насколько он невероятно красив. А в таком виде, поздно вечером, в джоггерах и футболке, он еще красивее. Я вижу, как под футболкой напрягаются его мышцы, и улавливаю намек на загорелую, оливковую кожу там, где футболка слегка приподнялась на талии. От этого мне становится жарко, и я с трудом сглатываю, натягивая на себя кардиган и подтягивая ноги под себя на диване.

Первый мужчина, который заставил меня почувствовать хоть какую-то искру за последние месяцы, и это обязательно мужчина, который для меня совершенно недосягаем. Раньше, до того, как Петр сделал со мной то, что сделал, я обращала внимание на мужчин, хотя никогда не видела никого, кто казался бы мне таким красивым, как Габриэль, кто заставлял бы мою кожу нагреваться, а дыхание сбиваться при взгляде на него. Но так будет лучше, напомнила я себе. По крайней мере, с Габриэлем это никуда не денется. По крайней мере, с ним никому из нас не придется испытывать разочарование от попыток, а все мои отвратительные воспоминания будут поднимать голову в самый неподходящий момент и пресекать все, что мы могли бы сделать вместе, на корню.

Через минуту Габриэль возвращается в комнату, в его руке бокал, наполовину наполненный красным вином. Он протягивает его мне, и, когда я беру его, мои пальцы ненадолго соприкасаются с его пальцами.

Это похоже на шок. Я чуть не отшатываюсь, едва не расплескав вино, но мне удается этого не сделать. Вместо этого я беру бокал из его руки, но чувствую, как дрожит моя, и прижимаю основание бокала к бедру, стараясь дышать нормально. Такая мелочь, как прикосновение моей руки к чужой, не должна вызывать у меня таких чувств. Это не должно заставлять меня чувствовать панику и страх.

Но впервые под этим чувством скрывается что-то еще, дрожь, что-то, что не похоже на страх.

Габриэль опускается в кресло, откладывая книгу в сторону.

— Похоже, ты отлично устроилась, — говорит он с небольшой улыбкой на лице. — Все хорошо у тебя?

Я киваю, делая небольшой глоток вина. Я не так часто пью, чтобы иметь мнение о вине, но на вкус оно достаточно сладкое, чтобы мне нравиться, не слишком сухое.

— Все прекрасно, — честно говорю я ему. — Я не знала, каково это, иметь работу... — я выпустила маленький, застенчивый смешок. — Но, если честно, это совсем не похоже на работу.

Габриэль хихикает над этим.

— В каком смысле?

— Моя подруга Клара, она часто жалуется на свою. На коллег, на проблемы с руководством, на то, что она перегружена работой и не чувствует, что ей адекватно платят, и тому подобное. Думаю, это нормально для такой работы.

— Так я слышал. — Габриэль пожимает плечами, на его лице появляется озадаченная улыбка. — Не могу сказать, что мне когда-нибудь приходилось работать на такой работе. Мне тоже повезло: я родился в семье с достатком и деловыми связями.

— Но я уверена, что ты много работаешь, — рискнула я.

— Да, — заверяет он. — Но я работаю на себя, и мне достаточно повезло, чтобы иметь возможность выбирать себе деловых партнеров. Если кто-то оказывается проблемным или трудным, или просто не нравится мне, я обычно могу легко от него отказаться и найти другого. Людям вроде твоей подруги не так везет. — Он делает паузу, отпивая еще один глоток вина. — Я рад, что ты находишь эту работу приятной, а управление по душе.

Я слышу дразнящую нотку в его голосе, и у меня странно трепещет в груди. Если бы это был кто-то другой, я бы подумала, что он флиртует. Но он ясно дал понять во время нашего первого ужина, что ему это неинтересно. Что он не хочет участвовать в романтических отношениях, никогда больше. Именно поэтому он нанял меня в первую очередь.

Это мило, я думаю, и немного грустно. Я никогда ни в кого не была влюблена, поэтому не знаю, как бы я себя чувствовала если бы моя вторая половинка ушла из жизни, и как бы я отнеслась к появлению женщины в жизни моего мужчины после моей смерти, даже если и в мыслях, тоже не известно. Может быть, его жена ужасно ревновала бы, если бы узнала, и это часть того, почему он так уверен, что не хочет больше пробовать. А может, он просто не хочет рисковать, чтобы ему не причинили такую боль еще раз.

Я понимаю, как можно бояться боли, эмоциональной или физической, настолько, что никогда не захочешь рисковать, чтобы испытать ее снова. Именно поэтому сейчас я кутаюсь в кардиган на диване, хотя в этой комнате достаточно тепло, чтобы я могла прекрасно чувствовать себя в одной лишь футболке. Почему я чувствую облегчение от того, что единственный мужчина, к которому я испытываю искру желания с тех пор, настолько закрыт для меня, что нет никаких шансов столкнуться с тем, что я чувствую по отношению к нему, кроме этой искры.

— Я очень счастлива здесь, — честно говорю я ему, делая еще один глоток вина. — Я рада, что встретила тебя тем утром. Мне бы и в голову не пришло пытаться найти что-то подобное самостоятельно.

— Не так много женщин в твоем положении имеют такую возможность. Но я думаю, что большинство из них не против выйти замуж. А может, и нет. — Габриэль пожимает плечами. — Я не буду притворяться, что знаю их мысли. А вся система браков по расчету, на мой взгляд, архаична.

— Мой отец с тобой не согласился бы, — язвительно говорю я, качая головой. — Думаю, многие другие отцы тоже. Все они считают, что это одна из основ нашего образа жизни. Особенно для таких мужчин, как мой отец, которые хотят подняться выше. Выдать замуж меня за влиятельного человека - единственный способ сделать это.

— Ну, мы будем откладывать это так долго, как только сможем. — Габриэль улыбается, наклоняет свой бокал с вином в мою сторону и делает еще один глоток. Я тоже пью, и чувствую, как вино начинает согревать меня, отчего мой кардиган становится немного неудобным. Я рискую и чуть-чуть приподнимаю его над запястьями. Взгляд Габриэля не сразу останавливается на оголенных участках кожи, и мне становится легче.

Ты не в викторианском романе, напоминаю я себе. Он нормальный мужчина. Он не сойдет с ума от вида твоих запястий. Ты могла бы сидеть здесь без кардигана, и все было бы в порядке. Но от одной мысли о том, чтобы снять его, у меня сводит живот, а по рукам бегут неприятные мурашки. Он ощущается как броня, как будто я слишком уязвима без него.

— Я заметил, что ты много читаешь, — продолжает Габриэль. Это и мое хобби. В последнее время у меня появилось немного больше времени, так что спасибо тебе за это, — добавляет он со смехом. — Что ты любишь читать?

— Да все понемногу. Триллеры, романтика, фэнтези, я читаю практически все, если история кажется хорошей. А вот нехудожественную литературу я не читаю, — признаюсь я. — Мне нравится читать истории, а не то, что произошло на самом деле.

— А я люблю хорошую научную литературу, — говорит Габриэль, беря в руки книгу, которую я видела, как он читал на днях. — Меня всегда интересовала история. В колледже я посещал несколько факультативных занятий по британской истории. Но я неравнодушен к фэнтези и триллерам. Может быть, ты посоветуешь мне что-нибудь?

— Конечно. — Я понимаю, что не перестаю потягивать вино, и чувствую себя более расслабленной. Вино определенно согревает меня, и я подтягиваю рукава чуть выше, до локтей. — Я читаю один триллер, который уже почти дочитала: девушку подвозят домой из колледжа, и она понимает, что парень, с которым она едет в машине, может быть серийным убийцей, который охотится на девушек в кампусе. Это очень напряженно. Пока что мне нравится. Ты можешь прочитать ее, когда я закончу, если хочешь?

— Потом мы можем сравнить мнения. — Габриэль наклоняет голову и с любопытством смотрит на меня. — Я всегда находил интересным мнение женщин, которым нравятся подобные книги, если с ними так легко может случиться подобное. Это как слушать подкасты о настоящих преступлениях, — добавляет он со смехом. — Это кажется напряженным.

— Ну, я не думаю, что это может случиться со мной. Я не учусь в колледже. И у меня всегда есть водитель. — Я тоже смеюсь. — Так что, думаю, это не так реально.

Я не могу не задаться кратким вопросом, каково это - рассказать ему правду. Почему чтение о страхе других людей, о ситуациях, которые так не похожи на то, что случилось со мной, может странным образом успокаивать. Я не могу не задаваться вопросом, каково это - наконец-то поговорить с кем-то об этом. Но я не могу. Даже Кларе, которая, как я знаю, выслушает, поймет и обнимет меня, пока я буду плакать, я никогда не могла рассказать об этом. Не знаю, то ли потому, что я не могу пережить это заново, то ли потому, что это будет казаться еще более реальным, если я скажу об этом вслух, но я не могу заставить себя говорить об этом.

И не знаю, смогу ли вообще.

Габриэль встает.

— Хочешь еще бокал? — Спрашивает он, указывая на мой, и я, не задумываясь, киваю. Мне нравится наш разговор, и это заставляет меня чувствовать себя нормальнее, чем в последнее время. Кроме того, это то, что я никогда не смогу сделать у себя дома - сесть и просто выпить несколько бокалов вина, и мне кажется, что это добавляет ощущение свободы, независимости, которые появились с тех пор, как я покинула дом.

— Сейчас подойду, — с ухмылкой говорит Габриэль, берет мой и свой бокалы и исчезает в коридоре. Я еще немного опускаюсь на диван, расслабляясь в теплом, сонном чувстве, которое навеяло вино. Я наполовину сомневаюсь, понадобится ли мне сегодня снотворное, но знаю, что не должна его пропускать. Я не могу рисковать, беспокоя своими кошмарами всех в доме.

Габриэль возвращается через минуту, протягивает мне стакан и садится обратно.

— Что еще ты любишь делать в качестве хобби? — С любопытством спрашивает он. — Я знаю, что ты любишь бегать. Есть ли что-то еще, что тебе особенно нравится?

Я колеблюсь. Это более личное, более близкое к тому, о чем я говорю только с Кларой. С кем-то, кого я считаю близким другом или кем-то еще. Но он выглядит искренне заинтересованным, и я вспоминаю слова моего психотерапевта о том, что мне следует стараться находить больше людей, которым я могу открыться. Что иметь только одного близкого друга не очень хорошо для меня.

— Фотография, — говорю я наконец. — Мне всегда нравилось фотографировать.

— О, это интересно. Это то, в чем я никогда не был так хорош. Я фотографирую детей на телефон так часто, как только могу, пытаюсь сохранить воспоминания и все такое, но не думаю, что они особенно хороши.

— Я тоже не уверена, что мои фотографии настолько хороши, — признаю я с небольшим самозабвенным смешком. — Но мне нравится их снимать, так что, думаю, это не имеет значения. Ведь никто больше их не видит.

— Что тебе в этом так нравится? — С любопытством спрашивает Габриэль, и я чувствую комок в горле, как только он это спрашивает, чувствую, как я напрягаюсь.

Не знаю, почему именно мне так трудно говорить об этом. Может быть потому, что отец всегда относился к этому с пренебрежением, или потому, что это кажется мне единственной вещью, которая действительно принадлежит только мне.

Я чувствую себя защищенной. Я не хочу рисковать тем, что Габриэль сочтет мои чувства глупыми или драматичными. Вместо этого я просто пожимаю плечами, делая еще один глоток вина.

— Я не знаю, — говорю я ему так небрежно, как только могу. — Это просто весело.

Он выглядит так, будто не совсем верит мне. Как будто он собирается продолжать копать, задавать новые вопросы. Разговор начинает казаться слишком личным, и я думаю, не стоит ли мне просто вернуться в постель. Габриэль мне нравится, может быть, даже больше, чем следовало бы, но я не знаю, хочу ли я, чтобы он знал меня так хорошо. Чем лучше он меня узнает, думаю я, тем больше вероятность того, что он больше не захочет меня здесь видеть.

— Есть кое-что, что меня давно интересует, — спрашивает он, меняя тему, что меня удивляет. — Когда мы столкнулись в холле, ты сказала, что твой отец готовит для тебя еще один брак по расчету. Что случилось с первым?

Я чуть не подавилась вином. По моей коже вдруг словно поползли мурашки, а вино грозит вылиться обратно. Я качаю головой, ставя бокал на стол перед собой.

— Тебе стоит спросить его, если хочешь знать, — говорю я тихо, настолько вежливо, насколько могу. — Я не очень люблю говорить об этом.

Лицо Габриэля разглаживается, любопытство исчезает.

— Конечно, — быстро говорит он. — Прости, я не хотел лезть не в свое дело. Мне просто было любопытно.

— Все в порядке, — говорю я. — Просто... мне, наверное, пора спать. Я устала...

Я встаю, немного слишком быстро, и в этот момент чувствую, что вино подействовало на меня сильнее, чем я ожидала. Я думала, что почти два бокала вина, это нормально, но голова немного плывет, и когда я начинаю делать шаг, я спотыкаюсь.

Моя нога ударяется о кофейный столик, раскачивая его, и мой бокал с вином опрокидывается, раскалывается, ударяясь о бок, и катится на пол. Я издаю небольшой крик боли от удара голени о стол. Краем глаза я вижу, как Габриэль почти мгновенно вскакивает на ноги и спешит ко мне, пока я хватаюсь за бокал с вином.

— Мне очень жаль, — говорю я, опускаясь на колени и хватаясь за салфетку, которая лежала на столе, а другой рукой пытаюсь собрать стекло с деревянного пола. — Я не хотела...

— Эй, все в порядке. — Габриэль опускается передо мной на колени, прижимая салфетку к стекающему на пол вину. — Случайности случаются. — Он смотрит вниз, на мою ногу. — С тобой все в порядке? Похоже, ты сильно ударилась ногой.

Он смотрит на меня одновременно с тем, как я смотрю на него, и наши глаза встречаются. До этого момента я не осознавала, насколько близко он ко мне находится, и мой пульс участился, застревая где-то в горле, когда все вокруг стало резко фокусироваться: как близко его рука к моей, покоящаяся на бокале с вином, кончики пальцев почти соприкасаются. Мы стоим лицом друг к другу, достаточно близко, чтобы поцеловаться, его красивое лицо, эти лесные глаза и широкий рот на расстоянии вдоха, если бы он захотел, он мог бы просто наклониться и...

Воздух между нами внезапно становится тяжелее, он заряжен чем-то, что я не готова исследовать. По коже пробегают мурашки, дыхание резко учащается, и я вижу, как взгляд Габриэля опускается к моему рту. Он задерживается там на долгий миг, который, кажется, тянется гораздо дольше, чем есть на самом деле, и на этот краткий миг мне кажется, что он собирается меня поцеловать.

На этот краткий миг я думаю, что, возможно, я действительно позволю ему.

А потом, так же быстро, как все произошло, все заканчивается. Габриэль резко отстраняется, и его смягченное, обеспокоенное выражение лица сходит на нет.

— Мне очень жаль, — быстро говорит он, и мне кажется, что я вижу румянец на его шее. Его плечи напряжены, а глаза кажутся темнее в этом свете, более напряженными. Мое сердце колотится в груди, и я чувствую, что не могу вдохнуть полной грудью. Впервые я не знаю, желание или страх заставляют меня чувствовать себя так.

Он хотел поцеловать меня. Должно быть, хотел. За что еще ему извиняться? Сердце колотится в груди почти до боли, и я чувствую внезапную, непреодолимую потребность сбежать. Чувство настолько знакомое, что оно превращает желание в панику, хотя Габриэль никогда не причинит мне вреда, и то, от чего мне нужно бежать, это лишь возможность получить удовольствие вместо боли.

Чувство необходимости бежать - то же самое.

Я вскарабкиваюсь на ноги, пульсирующая боль в голени возвращает меня в настоящее, и я, заикаясь, произношу извинения, отступая.

— Прости, — пролепетала я, отступая к двери. — Я собираюсь лечь спать... прости...

Габриэль ничего не говорит, и я не могу не задаться вопросом, не испортила ли я все каким-то образом, не разрушила ли я одной ошибкой то, что сейчас значит для меня больше всего. И под всем этим, все еще согревая мою кровь вместе с вином, скрывается мысль о том близком поцелуе.

Я торопливо поднимаюсь по лестнице, почти бегом, пока не добегаю до своей комнаты, забегаю внутрь и закрываю за собой дверь. Я запираю ее по привычке и прислоняюсь спиной к двери, пытаясь перевести дыхание: кровь бурлит, кожу покалывает.

Ощущение желания сбивает меня с толку. Меня и раньше привлекали мужчины, но Габриэль заставляет меня чувствовать что-то другое, что-то более интенсивное, более сильное, чем то, что я ощущала раньше. Если бы я почувствовала это при обычных обстоятельствах, это бы сбило меня с толку, но в таком состоянии, с моим отвращением к прикосновениям и страхом перед тем, что произойдет, если кто-то подойдет ко мне достаточно близко, чтобы обнаружить все способы, которыми моя травма сломала меня, мне кажется невозможным понять, что это значит. Почему он заставляет меня чувствовать странное, острое желание, которого я никогда раньше не испытывала.

Только ли потому, что я чувствую себя в безопасности? Потому что он, кажется, уважает меня? Потому что он относится ко мне как к настоящему человеку, а не просто как к объекту продолжения рода?

Это может быть все из перечисленного, или что-то из этого, или ничего из этого. Я не знаю, как начать разбираться в этом. И над всем этим, пульсируя в моем сознании, как неоновая вывеска, висит напоминание о том, что все это не имеет значения.

Все эти мысли, любая возможность того, что произойдет что-то вроде того поцелуя, совершенно неуместны. Он мой работодатель. Ключ к тому, чтобы я оставалась свободной от отца и независимой. Во что бы то ни стало... Я прикусываю губу, когда в голове всплывает еще одна истина, более болезненная, чем все остальные: он не может хотеть меня по-настоящему. Он не знает меня достаточно хорошо, чтобы по-настоящему хотеть меня для себя, если он и испытывает ко мне желание, то только из-за моей внешности, как и все остальные мужчины. Эта мысль разочаровывает, немного жжет. Но не настолько, чтобы полностью стереть воспоминания о том, как заколотилось мое сердце, когда я подняла голову и увидела, как близко его рот находится к моему.

Я вытряхиваю себя из одежды, переодеваюсь в пижаму и заползаю в кровать, погружаясь под одеяла. Каждый раз, когда я представляю себе это: его потемневшие ореховые глаза, когда он смотрит на мой рот, близость его кончиков пальцев к моим, мое сердце начинает биться, и я чувствую, как тепло разливается по мне. Я ощущаю его по всему телу, между бедер, боль, которую я так давно не чувствовала, нарастающую, слабо пульсирующую.

Осторожно я опускаю руку вниз и провожу кончиками пальцев по животу, чуть выше пояса брюк. Я давно не прикасалась к себе, но эта боль пульсирует еще сильнее, дразня меня возможностью удовольствия. Того, чего я не хотела уже, кажется, целую вечность, хотя прошло всего несколько месяцев.

Я просовываю кончики пальцев под мягкий материал и скольжу ими чуть дальше вниз. Они встречаются с хлопковым краем трусиков, и мое сердце слегка подпрыгивает в груди, не от страха, а от предвкушения. Хочу ли я этого? Дыхание перехватывает в горле, пульс учащенно бьется от возможности снова почувствовать удовольствие.

Я осторожно просовываю пальцы под край трусиков, провожу ими по мягким волоскам и спускаюсь чуть ниже. Я провожу пальцем по внешней стороне складок, вдоль шва, и с удивлением обнаруживаю, что я мокрая.

Я тихонько задыхаюсь, ощущая влажное тепло, и просовываю палец между складок. На ощупь я чувствую, что весь мой клитор скользкий и горячий, и мои бедра подаются вверх, когда я провожу по нему кончиком пальца, прикусывая губу, чтобы не издать ни звука, когда удовольствие проносится по моей коже, а сердце бьется быстрее. Это так приятно. Я не могу заставить себя не думать о Габриэле, о том возможном поцелуе, представляя его рот и кончики его пальцев, касающихся моих, пока я провожу пальцем по клитору, вперед-назад, удовольствие медленно нарастает. Сердце снова скачет в груди, когда я понимаю, что это действительно может произойти. Что я, возможно, на грани оргазма. Это похоже на знаменательное событие то, что я вообще способна снова испытывать возбуждение и удовольствие, не говоря уже о том, что я могу довести себя до...

Осознание этого - все, что нужно, чтобы снова обрушиться на меня.

Воспоминания о том, как Габриэль прижимается к моему рту, улетучиваются, сменяясь потоком других воспоминаний - воспоминаний, которые я так старалась не пропускать. Грубые руки, скользящие по моей коже, горячее дыхание на моем лице и коварные взгляды, смех и грубые шутки о том, кому какая часть меня достанется, когда Петр закончит. Эти руки щупают, сжимают, скользят по моему свадебному платью и под ним, бригадир, отвечающий за людей Петра, предупреждает остальных, чтобы они не просунули в меня ни пальца, чтобы случайно не взять то, что все еще принадлежит Петру. Даже если он не женится на мне. Даже если он собирался просто выбросить меня после этого.

Я отдергиваю руку, сжимая ее в кулак, и чувство возбуждения и предвкушения внезапно сменяется отвращением и ужасом. Я сжимаю бедра, слезы наворачиваются на глаза, и я переворачиваюсь на бок, пытаясь отогнать воспоминания и ощущение рук, ползающих по моей коже. Тепло в моей крови сменяется льдом, и я дрожу, нащупывая в ящике тумбочки маленький пузырек со снотворным.

Выходом из этого будет не удовольствие, а небытие.

Сон будет настолько тяжелым, что даже сны не смогут его пробить. Только так я могу уйти от всего, что меня преследует. Слезы льются по щекам, когда я трясущимися руками глотаю таблетку, плотно зажмурив глаза, ожидая, пока она подействует.

Я была дурой, думая, что желаниям больше нет места в моей жизни, и что я смогу наслаждаться даже фантазиями без того, чтобы их у меня отняли.

Эта часть моей жизни ушла навсегда.

11

ГАБРИЭЛЬ

У меня голова идет кругом после того, как я чуть не поцеловал Беллу. Я опускаюсь на пятки и смотрю, как она извиняется и выбегает из комнаты, недолго думая, стоит ли мне идти за ней. В конце концов, ей не за что извиняться. Все, что она сделала, это споткнулась и что-то опрокинула. Это я едва не совершил нечто непростительное, просто потому что был так близко к ней.

В голове снова пронесся вопрос, который я, наверное, не должен был задавать, но в тот момент почувствовал, что, возможно, мог. Белла была спокойна, мы расслабленно беседовали за рюмкой, казалось, самое время выяснить, что меня мучило. Я полагал, что это простой случай, когда помолвка сорвалась, такое время от времени случается. Возможно, ее отец и потенциальный жених не смогли полностью договориться об условиях, или жених вернулся за стол переговоров с условиями, от которых Масео отказался. Но меня действительно интересовал вопрос, была ли причина в том, что Белла не дала о себе знать.

После нескольких недель знакомства с ней это кажется возможным. Она тихая и сдержанная, но я вижу в ней нить силы, которую не часто замечал в других. Она более вынослива, чем кажется на первый взгляд, и легко приспосабливается. И самое главное, она категорически против идеи выйти замуж. Я не могу винить ее за то, что она не хочет выходить замуж за незнакомца, но чутье подсказывает мне, что здесь есть что-то еще. Что в этой истории есть нечто большее, чем то, что я знаю.

Мне не следовало лезть на рожон, но вопрос показался мне вполне безобидным. И ее реакция лишь подтвердила, что до всего этого произошло нечто большее, чем обычные разногласия по поводу переговоров о помолвке. Не знаю, почему это так важно для меня. Это не должно иметь значения, это не имеет никакого отношения к ее работе здесь или к тому, что она делает в моем доме. Это часть ее прошлого, которая не влияет на будущее, которое у нее здесь. Но с того момента, как я столкнулся с ней в том коридоре, мне трудно не хотеть узнать о ней больше. Она не похожа на других женщин, которых я знал, запутанная и интригующая одновременно и при этом ослепительно великолепная.

Мое сердце все еще бьется о ребра, когда я наблюдаю за ее бегством, возбуждение сильнее, чем все, что я чувствовал за долгое время, течет по моим венам. Я почти забыл о пролитом вине, глядя ей вслед, пока не почувствовал, как оно начало стекать по моему колену, пропитывая ткань брюк, и это вернуло меня к реальности.

О чем я думал? Я внутренне ругаю себя, встаю и иду на кухню за салфетками, прихватив с собой разбитый бокал, чтобы выбросить его. Я всего лишь хотел помочь ей, но мне следовало знать, что лучше не находиться так близко к ней, стоя на коленях на полу в дюйме от нее, наши руки почти соприкасались. Я мог бы пойти и убрать за собой, забрать бокал с вином, что угодно, только не находиться с ней на одном уровне глаз, в слишком интимной позе для того, чем мы являемся друг для друга. Достаточно близко, чтобы поцеловать и я почти это сделал.

Мне следовало бы догадаться, что лучше вообще не просить ее выпить со мной, зная, что мне с трудом удается сдерживать свое влечение к ней. Зная, сколько раз я уже смотрел на нее и чувствовал прилив желания, которое заставляло меня стыдиться себя, как только я его подавлял. Оно всегда воюет с желанием узнать ее получше. Узнать больше о том, кто она такая. И сегодня это желание победило.

И снова это чуть не заставило меня совершить ошибку.

Ее идеальный рот был так близко к моему. Я чувствовал запах ее духов, а может, это была просто ее кожа, теплая и слабо пахнущая мылом. Я чувствовал, какая она теплая, представлял, как это будет протянуть руку и заключить ее в свои объятия, ощутить форму ее тела, прижимающегося к моему, шелковистость ее волос, проходящих сквозь мои пальцы, мягкость ее губ, прижимающихся к моим.

Мой член запульсировал, упираясь в ткань джоггеров, эрекция не желала утихать. Я стал твердым, как только взглянул на ее рот, до боли, и эта боль пульсирует в моей крови, мешая думать, сосредоточиться на чем-либо, кроме того, как сильно я нуждаюсь в облегчении.

Я сосредотачиваюсь на бокале с вином, стараясь не обращать внимания на свое возбуждение, стараясь думать о чем-нибудь другом, пока убираю разбитый бокал и пролитое вино, тщательно следя за тем, чтобы не осталось ни одного осколка стекла. Но это невозможно. Я не могу избавиться от ее сладкого запаха, не могу перестать думать о том, каково было бы прикоснуться к ней. Отсутствие физического удовольствия от прикосновений в течение стольких лет, за исключением нескольких случаев, дает о себе знать, и все мое тело пульсирует от потребности, которую невозможно игнорировать.

Я бездумно прижимаю руку к передней части своих джоггеров, проталкивая член вниз, пытаясь облегчить боль. Но даже сквозь слои ткани давление моей руки вызывает во мне жаркие ощущения, а крошечное трение почти заставляет меня стонать. Я слишком возбужден, слишком чувствителен, и мне отчаянно нужно кончить.

Только об этом я и могу думать, пока заканчиваю уборку и вслепую направляюсь к лестнице в свою комнату. Я закрываю за собой дверь и направляюсь прямо к кровати, одной рукой уже стягивая джоггеры вокруг бедер, а другой освобождая свой ноющий член.

Мне не нужно ничего доставать, чтобы подрочить. Мне это не нужно. С моего члена капает сперма, ствол уже блестит от нее, а кончик покраснел и набух. Я резко вдыхаю, обхватывая рукой свой твердый член, чувствуя, как вены пульсируют на моих пальцах, и от одного ощущения кожи на коже у меня чуть не закатываются глаза.

Это не займет много времени. Я начинаю поглаживать, скользя кулаком вниз к основанию члена, стискивая зубы, чтобы не застонать, когда рука касается моих тугих яиц, и мои бедра вздымаются, когда я начинаю трахать свой кулак. Мне нужно кончить… боже, мне нужно кончить, черт возьми, и я стараюсь не думать о Белле, пока несусь к неизбежному концу, но я не могу остановить себя. Мой член мокрый от моего собственного возбуждения, он скользкий, когда я качаю кулаком вверх и вниз по длине, потирая ладонью головку и издавая при этом низкий, беспомощный стон.

Я не могу остановить себя, представляя ее, эти полные губы вокруг моего члена, сосущие, и что влага, пропитывающая мой член, исходит из ее рта, ее киски, что тугая смертельная хватка моей руки - это она, а не я, погружающая меня в возбуждение, пока она скачет на мне. Я легко представляю ее обнаженной, каким идеальным было бы ее тело, гладкая кожа и упругие изгибы, ее бедра, обхватывающие мои бедра, ее груди, подпрыгивающие, соски, напряженные и умоляющие о моих руках, о моем рте, когда она откинула голову назад и закричала, сильно кончая на моем члене...

— Блядь! — Я ругаюсь вслух сквозь стиснутые зубы, когда мои яйца напрягаются, а член пульсирует, эйфорическое ощущение освобождения вспыхивает у основания позвоночника и пульсирует по всей длине моего члена, когда я начинаю кончать. Я обхватываю головку ладонью другой руки, поглаживая ее быстрее и сильнее, трахая руку в оргазме, потирая большим пальцем набухший кончик, и горячая сперма заполняет мою руку, а все мое тело содрогается от изысканного удовольствия. Мне так чертовски хорошо, что я не хочу, чтобы это прекращалось, это первый оргазм за последние месяцы, и я громко задыхаюсь, поглаживая себя, отчаянно пытаясь удержать это ощущение как можно дольше.

Я хочу ее так сильно, что мне больно. Я сажусь, джоггеры все еще обтягивают мои бедра, и иду в ванную, чтобы привести себя в порядок, вымыть руки, прежде чем раздеться и залезть в душ. Я все еще тяжело дышу, во мне все еще пульсируют отголоски сильного оргазма, а мой член все еще наполовину твердый. Все еще набухший и чувствительный, посылающий всплески удовольствия каждый раз, когда он касается моего бедра. Когда я захожу в душ и на меня льется теплая вода, я чувствую, как он снова начинает твердеть.

Черт. Я закрываю глаза, пытаясь прогнать мысли о Белле, но теперь, когда я их впустил, это кажется почти невозможным. Кажется, что оргазм едва снял напряжение, даже не ослабил ни малейшей боли, которая все еще пульсирует во мне, и я снова начинаю гладить, не задумываясь, отчаянно желая облегчения. Чтобы перестать чувствовать эту колотящуюся потребность, которая сведет меня с ума, если я позволю ей. Это испортит все, что я задумал.

Я пытаюсь думать о чем-нибудь другом. Об актрисе, которая кажется мне особенно привлекательной, о рекламе нижнего белья, которую я видел сегодня утром по дороге на работу, о безликой женщине, которую трахает безликий мужчина в порно, которое я смотрел несколько месяцев назад. Все это оттесняется фантазиями о Белле, стоящей на коленях в душе, повернутой лицом к стене и прижавшей руки к кафелю, ее полная задница выгнута дугой навстречу мне, когда я скольжу членом по ее мягким складкам, проталкиваюсь в нее, трахаю ее, пока она не кончит на мой член, а затем вставляю свой твердый член в ее тугую попку...

Боже, о чем я, блядь, думаю? Я перешел от нуля к сотне, от почти поцелуя до воображения, как трахаю ее в задницу в душе, но словно четыре года сдерживания моего либидо железным кулаком обрушиваются на меня, как лавина, одна маленькая трещинка в сберегательном канале позволяет приливу потребности вырваться на свободу. Я громко стону, шум душа перекрывает все звуки, мои бедра напрягаются, когда я представляю, как трахаю ее, моя другая рука сжата в кулак, представляя ощущение ее мягкой кожи под моей ладонью, захватывая ее бедро, когда я делаю толчок, как горячо и туго она будет ощущаться, как чертовски идеально.

Я не помню, когда в последний раз кончал дважды за ночь. Но слишком скоро я чувствую, как напрягаются мои яйца, как жар скользит по позвоночнику, как напрягается мой член, и я стону, сжимая кулак, когда горячая сперма выплескивается на кафель. Я не могу вспомнить, когда в последний раз кончал так сильно: струя за струей вырывается из моего члена, а я продолжаю поглаживать его, и волна за волной наслаждение накатывает на меня, заставляя почти кружиться голову от его силы, когда я представляю, что вместо этого наполняю им Беллу. Ввожу свой член в нее так глубоко, что ни одна капля не вытекает.

Я вздрагиваю, когда последняя капля вытекает из моего члена, и наконец отпускаю его, прислоняясь к стене душевой кабины закрывая глаза. Даже сейчас, после двух оргазмов, я чувствую, что до новой эрекции уже не далеко, и гул возбуждения все еще не утихает в моих венах. Я чувствую жажду, и я знаю, что это потому, что этого недостаточно.

Дрочить недостаточно. Это не то, чего я хочу.

Но я ничего не могу с этим поделать. Я пытаюсь придумать решение, пока стою здесь, а душ бьет мне в спину, но ничего не могу придумать. Есть эксклюзивные секс-клубы, в которые меня могут затащить мои связи, где за огромную плату женщина сделает все, что я попрошу. Это было бы профессионально и безличностно, несомненно, превосходно с точки зрения техники и удовольствия, но это не то, чего я хочу. Мне никогда не нравилось платить за секс, я чувствовал, что эта отстраненность что-то отнимает у меня. В тех немногих случаях, когда я делал это в молодости, развлекаясь с другими богатыми бизнесменами и мафиози, у которых были приглашения в эксклюзивные клубы с черными картами, я чувствовал странную пустоту после этого, несмотря на то, насколько изысканными были ощущения.

Секс всегда был для меня чем-то личным. Лучше, если тебе нравится человек, с которым ты занимаешься сексом. Для меня важны не столько навыки другого человека в постели, сколько связь, а это то, что нельзя получить, заплатив за это, как бы хорошо женщина ни симулировала. И по этой же причине я не хочу встречаться с женщиной, чтобы просто переспать. Я уверен, что было бы достаточно просто пойти и подцепить кого-нибудь, я не настолько скромен, чтобы не знать, как хорошо я выгляжу и способен легко очаровать кого-нибудь. Когда-то, еще до женитьбы, я умел ходить на свидания. Но секс на одну ночь кажется мне таким же пустым и безличным, как заплатить кому-то. А встречаться с кем-то, зная, что я не могу предложить ей ничего больше, чем беглые отношения, нечестно. Даже если бы я открыто заявил о своей эмоциональной недоступности, я знаю, как легко влюбиться в кого-то, даже не имея на то намерения. Я не хочу так поступать с кем-то.

Но ты также не можешь продолжать фантазировать о няне, твердо говорю я себе, выключая душ и доставая полотенце. Это единственное, чего я совершенно не могу делать. После того, что произошло сегодня вечером, мне нужно сделать большой шаг назад и поставить между нами значительную профессиональную дистанцию. Я надеялся, что достаточно будет просто поддаться этой потребности, чтобы удовлетворить ее самому. Но, как я и предполагал, этого не произошло. И теперь у меня еще больше проблем, чем раньше.

Я бросаю одежду в корзину для белья, переодеваюсь в свежее, чтобы спать, и забираюсь в кровать. Я упрямо игнорирую жар, все еще пылающий в моих венах, и то, что мой член все еще не полностью размягчился, и переворачиваюсь, позволяя себе заснуть.

Но даже сон не спасает. Мои сны полны воспоминаний о ней: о том, как красиво она спускалась по лестнице в тот вечер, когда я пригласил ее на ужин, сияя, даже закутанная в шаль, о ее ярком, смеющемся выражении лица, когда я открыл машину на той дороге, о счастье, которое я медленно видел в ней на протяжении последних недель. Ее лицо, так близко к моему сегодня вечером, как легко я мог бы наклониться и поцеловать ее, поднять ее на диван, медленно снять с нее одежду, пока под моими руками не оказалась бы вся ее мягкая кожа. В моих мечтах нет ничего, что могло бы удержать меня, не позволить мне двигаться между ее бедер, спустить штаны до бедер и скользить набухшей головкой члена по ее мягким складкам, проталкиваясь внутрь, пока она цепляется за мои плечи. Ничто не помешает мне почувствовать, как ее полный рот раскрывается под моим, как жар ее языка скользит по моему, как жар ее тела охватывает меня, обхватывает, втягивает в себя, как ее ногти впиваются в мою кожу, пока я показываю ей, как хорош мужской член, как хорошо я могу наполнить ее, как я могу заставить ее выкрикивать мое имя, пока я теряю контроль над своим собственным удовольствием и...

Я рывком проснулся, задыхаясь, пот собрался у меня на затылке. Мой член болезненно тверд, настолько, что выпирает из пояса брюк и лежит, прижавшись к прессу, а по коже растекается влажная слизь моей спермы. Сердце колотится, член пульсирует так, будто в нем застрял второй пульс, и мне требуется все, чтобы не потянуться вниз и не ослабить возбуждение, которое, кажется, вот-вот заблокирует все остальные мысли.

Нет. Я сжимаю руки в кулаки и стискиваю зубы. Прошлая ночь была ошибкой. Все в ней было ошибкой. Однажды я поддался слабости, и это не помогло. Если я продолжу это делать, если позволю себе погрузиться в фантазии о ней, зациклиться на них, это не закончится. Это перерастет в одержимость, которая все разрушит, и я потеряю то, что для меня важнее всего то, что дает стабильность моей семье, то, что заполняет пробелы, которые я не могу заполнить.

Вместо этого я поднимаюсь с кровати, хватаю свою тренировочную одежду и переодеваюсь в нее, не обращая внимания на свою упрямую эрекцию. В тишине и покое дома я спускаюсь вниз, в подвальный спортзал, прямо к боксерским мешкам, и вставляю наушники, устанавливая самую громкую, самую подавляющую музыку, которую только могу найти, и начинаю тренировку, игнорируя свой пульсирующий член все это время.

Где-то в середине тренировки мое возбуждение наконец-то начинает ослабевать, ноющее желание трансформируется в нечто другое, когда я перехожу от бокса к тяжестям, доводя свою выносливость до предела. Я тренируюсь сильнее, чем занимался годами, вытесняя все остальные мысли, все остальные потребности, пока не остается ничего, кроме повторяющихся движений, заставляющих мое тело поднимать тяжести, идти дальше. Пока я не выдохнусь и, спотыкаясь, не вернусь в душ, сдерживая свое либидо, по крайней мере пока.

До конца дня я делаю все возможное, чтобы не думать о Белле. Я не задерживаюсь на завтраке, ем так быстро, как могу, и говорю Агнес, что мне нужно успеть на встречу. На самом деле у меня есть несколько важных встреч этим утром, и я сосредоточен на этом, упрямо возвращая свои мысли к делу каждый раз, когда они грозят переключиться на великолепную женщину, которую я почему-то счел хорошей идеей нанять в качестве няни для своих детей.

Ты сделал это потому, что она добрая, способная, умная и нуждается в помощи, напоминаю я себе. Все мои намерения, когда я привел ее в свой дом, были добрыми и благородными. Пока я могу их придерживаться, ничего не случится.

Я старательно работаю до конца дня, выключаю ноутбук, собираю вещи и спускаюсь к машине, прокручивая в голове свои новые резолюции. Расстояние. Больше не приглашать ее выпить со мной. Больше никаких разговоров о ее личной жизни. Она - сотрудник, и, хотя мне хотелось быть ближе к ней, я явно не смогу управлять такими отношениями. Вместо этого нам больше подойдет более формальное общение. Кроме того, я могу управлять своим умом. Я делал это в прошлом, сделаю и сейчас.

С этими мыслями я отправляюсь домой и, передав ключи Альдо и подойдя к входной двери, выдыхаю. Все вернется на круги своя. Одной ночной промашки недостаточно, чтобы рухнул весь карточный домик.

Я вхожу и слышу незнакомый голос в гостиной. Сбитый с толку, я снимаю туфли, кладу сумку и направляюсь в ту сторону. Насколько я знал, здесь не должно быть никого, кроме Агнес, Беллы и детей. Я вхожу в гостиную и останавливаюсь на месте, потрясенный настолько, что застываю на мгновение.

Сесилия сидит на диване и читает. Дэнни лежит на полу с комиксом. А Белла сидит на диване, напротив нее незнакомая блондинка, которая оживленно разговаривает с улыбкой на лице.

Незнакомка. Кто-то, кого я не знаю. В моем доме.

Раздражение захлестывает меня, мое разочарование прошлой ночи и сегодняшнего утра подпитывает его, пока оно не превращается в иррациональный гнев. Гнев, который, как я знаю, непропорционален ситуации, но мой голос все равно звучит резко, разносясь по комнате, когда я складываю руки и смотрю на Беллу, которая только что заметила, что я вошел, и поворачивается, чтобы посмотреть на меня.

— Белла, что, черт возьми происходит?

12

БЕЛЛА

Проснувшись, я чувствую себя более вялой, чем обычно, и тащусь в душ, чтобы прийти в себя и забрать Сесилию и Дэнни, не выглядя при этом как пригрезившаяся смерть. Снов не было, благодаря снотворному, но как только я проснулась, мысли о том почти поцелуе снова нахлынули на меня. Одно дело, если бы какая-то часть меня не желала, чтобы это произошло. Тогда было бы легко отмахнуться от этого, предпринять шаги, чтобы убедиться, что мы больше не будем так близки друг к другу, и оставить все как есть. Я могла бы постараться избежать этого.

Но какая-то часть меня, та часть меня, которая пыталась прикоснуться к себе прошлой ночью, когда я уже несколько месяцев не хотела даже пробовать, хотела бы, чтобы он поцеловал меня. Чтобы он просто наклонился, прижался своими губами к моим и дал мне шанс понять, что, возможно, я не так уж и сломлена, как мне кажется. Может быть, мне нужен кто-то достаточно мягкий, чтобы позволить мне разобраться во всем постепенно.

Габриэль не станет таким человеком, твердо говорю я себе, забираясь в душ и подставляя голову под горячие струи, пытаясь проснуться. Правда в том, что даже если бы я захотела попробовать, у меня нет такой возможности. Брак по расчету - единственное, что ждет меня по ту сторону этой работы, и надеяться на что-то другое - верх глупости.

У меня уже есть больше, чем я надеялась. Я не должна позволять себе думать о том, что совершенно невозможно. Мне нужен кто-то, кто поможет мне отвлечься от всего этого. Я не видела Клару уже несколько недель, с тех пор как она помогла мне собрать вещи, чтобы переехать к Габриэлю, и я скучаю по ней. Мы, конечно, переписывались, но даже эти разговоры не были такими долгими, как мы привыкли. Я была измотана работой и сосредоточена на том, чтобы освоиться в новой обстановке.

Я вытираюсь насухо, натягиваю джинсы и легкую толстовку, обуваю ноги в кроссовки и достаю телефон. Поддавшись импульсу, я сразу же пишу ей то, что у меня на уме, не давая себе времени отговорить себя от этого.

Белла: Привет. У тебя сегодня выходной?

Клара: Нет, но у меня есть свободный день, который я могла бы взять. Как дела? Честно говоря, я бы не отказалась от такого дня.

Белла: Не хочешь зайти к Габриэлю и потусоваться? Я скучаю по тебе. Начинаю чувствовать себя немного изолированной здесь, в одиночестве.

Клара: Ты уверена, что я могу просто прийти?

Белла: Не вижу причин для отказа.

Клара: Хорошо. Скинь адрес, и я приеду к полудню.

Мысль о том, что я увижу Клару и проведу вместе полдня, сразу же поднимает мне настроение. Я убираю волосы в пучок, достаю завязку для волос, лежащую на тумбочке, и замечаю, что вчера вечером, когда ложилась спать, оставила бутылочку с таблетками без присмотра. Обычно я кладу ее обратно в ящик, не желая, чтобы кто-то ее увидел, но вчера вечером я была так занята, что, наверное, забыла.

Я собираюсь положить ее обратно, но, когда беру ее в руки, внутри ничего не дребезжит. Я подношу ее к свету и понимаю, что там ничего нет.

Черт. Моя первая мысль - что, возможно, что-то выпало, и я быстро провожу рукой по матрасу и смотрю на пол, чтобы проверить, не опрокинулось ли что-нибудь прошлой ночью. Но ничего нет, и когда я смотрю на дату последнего пополнения, то вижу, что прошло чуть больше месяца.

Я была так занята своей новой работой и всем, что здесь происходит, что забыла о пополнении рецепта.

Я делаю глубокий вдох и убираю телефон в карман. Все будет хорошо, говорю я себе. Я позвоню в аптеку после завтрака и либо попрошу Габриэля разрешить мне воспользоваться водителем, который, я надеюсь, у него есть, чтобы самой съездить за ними, либо попрошу Клару заехать и забрать их по пути сюда. Это небольшая оплошность, но к вечеру они будут у меня, и ничего страшного не случится.

Быстро собрав Сесилию и Дэнни, я убеждаюсь, что они одеты и выглядят презентабельно, и отправляю их вниз завтракать. Агнес уже приготовила для нас тарелку с яичницей, сосисками и нарезанными тостами с фруктовым салатом, а я, взглянув на все это, приготовила тарелки для детей.

— Не могла бы ты присмотреть за ними секундочку? — Спрашиваю я, чувствуя себя немного виноватой за это, но мне нужно все уладить. — Мне просто нужно быстро сделать один телефонный звонок.

— Конечно. — Агнес садится за стол, явно совершенно спокойно воспринимая мою просьбу. — Только поторопись, пока твой завтрак не остыл.

Я улыбаюсь ей и спешу в гостиную, набирая номер своей аптеки. На втором звонке трубку берет скучающая женщина, без запинки повторяя стандартное приветствие.

— Здравствуйте, мне нужно пополнить запасы? На имя Д'Амелио. Белла Д'Амелио. У меня рецепт на тразодон.

— Подождите. — Слышно, как женщина отстукивает на клавиатуре, и я пожевываю нижнюю губу, надеясь, что ничего страшного не произойдет, и ругая себя за то, что потеряла счет дням. Но раньше это никогда не было большой проблемой. Если мне приходилось обходиться без таблеток несколько дней, никого в моем доме не волновало, что я просыпаюсь от кошмаров. Это было для моего собственного спокойствия, а не для кого-то еще. И хотя кошмары - это ужасно, иногда я чувствовала, что мне все равно нужно немного отдохнуть от таблеток. Обычно я не принимала их дома, если чувствовала, что могу справиться сама. Но здесь я делала это каждый вечер, просто на всякий случай.

Через несколько минут женщина снова вышла на связь.

— Мне очень жаль. У вас закончился запас лекарств. Вам нужно записаться на прием к врачу, и тогда мы сможем пополнить рецепт.

Черт. Я резко выдохнула, чувствуя, как по коже пробегает колючая паника. Я никак не могу попасть на прием к своему врачу сегодня.

— Вы не можете просто выписать мне срочный препарат, пока я записываюсь на прием?

Теперь в голосе женщины звучит и раздражение, и скука.

— Нет. Вам нужно позвонить в офис вашего врача. Я не могу это контролировать.

— Я не знала...

— Количество оставшихся доз указано на этикетке. Извините, но вы просто должны позвонить своему врачу.

— Хорошо. Спасибо. — Я повесила трубку, оглянувшись в сторону кухни. Я не ожидала, что мне придется сделать больше одного телефонного звонка, но теперь это превращается в нечто гораздо большее. Я пытаюсь подавить растущее беспокойство, опускаюсь на диван и ищу в своих контактах номер кабинета психиатра.

Медсестра, которая отвечает, по крайней мере звучит дружелюбно.

— Привет, — решаюсь я. — Это Белла Д'Амелио. У меня закончился срок действия рецепта на тразодон. В аптеке сказали, что мне нужно записаться на прием, но есть ли шанс получить хотя бы частичное пополнение до тех пор? Они мне необходимы, чтобы засыпать.

— Мне очень жаль. Но нам нужно увидеть вас, прежде чем мы сможем пополнить рецепт. Доктор Ланган захочет поговорить с вами, узнать, как вы себя чувствуете, прежде чем выписывать новые лекарства. В любом случае, вам пора нанести визит.

— У меня новая работа. И это очень напрягает...

— Я понимаю, мисс Д'Амелио, но нам нужно увидеть вас, прежде чем мы пополним запасы ваших лекарств. Доктор Ланган, возможно, захочет внести коррективы. Но она сможет принять вас в конце следующей недели. Подойдет?

Мне кажется, что нет, но я также не чувствую, что у меня есть выбор.

— Вы больше ничего не можете сделать? — Полушепотом спрашиваю я, борясь со слезами, и медсестра издает сочувственный звук, который говорит мне, что ответ будет отрицательным еще до того, как она заговорит.

— Тогда до встречи, мисс Д'Амелио, — говорит она с окончательностью.

Я вешаю трубку, подтвердив встречу, и кладу телефон на колени, стараясь глубоко дышать, чтобы не расплакаться. Последнее, что мне нужно, это вернуться в столовую, где будут Агнес, Сесилия и Дэнни, с таким видом, будто я из-за чего-то плакала. Это вызовет множество вопросов, на которые я не хочу отвечать.

Мне остается только надеяться, что кошмары не станут беспокоить, пока я не смогу попасть на прием. Но меня радует, что сегодня я увижу Клару. Она всегда поднимает мне настроение, и мне станет легче, если моя подруга проведет здесь полдня.

Если кто-то и замечает перемену в моем настроении, когда я возвращаюсь к столу с завтраком, то ничего не говорит. Я ковыряюсь в еде, пока Сесилия и Дэнни не закончат, а затем мы помогаем Агнес убраться, после чего отправляемся за книгами, чтобы провести час чтения в гостиной.

Клара появляется в полдень, как и обещала. Она пишет мне сообщение как раз в тот момент, когда ее высаживает такси, и я велю Сесилии и Дэнни оставаться на месте и спешу к входной двери. Я хочу перехватить ее раньше Агнес, на случай если возникнут вопросы.

Я распахиваю входную дверь как раз вовремя, чтобы увидеть Клару, поднимающуюся по ступенькам. Она одета по-летнему - светлые джинсовые шорты, свободная футболка с выцветшим рисунком классического автомобиля спереди, завязанная узлом чуть выше пояса, сандалии и светлые волосы, собранные в высокий хвост. Я чувствую небольшой приступ зависти, не к ней, а к самой мысли о том, что я могу так одеваться. Я скучаю по летней одежде, по ощущению легкости, воздушности и свободы, по солнцу на своей коже. Я скучаю по тому, что не чувствую, будто должна носить одежду как броню, скрываться в ней, чтобы никто меня не заметил и не подверг опасности.

Раньше я могла расслабиться. Просто быть собой, не беспокоясь об окружающем мире. Такое ощущение, что тогда я была другим человеком, а перемены в одежде - лишь симптом гораздо больших изменений, которые я не знаю, как обратить вспять.

— Это место великолепно, — вздыхает Клара, на мгновение задерживая взгляд на георгианском стиле дома, прежде чем войти внутрь. — У этого Габриэля настоящий стиль. Хороший вкус.

— Ты бы видела его любимую машину. — Я закрываю дверь, и Клара поднимает бровь.

— Ты имеешь в виду Феррари, на которой, по твоим словам, он тебя возил? Это ведь что-то значит, что он пригласил тебя на ужин на своей любимой машине, не так ли? — Ее глаза озорно блестят, и я бросаю на нее взгляд, прижимая палец к губам.

— Это значит, что ему нужен был повод, чтобы сесть за руль. Сесилия и Дэнни находятся в другой комнате, так что, пожалуйста, не позволяй им услышать, как ты шутишь о том, что их отец флиртует со мной, — шепчу я, сохраняя низкий голос. — Дело не в этом, и это последнее, что мне нужно, чтобы до них дошло.

Как только я это произношу, в голове снова всплывает вчерашний почти поцелуй. Невозможно не вспомнить. Могу только представить, что скажет Клара, если я расскажу ей об этом, но у меня нет ни малейшего желания делать это. Меньше всего ей нужно знать, что между мной и Габриэлем есть хоть какая-то искра притяжения, я никогда не перестану об этом слушать, если она узнает.

Мгновение спустя я слышу щелчок ботинок по плитке, и из-за угла появляется Агнес, обе ее брови вскидываются, когда она видит стоящую здесь Клару.

— Кто это? — Спрашивает она тоном, который говорит о том, что она не уверена, стоит ли Кларе здесь находиться, и я вздрагиваю, поворачиваясь, чтобы посмотреть на нее.

— Это моя лучшая подруга, Клара. Я знаю ее уже много лет. Я упомянула о ней Габриэлю, когда мы встретились за ужином, чтобы поговорить о работе...

— И он сказал, что ей можно здесь находиться? Не сочтите за грубость, мисс Клара, — добавляет Агнес, одаривая Клару слабой улыбкой. — Габриэль просто тщательно следит за тем, кто к нему приходит, вот и все.

Это понятно. Габриэль вращается в тех же кругах, что и мой отец: кругах, занятых мафией, Братвой и Ирландскими королями, не говоря уже о карманах якудзы и других более мелких преступных организаций, которые скрываются в преступном мире, где они ведут свой бизнес. Я уверена, что у Габриэля есть враги, как и у моего отца, - опасные люди, вроде тех, что причинили мне боль. Логично, что он не хотел бы, чтобы кто-то приходил в его дом, где живут его дети.

Но Клара - не кто-нибудь, а моя лучшая подруга. С чувством вины я вспомнила, что сказала Кларе, что спрошу у Габриэля, не против ли он, чтобы она приехала в гости, и с тех пор просто забыла его спросить, не могу представить, чтобы это было так уж важно.

— Не думаю, что он будет против, — быстро говорю я. — У Клары нет никаких связей ни с кем из тех, на кого работает Габриэль или мой отец. Она вне всего этого.

— Могу подтвердить, — со смехом говорит Клара. — У меня очень скучная, обычная работа.

— Хочешь, я спрошу у Габриэля? Или ты можешь... — Я колеблюсь, мой желудок сжимается при мысли о том, что Габриэль может рассердиться на меня или сказать Кларе, что ей нужно уйти. Сегодня, как никогда, мне очень нужно, чтобы она была здесь. Ее присутствие отвлечет меня от всего, что произошло с прошлой ночи и заставило меня чувствовать себя беспокойно и не в своей тарелке, а мне нужен этот якорь, чтобы успокоить меня.

Агнес вздохнула и посмотрела на нас двоих.

— Сегодня утром он был немного не в себе, поэтому я бы не хотела его беспокоить. Он доверяет тебе, Белла, так что, если ты поручишься за нее, я уверена, что все будет в порядке. Просто убедись, что ты не слишком отвлекаешься, когда она здесь.

— Я не буду, — быстро обещаю я, и в то же время Клара повторяет.

— Она вообще не будет отвлекаться, — говорит она. — Спасибо...

— Агнес.

— Спасибо, Агнес. — Клара одаривает ее широкой улыбкой, которая, как я видела, очаровывает практически всех в радиусе ее действия, и Агнес кивает, бросая на меня еще один взгляд, прежде чем исчезнуть в коридоре.

Мой желудок скручивается, и я думаю, не сделала ли я снова что-то, чего не должна была делать. Вдруг Габриэль расстроится из-за этого, но что такого, если Клара здесь? Она не собирается прерывать наш обычный день, просто побудет с нами, пока мы будем делать все то, что я обычно делаю с Сесилией и Дэнни. Я не вижу, как это может повредить чему-то.

— Итак. — Клара вытирает руки о свои шорты, глядя на меня с однобокой ухмылкой. — Теперь, когда мы прошли горгулью, чем займемся в оставшуюся часть дня?

— Агнес на самом деле очень милая, — говорю я ей. — Она просто защищает Габриэля и детей. Я видела, как он общается с ней и ее мужем с тех пор, как я здесь, он относится к ним как к членам семьи, а не как к персоналу. А они работали на родителей Габриэля еще до его рождения. Она больше похожа на бабушку, чем на домработницу. Так что я ее понимаю.

— Да, в этом есть смысл. — Клара улыбается, и я настороженно смотрю на нее, уверенная, что мне не понравится то, что она скажет дальше. — Я не могу не заметить, что ты все время называешь его Габриэлем. А не мистером Эспозито, что кажется не правильным обращением к твоему боссу...

— Я же говорила тебе, здесь это очень неформально. Это ничего не значит. — Я качаю головой. — Ты должна прекратить, честно. Между нами ничего такого не происходит.

Прошлой ночью был момент, когда я подумала, что он собирается меня поцеловать. Момент, когда я действительно хотела, чтобы ко мне прикоснулись. Вот и все. Ничего особенного.

— Так каков план? — Снова спрашивает Клара, вырывая меня из воспоминаний, и я киваю в сторону гостиной.

— Ты можешь пойти познакомиться с Сесилией и Дэнни, а потом мы пойдем на улицу на бейсбольную тренировку Дэнни. После этого они обычно любят купаться, не знаю, взяла ли ты с собой купальник, а потом мы обедаем, и они ложатся спать. А после этого мы обычно смотрим что-нибудь познавательное и отдыхаем, пока их папа не вернется домой.

— Похоже, это довольно милая работа, — смеясь, говорит Клара. — Может, мне стоит бросить кодирование и поискать работу няни.

— Это может быть очень утомительно, — честно говорю я ей, пока мы идем в гостиную. — У них так много энергии. Я не помню, чтобы у меня было столько энергии в их возрасте, но, возможно, я просто забыла об этом. Но это очень крутая работа.

— Ты ведешь пятизвездочный образ жизни и получаешь за это деньги, так что да - очень круто. — Клара смеется, и я вздрагиваю.

— Мне не платят.

— Что? — Она поворачивается ко мне лицом, ее глаза расширились. — Он не платит тебе?

— Шшш! — Шиплю я. — Я не знаю. Думаю, они с отцом о чем-то договорились. И, честно говоря, мне все равно. У меня здесь есть все, что мне нужно, как ты и сказала. Комната и питание оплачены, все самое лучшее, вечера в моем распоряжении, чтобы делать все, что мне нравится, и меня не преследуют, заставляя вступать в брак, которого я не хочу. Мой отец, вероятно, пользуется этим, чтобы заработать на Габриэле, но, честно говоря, мне все равно, если это означает, что я могу остаться здесь. — Мой голос повышается по мере того, как я говорю, и в моем тоне звучит оборонительная нотка.

— В этом есть смысл, — говорит Клара, в ее голосе звучат успокаивающие нотки, и я понимаю, что она пытается меня успокоить. — Я понимаю. Я просто не хочу, чтобы тобой пользовались.

Я делаю глубокий, медленный вдох.

— Я знаю. Прости меня. Я не хотела так сильно переживать по этому поводу, — признаюсь я с легким смешком. — Но я чувствую, что это пошло мне на пользу… Быть вдали от дома, от отца, от всего этого. Есть чем заняться. Я знаю, что в конце концов мне придется вернуться, но...

— Эй, может, и не придется. — Клара переплетает свою руку с моей. — Может быть, это приведет к чему-то другому, а не к тому, что ты вернешься и выйдешь замуж за какого-нибудь богатого засранца, который, как решил твой отец, будет полезен для твоей фамилии, или для его прибыли, или еще для чего-нибудь. Но пока... — Она посмотрела в сторону гостиной. — Наверное, мы заставили детей ждать слишком долго. Давай познакомимся.

Я веду Клару в гостиную, где Сесилия все еще погружена в книгу, а Дэнни начал гонять свой Бэтмобиль, судя по всему, у него их несколько итераций, и он гоняет взад-вперед по кирпичам перед камином, имитируя погоню. Сесилия поднимает глаза, как только мы входим, и на ее лице появляется любопытное выражение.

— Это моя подруга Клара, — говорю я Сесилии, прежде чем она успевает что-то сказать. — Она хотела встретиться с вами и потусоваться сегодня.

— А мой папа знает? — Спрашивает Сесилия, как всегда чопорный скептик. Ее глаза немного сужаются, и я впервые понимаю, что ее отношение ко мне, когда я только приехала, не было личным. Она подозревает всех. Что, собственно, возможно, сослужит ей хорошую службу в мире как женщине, когда она вырастет.

— У меня не было возможности спросить его, — признаюсь я. — Но Клара - очень близкая подруга. Я знаю ее всю жизнь. Так что я уверена, что он не будет против.

Выражение лица Сесилии говорит мне, что она не совсем уверена в этом. Но она просто пожимает плечами, закрывает книгу и встает с дивана.

— Ты собираешься играть с нами в бейсбол? — Спрашивает она Клару, которая пожимает плечами.

— Я не против. — Клара смотрит на меня, и я киваю.

— Пойдемте на задний двор, ребята.

Мы отправляемся на задний двор, где вместо обычного треугольника образуем квадрат, поскольку у нас есть четвертый человек. Если Клара и не планировала провести день, бросая бейсбольный мяч туда-сюда со мной и двумя детьми, с которыми она познакомилась только сегодня, она не показывает никаких признаков того, что ей не нравится. Она широко улыбается, когда мы бросаем мяч туда-сюда, вокруг квадрата, а затем туда-сюда по углам, пробуя разные схемы, чтобы Дэнни был начеку. Когда мы все вспотели и устали, Сесилия спрашивает, не пора ли в бассейн, и, когда я киваю, она хватает брата за руку, и они оба рвутся через лужайку к домику у бассейна.

— Я принесу тебе купальник, если ты хочешь залезть в воду, — предлагаю я Кларе, и она с любопытством смотрит на меня.

— А ты разве не собираешься плавать?

Я колеблюсь. Если я скажу нет, это вызовет еще больше вопросов, на которые я не хочу отвечать. Я уловила, как она смотрела на меня раньше, когда я стояла под жарким солнцем и бросала мяч в джинсах и кофте с длинными рукавами. Она не будет настаивать на ответах, которые я не хочу давать, но и я не хочу ее волновать.

Я быстро обвожу взглядом двор. Сегодня нет никаких ландшафтных дизайнеров, а бассейн расположен довольно далеко от дома. Габриэля тоже сейчас нет дома. Вряд ли кто-то, кроме Клары и детей, увидит меня, а мне так хочется залезть в бассейн. Сейчас жарко, я потею, а прохладная вода кажется просто блаженством.

— Конечно, — быстро говорю я ей. — Я просто имела в виду, что возьму тебе один, пока беру свой.

Мы все возвращаемся в дом, Сесилия и Дэнни бегут в свои комнаты за купальниками, а Клара следует за мной в мою комнату, пока я иду за своим. Она издает тихий свист, когда мы входим в комнату, и ухмыляется, когда я оглядываюсь на нее.

— Это действительно что-то, — говорит она, оглядываясь по сторонам. — Обычная комната для гостей, да?

— Ты уже бывала в моей комнате дома. — Я качаю головой, слегка закатывая глаза. — Это не так уж и безумно.

— Я просто говорю, что она примерно такого же размера, как и вся моя квартира. Я действительно подумываю о том, чтобы поискать работу няни, — говорит она со смехом.

— Вот почему я сказала, что не хочу переезжать к тебе. Представь, как было бы тесно.

— Но я бы сделала это ради тебя, — быстро заверяет Клара. — Но я рада, что ты нашла эту работу, Белла, честное слово. Я видела тебя там, когда мы играли в мяч, и ты выглядела искренне счастливой. Честно говоря, я не думала, что ты так уж любишь детей, но, похоже, ты отлично проводишь время.

— Я до сих пор не знаю, нравятся ли мне дети, — признаюсь я. — Но эти дети мне нравятся, и я думаю, что это самое главное.

Я достаю два купальных костюма, пару плавок, которые я засунула в дальний ящик. Красный с белой каймой я бросаю Кларе, так как он привлекает больше внимания, а черный с высокой горловиной и толстыми бретелями беру себе. Честно говоря, не знаю, зачем я его купила, это не та вещь, которую я бы надела в те времена, когда вообще носила купальники, но я рада, что он у меня есть. Сейчас надеть бикини было бы невозможно.

Мы быстро переодеваемся, накидываем поверх купальников свою одежду и, прихватив Сесилию и Дэнни, отправляемся обратно в бассейн. Клара испускает завистливый вздох, когда я открываю ворота в бассейн, и тут же опускается в шезлонг и начинает намазывать ноги кремом для загара.

— Я и забыла, как мне не хватало возможности приходить к тебе домой и пользоваться бассейном. Да и день для этого просто идеальный.

Это был идеальный день для бассейна. Пальцы немного дрожат, когда я начинаю стягивать футболку через голову, но ничего не остается, как раздеться до плавок. Сесилия и Дэнни уже намазались кремом для загара и бегут в воду. Клара деловито заканчивает наносить лосьон на руки, чтобы сделать то же самое. Если я буду продолжать медлить, то это приведет к тому, что я вообще не смогу остаться в купальнике.

Я быстро обвожу взглядом периметр дома. Вокруг никого нет. Я сжимаю пальцами подол рубашки и стягиваю ее через голову.

О, Боже. Ветерок обдувает мою перегретую кожу, и я знаю, что прохладная вода будет не менее приятной. Я стараюсь не обращать внимания на слабое ощущение ползания по коже от того, что я так обнажена, и расстегиваю пуговицу на джинсах, стискивая зубы от паники, которая, как я чувствую, начинает разгораться прямо за пупком.

Никто на тебя не смотрит, напоминаю я себе. Никто не собирается причинять тебе боль. Людей, которые могли бы это сделать, здесь нет. Они не видят тебя. Ты в безопасности. Клара здесь, и только мы с ней и двумя детьми прекрасно проводим время в бассейне. Все в порядке, - повторяю я про себя, делая глубокий вдох и спуская джинсы с бедер.

Я складываю одежду, чтобы выиграть еще немного времени, прежде чем позволить кому-то увидеть выражение моего лица, желая еще немного успокоиться. Я кладу их на шезлонг и наконец поворачиваюсь к Кларе, которая закрывает бутылку с солнцезащитным кремом.

— Можно мне немного?

— Конечно. — Она бросает его мне с ухмылкой. — Увидимся в воде!

Я смотрю, как она идет к доске для прыжков в воду и аккуратно ныряет в нее, гладкая, как рыба. Сесилия хлопает в ладоши, на ее лице появляется сияющее выражение, и я вспоминаю, как она говорила, что хочет попробовать себя в школьной команде по плаванию. Надо бы рассказать об этом Габриэлю, если он еще не знает, думаю я, размазывая по рукам солнцезащитный крем, и ощущаю при мысли о нем поразительное покалывание. Не то беспокойство, которое я ощущала секунду назад, пока раздевалась, а что-то другое. Что-то похожее на то, что я чувствовала прошлой ночью.

На кратчайшие мгновения я представляю его здесь, с нами. Представляю, как он смотрит на меня, когда я растираю крем для загара по бедрам, следуя за длинной линией ног, окидывая взглядом мою фигуру в облегающем цельном купальнике. Я представляю, как его взгляд останавливается на моих бедрах, груди, поднимается вверх и смотрит на мои губы, как он делал это прошлой ночью, и на мгновение я чувствую себя нормально. Мысль о том, что он смотрит на меня, не приводит меня в ужас, как это обычно бывает, когда я ловлю на себе взгляды мужчин на публике. Мысль о том, что он хочет меня, не кажется мне чем-то страшным.

Но потом я представляю, как он подходит ближе, берет у меня из рук солнцезащитный крем и выливает немного на свою ладонь. Я представляю, как он проводит рукой по моей спине, прикасается к моей коже, и все во мне на секунду замирает, дыхание становится резким, учащенным, я прижимаю руку к груди и пытаюсь удержаться от приступа паники.

— Эй, Бел, ты в порядке? — Клара говорит из бассейна, выбивая меня из колеи. — Мы все ждем тебя!

— Да, я в порядке! — Кричу я в ответ. — Просто слежу, чтобы не пропустить ни одного места. Не хотелось бы обгореть на солнце.

Я решительно вытесняю из головы все мысли о Габриэле, наношу последние капли солнцезащитного крема и иду к ним троим в бассейн.

Вода в нем такая же блаженная, как я и предполагала. Я давно не плавала, с прошлого лета, и это невероятное ощущение. Я опускаюсь в прохладную воду, наслаждаясь контрастом между палящим солнцем и кристально чистой водой, омывающей мою кожу, и делаю медленный вдох.

Я столько всего упускаю, - немного грустно думаю я. Я должна найти способ поправиться.

Мой психиатр сказал, что прошло всего несколько месяцев. Что на исцеление от того, что со мной произошло, уходят годы, и что, возможно, полного выздоровления не будет. Что мне следует ожидать, что у меня всегда будут сохраняться остатки посттравматического стрессового расстройства, которое мне диагностировали, что я должна научиться жить с этим. Депрессия, тревога, кошмары, вздрагивание от теней, страх перед любым прикосновением или физической близостью, все это теперь часть моей жизни. Я должна научиться сосуществовать с ними, если они не исчезнут.

Это правда, что прошло всего несколько месяцев. Но мне от этого не легче. Эти несколько месяцев кажутся мне целой жизнью. Я не хочу и дальше терять куски своей жизни из-за этого, снова и снова задаваться вопросом, не буду ли я чувствовать себя оболочкой самой себя в течение многих лет. Вдруг мне уже будет за тридцать, и я окажусь в ловушке брака без любви и собственных детей, прежде чем начну чувствовать себя лучше или, что еще хуже, если принуждение к этому действительно сделает меня уверенной в том, что я никогда не смогу восстановиться. Вдруг я всегда буду чувствовать себя так, потому что будущее, которого хочет для меня отец, можно только отложить, но не избежать совсем?

Я хочу больше таких моментов. Чувствовать себя счастливой, свободной, плескаться в бассейне с моей лучшей подругой и двумя милыми детьми, о которых я должна заботиться, и впервые в жизни ощущать, что у меня есть цель и направление.

Мы остаемся в бассейне до тех пор, пока Агнес не зовет нас на обед, и я заставляю Сесилию и Дэнни вытереться, все мы переодеваемся в свою одежду и идем в дом, чтобы пообедать сэндвичами с лимонным куриным салатом и картофелем фри. Клара как минимум дважды хвалит Агнес за ее стряпню, что, как я могу сказать, немного смягчает отношение пожилой женщины к ней, а затем я веду детей наверх, чтобы они поспали.

Когда я спускаюсь, Клара уже в гостиной.

— Здесь действительно очень мило, — говорит она, подворачивая ноги под себя, когда садится в кресло. — Здесь больше похоже на дом, чем в доме твоего отца. — Она морщится. — Прости, если я не должна так говорить, но...

— Нет, я понимаю, что ты имеешь в виду. Я чувствую то же самое. Мой дом всегда казался таким холодным. Он похож на место для жизни, а не на дом. Этот дом совсем не похож на него.

— Как долго ты собираешься здесь оставаться? Габриэль что-нибудь говорил об этом?

Я качаю головой.

— Я думаю, это что-то вроде неопределенности. — От одного только произнесения этого вслух, от его непостоянства у меня сводит живот. — Думаю, сначала он просто хотел узнать, нравится ли мне эта работа. Смогу ли я нормально устроиться. А потом... думаю, многое зависит от моего отца. В конце концов, если он скажет, что хочет, чтобы я вернулась домой, я должна буду это сделать. В противном случае он меня отлучит, и... — Я пожимаю плечами. — Я не знаю, что бы я тогда делала.

— Но ты работаешь на Габриэля, — заметила Клара. — Ты уже сказала, что он с пониманием относится к твоей ситуации, верно? И что, если твой отец прикажет тебе вернуться домой до того, как Габриэль захочет, чтобы ты перестала на него работать? Разве он не мог бы просто заплатить тебе напрямую, если бы твой отец отрезал тебя от работы?

Я прикусила губу. Честно говоря, я об этом не думала. Я даже не рассматривала возможность того, что смогу договориться с Габриэлем отдельно, если наступит день, когда отец захочет, чтобы я ушла, а Габриэль захочет, чтобы я осталась. Мысль о том, чтобы взять ситуацию под свой контроль, пойти на такой риск, пугает меня больше, чем немного. Но я отбрасываю эту мысль, потому что она кажется мне малейшей толикой возможности, - как что-то, что может сработать, если и когда придет время.

— Об этом стоит подумать, — медленно говорю я. — Не знаю, так ли все просто. Но такая возможность точно есть.

Мы отдыхаем в гостиной, пока Сесилия и Дэнни не закончат дремать, болтаем о работе Клары и о том, чем она занимается в городе. Как только мы собираем детей, я показываю ей кинозал, от которого она в восторге, и мы устраиваемся в нем, чтобы посмотреть один из списка документальных фильмов о природе, которые Сесилия и Дэнни обещали посмотреть.

Габриэля еще нет дома, когда все заканчивается, поэтому мы идем в гостиную, пока ждем его. Мы с Кларой сидим на диване и разговариваем, а Сесилия и Дэнни читают, когда я слышу звук шагов, входящих в гостиную. Я знаю, что это Габриэль. Мое сердце делает небольшое сальто в груди, и мне совершенно не хочется исследовать его более тщательно. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, намереваясь представить Клару.

Мое сердце замирает, когда я вижу выражение его лица. Его рот сжался в тонкую линию, челюсть напряжена, и он выглядит взбешенным. Не любопытство или даже легкое раздражение, а злость. Он скрещивает руки на груди, и я чувствую, как у меня сводит живот, когда он хмурится еще сильнее.

— Белла, что, черт возьми, происходит? — Его голос звучит резко и разносится по комнате, и Сесилия с Дэнни замирают на полпути, вскакивая, чтобы побежать к нему. Они опускаются обратно на пол, беспокойно переглядываясь между собой, словно не понимая, почему он так разозлился.

— Я… — Горло словно сжимается. — Это Клара. Я уже рассказывала тебе о ней, она моя лучшая подруга. Я спросила ее, не хочет ли она прийти ко мне после обеда, просто пообщаться, пока я буду присматривать за Сесилией и Дэнни...

Я прервалась, потому что не похоже, что мои объяснения помогают. Кажется, что они только усугубляют ситуацию. Как будто каждое мое слово злит его еще больше.

— Ты пригласила в дом незнакомца без спроса? — Его голос острый как нож, гнев сквозит в каждом слове. Я чувствую, как напрягаюсь, мой разум начинает медленно и мутно соображать, страх сжимает мой живот и грудь, когда я физически реагирую на звук сердитого мужского голоса, направленного на меня. — Сесилия, Дэнни, идите и найдите Агнес. — Габриэль смотрит на них, его голос немного смягчается. Он поднимает глаза на Клару, которая выглядит крайне неловко. — Я был бы признателен, если бы вы отправились сейчас же домой. У меня есть водитель, который может отвезти вас, если...

— Я уже звоню в такси. — Она размахивает телефоном, на ее лице появляется принудительная улыбка. — Извините за это, мистер Эспозито. Я не хотела вмешиваться.

Клара смотрит на меня.

— До скорой встречи, Бел, — бормочет она и встает, торопясь выйти из комнаты, чтобы дождаться своего такси. Я не могу ее винить, по крайней мере, для меня гнев Габриэля ощущается как физическое явление. Я пытаюсь бороться с реакцией на него, пытаясь понять, действительно ли он так зол, как кажется, или я слишком остро реагирую, но не могу сосредоточиться на своих мыслях.

— Я рад, что дал тебе понять, что ты часть семьи в этом доме, Белла, но это все еще работа, — продолжает Габриэль. — Прежде чем приглашать кого-либо, тебе следовало согласовать это со мной. Я бы хотел лично познакомиться с Кларой, прежде чем она окажется рядом с моими детьми.

— Мне очень жаль, — шепчу я. — Я знаю ее очень хорошо, уже давно, так что я не думала...

— Ты не думала. Правильно. Я уверен, что ты прекрасно ее знаешь, а я - нет, и в этом кроется проблема. — Голос Габриэля ожесточился. — Я рассчитываю, что это больше не повторится. Если ты хочешь, чтобы она была здесь в будущем, я хочу сначала сам с ней встретиться.

Я киваю, горло сжимается так сильно, что кажется, я вот-вот разрыдаюсь. Мои руки дрожат, и я чувствую, как вздрагиваю при каждом слове, отшатываясь, словно от физического удара. Паника охватывает меня, и мне нужно уйти, подняться наверх, пока Габриэль не понял, насколько все плохо. Насколько я близка к своему разоблачению.

— Мне жаль, — повторяю я. — Я не буду... Этого больше не повторится. — Я вскакиваю с дивана, ожидая, что Габриэль продолжит говорить, скажет что-нибудь или попросит меня пока не уходить, но он ничего не говорит. Я отступаю назад, паника охватывает меня, когда я понимаю, что мне придется обойти его, чтобы выйти из комнаты. Он никогда не причинял мне вреда, и я никогда не думала, что причинит, но мой разум не может отделить его от тех, кто причинил мне боль прямо сейчас. Я не могу мыслить здраво. — Я… — Я не могу придумать, что еще сказать и бросаюсь обходя его, прикусывая губу так сильно, что чувствую вкус крови, и пытаюсь не заплакать, пока не выберусь из комнаты, затем бегом пробираясь к лестнице и к своей спальне, радуясь, что по пути туда не вижу ни Агнес, ни детей. Добегая до своей комнаты, я забегаю внутрь и закрываю дверь, и тут же начинают наворачиваться слезы.

Он собирается уволить меня. Он злится на меня. Он так зол - я даже не знаю, так ли он зол, как мне кажется. В голове все перепуталось, страх проникает во все мои мысли и эмоции, пока я не перестаю понимать, что реально, а что нет, а сердце бьется так сильно, что становится больно. Я сжимаю руки в кулаки, чувствую, как ногти впиваются в ладони, прижимаю их ко рту, опускаюсь на пол и начинаю рыдать.

Я не знаю, как долго я просидела там, плача. Я знаю, что ни за что не пойду ужинать. В конце концов я переодеваюсь в домашние брюки и мягкий свитер и ложусь в кровать с книгой, но не могу сосредоточиться. Когда раздается стук в дверь, я чуть не выпрыгиваю из кожи, прижимая костяшки пальцев ко рту, чтобы подавить вздох.

— Белла? — Габриэль зовет с другой стороны. — Ты придешь сегодня на ужин? Агнес нужно знать, накрывать тебе место или нет.

В его голосе нет злости, только усталость. Но звук его голоса вызывает во мне новый прилив паники, которая только усиливается, неужели я теперь буду бояться его? Один спор, и все разрушено? Неужели я все испортила из-за одной ошибки?

— Нет, — шепчу я, и мой голос срывается. Я прочищаю горло и повторяю чуть громче. — Нет, — удается мне. — Прости. У меня болит голова. Я просто лягу спать пораньше.

— Ну хорошо. — Мне кажется, я уловила нотки разочарования в голосе Габриэля, но я не могу быть уверена.

Я слышу, как он уходит, и мои плечи немного расслабляются. Но ужас от того, как все сложится завтра, остается, пока я принимаю душ и готовлюсь ко сну. Забравшись под одеяло, я достаю пустой пузырек с таблетками и кручу его в руке. После того что случилось сегодня, я еще больше боюсь того, что произойдет, когда я усну. Меня будут мучить кошмары, я уверена в этом. А если это потревожит Габриэля...

Я плотно закрываю глаза, стараясь не думать о том, что меня могут отправить обратно домой, о браке, который будет ждать меня почти сразу, если я вернусь. Но страх пробирается сквозь меня, не давая уснуть, пока бешено колотящееся сердце и мысли не выматывают меня настолько, что я отключаюсь.

Я иду к алтарю. Петр стоит там, ожидая меня, и на его лице выражение удовлетворения, которое я не совсем понимаю. Но мне сказали, что этот брак должен был компенсировать то, что его «обманули» с Джией Д'Амелио, моей кузиной, так что, возможно, удовлетворение заключается в том, что он все еще женится на дочери мафии. Пусть и на более низкой, но все же...

Я нервничаю, но какая-то часть меня немного надеется. Он молод, по крайней мере, и красив. Я боюсь Братвы, как и все дочери мафии, и мы все знаем, почему Сальваторе увел Джию от него у алтаря - сплетни ходят уже несколько недель. Он думал, что Петр причинит ей вред. Что она не в безопасности.

Поэтому меня отдали ему.

Но Сальваторе обещал, что я буду в безопасности. Мой отец обещал, что я буду в безопасности. И я пыталась смотреть на это с оптимизмом. Говоря себе, что, возможно, все будет не так уж плохо.

Я слышу звуки хлопающих дверей церкви. Была музыка, но теперь она искажается, и я слышу крики, и они сменяются выстрелами. Я чувствую, как меня хватают за руки и тащат назад за алтарь, в заднюю часть церкви. Я протестую, что выхожу замуж, что должна выйти замуж, но там только смех, грубые голоса, говорящие мне, что никакой свадьбы не будет. Я не буду невестой. Но меня все равно куда-то везут. Петр имеет на меня право, даже если он не собирается делать меня своей женой.

В ушах звенит от выстрелов. Руки теплые и влажные, а когда я опускаю взгляд, то вижу брызги крови на букете, который я все еще держу в руках, и на своем белом платье. Сначала я удивляюсь, почему не чувствую боли, а потом понимаю.

Это не моя кровь.

Мне больно от рук. Голоса кричат мне, заставляя не бороться, говоря, что оно того не стоит, и что я сделаю только хуже. Я удивляюсь, почему у меня болит горло, и понимаю, что это потому, что я тоже кричу. Я кричу...

Я просыпаюсь в темноте, задыхаюсь, слезы текут по лицу. В горле першит и саднит, я зажимаю рот рукой, и меня охватывает паника.

Если я кричала...

Дверь открывается, и я испускаю еще один, внезапный крик страха.

13

ГАБРИЭЛЬ

Я видел, как она сидит в постели, темная фигурка в слабом свете, проникающем снаружи, руки прижаты к лицу, плечи трясутся, и раздаются тихие стоны.

Я чувствовал себя ужасно из-за того, что так сильно расстроил Беллу раньше. Прошло всего несколько минут после ее ухода из комнаты, прежде чем я успокоился и понял, что, возможно, был слишком строг с ней. Я не думал, что был настолько жесток, но она выглядела так, будто я дал ей пощечину. Или как будто она подумала, что я собираюсь это сделать.

Я позволил своему разочарованию из-за того, что чуть не поцеловал ее накануне вечером, взять верх, и это стало частью причины, по которой я был так расстроен, войдя в дом и увидев ее подругу, сидящую на диване в гостиной и общающуюся с моими детьми. Но я также чувствовал себя крайне удивленным и неловко от присутствия незнакомого мне человека без каких-либо предварительных сведений.

Хуже всего то, что, если бы Белла просто попросила меня, я был бы не против. Я бы предпочел сначала встретиться с Кларой, но я бы понял, что она хочет, чтобы подруга пришла в гости. Не похоже, что подруга, болтающаяся поблизости, пока Белла занимается своими обычными делами с Сесилией и Дэнни, так уж сильно отвлекает ее, и что она не может за ними присматривать... Я не верю, что Белла позволила бы ей мешать выполнять свою работу.

Но больше всего меня смутило то, насколько сильно Белла отреагировала на всю эту ситуацию. И как сильно она, похоже, реагирует на нее сейчас - если все дело именно в этом. При мысли об этом меня пронзило чувство вины, но это было похоже на чрезмерную реакцию. Я немного повысил голос, сделал ей замечание, возможно, немного смутил ее перед ее подругой, признаю. Но я не кричал, не орал и не угрожал, а она вела себя так, будто я сделал все это. Как будто она думала, что я собираюсь ударить ее или выгнать из дома.

Она выглядела испуганной.

Защитный инстинкт, который я испытывал к ней с момента нашего знакомства, берет верх, и я иду к кровати, прежде чем успеваю подумать об этом, опускаюсь на край и обнимаю ее. Я притягиваю ее к своей груди, одной рукой глажу ее волосы, но чувствую, как она мгновенно напрягается, и все ее тело начинает дрожать, когда она отстраняется от меня. В лунном свете я вижу ее лицо: глаза расширены и испуганы, по щекам текут слезы, и она испускает еще один задыхающийся всхлип.

— Белла. — Я хмурюсь, совершенно не понимая, что происходит. — Что случилось? Конечно, это не может быть связано с сегодняшним днем...

Единственное объяснение, которое я могу придумать, это то, что она боится, что я отправлю ее домой. Но все равно ее реакция кажется такой непропорциональной нашей ссоре. Я даже не знаю, почему она так подумала, я ведь даже не намекал на это.

— Мне жаль, — задыхается она. — Прости, я не хотела, чтобы ты узнал...

— Что узнал? — Маленький дротик беспокойства пронзает меня. — Белла, что происходит?

— Я… — Она тяжело сглатывает. — Мне снятся кошмары. Я должна была тебе сказать, но я не хотела тебя пугать. Обычно я принимаю снотворное, чтобы избежать их. Но у меня случайно закончился рецепт, и я позвонила сегодня утром, чтобы получить пополнение, а мне сказали, что сначала нужно записаться на прием к врачу. Так что теперь мне придется подождать, и это первая ночь, когда у меня их нет с тех пор, как я здесь, так что...

Ее голос прерывается, и я чувствую, как у меня защемило в груди. Внезапно стало немного понятнее, почему она так хотела, чтобы Клара приехала. Если бы она знала, что у нее не будет снотворного, она бы беспокоилась, что произойдет именно это, и, вероятно, хотела, чтобы кто-то знакомый облегчил ее тревогу. Я чувствую укол вины за то, что так расстроил ее, но я не мог этого знать. Она ничего мне об этом не рассказывала.

— Неважно, — быстро говорит она, и я вижу, как она напряжена, как она обхватывает себя руками. — Они у меня уже давно. Я просто беспокоилась о том, что ты подумаешь, если узнаешь. Когда у меня будут таблетки, они не будут меня беспокоить. — Она прикусила губу, опустив подбородок, и я медленно выдохнул.

— Мне нужно знать такие вещи, Белла, — говорю я как можно тише, сопротивляясь желанию прикоснуться к ней. Инстинкт подсказывает мне, что нужно коснуться ее подбородка, наклонить ее лицо вверх, чтобы я мог его увидеть, но каждый раз, когда я пытался прикоснуться к ней, она отшатывалась от меня. Единственный момент, когда я подумал, что она может этого не сделать, был...

Я решительно вытесняю из головы мысли о том близком поцелуе. Сейчас далеко не время думать об этом.

— Я не могу, — шепчет она, сворачиваясь калачиком, и беспокойство вступает в борьбу с озабоченностью, а мои мысли путаются. Я беспокоюсь за нее, но также и о том, в какую неизвестную ситуацию я мог попасть, не зная ее специфики. Я откровенно рассказал ей обо всем, что ей нужно было знать, прежде чем занять эту должность, и я чувствую небольшую обиду на то, что она не сделала того же.

Но что бы это ни было, очевидно, что это ужасно на нее повлияло. И то, как она себя ведет...

У меня было четыре года, чтобы забыть о том, что случилось с моей женой. Но это выглядит так, будто произошло совсем недавно. Как будто у Беллы не было возможности исцелиться от этого.

Может быть, отчасти поэтому она так боялась, что ее так скоро отправят в брак по расчету...

Другой брак, сказала она. Вчера вечером она уклонилась от ответа на мой вопрос об этом. И я не могу отделаться от ощущения, что это как-то связано.

— Что бы это ни было, я сделаю все возможное, чтобы понять, — мягко обещаю я ей. Я загибаю пальцы на ладони, сопротивляясь желанию протянуть руку и коснуться ее руки. — Мне тоже снились кошмары, — признаюсь я после минутного молчания. — После смерти моей жены. Я не мог спать неделями. В итоге мне выписали аналогичный рецепт, потому что я не мог быть ходячим зомби и заботиться о своих детях и бизнесе. Кошмары были ужасными. Я не люблю о них вспоминать. Но... — Я колеблюсь, потирая рукой бок ноги. — Прошло много времени - уже несколько лет, но они стали лучше. Я могу спать самостоятельно, и они у меня редко бывают. Это бывает время от времени, если вообще бывает. Все становится лучше, — повторяю я, желая, чтобы она почувствовала, что это правда. Что так будет не всегда. — Скажи мне, кто причинил тебе боль, Белла, — мягко призываю я. — Я не смогу помочь, если не буду знать.

Белла тяжело сглатывает. Я вижу движение ее горла, то, как ее пальцы впиваются в простыни, ее тело напряжено и дрожит, как будто она все еще борется со страхами, которые преследуют ее во сне. Она делает медленный, глубокий вдох и не смотрит на меня, когда начинает говорить.

— Ты спросил меня вчера вечером, что я имела в виду, когда сказала, что мой отец готовит для меня другой брак. А я не хотела об этом говорить. — Ее плечи вздымаются и опускаются во время коротких, быстрых вдохов, ее пальцы ковыряют и дергают простыни, каждая частичка ее тела напряжена. — Шесть месяцев назад я была помолвлена с наследником Братвы. С человеком по имени Петр Ласилов. До этого он был помолвлен с моей кузиной, дочерью покойного дона Д'Амелио...

— Энцо. Я вел с ним дела время от времени, — тихо говорю я. — Он был хорошим человеком.

— Ну, он пообещал свою дочь чудовищу, — отрезает Белла. — Но, возможно, он не знал. Я хочу думать, что мой отец не знал. Но крестный отец Джии остановил ее свадьбу с Петром в последнюю секунду. Об этом сплетничали несколько недель. Он думал, что Петр причинит ей вред, он был ее опекуном и не хотел отдавать ее в руки Братвы. Несколько недель царило напряжение, я помню, как отец беспокоился о безопасности, о том, что неизвестно, что сделает Братва, или за кем они пойдут, но я почти не обращала на это внимания. — Она издала небольшой горький смешок. — Я не думала, что это имеет для меня значение.

— А имело?

— Сальваторе убедил Братву заключить мир, если им дадут другую невесту. Он и мой отец устроили брак между мной и Петром. Он заплатил моему отцу много денег и обещал мне охрану во время и после свадьбы, пока они не убедятся, что Петр будет хорошо относиться ко мне. Все обещали, что я буду в безопасности. — Ее голос начинает дрожать и срывается на последнем слове. — Они обещали...

Все во мне хочет протянуть руку и обнять ее. Я слышу страх в ее голосе и хочу сказать ей, чтобы она остановилась, что все в порядке, что она не должна продолжать объяснять. Но какая-то часть меня знает, что я должен это знать.

Особенно если ее прошлое связано с Братвой, это то, что я должен знать.

— Петр уже мертв, — спокойно говорю я. — Я помню, что слышал об этом. Попытка какого-то переворота на свадьбе. В то время я не обращал внимания на мелкие детали, единственное, что имело для меня значение, это передача власти. Но... — Я сужаю глаза, некоторые детали начинают вставать на свои места. — Это была твоя свадьба.

Белла кивает, ее голос все еще трещит, когда она говорит, ее руки вцепились в одеяло перед ней.

— Это была ловушка. Братва устроила засаду. Они собрали всех гостей в церкви, заперли двери и обратились против них. Это была кровавая баня. Я понятия не имею, сколько людей выжило. Я была в панике, боялась, на мне была кровь... — Она снова начинает всхлипывать, дрожа так сильно, что кажется, будто она вот-вот забьется в конвульсиях. — Они затащили меня в машину, — шепчет она между мелкими всхлипами. — Они сказали, что Петр не женится на мне, но он собирается... — Она тяжело сглатывает. — В любом случае, он хотел бы меня иметь. А его люди делали ставки, доберутся ли они до меня потом. Они хватали меня руками, разрывая платье, и...

На этом она растворяется, и я стискиваю зубы, ужас охватывает меня.

— Я понимаю, — быстро говорю я ей, сдерживая гнев, чтобы сосредоточиться на том, что важно сейчас, в этот момент. — Тебе не нужно больше ничего мне говорить, Белла. Я все понимаю. Я понимаю, почему после этого тебя мучают кошмары.

— Три месяца я едва могла встать с постели, — сокрушенно шепчет она. — Я наконец-то начала снова быть в состоянии функционировать, когда отец сказал, что все это время искал для меня другого мужа. Он думал, что я просто выйду замуж за другого, вот так просто. Я сказала, что не могу, но... — Еще один всхлип вырвался из ее груди. — А потом я встретила тебя...

Так много всего прояснилось. Почему она так панически боялась мысли о замужестве - не только потому, что возражала против брака с незнакомцем, но и из-за того, что с ней недавно произошло. Почему она вздрагивает от любого прикосновения. Почему у нее случился приступ паники, когда я едва повысил на нее голос.

Злость разливается по мне, горячая и густая, при мысли о том, что с ней сделали. На Братву за то, что причинили ей вред, на ее отца за то, что согласился на брак, на все это. Я чувствую, как во мне закипает ярость, жаждущая выхода, и мне приходится бороться с желанием выйти на улицу прямо сейчас, найти кого-нибудь из виновных и заставить их заплатить.

— Я знаю, что после этого ты не захочешь, чтобы я продолжала здесь работать, — шепчет она. — Ты не захочешь, чтобы я продолжала заботиться о Сесилии и Дэнни в таком нестабильном состоянии, как сейчас...

Она снова начинает плакать, и мне снова приходится бороться с желанием обнять ее. Желанием защитить ее, позаботиться о ней, утешить ее... Оно ощущается как физическое, как нечто, что я должен сдерживать, потому что знаю, что это не то, чего она хочет или в чем нуждается. Это ей не поможет. Это только усугубит ситуацию.

Но это, по крайней мере, я могу исправить. В этом я могу ее успокоить.

— Нет, Белла, — говорю я ей мягко. — Ты никуда не уйдешь, если сама не захочешь. Я понимаю. Честно говоря, я не могу представить, чтобы у тебя не было такой реакции. И это не настолько плохо, чтобы я не чувствовал, что все еще могу доверять тебе их.

Она поднимает глаза, заметно испугавшись.

— Ты не выгонишь меня?

Я качаю головой.

— Нет. Конечно, нет. Скажите мне, когда у тебя прием у врача, и я позабочусь о том, чтобы водитель был готов отвезти тебя. — Я делаю паузу, переводя дыхание. — Могу ли я еще чем-то помочь?

В данный момент я не могу отделаться от ощущения, что готов на все. Все, что в моих силах, чтобы убрать этот взгляд из ее глаз, чтобы помочь ей не чувствовать себя так. Это похоже на внутреннюю потребность, что-то более сильное, чем все, что я чувствовал в течение долгого времени, и мне приходится сдерживать себя, напоминать себе, что я понятия не имею, что ей действительно нужно. И не узнаю, пока она сама мне не скажет.

На лице Беллы появляется удивление, но очень ненадолго. Кажется, она удивлена тем, что мне не все равно, что я хочу сделать так, чтобы ей было лучше. И я в очередной раз убеждаюсь, что пересмотрел свое мнение о Масео за все то время, что я с ним работал. Ее отец должен был быть рядом с ней, заботиться о ней во время всего этого, тем более что он отчасти архитектор всего этого. Но, похоже, она осталась совсем одна.

— Нет, — тихо говорит Белла, сдерживая слезы и качая головой. Она вытирает лицо и слабо улыбается мне. — Спасибо. Попасть на прием мне очень поможет. И возможность остаться здесь, — добавляет она через мгновение. — Я действительно счастлива здесь. Это не значит, что я не была счастлива…

— Я знаю, — заверяю я ее. И я знаю. Я вижу это с тех пор, как она здесь. Я вижу, как она постепенно расслабляется, и на ее лице больше счастья, чем было, когда мы только познакомились. Она стала менее нервной. И теперь, когда все это произошло, я не хочу, чтобы она потеряла тот прогресс, которого добилась благодаря сегодняшнему вечеру.

— Если тебе что-то понадобится, — добавляю я, — скажи мне. Если я могу что-то сделать, я сделаю это для тебя. Обещаю.

Она дарит мне еще одну из тех маленьких, грустных улыбок.

— Я не думаю, что что-то есть, — мягко говорит она. — Но я буду иметь это в виду.

— Это все, о чем я прошу. — Я чувствую желание протянуть руку и снова прикоснуться к ней, чтобы утешить, но останавливаю себя. Вместо этого я встаю, борясь с инстинктом остаться с ней. Не оставлять ее одну, когда очевидно, что ей так много приходится преодолевать.

И снова она задерживается в моих мыслях, когда я наконец ухожу, пытаясь избавиться от образа ее, сидящей посреди своей кровати, простыни вокруг нее, волосы распущены по лицу. Но на этот раз все по-другому. Я скольжу обратно в свою постель и ощущаю тот самый приступ желания, ту реакцию, которую мне так трудно подавить, когда она рядом. Но это еще не все.

Это похоже на невозможный клубок эмоций - вожделение, сдобренное заботой, беспокойством, и кипящий ад ярости, бурлящий прямо под поверхностью, неоспоримое желание пойти и найти тех, кто причинил ей боль, чтобы заставить их заплатить за это. Я знаю, что Петр Ласилов мертв, а вместе с ним и многие его люди. Я уже слышал эту новость несколько месяцев назад. Но я уверен, что некоторые из его людей выжили. Уверен, что есть и те, кто участвовал в этом, но не заплатил никакой цены. И от этой мысли мои руки сжимаются в кулаки, а челюсть стискивается, когда я думаю о том, что бы я хотел сделать с теми, кто посмел совершить такие ужасные вещи с невинной девушкой. Кто превратил Беллу в то, что я видел сегодня вечером, - испуганную и сломленную.

Одно я знаю точно. Мне нужно снова поговорить с Масео, и как можно скорее.

14

БЕЛЛА

Остаток ночи проходит в обрывочных снах, ни один из которых не был хорошим, но и ни один из них не был настолько плохим, чтобы снова разбудить меня. Я просыпаюсь с ощущением, что спала хуже, чем за последнее время, и это правда, а еще мне становится неловко, когда в памяти всплывают события прошедшей ночи.

Габриэль зашел в мою комнату, очевидно, разбуженный моим криком. Сердце подпрыгивает в горле, когда я вспоминаю, как он обнял меня в тот момент, когда увидел, что я плачу, как прижал меня к своей груди на тот короткий миг, пока я не запаниковала и не отпрянула. Прошлой ночью, все еще находясь наполовину в тисках кошмара, он напугал меня. Но сейчас, в утреннем свете, я чувствую трепет в груди, что-то иное, чем страх.

Он отпустил меня. Я помню и это, и то, как он сразу же перестал прикасаться ко мне, как только понял, что от этого становится только хуже. Как он слушал. Как он пытался помочь. То, как он позволил мне остаться, хотя я бы не стала его винить, если бы он хотел, чтобы я ушла.

Утром я как обычно принимаю душ, одеваюсь, а затем иду поднимать Сесилию и Дэнни и готовить их к работе. К моему удивлению, когда мы заходим в столовую, Габриэль еще сидит за столом. Сердце мгновенно заколотилось в груди, меня охватило беспокойство. Неужели он передумал? Я оцепенело смотрю, как дети бегут к столу и садятся рядом с ним, явно радуясь тому, что он еще дома в будний день. Скажет ли он мне, что все обдумал и считает, что будет лучше, если я уйду?

Габриэль смотрит на меня с улыбкой, но я вижу беспокойство в уголках его глаз. Мне от этого не легче. Если уж на то пошло, это беспокойство еще больше усиливает мою тревогу, а возможность того, что он скажет мне, что будет лучше, если я уйду, заставляет меня чувствовать, что я могу потерять сознание, прежде чем у меня появится возможность сесть.

Похоже, он видит беспокойство на моем лице, как бы я ни старалась его скрыть, потому что он встает, что-то бормочет Сесилии, а затем обходит стол и подходит к тому месту, где стою я. Он жестом приглашает меня следовать за ним, когда он выходит из столовой, и я чувствую всплеск паники, а затем жжение угрожающих слез на глазах.

Вот оно. Он собирается сказать мне, чтобы я ушла. Он собирается...

— Мне жаль, — пролепетала я, с трудом сглотнув. — За прошлую ночь. За то, что разбудила тебя и...

— Белла. — Его тон добрый, но твердый, и все, что я собиралась сказать, замирает на моих губах. — Все в порядке. Все, что я сказал прошлой ночью, остается в силе. Я не переосмыслил все это утром, если ты об этом беспокоишься.

Это еще больше выбивает меня из колеи.

— Так и есть, — тихо признаю я, прикусив губу. И тут я вижу, как его глаза опускаются вниз, на мгновение задерживаясь на моем рте, после чего он быстро поднимает взгляд и снова встречается с моими глазами.

В воздухе внезапно возникает заряд, та искра, которую я уже чувствовала между нами, которую я почувствовала той ночью в гостиной, когда он пытался помочь мне убрать пролитое вино. Мое сердце трепещет, дыхание перехватывает, но в этот короткий миг ничего из этого не кажется плохим.

Как и в тот вечер, мне кажется, что я хочу, чтобы это произошло. Как будто, если бы он протянул руку и коснулся меня прямо сейчас, я бы не смогла отстраниться.

Я не знаю.

Я не знаю, что бы я почувствовала, и какая-то часть меня хочет это выяснить. Другая часть меня боится попробовать. А остальная часть помнит, что из всех мужчин в мире Габриэль Эспозито - один из самых недоступных.

Из столовой доносится внезапный громкий звон, звук упавшего на что-то столового серебра, и мы с Габриэлем одновременно вздрагиваем, момент между нами разрушается. Он резко улыбается, и глубокий смех заполняет то место, где мгновение назад была искра.

— Нам, наверное, стоит вернуться в столовую, — говорит он почти заговорщицки. — Думаю, Агнес уже начала привыкать к тому, что за ними не нужно присматривать.

Смех, вырвавшийся у меня, поражает. Я давно не смеялась по-настоящему, и на мгновение его искренний звук заставляет меня искать, кто еще находится с нами в комнате, потому что он не может исходить от меня. Но это так, и тепло наполняет мою грудь при мысли о том, что, возможно, Габриэль был прав прошлой ночью. Может, со временем все наладится.

Может, и у меня все наладится.

Может быть, я никогда не буду чувствовать себя достаточно комфортно, чтобы прикоснуться к кому-то, может быть, романтика и любовь для меня, это предрешенные выводы, но, может быть, я смогу стать лучше в других отношениях. Может, я даже найду в себе силы последовать совету Клары и со временем поговорить с Габриэлем о том, как мне освободиться от власти отца. Как я могу использовать свою работу здесь, чтобы стать независимой, чтобы жить своей собственной жизнью и исцелиться без призрака принудительного брака, висящего надо мной.

Мы снова усаживаемся за стол, сегодня утром на завтрак лимонно-рикотовые блинчики с апельсиновым сиропом, и я откусываю от своего, когда Сесилия откладывает вилку и поворачивается к Габриэлю.

— Папа, мы можем поехать в город в ближайшее время? Все вместе?

Габриэль поднимает бровь.

— Возможно, — говорит он. — А что? Есть какая-то особая причина?

— Вышла новая кукла Американская девочка. — Лицо Сесилии светлеет, когда она начинает объяснять. — У нее розовый наряд и лошадь, которую тоже можно купить! Лошадь зовут Холлихок, в гриве у нее искры, седло голубое и розовое, и... — Она делает паузу, глубоко вздохнув. — Моя школьная подруга Марианна рассказала мне, что в центре города есть целый магазин. Там есть все куклы и куча аксессуаров, и ты можешь купить практически все, что захочешь. И я очень хочу там побывать. Мы можем посетить его в ближайшее время? Пожалуйста?

— Да! Пойдем! — Подхватывает Дэнни. — Я хочу в магазин Лего.

Габриэль улыбается, и я снова поражаюсь тому, с какой искренней привязанностью и любовью он относится к своим детям. Когда я была маленькой, мой отец счел бы подобные просьбы раздражающими, он бы ни в чем мне не отказал, но и не стал бы организовывать поездку в город. Он просто послал бы помощника купить то, что я хотела, и отдал бы это мне, и хотя тогда мне казалось бы, что говорить об этом вслух - баловство, это не то же самое.

Но сейчас, глядя на восторг Сесилии и снисходительную улыбку Габриэля, я понимаю, что это вовсе не было избалованностью. Ведь я так хотела не игрушку, а время, проведенное с единственным родителем, и почувствовать себя любимой. Мы могли бы отправиться в путешествие по любому поводу, и я была бы в восторге.

— Мы абсолютно точно можем это сделать, — говорит Габриэль. — Но у меня есть другая идея, если она тебе понравится. — Он смотрит на меня. — Что, если Белла отвезет вас сегодня? Я вижу, что ты очень взволнована. Я отправлю с вами Джио, и он сможет присматривать за вами и Беллой, чтобы убедиться, что вы в безопасности в большом городе. Как вам это?

Глаза Сесилии становятся круглыми.

— Да, — вздыхает она. — Мы можем поехать сегодня? — Ее голова тут же поворачивается ко мне, в глазах мольба, как будто я действительно имею право голоса в этом решении. — Скажи да, Белла! — Восклицает она, и я смеюсь.

— Если папа разрешает, то, конечно, да, — говорю я ей, и она испускает маленький взволнованный визг, хлопая в ладоши, пока Дэнни нетерпеливо переминается с ноги на ногу на стуле. Комната наполняется явным волнением, и я прикусываю губу, стараясь не показывать свою неуверенность, пока мы не закончим завтрак.

Но когда Габриэль встает, чтобы уйти, я быстро оправдываюсь, говорю Сесилии и Дэнни помочь Агнес убраться, а сама выхожу за ним из комнаты. Услышав мои шаги, он приостанавливается и оборачивается, чтобы посмотреть на меня.

— Все в порядке?

— Ты уверен, что доверяешь мне отвезти их в центр? —Я прикусила губу, чувствуя, что нервничаю.

— Конечно. Ты же сказала, что ездишь в город навестить Клару, верно? Ты много раз бывала на Манхэттене.

— Да, но... — Я колеблюсь. — Сама по себе, на встрече с Кларой. Не отвечая за чужих детей. Я просто хотела убедиться...

— Ты показала, что умеешь с ними обращаться, — успокаивает меня Габриэль. — И ты уже взрослая. Ты прекрасно справишься с пребыванием в городе, как ты уже сказала, ты бывала там много раз. Я нисколько не волнуюсь по этому поводу.

Я все еще удивлена, что он так мне доверяет, особенно после того, как увидел меня такой расстроенной прошлой ночью. Но мне также приятно, что он так со мной обращается, как будто я способная и независимая, в то время как всю свою жизнь до этого ко мне относились как к чему-то, что можно выторговать. Кое-что, что давало мне достаточно независимости, чтобы держать меня в повиновении, чтобы я не поднимала слишком много шума, когда придет время продавать меня.

Габриэль лезет в карман, достает тонкий кожаный бумажник и протягивает мне увесистую черную кредитную карту.

— Здесь нет лимита, о котором стоит беспокоиться, — непринужденно говорит он, когда я беру карту. — Покупай Кларе и Дэнни все, что они захотят, в тех магазинах, куда они захотят пойти, приглашай их на обед. И трать все, что хочешь — добавляет он. — Купи себе что-нибудь приятное. Я напишу своему водителю, Джейсону, и скажу Джио, чтобы он встретил вас через час у входа. Наслаждайтесь, — добавляет он, а затем поворачивается, чтобы уйти, как будто он только что не дал мне карт-бланш на свои деньги и не сказал, что ему все равно, что я с ними сделаю.

Я выросла с деньгами. Тратить их для меня не в диковинку, даже если мой отец выкраивает для меня лишь самые маленькие пособия по сравнению с тем, что есть в его распоряжении. Пусть наша семья и не сравнится с богатством некоторых представителей мафиозной элиты, но мы все равно находимся в верхнем проценте богатства. Мой отец - тот, кто никогда не бывает доволен, а я всегда чувствовала, что мне всего хватает. Но когда мне вручают кредитную карту с безграничным лимитом и многословно говорят, чтобы я сходила с ума, это что-то новое для меня. Мой отец всегда ограничивал мои личные расходы, и он определенно никогда не позволял мне баловать себя. Если я просила о чем-то, он мне это давал, но я никогда не была такой богатой папиной дочкой, которая может тратить отцовские деньги, как ей заблагорассудится.

Так что это новое чувство. И я твердо решила им не пользоваться.

Я кладу карточку в карман и иду за Сесилией и Дэнни, чтобы подготовить нас всех.

***

Час спустя мы ждем у входа, пока Джейсон, водитель Габриэля, подгоняет машину. На Дэнни его любимая футболка с изображением Бэтмена, а на Сесилии многоярусный кружевной розовый сарафан - несомненно, что-то связанное с куклой, которой она так увлечена. Я надела джинсы и тонкий серый свитер из итальянской шерсти, обула свои «Доки», и надела украшения из розового золота. Несмотря на мои переживания по поводу того, что мне придется отвечать за двух буйных детей в центре Манхэттена, я тоже чувствую волнение. Я не выезжала из дома Габриэля с тех пор, как начала работать здесь почти месяц назад, и мне не терпится выйти в город.

Джио, наш телохранитель на этот день, сидит на пассажирском сиденье, когда подъезжает Джейсон. Джейсон выглядит молодо, может быть, ровесником Габриэля или чуть старше, но Джио определенно намного старше, возможно, ему около сорока. Он строен, как кирпичная стена, с коротко стриженными волосами и серьезным выражением лица, которое заставляет меня думать, что он, должно быть, когда-то служил в армии. Я знаю, что его присутствие должно заставить меня чувствовать себя спокойнее, но это не так.

Какая-то часть меня постоянно боится, что Братва снова придет за мной. Что в их сознании я каким-то образом виновата во всем случившемся, хотя бы частично, и они придут за мной, чтобы отомстить за смерть Петра. В сознании я чувствую, что это маловероятно, я не имела никакой власти над всем этим. Я была лишь картой, которую разыгрывали люди, более могущественные и хорошо связанные, чем я когда-либо буду. Но в глубине души всегда остается этот страх. Он подкрадывается, когда я меньше всего этого ожидаю, преследует меня, заставляя чувствовать, что я никогда не смогу освободиться от того, что произошло. Неважно, сколько времени пройдет.

И сколько бы времени ни прошло, станет лучше. Я повторяю слова Габриэля, сказанные прошлой ночью, как мантру, за которую я могу ухватиться. То, что случилось с ним, не то же самое, и я не знаю всех подробностей, но это тоже ужасно, но по-другому. Так что если он чувствует, что все становится лучше, то, возможно, и я смогу.

Мы втроем садимся в машину, и Джейсон поворачивается, чтобы посмотреть на нас.

— Мисс Д'Амелио? — Спрашивает он, кивая на меня, и я немного смеюсь. Это напоминает мне о доме, и я качаю головой.

— Пожалуйста, зовите меня просто Белла.

Он бросает на меня сомнительный взгляд, но кивает, и я это ценю.

— Хорошо, Белла, — легко соглашается он. — Куда мы направляемся?

Я даю ему адрес магазина American Girl в центре Манхэттена, и мы отправляемся. У Габриэля есть правила относительно того, сколько экранного времени разрешено Сесилии и Дэнни, но у каждого из них есть свой планшет, и на время поездки в машине туда и обратно у них свобода действий. Дэнни с удовольствием читает свои комиксы через приложение, а Сесилия играет в игру, и бодрая фоновая музыка наполняет салон машины, пока мы едем.

Когда мы проезжаем через туннель Линкольна, я ощущаю еще один небольшой прилив нервного возбуждения: знакомая городская суета заставляет меня одновременно радоваться тому, что я нахожусь в знакомом месте, и нервничать из-за того, что я все испорчу. Джейсон подъезжает к обочине, ставит машину на парковку и снова поворачивается ко мне лицом, когда Джио выходит из машины.

— Вот мой номер, — говорит он, протягивая его, пока я достаю свой телефон. — Я припаркуюсь в гараже и побуду там, пока ты не будешь готова ехать. Просто предупреди меня за десять или пятнадцать минут, и я заеду за тобой, куда скажешь.

— Спасибо. — Я быстро улыбаюсь ему, когда Джио открывает дверь, а затем выскальзываю в пекло летнего центра Манхэттена, с сожалением ощущая, что не могу больше заставить себя надеть обычную летнюю одежду. В этом свитере я зажарюсь заживо.

По крайней мере, везде кондиционер работает на смешном уровне, думаю я, когда Сесилия и Дэнни выскальзывают из машины, а я выпроваживаю их на тротуар. Джио следит за нами, пока мы идем к магазину, и я вижу, что Сесилии трудно не спешить вперед.

— Держись рядом, — предупреждаю я. — Я не хочу потерять тебя в толпе.

— Я не первый раз в городе, — говорит она мне чопорно, с малейшим намеком на презрение, что почти заставляет меня рассмеяться, но я сдерживаюсь, чтобы она не подумала, что я смеюсь над ней. — Я знаю, что нельзя убегать.

— Просто проверяю, — говорю я ей, крепко сжимая руку Дэнни, чтобы не потерять и его. Я открываю перед Сесилией дверь, когда мы подходим к магазину «Американская девочка», и как только она оказывается внутри, то сразу же убегает. Дэнни морщит нос, глядя на меня.

— Я хочу пойти в магазин Лего, — бормочет он, и я смеюсь, сжимая его руку.

— Мы пойдем туда после, — обещаю я ему. — Как только твоя сестра получит то, что хочет.

Кажется, его это успокаивает. Мы идем за Сесилией по магазину, пока она охает и ахает над куклами, их аксессуарами и одеждой, и я не могу не впечатлиться. Я тоже любила этих кукол, когда была младше, и с удовольствием побывала бы в таком магазине. Для одиннадцатилетней девочки это просто рай, и лицо Сесилии светится от восторга. Она сразу же выбирает нужную ей куклу, собирает ее, а затем с куклой в руках ищет предметы, которые она хотела бы взять с собой.

Габриэль сказал, что она может взять все, что захочет, поэтому я не останавливаю ее, пока она собирает игрушечную лошадку, которая идет в комплекте с куклой, полный гимнастический набор, плюшевую собаку и еще три наряда. Вскоре к нам присоединяется слегка озабоченный служащий, который относит покупки Сесилии на кассу, за исключением самой куклы, которую она явно очень хочет оставить у себя.

— Мне все это нравилось, когда я была в твоем возрасте, — говорю я ей, пока мы делаем очередной круг, Сесилия берет наряды, рассматривает их и снова кладет. Она явно относится ко всему этому очень серьезно, подбирая наряд для своей куклы, и мне не может не нравиться, что она так увлечена этим. Каждый заслуживает того, чтобы иметь хобби, которое ему нравится, личный интерес. Я надеюсь, что тот факт, что Габриэль так явно поощряет это, обеспечит Сесилии возможность иметь такие интересы и хобби, когда она вырастет.

— Правда? — Сесилия удивленно смотрит на меня, словно ей и в голову не приходило, что я когда-то была ее ровесницей. Но я помню, как в одиннадцать лет была потрясена тем, что взрослые когда-то были молодыми.

Я киваю.

— У меня была куча кукол. Но я никогда сюда не приходила. Это действительно волшебно.

— Да. — Сесилия кружится, ее сарафан развевается вокруг колен, а лицо сияет от счастья. Это заразительно, и я улыбаюсь, глядя, как она танцует по проходу. — Какая из них была твоей любимой? — Спрашивает она, поворачиваясь, чтобы посмотреть на меня, и я указываю на другую куклу.

— Саманта. — Я веду ее в том направлении, показывая куклу с викторианской тематикой. — Я прочитала ее книгу и все остальное. Из-за нее я несколько месяцев была одержима мятным мороженым.

Сесилия смотрит на куклу-брюнетку, а потом на меня.

— Она красивая, — говорит она. — Если я куплю ее, ты мне почитаешь ее книгу?

Что-то в моей груди теплеет от этого, и я чувствую, что могу расплакаться. Сесилия так подозрительно отнеслась ко мне, когда я только приехала, но за последние месяцы она потеплела ко мне, и это похоже на еще один шаг. Как будто мы делаем прогресс.

— Конечно, — твердо говорю я ей, и Сесилия улыбается.

— Тогда давай возьмем и ее, — взволнованно говорит она. — И книгу.

Час спустя мы уходим с двумя сумками, полными кукол, книг и аксессуаров, и терпение Дэнни почти иссякло. Я обещала ему, что магазин Лего будет следующим, и мы идем в том направлении, Сесилия скачет рядом с нами.

Жарко, и я благодарна за морозную струю кондиционера, когда мы входим в магазин Лего. Я почти засучиваю рукава до локтей, но вижу, как несколько мужчин, которые находятся в магазине со своими детьми, смотрят в мою сторону, и по моему позвоночнику пробегает дрожь, которая не имеет ничего общего с прохладой в магазине. Я загибаю пальцы по краям рукавов и следую за Дэнни к секции лего с супергероями.

Он проводит несколько минут в этой секции, а затем переходит в другую, рассматривая динозавров, машины из «Звездных войн» и все остальное, что только можно пожелать. Я тоже не спускаю с него глаз и немного брожу по магазину, рассматривая некоторые наборы, предназначенные больше для взрослых. Тут есть лего-версия ретро-камеры Polaroid, и я задержалась возле нее, наблюдая, как Дэнни складывает коробки у своих ног. Я вспомнила слова Габриэля о том, что мне стоит купить себе что-нибудь приятное.

— Мэм? — Худой молодой человек, который выглядел моложе меня, висел рядом. — Он с вами? — Он кивнул в сторону Дэнни, и я рассмеялась.

— Да. Что бы он ни захотел, просто положите это на кассу. Я заплачу, когда он закончит.

Мне показалось, что на лице продавца промелькнул намек на ревность, когда он кивнул, собирая стопку покупок Дэнни, и я не могла его винить. Возможно, только в этом магазине мы собирались потратить столько же, сколько он зарабатывает за месяц, а может, и больше.

Я снова взглянула на фотоаппарат. Он так и звал меня, и я на мгновение задумалась. Я подумала, что все эти мелкие детали, которые нужно собирать вместе, могут помочь мне справиться с беспокойством, что я смогу занять ими часть своего времени по вечерам, и это выглядело забавно. Но я не могла заставить себя потратить на это деньги Габриэля.

Наверное, он сказал это просто из вежливости, подумала я, еще раз взглянув на камеру. Я вспомнила о своей собственной дебетовой карте и о том, что на ней обычно есть деньги, и достала телефон, чтобы проверить баланс. Если отец пополнил ее в этом месяце, я смогу купить ее самостоятельно.

В животе у меня что-то оборвалось, когда я увидела баланс - двадцать семь долларов, все, что осталось после того, как я потратила последние деньги на прогулке с Кларой перед тем, как устроиться на работу к Габриэлю. Значит, отец решил, что они мне больше не нужны, раз Габриэль меня обеспечивает. Меня пронзило горячее чувство обиды, потому что я знала, что Габриэль должен был платить за работу, которую я выполняла, но это была явно не я. Моя обида не на него, а на отца, который не мог заставить себя больше давать мне даже процент от этой суммы.

Я поджала губы и отошла от камеры Лего, увидев, что Дэнни, похоже, почти закончил. Это всего лишь игрушка, сказала я себе. Она предназначена для детей постарше или взрослых, но все равно это игрушка, и она мне не нужна. Но подобно тому, как я поняла, что мое недовольство тем, что отец никогда не брал меня с собой на подобные прогулки, не имело ничего общего с материальными предметами, которые я хотела, и со временем, это не имело никакого отношения к невозможности купить самой вещь, а имело отношение к тому, как счастливо мой отец умыл руки от любой ответственности передо мной.

Конечно, до тех пор, пока он не сможет заработать больше денег, продав меня в другом браке. Тогда я снова стану ценной.

Я сглотнула обиду, не желая, чтобы Сесилия или Дэнни заметили ее на моем лице. Вместо этого я собрала их, и мы пошли к кассе с покупками Дэнни - бэтмобилем, Ти-Рексом и набором для посещения центра из «Парка Юрского периода» и кораблем из «Звездных войн». Сесилия нашла набор домика Белоснежки со всеми гномами и добавила его в стопку, а я провела черной кредитной картой, и мы собрали еще пакеты.

Я написала Джейсону, спросив, сможет ли он встретиться со мной, чтобы забрать покупки, пока мы идем на обед. Он ответил почти сразу, сообщив, что сможет, и мы вышли на улицу, чтобы подождать, пока он подъедет и заберет сумки, после чего я посмотрела на Сесилию и Дэнни.

— Что вы двое хотите на обед? — Спросила я, и почти сразу же последовали противоречивые ответы.

— Итальянскую кухню, — сказала Сесилия, в то время как Дэнни с энтузиазмом проголосовал за бургеры.

— А как насчет очень модной бургерной? — Спросила я Сесилию. — Возможно, у них даже есть один с итальянским вкусом. Но у них много разных блюд. Мы ходили туда с Кларой недавно.

Недавно, это почти год назад. Теперь же казалось, что прошла целая жизнь. Это была другая Белла, которая надела сарафан и туфли на высоких каблуках, флиртовала с симпатичным официантом, принесшим нам бургеры, и шутила, что хотела бы оставить ему свой номер телефона. Девушка за миллион миль от меня, перегретой в свитере и тяжелых ботинках, чувствующей тошноту каждый раз, когда мужчина смотрит в мою сторону.

— Прикольные бургеры, это неплохо, — соглашается Сесилия. — А мороженое у них есть?

— Обязательно, — обещаю я ей, и мы снова отправляемся в путь, пока я ищу в телефоне схему проезда к ресторану.

Сесилия, как я и ожидала, сразу же очарована интерьером ресторана. Здесь все в стиле ретро пятидесятых годов: черно-белая клетчатая плитка, красные кожаные кабинки и табуреты мятного цвета у барной стойки, расположенной в дальней части ресторана. Все меню оформлены схожим образом, и Сесилия оживилась, когда хозяйка отвела нас к одной из кабинок.

— Мне бы сразу понравилось, если бы ты показала мне фотографию, — восторженно говорит она, и я смеюсь, садясь напротив них двоих.

— Я подумала, что сюрприз будет забавным. — Я подталкиваю к ней одно из меню, и мы втроем начинаем его просматривать. Сесилия приходит в полный восторг от длинного списка вкусов молочных коктейлей. Я обещаю ей и Дэнни по одному, если они съедят свои бургеры.

Дэнни в итоге хочет бургер «Элвис» с арахисовым маслом, и его не переубедить, сколько бы раз я ни говорила ему, что ему это, скорее всего, не понравится. Сесилия выбирает бургер с бальзамическим майонезом, карамелизованным луком, козьим сыром и рукколой - пожалуй, самый изысканный выбор в меню, что меня ничуть не удивляет, а я беру гавайский бургер и вишневую колу. Я заказываю корзину картофеля фри с пармезаном и трюфелями и наблюдаю, как они вдвоем жадно поглощают его, Дэнни макает его в кетчуп, а Сесилия называет его варваром, так как она придерживается лимонного айоли, который прилагается к нему.

Наблюдая за ними, я не могу не думать о том, как сильно эта работа изменила мое отношение к детям всего за несколько коротких недель. Раньше это всегда представлялось мне как обязанность, необходимая часть жизни, которую я должна была прожить, а не то, чего я могла хотеть или не хотеть. Я никогда не задумывалась о своих чувствах, потому что мне казалось слишком ужасной возможностью понять, что я их не хочу, и быть прикованной к ним в любом случае. Но теперь я вижу, что мне не о чем беспокоиться. На самом деле, если я не смогу избежать будущего, которое запланировал для меня отец, и мне придется согласиться выйти замуж за его избранника, по крайней мере...

Эта мысль принесла мне лишь краткий миг облегчения, после чего все остальное обрушилось на меня с тяжестью тонны кирпичей. Вечно актуальная проблема рождения детей, тот факт, что мне придется позволить кому-то прикасаться к себе в интимной обстановке, и не просто кому-то, а мужчине, которого я не люблю и который, возможно, мне даже не понравится, - мысль, которая уничтожает все мои аппетиты в один миг. А потом еще и все остальное: то, что я начинаю любить этих двоих детей, то, что я понимаю, что у меня разорвется сердце, если мне придется их оставить, а ведь они даже не мои дети. Они принадлежат Габриэлю и его покойной жене, и неважно, как долго я буду заботиться о них или как сильно я их люблю, я всегда буду просто няней. Кем-то, кто в конце концов перестанет быть нужным. Я не их мать, чтобы продолжать заботиться о них, когда они станут подростками и справятся со всеми трудностями переходного возраста, или чтобы обеспечить им уют и любовь дома, когда они вернутся из колледжа, или чтобы увидеть все их важные вехи, когда они вырастут. Я непостоянна, и мне всегда было суждено быть такой.

И я знаю, что буду очень по ним скучать. Но это работа. Я веду себя нелепо. Хорошо, что я счастлива и люблю их, но нельзя так привязываться. К счастью, меня быстро отвлекает тот факт, что Дэнни совершенно не нравится его бургер, и я быстро подзываю сервера и заказываю замену, гораздо более нормальный чизбургер. Дэнни извиняется, выглядя так, будто он на грани слез, и я качаю головой, пододвигая к нему остатки картошки фри.

— Значит ли это, что я не получу молочный коктейль? — Спрашивает он, выглядя расстроенным, и я снова качаю головой.

— Конечно, ты все равно можешь получить молочный коктейль. Ты попробовал что-то новое, и тебе не понравилось. Это не плохо. Просто теперь ты знаешь, — успокаиваю я его, и он сразу же светлеет и уплетает свой новый бургер, как только его приносят. Сесилия очень довольна своим выбором, а я ковыряюсь в своем бургере, съедая столько, сколько успеваю. Я не хочу, чтобы у Сесилии сложилось неверное представление о моих привычках в еде, например, что это как-то связано с весом, и настоящую причину я ей, очевидно, назвать не могу, а врать не хочу. К счастью, она не спрашивает, но на всякий случай я стараюсь есть как можно больше.

Мы заказываем десерт, Сесилия спрашивает, можно ли нам обоим мятный молочный коктейль, и я с готовностью соглашаюсь, а Дэнни берет шоколадный солод. Я отдаю кредитку Габриэля, когда приходит счет, все еще чувствуя легкое головокружение от ответственности за то, что так свободно распоряжаюсь его деньгами, а затем мы снова выходим на солнечный свет, сытые и довольные обедом, и у нас остается несколько часов, чтобы исследовать окрестности.

Сесилия хочет зайти в книжный магазин, и мы так и делаем, а затем отправляемся в зоомагазин, чтобы они с Дэнни могли поглазеть на щенков. Это оказывается не самой лучшей идеей, мне приходится объяснять им, что карт-бланш Габриэля не распространяется на то, чтобы принести домой живое, дышащее животное, и что им придется поговорить с ним об этом, когда мы вернемся домой, и к тому времени, как мы посетили еще несколько магазинов, стало уже достаточно поздно, и пора возвращаться домой.

Джейсон забирает нас, и мы все заваливаемся в машину, измученные и счастливые. Когда мы возвращаемся домой, Габриэль уже в гостиной, и оба ребенка сразу же бегут к нему, пересказывая друг другу события прошедшего дня.

Когда они уже выговорились и показали ему все свои покупки, Габриэль прогоняет их наверх и велит убрать игрушки. Я немного отстраняюсь, на случай если у него есть ко мне вопросы, и он встает с дивана и подходит ко мне как раз вовремя, чтобы я вспомнила, что он, вероятно, хочет вернуть свою карточку.

— Вот, держи. — Я достаю ее из бумажника и протягиваю ему тяжелую карточку из черного металла. — Я старалась быть ответственной, но они были очень взволнованы.

— Я рад, что ты позволила им насладиться прогулкой. Признаю, они оба, наверное, немного избалованы, но я ничего не могу с этим поделать, после... — Габриэль сделал паузу. — Кажется, это им не вредит, так что, пока они остаются милыми, я не против их баловать.

— Они оба были счастливы, — заверяю я его. — Сесилия была просто в восторге от магазина. Она хочет вернуться туда.

— Она не выкупила еще все помещение? — Усмехается Габриэль. — А что ты купила себе?

Мне требуется мгновение, чтобы ответить, настолько я ошеломлена. Я убедила себя, что он просто сказал это из вежливости, что на самом деле он не имел в виду, что я должна купить себе что-нибудь по кредитной карте, что он никогда бы всерьез не сказал няне, что она должна тратить его деньги на себя. Но выражение его лица не дразнящее, не шутливое и не саркастическое, как будто он ожидает, что ответом будет: конечно, я ничего себе не покупала.

Он выглядит ожидающим. Как будто ему искренне любопытно, и он думает, что я что-то купила для себя.

— Ничего, — быстро говорю я, слишком ошеломленная, чтобы придумать другой ответ. — Я не думала, что ты серьезно.

Габриэль хмурится.

— Правда? Ты мне не поверила?

— Нет, я имею в виду... я не думала, что ты захочешь, чтобы я тратила деньги на себя. Я работаю на тебя, в конце концов...

— Именно. Поэтому я дал тебе инструкции, и ты должна их выполнять.

Он говорит это легким тоном, и я понимаю, что это поддразнивание, но его зеленые глаза встречаются с моими, когда он это говорит, и между нами что-то напрягается, а по коже пробегает электрический разряд, и мое сердце начинает биться.

В этих словах есть что-то еще. Что-то, что не имеет ничего общего с кредитными картами и глупыми покупками. Обещание чего-то темного и эротичного, что я даже не могу себе представить, манящий образ тех инструкций, которые он мог бы мне дать и которым я должна была бы подчиниться. Это пробуждает во мне нечто, о существовании чего я и не подозревала, в животе вспыхивает жар, а дыхание перехватывает.

Я вдруг отчетливо осознаю, что мы одни. В этой комнате только я и Габриэль, и мне приходится бороться с собой, чтобы не перевести взгляд на его бедра, чтобы увидеть хоть какой-то признак того, что его это тоже затронуло, что это мерцающее желание не одностороннее. Но я не делаю этого, потому что не знаю, что было бы хуже - увидеть, что он тоже хочет меня, или увидеть, что он не хочет.

Габриэль прочищает горло, делает шаг назад, и мне кажется, что я вижу румянец чуть выше его воротника. Он улыбается, возвращаясь к шутливому выражению лица, и момент растворяется. Но я знаю, что мне это не показалось, так же как не показалось сегодня утром, или той ночью в гостиной, или когда он пригласил меня на ужин в тот первый раз.

Между нами что-то есть. Но он твердо заявил, что не хочет иметь с этим ничего общего, а я слишком напугана, чтобы пытаться.

— Я действительно имел это в виду, Белла, — говорит он, на этот раз более мягко, так, как он говорил со мной прошлой ночью, когда я проснулась в своей комнате от рыданий. — Я хотел, чтобы ты купила себе что-нибудь. В следующий раз, если представится возможность, ты должна это сделать.

А потом он выходит из комнаты, оставляя меня все еще запыхавшейся и как никогда растерянной.

15

ГАБРИЭЛЬ

Кажется, что я только заснул, как меня тут же будит истошный женский крик. На этот раз мне не нужно ждать, чтобы понять, кто это. Я знаю, что это Белла, и уже через мгновение встаю с кровати и спешу в ее комнату. Постучав один раз, я открываю дверь, не желая пугать ее, и обнаруживаю, что она лежит на боку в кровати, сжимая подушку и дрожа.

Увидев меня, она резко поднимается, все еще сжимая подушку, ее глаза, расширенные и извиняющиеся.

— Мне очень жаль, — шепчет она. — Прости меня. Я снова разбудила тебя. Я… — Она осекается, явно не зная, что сказать, потому что это не ее вина. Ей снятся кошмары из-за того, что сделали с ней эти монстры, и я не могу представить, каково это - пережить подобное.

— Белла. Не о чем сожалеть. — Я опускаюсь на край кровати, стараясь не прикасаться к ней, хотя все во мне хочет этого.

Все во мне хотело прикоснуться к ней и сегодня, при совершенно других обстоятельствах. Я не могу не задаться вопросом, осознает ли она свою реакцию на то, что я по ошибке сказал или, скорее, на то, как я не хотел этого говорить. Я хотел поддразнить ее за то, что она не купила себе что-нибудь после того, как я сказал ей об этом, но вышло совсем по-другому. Наверное, мои подавленные желания вырвались наружу при первой же возможности. Но я видел, как расширились ее зрачки, как она вдохнула и напряглась, не от страха, а от реакции, которая послала горячий импульс прямо к моему члену, как только я узнал ее.

Не думаю, что она осознала это, потому что, судя по тому, что я знаю о том, что с ней произошло, это чувство испугало бы ее, если не испугало. Сейчас я не тянусь к ней не только потому, что знаю, что она не любит, когда к ней прикасаются, но и потому, что слишком боюсь, что еще я могу сделать, если прикоснусь к ней. Если я притяну ее к себе и позволю ей прижаться к моей груди. Воспользоваться ею в такой ситуации было бы верхом ублюдочности, но я слишком легко представляю, как утешение может превратиться в поцелуй, а если она позволит, то и во многое другое.

— Когда ты снова начнешь принимать свои таблетки? — Я спрашиваю ее, отвлекаясь, и вижу, как она слегка выгибается, извиняющееся выражение лица усиливается, когда она жует губу.

— Прости, я знаю, что это неудобно, я разбудила тебя, а ты занят, тебе нужно выспаться...

— Белла. — Я качаю головой, сузив на нее глаза. — Ты не доставляешь неудобств. Ничего подобного. Я беспокоюсь за тебя, вот и все. Я хочу, чтобы ты хорошо спала, без ночных кошмаров, и не только потому, что это будит меня или потому, что ты должна присматривать за моими детьми утром. Я хочу, чтобы у тебя все было хорошо.

Она резко поднимает на меня глаза, как будто эти последние несколько слов напугали ее. Как будто моя забота испугала ее. И это только усугубляет запутанный клубок чувств внутри меня, только укрепляет мою решимость поговорить с Масео как можно скорее. Ведь очевидно, что за всю жизнь никто не дал этой девушке почувствовать заботу. Никто не защищал ее. Никто не заботился о ее счастье или безопасности, если это не было выгодно им самим. Я хочу дать ей это, и это желание смешивается с моим желанием до тех пор, пока я не буду уверен, где кончается одно и начинается другое, и я знаю, как это очень, очень опасно. Как быстро эти чувства могут перерасти во что-то, что не принесет пользы ни одному из нас.

Точно так же я знаю, насколько опасно то, что я собираюсь предложить.

— Когда, Белла? — Снова спрашиваю я. — Когда ты получишь таблетки?

— В конце следующей недели, — отвечает она, вытирая лицо. — Мой прием в четверг.

— А до тех пор ты можешь спать в моей постели. — Я хочу, чтобы она была рядом со мной, но у меня есть и другие причины для этого. Я думаю, что ее изоляция, это большая часть проблемы: судя по ее описанию ситуации, ее отец не проявлял особого интереса к ее выздоровлению и оставил ее в одиночестве, пока искал способы снова использовать ее в своих целях. Думаю, если рядом с ней будет кто-то, это поможет ей уснуть.

— Что? — Она смотрит на меня. — Нет, ты не должен этого делать...

— Я знаю, что не должен. Но я думаю, что, если рядом с тобой будет кто-то без скрытых мотивов, кто сможет обеспечить твою безопасность, прямо здесь, в пределах досягаемости, это поможет. — У меня нет никаких скрытых мотивов, твердо говорю я себе. Я хочу, чтобы она была рядом, потому что хочу защитить ее, а не потому, что хочу видеть ее в своей постели. Между нами ничего не будет. — Если понадобится, я поставлю между нами стену из подушек, чтобы тебе было удобно, — обещаю я ей, смягчая тон в надежде, что это ее убедит. — Но я думаю, тебе так будет спокойнее. И по крайней мере, если ты проснешься и заплачешь, я смогу утешить тебя, не уходя так далеко.

Это немного несерьезно, я играю на ее чувстве вины за то, что она разбудила меня. Я знаю это, но я хочу убедить ее, что это хорошая идея. Я действительно думаю, что это ей поможет. И я могу контролировать свои мысли. Я делал это каждый раз, когда возникало желание прикоснуться к ней или не дать ей увидеть мое желание, и я смогу сделать это снова, даже если она будет рядом со мной. Я уверен в этом.

Белла тяжело сглатывает, и я вижу неуверенность на ее лице. Но я не отступаю, и она наконец кивает, то ли потому, что согласна с тем, что это хорошая идея, то ли потому, что не способна спорить, я не уверен. Но как бы проблематично это ни было, я рад в любом случае, потому что это означает, что она согласна, и я хотя бы чувствую уверенность в своем плане.

Я чувствую себя менее уверенно, когда мы оказываемся в моей комнате. Белла смотрит на большую кровать, ее ланьи глаза становятся широкими и испуганными, и я наполовину думаю, что она собирается выбежать из комнаты.

— Я не собираюсь тебя кусать, — мягко говорю я ей. — Ты можешь спать так далеко от меня, как захочешь. Тебе нечего бояться. Я просто хочу помочь тебе, Белла.

Она кивает, переводя дыхание, и идет к кровати. Быстро откинув одеяло, она проскальзывает под него и натягивает его до плеч, а я иду к ней с другой стороны.

— Ты можешь спать рядом со мной, если хочешь, — предлагаю я, прежде чем подумать об этом. — Если кто-то будет обнимать тебя, это поможет...

Это худшая идея, которая когда-либо приходила мне в голову, - порицаю я себя, испытывая облегчение, когда она качает головой, потому что я был идиотом, предлагая это. Последнее, что мне нужно, это ее тонкое, легкое тело, прижатое к моему, теплое и мягкое, искушающее меня всем, что она может предложить, и всем, чего у меня так давно не было.

— Мне не нравится, когда ко мне прикасаются, — тихо говорит она, слегка поворачиваясь ко мне лицом, когда я опускаюсь на кровать. — Не после… я просто не могу этого выносить. Даже легкое прикосновение и у меня мурашки по коже, и меня начинает тошнит. Я не могу этого сделать.

— Тогда тебе и не нужно, — быстро успокаиваю я ее и вижу, как она немного расслабляется. — Просто постарайся уснуть, Белла. И если ты снова проснешься, я буду рядом.

— Я, наверное, разбужу тебя еще больше, вот так, — виновато шепчет она. — Не то, чтобы я каждый раз просыпалась с криком, хотя, наверное, так и есть. Но я часто ворочаюсь, особенно без таблеток, и плохо сплю. Я буду мешать тебе.

— Я довольно крепко сплю, — обещаю я ей. — Но в любом случае это нормально. И я думаю, что так тебе будет лучше спать. — Я колеблюсь. — Ты ведь никогда раньше не спала рядом с кем-то?

— С Кларой, когда она оставалась у нас ночевать, иногда. Ей всегда отводили одну из гостевых комнат, но было веселее оставаться допоздна в моей комнате, пока мы обе не отключались, потому что очень уставали. Но никогда... — Она замешкалась, но я знаю, что будет дальше. — Никогда рядом с мужчиной.

После этого Белла закрывает глаза, самое неудачное предложение, которое она могла бы закончить, потому что мои мысли задерживаются на том, что еще она не делала. О том, что я первый мужчина, с которым она спит, и о том, что еще может быть первым у нее. Или нет, из-за того, что с ней случилось и что могло быть у нее отнято, - мысленно ругаю я себя за то, что даже подумал об этом, когда она рядом со мной. Я попросил ее прийти сюда спать, чтобы обезопасить ее, не фантазировать о ее невинности и не думать о грязных вещах, пока она доверчиво лежит рядом со мной, засыпая, потому что я обещал утешить и защитить ее, если ей это понадобится.

Уж точно не представлять, как я трахаю ее. Не представлять, какой мягкой должна быть ее кожа под всей этой одеждой, и как хорошо будет ощущаться любая ее часть на моем ноющем твердом члене. Всего несколько минут ее лежания, проблеск неуместных мыслей о женщине, с которой я уже перешел столько границ, и я тверд как железо, пульсирую и сжимаю кулаки, чтобы не дать себе дотронуться до нее.

У меня возникает искушение соскользнуть с кровати и пойти в ванную хотя бы для того, чтобы не лежать здесь рядом с ней со стояком. Это не займет много времени. Но мысль о том, чтобы дрочить в другой комнате, пока она спит в моей постели, кажется еще хуже. Это заставляет меня чувствовать себя еще более виноватым, и я закрываю глаза, думая о чем угодно, лишь бы ослабить давление и заставить свой член отказаться от стремления к облегчению.

Я говорю себе, что сделал предложение из вполне благородных соображений, что смогу удержать свои мысли в узде, пока сплю рядом с ней. Но это оказалось гораздо сложнее, во всех отношениях, чем я мог себе представить.

***

Насколько я могу судить, Белла спит всю ночь. Она еще спит, когда я просыпаюсь в обычное время, слегка вздрагивает от звука будильника, но я быстро выключаю его, и она снова погружается в сон. Я передвигаюсь по комнате как можно тише, одеваясь, чтобы спуститься в подвальный спортзал и позаниматься, и она не подает никаких признаков пробуждения, когда я выскальзываю из комнаты.

Спустившись в зал, я с головой погружаюсь в тренировку, желая наказать себя за возбуждение прошлой ночью и этим утром. Я проснулся твердым, как камень, и заставляю себя не обращать на это внимания. Я прохожу все раунды на боксерском мешке, поднимаю гири, делаю кранчи и отжимания, пока не задыхаюсь от боли и усталости и не выплескиваю энергию, чтобы сосредоточиться на боли в яйцах. Желание пока утихло, но я знаю, что как только увижу ее в своей постели, оно вернется в полную силу.

Вместо этого я ускользаю в одну из других душевых, расположенных на этаже со всеми гостевыми комнатами. Это трусливо с моей стороны, но я точно знаю, что произойдет, если я вернусь в свою комнату и увижу ее, свернувшуюся калачиком в моих простынях. Мне захочется скользнуть обратно в постель, вдохнуть сонный, теплый аромат ее волос и тела, прижаться к ней своим твердым членом, пока она не раздвинет бедра и не начнет умолять об этом. Это слишком легко представить, и, хотя я знаю, что в реальности все будет не так, это не мешает мне воображать это.

Я не сдамся, твердо говорю я себе, чувствуя, как напрягаюсь, мучительной тренировки все еще недостаточно, чтобы кровь не прилила к члену, как только я начинаю фантазировать о Белле. Но я заставляю себя не обращать на это внимания, используя все оставшееся самообладание. Она будет спать в моей постели большую часть следующей недели. Если я начну позволять себе регулярно дрочить на мысли о ней, это будет слишком скользкий путь, когда она окажется рядом со мной в постели.

Особенно когда я вспоминаю ее вчерашнюю реакцию на мой дразнящий приказ. Я слишком легко могу вспомнить выражение ее глаз, когда я, затаив дыхание, чуть не поцеловал ее той ночью в гостиной. Она тоже что-то чувствует, эта искра не совсем односторонняя, и именно я должен быть ответственным, благородным. Быть человеком, который не воспользуется ею, когда многие другие воспользовались бы.

Даже если иногда мне кажется, что это убьет меня. Даже если я не могу не задаваться вопросом, почему первая женщина, которую я так долго по-настоящему хочу, первая, которую я не только желаю, но и она мне дико нравится, должна быть женщиной, которая полностью закрыта для меня во всех мыслимых смыслах.

Я направляю все эти сдерживаемые эмоции на что-то другое - требую, чтобы Масео встретился со мной сегодня. Я отправляю ему короткое сообщение о том, что нам нужно встретиться, и, садясь завтракать, вижу его ответ, в котором он сообщает мне, что он занят до обеда, но он сможет уделить мне несколько минут сегодня после часа дня.

Ты увидишь меня в любом случае, с горечью думаю я, сжимая челюсть, когда убираю телефон. Мне нужны ответы на вопросы о том, как они позволили, чтобы с ней случились все эти вещи, и поскольку ее отец был частью этого, он может дать мне эти ответы. А если нет...

Я сам пойду к дону, если придется.

— Ты выглядишь глубоко задумавшимся, — замечает Агнес, ставя передо мной тарелку с беконом, тостами и яйцами, а также протеиновый коктейль. — Обдумываешь что-то важное этим утром?

— Просто бизнес. — Я улыбаюсь ей, но она не уходит, и это дает мне понять, что у нее на уме другие вещи. Вероятно, речь идет о том, чтобы расспросить меня о Белле.

— Белла хорошо ладит с Сесилией и Дэнни. — Вот оно. — Жаль, что она не может остаться навсегда. Уверена, что ее отец, будучи таким важным человеком, не захочет, чтобы она работала здесь долго.

— Она будет здесь столько, сколько захочет сама. — Это прозвучало более отрывисто, чем я предполагал, пока я зачерпывал вилкой яичницу, но Агнес не разубедить.

— Неужели? Тогда ты, должно быть, платишь ее отцу изрядные деньги, чтобы успокоить его. Я знаю достаточно, чтобы понять, что такие девушки, как она, не работают ради заработка. Но она, кажется, счастлива, что делает это, что заставляет меня задуматься...

— Лучше не надо. — Я смотрю на Агнес, у которой на лице такое узкое, любопытное выражение, которое говорит мне о том, что она что-то просчитывает, придумывает планы и идеи, которые она намерена довести до конца, сколько бы ни пришлось вмешиваться. — Жизнь Беллы дома - ее личное дело. Пока она здесь, и это все, что имеет значение. — Невероятно лицемерные слова, если учесть, что я собираюсь вмешаться в дела Беллы сегодня днем, когда буду разговаривать с Масео. Но я знаю, как Агнес вмешивается в дела Беллы, и это тот вид вмешательства, который только усложнит мои сложные чувства к Белле.

— Как скажешь. — Агнес ставит мою чашку с кофе, ее рот складывается в хитрую линию, которая говорит мне, что она не собирается так просто сдаваться. Она явно считает, что между мной и Беллой есть что-то большее, и в этом она права. Но она также явно считает, что это нечто большее, чем просто искра желания, которую нужно утолить, и в этом она ошибается.

Белле нужно больше, чем я могу ей дать. А я должен быть лучшим мужчиной, чем если бы поддался этим чувствам.

Мне трудно сосредоточиться, когда я выхожу из дома. Я занимаюсь рутинными делами столько, сколько могу, копаюсь в бумагах и электронных таблицах, просматриваю планы на следующий год - все, что не требует от меня слишком много умственных способностей. В полдень я собираю вещи и уезжаю, заезжая в одну из моих любимых бутербродных точек, чтобы перекусить чем-нибудь на обед, прежде чем отправиться в резиденцию Д'Амелио.

Я не возвращался сюда с тех пор, как забрал Беллу на тот ужин. Да и не было необходимости. В тот день мы с Масео уладили большую часть наших дел на обозримое будущее. С тех пор все дела решались по электронной почте. Возвращение в дом вызывает острые, тягучие воспоминания о первом дне знакомства с Беллой, о том резком столкновении, когда она врезалась мне в грудь, о том, какой мягкой она казалась в тот момент, прежде чем вырваться из моих рук, даже под слоями одежды. Воспоминания о ее широких, полных слез глазах, о ее паническом выражении лица и о том, как с того самого первого момента я почувствовал настоятельную необходимость отстранить ее и защитить, как рыцарь, спасающий принцессу. Таким мужчиной я никогда не был.

Мне всегда нравились независимые, даже властные женщины. Женщины с острым языком и более острым мнением, которые противостояли мне и моей сильной личности, которых не пугало то, чем я зарабатывал на жизнь, и не заставляло трусить. Делайла была именно такой женщиной, которая сражалась и любила с одинаковым ожесточением, у которой была своя жизнь до того, как она полюбила меня, и она сохранила ее настолько, насколько смогла. Они с Беллой настолько далеки друг от друга по типу женщин, что могли бы быть жителями двух разных планет - сила Беллы более тихая, она исходит изнутри самой себя, это уголек, который нужно лелеять, а не пылать. Это не делает Беллу менее сильной, но это совсем другое. И я восхищаюсь этим не меньше.

Но это не меняет того факта, что Белла также отличается от всех, кого я когда-либо хотел раньше. Мое желание защищать ее, оберегать, это чувство, которое цепляется за мое физическое желание к ней, пока не превращается в своего рода собственничество, которое может стать навязчивым, если я позволю ему, – это чувство, которое я никогда не испытывал раньше. Оно сбивает с толку, в нем трудно разобраться, и поэтому я продолжаю идти, до самого кабинета Масео.

С этим я знаю, как справиться. Это - противостояние с другим влиятельным человеком, вполне в моих силах.

Когда я вхожу, Масео сидит за своим столом и перебирает что-то в папке, лежащей перед ним. Он не поднимает глаз, пока я не сажусь, - тонкая игра власти, но сейчас меня не волнуют игры влиятельных людей. Мне нужно сосредоточиться на том, чтобы держать свой гнев в узде, чтобы иметь возможность цивилизованно поговорить с этим человеком, которому я очень хочу дать в морду в данный момент.

— Что тебе нужно, Габриэль? Если речь идет о следующей партии...

— Дело не в этом. — Я делаю медленный вдох, подбирая слова и тон. — Я не знал, что Белла когда-то была помолвлена с Петром Ласиловым.

Масео на мгновение замирает, явно пораженный этим заявлением, но быстро берет себя в руки.

— Я не вижу причин, по которым тебе нужно было это знать.

— Ты же не думаешь, что мне не нужно знать, что женщина, которую я нанял, чтобы она заботилась о моих детях, была жестоко измучена Братвой?

Масео фыркает, и в этот момент мне требуется все мое самообладание, чтобы не перелезть через стол и не схватить его за воротник.

— Ее не пытали, — пренебрежительно говорит он, и еще одна из этих нитей рвется еще больше. — Ее напугали. С ней обращались грубо. С ней обращались отвратительно, это точно. Но...

— Судя по всему, ее изнасиловали, — говорю я прямо. Резко, потому что Масео должен это услышать. Если никто другой не призвал его к ответу за свои действия...

Почему я? Почему это нужно мне? У меня нет твердого ответа на этот вопрос, кроме того, что я дал Белле работу и жилье, что теперь она как будто под моей защитой, и я хочу, чтобы она оставалась там. Я хочу, чтобы эта защита распространялась и на то, чтобы никто и никогда больше не мог причинить ей вреда.

— Врачи не нашли никаких доказательств этого, — сказал Масео все тем же пренебрежительным тоном.

— Нападение и издевательство. — Моя челюсть сжалась. — Не лучше.

— Думаю, да. Во всяком случае, Габриэль, это прошлое никак не влияет на ее работу с тобой. Я не видел необходимости рассказывать тебе о таком прискорбном инциденте. Ради ее же блага, если не больше.

Я чувствую, как скрежещу зубами, так сильно я их сжимаю, пытаясь сохранить контроль. Я ни на секунду не верю, что Масео заботился о личной жизни своей дочери, когда скрывал эти подробности. Он заботился о своей прибыли. О возможности получать с меня зарплату Беллы, пока ее не удастся убедить согласиться на еще один брак по расчету, за который он получит еще больше денег.

Она для него - инструмент. Средство для того, чтобы приумножить свое богатство и увеличить власть. Вряд ли он первый отец-мафиози, который так относится к дочери, но меня это злит так, как никогда раньше - искренне, как будто это личное. Я всегда не одобрял обращение с дочерями в мафиозных семьях, всегда считал его архаичным и неестественным и обещал себе, что мои собственные дети никогда не будут участвовать во всем этом. Но сейчас это ощущается гораздо острее.

И это приводит меня в чертову ярость.

— Они причинили ей боль, — тихо говорю я, стараясь сохранить ровный голос. — Ей обещал брак и безопасность Дон, но в первую очередь ты. Ее отец. А вместо этого ее... что? Похитили, подвергли насилию? И ты считаешь, что это не пытка?

Масео снова фыркнул.

— Ты знаком с жестокостью кругов, в которых мы вращаемся, Габриэль. Есть вещи гораздо, гораздо хуже того, что сделали с ней Петр и его люди. Но я воспитывал Беллу нежно, оберегал ее, и, думаю, шок от всего этого и стал причиной того, что она провалялась так несколько месяцев. Все это было немного драматично, и до сих пор драматично, но я согласен, что она, должно быть, была травмирована. Но у нее есть лучший психиатр, доступ к лекарствам, все, что ей может понадобиться, чтобы преодолеть это. И со временем она это сделает.

Его небрежное отношение ко всему этому заставляет меня краснеть.

— И каковы последствия этого? — Напряженно спрашиваю я. — То, что Братва, должно быть, злится, что сын их пахана был убит, что так много их людей погибло после этой заварушки? Неужели ты не подумал, что стоит предупредить меня о том, что я беру в свой дом, к своим детям женщину, которая находится в центре всего этого?

— По правде говоря, в центре была не она. Она была утешительным призом, чтобы компенсировать потерю женщины, которую обещали Петру Ласилову. — Масео сжимает пальцы. — Но нет, я не думаю, что Братва представляет для тебя какую-то опасность. Если что, они сосредоточатся на Доне и его семье, если их ждет возмездие. Белла была для них случайностью. Они обращались с ней так, как будто она была случайной. У меня нет никаких опасений на этот счет.

Он говорит это так уверенно, что мне хочется ему верить. Но какая-то часть меня цепляется за беспокойство, которое появилось и не покидает меня с тех пор, как Белла рассказала мне, кто причинил ей боль. С Братвой не стоит шутить. Даже я, работавший и с ними, и с итальянской мафией, а также имевший дело с другими преступными организациями на Восточном побережье, знаю, что с ними нужно быть осторожными. Как ни с кем другим, за исключением, пожалуй, якудзы. Я не могу быть так уверен, как Масео, что опасности нет.

Но я также не думаю, что она настолько непосредственная или настолько вероятная проблема, что я считаю необходимым удалить Беллу из моего дома. Какая-то часть меня задается вопросом, насколько это связано с тем, что я чувствую к ней, с этой странной, собственнической защитой, закрученной в сложный клубок чувств, в котором я не могу разобраться.

Я бы сделал все необходимое, если бы действительно думал, что существует опасность. Если бы я думал, что моя семья в опасности. Я бы отправил Беллу домой, и мне было бы больно это делать, но моя семья всегда была бы на первом месте.

Я верю в это.

— Это единственная причина, по которой ты попросил об этой встрече? — Масео раздраженно постукивает пальцами по столу. — Это допрос о прошлом моей дочери? — Его рот складывается в тонкую линию. — Если так, то я вынужден попросить тебя извинить меня, Габриэль. У меня сегодня много работы на столе.

Я очень сомневаюсь в этом. Но это отрывистый способ сказать мне, что он считает, что я зря потратил его время, и я заставляю себя оставаться вежливым, кивать и отодвигать стул, в то время как внутри меня кипит ярость.

В последний раз я испытывала такую злость...

В последний раз, когда умерла Делайла. Тогда я гневался на больницу, на врачей, на эфемерность болезни, на Бога, на кого угодно и на что угодно за то, что они забрали ее, оставили меня вдовцом без жены, а моих детей без матери. Я не мог найти единый объект для гнева, который заслуживал бы моей ярости, поэтому я находил что угодно и кого угодно, на кого можно было бы свалить вину. Это похоже на то, что было раньше, только на этот раз у меня есть что-то более конкретное. Кто-то.

Масео Д'Амелио. Братва. Мишени для моей ярости, но, как и в прошлый раз, я ничего не могу с этим поделать.

Не было никого, на ком я мог бы выместить свою ярость, когда умерла Делайла. Больше года я наказывал себя, живя, как гребаный монах, и наказывая себя, как монах. Я навязчиво тренировался, питался как можно здоровее, почти не пил и не прикасался к себе, когда мне требовалась разрядка. Я направлял всю эту ярость в себя и прятал ее от всех вокруг. По большей части у меня это неплохо получалось. Агнес, я думаю, видела, как мне больно, видела, что я наказываю себя этим. Но она сосредоточилась на моих детях, на том, чтобы они не видели этого, и я всегда был невероятно благодарен ей за это.

И снова я не могу выразить свою ярость. Я возвращаюсь домой по задворкам, превышая скорость, но даже тогда я не могу рисковать так, как рисковал бы, будучи молодым человеком. У меня есть семья, о которой нужно заботиться, к которой нужно возвращаться домой. Я не могу вести машину как дикарь, уходить в запой или брать в руки пистолет и прокладывать кровавый след через всех, кто осмеливался смотреть в другую сторону, пока Белла подвергалась насилию и издевательствам. Даже в этом мире есть последствия. Может быть, не законные, но еще хуже. Я не попаду в тюрьму, если меня поймают или если не те люди решат, что я помеха. Я буду сидеть на брезенте, пока от меня часами отщипывают куски, а потом умру. И моя семья тоже станет жертвой.

Я остаюсь в безопасности в жестоком мире, потому что не принимаю ничью сторону в подобных конфликтах. Я занимаюсь бизнесом и держу свои руки в чистоте, насколько это возможно. Я не вмешиваюсь в политику преступного мира, на котором моя семья сделала свои деньги. Мне нет дела до их распрей, войн и браков. В свою очередь, я никогда не беспокоился о том, что, вернувшись домой, могу обнаружить, что моя семья в опасности из-за бизнеса, которым я занимаюсь.

Единственный абсолютный способ узнать, что я не подвергаю их опасности, это отправить Беллу домой. Но я думаю о ней сегодня утром, свернувшейся калачиком на моей огромной кровати, с таким умиротворенным лицом, когда ей наконец удалось заснуть. Я вспоминаю ее лицо почти месяц назад, залитое слезами и охваченное паникой, когда она бежала из кабинета своего отца. И я понимаю, что так же, как я должен защищать свою семью, я должен защищать и ее.

Ее отец не сделает этого. Никто другой не сможет. Это должен сделать я.

Угроза минимальна, обещаю я себе. Вряд ли стоит даже думать об этом. Белла была утешительным призом, как сказал Масео. Для нее это событие было монументальным, травмирующим, но для Братвы она была просто заменой. Что-то легко забываемое. И единственный мужчина, у которого была личная причина чего-то от нее хотеть, мертв. Но мне все равно не по себе, когда я паркую машину и, отдав ключи Альдо, захожу внутрь. Мне неспокойно, и я подумываю о том, чтобы спуститься в спортзал на вторую тренировку, просто чтобы снять напряжение. Есть только один способ, который я бы предпочел, чтобы снять напряжение, и это не вариант для меня.

Это даже не то, о чем я должен думать.

Я слышу голоса из кухни и, поставив сумку, быстро шагаю в том направлении. Видя Сесилию и Дэнни, у меня всегда поднимается настроение, и от одного звука их голосов мне становится легче, но сегодня это лишь напомнило мне о том, как много на мне лежит ответственности. О том, что мне нужно защищать.

Дэнни читает на одном конце стола. Сесилия стоит на стремянке, помогая Агнес делать решетку для коржа пирога. А напротив Дэнни сидит Белла, перед ней открыт ноутбук, и она что-то пристально разглядывает на экране.

Как только она слышит мои шаги, ее голова вскидывается, и она тут же закрывает ноутбук. На ее лице появляется виноватое выражение, и я хмурюсь, глядя на нее из дверного проема.

— На что ты смотрела? — Спрашиваю я, и она прикусывает губу.

Теперь я действительно хочу знать.

16

БЕЛЛА

Сердце едва не замирает в груди, когда я слышу шаги Габриэля на кухне, раньше, чем он обычно возвращается домой, и я захлопываю ноутбук. Черт, только и успеваю подумать я, едва удерживаясь от того, чтобы не выдать себя, когда он смотрит на меня с порога, желая узнать, что я делала.

Конечно, он хочет знать. Я впиваюсь зубами в губу, размышляя, можно ли как-то увильнуть от ответа. А может, мне стоит соврать и сказать, что я искала что-то для детей, что-то об образовательной передаче или что-то в этом роде. Что угодно, только не покупки для себя в рабочее время. Но у меня такое чувство, что Габриэль узнает, если я солгу. А если узнает, то будет только хуже. И мы только что пережили мою ошибку, когда я пригласила Клару без его разрешения. Между этим, моими кошмарами и всеми прошлыми травмами, которые я ему открыла, я не знаю, сколько еще у него осталось понимания для меня. Думаю, я уже перешагнула через то, с чем большинство мужчин готовы мириться.

— Белла? — Он смотрит на меня с любопытством, но с легким беспокойством. Я веду себя странно, не отвечая, я знаю это. Я делаю все еще хуже, чем есть на самом деле.

С неохотой я открываю ноутбук и поворачиваю его так, чтобы он мог видеть экран. Это сайт, специализирующийся на фотооборудовании, причем одном из самых лучших.

— Прости, что просматривала сайт во время работы, — быстро извиняюсь я. — Я знаю, что не должна. Но я ничего не делала, поэтому подумала...

— Все в порядке, — почти беззаботно говорит Габриэль, подходя и наклоняя голову, чтобы взглянуть на экран. — Похоже, это хорошее оборудование, — говорит он, и я краснею. Я могу только представить, о чем он думает, возможно, о том, как глупо с моей стороны даже думать о том, чтобы тратить такие деньги на что-то, что является всего лишь хобби.

— Да, — нерешительно говорю я. — Но я просто смотрела. Я не собиралась его покупать.

Он пристально смотрит на меня, его голос понижается. Дэнни не собирается обращать внимание на этот разговор, но у меня складывается впечатление, что он держит его в тайне от Сесилии и, возможно, Агнес.

— А твой отец переводит тебе пособие, Белла?

Мой желудок сжимается. Мы с Кларой говорили об этом моменте, о том, что я могу попытаться превратить свою работу у Габриэля во что-то другое, в возможность независимости. Но я еще не готова к этому. Я так далеко не готова. Но я также не могу лгать Габриэлю. Я чувствую, что это часть того, на чем все это держится, - идея, что я могу прийти с багажом. Возможно, я не смогу быть с ним откровенной во всем, но я не стану ему лгать.

— Нет, — тихо признаю я, подбирая свой тон к его тону. — Раньше. До того, как я переехала сюда. Но с тех пор он ничего не добавлял к моей карточке. Так что я полагаю...

— Что раз я все для тебя делаю, то он не считает нужным делать то же самое. — Тон Габриэля стал резким, и я чувствую, как вспыхивают мои щеки, когда я снова резко закрываю ноутбук.

— Мне очень жаль. Я знаю, что мой отец может быть...

— Это не твоя вина, Белла. — Слова вырываются резко, и я вздрагиваю. Габриэль, должно быть, видит это, потому что мгновенно смягчается, и его голос становится таким же. — Это не твоя вина. Это касается нас с твоим отцом. — Он делает паузу. — Ты упомянула, что любишь фотографию. Должно быть, она тебе очень нравится, если ты проводишь время, просто просматривая сайты вот так. — Он кивает на ноутбук.

Я прикусываю губу.

— Да, — признаюсь я. Я все еще не могу заставить себя сказать ему, насколько сильно, открыть ему эту часть себя. Особенно сейчас, когда он так много знает о моем прошлом, видел, как я плачу посреди ночи, когда сплю в его постели... Это кажется слишком неуместным. Слишком уязвимым. Как будто я должна держать что-то при себе. — Мне очень нравится фотографировать. Правда, в последнее время у меня не было возможности делать это часто.

Габриэль кивает, еле заметно, как будто размышляет о чем-то наедине с собой. Он встает, тянется к карману и, прежде чем я успеваю понять, что происходит, кладет на стол черную кредитную карту.

— Купи себе оборудование, — говорит он. — Все, что захочешь. Мне все равно, сколько ты потратишь. Купи все, что тебе понадобится, и все, что ты захочешь.

— Габриэль! — Я выкрикиваю его имя, прежде чем успеваю остановиться, и вижу, как он напрягается. Его позвоночник на минуту становится жестким, напряжение пульсирует в нем, его руки скручиваются в карманах, и я вижу, как напрягается его челюсть. Что-то во мне тоже сжимается, в животе все скручивается, как будто это первобытная реакция на то, что он только что сделал, что-то, чего я не понимаю до конца. Я знаю только, что он - часть этого, и я тоже.

— Я говорил тебе на днях, чтобы ты купила себе что-нибудь хорошее, — твердо говорит он, оглядываясь на меня. — Ты не сделала этого тогда, так сделай это сейчас. Что хочешь, — повторяет он.

— Не думаю, что ты понимаешь, насколько все это дорого, — слабо протестую я, и Габриэль усмехается, поворачиваясь ко мне лицом.

— У меня есть кое-какие идеи, — язвительно говорит он. — Белла, я собирался платить тебе за эту работу. — Его голос теперь очень низкий, этот разговор явно предназначался только для нас, хотя мы все еще на кухне. Если Агнес и слышит нас, то очень хорошо делает вид, что не слышит. — Но твой отец настоял на том, чтобы деньги переводились ему. Я планировал поговорить с тобой обо всем этом позже, но очевидно, что тебе нужно разобраться в ситуации. — Его челюсть снова сжимается, губы истончаются. — Я собираюсь кое-что сделать, чтобы исправить ситуацию. А пока я этим занимаюсь, ты можешь начать с того, что купишь себе любую камеру, объективы и все остальное, что захочешь. Не возвращай мне карточку, пока не разберешься с этим.

А затем он резко поворачивается на пятках и выходит из комнаты.

Я смотрю ему вслед, шокированная его щедростью. Трудно представить, что он говорит серьезно, но я знаю, что это так. Я слышала это в его голосе, видела в его позе. Габриэль из тех мужчин, которым не нужно кричать и орать, чтобы завоевать авторитет. Он может быть спокойным, сдержанно властным, и что-то в этом уверенном авторитете вызывает дрожь по позвоночнику, а кожу покалывает так, что я чувствую себя почти хорошо.

Я снова открываю ноутбук, смотрю на список камер, объективов и всего оборудования, которое может мне понадобиться. Я смотрю на кредитную карту и понимаю, что должна сделать. Я должна принять этот подарок, и сделать это без чувства вины.

Не надо чувствовать себя виноватой, думаю я, забирая карточку. Габриэль был прав в одном: мне не платят за эту работу. Он что-то говорил о том, что нужно что-то менять, но я не знаю, что он имел в виду. Боюсь строить догадки. Но если он хочет для начала заплатить мне фотооборудованием...

Ну, кто я такая, чтобы спорить?

На этот раз я делаю, как он просил. Добавляю в корзину все, что хочу, и как раз в тот момент, когда Агнес и Сесилия укладывают пирог в духовку, ввожу номер кредитной карты Габриэля и нажимаю кнопку «Оплатить».

Мне становится не по себе, когда я вижу итоговую сумму, но потом я вспоминаю, что если бы я работала на обычной работе, то уже получила бы две зарплаты, почти. Не уверена, что они составили бы такую сумму, но я могу спросить у Клары. Она знает, как устроена настоящая работа. И вместе с угасанием чувства вины за цену приходит волна возбуждения, и все идеи о том, какие снимки я смогу сделать, захлестывают меня.

И тут резкий, сильный стук во входную дверь выбивает меня из колеи.

Агнес хмурится, закрывая духовку.

— Я открою, — говорит она, подталкивая Сесилию к столу. — Наверное, кто-то продает планы кабельного телевидения или что-то в этом роде, но не знает, что нам не нужна его помощь.

Я не говорю Агнес, что кабельного телевидения ни у кого нет уже лет пять-семь, по крайней мере, у людей в возрасте Габриэля. Я просто спрашиваю Сесилию о пироге, который они с Агнес готовили, и она уже на полпути объясняет мне процесс приготовления персикового пирога, когда я слышу, как в кухню возвращается Агнес.

— Белла, — говорит она без предисловий. — Твой отец здесь.

Мой желудок опускается к ногам. Паника мгновенно охватывает меня. Единственная причина, которую я могу придумать, чтобы мой отец был здесь, это то, что он решил, что хватит с меня няньки в доме Габриэля, и хочет, чтобы я вернулась домой и вышла замуж за того мужчину, который, по его мнению, является правильным выбором для меня. Тошнотворное чувство возвращается, только на этот раз по совершенно другой причине, и мир слегка кренится, когда я поднимаюсь на ноги.

Агнес, должно быть, хотя бы немного заметила мою реакцию, потому что она бросает на меня обеспокоенный взгляд, идя к столу. Я не хочу, чтобы отец пришел сюда и снова побеспокоил ее, или Сесилию и Дэнни, поэтому заставляю себя выйти, дойти до гостиной, где, я уверена, он уже ждет.

Он не потрудился сесть, хотя я уверена, что Агнес предложила ему это сделать. Он стоит у камина спиной ко мне, глядя в окно гостиной, как будто это место принадлежит ему, и во мне вспыхивает странный гнев, чувство защиты этого дома, как будто это мой дом, а не Габриэля. Или, скорее, как если бы он был и моим тоже. Все, о чем я могу думать, это то, что ему нечего сюда соваться. Габриэль не стал бы врываться в его дом. У него больше уважения. И я уверена, что мой отец не назначал встречу.

— Папа? — Мой голос выше, чем мне хотелось бы. Он поворачивается, на его лице появляются жесткие черты, и мой желудок снова вздрагивает. Что случилось?

— Я хочу поговорить с тобой, Белла.

Я тяжело сглатываю.

— Хорошо, — говорю я, ненавидя дрожь в своем голосе, но не в силах ее остановить. Мой отец приехал сюда не потому, что скучает по мне. Я никогда не питала иллюзий на этот счет. Но реальность того, чего он, вероятно, хочет, становится все ближе и ближе с каждой секундой, которая проходит.

— Габриэль приходил ко мне сегодня. — Он поджимает губы, и я не могу не нахмуриться.

— Он пришел без приглашения или сначала позвонил? — Я знаю, что не должна была говорить это так быстро, но я не могла остановиться. Мой отец ведет себя грубо в доме человека, который только и делал, что пытался мне помочь, и я возмущена этим. Я зла на него, как никогда.

— Не надо говорить со мной таким тоном, юная леди, — огрызается он. — Габриэль пришел и практически допрашивал меня. О твоем прошлом. О Петре.

Холодок пробегает по позвоночнику, и я понимаю, что речь идет совсем о другом. Дело в том, что Габриэль начал копаться там, куда мой отец совершенно не хотел бы его пускать.

— Мне жаль, — как можно кротко отвечаю я. — Я не просила его об этом.

— Но ты рассказала ему, что произошло. — Это не вопрос, Габриэль, вероятно, не узнал бы ничего другого, и у него не было бы причин искать эту информацию, если бы я не сказала ему.

— У меня были кошмары. Я не могла пить таблетки, и его разбудил мой крик и плач. Он хотел знать, что случилось. Я должна была рассказать ему хотя бы часть. — Я тяжело сглатываю, стягиваю рукава на руках и обхватываю себя за талию. Мне хочется забиться в себя, подальше от отца, от воспоминаний обо всем этом. Как только я подумала, что все может стать лучше, происходит нечто, отчего все становится намного хуже.

Может, моему отцу и все равно, но он хотя бы проницателен. Он видит, что я делаю, и качает головой, на его лице написано отвращение.

— Ты слабачка, — говорит он, его голос резок. — Я видел, как люди терпели гораздо худшее, чем то, что они сделали с тобой, и выходили из этого более сильными. Знаешь, как Габриэль назвал это сегодня, когда услышал о том, что с тобой произошло? Пытка. — Он почти выплюнул это слово. — Ни ты, ни Габриэль ничего не знаете о пытках.

— А ты знаешь? — И снова слова вырываются наружу прежде, чем я успеваю их остановить прежде, чем успеваю о них подумать. Но я знаю, что мой отец никогда не переносил ничего подобного. Он мягкий человек, не по эмоциям, а по складу характера. Он не смог бы вынести того, о чем он говорит, того, что хуже того, что случилось со мной. Он также не в состоянии понять, что я предпочла бы терпеть физическую боль, а не то, что сделали со мной эти люди.

— Ты позволила этому взять над собой верх, — выплевывает он. — Ты использовала это как костыль. Но тебе нравится драматизировать, не так ли? Быть жертвой? Ты была всего лишь утешительным призом для Братвы, но теперь ты особенная. Или, по крайней мере, ты так думаешь, но все, что ты сделала, это стала почти бесполезным для меня человеком. Я потратил все эти месяцы, чтобы найти кого-нибудь, кто согласился бы жениться на тебе в нашем штате, а ты бросила все, чтобы присматривать за отродьями Эспозито...

— Я рад узнать, что ты на самом деле ко мне питаешь, Масео.

Голос Габриэля прорезает комнату, как нож, и я замираю, сердце колотится в груди. В этот раз я не виновата, и отец мне не чужой, но каждая частичка моего тела кричит о том, что нужно бежать, та реакция, которую я ненавижу и не могу контролировать каждый раз, когда возникает конфликт. Габриэль входит в комнату, в его руках гладкая глянцевая папка, и он кладет ее на диван.

— Тебе лучше уйти, — холодно говорит он моему отцу, обращаясь к нему, и только к нему. — В моем доме ты не будешь так разговаривать с Беллой.

Мой отец не струсил, ни в малейшей степени. В другом человеке это было бы впечатляюще, но рядом с холодной, уверенной фигурой Габриэля это лишь показывает моего отца таким, какой он есть, - человеком, позирующим перед тем, кого он считает ниже себя, но кто таковым не является.

— Она моя дочь, — произносит он, и Габриэль кивает.

— Так и есть. И в своем доме ты можешь говорить с ней, как тебе заблагорассудится. Но ты в моем, и я этого не потерплю. Иди, Масео. Пока я не начал пересматривать свой деловой портфель. И еще, — добавляет он почти в конце, — больше не приходи в мой дом без приглашения.

Челюсть моего отца сжимается, на лице появляется гнев, но он ничего не может поделать. Он на территории Габриэля, в его доме, и Габриэль имеет на это право.

— Поговорим позже, Белла, — жестко говорит он. А потом резко поворачивается и уходит.

Весь воздух покидает мои легкие, и я опускаюсь на диван, сердце все еще сильно бьется.

— Спасибо, — тихо говорю я, глядя на Габриэля.

— Не стоит благодарности. — Габриэль садится рядом со мной, достаточно далеко, чтобы не было шанса, что он случайно коснется меня, но все же достаточно близко, чтобы я могла почувствовать тепло, исходящее от него. Моя кожа снова покрывается колючками, дыхание становится коротким, и я нервно облизываю губы, не до конца понимая, что чувствую. Это слишком запутанно, особенно на фоне всего остального.

— Я вышел, чтобы уладить кое-какие дела, — продолжает Габриэль и достает глянцевую папку, открывая ее. Внутри пачка бумаг и конверт. Он протягивает мне конверт, и я открываю его, с удивлением обнаружив внутри две новые гладкие пластиковые карты. — Дебетовая и кредитная карты, — объясняет он. — На твое имя.

— Что? — Сначала я ничего не понимаю. — Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, — терпеливо говорит он, — что я пошел в банк и открыл для тебя счета. — Он кладет папку мне на колени. — Пришлось немного повозиться, чтобы сделать все это без твоего присутствия, но, к счастью, мое положение в жизни позволяет мне использовать свои связи так, что я могу обойти некоторые правила. В данном случае я обошел их ради тебя, потому что знал, что твой отец никогда не согласится помочь мне в этом. И я хотел сделать тебе сюрприз.

Я смотрю на бумаги. Я не могу осознать, что передо мной. Я вижу свое имя, подписи и цифры. Пять тысяч долларов на расчетном счете. Две тысячи на сберегательном. Передо мной лежат дебетовая и кредитная карты, на которых указано мое полное имя. Элизабет Изабель Д'Амелио.

— Ты... — Я не могу закончить фразу. Это кажется нереальным. Всего несколько дней назад мы с Кларой говорили о такой возможности, и она казалась такой далекой. Такой невозможной. Просто мечтой, что я смогу убедить Габриэля помочь мне обрести свободу. И вот все случилось, и я даже не просила.

У меня нет слов, чтобы выразить то чувство, которое поднимается в моей груди, поэтому я просто смотрю на него, потрясенная молчанием.

— На всем этом написано только твое имя, — продолжает Габриэль. — Ни имя твоего отца, ни мое, ни чье-либо еще. С этого момента ты будешь получать зарплату, и она будет перечисляться на твой счет. Твой отец больше не получит от меня денег за твою работу. Я уже начал действовать до, но... — Его рот сжался, на лице на мгновение появилось гневное выражение. — После этого я еще меньше склонен позволять твоему отцу получать от меня какую-либо прибыль. По крайней мере, когда дело касается тебя.

— Я не знаю, что сказать, — шепчу я. — Спасибо. Я...

— Тебе не нужно ничего говорить, — мягко говорит Габриэль. — Ты взрослая женщина, Белла. Ты заслуживаешь своей независимости, и я хочу, чтобы она у тебя была. Быть прикованной к отцу так, как ты сейчас, - предосудительно. Это архаично. И я хочу положить этому конец.

— Ты понимаешь... — Я прижимаю руку ко рту, мои мысли забегают так далеко вперед, что мне приходится возвращать их обратно. — Габриэль...

— Да, понимаю. — Он поворачивается ко мне лицом, на его лице серьезное выражение, но я вижу, как улыбка дергается в уголках его рта, и понимаю, что для него это тоже в некотором роде победа. Он испытывает сильные чувства по поводу условностей мира, в котором мы живем, и в данном случае ему удалось помочь мне преодолеть их. Или, по крайней мере, начать это делать. — У тебя должен быть шанс на собственную жизнь, Белла. Чтобы определить, чего ты хочешь.

— Почему? — Вопрос вырывается прежде, чем я успеваю его остановить. — Почему я?

Габриэль поднимает одно плечо в полупоклоне.

— Ты просто столкнулся со мной в тот день в коридоре.

Мне повезло. И тут меня осеняет, и я понимаю, что мне впервые повезло. Повезло, что я вышла из кабинета в тот день, когда Габриэль собирался встретиться с отцом, повезло, что я столкнулась именно с ним. В кои-то веки судьба, похоже, на моей стороне. У меня есть шанс все изменить, и я решила, что сделаю все возможное, чтобы им воспользоваться. Противостоять отцу будет страшно и трудно, но я не хочу упустить этот шанс. Не сейчас, когда есть хоть малейшая вероятность, что я смогу обрести свободу.

— И еще кое-что, — добавляет Габриэль, и я испуганно оглядываюсь на него.

— Еще кое-что?

Он кивает.

— Я хочу научить тебя водить машину. У меня, конечно, есть водитель, и ты всегда будешь рада, если он отвезет тебя куда нужно. На самом деле, я бы предпочел, чтобы даже когда у тебя будут права, ты пользовалась услугами водителя, а Джио оставался с тобой, если ты куда-то поедешь. — Он резко выдохнул, его губы на мгновение сжались. — Меня немного беспокоит Братва и твое прошлое с ними. Меня беспокоит, что они все еще могут каким-то образом преследовать тебя. Это незначительное беспокойство, — быстро добавляет он, видя, как расширяются мои глаза. — Я не верю, что они будут преследовать тебя. Но я все равно считаю, что тебе лучше иметь какую-то защиту. Для моего собственного спокойствия, если не больше.

— Я… — На мгновение мне становится трудно придумать, что сказать. Я чувствую себя подавленной всем этим: новыми счетами, свободой иметь собственные деньги и карты, к которым больше никто не привязан, а теперь еще и этим предложением научиться водить машину. И, вдобавок ко всему, Габриэль так открыто говорит, что беспокоится за меня. Что хочет защитить меня - меня лично - не ради его семьи, а ради меня самой.

В моей жизни было очень мало такой заботы. Мне казалось, что я прекрасно обхожусь без нее, что она не имеет для меня особого значения. Но, слушая его, я понимаю, что это значит для меня больше, чем я могла себе представить.

— Спасибо, — говорю я наконец. Мне кажется, что это слишком простое слово, недостаточное для того, чтобы выразить все, что он дал мне менее чем за десять минут. Но я думаю, что он понимает, судя по тому, как он улыбается, его глаза слегка морщатся в уголках, когда он смотрит на меня. На периферии я замечаю, как его рука сгибается на колене, как будто он хочет протянуть руку и коснуться моей руки. Но он не делает этого, сдерживая себя, и это тоже что-то значит для меня.

Я задаюсь вопросом, каково это, если бы он коснулся моей руки. Мне хочется, чтобы он попробова

17

БЕЛЛА

Рука пробирается сквозь мои волосы, шпильки бьют по ковру, сбивая и без того растрепавшуюся прическу.

— Какая хорошенькая невеста, — рычит голос с русским акцентом, а другой кулак задирает юбку моего свадебного платья, задирая ее до колен. — Думаете, эта сохранила себя девственницей, как и полагается?

Я издаю крик протеста, пытаясь вырваться, но рука в моих волосах слишком крепкая. Я уже чувствую, как пряди трещат, угрожающе натягивая кожу головы, давая понять, что попытка вырваться приведет лишь к еще большей и сильной боли.

— Не заходи слишком далеко, — предупреждает другой голос. — Все равно босс имеет право взять у нее все, что захочет, первым. Даже если он не собирается на ней жениться.

— Что скажете, парни? — Рычит первый голос, откидывая мою голову назад своим грубым кулаком настолько, что я могу видеть лицо мужчины. Оно жесткое, высеченное из костей и бороды, злобное, жестокое, а эти темные глаза обещают всякую боль. С удовольствием представляя себе это. — Хотите поспорить, позволит ли он нам трахнуть ее, когда наиграется?

— Я приму это пари, — прошелестел другой голос сзади меня. — Чем больше ты поставишь, тем выше твое место в очереди, если он это сделает. — Хихиканье, предвкушающее все это, посылает дрожь по позвоночнику. — Чем больше ты поставишь, тем быстрее окажешься в этой тугой почти девственной киске.

Никто не замечает слез, текущих по моему лицу, пока они ревут от смеха, наклоняясь, чтобы осмотреть меня на заднем сиденье темного внедорожника, в который меня затащили из церкви. А может, и замечают, и в этом кроется часть их удовольствия. Заставляя меня плакать. Чувствовать мой страх.

Грубая рука скользит по моему бедру, выше колена, сжимает достаточно сильно, чтобы появились синяки, но останавливается совсем рядом с тем местом, куда прикасаться нельзя. Пальцы впиваются внутрь, и, когда я вскрикиваю от боли, чувствую, как мужчина рядом со мной упирается в мое бедро, что-то железно-твердое вдавливается во внешнюю сторону моего бедра.

— Чем больше ты кричишь, девочка, — рычит он, обдавая меня горячим дыханием, — тем сильнее я стараюсь. Так что продолжай кричать для меня, да?

Я резко просыпаюсь и прикусываю губу, чтобы не закричать вслух. Рядом со мной спит Габриэль, свернувшись на боку лицом в сторону, и я не хочу его будить. Я зажимаю рот одной рукой, заглушая дыхание, а другую прижимаю к груди, пытаясь вырваться из сна и вернуться в реальность. Вернуться в настоящее, где эти люди не могут добраться до меня, и все это в прошлом.

Но это не в прошлом. Не совсем, когда так много всего этого все еще заражает мое настоящее. Когда все это мешает мне жить так, как я хотела бы, если бы этого не случилось. Это кажется еще более болезненным, еще более несправедливым, когда на горизонте маячит шанс на независимость, который дал мне Габриэль. С этой независимостью у меня появилась бы возможность завести нормальные отношения, ходить на свидания, как Клара и все остальные женщины, которые не родились в такой жизни, как я, встречаться и влюбляться на своих условиях. Но у меня отняли эту возможность, когда со мной поступили так, что теперь мне кажется, будто я впаду в паническую атаку при одной мысли о том, что ко мне прикоснется мужчина.

Я обхватываю себя руками за талию и, замедлив дыхание, смотрю на неподвижного спящего Габриэля. Сожаление расцветает в моем животе, распространяясь по нему, как холодная боль. Габриэль - хороший человек, лучший из всех, кого я когда-либо встречала. Особенно в этом мире. Он не похож ни на одного другого, которого я могла бы встретить, - честный, благонамеренный, добрый. Я была бы самой счастливой женщиной на свете, если бы мне посчастливилось обручиться с кем-то вроде него, а не с Петром.

Но вместо этого я была помолвлена с Петром. И теперь я разбита, а Габриэль пережил все, что случилось и с ним, то, из-за чего он больше не хочет быть ни с кем.

Волна грусти охватывает меня, скручивая что-то в груди. Я чувствую к нему что-то, понимаю, что-то большее, чем просто благодарность. Он первый мужчина, который был терпелив со мной, первый, кто пытался понять меня и это нечто большее. Я позволила своим мыслям пронестись через все моменты, которые мы разделили вместе, с момента нашего знакомства, как на монтаже: тот первый момент, когда я врезалась в него в коридоре, когда увидела его в фойе своего дома, когда спускалась по лестнице, тот первый ужин, когда он, казалось, так легко уловил, что нужно сделать, чтобы мне было комфортно. Тот прилив адреналина, когда он открыл Феррари на той задней дороге, тот момент близости, когда я пролила вино в гостиной. То, как он инстинктивно обнял меня, когда я проснулась с криком в ту первую ночь, когда мне снова снились кошмары, и то, как он отстранился, когда понял, что это не то, что мне нужно.

Я так легко могу влюбиться в этого человека, понимаю я, и сердце замирает в груди при этой мысли, пока я долго смотрю на него, спящего. Может быть, я уже влюбилась. И еще я понимаю, что мне трудно представить, что я найду кого-то еще, кто заставит меня чувствовать себя так же. Может быть, это просто потому, что у меня никогда не было такого опыта. Может быть, все, кто живет нормальной жизнью, испытывают подобное в первый раз, когда влюбляются в кого-то, а потом понимают, что это было не так уж и важно, как им казалось в тот момент.

Но Габриэль дает мне билет на свободу, в конце концов. Он дает мне доход, мои собственные счета, все, что мне нужно, чтобы освободиться от отца и жить своей жизнью. Передо мной открывается целый мир, и все, что я могу думать, это то, что, хотя все это заставляет меня чувствовать себя лучше, чем я чувствовала себя в течение долгого времени, я хочу остаться здесь.

Это не значит, что я не могу попытаться завести отношения, если захочу, в конце концов. Моя работа здесь не накладывает на это никаких ограничений. Более того, я думаю, Габриэль поощрял бы это. Так почему же мысль о том, что он одобряет мои встречи с кем-то, вызывает у меня боль в груди? Почему мне кажется, что я хочу, чтобы он предъявил мне какие-то претензии, разочаровался или даже расстроился, если я захочу встречаться?

Я прикусываю губу, опускаюсь обратно под одеяло и перекатываюсь на бок так, чтобы оказаться лицом к его спине. Мои пальцы чешутся от внезапного желания протянуть руку и прикоснуться к нему, и я вспоминаю его предложение, когда он впервые сказал мне прийти и спать в его постели, когда он сказал, что я могу спать рядом с ним, если так я буду чувствовать себя в безопасности.

Меня охватывает желание прижаться к нему, узнать, каково это: обхватить его тело, почувствовать его тепло, погружающееся в мою кожу. Впервые немедленная реакция на мысль о прикосновении к нему - не паника. Я почти хочу этого.

Я хочу узнать, каково это.

Я проношу руку на полпути через пространство между нами, смотрю на тонкий черный хлопок его рубашки, прикрывающий его, и почти касаюсь его. Я чувствую, как мое сердце ударяется о ребра, дыхание перехватывает в горле и тут же возвращаются воспоминания о кошмаре. Те пальцы, вдавливающиеся в мое бедро, оставляющие следы, которые не исчезали полностью неделями, ощущение, что мои волосы выдергивают из головы…

Чем больше ты кричишь, тем сильнее я стараюсь.

Страх и тошнота захлестывают меня, и я отшатываюсь, отворачиваясь от него и сворачиваясь калачиком. Глупо было думать, что я захочу попробовать. Глупо думать, что я когда-нибудь смогу стать кем-то другим, кроме как сломленной.

И особенно глупо думать, что этот человек может изменить ситуацию.

Я закрываю глаза и пытаюсь снова заснуть.

***

Следующее, что я осознаю, это то, что кто-то произносит мое имя, мужской голос. Он хриплый и немного сонный, и за мгновение до того, как я открываю глаза и вижу Габриэля, стоящего рядом с моей кроватью, меня охватывает волна тепла. Я моргаю, понимая, что он одет в черные спортивные шорты и мягкую белую футболку, а его волосы заправлены за уши, когда он смотрит на меня сверху вниз.

— Что? — Бормочу я, полусидя. — Что происходит?

На его лице полуулыбка.

— Тебе потребовалось достаточно времени, чтобы проснуться, — говорит он с усмешкой. — Я не смог тебя разбудить, поэтому просто повторял твое имя снова и снова.

При мысли о том, что Габриэль стоит здесь и бормочет мое имя, пытаясь разбудить меня, мои щеки пылают жаром и вместе с тем волной благодарности за то, что он не прикоснулся ко мне, чтобы разбудить. Он внимателен ко мне, заботлив, и с каждой новой встречей, напоминающей мне об этом, я ценю это все больше и больше.

— Я хочу, чтобы ты спустилась со мной в спортзал, — продолжает он, и я моргаю, не совсем уверенная в том, что правильно его поняла. Быстрый взгляд на часы говорит мне, что сейчас чуть больше шести утра, что, на мой взгляд, является неблагоприятным временем для пробуждения.

— Заниматься спортом? — Растерянно спрашиваю я, и улыбка Габриэля дергается.

— А что еще делать в спортзале? — Спрашивает он со смехом, и я чувствую, что краснею еще сильнее. Не думаю, что он имел в виду намек, но он заставляет меня думать о том, о чем я не думала уже давно.

— Я просто... я никогда не вставала так рано, чтобы позаниматься. — Я сажусь, одеяла опускаются вокруг моих бедер, и я ловлю быстрый щелчок его взгляда вниз, прежде чем он снова фокусируется на моем лице. — Что ты хочешь сделать?

— Я хочу научить тебя некоторым приемам самообороны, — говорит Габриэль. — Я видел, как ты бегаешь, но думаю, это поможет справиться с твоими кошмарами.

Я хмурюсь.

— Я никогда не пробовала...

— Стоит попробовать, — настаивает он, выдыхая воздух. — Ты хочешь всегда зависеть от снотворного?

Вопрос немного задевает.

— Конечно, нет, — быстро говорю я, немного защищаясь, и он кивает.

— Я так и думал. И я думаю, что если ты почувствуешь, что можешь за себя постоять, это подсознательно поможет. По крайней мере, стоит попробовать, тебе так не кажется?

Я не могу с этим спорить. По крайней мере, не говоря о том, что, часть моих колебаний связана с тем, что я нахожусь наедине с ним, занимаясь чем-то настолько физическим. Я не знаю, как это повлияет на странные, запутанные чувства, с которыми я уже борюсь, и немного боюсь это выяснить.

— Я знаю, что ты не хочешь, чтобы я прикасался к тебе, — продолжает Габриэль, как будто слышит, о чем я думаю. Возможно, он читает это по моему лицу, и я изо всех сил стараюсь сохранить нейтральное выражение, не желая быть такой прозрачной. — Я не смогу научить тебя многому без этого, но мы можем выполнить несколько приемов на боксерском мешке, не касаясь друг друга, и я смогу продемонстрировать, а ты попытаешься повторить мои действия. Как тебе это?

Звучит не очень убедительно и не похоже на то, что я раньше хотела попробовать. Но я киваю, потому что у меня нет причин не попробовать, и в его словах есть смысл.

— Моя одежда для тренировок в моей комнате. — Я провожу рукой по волосам, все еще пытаясь проснуться. — Пойду возьму их и встретимся внизу?

Габриэль кивает, и я откидываю одеяло и встаю с кровати. Не могу поверить, что я действительно встаю с постели в шесть утра, чтобы позаниматься. Это ощущение нереальности еще не совсем исчезло, когда я натянула леггинсы и тренировочный топ с длинными рукавами. Засунув ноги в кроссовки и собрав волосы в хвост, я спускаюсь вниз и вижу, что Габриэль уже ждет меня с двумя бутылками воды в руках.

— У тебя слишком много энергии для этого времени суток, — ворчу я, следуя за ним, пока он ведет меня к лестнице, по которой мы спускаемся в подвал. — Мне нужно будет вздремнуть сегодня, когда дети придут в себя.

Габриэль усмехается, но ничего не говорит, пока открывает дверь и ведет меня вниз. Когда он зажигает свет, я на мгновение замираю от удивления, рассматривая всю комнату.

Он не шутил, когда говорил, что у него здесь целый, полностью оборудованный спортзал. Если бы я была мышкой в спортзале, то была бы просто потрясена от размеров, а так я более чем впечатлена. Его телосложение теперь имеет смысл, ему даже не нужно выходить из дома, чтобы привести себя в форму, и он явно использует это пространство для работы.

Эта мысль заставляет меня взглянуть на него, оценить мускулы его рук и спины с того места, где я стою позади него, и я с трудом заставляю себя не смотреть на его задницу в облегающих черных шортах. Габриэль - не тот мужчина, которого я должна рассматривать. Ни в малейшей степени.

Но то, что я вообще хочу его рассмотреть, кажется мне прогрессом.

Габриэль жестом указывает на маты.

— Давай, делай разминку, как тебе удобно — говорит он, снимая кроссовки и отходя в сторону. — Я тоже разогреюсь, а потом мы начнем работу с мешком. — Он указывает на большой боксерский мешок, висящий на цепях в одном конце комнаты, а затем опускается на коврик и начинает, как я полагаю, свою обычную растяжку.

Я украдкой смотрю на него в длинное зеркало, занимающее всю стену, пока выполняю свою собственную растяжку, которую всегда делаю перед пробежкой. Его тело просто невероятно: стройные, подтянутые мышцы, которые заставляют меня вспомнить Хью Джекмана в самом первом фильме о Людях Икс, до того, как его начали обезвоживать и перестали позволять ему есть что-либо, кроме измельченной курицы, я полагаю. Габриэль накачан, но не чрезмерно, не настолько, чтобы это выглядело экстремально. Но при каждом движении его тела я вижу, как напрягаются мышцы, как подтягивается оливковая кожа, и мне вдруг кажется, что здесь очень тепло. Я знаю, что включен кондиционер, но пот уже выступает на шее.

Я чувствую себя так же, как в тот вечер, когда я пролила вино, а он был достаточно близко, чтобы поцеловать, и боль поселилась между бедрами, пронизывая меня, пока я заставляю себя не смотреть на него снова, чтобы не попасться. Меньше всего мне хочется, чтобы Габриэль увидел, как я его разглядываю, особенно когда он ясно дал понять, что романтические отношения его не интересуют. Но я знаю, что видела, как он смотрит на меня. Я уже несколько раз чувствовала напряжение между нами. И я не могу не позволить своим мыслям немного поблуждать, пока он не встает и не идет к тому месту, где я все еще сижу на матах.

На краткий миг я поднимаю на него глаза, и мне требуется все, чтобы не опустить взгляд между его бедер и не попытаться разглядеть, что там, под тонкой тканью его черных шорт. Я с трудом сглатываю, поднимая взгляд на его лицо, и когда я это делаю, в его зеленом взгляде появляется что-то такое, что я видела там только один раз, в ту ночь, когда я думала, что он собирается поцеловать меня.

Что-то темнеет в его глазах, когда он смотрит на меня сверху вниз, что-то голодное и почти собственническое, прежде чем он делает быстрый шаг назад, давая мне возможность встать, пока он отводит взгляд.

— Мы можем начать, если ты достаточно разогрелась, — быстро говорит он, но я слышу хрипоту в его голосе, вижу, как он сглатывает, глядя мимо меня на боксерский мешок в дальнем конце комнаты.

Я встаю, вытирая руки о шорты, и следую за ним к мешку. В течение следующих нескольких минут он показывает мне, как держать кулак, например, не заправлять большой палец под пальцы и как сбалансировать вес, чтобы я могла легко двигаться вперед-назад. Мы немного потренировались в этой стойке, пока я не обрела хороший центр равновесия и не смогла покачиваться взад-вперед, не шатаясь, а затем Габриэль начал показывать мне, как наносить удары по мешку.

— Пока не бей по нему по-настоящему, — объясняет он. — Ты повредишь руки. Я дам тебе пару перчаток, когда ты действительно начнешь наносить по нему удары. А пока просто отработай движения.

Это медленные и повторяющиеся движения, но я понимаю, что со временем это может мне помочь. Габриэль берет себе пару перчаток, показывает мне, как работают приемы на практике, обещая, что на следующем занятии он покажет мне, как наносить удары.

Он не прикасается ко мне, но пока я повторяю движения снова и снова, он придвигается ближе, подражая моим движениям, настолько близко, что если бы я сдвинулась, то ударилась бы об него. Жара в комнате как будто поднимается еще выше, и я отчетливо ощущаю, как близко он находится, как пахнет его кожа: пряное мыло и дезодорант, смешанные с теплым мужским запахом его пота. Я чувствую, как кровь начинает пульсировать быстрее, сердце заходится в горле, и я с трудом сглатываю, пытаясь сосредоточиться. Но это становится все труднее, чем дольше он находится рядом со мной, и уже не по тем причинам, что раньше. И только когда я немного, замешкалась и Габриэль отступил на шаг, убрав руки в боки, я понимаю, что не почувствовала ни малейшей вспышки паники от того, что он так близко. Даже ни разу.

— Похоже, ты устала, — резко говорит Габриэль. — Наверное, нам лучше пока остановиться. Это было хорошее начало, — ободряюще добавляет он, слегка отвернувшись. — Я собираюсь провести остаток тренировки, если хочешь, иди готовься к дню. Завтра мы попробуем снова.

Я киваю, но колеблюсь, глядя на него. Мне интересно, что бы он сделал, если бы я протянула руку и прикоснулась к нему прямо сейчас. Я вижу, как он отстраняется от меня, как будто он чего-то не хочет, чтобы я видела, как он не смотрит мне в глаза. Я чувствую напряжение между нами, густое и тяжелое в воздухе, пульсирующее так, как пульсирует моя кровь в венах, повышенное осознание возбуждения, которого я не испытывала уже очень давно, согревающее меня изнутри.

— Завтра, — говорю я и направляюсь к двери.

Я не оглядываюсь, чтобы проверить, смотрит ли Габриэль мне вслед. Я спешу вверх по лестнице, в свою комнату, закрываю за собой дверь и запираю ее на ключ, раздеваюсь до потной одежды и иду в душ. Только когда я оказываюсь за второй запертой дверью, шум и пар воды наполняют комнату, я вхожу в стеклянную кабинку душа и прислоняюсь спиной к плитке, а рука скользит между бедер.

В кои-то веки я не думаю ни о чем, чего боюсь. Я не думаю ни о каких ужасных вещах, с которыми в моем сознании ассоциируется секс. Все, о чем я могу думать, это боль между ног и то, что я могу сделать, чтобы облегчить ее.

Я задыхаюсь, когда просовываю пальцы между своих складок, и кафель душа прохладно касается моей перегретой кожи, когда я откидываю голову назад к стене. Я скользкая и горячая, более влажная, чем когда-либо прежде, настолько, что мне почти трудно найти опору для пальцев, когда я скольжу ими к своему набухшему клитору. Ощущения очень сильные, удовольствие проникает в меня, и я со стоном выгибаю бедра, стремясь получить еще больше ощущений.

Я не должна думать о Габриэле, пока делаю это. Я знаю это. Но правда в том, что я не знаю, о чем еще думать. Именно присутствие рядом с ним пробудило эти чувства, когда я думала, что больше никогда их не испытаю. И эта боль так сильна, так настойчива, что я не хочу ее терять. Я так хочу кончить, почувствовать этот поток удовольствия, и я не хочу, чтобы что-то разрушило его. Прогнало его. Поэтому вместо этого я закрываю глаза и позволяю себе думать о нем, пока кончик моего пальца обводит мой набухший, пульсирующий клитор. Я думаю о мягкой форме его рта, так близко к моему в ту ночь в гостиной. Тепло его тела рядом со мной на диване. О том, как он возвышался надо мной раньше, прямо передо мной, так что, если бы я поднялась на колени, то оказалась бы на уровне его члена.

Пульс возбуждения пронзает меня, удовольствие теснится между бедер, и я задыхаюсь, сосредоточившись на этой мысли. Я не позволила себе посмотреть, возбужден ли он, но я представляю, что он возбужден, что если бы я посмотрела, то увидела бы его очертания сквозь шорты, толстый и твердый, возбужденный мной. Я представляю, как вцепляюсь пальцами в пояс его шорт, стягиваю их по бедрам, и его твердый член вырывается на свободу. Я представляю...

Нет, не это. Еще нет. Я мчусь вперед сквозь фантазии, минуя те части, которые, как я знаю, могут вызвать плохие воспоминания, к той части, которую я хочу представить… Габриэля, укладывающего меня на гимнастический коврик, стягивающего леггинсы, одной рукой приподнимающего мой тренировочный топ, чтобы он мог провести губами по упругой плоскости моего живота. Эти поцелуи тянутся ниже, к пупку, к тому месту, где сейчас находятся мои пальцы. Его губы на моем клиторе, целуют, посасывают...

— О! — Простонала я, выгибаясь в руке, чувствуя, как наслаждение усиливается при этой мысли, а мой оргазм внезапно стал значительно ближе. Я всегда хотела узнать, каково это - мужские губы и язык на моей киске, лижущие и сосущие, как тепло ощущается на моих самых чувствительных местах. Я представляю, как Габриэль стонет, облизывая меня, бормочет, какая я приятная на вкус, пальцы гладят мои бедра, когда его язык проводит по моему клитору, и он умоляет меня кончить для него, кончить ему на лицо...

Оргазм настигает меня раньше, чем я готова к нему, давление в животе выплескивается наружу и заставляет меня вскрикнуть, удовольствие настолько сильное, что я не могла его предвидеть, нахлынувшее на меня, как приливная волна. Мои колени едва не подкосились, и я задыхаюсь, опираясь на стену, пока мои пальцы продолжают теребить пульсирующий клитор, а по пальцам стекает поток моего собственного возбуждения. Я чувствую, как сжимаюсь от нетерпения, мое тело жаждет, чтобы его заполнили, чтобы толстый член вошел в меня, когда я сильно кончу, и все, о чем я могу думать, это Габриэль, и как он будет стонать мое имя, толкаясь внутри меня заполняя меня.

— О боже, — шепчу я, когда последние толчки проходят через меня, и моя рука падает на бок, когда я прислоняюсь лбом к плитке, пытаясь перевести дыхание. Я забыла, чего мне не хватало, ведь я так долго не прикасалась к себе, но я также никогда раньше не кончала так сильно. Это было так чертовски приятно, мышцы расслабились, а тело стало таким, что я почувствовала себя до мозга костей, как освобождение, в котором я нуждалась больше, чем думала.

И все, о чем я могу думать, вспоминая, как дышать и держать себя в руках, это о том, как бы я себя чувствовала, если бы вместо моих пальцев я кончила на пальцы и язык Габриэля.

18

ГАБРИЭЛЬ

Наблюдая за тем, как Белла спешит из спортзала к лестнице снаружи, я понимаю, что попал в ситуацию, которая может закончиться только плохо. Легко объяснить себе, что я хочу другую женщину. Я любил свою жену, был яростно предан ей, пока она была жива, и глубоко скорбел о ней. Мне потребовалось больше года, чтобы прийти к мысли о том, чтобы снова лечь в постель с женщиной, и еще больше времени, прежде чем я сделал это случайно, так отчаянно желая прикосновений, что не мог больше этого выносить. Я еще молод и знаю, что Делайла не хотела бы, чтобы я был несчастен и одинок. Она бы меня поняла. Просто до сих пор мне никто не был нужен, кроме кратких моментов отчаяния.

Но Белла все изменила. Я чувствую к ней такое желание, какого не испытывал уже четыре долгих года, и, что еще хуже, в нем смешалось нечто большее, чем просто вожделение, то, что я возможно вообще не испытывал ранее. Я забочусь о ней так, что это опасно, так, что это усложняет желание. Еще хуже то, что она работает на меня. Было бы достаточно плохо, если бы она не жила в моем доме как моя сотрудница, не заботилась о моих детях, и, если бы она не была частью структуры, которую я ни в коем случае не хочу подрывать. Но секс усложнит все до такой степени, что я даже не хочу об этом задумываться.

И потом, помимо этого...

Даже если бы я мог рационализировать все остальные возражения против моего желания к ней, даже если бы я мог найти способ оправдать желание иметь ее вопреки всем другим соображениям, есть факт того, что я знаю, что она заслуживает большего, чем что-то случайное. И это все, что я могу ей предложить, если вообще могу что-то предложить.

Не думаю, что у меня хватит сил снова влюбиться. Отдать свое сердце другой женщине после тяжелого горя, связанного с потерей первой жены. Самое большее, что я мог бы предложить кому-то другому, это обмен удовольствиями, может быть, со временем - дружбу, если бы я нашел кого-то, с кем виделся чаще, чем раз в год или около того. Но у Беллы никогда не было никаких отношений, и она заслуживает гораздо большего.

Гораздо большего.

Если бы она была другой женщиной, с опытом, я мог бы оправдать попытку завести с ней случайную интрижку. Что-то такое, что могло бы почесать зуд для нас обоих. Если бы она не была няней моих детей. Если бы она не прошла через все те травмы, которые на нее наложили.

Если бы, если бы, если бы…

В основе Беллы лежит женщина, с которой я хотел бы проводить больше времени, женщина, с которой я хотел бы сделать еще чертовски много, одному богу известно что. Но все эти вещи, часть ее и ее места в моей жизни, и их нельзя отменить. Но желание, пульсирующее в моем теле, когда я смотрю, как она уходит, слишком сильно, чтобы игнорировать все это.

Я переставляю гири, направляюсь наверх и надеюсь, что не столкнусь с ней. Когда я поднимаюсь на этаж, где находится ее комната, я слышу звук работающего душа, и все части моего тела сразу напрягаются.

Я представляю, как она стоит в душе, обнаженная и мокрая, мыльные пузыри стекают с ее идеальной груди и струйками стекают по гладкой коже, влажная комната наполняется сначала запахом ее потной, теплой кожи, а затем более чистым и свежим ароматом после того, как она ополоснется…

Я уже был наполовину твердым, мой член набух только от того, что я был рядом с ней в спортзале. Я боролся со стояком все утро, и теперь, при виде этого образа, я почувствовал, как мой член мгновенно напрягся, как вся кровь в моем теле устремилась на юг, когда я стал таким твердым, что потребность в разрядке почти преобладала над всем остальным.

Блядь. Я поворачиваюсь, направляясь в свою спальню и в свой собственный душ.

Моя рука уже обхватывает член, как только я снимаю одежду, дыхание становится тяжелым и учащенным, когда я бросаю ее в потную кучу на полу и тянусь другой рукой к крану в душе. Моя рука движется сама по себе, бегая вверх и вниз по моей жесткой, пульсирующей длине, и я стискиваю зубы, чтобы сдержать стон.

Я собираюсь кончить быстро и сильно. Это не займет много времени. Мои яйца уже напряжены, по позвоночнику пробегает электрическое покалывание. Я делаю шаг в воду, упираясь одной рукой в плитку, и образ Беллы передо мной, ее идеальной, в форме сердца, задницы, наклоненной вверх, когда я проталкиваюсь между ее теплыми, мягкими бедрами во влажный жар, ожидающий меня, отправляет меня за грань.

— Блядь! — Я почти выкрикиваю это слово сквозь стиснутые зубы, бедра качаются, когда я сильно трахаю себя кулаком, посылая струи спермы на кафель. Пальцы ног упираются в пол душевой, голова кружится, и я дышу так тяжело, что кружится голова. Мой член снова пульсирует, еще одна струя спермы бьет по кафелю, и я клянусь, что никогда не кончал так сильно и так быстро, как при мысли о ней. Наверное, так бывает, когда месяцами не дрочишь, думаю я где-то на задворках сознания, задыхаясь, рука все еще шарит по моей сверхчувствительной длине, я тяжело сглатываю, во рту пересохло.

А потом я издаю разочарованный стон, потому что вижу, что это едва ли даже сняло напряжение. Я все еще твердый, и мне еще больно, настолько жесткий, что, наверное, даже не смогу одеться. И все, о чем я могу думать, это она.

Мне нужен секс. Я стиснул зубы, убирая руку с члена, желая, чтобы эрекция утихла. Мне нужно перебороть себя, перебороть эту растущую одержимость Беллой и пойти в бар, как любой другой нормальный, состоятельный мужчина тридцати лет. Мне нравится думать, что я не тщеславен, но я не отказываюсь от того, что вижу в зеркале, мне не составит труда подцепить женщину на ночь, не буду утверждать, что я никогда не делал этого раньше. Также у меня есть контакты эксклюзивного клуба, где я могу заплатить женщине за удовлетворение любого желания, которое только может прийти мне в голову, что было бы также просто, как снять трубку.

Но это не то, чего я хочу. Процесс знакомства с кем-то на одну ночь кажется утомительным, а платить за секс я не люблю, так, как это обесценивает близость. То, чего я хочу, я не могу получить. И когда я заканчиваю принимать душ, моя рука снова покорно обхватывает член, пытаясь успокоить возбуждение настолько, чтобы продолжать заниматься своими делами. Я не знаю, какой выход из ситуации. Если бы это был кто-то другой, я бы постарался держаться от нее подальше, пока чувства не уйдут.

А в случае с Беллой это не вариант решения проблемы.

***

Я возвращаюсь домой раньше обычного, намереваясь придерживаться планов на вторую половину дня, хотя знаю, что они только еще больше все усложнят. Когда я вхожу в дом, Беллы и детей нигде не видно, но я сразу же отправляюсь на кухню, полагая, что найду там Агнес.

Я прав, как и предполагал. Она стоит у прилавка и нарезает фрукты, вероятно, для какого-то фруктового салата, если мне нужно угадать, и поворачивается, как только слышит, что я вошел.

— Габриэль! Ты рано вернулся. — Агнес откладывает нож и вытирает руку о фартук. — Белла и дети, кажется, в кинозале. Они обычно смотрят что-нибудь в это время дня. Думаю, Дэнни был очень взволнован чем-то, связанным со слонами.

— Я найду их через минуту. Но я хотел спросить, ты можешь присмотреть за ними немного, до обеда? Я хочу погулять с Беллой.

Брови Агнес взлетают вверх, глаза расширяются, и я успеваю подумать о том, как сформулировать это предложение.

— Взять ее на урок вождения, — уточняю я, может быть, немного слишком быстро, потому что вижу, как Агнес оценивающе смотрит на меня. Как и большинство женщин ее возраста, с тем дополнительным преимуществом, что она всю жизнь наблюдала за моим взрослением, она слишком легко видит меня насквозь. Она заметила мое влечение к Белле с самого начала и не собирается позволить мне забыть об этом в ближайшее время. — Она не умеет водить машину, — продолжаю я. — А мне бы хотелось, чтобы она чувствовала, что у нее есть немного больше независимости. Поэтому я сказал ей, что научу ее.

— Хм... — Одна бровь Агнес все еще приподнята. — Я подслушала, как ты открывал для нее счета, знаешь ли. Обход правил, чтобы обойти голову ее отца. Это больше, чем просто «немного больше независимости».

Я не совсем понимаю, к чему клонит Агнес.

— Ее отец слишком сильно ее контролирует. Она взрослая женщина. Она заслуживает того, чтобы иметь возможность принимать собственные решения.

— Решения, которые могут касаться тебя? — Агнес поднимает подбородок, но я вижу выражение ее лица, когда мое закрывается, и она понимает, что зашла слишком далеко.

— Белла - моя сотрудница. Я забочусь о ее благополучии. — Я говорю это категорично, без намека на желание продолжить разговор. — Это все.

Агнес издает хмыкающий звук в задней части горла.

— Ты хороший человек, Габриэль, — говорит она наконец. — Ты заслуживаешь большего, чем то, что ты себе позволяешь. — Она долго смотрит на меня, ее морщинистое лицо созерцательно, и что бы она там ни увидела, она пожимает плечами и поворачивается обратно к стойке. — Я присмотрю за Сесилией и Дэнни, пока ты будешь гулять с Беллой. Это не составит труда.

Я знаю ее достаточно хорошо, чтобы понять, что она думает о чем-то большем, чем сказала вслух, но я не намерен настаивать на этом. Это точно не поможет мне разобраться с тем, что и так засоряет мой разум.

Белла в кинозале с Сесилией и Дэнни, где, по мнению Агнес, они и должны быть. Я вхожу как раз в тот момент, когда документальный фильм, который они смотрят, заканчивается. Я на мгновение замираю в дверях, наблюдая, как Белла встает и собирает их пустые коробки из-под закусок, тихо смеется над чем-то с Дэнни, прежде чем выключить телевизор и пойти зажечь свет. Она делает все это легко, весело, более расслабленно, чем за все то время, что я ее знаю, и у меня щемит в груди, когда я понимаю, что это больше, чем просто желание, которое заставляет меня быть рядом с ней.

В ней гораздо больше того, чем ей позволили быть. Она красива, что заставляет меня хотеть ее, она фантастически хорошо и с любовью относится к моим детям, что заставляет меня испытывать к ней привязанность, но я вижу человека, в которого она могла бы превратиться, если бы ей дали шанс, прямо под поверхностью. Яркая, умная, талантливая молодая женщина, такая, на которую мужчина может только надеяться, что ему повезет в жизни, такая партнерша, которая была у меня когда-то, но я никогда не позволял себе желать ее снова.

Плохо, что я хочу ее физически, напоминаю я себе, засовывая руки в карманы, наблюдая за ее перемещениями по комнате.

Я не могу позволить себе влюбиться и в нее.

Я прочищаю горло, чтобы не испугать Беллу, когда она поворачивается и видит меня, но она все равно слегка подпрыгивает. Я вижу, как она напрягается, всего на мгновение, ее губы сжимаются при виде меня, но через мгновение она расслабляется, когда Сесилия и Дэнни поднимаются с дивана и бегут ко мне, отвлекая мое внимание от нее.

— Идите и найдите Агнес на кухне, — говорю я им, обняв их обоих и услышав возбужденный разговор об их дне. — Она присмотрит за вами ненадолго.

Никто из них не возражает, когда они проносятся мимо меня в коридор, но я поднимаю глаза и вижу на лице Беллы недоуменное, почти настороженное выражение. Я не могу винить, нужно быть мертвым, чтобы не знать, что мы оба чувствовали напряжение в спортзале этим утром. Картина, как она сидит на гимнастическом мате у моих ног, в одном движении от того, чтобы оказаться на коленях передо мной, впечаталась в мою память, и мне приходится активно отгонять ее, чтобы не получить эрекцию, которая не пройдет до конца ночи.

— Что-то не так? — Неуверенно спрашивает Белла. Кажется, она не может смотреть мне в глаза, и я чувствую, как дергается мой член, представляя, почему это может быть. Неужели она чувствовала себя так же смущенной и возбужденной этим утром, как и я. Неужели она...

Я резко отбрасываю эту мысль, потому что образ Беллы, трогающей себя в душе, совершенно уничтожит меня, если я позволю себе подумать об этом хотя бы на мгновение.

— Нет, — быстро говорю я ей. — Все в порядке. Я собирался взять тебя на урок вождения, если ты согласна, перед ужином.

— О! — Белла быстро кивает, на ее лице появляется заинтересованный блеск. — Конечно. Хочешь пойти сейчас?

— Я пойду переоденусь во что-нибудь более повседневное, а потом - да. Встретимся в фойе через пятнадцать минут?

Белла кивает, и я отправляюсь наверх, мои мысли путаются. Она прикусила губу, когда кивнула, и отвернулась от меня, ее щеки слегка покраснели. Это из-за утренней тренировки? А может, дело в том, что она была одна в машине со мной? Когда я поднимаюсь в спальню, мой член уже наполовину твердый, он настойчиво упирается мне в бедро, а один взгляд на гладкие одеяла на моей кровати и мысль о том, что Белла будет лежать под ними сегодня вечером, когда она уснет, заставляет меня пульсировать.

Черт. Я бегу в ванную, расстегиваю ремень, наклоняюсь вперед и упираюсь лбом в прохладное стекло зеркала, обхватывая член рукой. Три раза. Три раза за сегодня. До того, как Белла переехала, я дрочил три раза за много месяцев, если не больше. Я почти не думал о сексе. Моя личная жизнь была мертва и похоронена, и меня это вполне устраивало.

Теперь я не могу смотреть на нее, не напрягаясь. Сердце замирает в горле и душит меня желанием, когда я провожу рукой вверх и вниз по своему твердому члену, а мое тело пульсирует от острой потребности кончить. Я хочу кончить в нее, и каждое мгновение, которое я трачу на это, лишь оттягивает момент, лишь добавляет еще немного времени на тикающую бомбу. Я не собираюсь прекращать хотеть ее.

И я не знаю, что, черт возьми, с этим делать.

Образ ее в спортзале возвращается ко мне, у моих ног, и я представляю, как она поднимается на колени, ее руки лежат на моих бедрах, а я сжимаю в кулак свой член, упираясь им в ее мягкую нижнюю губу. Ее рот ощущается таким влажным, таким теплым... Боже, как же я любил, когда мне сосали член, и иногда я скучаю по этому больше, чем по сексу. Я также скучаю по вкусу женщины, по этому сладкому привкусу на языке, по ее запаху, заполняющему все мои чувства. Я точно знаю, что Беллу никогда не вылизывали, и мысль о том, что я буду первым, что я единственный мужчина, который научит ее, какое удовольствие можно получить от языка, перекатывающегося по ее клитору, облизывающего, сосущего...

Я стону, звук рваный и отчаянный, когда мой член взрывается в моей руке, сперма вырывается наружу, прежде чем я успеваю поймать себя, и разбрызгивается по зеркалу. Я морщусь, но не могу остановить это, не могу даже думать достаточно ясно, чтобы взять салфетки. Все, о чем я могу думать, это рот Беллы, когда я кончаю, моя сперма, стекающая по ее языку, мой язык на ее языке, и как сильно я хочу услышать ее крик, когда она заливает мой рот своим вкусом.

Я хватаюсь за край стойки другой рукой так крепко, что костяшки пальцев побелели, задыхаясь от силы кульминации, смертельной хваткой сжимая все еще извергающийся член. Это чертовски приятно, и я снова стону, проводя ладонью по набухшему, чувствительному кончику, желая большего.

Этого недостаточно.

Этого не будет достаточно, пока я не окажусь внутри нее, пока не почувствую ее мягкость вокруг себя, пока не вылижу и не попробую на вкус, не коснусь и не трахну каждую частичку ее тела, а я не могу этого допустить. Я не могу, блядь, получить это, а ведь я никогда в жизни не хотел ничего такого, чего не мог иметь раньше.

Я никогда не считал себя вправе, и уж точно не считаю, что имею право на нее только потому, что хочу ее. Но я также никогда не осознавал, насколько легко все в моей жизни доставалось мне, пока не столкнулся с отчаянным желанием получить единственную вещь, которую я абсолютно не должен иметь.

Я отпускаю свой размягчающийся член благодарный за то, что он хотя бы не остался каменно-твердым, как это было утром, и испускаю долгий, содрогающийся вздох. Этого не может случиться, твердо говорю я себе, сжимая губы и пытаясь думать не о сокрушительном удовольствии, которое все еще проносится по мне мелкими толчками приятных афтершоков. Этого, блядь, не может быть.

Так что натирай свой член, если надо, Габриэль, но завязывай с этим.

Я сказал Белле, что до встречи с ней внизу останется пятнадцать минут, и знаю, что к тому времени, как я туда спущусь, будет уже ближе к двадцати. Если она и замечает, что я опаздываю, или вообще что-то думает по этому поводу, она не говорит. Но я замечаю, как она смотрит на меня в течение одной короткой секунды, прежде чем я иду к ней, и вижу, как румянец поднимается по ее горлу.

Она тоже волнуется рядом со мной. И это только увеличивает возможность катастрофы, потому что я могу контролировать себя, если мое вожделение будет односторонним. Я никогда не был таким мужчиной, который продолжает пытаться, если меня не хотят, или навязывать свое внимание тому, кто этого не хочет, и никогда им не буду. Но я получаю все сигналы о том, что она тоже заинтересована, возможно, впервые или, по крайней мере, впервые за долгое время, и это все усложняет.

И становиться не менее запретным.

— Ты готова? — Спрашиваю я, стараясь сохранить нейтральное выражение лица и голоса, и Белла кивает. — Пойдем. Я отведу тебя в гараж.

Я веду ее через двор к большому отдельному гаражу, где стоят несколько моих машин. У меня есть еще несколько в гараже в городе, но я редко их вывожу, я плачу людям за то, что они водят их достаточно часто, чтобы поддерживать их в приличной форме. У меня уже много лет нет ни времени, ни желания рассекать по городу на спортивной машине за шестизначную сумму, словно эта часть меня тоже умерла. Все, что мне когда-то нравилось в себе, было похоронено в течение последних четырех лет, и только в ту ночь, когда я взял Феррари с Беллой, я обнаружил, что скучаю по этому. Скучаю по человеку, который был более диким, спонтанным, умел веселиться. У которого был второй пентхаус в городе, который любил пить виски высшего сорта и водить машины ради удовольствия. Который был плейбоем, пока не встретил подходящую женщину, а потом делал с ней все эти дикие вещи.

Большую часть времени я даже не могу вспомнить, кем я был. Но Белла заставляет меня захотеть.

Я нажимаю на брелок в кармане, и гараж распахивается. Глаза Беллы расширяются, когда мы входим внутрь, к лестнице, ведущей в охлаждаемую, закрытую часть, где хранятся машины. Краем глаза я замечаю, как она вертит головой, рассматривая шесть машин, которые здесь находятся. Одна из них - Феррари, и я вижу, как она на секунду задерживается на ней.

— Ты собираешься научить меня водить Феррари? — Дразняще спрашивает она, откидывая свой хвост на одну сторону, и я чувствую, как мой желудок сжимается при мысли о том, как эти мягкие пряди перебираются через мою руку, запутываясь в моих пальцах.

Боже, какие вещи я бы сделал с ней в этом Феррари и ни одна из них не за рулем.

Я стискиваю зубы, пытаясь взять себя в руки и не оставить ее в подвешенном состоянии так долго, чтобы она подумала, что ее комментарий меня расстроил.

— Может быть, когда-нибудь, — поддразниваю я в ответ, уловив проблеск улыбки на ее лице. Она всегда красива, но когда она улыбается, она просто великолепна, и это заставляет меня продолжать делать и говорить то, что нужно для того, чтобы у нее было такое выражение лица. Еще одно желание, которого у меня не было уже очень давно. — Но сперва мы начнем с хорошей, нормальной машины.

— Нормальной для миллиардера, — смеясь, отвечает Белла. Ее взгляд снова пробегает по ряду автомобилей, и я усмехаюсь.

— Ты что, хочешь сказать, что у Масео нет хороших машин? У него полно собственных денег.

— Это правда, — признает Белла. — Не то, чтобы я росла бедно, ты прав. Но помнишь, я говорила тебе, что он не особо заботится об этом. Так что это всегда был стандартный черный внедорожник Кадиллак или городской автомобиль - все, что подходит мафиози, достаточно богатым, чтобы иметь водителя. А эти... — Она снова оглядывает гараж. — Они другие. Стильные. Красивые. Машины моего отца... — Она подыскивает подходящее слово и пожимает плечами. — Скучные.

— Я рад, что ты считаешь мой выбор не скучным. — Я подвожу ее к темно-синему Мерседесу и наблюдаю, как блестят глаза Беллы, когда она открывает дверь и рассматривает гладкую деревянную отделку приборной панели и нетронутую кремовую кожу. — Тебе ведь нравятся машины, правда?

— Я… — Она качает головой, как бы слегка смущаясь. — Может быть? Я никогда не думала об этом до сегодняшнего дня. Но думаю, что может быть.

На короткую секунду все мое тело напрягается, когда я думаю о том, что еще ей может понравиться, что еще она может открыть для себя вместе со мной, что я могу показать ей, что мы могли бы исследовать. Я чувствую, как кровь стучит в висках, к счастью, все еще там, а не ниже бедер, и делаю все возможное, чтобы так и оставалось.

Я должен учить ее водить машину, и я не смогу этого сделать, если всю дорогу буду бороться со стояком.

— Я отвезу нас на место, которое я выбрал, — говорю я ей. — А потом мы поменяемся и поработаем над твоим вождением.

Белла кивает, ее руки гладят мягкую кожу, когда она перебирается на пассажирское сиденье.

— Это прекрасно, — тихо говорит она. — Я чувствую себя избалованной, просто сидя в нем.

Я нажимаю на кнопку зажигания, и машина оживает.

— Я с удовольствием буду баловать тебя, пока ты здесь живешь, — говорю я ей, не успев додумать мысль до конца, и вижу, как ее рот подрагивает в уголках. За последние пятнадцать минут она улыбалась так часто, как, кажется, я никогда не видел, чтобы она улыбалась постоянно, и мое сердце замирает в груди, когда я завожу машину и выезжаю из гаража на солнечный свет.

Мне не следовало этого говорить. Наш разговор, легкое подшучивание, больше похож на беседу любовников, чем на разговор босса и его подчиненного, и я это знаю. И я не могу отрицать другую правду, которая смотрит мне прямо в лицо, причем уже несколько дней - если бы обстоятельства сложились иначе, мы были бы любовниками.

Это не так, напоминаю я себе, выезжая на дорогу и краем глаза наблюдая, как Белла счастливо вздыхает, ее руки все еще трутся о сиденье, когда она тянется вверх, чтобы включить радио. Обстоятельства не изменились. И я не могу позволить себе представить, что было бы, если бы это было так, потому что это не что иное, как билет в один конец к неприятностям для нас обоих.

К моему удивлению, она переключается с поп-музыки на что-то более народное.

— Мне это нравится, — говорит она, уловив выражение моего лица. — Клара больше любит Top-40. Мне всегда нравилось что-то более мягкое. Может быть, немного рока, в зависимости от дня.

Она снова удивляет меня. Она удивляет меня больше, чем кто-либо другой, но я не знаю, почему именно. В Белле нет ничего глупого или пошлого, и мне это нравится, в ней есть серьезность, которая, как я подозреваю, была у нее и до того, как ее жизнь приняла такой ужасный оборот. Жаль только, что это было перечеркнуто чем-то настолько ужасным. Жаль, что я не знал ее четыре месяца назад. Шесть месяцев назад. Хотел бы я знать ее до того, как Братва уничтожила ее дух и разрушила все надежды, которые она возлагала на свою жизнь. А их было не так уж и много, потому что отец не позволил ей ничего взрастить. Не нашел ей мужа, который позволил бы ей расцвести и жить собственной жизнью.

Я не могу дать ей то, что хочу. Но я полон решимости дать ей шанс получить то, чего она сама хочет.

Мы выезжаем на большую уединенную стоянку, звуки Lord Huron наполняют машину, и я ставлю ее на парковку, выключая радио, чтобы Белла могла слышать меня, не отвлекаясь.

— Ладно, давай поменяемся, — говорю я ей, отстегивая ремень безопасности, и вижу, как на ее лице мелькают нервные нотки.

— Хорошо. — Она тяжело сглатывает и выскальзывает из машины. Я вижу, как эта нервозность растет, когда она подходит к водительскому сиденью и нервно постукивает пальцами по бедрам. — А что, если у меня плохо получится? — Промурлыкала она, когда я сел рядом с ней, ее зубы тревожно сжались на нижней губе.

— У всех поначалу плохо получается. С практикой ты станешь лучше. — Я говорю это, не задумываясь, как и многое другое в ее окружении, и в тот момент, когда слова вырываются наружу, мне хочется взять их обратно. Ее голубые глаза встречаются с моими, дыхание внезапно сбивается, и я чувствую, как в воздухе сгущается напряжение.

Это была плохая идея. Мы наедине, на пустынной парковке, в моей машине, и десятки мыслей нахлынули на меня одновременно, ни одна из них не соответствует тому, что мы должны были здесь делать. Это все вещи, которым я мог бы научить ее, все вещи, которые я мог бы показать ей, все вещи, которые мы могли бы практиковать вместе... Мне приходится сдерживать поток мыслей, потому что Белла смотрит на меня широко раскрытыми глазами, ее зубы все еще покусывают нижнюю губу, и все мои фантазии о ее мягком рте грозят обрушиться на меня и разрушить мой самоконтроль.

Она не любит, когда к ней прикасаются. Я повторяю это снова и снова, чтобы напомнить себе, что если я не могу даже коснуться ее руки, то поцеловать ее так, как я хочу сейчас, просто невозможно. Если бы я потянулся к ней и прижался ртом к ее губам так, как я себе представляю, она бы не поцеловала меня в ответ. У нее начнется приступ паники, а этого никто из нас не хочет.

— Хорошо. Мы будем делать это медленно и аккуратно. Это автоматическая коробка передач, так что все, что тебе нужно сделать, это переключить ее на драйв. А потом просто надавить на газ. Понемногу...

Белла следует моим указаниям, кладет руки на руль, куда я указываю, переводит машину в режим «драйв» и тут же снова сжимает обе руки на руле. Я заставляю себя направлять ее со своей стороны машины, а не наклоняться, как мне хотелось бы, потому что сближение с ней не поможет никому из нас. Вместо этого я побуждаю ее нажать на газ, подавляя смех, когда машина дергается вперед, и она задыхается, тут же нажимая на тормоз достаточно сильно, чтобы мы оба отскочили назад.

— Прости! — Восклицает она, а я качаю головой.

— Все в порядке. Поверь мне, поначалу всегда так. Это легко. Скоро ты начнешь чувствовать машину. Однажды это станет второй натурой, и тебе покажется безумием, что это вообще было трудно.

— Мне трудно в это поверить, — признается Белла, нервно облизывая нижнюю губу, но она снова нажимает на газ, и результат тот же.

Я могу сказать, что она разочарована после первых нескольких попыток. Она смотрит на меня, и я пожимаю плечами.

— Мы можем практиковаться столько раз, сколько тебе нужно. У нас будет столько уроков, сколько потребуется. Не нужно торопиться, Белла. Ты справишься, когда справишься, а до тех пор... — Я ободряюще улыбаюсь ей. — Нет никаких ограничений по времени. Никаких ожиданий.

Она колеблется, как будто это понятие ей чуждо. Но, с другой стороны, почему бы и нет? У ее отца не было терпения на нее. Ни терпения на ее выздоровление, ни терпения на то, чтобы она была готова к помолвке. У меня такое чувство, что мое терпение по поводу того, сколько времени ей понадобится, чтобы научиться водить машину, это первый раз в ее жизни. Что только усиливает мое чувство вины за то, как сильно я ее хочу. Я не могу назвать ее невинной или наивной, не после того, через что она прошла. И все же в ней есть какая-то хрупкость, которая заставляет меня чувствовать, что я пользуюсь ею, даже представляя некоторые вещи, которые пронеслись у меня в голове. И в то же время...

У нее есть стальной стержень, это точно, чтобы пережить то, что она сделала. Чтобы выкарабкаться из этого, сохранив работоспособность, чтобы переехать в мой дом, начать работать на меня, хотя она никогда раньше не имела работы, чтобы приспособиться ко всему этому. Эта дихотомия - часть того, что делает ее такой очаровательной, часть того, что делает так трудно не хотеть ее.

Мы останавливаемся и останавливаемся еще час, передвигаясь по парковке в темпе улитки.

— У тебя получается лучше, — хвалю я ее в конце, и Белла смотрит на меня косо, на ее губах играет мрачная улыбка.

— Ты просто добрый, — говорит она, ставя машину на парковку. — Я, наверное, убила твою бедную машину. Двигатель никогда не будет прежним.

— Видишь? Ты знаешь хотя бы одну из деталей. А если ты и убила ее, то ничего страшного. — Я пожимаю плечами. — Я куплю другую.

Белла делает паузу.

— Ты ведешь себя так, будто все было просто прекрасно, и я не так облажалась.

— Так бы и было. — Я отвечаю ей ровным взглядом. Вот почему ты еще не за рулем Феррари. Теперь, когда...

— Я говорю серьезно, Габриэль.

Каждый раз, когда я слышу, как она произносит мое имя, это все больше и больше похоже на удар в живот. Как будто весь воздух вырывается из моих легких, как будто все внутри меня перекручивается, и я не знаю, как на все это реагировать. Я не могу припомнить, чтобы женщина заставляла меня чувствовать себя так раньше. Не могу вспомнить, когда в последний раз только звук моего имени заставлял меня напрягаться, чтобы дышать.

Я выхожу из машины, огибаю ее с другой стороны, потому что мне нужен воздух. Мне нужна минута, чтобы не сидеть на расстоянии вытянутой руки от нее, чтобы запах ее кожи и мыла наполнял тепло между нами, чтобы мне хотелось смеяться, чтобы у меня поднималось настроение, но это лишь усиливает ощущение удушья и стеснения, которое возникает каждый раз, когда я нахожусь рядом с ней.

На что я не рассчитываю, так это на то, что она выскользнет из машины в тот же момент, так что я едва не столкнусь с ней, когда буду обходить машину. Как в то первое утро. Только на этот раз она не плачет. На этот раз я хватаюсь за край двери, чтобы не врезаться в нее, и не хватаю ее вместо этого, потому что знаю, что она не любит, когда ее трогают. В результате она оказывается между мной и машиной, ее дыхание внезапно учащается, грудь вздымается и опускается, когда она смотрит на меня огромными ланьими глазами, а ее губы приоткрываются.

В моей голове срабатывает сигнал тревоги, потому что я технически запер ее в этом пространстве, и я не хочу ее пугать. Не после того, через что она прошла. Но она не выглядит испуганной.

Она выглядит...

Я закрываю глаза, борясь с желанием поцеловать ее. Накрыть ее рот своим и узнать, каков он на вкус. Чтобы толкнуть ее обратно на водительское сиденье, прислонить спиной к центральной консоли, стянуть джинсы и встать на колени прямо здесь, на горячем асфальте, чтобы я мог раздвинуть ее ноги и вылизать каждый дюйм между ними. Чтобы я мог заставить ее кричать, когда она кончит. Выкрикивая мое имя так, как я хочу, чтобы она его произнесла.

Каждая капля крови в моем теле приливает к члену, мышцы напряжены, пульс бьется в ушах. Я сжимаю дверь так сильно, что чувствую, как она врезается в мои пальцы.

— Габриэль?

Голос Беллы, тоненький и неуверенный, доносится с другой стороны машины. Я открываю глаза, и на меня накатывает чувство вины, потому что я сразу вижу, что она проскочила под моей рукой и обошла меня, чтобы сесть со стороны пассажира, и все это время я стоял здесь и боролся с желанием изнасиловать ее. Ее взгляд прикован к моему лицу, но то, как она сглатывает, говорит о том, что она борется с желанием посмотреть ниже.

Она знает, что увидит, если сделает это.

— Ты готова ехать домой? — Я опускаюсь на сиденье, сопротивляясь желанию приспособиться. Мой член упирается в джинсы самым ужасным образом, но это наказание за то, что я не могу удержать свои мысли в правильном русле. Я смотрю на нее и вижу, как расширяются ее глаза в тот самый момент, когда я понимаю, что слово «дом» прозвучало из моих уст.

Конечно, это мой дом. Но мне начинает казаться, что это и ее дом. Как будто она принадлежит ему. И если я в чем-то и сомневаюсь, так это в том, что она начинает чувствовать то же самое.

— Звучит неплохо, — хрипло произносит Белла, крепко сжимая руки между коленями. Она опустила рукава, как я заметил, когда она нервничает, и я чувствую себя немного большим засранцем, чем раньше.

Я вожделею ее, и ей от этого не по себе.

Я все испорчу, и это будет моя вина. Она заслуживает лучшего, чем это. Лучше, чем если бы я думал о ней так, будто умираю от голода, а она - нечто, что мне не терпится сожрать.

Сейчас я не знаю, как я могу позволить себе даже прикоснуться к ней. Как я мог поверить, что мне хватит самообладания, чтобы двигаться так медленно, как ей нужно, и не напугать ее. Девушка, которая боится даже случайных прикосновений, это не та девушка, которую я должен брать в постель после четырех лет жизни монаха. Четыре года, за которые я трахался, возможно, столько же раз, а кончил, наверное, пару десятков.

Мое самообладание разрушается от одного только присутствия рядом с ней. Ни за что на свете нельзя доверить мне прикоснуться к ней.

— Спасибо, — внезапно говорит Белла, нарушая тишину и вырывая меня из раздумий. — За то, что учишь меня. Я бы не стала тебя винить, если бы ты захотел, чтобы это был единственный урок.

— Не за что. И я имел в виду то, что сказал. Я дам тебе столько уроков, сколько понадобится.

— Ты можешь пожалеть об этом. — Она смеется. — Но мне нравится мысль о том, что я смогу водить машину. — Она колеблется. — Это было здорово - быть вне дома. Я имею в виду, мне нравится быть в твоем доме. Мне нравится жить там до сих пор, и у меня есть все, что я могу пожелать. Но я чувствую себя виноватой, когда прошу водителя, чтобы выйти из дома. А я и так не часто выхожу. Так что это... — Она смотрит в окно. Это теплый летний вечер на севере штата Нью-Йорк: деревья зеленые, воздух мягкий, с нотками сухого тепла, свет длится до самого вечера. — Здесь очень красиво.

— Тебе никогда не придется чувствовать себя виноватой, если ты попросишь водителя. — Я смотрю на нее, вижу ее тоскливое выражение лица и принимаю поспешное решение.

— Куда ты едешь? — Растерянно спрашивает она, когда мы проезжаем мимо дороги, на которую я обычно сворачиваю, чтобы вернуться в дом. Я удивлен, что она так быстро нашла дорогу назад, но, возможно, зря. Она умна и многое замечает. Это часть того, что помогает ей хорошо ладить с моими детьми.

— Я передумал. — Я смотрю на нее, надеясь, что не просчитался и что она будет рада этому. — Мы едем ужинать.

Глаза Беллы расширяются.

— А как же Агнес? И дети...

— Я отправлю Агнес сообщение. Она не будет возражать. — Я знаю, что это преуменьшение. Агнес будет в восторге от того, что я приглашаю Беллу на ужин, несмотря на все причины, по которым я не должен этого делать. Она также не даст мне дослушать до конца, я знаю это. И в глубине души я знаю, что это скоропалительное решение - лишь еще один симптом того, что я должен попытаться пресечь между нами.

Именно так поступил бы тот человек, которым я был четыре года назад. Молодой, более беззаботный - спонтанная версия меня. Чем больше я буду склоняться к этому, чем больше буду позволять себе быть таким мужчиной, каким я хочу быть рядом с ней, тем труднее будет остановиться.

— Ты уверен? — Я слышу по голосу Беллы, что она прикусывает губу, мне даже не нужно смотреть на нее, чтобы понять это. — Мы не должны этого делать, Габриэль...

— Я знаю. — Я бросаю взгляд в ее сторону, затем резкий, быстрый взгляд. — Ты хочешь вернуться в дом?

— Я… — Она колеблется, и это весь ответ, который мне нужен. Она хочет выйти, ей нравится идея импульсивного решения, но она боится этого. Боится того, что это значит, или того, что произойдет, но я контролирую это.

Это не должно ничего значить. Между нами ничего не произойдет. Это может быть просто что-то, чем мы оба наслаждаемся. Момент, когда мы перестанем думать обо всем багаже, который носим с собой, обо всех травмах, которые нас тяготят, и просто будем самими собой.

— Куда мы пойдем? — Тихо спрашивает Белла, и я пожимаю плечами.

— Что ты хочешь поесть?

Она колеблется.

— Эм... — Проходит такт молчания, затем еще один, и я могу сказать, что она не привыкла к тому, что ей задают этот вопрос. Но я хочу, чтобы она ответила. Я хочу знать, что ей нравится.

Я хочу знать о ней больше. Мне нравится быть рядом с ней. Мне нравятся наши разговоры, и я получаю больше удовольствия от каждой минуты, проведенной вместе, чем за последние годы. Я хочу узнать, какие решения она принимает, когда сама выбирает. Что она хочет делать, когда может выбрать все, что ей нравится.

— Как насчет стейка? — Рискнула она. — Может быть, в какой-нибудь стейк-хаус. Звучит неплохо. — Она быстро, нервно оглядывается на меня, и я замечаю это краем глаза. — Это не слишком?

Я не могу не рассмеяться.

— Белла, на Манхэттене нет ни одного ресторана, который был бы для меня слишком дорогим. Я могу купить тебе любой ужин, какой ты захочешь. — Я смотрю на нее, притормаживая на повороте. — Но ты же знаешь. Значит, дело не в этом, да?

Белла опускается на сиденье, и я думаю, что, возможно, я завел ее слишком далеко. Она тихонько вздыхает.

— Я не хочу быть проблемной, — говорит она наконец. — Или требовательной. Тебе не нужно вести меня на шикарный ужин. Или вообще куда-нибудь.

— Белла. — Мне требуется мгновение, чтобы произнести ее имя, потому что я слишком близко подошел к тому, чтобы назвать ее как-то иначе, ласково, своим домашним именем, которому не место на моих губах. Мои ладони чешутся от желания прикоснуться к ней, и я бесконечно благодарен, что я за рулем, потому что не уверен, что смог бы остановить себя, если бы не был за рулем.

Именно поэтому тебе вообще не стоит об этом думать.

— Мне не составит труда вытащить тебя. Это была моя идея, помнишь? — Я снова быстро смотрю на нее, прежде чем переключить внимание на дорогу.

— Не знаю, одета ли я для этого. — Она потирает руки о ноги, и мне не нужно оглядываться, чтобы вспомнить, во что она была одета, когда мы вышли из дома. Темные джинсы, немного великоватые для ее фигуры, и бледно-голубой легкий свитер из какой-то мягкой на вид шерсти, от одной мысли о том, чтобы носить его летом, я вспотел. Ее волосы собраны в хвост, мягкие и пышные, и я должен выкинуть эту мысль из головы, потому что она заставляет меня вспомнить сегодняшнее утро в спортзале и то, как маленькие волоски на ее шее прилипли к коже, как мне хотелось отодвинуть их кончиками пальцев, как я хотел попробовать соль на вкус своим языком.

Мой член, который только-только начал размягчаться за время обсуждения ужина, тут же снова утолщается вдоль ноги.

— Ты выглядишь прекрасно, — успокаиваю я ее. — Я тоже в джинсах. Возможно, мы немного не одеты, но это не страшно. Кому какое дело?

Белла морщится.

— Моему отцу. Он ненавидит то, как я одеваюсь.

Я колеблюсь, потому что не совсем уверен, что сказать на эту тему.

— Я не он, — наконец говорю я, и это самое большое преуменьшение, которое я когда-либо произносил. Мои чувства к Белле далеки от отцовских, даже отдаленно не похожи. Да, между нами есть разница в возрасте, но она не такая уж и большая - думаю, не больше десяти лет. Максимум семь. И даже если бы она была больше, ни одна из моих мыслей о Белле и близко к этому не подходила.

— Я знаю. — Она шумно сглатывает, как будто слышит, о чем я думаю. Мне хочется, чтобы я тоже догадался, о чем она думает в этот момент. Но лучше бы я этого не делал, потому что мы и так приближаемся к опасной территории. Если бы я услышал в ее голове отголосок своих собственных мыслей, мне было бы еще труднее увести нас от тех мест, куда нам не нужно идти.

— Я никогда не буду говорить тебе, что делать, Белла. Не тогда, когда дело касается подобных вещей. То, как ты одеваешься, - твое личное дело. Меня волнует только то, что касается моего дома и моей семьи, которую я доверяю тебе.

Белла на мгновение замолкает, как бы осмысливая мои слова.

— Это много значит, — говорит она наконец, ее голос становится мягким, а затем она смотрит в окно, ее пальцы крутятся в рукавах свитера.

В машине я надиктовываю Агнес сообщение о том, что мы проголодались и решили пойти поужинать. Вскоре я получаю сообщение, в котором говорится, что все в порядке и что она накормит Сесилию и Дэнни и позаботится о них - явный намек на то, что мне следует оставаться с Беллой столько, сколько я хочу, и я решаю его проигнорировать. Конечно, сообщение было передано через машину, и я не могу не задаться вопросом, уловила ли Белла то же самое.

Если да, то она ничего не говорит. Она умолкает, и я снова включаю радио, указывая направление на ресторан, в котором я уже бывал и знаю, что он хорош. Когда мы подъезжаем к обочине, я отдаю ключи парковщику и подхожу к Белле, чтобы открыть дверь, и она выходит, озабоченно запустив пальцы в свой хвост.

Осмотр, который делает хозяйка, прежде чем вести нас к столику, не помогает. В ресторане не очень многолюдно, в будний день еще рано, и Белла опускается на одну сторону черной кожаной кабинки, в которую нас усадили, пожевав нижнюю губу.

— Я знала, что одета недостаточно хорошо, — бормочет она, одергивая край рукава, и я колеблюсь. — Что? — спрашивает она, нахмурившись. — Ты о чем-то думаешь. О чем?

То, как прямо она спрашивает, убеждает меня ответить, хотя я и не знаю, как она это воспримет. Этот разговор, как и этот ужин, уже переходит границы, которые я установил и должен был установить для нас.

— Дело не в том, что ты плохо одета, — осторожно говорю я ей. — Дело в том, что на тебе надето.

— То, что я... — Белла выдохнула. — О. Я поняла.

— Джинсы и свитер здесь будут в самый раз. Может быть, немного небрежно, но многие богатые люди одеваются небрежно в таких местах, как это. Это было бы прекрасно и в октябре, — добавляю я. — Сейчас июль, и от одного взгляда на тебя мне становится жарко. — Во многих смыслах, добавляет мой предательский разум, но я отмахиваюсь от него.

— Прости. — Белла прикусывает губу. — Я знаю, это странно. Я странная.

— Ты не странная, — успокаиваю я ее, борясь с желанием протянуть руку через стол и коснуться ее руки. Это трудно, потому что с ней каждый мой инстинкт утешения будет неправильным. Все, что, как мне кажется, я знаю, должно быть переосмыслено, пересмотрено. Я должен быть осторожен с ней, и когда-то я мог представить, что кто-то вроде нее будет чувствовать себя обузой, но теперь мне стыдно, что так могло быть.

Белла - не бремя. И я хочу постоянно напоминать ей об этом, снова и снова.

— Это странно, — повторяет она. — Свитера, джинсы и тяжелые ботинки в разгар лета. Я понимаю. Я просто... — Она выдохнула. — Было странно, когда я надела эту шаль на тот первый ужин, на который ты меня пригласил. Я вижу, как Клара смотрит на меня каждый раз, когда мы вместе. Я сказала ей, что у меня низкий уровень железа, и она мне поверила. — Белла криво улыбается. — Я не могу сказать ей правду. Ни о чем из этого. Она только знает, что у меня была разорвана помолвка. Остального она не знает. Я никогда не могла говорить об этом вслух. Возможно, я бы и сейчас не стала, если бы не тот факт, что ты пришел в ту ночь, и мне пришлось.

Я чувствую укол вины за то, что заставил ее рассказать об этом, но часть меня рада.

— Нехорошо вечно держать что-то подобное в бутылке, — тихо говорю я, и Белла кивает.

— У меня есть психиатр. Но это не то же самое, что рассказать кому-то, кто тебя знает. Тому, кому не все равно. А Клара - единственный человек в моей жизни, который действительно заботится обо мне. Как будто действительно заботится. Я не знаю. Может, я не хочу, чтобы она меня жалела. А может, дело в том, что она не имеет никакого отношения к мафии и не может понять, каковы последствия или как все устроено в этом мире. Она просто считает, что я должна выпутаться из этого, и она думала бы так еще больше, если бы знала. Но она не понимает, как невозможно выбраться из этого мира. Особенно для женщины.

Что-то в моей груди сжимается при этих словах. В конце концов, я пытался дать ей выход. Но в глубине души я хочу, чтобы она осталась, несмотря на этот выход. Я хочу, чтобы она продолжала жить в моем доме. Заботилась о Сесилии и Дэнни. Была светлым пятном в моей жизни, когда я уже и не думал, что найду.

— Я рад, что ты мне рассказала, — тихо говорю я. — Теперь я лучше тебя понимаю.

Белла кивает и на мгновение замолкает, когда к нашему столику подходит официантка. Она просит воды, и я заказываю бокал красного вина для нас обоих, поглядывая на нее при этом.

— Оно не слишком сухое, — говорю я ей, когда официантка уходит. — Тебе понравится.

— Посмотрим. У меня не так много опыта в выборе вина. Ты уже видел это в первый раз. — Ее рот искривляется в маленькой, невеселой улыбке. — У меня вообще мало опыта. Я знаю слишком много и недостаточно о некоторых вещах, причем одновременно. Вот почему я ношу эту одежду, — добавляет она, ее голос немного понижается, достаточно тихо, чтобы никто, кроме меня, ее не услышал. — После того, что случилось, я не чувствую себя в безопасности, если не буду полностью прикрыта. Я не хочу, чтобы кто-то видел меня. Любую часть меня. — Ее голос слегка дрожит, губы поджимаются, когда официантка приносит нам вино, и я чувствую еще один укол вины, потому что я смотрел на нее. Я не могу притворяться иначе.

Но еще один маленький ропот моей интуиции говорит, что она не имеет в виду меня. Или, по крайней мере, не с такой яростью, с какой она думает обо всех остальных, кто может на нее смотреть.

Пока мы заказываем закуски, я молчу, обдумывая, что сказать.

— Я не могу представить, каково это, — наконец пробормотал я, взбалтывая вино в своем бокале. — Я не могу даже представить себе это. Со мной никогда не случалось ничего подобного, и мне не нужно бояться, что это произойдет. Но... — Я колеблюсь. — Если тебе так спокойнее, Белла, то так и надо поступать. Независимо от того, что думают другие. Это ничье дело, кроме твоего, до тех пор, пока тебе это нужно, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Белла кивает, на ее губах появляется небольшая улыбка.

— Приятно слышать, — мягко говорит она. — Честно говоря, ты первый человек, с которым я говорю об этом. Не считая моего психиатра, — добавляет она. — И первый человек, которому не платят за то, что он слушает. — Она снова улыбается однобокой улыбкой, немного расширяя одну половину рта. — Это очень много значит, Габриэль, честное слово.

Вот оно. Мое имя снова звучит на ее губах, и мое сердце замирает в груди, а чувства, только усугубляют ситуацию.

— Я хочу сделать все, что в моих силах, чтобы ты чувствовала себя в безопасности, — тихо говорю я. — Чтобы помочь тебе оправиться от случившегося.

Я вижу, как Белла слегка напрягается, когда официант приносит тосты с брускеттой для меня и салат Цезарь для нее. Я вижу, как в ее голове крутятся колесики, пока мы делаем остальные заказы на ужин, и она осторожно берет свой бокал с вином, делая из него маленький глоток.

— Ты уже так много сделал, — пробормотала она, ставя бокал на место, и ее взгляд встречается с моим. — Я никогда не смогу отплатить тебе за все это.

— Тебе и не нужно. Во многом ты уже отплатила.

— Как? — Белла в замешательстве наморщила лоб, и я вздохнул.

— Мои дети стали счастливее. Я вижу это в них каждый день, когда прихожу домой. Ты вернула жизнь и счастье в дом и осветила все вокруг. Я вижу, как они расцветают с тобой. — Я вижу, как расширяются ее глаза по мере того, как я говорю, и понимаю, что говорю слишком много, слишком много рассказываю ей о том, что я чувствую по поводу всего этого, но мне трудно остановиться. Я хочу, чтобы она знала, как все изменилось, почему она мне дорога, почему я хочу сделать для нее так много. Почему я хочу изменить к лучшему и ее жизнь. — Ты вернула нам стабильность, которая нам так нужна. Это важно, Белла. Все стало лучше с тех пор, как ты приехала помочь Сесилии и Дэнни. Я серьезно.

Она наклоняет голову, и мне кажется, что я вижу проблеск чего-то туманного в ее глазах, но она так быстро моргает, что он исчезает, когда она снова поднимает взгляд.

— Спасибо, — пробормотала она, крутя пальцами ножку бокала с вином. — Я рада.

Мне становится тесно в груди, когда я смотрю на нее из кабинки. Это чувство не проходит, пока мы наслаждаемся нашим ужином - для нее это филе с соусом из красного вина, для меня - рибай с соусом из перца, и когда мы возвращаемся к машине, и Белла откидывается на бок, сложив руки между коленями, в моей голове всплывают воспоминания о нашем первом ужине.

Тот вечер был слишком похож на свидание. Как и этот. Я не был на свидании уже четыре года, но я хотя бы помню, каково это. Если бы это было свидание, оно было бы лучшим из всех, на которых я был за долгое время, а может и вообще.

Но это не так, напоминаю я себе, пока мы едем обратно по темным извилистым дорогам, и я заставляю себя не бросать взгляды на Беллу, когда мы подъезжаем к дому. Это не свидание.

И так и должно оставаться.

19

БЕЛЛА

Когда Габриэль остановил машину перед домом, у меня голова пошла кругом. Я никогда раньше не была на свидании, но весь этот вечер был похож на него. Все было именно так, как я представляю себе свидание, настолько, что, когда Габриэль открывает мою дверь и я выхожу из машины во двор перед его домом, на одну короткую секунду я почти ожидаю, что он меня поцелует. Я колеблюсь, глядя на его красивое лицо, обрамленное мягкими темными локонами волос, его зеленые глаза ярко светятся в темноте, и мне почти кажется, что он сейчас наклонится и прижмется своим ртом к моему.

Это совершенно нелепо. Но по какой-то причине я чувствую слабое разочарование, когда он этого не делает.

В доме темно и тихо, когда мы заходим внутрь, и мы поднимаемся наверх так тихо, как только можем, не желая никого будить. Ощущение странное, как будто мы пробираемся обратно, хотя это дом Габриэля, и мой пульс учащается в горле, а странное и не неприятное чувство предвкушения и нервозности покалывает мою кожу.

Почему? Спрашиваю я себя, отгоняя это чувство. Ничего не произойдет. Его порыв пригласить меня на ужин был странным и неожиданным, но это ничего не меняет между нами. Он мой босс. Я работаю на него. Он не заинтересован в том, чтобы быть с кем-то. А я не выношу, когда кто-то прикасается ко мне.

Между нами не одно препятствие, а целая цепь. И ни одно из них не преодолимо.

Я отрываюсь, чтобы пойти в свою комнату и переодеться во что-нибудь для сна. Я не стала оставлять одежду в его комнате, хотя последние несколько ночей спала там, потому что это кажется слишком постоянным. Мне все еще важно помнить, что прием таблеток уже не за горами - завтра, и что, как только я их приму и кошмары перестанут угрожать, я вернусь в свою постель. Независимо от того, заставит ли это меня почувствовать разочарование, которому нет места в моей груди.

Я снимаю джинсы и свитер, не обращая внимания на легкое смущение, вспоминая, что именно в них я ходила на ужин. Это не должно иметь значения, напоминаю я себе. Нет причин наряжаться для Габриэля, нет причин беспокоиться о своем внешнем виде. Я работаю на него, и если я пойду с ним на ужин в джинсах, то неважно, понравится ему это или нет.

И в этом кроется самая большая проблема, потому что ему было все равно, а для меня это имело значение. Не только по той причине, что он считал меня красивой.

Я натягиваю штаны для сна и рубашку с длинными рукавами, как никогда нуждаясь в ощущении прикрытости. Мысль о том, что моя кожа может случайно соприкоснуться с кожей Габриэля в постели, по-прежнему вызывает у меня панический страх, но по другим причинам, чем раньше, а также по некоторым из тех же самых. Не только потому, что я боюсь прикосновений и воспоминаний, которые они вызывают, но и потому, что я боюсь того, что еще он может заставить меня почувствовать.

Я так же боюсь, что это будет хорошо, как и плохо.

Я тяжело сглатываю, освобождаю волосы из хвоста и иду в его комнату. Он сидит в кровати с включенным светом и читает, и от близости этого момента у меня в груди словно что-то переворачивается. Я не имею права видеть его таким - непринужденным и красивым в постели, ожидающим, когда я присоединюсь к нему. Это все диорама того, чего у меня нет и, вероятно, никогда не будет… особенно с ним. Картина всего того, что я упускаю. Мне не место здесь, в его постели, рядом с ним. Я не должна быть частью всего этого. И все же он пригласил меня, потому что хочет, чтобы я чувствовала себя в безопасности.

И я чувствую.

Это осознание приходит ко мне, когда я забираюсь в постель. Я не боюсь, что он воспользуется этим. Я засыпаю, не беспокоясь о том, что могу проснуться посреди ночи от того, что его руки на мне, его тело требует того, что я не могу дать, его настойчивость в том, что он заслуживает всего, что у меня есть, независимо от того, хочу я это отдать или нет. Я сплю без страха, рядом с ним, и даже если кошмары приходят снова, это не из-за него.

Я никогда не беспокоюсь о том, что Габриэль причинит мне боль.

Я прикусываю губу, забираясь под одеяло и перекатываясь на одну сторону, чтобы не смотреть на него. Сегодняшний вечер был слишком похож на свидание, а это слишком похоже на то, как если бы мы легли в постель с давним бойфрендом, как будто мы миновали все эти лихорадочные ощупывания, страстные начинания и дикие ночи на природе и сразу перешли к домашнему уюту долгосрочных отношений. Только вот то, как бьется мое сердце в груди от его близости, от его запаха на простынях и от мысли о том, какой может быть его кожа под одеждой, - полная противоположность этому.

И это то, что я не решаюсь испытать. Не только потому, что не хочу разочаровать его, когда неизбежно потерплю неудачу в попытке близости, но и потому, что не хочу быть отвергнутой, если попытаюсь. Это было бы больнее всего, я думаю. Наконец-то попросить руку помощи, а он откажет, и скажет, что он этого не хочет. Что он и сказал мне, в конце концов, с самого начала.

Мы никогда не станем такими.

Поэтому я закрываю глаза и стараюсь думать только о том, что у меня есть, а не о том, что это последняя ночь, которую я проведу в его постели.

Мне снятся кошмары, но они меня не будят. А когда я просыпаюсь утром, Габриэля уже нет. Пусто, кроме записки, лежащей рядом с кроватью.

Мне пришлось уйти рано утром. Джейсон знает, когда отвезти тебя на прием, а Агнес сегодня весь день будет присматривать за детьми. Считай, что ты свободна. Ты не должна чувствовать себя обязанной что-то делать, когда вернешься. Позаботься о себе сегодня, Белла. Позанимаемся после ужина, если ты не против.

- Габриэль -

Сердце замирает в груди, когда я читаю записку, и я чувствую, как глаза горят, угрожая слезами. Как он может быть таким хорошим? Таким добрым? Это так несправедливо - встретить такого человека сейчас, когда он не может быть для меня чем-то большим, чем просто работодатель. Другом.

Но, возможно, именно это мне и нужно. Друг.

Я тяжело сглатываю, сворачиваю записку и иду в свою комнату. Странно, что у меня сегодня выходной, технически, у меня есть выходные, но в итоге я все равно занимаюсь с детьми, если только Габриэль не отводит их куда-нибудь сам. Живя здесь, я никогда не чувствую, что не помогаю в чем-то, потому что странно сидеть за обеденным столом и не помогать его накрывать, и тому подобное.

Но этот день - мой, если не считать встречи, и, учитывая сумбурные эмоции прошлой ночи и то, каким сложным будет сегодняшний день, я благодарна за это.

Я не спеша иду в душ, стараясь не думать о Габриэле. Сегодня я вернусь в свою постель, вернусь к своему распорядку, и очень важно, чтобы между нами оставалась грань, чтобы мы различали, кто мы друг для друга. За последнюю неделю она как будто немного размылась, но это вполне логично, учитывая тот факт, что мы спали рядом друг с другом. Но теперь все вернется на круги своя.

Я одеваюсь, заплетаю волосы с обеих сторон, остатки собираю в хвост и надеваю пару свободных черных джинсов и свою любимую мягкую толстовку лесного цвета. Когда я спускаюсь вниз, Агнес находится в столовой вместе с детьми, посреди стола лежит стопка вафель с нарезанными фруктами и сиропом, а рядом с ними стоит графин с апельсиновым соком. Она смотрит на меня, улыбаясь, и я чувствую себя немного странно. Я привыкла к своему распорядку, и, оказавшись вне его, не знаю, как себя вести.

— Тебе стоит позавтракать перед встречей, — говорит Агнес, выкладывая вафлю на тарелку и подталкивая ее ко мне, и я испуганно смотрю на нее. Я не знаю, как много Габриэль ей рассказал, но не могу представить, что он мог сказать так много. Не думаю, что он из тех, кто предает доверие, и, хотя я не просила его держать то, что он знает обо мне, при себе, я очень сомневаюсь, что он поделился бы чем-то настолько личным, не спросив меня сначала.

Лицо Агнес ничего не выдает, и я решаю, что он, должно быть, просто сказал ей, что у меня прием у врача, когда попросил ее присмотреть за детьми на день. Такое бывает у всех. Расслабься, говорю я себе, добавляя ложку клубники и поливая вафлю сиропом.

Я вполуха слушаю, как Сесилия болтает с Агнес об их планах на день, и пытаюсь есть. Завтрак очень вкусный, но мне трудно сделать больше нескольких укусов. Многое изменилось с тех пор, как я в последний раз виделась с доктором Ланган, и я не знаю, о чем хочу говорить. По крайней мере, достаточно, чтобы получить таблетки, но дальше...

Я хотела бы относиться к своему психотерапевту так, как, по моему мнению, должна относиться, - как к надежному, профессиональному, открытому человеку, которому можно рассказать о своих проблемах и получить от него совет. Как будто я могу чувствовать себя с ним комфортно. Но я никогда не чувствовала. Не потому, что с доктором Ланган что-то не так, на первый взгляд она вполне милая, добрая, спокойная женщина лет тридцати, которая слушает и пытается найти решение того, что я ей говорю.

Просто я не так уж много ей рассказала.

Как и Кларе, я не знаю, что сказать. Мой отец оплачивает счета, и, конечно, она должна была знать его имя. Она должна знать, кто он такой и чем занимается. А может, и нет, ведь пока счет оплачивается, это не имеет значения. Но я прекрасно понимаю, насколько мафия отличается от всего остального мира, и не знаю, как в роскошном современном офисе, который доктор Ланган оформила в розово-золотых тонах, сказать, что я помолвлена с человеком, которого никогда не видела. Что мой отец устроил наш брак, и впервые я увидела человека, за которого собиралась выйти замуж, не на фотографии, а когда он ждал меня у алтаря.

И тот же самый мужчина жестоко расправился со мной всего несколько часов спустя. Сделал мне больно. Позволил своим людям причинить мне боль. Это было больше, чем просто нарушение, больше, чем просто нападение. Это было предательство - обещаний, которые он должен был мне дать, обещаний, которые дали люди, которые должны были меня защищать.

Как доктор Ланган, даже с ее степенью и опытом, могла это понять? Как она могла представить, что я могу чувствовать?

Я рассказала ей, что мужчина причинил мне боль. Я даже поделилась некоторыми подробностями. Я рассказала о кошмарах, о выборе одежды, о страхе прикосновений. Я рассказала о своих увлечениях. Я обошла стороной тот факт, что не могу поступить в колледж, что мой отец, несомненно, ожидает, что я выйду замуж за другого незнакомца, и что всю мою жизнь меня растили как красивый товар, предназначенный для продажи, постели и размножения.

Теперь я хочу рассказать ей о Габриэле. Я хочу рассказать ей о счетах и о том, что очень скоро мой отец, скорее всего, перестанет оплачивать эти счета, но вместо него их смогу оплачивать я. Я хочу спросить ее, что значит, что впервые я почти разочарована тем, что он не прикасается ко мне.

Я не знаю, как объяснить хоть что-то из этого, не объяснив все остальное.

Я успеваю съесть еще несколько кусочков вафли, прежде чем приходит время уходить. Я беру сумочку и отправляюсь к машине, где меня ждет Джейсон с Джио на переднем сиденье. Джейсон открывает мне дверь, и я благодарю его, проскальзывая в благословенно прохладный салон и наслаждаясь работой кондиционера.

Он бросает взгляд на мою толстовку и слегка подворачивает кондиционер, как это делал Жак, несмотря на протестующий ворчание Джио, и мне становится хорошо. Забота. Меня заметили, но так, что я не чувствую, что впаду в панику.

Может быть, я просто провела свою жизнь в окружении не тех мужчин. Может, их больше, чем я знаю, и они такие. Как Жак, и Джейсон, и Габриэль. Мужчины, которые хотят защищать меня, заботиться обо мне, помогать мне, вместо того чтобы причинять боль, насиловать и использовать меня.

Я втягиваю пальцы в рукава, думая об этом и о том, что это может значить. Для меня, для моего будущего, для того, чего я хочу от жизни. Как я смогу изменить ситуацию, взяв за основу то, что дает мне Габриэль, и расширив ее. Эти мысли занимают меня всю дорогу до небольшого пригорода города, где Джейсон останавливается перед сверкающим зданием, в котором находится офис доктора Ланган.

— Просто напиши мне, когда будешь готова, — говорит он, и я киваю, выскальзывая из машины.

Внутри здания холодно, и я рада, что надела толстовку. В холле кабинетов психического здоровья теплее, но доктор Ланган снижает температуру в своем личном кабинете на несколько градусов, когда у меня назначен прием, или, по крайней мере, так кажется. Она всегда надевает кардиган, когда я прихожу.

Когда меня провожают в кабинет, она сидит за своим столом, ее русые волосы убраны назад в аккуратный пучок, а на ней кашемировый кардиган. Она с улыбкой поднимает глаза и указывает на диван, вставая с рабочего кресла и пересаживаясь в мягкое кресло, стоящее согнутым углом к дивану.

— Белла. Я рада тебя видеть.

Я неловко ерзаю на диване. Я никогда не знаю, что чувствовать на таких встречах. Всю свою жизнь мне не перед кем было открыться, кроме Клары, я чувствовала себя изолированной и в основном одинокой. Я не знаю, как я должна говорить с незнакомцем о том, чем не могу поделиться даже с лучшей подругой.

— Как дела?

Еще один вопрос, на который я не знаю, как ответить.

— Лучше, — осторожно говорю я. — Но мне все еще снятся кошмары. Страшные. Это нарушает мой сон.

Доктор Ланган кивает.

— Мне сказали, что у тебя закончился рецепт.

Крошечная капля горечи остывает в моем желудке.

— Да. Я попросила срочно пополнить счет или хотя бы частично, но они сказали, что я должна сначала прийти. И что самое ближайшее время, когда вы сможете меня принять это сегодня.

— Это правда. — Доктор Ланган оценивающе смотрит на меня. — Ты принимаешь лекарство не так уж долго, Белла, если судить объективно, хотя я уверена, что тебе кажется, что прошло гораздо больше времени. Я хочу выяснить, как ты реагируешь, не нужно ли скорректировать дозировку, добавить что-нибудь - все это.

— Я думаю, все в порядке. — Я сжимаю пальцы на коленях, размышляя, смогу ли я просто блефовать и вернуться домой. К Габриэлю. Это то, о чем мне стоит поговорить, если я чувствую себя готовой к этому, тот факт, что я начала считать дом Габриэля своим домом. Но мысль о том, чтобы объяснить, в каком контексте это происходит, кажется мне утомительной.

— Никаких негативных симптомов или реакций? Как ты чувствуешь себя во сне, когда принимаешь их?

— Симптомов? — Я хмурюсь. — Мне не снятся сны, но в этом и смысл, верно? Когда я просыпаюсь, то немного вздрагиваю, но в остальном все в порядке.

— И ты регулярно занимаешься спортом, как мы уже говорили?

Я киваю.

— Я бегаю, и... — У меня на мгновение перехватывает дыхание, когда я вспоминаю тренировку с Габриэлем вчера утром. И возможностью снова позаниматься с ним сегодня вечером. — Я пробовала немного разнообразить занятия, — неубедительно заканчиваю я. — Но в основном я все еще просто бегаю.

— Экспериментировать с новыми вещами, это хорошо, — ободряюще говорит доктор Ланган. — Понемногу выходя из зоны комфорта, ты начинаешь выздоравливать. — Ее взгляд нейтрально окидывает меня. — Я вижу, ты все еще предпочитаешь прикрываться своим гардеробом.

В ее тоне нет осуждения, это просто замечание, но оно все равно заставляет меня защищаться.

— На самом деле это не похоже на выбор, — говорю я категорично. — Мне кажется, что у меня будет приступ паники, если я этого не сделаю. Не то чтобы мне нравилось потеть посреди лета.

— А ты не пробовала в последнее время сделать что-то по-другому?

Я начинаю говорить нет, чего, судя по выражению лица доктора Ланган, она и ожидает, но потом вспоминаю тот день, когда Клара приехала.

— Я надела закрытый купальник и пошла плавать в бассейн со своей лучшей подругой, — тихо говорю я. — Когда я была уверена, что вокруг больше никого нет.

Доктор Ланган одобрительно кивает.

— Это очень хорошо, Белла. Это прогресс.

— Правда? — Я смотрю на нее с сомнением, и она снова кивает.

— Да. Как ты думаешь, ты сможешь сделать это снова? Или даже в одиночку? — Она поджимает губы, откладывая ручку, которой делала заметки. — Как насчет раздельного. Вместо того чтобы пытаться изменить свои привычки одеваться сейчас в окружении других людей, что, если бы ты поработала над этим в одиночестве? Ты носила раздельные купальники?

От этой темы разговора у меня начинает сжиматься живот, но я заставляю себя кивнуть.

— Думаешь, ты смогла бы, если бы осталась одна?

Думаю, она видит нарастающую панику на моем лице, потому что успокаивающе поднимает руки с подушечки, выражение ее лица спокойное.

— Ты не обязана, Белла. Это просто мысль. Если бы тебя никто не видел, то это был бы шаг. В своем собственном доме, на своем собственном заднем дворе. Небольшой прогресс. Подумай об этом.

Она снова опускает взгляд на свой блокнот, постукивая по нему ручкой.

— Теперь давай поговорим о том, добавлять или нет лекарства.

***

Час спустя я, по крайней мере, выполнила самое важное - добилась пополнения рецепта на снотворное. По меньшей мере дюжину раз меня подмывало рассказать ей, что я переехала из дома своего детства, что устроилась на работу, что забочусь о двух детях, что мой новый начальник кажется мне неуютно привлекательным и что, пока я не пью таблетки, он разрешил мне спать в его кровати, чтобы избавиться от кошмаров. И каждый раз я останавливала себя, потому что не знала, как объяснить, почему все это так грандиозно. Что до всего этого я и представить себе не могла, что у меня будет работа или вообще какое-либо будущее, помимо того, что запланировал для меня отец.

Поэтому я просто сказал все, что нужно, чтобы получить рецепт, и ушла.

Мы с Кларой договорились пообедать и Джейсон отвозит меня в ресторан - маленькое французское бистро под названием L'Duc, которое Клара нашла в Интернете. Я захожу в ресторан и вижу, что она уже сидит за дальним столиком, перед ней лежит меню, и она приветливо машет рукой, когда я подхожу.

— Прости, — говорю я ей, как только сажусь, и она хмурится.

— За что?

— Я не видела тебя с тех пор, как все это случилось с Габриэлем. Мы даже не разговаривали так часто. Я, честно говоря, подумала, что ты на меня обиделась...

— За это? — Клара махнула рукой. — Нет. Абсолютно нет. Честно говоря, я все понимаю. Он меня не знал и до сих пор не знает, а я общалась с его детьми. Я бы, наверное, тоже на это разозлилась. Честно говоря, ничего особенного. И раз уж мы заговорили о ворчливости... — Она махнула серверу, явно находясь в приподнятом настроении. — Два бокала пино гриджио, вот этот, — она указала на имя в списке, и крабовый биск для меня, на закуску. Белла?

— Только рубленый салат. — Я отодвигаю меню, не уверенная, что смогу съесть что-то большее, чем это, хотя технически это и закуска. — Я рада, что ты не злишься на меня.

— Я никогда не могла на тебя злиться. — Клара поджимает губы. — Как дела?

Я перебираю в памяти все, что произошло с тех пор, пытаясь придумать, что сказать Кларе. Всего так много, и, как и на приеме у доктора Ланган, я не знаю, с чего начать.

— Белла, ты в порядке? — Я не понимаю, как долго я молчала, пока слегка обеспокоенный голос Клары не прорывается сквозь мои мысли. — Ты выглядишь... не знаю. Как будто там миллион вещей скребутся вокруг. Он разозлился, что ты попросила меня приехать? Сильно?

Я качаю головой, тяжело сглатывая.

— Нет. — Я прикусываю губу, желая рассказать ей все и задаваясь вопросом, смогу ли я. Смогу ли я отдать себя на растерзание тому, кто мне так дорог.

Но это моя лучшая подруга. Если и есть кто-то в мире, с кем я могу поговорить, так это она.

— Мне нужно тебе кое-что сказать. — Я вижу, как приближается сервер, и жду, пока он принесет нам вино и закуски, прежде чем сделать глубокий вдох.

— Ладно, Бел, теперь я действительно волнуюсь.

— Нет, все в порядке. То есть нет, но... — Я вдыхаю еще раз, стараясь не паниковать. Доктор Ланган назвала бы это хорошим прогрессом. И хотя я не чувствовала, что мои визиты к ней так уж сильно помогли, это может помочь.

Если я могу поговорить с Габриэлем, я могу поговорить и с Кларой.

— Я слушаю, что бы это ни было, — тихо говорит Клара, и это придает мне достаточно уверенности, чтобы заговорить.

— Со мной случилось что-то очень плохое, четыре месяца назад. Одежда? — Я поднимаю руки, закутанные в слишком теплую толстовку. — Это не дефицит железа или что-то вроде проблем со здоровьем. А та помолвка, о которой я тебе говорила… Она была разорвана, потому что... — Я снова вдохнула. — Потому что мой жених запер всех в церкви и пытался убить столько членов мафии, сколько мог. Он похитил меня, отвез в отель и... — Я пытаюсь сглотнуть, но во рту пересохло, и я тянусь за вином, делая большой глоток. Клара смотрит на меня, широко раскрыв глаза, в ужасе. Именно такого взгляда я и ожидала, но, по крайней мере, в нем нет неверия. — Они сделали мне больно, — мягко говорю я. — Не самое худшее, но много плохого. Вот почему я прикрываюсь. Почему я больше не хочу никого обнимать и иногда выгляжу паникершей, и очень не хочу оказаться замужем за другим незнакомцем.

Клара издает шокированный, ехидный звук в глубине горла.

— Ты шутишь? — Задыхается она. — Только абсолютное чудовище попыталось бы заставить тебя выйти замуж за незнакомца после этого. Прости, Бел, я знаю, что это твой отец, но... — Она начинает протягивать руку, чтобы коснуться моей, но потом резко отдергивает ее. — Мне так жаль. Я не могу представить... не могу поверить, что это случилось с тобой. То есть, я верю тебе, но...

— Нет, я знаю. Я знаю, что это звучит безумно. Как будто другой мир. Даже оставаясь с Габриэлем, который старается поддерживать нормальные отношения, я чувствую себя как в другом мире. И я не хочу возвращаться.

— Ты не должна этого делать, — решительно заявляет Клара. — Белла, мы найдем способ...

— В том-то и дело. — Я делаю еще один глоток вина, не обращая внимания на салат. Клара тоже не попробовала и ложки своего супа. — Габриэль, он...

— Что? — Глаза Клары загорелись интересом. — Что он сделал?

Я выкладываю все. О кошмарах, которые начались в ту ночь, когда мы поссорились из-за того, что у меня не было таблеток, о появлении отца, о банковских счетах, об уроке вождения.

— Он заставил меня спать в его постели, потому что думал, что его присутствие рядом поможет справиться с кошмарами. И это помогло. Немного.

Глаза Клары становятся круглыми.

— Белла, ты...

— Нет. — Я решительно качаю головой. — Нет. Мы не делали этого, он знает, что я не люблю, когда ко мне прикасаются. В тот первый раз он обнял меня, пытаясь утешить, но, когда понял, что это неправильно, с тех пор не прикасался ко мне. — Я не рассказываю ей о том моменте, когда мне показалось, что он собирается поцеловать меня в гостиной, и ни об одном из напряженных моментов, которые были у нас с тех пор.

Тем не менее я вижу, что она улавливает то, в чем я не хочу признаваться.

— Белла, кажется, там что-то есть, — мягко говорит Клара, наконец поднимая ложку, чтобы съесть немного. Я неуверенно пытаюсь откусить немного салата. Не могу представить, что даже полбокала вина на голодный желудок, это хорошо, тем более что я редко пью.

Я качаю головой.

— Нет, ничего такого.

— Бел. Да ладно. — Клара качает головой. — Он через голову твоего отца открыл для тебя банковские счета? Попросил тебя спать в его постели, чтобы присматривать за тобой? Он учит тебя водить машину? На что это похоже?

Я снова качаю головой, на этот раз более решительно. Я даже не рассказала ей об ужине после урока вождения. Я знаю, как далеко она зайдет с этим, и не могу позволить себе думать, что такое возможно. Я не могу открыться этому, ему, иначе я позволю причинить себе боль, которую не знаю, смогу ли я вынести, и я не готова рисковать.

— У него есть дочь, — говорю я с трудом. — Он просто думает о том, что бы он хотел, чтобы кто-то сделал для нее, если...

Клара фыркает, роняя ложку.

— Белла. Сколько ему лет? На пять-шесть лет старше тебя?

Я медленно киваю, и она бросает на меня пристальный взгляд.

— Он не думает о тебе как о своей дочери. Готова поспорить, он даже не думает о тебе как о сотруднике. Или как о друге. Ты хочешь сказать, что между вами нет искры? Никаких чувств? Никакого напряжения? Ты спишь в его постели...

— Уже нет, — бормочу я. — Рецепт пополнен, так что в этом нет необходимости.

Она сужает глаза.

— Ты выглядишь разочарованной. Белла, не лги мне.

Я медленно выдыхаю. Я не хочу лгать ей, особенно ей, как никому другому. Но я не знаю, что сказать, и я не хочу продолжать идти по этому пути. Я не хочу продолжать думать о том, чего у меня не может быть.

— Даже если между нами была искра, — говорю я наконец, — даже если кто-то из нас что-то почувствовал, это не имеет значения. Он ни за что не захочет кого-то, кто так эмоционально испорчен. У которой кошмары и панические атаки, которая боится близости, боится прикосновений. Клара... — Я покачала головой. — Меня никогда не целовали. И я не знаю, буду ли я когда-нибудь готова. Смогу ли я вообще это вынести, не говоря уже обо всем, что последует за этим. Какой мужчина захочет сблизиться с той, которая может прекратить поцелуй, или, что еще хуже, на полпути, потому что она вот-вот расплавится? С той у которой может случиться приступ паники посреди секса? Ни один мужчина не захочет иметь с этим дело. Даже Габриэль.

Я ожидаю, что она оставит все как есть или даже согласится со мной, но Клара смотрит на меня долгим, задумчивым взглядом.

— Я знаю, что ты выросла среди множества дерьмовых мужчин, — наконец говорит она. — И я первая соглашусь, что большинство из них - отбросы. Но есть и хорошие, Белла. Габриэль, похоже, может быть одним из них. И ты можешь оказать ему плохую услугу, решив за него, что это слишком много для него.

От того, как просто и очевидно она это сказала, у меня заколотилось сердце, и я поняла, что должна жестко пресечь этот проблеск надежды.

— Это не имеет значения, — снова твердо говорю я. — Потому что даже если это правда, он вдовец. И он ясно дал понять, что не хочет вступать в другие отношения. Так что это все.

— Хм... — Клара зачерпывает еще одну ложку супа и тянется к бокалу с вином. — Ну, даже если это правда, Бел, это не значит, что на свете не может быть другого мужчины, который посчитает, что ты стоишь того, чтобы побороться. Так что я бы не стала списывать тебя со счетов как человека, которого никогда не поцелуют. — Она улыбается мне. — Я думаю, что теперь у тебя впереди гораздо лучшее будущее, чем когда-либо прежде.

Я придерживаюсь этого утверждения, пока мы заканчиваем обед, и я прощаюсь с Кларой, возвращаюсь к машине, чтобы забрать свой рецепт и поехать обратно в дом. Я возвращаюсь позже, чем ожидала, и очень устала. Я знаю, что Габриэль скоро вернется домой, и какая-то часть меня хочет его увидеть, но я не могу остановить себя от того, чтобы упасть на кровать, как только я войду в свою комнату, и почти сразу же заснуть.

Когда я просыпаюсь, на улице уже темно. Я чувствую себя липкой и странной из-за того, что спала в своей одежде на кровати, и я раздеваюсь, закидывая волосы вверх, прежде чем отправиться в душ, чтобы ополоснуться. Я помню о предложении Габриэля потренироваться после ужина, и, судя по времени, это будет уже после ужина. Поэтому я надеваю леггинсы и футболку с длинными рукавами, собираю волосы в хвост и спускаюсь вниз.

Агнес и дети убирают на кухне, а Габриэля я нахожу в столовой, складывающим тарелки. Я прочищаю горло, чтобы не напугать его, и он быстро поворачивается, чтобы увидеть меня в дверном проеме. Невозможно пропустить ту короткую секунду, когда его лицо озаряется, увидев меня, а затем снова разглаживается. И я вспоминаю слова Клары.

Нет, говорю я себе, заглушая эту маленькую надежду еще до того, как она начнет выходить из-под контроля. Он - друг. Ничего больше. Он рад меня видеть, но это не значит ничего большего.

— Мне жаль, что я пропустила ужин. Я очень устала и в итоге незапланированно вздремнула.

— Не беспокойся. — Габриэль улыбается. — Ты слишком устала для тренировки?

Я качаю головой.

— Сейчас я очень бодра. И уже одета для этого, если ты не заметил.

Вышло больше похоже на флирт, чем я хотела, слова явно больше, чем то, что должен говорить сотрудник своему боссу. Я вижу, как Габриэль колеблется, словно тщательно подбирая слова, чтобы не повторить ошибку. И все же тот факт, что ему вообще приходится их выбирать, уже сам по себе о чем-то говорит.

— Да, — говорит он наконец. — Пойдем. Мы повторим то, что делали вчера.

Я замечаю, что он старается не прикасаться ко мне, когда мы спускаемся в подвал и начинаем. Осторожничает, чтобы не подойти слишком близко, даже так, как он делал это вчера утром. Я не могу не задаться вопросом, не пришел ли он к тому же выводу, что и я вчера вечером, - что теперь, когда мне больше не придется спать в его постели, нам лучше оставить между собой некоторое пространство. Чтобы восстановить профессиональные, рабочие отношения, какими они должны быть.

Габриэль держится на достаточном расстоянии от меня, пока я разминаюсь, а он снова демонстрирует мне движения на боксерском мешке, наблюдая за моими попытками. На этот раз у меня получается немного ровнее, и я стараюсь не обращать внимания на теплое чувство в животе, когда он хвалит меня.

— Это было хорошо, — говорит он, когда я уже вспотела и устала, мои мышцы болят от беготни по тренировкам и, вероятно, мне нужен еще один душ. — Мы будем заниматься этим еще некоторое время. – Габриэль колеблется и смотрит на меня. — Если я действительно хочу научить тебя самообороне, то в конце концов мне придется прикоснуться к тебе, Белла. Тебе нужно будет выучить блоки и тому подобное. Кое-что из этого можно сделать с помощью щитков, я буду держать их, а ты будешь наносить удары, пинать и все такое. Но неизбежно, что в какой-то момент мы соприкоснемся. Не то чтобы бороться на матах или что-то в этом роде, — быстро добавляет он, и на горле у него поднимается румянец. — Но какой-то контакт неизбежен.

Мой пульс учащается. Я знаю, что сказала бы доктор Ланган. Прогресс. И я знаю, что сказала бы Клара. Это было бы совсем другое мнение о том, что здесь происходит.

— Мы перейдем этот мост, когда дойдем до него, — справляюсь я. — Пока что учения, а потом...

Габриэль кивает, и я вижу, что он доволен тем, что я не закрыла тему полностью. Но почему? Я говорю себе, что это потому, что он хочет, чтобы я была в безопасности, и больше ничего. Не потому, что ему нужен повод прикоснуться ко мне. Не потому, что он хочет быть ближе. Потому что он хороший босс. Хороший друг. Он заботится о моем благополучии.

Я возвращаюсь в свою комнату, снова иду в душ и переодеваюсь в пижамные штаны и рубашку с длинным рукавом, как обычно. Новый флакон с рецептом лежит в моем приставном столике, наполненный месячной порцией таблеток, готовых к тому, что я смогу полноценно выспаться в своей постели. Я открываю ящик и смотрю на них, тяжело сглатывая.

Я не настолько устала, чтобы самостоятельно заснуть после сна, но таблетки легко справятся с этой проблемой. Проблема в том...

Хочу ли я их принимать?

Конечно, хочу, сурово говорю я себе. Они означают крепкий сон, отсутствие кошмаров, отсутствие беспокойства в доме. Завтра мне нужно вернуться к привычному распорядку дня, к работе, и они позаботятся о том, чтобы в этом деле не было никаких заминок. Габриэль был терпелив со мной, но я не должна испытывать его терпение. Я должна сделать все необходимое, чтобы не обременять своими проблемами ни его, ни кого-либо еще.

Как только я подумала об этом, в моей голове раздался голос Клары. А что, если он хочет, чтобы его «обременяли»? Что, если он хочет помочь тебе?

Что, если он может?

Сон и тренировка выбили из меня все силы, и я долго лежу в постели, глядя в потолок. Наконец я откидываю одеяло и сажусь, не зная, что мне делать на самом деле. Я думаю о том, что сказала доктор Ланган на приеме. О плавании. О купальном костюме. О том, чтобы попробовать, когда меня никто не увидит.

В доме тихо, и уже поздно. На улице темно. Все спят. Нет лучшего шанса последовать ее совету, когда меня никто не видит, чем сейчас.

Сердце учащенно забилось в груди, а зуд, возникающий перед панической атакой, покалывает кожу. Я думаю о том, что Габриэль спрашивал меня, хочу ли я всегда зависеть от таблеток. Хочу ли я пытаться сделать то, что поможет.

Я пытаюсь. Я начала заниматься с ним. Я взяла урок вождения. Я хочу чувствовать себя независимой. Контролируемой. Как будто я могу больше не допустить ничего ужасного.

Но я хочу большего. Я не хочу, чтобы мне приходилось вводить себя в ступор, чтобы не видеть кошмары вечно.

Я встаю и иду к комоду. Честно говоря, понятия не имею, зачем я вообще взяла с собой купальники из двух частей, но в верхнем ящике лежит один. Я определенно никогда не думала, что надену его снова. Но, возможно, какая-то маленькая часть моего разума в глубине души надеялась на это.

Он очень простой - черный топ-балконет на тонких бретельках и черный низ, завязывающийся сбоку. С трудом сглотнув, я медленно выскользнула из одежды для сна и облачилась в бикини. Сердце колотится, а я только в своей комнате. Здесь меня никто не увидит. Но никто не увидит меня и на пути к бассейну.

Я хватаю джинсы и другую толстовку, натягиваю их поверх купальника, запихиваю ноги обратно в кроссовки. А потом тихо, очень тихо выхожу в коридор.

В доме царит абсолютная тишина. Я иду к лестнице, ступая осторожно, чтобы не скрипеть, не желая никого будить. Особенно Габриэля, который заслужил хороший сон после того, чего я ему стоила, и мне удается добраться до кухни и задней двери никого не разбудив, и не насторожив.

На улице теплая безоблачная ночь, прекрасная ночь, достаточно далеко от города, чтобы я могла видеть звездный полог над головой. Несмотря на тепло, меня пробирает дрожь, но я продолжаю идти вперед и быстро выхожу на площадку у бассейна.

Нет лучшего момента, чем этот, - одна, ночью, без ничего, кроме тихого гула темноты вокруг меня и моих собственных мыслей. Эти мысли - не лучшая компания, но я снова и снова сосредотачиваюсь на одном, я могу это сделать.

А если я могу это сделать, то, что еще возможно?

Я никогда раньше не думала о том, чтобы купаться ночью, но это удивительно спокойно. Лунный свет отражается от темной, неподвижной воды в бассейне, домик у бассейна - тень в дальнем конце, шезлонги - аккуратные силуэты рядом. Я подхожу к одному из них и делаю глубокий вдох.

Я в полном одиночестве. Никто не шевелится, ни в главном доме, ни в коттедже в полумиле от поместья, где мирно спят Агнес и Альдо. Я могу это сделать.

Я тянусь к подолу своей толстовки и стягиваю ее через голову.

20

ГАБРИЭЛЬ

Без Беллы кровать кажется пустой. Я думал, что буду засыпать быстро и легко, не беспокоясь о том, насколько близко я к ней нахожусь, чтобы вдруг не перевернуться, коснувшись ее посреди ночи и случайно напугать. Я думал, что одного факта, что вся моя кровать снова будет моей, будет достаточно, чтобы погрузиться в глубокий, спокойный сон, упасть посередине, раскинуться и снова радоваться собственному пространству.

Вместо этого я долго лежу без сна, скучая по ней.

Агнес сегодня постирала и поменяла постельное белье, и простыни пахнут порошком и крахмалом, а не теплым, мягким запахом кожи Беллы. Я не понимал, что вообще замечал в ней это все ночью, хотя так старался не замечать, но теперь понял, что бесполезно. Я замечал все: как она всегда быстро забиралась под одеяло, как немного извивалась, прежде чем устроиться поудобнее, как тихонько мурлыкала под своим дыханием, прежде чем заснуть.

Замечал вещи, которые я не должен был замечать. На которые я не имею права. То, о чем я вообще не должен думать, потому что это было лишь временным решением. Я не должен хотеть, чтобы Белла вернулась в мою постель, потому что это означает, что ей снова снятся кошмары. Ее безопасное пребывание в собственной комнате означает, что с ней все в порядке.

Все так, как должно быть.

Но я все еще не могу заснуть. Я беспокойный, возбужденный, полутвердый, и я лениво тянусь вниз и снова настраиваю себя, стараясь не думать о Белле в спортзале. Я мог бы подрочить и надеяться, что это расслабит меня настолько, что я смогу уснуть, но все, что я сделаю, это буду представлять ее, пока кончаю.

А это совсем не поможет.

Разочарованный, я резко выдыхаю, откидываю одеяло и встаю. Я натягиваю пару тренировочных штанов поверх трусов-боксеров и провожу рукой по волосам. Тихо выхожу в коридор, стараясь не шуметь, когда спускаюсь вниз.

Я даже не знаю, куда иду. У меня уже давно не было такой бессонницы, которая заставляет меня бродить по дому по ночам, но я обнаруживаю, что направляюсь на кухню. Стакан воды и поздний ночной перекус звучат неплохо. У Агнес обычно есть фрукты, сыр и тому подобные вещи в холодильнике, и я открываю его, заглядывая в поисках чего-нибудь съестного. Думая, чем вообще заняться.

Снаружи загорается свет - один из световых индикаторов движения, и я замираю, наполовину высунувшись из холодильника с куском сыра в руке. Медленно закрываю дверь и иду к большому окну в дальнем конце кухни, пульс бьется в горле.

Снаружи кто-то есть?

Я не ставлю в доме ночную охрану. И никогда не ставил. У меня отличная сигнализация, и мне никогда не угрожали так, чтобы я почувствовал необходимость в охране. Джио бывает рядом днем, но я, конечно, не жду, что он будет работать двадцать четыре часа.

И тут я вижу фигуру, движущуюся по лужайке.

Я мгновенно напрягаюсь, думая о Братве, о возможной угрозе для Беллы, о той угрозе, которую я, возможно, позволил приблизить к своей семье, привезя ее сюда. Я прокручивал это в голове десятки раз, каждый раз приходя к выводу, что все не так страшно, что я все равно был прав, наняв ее, что она должна остаться, и я не могу с чистой совестью отправить ее домой. Но каждый мой нерв находится в состоянии повышенной готовности, до того момента, когда я вижу, как к ограде вокруг бассейна приближается фигура, и там загорается свет.

Это женская фигура. Я очень хорошо ее знаю, потому что думал о ней чаще, чем хотел бы признаться.

Белла по какой-то причине гуляет у бассейна в полночь.

Глубоко вздохнув, я иду к задней двери. Я говорю себе, что иду проведать ее, потому что беспокоюсь о ее безопасности. Потому что она призналась, что ходит к психиатру и что у нее посттравматическое стрессовое расстройство и панические атаки. Я не знаю, как прошел ее сегодняшний прием. Я не знаю, может, она достигла какого-то предела, о котором мне не сказала.

Я говорю себе, что это не имеет никакого отношения к возможности того, что на самом деле все в порядке и что Белла может быть в бассейне ночью, в купальнике.

Но мой пульс снова учащается, сильно бьется в горле при одной только мысли об этом.

Я тихо пересекаю двор и подхожу к внешней ограде вокруг бассейна. Мне требуется мгновение, чтобы увидеть, где она стоит, вокруг бассейна горит всего несколько фонарей, но, когда я это делаю, мне кажется, что на мгновение у меня перехватывает дыхание.

Белла стягивает через голову толстовку и бросает ее на шезлонг, и мой член мгновенно твердеет при виде ее в одних джинсах и бикини. Черная ткань облегает ее полные груди, приподнимая их, ее грудь, руки и плоский, подтянутый живот обнажены, и я вижу, как напрягаются мышцы на ее животе, когда она снимает футболку.

Когда я шел сюда, у меня не было ни малейшей эрекции, но мой член вдруг стал болезненно твердым, натягивая переднюю часть треников.

Ее рука тянется к пуговице джинсов, и мне приходится стиснуть зубы, чтобы подавить стон.

Она чертовски великолепна. Такая же красивая, как я себе представлял, и даже лучше. Ее густые каштановые волосы собраны на голове, оставляя изгиб гладкой шеи обнаженным, вплоть до острой линии ключиц. Когда она спускает джинсы с бедер, обнажая под ними лишь нижнюю часть бикини, мой член опасно пульсирует.

Ее ноги длинные и мускулистые от бега, и, когда она изящно выходит из груды джинсов, моя рука сгибается рядом с боком, так и норовя обхватить мой ноющий член. Я не успею подняться наверх, как мне придется снять с себя одежду. Возможно, я даже не успею вернуться в дом. Я не испытывал такого болезненного возбуждения, боже, я не могу вспомнить, чтобы когда-нибудь был таким твердым. У меня кружится голова от желания, и я хочу ее так сильно, что это причиняет боль.

Ни одна из моих фантазий о том, как она может выглядеть в столь скудной одежде, не могла и близко подойти к реальности того, насколько она великолепна.

Только когда она отходит от шезлонга в сторону воды, я вспоминаю, что делаю. Мне нужно вернуться в этот чертов дом.

Меня захлестывает чувство вины, потому что я делаю именно то, чего боится Белла. Стою и смотрю на нее, наблюдаю за ней, когда она беззащитна и уязвима. Я понятия не имею, что она делает здесь ночью в купальнике у бассейна, но у меня есть слабая догадка, и если в ней что-то есть, то самое дерьмовое, что я могу делать, это стоять здесь и глазеть на нее, фантазируя о ней.

Вожделеть ее.

Моя грудь болит, боль в ней воюет с пульсирующей болью в моем члене, и все, о чем я могу думать, это о том, что мне нужно уйти. Мне нужно вернуться в дом. Но я не могу перестать смотреть на нее. Она самая великолепная из всех, кого я когда-либо видел. Какая-то часть меня думает, что я сплю, что все это не реально. Что я не могу видеть то, что столько раз с чувством вины представлял себе, и что это превосходит все мои фантазии.

Сжав челюсти, я делаю шаг назад. Моя нога поскальзывается на гравии, и я вздрагиваю, надеясь, что Белла не услышала этого. Но я вижу, как она вздрагивает, застывает на месте у края бассейна и медленно поворачивается. Ее глаза расширяются, когда она видит меня, ее губы слегка раздвигаются, и я знаю, что она будет в ярости. Обижена. Испугана.

Она имеет на это полное право.

— Прости, — быстро говорю я. — Я заметил движение внутри дома и забеспокоился. Я вышел проверить и убедиться, что на территории нет никого, кого не должно быть. Я возвращаюсь в дом. — Слова вылетают быстро, тесня друг друга, и я надеюсь, что она не заметит моего возбуждения, и я достаточно далеко в тени, чтобы она не смогла этого заметить.

Белла похожа на оленя, попавшего в свет фар. Ее руки обхватывают себя, и я вижу, как она снова вздрагивает, словно осознает, что на ней только купальник.

— Я пойду обратно, — быстро повторяю я, начиная поворачиваться, и тут слышу ее голос позади себя.

— Подожди!

Ее голос звучит немного дрожаще, неуверенно. Я слышу колебания в каждом слове, когда она снова начинает говорить.

— Я просто хотела искупаться. Когда была уверена, что меня никто не увидит...

И ты увидел. Ты испортил то, что она пыталась сделать для себя. Отличная работа.

— Но... ты не хочешь присоединиться ко мне? — Ее голос прорывается сквозь мою мысленную канитель, и я приостанавливаюсь, размышляя, правильно ли я ее услышал. — Это довольно весело, быть здесь ночью.

Я знаю, что принять ее предложение - плохая идея. Худшая из идей. Мне и так тяжело напоминать себе о профессиональной дистанции, которую я должен соблюдать, о том, как я должен поддерживать границы, которые я для себя установил, когда мы находимся в доме и рядом есть другие люди. Когда я делаю самые простые вещи рядом с ней. Когда мы в спортзале. Когда она спит в моей кровати. Все случаи, когда другие люди находятся на расстоянии этажа или двух, когда мы одни, но не совсем одни.

Это самое изолированное время, когда мы вдвоем. И я знаю, что идти с ней купаться в темноте, когда между нами так мало одежды в тихой интимной обстановке ночи, - это рецепт катастрофы.

И все же я заставил себя повернуть обратно к воротам.

— У меня есть пара шорт в домике у бассейна, — говорю я, закрывая за собой ворота и защелкивая их. — Я просто пойду и переоденусь.

Белла кивает, покусывая нижнюю губу, когда опускается на край бассейна, свесив ноги в воду, а затем полностью отталкивается от нее.

Мой пульс учащается еще больше и бьется в горле. Я должен вернуться в дом. Я должен сказать ей...

Я понятия не имею, что я должен ей сказать. Но сейчас все, о чем я могу думать, это то, что она в бассейне, полуголая и мокрая, и я хочу знать, каково ей под моими руками. Подо мной.

Мой член снова запульсировал, и я стиснул зубы, шагая к домику у бассейна. Я знаю, что должен уйти, и одновременно хочу сделать это. Это то же самое, что гонять на Феррари по задворкам, или тот импровизированный ужин, тот мужчина, которым я был раньше, с радостью бы согласился на поздний ночной заплыв с великолепной женщиной. Именно такие вещи я любил когда-то.

Я снова ощущаю эту тягу, потребность вспомнить, как это было, когда захожу в домик у бассейна, сбрасываю одежду в кучу и тянусь к ящику за шортами. Мой член все еще упрямо твердый, и я тянусь вниз, сжимая пальцами его основание, призывая его размягчиться. Я не могу выйти и присоединиться к ней в бассейне в таком виде, это точно.

Этой мысли, мысли о том, что я могу упустить возможность провести с ней время из-за своего упрямого возбуждения, достаточно, чтобы немного успокоить меня. Достаточно, чтобы я взял себя в руки, по крайней мере, образно говоря, чтобы я мог надеть шорты и пойти в бассейн.

Белла стоит в воде по плечи, ее каштановые волосы темными волнами рассыпаются по воде.

— Тепло, — говорит она, проводя руками по поверхности. — Очень приятно. Как в ванной.

Мысль о Белле в ванне, как провод под напряжением, и мне приходится сделать глубокий вдох, успокаивая себя. Напоминая себе, что мне нужно сдерживать свое желание. Она не моя. И никогда не будет, ни в каком смысле. И она заслуживает гораздо большего, чем то, что я могу ей предложить.

Я опускаюсь в воду и сразу понимаю, что она права. Она теплая, почти успокаивающая, и я выдыхаю.

— Честно говоря, не помню, когда я в последний раз приходил сюда и плавал, — признаюсь я, и Белла смеется.

— Правда? В собственном бассейне?

Я пожимаю плечами.

— Наверное, я просто не находил времени. Я всегда планирую, что делать с детьми по выходным, ты же знаешь. Я стараюсь их развлекать, чтобы они чувствовали себя особенными, как будто я всегда думаю о том, что мы можем сделать все вместе. Но, возможно, мне стоит больше думать о том, чем мы можем заняться здесь. Например, просто посидеть у бассейна.

Белла улыбается.

— Наверное, им это понравится. Кстати, это одна из тех вещей, которые мне в тебе больше всего нравятся, — добавляет она. — То, как сильно ты о них заботишься.

Я задерживаю дыхание, когда ее взгляд ловит мой, и признание погружается глубже, чем она думает. Я говорю себе, что это всего лишь случайное замечание, фигура речи, но то, как она это сказала, остается со мной, отдаваясь эхом в моих ушах. Одна из тех вещей, которые мне больше всего в тебе нравятся.

Я хочу спросить ее, что еще ей нравится во мне. Что еще есть в этом списке. Но вместо этого я слышу, как спрашиваю что-то другое.

— Я бы подумал, что ты захочешь, чтобы я ушел. Застать тебя здесь в таком виде... — Я делаю движение в ее сторону, не зная, как описать ее в этот момент. — В купальнике, — неловко заканчиваю я. Между нами как минимум два расстояния, и я считаю каждый сантиметр, потому что мне так хочется быть ближе к ней. Я с болью осознаю, что если один из нас хоть немного придвинется к другому, то я смогу наконец дотронуться до нее. — Я не хотел на тебя пялиться, — добавляю я, чувствуя необходимость как-то извиниться. Чтобы она знала, что я не хотел на нее глазеть, и что я понимаю, как она себя чувствует из-за этого.

— Я знаю. — Белла сглатывает, и я вижу движение в ее длинном, изящном горле.

— Почему ты пришла сюда? — Это вопрос, который я не уверен, что имею право задавать. Я знаю, что она не решалась рассказать мне вообще ничего, больше, чем мне было необходимо знать, имея ее под своей крышей. Но в то же время она рассказала мне часть того, что произошло. Она видела, как я заступаюсь за нее перед ее отцом. Она спала в моей постели.

И я хочу знать о ней больше. Я хочу знать, о чем она думает, что чувствует, чтобы я мог помочь ей, в какой бы форме это ни происходило.

Белла закусывает губу и снова проводит руками по воде.

— Мой психиатр посоветовала мне это, — наконец говорит она. — Она думает, что я должна попробовать что-то подобное, когда останусь одна. Она предположила, что, возможно, это подтолкнет меня к большему прогрессу.

Я поморщился.

— А потом я все испортил, застав тебя здесь.

Она смеется, и это меня удивляет. Это последняя реакция, которую я мог ожидать на такое заявление.

— Нет, если что, я думаю, это уже прогресс, верно? Впервые я выхожу из своей спальни в таком маленьком количестве одежды с тех пор, как... с тех пор как... и в итоге разделяю ночное купание с таким же плохо одетым мужчиной. — Она снова смеется. — Он не проявляет ко мне никакого интереса, но, возможно, именно поэтому это срабатывает.

Кровь шумит в ушах, и мне приходится заставлять себя думать здраво, стараться реагировать бесстрастно. Так, как я должен реагировать, учитывая тот факт, что Белла почему-то считает, что она мне совершенно неинтересна. Но я явно задерживаюсь на секунду, чтобы сгладить свое выражение и скрыть, о чем я думаю, потому что вижу, как меняется выражение ее лица.

Между ее бровями появляется небольшая линия.

— Ты не хочешь, да? — Тихо спрашивает она, ее голос внезапно становится хриплым, густым. — Ты сказал, что тебя не интересует ничего романтического, ни с кем.

— Нет. — Это достаточно легко сказать, потому что это правда. Я уже дюжину раз прокручивал в голове, по крайней мере, то, что касается ее, и почему она заслуживает лучшего, чем я. Я не могу дать ни одной женщине настоящих отношений, больше - особенно Белле. Не те отношения, которые должны быть у нее.

Она быстро кивает, на ее губах появляется улыбка.

— Хорошо, — говорит она с легким смешком. — Не думаю, что я смогла бы это сделать, если бы ты пытался меня соблазнить.

Я моргаю, на мгновение смущаясь, и тут Белла проводит рукой по воде, обдавая меня брызгами.

Она отпрыгивает назад, смеясь, и я знаю, что лучше не поощрять это. Я знаю, что сейчас мне следует объяснить, что я чувствую, извиниться за неоднозначные сигналы, извиниться за то, что я вообще ее хочу. Но Белла смеется, улыбка на ее лице, легкомысленная и игривая, впервые за все время, что я ее знаю, как будто уединение этой ночи открыло в ней что-то и дало ей разрешение быть самой собой. Как будто она ненадолго потеряла свой страх и вспомнила, как быть счастливой.

Желание горячо бурлит у меня в животе, когда я брызгаю ей в спину, двигаясь по бассейну к ней. Она отвечает мне еще одним, пригибаясь и смеясь, уворачиваясь от меня, хотя между нами остается достаточно пространства, чтобы я не рисковал случайно коснуться ее. Она снова брызгает на меня, обливаясь, а затем плывет к стене, ступая по воде, пока я снова брызгаю на нее, следуя за ней.

В нескольких дюймах от нее я останавливаюсь, и вода оседает между нами. Ее волосы намокли и откинуты назад с лица, голубые глаза огромны. Она держится за бортики уступа, сидя на нем спиной к краю бассейна, а у меня пульс бьется в горле.

— Ты снова смотришь на меня так, — шепчет она, ее голос настолько тихий, что я почти не понимаю, что она говорит. Но не совсем.

— Как? — Это прозвучало с хрипотцой, и я не знаю, как она могла подумать, что я не хочу ее. Ее относительная невинность, когда дело касается мужчин, единственный ответ, потому что я слышу, как похоть густо скатывается с моего языка.

— Как ты делал это в гостиной той ночью. Когда я разбила бокал с вином. — Ее голос такой мягкий, почти робкий, слабый трепет на краях слов. — Как...

Она тяжело сглатывает, и я придвигаюсь ближе. Я ничего не могу с собой поделать, это инстинктивно, то, как она притягивает меня к себе. Ее рот мягкий и полный, приоткрытый, и я хочу поцеловать ее так сильно, что мне становится больно. Я хочу знать, как ее рот ощущается на моем. Такие ли мягкие у нее губы, какими они кажутся.

— Вот так, — шепчет Белла, ее глаза расширяются, и я наклоняюсь вперед, мои руки хватаются за край бассейна, когда я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее.

И только когда я вижу, как она вздрагивает, я останавливаюсь на расстоянии вдоха от ее рта и отстраняюсь.

— Прости, — быстро извиняюсь я. — Я не знаю, почему я подумал... я не должен был...

Но это только половина правды, потому что очевидно, почему я решил, что это был подходящий момент. Или, по крайней мере, почему я больше не мог себя остановить. Ее глаза сияют желанием, губы приоткрыты, горло покраснело, а грудь вздымается от учащенного дыхания. Она хочет меня, и я вижу, что это написано на каждом дюйме ее тела. Впервые за долгое время она возбуждена, и это из-за меня.

Одной этой мысли достаточно, чтобы мой член едва не прорвал дыру в шортах.

Я должен извиниться и уйти. Я знаю это. Но все, о чем я могу думать, это то, как она смотрит на меня, как будто хочет меня и доверяет мне одновременно, как будто она так же запуталась и сбита с толку, как и я. В моей голове начинает формироваться решение, даже когда я думаю, что должен положить этому конец, пока все не зашло слишком далеко и ей не стало больно.

— Я знаю, что ты не хочешь, чтобы я прикасался к тебе, — мягко говорю я.

— Я… — Рот Беллы дрожит. — Я не знаю, чего я хочу.

— Как минимум, ты боишься, что я прикоснусь к тебе. Но если ты мне доверяешь... — Я колеблюсь. — Могу я попробовать?

Белла облизывает губы, колеблясь мгновение, но потом ее глаза встречаются с моими, и, к моему изумлению, она кивает.

— Да, — шепчет она, и все мое тело напрягается. Я знаю, что позволяю этому зайти слишком далеко. Я знаю, что то, что я собираюсь сделать, раздвинет границы до предела.

Но я не могу заставить себя остановиться.

21

БЕЛЛА

ЧТО ОН СОБИРАЕТСЯ ДЕЛАТЬ?

Внутри меня все перепуталось - нервозность, возбуждение, неуверенность. Сердце бешено колотится в груди, кожа горячая, в животе нарастает боль, сравнимая с той, что заставил меня почувствовать Габриэль в то первое утро, когда мы вместе занимались спортом. Я хотела, чтобы он поцеловал меня, хотела, чтобы он наклонился, чтобы я узнала, каково это - быть наконец поцелованной, и тут я вздрогнула. Реакция моего тела взяла верх, несмотря на то что я хотела, и к этому добавилось разочарование, разочарование от того, что даже когда я хочу попробовать, у меня ничего не получается.

Не знаю, о чем я думала, приглашая его присоединиться ко мне. Я не знаю, что, по моему мнению, может из этого получиться, или что я намеренно дразнила его, когда говорила, что я его не привлекаю. Я не знаю, о чем думает Габриэль сейчас, когда говорит, что хочет попробовать.

Все, что я знаю, это то, что я верю ему, что он не причинит мне боли. Поэтому я шепчу «да» и смотрю, как он вылезает из бассейна, жестом приглашая меня следовать за ним.

При взгляде на него у меня пересыхает во рту от нервного желания. Он чертовски великолепен, еще более великолепен в таком виде, когда вода прилипает к его загорелой коже, стекает по ребрам пресса, а темные волосы зализаны назад. Я впервые вижу мужчину, на котором так мало одежды, и не знаю, куда смотреть в первую очередь - на его широкую, мускулистую грудь, на накачанные плечи и толстые бицепсы, на борозды мышц на животе, ведущие к глубокому вырезу по обе стороны от пупка, ведущему к краю его черных шорт. Его грудь слегка покрыта темными волосами, редеющими до полоски, проходящей по прямой линии между этими бороздками, и у меня возникает внезапное, безумное желание слизать воду с этой упругой, гладкой кожи, вплоть до того места, где я вижу толстый гребень в его облегающих шортах. Он возбужден, и ему никак не удается это скрыть.

Я тяжело сглатываю и выталкиваю себя из бассейна, как раз вовремя, чтобы уловить, как он смотрит на меня.

Впервые он не пытается скрыть свое желание. Его взгляд скользит по мне от лица до пальцев ног, останавливаясь на моей груди, плоском животе, бедрах, икрах. Он делает именно то, чего я избегала месяцами, - оценивает мой внешний вид одним затаенным взглядом, и я вижу в нем вожделение. Я вижу, как сильно он хочет меня: его челюсть сжимается, мускулы подергиваются. Я опускаю взгляд и вижу, как гребень на его шортах еще больше утолщается, достигая угрожающих размеров.

Но впервые я не чувствую ужаса. Страх - да, но я уже не уверена, что это именно паника. Думаю, это может быть страх другого рода - страх перед чем-то неизвестным, но не совсем нежеланным.

— Я не знаю... — Я тяжело сглатываю, сжимаю пальцы в ладонях, пытаясь набраться храбрости. — Меня даже никогда не целовали, Габриэль. Я не знаю, как далеко я могу зайти, прежде чем я... прежде чем я запаникую.

— Я не собираюсь прикасаться к тебе, — обещает он. Его глаза снова поднимаются к моим, удерживая мой взгляд. — Что бы ты сейчас ни думала, Белла, я не думаю, что то, что я имею в виду, это то, что ты себе представляешь. И если в какой-то момент ты захочешь остановиться, все, что тебе нужно сделать, это сказать, и я немедленно остановлюсь. Здесь нет никаких игр, никаких сложных защитных слов, ничего подобного, ничего даже отдаленно похожего на это, и я немедленно остановлюсь. Обещаю.

Я медленно киваю, смущенная, облегченная и слегка разочарованная одновременно. Не потому, что он готов остановиться в одно мгновение, это единственная причина, по которой я не убежала, потому что я доверяю ему в этом, а потому, что он не собирается целовать меня. Или пытаться сделать что-то большее, очевидно.

— Что ты собираешься делать? — Пискнула я, и Габриэль улыбнулся. Медленная, многообещающая улыбка, которая разжигает жар в глубине моего живота и посылает его по мне, когда он указывает на один из самых больших шезлонгов, рассчитанный на двух человек.

— Ложись туда, Белла, — мягко говорит он, его голос приобретает грубые нотки, несмотря на его попытки быть нежным, и это тепло распространяется.

Я доверяю ему. Это единственное объяснение, почему мои ноги послушно движутся, неся меня к шезлонгу. Я опускаюсь на него и ложусь на спину. Он не до конца плоский, так что я все еще немного поддерживаю его, но все равно чувствую себя уязвимой. Габриэль может видеть меня так много. Столько открытой кожи, лишь слегка прикрытой облегающим черным бикини. И каждый раз, когда он смотрит на меня, я понимаю, что он представляет, каково это, провести пальцами по каждому сантиметру. Всякая возможность того, что я ошибалась в том, что он хотел меня, исчезла.

Но он не прикоснулся ко мне. И именно поэтому я лежу, наблюдая, как он идет ко мне, приковав свой взгляд к моему.

Осторожно опустив одно колено, а затем другое на стул, он опирается на мои ноги, расставив их достаточно широко, чтобы не задевать меня. Он наклоняется вперед, его руки лежат по обе стороны верхней части кресла, и он смотрит на меня сверху вниз.

— Я не прикоснусь к тебе, пока ты не разрешишь, — повторяет он. — Я обещаю. — Он нависает надо мной, делает паузу, позволяя мне принять его. Как он близок, как совершенно великолепен. Его теплый мужской запах пробивается сквозь запах хлорки, прилипшей к нему, и я чувствую ноющую пульсацию между бедер. Его волосы вьются по краям, прямо под ушами, и мне приходится сопротивляться желанию протянуть руку и коснуться его.

— Я собираюсь сказать тебе, где нужно прикасаться к себе, — продолжает он, его голос становится глубже, этот шелест становится почти осязаемым, как будто я чувствую его на своей коже. — Ты будешь следовать моим указаниям, Белла. Ты сможешь это сделать?

Я слышу невысказанный вопрос в его голосе, скрытый под тем, который он задает вслух.

Хочешь ли ты этого?

Ответ - да. Я чувствую, как пульс пульсирует в горле, дыхание сбивается, и мне страшно, но я хочу этого. Этот мужчина делает все возможное, чтобы дать мне то, чего мы оба хотим, не переступая моих границ, и в этот момент, кажется, я немного влюбляюсь в него.

Это невозможно. Чего бы он еще ни хотел, он ясно дал это понять. Но это не значит, что я не могу получить это. Что у нас не может быть этого.

Я тяжело сглатываю.

— Да, — шепчу я. — Скажи мне, что делать.

На его щеке снова дергается мышца, когда он приподнимается надо мной.

— Прикоснись пальцем к нижней губке, — пробормотал он. — Проведи им по ней. Нежно.

Я поднимаю руку, стараясь не задеть его, и прижимаю кончик пальца к нижней губе. Я не могу представить, что вообще что-то почувствую, но потом, следуя его указаниям, встречаюсь с его потемневшими глазами. Мой рот теплеет под моим прикосновениями, по коже пробегают мурашки.

— Это я тебя целую, — дышит он. — Мой палец обводит твой рот, как раз перед тем, как мои губы оказываются на твоих. Нажми чуть сильнее. Боже, разве ты не чувствуешь этого? Целовать тебя очень приятно.

Его голос становится глубже, гуще, и я понимаю, что это его тоже заводит. Это, как ничто другое, заставляет вспышку жара снова танцевать во мне, заставляя мои бедра сжиматься вместе, пока я обвожу пальцем форму своего рта.

— Теперь тем же пальцем - вдоль края челюсти. Ниже, по горлу, понемногу. У тебя такой сладкий вкус. Тебе это нравится? Мой рот на твоей коже, пробующий тебя на вкус? Поцелуи до самых ключиц?

Я киваю, внезапно задыхаясь. Это всего лишь кончик моего пальца, но каким-то образом, слушая глубокий хрип его голоса, я могу представить, что это его губы. Легкие, как перышко, поцелуи по моей шее, обещающие большее.

— Вот здесь. Прямо в ложбинке твоего горла. Мой язык высунулся, пробуя тебя на вкус. И ниже, между грудей...— Он задыхается, опускает глаза, чтобы посмотреть, как мои пальцы спускаются в долину декольте. — Ты можешь снять свой топ?

Это не требование, а вопрос. Я хочу ответить «да». Я хочу угодить ему, этому человеку, который идет дальше, чем я могла себе представить, пытаясь сделать так, чтобы я чувствовала себя в безопасности. Но мысль о том, что я могу быть настолько открытой перед ним, перед кем угодно, заставляет дрожь пробегать по позвоночнику и гасит мое возбуждение.

— Если я скажу нет, нам придется остановиться? — Шепчу я, и Габриэль быстро качает головой.

— Нет. Мы продолжим, Белла. И ты не должна делать ничего, чего не хочешь.

Я киваю, чувствуя, как между бедер нарастает боль. Моя кожа напряжена и горяча, потребность в облегчении растет, и я задаюсь вопросом, смогу ли я как-то кончить к концу этого. Если это к чему-то приведет, то в какой-то момент…

Боже, я хочу кончить.

Я не могу представить, как возбужден сейчас Габриэль, как трудно ему не прикасаться к себе. Но он, кажется, совсем не замечает своего тела, только мое, когда смотрит вниз, туда, где мои пальцы все еще лежат между грудей.

— Проведи пальцами по соскам, — пробормотал он, его голос хриплый. — Это мои руки на тебе, Белла. Мой рот. Я играю с твоими красивыми сосками, пока они не станут твердыми и жесткими для меня. Пока ты не почувствуешь каждое прикосновение, каждое лизание между этими идеальными бедрами.

Мои пальцы обводят соски, чувствуя, как они напрягаются под моими прикосновениями через тонкий материал купальника, и эта боль нарастает, каждое прикосновение заставляет мой клитор пульсировать, как и обещал Габриэль. Мои губы раздвигаются в быстром, задыхающемся вдохе, и я слышу свой стон. Низкий, мягкий, рваный звук, и мои бедра выгибаются дугой, когда я играю сосками и затаив дыхание жду его следующих указаний.

Он напрягается при этом звуке, его руки сгибаются по обе стороны от меня, и я улавливаю, как напрягается его пресс, как дергается его член в шортах. Я никогда не представляла себе ничего настолько возбуждающего, как наблюдать за тем, что я делаю с ним прямо сейчас, как растет его желание, пока он уговаривает меня прикоснуться к себе, и я не могу представить, что может быть что-то более эротичное. Даже секс не может быть более горячим, чем это.

Я никогда, никогда не представляла себе ничего подобного.

— Держи одну руку на груди, Белла, — хрипло говорит Габриэль. — Другой - правой - проведите по животу. Медленно... — Его руки упираются в шезлонг, а тело напрягается, когда я издаю еще один тихий стон. — Медленно, прямо там, где я тебя целую, вниз, до самого края ткани. Проведи им туда-сюда, как я провожу языком по твоей коже. Дразня тебя. Еще не касаясь. Просто дразню.

Я сжимаю свои бедра вместе, двигаюсь в шезлонге, затаив дыхание. Я никогда так сильно не нуждалась в прикосновениях, никогда так сильно не жаждала этого. Все мое тело словно пульсирует, мое возбуждение почти невыносимо, и если он чувствует что-то подобное...

— Поиграй со своим соском, Белла, — хрипло пробормотал он. — Возьмись за грудь, сожми ее - вот так. Да. Хорошая девочка. Ты так возбуждена для меня сейчас, не так ли? Тебе нужны мои пальцы на твоем клиторе, не так ли? Тебе это нужно.

Я беззвучно киваю, веря, что он все еще не собирается прикасаться ко мне. Что все это - часть игры. И так оно и есть.

— Запусти пальцы под бикини, Белла, — хрипит Габриэль. — До самого клитора. Раздвинь себя. Ты мокрая?

Мой палец проникает между складок, и боже. Я вся мокрая. Между моих бедер растекается озеро возбуждения, горячее и скользкое, и я стону, когда мой палец едва касается моего клитора, и электрическое удовольствие пляшет по моей коже.

— Да, — удается мне. — Я очень мокрая.

Стон, вырвавшийся изо рта Габриэля, звучит почти болезненно. Его тело на мгновение напрягается, раскачиваясь надо мной, и я слышу, как он втягивает воздух, словно пытаясь взять себя в руки.

— Хорошая девочка, — вздыхает он. — Я хотел, чтобы ты была мокрой и красивой для моих пальцев. Для моего языка. Погладь свой клитор для меня, Белла. Так, как ты бы хотела, если бы я лизал твою сладкую киску. Если бы там была моя рука. Погладь свой клитор так, как тебе нравится. Медленно, пока что.

Я киваю, палец снова гладит мой клитор, и я стону. Он такой приятный, набухший и чувствительный под кончиком моего пальца, и все, что происходило до этого момента, заставляет меня возбуждаться, так отчаянно нуждаться в удовольствии, как никогда в жизни.

— Мне так хорошо, — задыхаюсь я, мой голос почти хнычет, и Габриэль снова стонет, звук скрежещет между его зубами.

— Да, это так, — бормочет он. — Ты так возбуждена для меня, Белла. Такая мокрая и готовая. Ты можешь кончить, когда захочешь, милая. Медленно или быстро, как захочешь. Я заставлю тебя кончить, как только ты этого захочешь. Я знаю, что тебе это нужно, детка. Тебе нужно кончить для меня, не так ли?

— Да, — хнычу я, потирая свой клитор уже двумя пальцами, быстрыми, жесткими кругами. Часть меня хочет не спешить, затянуть процесс, но я не помню, чтобы когда-нибудь так сильно нуждалась в разрядке. Ощущения восхитительно приятные, как когда я трогала себя в душе после тренировки с Габриэлем в то первое утро, только лучше. Все усиливается из-за него, он склоняется надо мной, шепчет мне всякие непотребности, его тело горячее и твердое, накрывающее мое. Я чувствую защиту, а не угрозу, возбуждение, а не панику, и я чувствую жар его тела и тепло его дыхания на моей коже, при этом он ни разу не прикоснулся ко мне. Это сводит меня с ума, и я выгибаюсь в руке, задыхаясь и хныча, когда подхожу к краю.

— О Боже, о Боже, Габриэль...

— Вот так, детка. Ты хочешь кончить для меня. Это будет так приятно, когда ты это сделаешь.

Что-то останавливает меня на самом краю, досадная остановка, которая не уменьшает удовольствия, но и не позволяет ему идти дальше. Я почти умоляю Габриэля прикоснутся ко мне и довести меня до конца, но прикусываю губу, боясь, что если я это сделаю, то запаникую от его прикосновений и окончательно потеряю контроль.

А я так хочу этого.

— Я… — Я прикусываю губу, продолжая поглаживать свой клитор, мои бедра дрожат от того, насколько я близка к этому. Как сильно мне нужно кончить. — Я так близко. Пожалуйста...

— О, я знаю, что ты близка. — Хриплый, полный похоти голос Габриэля заполняет мои уши, когда я закрываю глаза, подбадривая меня, усиливая мое возбуждение, заставляя желать того, что я даже не могу себе представить. — Ты хочешь кончить для меня, детка. Тебе это нужно, Белла. Отпусти себя. Кончи для меня. Кончай так сильно, детка, как того желаешь. Это будет очень приятно, черт...

Что-то в этом рваном проклятии, в его прерывистом дыхании, когда он говорит это, как будто он представляет, как входит в меня прямо сейчас, толкает меня к краю, мой оргазм на грани срабатывания его, толкает меня за край, в самое изысканное удовольствие, которое я когда-либо испытывала за всю свою жизнь.

— Габриэль! — Я выкрикиваю его имя, голова откидывается назад, пальцы ласкают мой клитор, бедра вздымаются вверх, а свободная рука опускается на край шезлонга и крепко сжимает его, пока я извиваюсь и стону. Удовольствие бежит по моей коже, мышцы напрягаются, волна за волной накатывает на меня, и я не знала, что такое возможно. Габриэль парит надо мной, не касаясь меня, но его жар все равно проникает в меня, даже с расстояния в несколько дюймов, и я тяжело кончаю под ним.

— Вот и все, детка, — рвано дышит он. — Боже, ты так чертовски великолепна. Такая охренительная, когда ты так кончаешь для меня. Боже, ты, блядь, такая сладкая на вкус, такая идеальная, блядь...

Его голос невозможно рваный, как будто он тоже на грани, а он даже не прикоснулся к себе. Он продлевает мой оргазм, затягивает его, пока я не задыхаюсь и не обмякаю под ним, мои пальцы замирают, а я смотрю на него с ошеломленным выражением лица.

Он выглядит разбитым. Его полу-высохшие волосы вьются вокруг лица, каждый мускул напряжен до предела от усилия удержаться на месте, а когда я провожаю взглядом его точеное тело, то вижу очертания его эрекции, рельефно выделяющиеся на фоне ткани шорт.

Габриэль делает глубокий взволнованный вдох и начинает приподниматься и отстраняться от меня.

— Подожди! — Вслух произношу я, поднимая на него глаза, и он замирает. В его потемневших глазах появляется настороженность, как будто он не уверен, что последует дальше. — Я хочу, чтобы ты тоже кончил.

— Белла. — Он тяжело сглатывает, и я вижу, как напрягаются мышцы на его руках, как сгибаются его ладони по обе стороны от меня. — Мне не нужно...

— Нет, нужно, — шепчу я, задыхаясь. — Я вижу, какой ты твердый. Как сильно это тебя завело.

Габриэль стонет, его голова падает вперед.

— Боже, продолжай говорить со мной в таком тоне, Белла, и я кончу, даже не коснувшись себя. — Он издал придушенный смешок и снова поднял на меня глаза. — Я беспокоюсь о тебе. Я хочу убедиться, что с тобой все в порядке. Это было...

— Невероятно, — вздохнула я. — И страшно, и хорошо, и запутанно, и... — Я вдыхаю. Последующие толчки все еще сотрясают меня, и я не знаю, как я буду относиться ко всему этому утром, но я знаю, чего хочу сейчас. — Прикоснись к себе, — вздыхаю я. — Прямо там, где ты сейчас. Позволь мне смотреть, как ты кончаешь для меня. И ты можешь представить, что это я прикасаюсь к тебе точно так же, как мы только что делали для меня.

Габриэль облизывает нижнюю губу, и я вижу, как его пробирает мелкая дрожь.

— Ты уверена? — Хрипит он. — Белла...

— Я уверена. — Я тяжело сглатываю. — Позволь мне посмотреть, как ты кончаешь.

Габриэль делает медленный, дрожащий вдох, поддерживая себя одной рукой, а другой медленно тянется вниз. Он развязывает шнурки шорт, ловко распахивая их одной рукой, и у меня перехватывает дыхание, когда я вижу, как его рука проскальзывает в пояс и слегка сдвигает их вниз по бедрам, освобождая его твердый член.

Я задыхаюсь, а он замирает.

Он огромный. Длинный и толстый, такой жесткий, что его кончик почти касается живота, а вены выделяются на фоне напряженной плоти. Кончик набух и блестит от его собственного возбуждения, и Габриэль снова вздрагивает, его рука сгибается на бедре.

— Я могу остановиться...

Я быстро качаю головой.

— Не останавливайся, — вздыхаю я. — Я хочу посмотреть.

Габриэль издал рваный смешок.

— Я не знаю, как долго это продлится, — признается он, протягивая руку вниз и проводя кончиками пальцев по своему напряженному стволу, словно проверяя силу своего возбуждения. — Ты так чертовски красива, когда кончаешь, Белла. Я никогда не видел ничего настолько чертовски великолепного. Я хочу смотреть, как ты кончаешь снова и снова... — Его бедра подрагивают, рука двигается, чтобы схватить его вал, и глаза закрываются, когда я вижу, как все его тело напрягается от удовольствия. — О, блядь, боже. Мне так нужно кончить.

Я смотрю на него, желая сделать то же самое, что он сделал для меня, уговаривать его, бормотать грязные вещи, пока он гладит свой член для меня. Но все, что я могу делать, это смотреть, мои глаза жадно вбирают каждый дюйм его тела. Я никогда не видела ничего более эротичного, чем Габриэль, нависший надо мной, его мускулы тверды и напряжены, его рука плотно обхватывает его пульсирующий член, когда он начинает гладить его для меня, его челюсть сжата, когда он стонет от удовольствия.

— Боже, так намного лучше, — вздыхает он. — Так чертовски хорошо, когда ты смотришь на меня. С таким выражением лица. Как будто ты хочешь меня съесть.

И тут я нахожу в себе крошечную капельку смелости.

— Что бы ты хотел, чтобы я сделала с тобой? — Шепчу я, и глаза Габриэля снова ненадолго закрываются, а из них вырывается еще один стон, когда он проводит ладонью по своему набухшему кончику.

— Так много всего, черт возьми, — вздыхает он. — Твоя рука на моем члене, вот так, чтобы ты почувствовала, как я тверд для тебя. Как сильно ты меня заводишь. Твой рот - боже, твой рот сводит меня с ума, прижатый прямо к кончику, вот здесь... — Он прижимает большой палец к кончику своего члена, поглаживая его, когда он стонет, и моя рука снова скользит вниз к краю моего бикини, без всякого приказа. — Твой язык скользит по мне, все ниже и ниже... — Его рука снова скользит вниз, к основанию, крепко сжимая его, когда его бедра выгибаются вперед. — Твой горячий рот обхватывает меня. Я бы умер, если бы ты отсосала мне, Белла. Мне бы было так охуенно хорошо, когда твои губы обхватили бы мой член.

— Могу я... — У меня перехватило дыхание. — Я хочу кончить еще раз, с тобой. — То, что он говорит, сводит меня с ума, я никогда не представляла, чтобы мужчина говорил мне такое. У Габриэля грязный рот, и мне это нравится. Мне нравится все, что он говорит, то, как он это говорит, то, как он делает так, что мне вдруг становится легко представить, как я делаю все эти вещи там, где раньше они меня только пугали. — Можно мне кончить еще раз?

Габриэль стонет, толкаясь бедрами в свой кулак.

— Боже, да. Ласкай себя, пока я глажу свой член, малыш. Пожалуйста. Пожалуйста, блядь, кончи для меня.

От этого рваного «пожалуйста» я стону еще до того, как мои пальцы снова касаются клитора. Я хватаюсь за край шезлонга, поглаживая пальцами свой скользкий, набухший, слишком чувствительный клитор, не зная, смогу ли я кончить дважды за ночь, но зная, что хочу сделать это, пока Габриэль гладит себя для меня, пока я наблюдаю за тем, как в нескольких дюймах от меня происходит самое горячее, что я когда-либо видела в своей жизни.

— Боже, это так приятно. — Габриэль задыхается сквозь стиснутые зубы, его рука замедляется, пока он наблюдает за мной. — Мне осталось недолго, детка. Я не смогу сдержаться. Смотреть, как ты кончаешь... — Его рука снова скользит по вздыбленному члену, каждый дюйм его тела напряжен и дрожит от удовольствия. — Я чуть не кончил, даже не прикоснувшись к себе. Я…

Еще одна волна удовольствия прокатывается по нему, его рука движется быстрее, когда он сжимает член в кулак, и я слишком легко представляю себе, каково это, когда он вот так вколачивается в меня. Наши тела прижаты друг к другу, горячие и скользкие, этот огромный член заполняет меня. Слышать, как он стонет, потому что это мое тело заставляет его чувствовать себя так, а не его собственная рука.

И вот так я снова дрожу на грани, так близка к оргазму, что знаю, что вот-вот выскочу за грань.

Габриэль напрягается, отпрянув назад.

— Я собираюсь..., — он начинает двигаться, но я яростно трясу головой.

— Нет! — Я задыхаюсь, упираясь в руку. — Я так близко, давай же. Просто... давай... — Я провожу пальцами по животу, и глаза Габриэля расширяются за мгновение до того, как с его губ срывается рваный стон, и я вижу, как все его тело вздрагивает и напрягается, а член пульсирует в его кулаке. — О, Боже! — Я вскрикиваю от нахлынувшего оргазма, моя спина выгибается, а клитор пульсирует от прикосновений пальцев, когда я чувствую, как первая горячая струя его спермы бьет по моей коже. Она брызжет мне на живот, Габриэль стонет и ругается, сжимая в кулаке свой член. Еще больше его горячей спермы стекает по моему животу и груди, а оргазм накатывает на меня пульсирующими волнами, усиливаясь от ощущения спермы Габриэля на мне и от вида его самого, застигнутого муками кульминации. Его челюсть сжата, глаза темные, все тело напряжено от удовольствия, и он смотрит на меня так, будто никогда в жизни не видел ничего прекраснее.

Я вздрагиваю, тихонько стону, когда моя кульминация отступает. Габриэль задыхается, его пальцы выдавливают последние капли спермы из его все еще твердого члена, его глаза остекленели от удовольствия.

Долгое мгновение он смотрит на меня, и я смотрю в ответ. Я не могу поверить в то, что только что произошло, что мы оба только что кончили, вместе, ни разу не прикоснувшись друг к другу.

Как вам такой прогресс?

22

ГАБРИЭЛЬ

Часть меня думает, что я сплю. Что это, должно быть, самый эротичный влажный сон в моей жизни, вызванный четырьмя годами лишений и лишь редкой разрядкой. Долгое время я только и могу, что смотреть на Беллу, все еще рукой обхватывая свой размякший член, не в силах осознать, что только что произошло.

Я никогда не делал и не испытывал ничего подобного. Все это было вызвано желанием как-то получить то, чего мы оба хотели, не напугав ее, не усугубив ситуацию. Это было единственное, что я мог придумать.

И это было самое горячее, что я когда-либо делал в своей жизни.

Каким-то образом мне удается взять себя в руки, спрятаться и встать, найдя для нее салфетки, чтобы вытереться. Это кажется неправильным, вроде бы я должен ухаживать за ней после этого, приводить ее в порядок, но я все равно не могу к ней прикоснуться.

Она смотрит на меня огромными голубыми глазами, медленно поднимаясь на ноги, и я вижу, как она слегка покачивается. Она облизывает губы, и я вижу, как возвращаются все ее нервы, вся неуверенность. Я понимаю, почему.

Я просто не знаю, что с этим делать.

— Это было... — Белла тяжело сглатывает. — Я собираюсь вернуться в свою комнату, хорошо? Я…— Она хватает свою одежду, натягивает ее обратно и отступает от меня, как будто не уверена, что произойдет дальше. Она выглядит испуганной, и это последнее, чего я хочу.

Я хочу потянуться к ней, утешить ее, но мы оба сейчас не в своей тарелке. Я не знаю, что ей нужно в этот момент, и не представляю, как ей это дать.

Поэтому я отпускаю ее и смотрю, как она бегом возвращается к дому и исчезает внутри. Я иду собирать свою одежду, а когда возвращаюсь в дом, в нем царит тишина. Если она все еще не спит, я не слышу никаких признаков этого. Мне приходится бороться с желанием пойти и проверить ее.

Моя кровать все еще кажется пустой без нее, больше, чем когда-либо после этого. После этого я испытываю непреодолимое желание быть рядом с ней, чтобы она свернулась калачиком у меня на груди, чтобы я почувствовал, как она сонно прижимается ко мне, чего я не хотел уже очень давно. Это чувство, на которое я боюсь смотреть слишком пристально.

Но я также измотан, и на этот раз я легко засыпаю, но через некоторое время меня грубо будит пронзительный звук будильника.

Все мои сны были наполнены Беллой - ее совершенным телом, ее вздохами и стонами, выражением ее лица, когда она кончала, и вот я просыпаюсь с жестким напоминанием о том, что произошло между нами прошлой ночью. У меня возникает искушение нажать на кнопку «дремать». Но есть вероятность, что Белла будет ждать меня внизу, на тренировке, раз уж она вернулась к своему обычному распорядку дня, и это заставляет меня встать с кровати и облачиться в тренировочную одежду, а мой член лишь немного смягчается к тому времени, как я оказываюсь внизу.

Она ждет в фойе, в своем обычном тренировочном костюме, с волосами, собранными в высокий хвост, и на короткую секунду мне кажется, что я задыхаюсь, глядя на нее. Я болезненно возбужден, все мое тело напряжено от воспоминаний о прошлой ночи, и все, чего я хочу, это подхватить ее на руки и отнести обратно по лестнице в свою спальню. Я хочу провести весь день, изучая ту же карту, которую я сказал ей проследить прошлой ночью, чтобы заново покрыть всю эту землю своими собственными пальцами и ртом.

Белла поднимает глаза на звук моих шагов, и я вижу, как она тяжело сглатывает и быстро опускает взгляд. Что бы она ни увидела на моем лице, это заставляет ее нервничать, и я изо всех сил стараюсь придать своему выражению лица хоть что-то прикрывая похоть.

— Ты готова пойти потренироваться? — Спрашиваю я нейтральным тоном, и Белла кивает.

— Пойдем, — мягко говорит она, ее голос немного трещит по краям, и мы спускаемся по лестнице.

Как только мы спускаемся в тренажерный зал, сразу становится ясно, что Белла не намерена говорить о прошлой ночи. Она избегает моего взгляда, когда спешит туда, где обычно начинает разминаться, выполняет свою рутину, избегая смотреть на меня в зеркало или как-то иначе, а затем встает и кивает в сторону боксерского мешка.

— Обычные тренировки? — Спрашивает она, и мне удается кивнуть в ответ.

— В конце концов, мы должны будем их разнообразить, но для сегодняшнего утра это вполне нормально.

Все, о чем я хочу ее спросить, теснится у меня в горле, и я тяжело сглатываю, перебираясь на другую сторону мешка и начиная серию собственных упражнений.

— Ты хорошо спала ночью? — Я спрашиваю так спокойно, как только могу, но взгляд Беллы встречается с моим, и ее позиция колеблется.

— Да, — говорит она, нервно облизывая губы.

— Никаких кошмаров?

Она качает головой.

— Я приняла таблетку. У меня сонливость, если я не высыпаюсь, и я не хотела рисковать.

— Из-за того, что мы сделали? Ты думала, что это может их спровоцировать? — Я понимаю, что, наверное, не стоило задавать этот вопрос, как только он вырвался у меня изо рта, но Белла кивает, и в моей груди что-то сжимается. — Прости. Я не собирался ничего усугублять.

— Ты не хотел, — быстро говорит она, ее взгляд встречается с моим, а затем опускается, и мы оба замираем, становясь очень неподвижными. Я вижу, как учащается ее дыхание.

— Я не могу сказать, что сожалею об этом, — пробормотал я. — Потому что, черт возьми, Белла, я действительно не сожалею. Но...

— Я не хочу, чтобы ты меня увольнял. — Она вырывается, резко поднимая на меня глаза, и я на мгновение не могу придумать, что ответить. Я просто смотрю на нее, пока она продолжает быстро говорить. — Мне здесь нравится. Мне нравится заботиться о Сесилии и Дэнни. Мне нравится этот дом. Все, что ты для меня сделал, было невероятно. И я очень, очень не хочу, чтобы ты меня уволил...

— Белла. — Я обхожу боксерский мешок сбоку, останавливаясь перед тем, как подойти слишком близко. — Я не собираюсь тебя увольнять. Я никогда бы не уволил. Особенно из-за того, что спровоцировал я. Но у меня нет намерений увольнять тебя, несмотря ни на что.

— Тогда... — Она выдохнула. — У тебя противоречивый вид. Как будто ты сожалеешь о прошлой ночи. — Это тоже вырывается в спешке, как будто она не может больше держать это в себе. — Мне жаль, если...

— Я только что сказал, что не сожалею об этом. — Мне удается натянуто улыбнуться. — Я не жалею об этом, Белла. Но я знаю, что ты заслуживаешь того, чего я не могу тебе дать, и...

Она хмурится.

— Например? Что ты имеешь в виду?

Я выдыхаю, когда она делает шаг назад, прислоняясь спиной к стене. Ее руки нервно трутся о бедра, и от одного этого у меня пересыхает во рту, возбуждение пульсирует во мне, вспоминая, как она трогала себя для меня прошлой ночью.

— Я не могу дать тебе отношения, Белла, — тихо говорю я, подходя к ней чуть ближе, на расстояние вытянутой руки. Она слегка напрягается, но не двигается, и я осторожничаю, чтобы случайно не коснуться ее. — Ты невероятна. С тех пор как я тебя встретил, ты потрясла меня так, что мне понадобится много времени, чтобы перечислить. А прошлая ночь была самой эротичной из всех, что я когда-либо пережил. Но я... — Я делаю глубокий вдох, отмеряя свои слова. — Я долго думал, что у меня больше нет сил на другие отношения. Что у меня не осталось сил, чтобы дать любой женщине то, что ей нужно, но особенно тебе. И последнее, чего я хочу, это обещать тебе то, что не смогу выполнить. Из-за этого я старался держаться на расстоянии. А вчера вечером я не смог. Я зашел дальше, чем следовало, и должен сожалеть об этом, хотя и не жалею. Но я не могу обещать тебе того, чего ты заслуживаешь, и это значит, что я не должен позволить этому случиться снова.

Белла сглатывает, ее горло работает, и она медленно кивает.

— Я понимаю. — Ее голос тихий и низкий, и я вижу, что она все еще теребит пальцами бедра, ковыряя материал своих леггинсов. Выражение ее лица явно говорит о том, что она хочет что-то сказать, но не считает нужным.

— Что? — Мое любопытство разгорелось, и, кроме того, я никогда не хочу, чтобы она что-то от меня скрывала. Я не хочу, чтобы она чувствовала, что должна это делать. — Ты можешь поговорить со мной, Белла. Я готов выслушать, что бы это ни было.

Она смеется и поднимает на меня глаза.

— Может быть, не об этом, — тихо говорит она, и я качаю головой.

— Ты можешь рассказать мне.

Она впивается зубами в нижнюю губу, волнуясь.

— Я начала думать об этом недавно, — тихо говорит она, делая медленный вдох. — И еще больше я задумалась об этом после встречи с психиатром. Я обедала с Кларой, и некоторые вещи, которые она сказала, заставили меня задуматься об этом еще больше. И тогда... — Она поднимает на меня глаза. — Я хочу, чтобы у меня были отношения, в конце концов. Ты сделал все это, чтобы помочь мне стать независимой. Чтобы избежать брака по расчету. Ты дал мне работу. Мои собственные банковские счета. Ты учишь меня водить машину. И...

При мысли о том, что кто-то другой может прикоснуться к Белле, у меня в животе все сворачивается. При мысли о том, что кто-то другой вообще может быть с ней. Я достаточно долго пробыл здесь, чтобы знать, что такое ревность, и чувствую, как она раскаляется до бела по моим венам при одной только возможности того, что она кого-то хочет.

Но у меня нет права на ревность. Не с ней. Не после того, что я только что сказал.

— Я не хочу чувствовать себя сломленной — шепчет Белла. — Прошлой ночью ты дал мне первый намек на то, что, возможно, мне не придется этого делать. Я никогда не думала, что смогу сделать что-то подобное, и что мне это понравится, и будет так... невероятно. — Она смотрит на меня из-под ресниц, ее дыхание учащается, и я чувствую, как возбуждение пронзает меня, а мой член мгновенно напрягается. Она оказывает на меня неоспоримое воздействие, и так близко, слыша это, невозможно контролировать.

Я должен сказать ей, что со временем это, конечно, возможно. Что с правильным, терпеливым человеком она сможет преодолеть все эти страхи. Но я не могу вымолвить и слова, потому что мысль о том, что какой-то другой мужчина может помочь Белле справиться с ее проблемами в интимной жизни, вызывает во мне ревность, и я не могу ее остановить.

— Ты уже так много мне помог, — шепчет она. — Возможно, ты сможешь помочь мне еще одним способом.

Я напрягаюсь, смотрю на нее сверху вниз, внезапно насторожившись.

— Как? — Мой голос звучит хрипло в горле, во рту пересохло. Я не хочу представлять, что она имеет в виду то, как это звучит, потому что мой контроль кажется очень тонким, и я не могу позволить ему сломаться. Только не с ней. — Тебе придется объяснить, Белла.

Она тяжело сглатывает.

— Я знаю, что ты хочешь меня, — шепчет она, все еще глядя на меня из-под длинных ресниц, почти застенчиво, бросая вызов словам, вылетающим из ее рта. — И я не могу притворяться, что не хочу тебя. Не после прошлой ночи. Если мы... — Ее голос слегка дрожит. — Если бы мы договорились, что у нас нет никаких обязательств и что мы просто друзья, ты бы мог...

Я застыл, слушая, как она делает еще один дрожащий вдох, явно набираясь смелости, чтобы закончить.

— Ты мог бы... помочь мне справиться с моим отвращением к прикосновениям. — Она нервно облизывает губы, и от этого зрелища меня бросает в дрожь, становится трудно дышать. — Мы могли бы начать понемногу, пока...

На мгновение я не могу придумать, что сказать. В моем мозгу все перепуталось, я не могу правильно подобрать слова, чтобы ответить ей. Отчаянное желание сказать «да» на все и вся воюет с практичностью: действительно ли это хорошая идея.

Мой разум говорит мне, что все может пойти ужасно плохо, а тем временем мой пульсирующий член напоминает мне обо всех способах, которыми это будет чертовски правильно. Не говоря уже о том, что какая-то давно похороненная, извращенная часть меня ужасно, основательно возбуждается от идеи научить ее. Делать каждый маленький шаг в ее сексуальном образовании вместе, бит за битом, пока она будет открываться мне во всех смыслах. Динамика этого заставляет меня чувствовать оцепенение от возбуждения, вся кровь в моем теле приливает к члену.

Белла опускает глаза, ее щеки краснеют, когда она прижимается к стене.

— Прости, — пробормотала она, явно восприняв мой шок как отказ. — Я не должна была думать...

— Я не говорю тебе нет, — умудряюсь выдавить я, и ее глаза снова встречаются с моими, нервные и полные слабой надежды, отчего мне кажется, что я сейчас сойду с ума. — Я просто... нам нужно прояснить, чего ты хочешь, Белла. Что мы здесь делаем.

— Хорошо, — нервно пробормотала она, прикусив губу. — Что ты хочешь знать?

Я делаю глубокий, медленный вдох, пытаясь упорядочить свои мысли, забыть о пульсирующем члене и сосредоточиться на важных моментах, на том, что я должен понять, чтобы не облажаться и случайно не причинить ей боль. Мне приходит в голову, что я должен пойти и запереть дверь, но сюда никто не спускается, кроме меня, а Агнес не будет убираться, пока знает, что я все еще здесь только после того, как увидит меня за завтраком. Все это проносится у меня в голове, но на самом деле я не могу оторваться от нее. Я в дюйме от нее, достаточно близко, чтобы чувствовать жар, исходящий от ее кожи, ощущать сладкий аромат ее пота и мыла, и я не смог бы пошевелиться, если бы вся эта гребаная комната горела.

— У тебя уже был секс? — Тихо спрашиваю я. — Я знаю немного о том, что с тобой случилось. И я знаю, что об этом трудно говорить. Но если это должно помочь тебе как-то пережить это, то мне нужно знать, как далеко это зашло. Как много ты пережила, прежде чем закрыться.

Белла тяжело сглатывает и качает головой.

— Нет, — шепчет она. — Они не зашли так далеко. Они издевались, трогали меня неподобающим образом... — Она поднимает руку к груди, а другой рукой проводит по бедру и как раз между ними. — Один из них просунул руку мне между ног, но не вошел в меня глубоко. Они слишком боялись испортить меня для Петра и быть наказанными. Пока они держали меня в комнате, ожидая его... — Ее голос прерывается, и я отступаю назад, давая ей немного пространства.

— Нам не обязательно говорить обо всем этом сегодня, — мягко говорю я ей. — Нам не нужно ничего делать сегодня. Если ты не готова сейчас, Белла, это может случиться в любой момент. Ты никуда не уходишь, и я тоже. То, о чем ты просишь... мы можем начать и прекратить, когда захотим, если мы собираемся это сделать. Не обязательно прямо в эту секунду.

Она быстро кивает, все еще кусая свою нижнюю губу.

— Я знаю, — вздыхает она. — Но я хочу... нет, это неправильно. Мне нужно поговорить об этом. Пока у меня не сдали нервы.

— Хорошо. — Я жду, а она вдыхает еще раз, не отрывая взгляда от коврика между нами.

— Они завели меня в комнату и поставили на колени. Парочка из них возбудилась, и они... они начали трогать себя. Один из них прижимался к моему рту, терся о мое лицо. Но на самом деле они не... — Она поморщилась. — Не проникали в меня. Это было просто позерство, угрозы. Но это было больше, чем ужас для меня.

Гнев, захлестнувший меня, не сравним ни с чем, что я когда-либо чувствовал.

— Ты сказала, что они были мертвы к тому времени, как тебя оттуда забрали?

Белла кивает.

— Думаю, да. Большинство из них. Дон и несколько его людей ворвались в отель в поисках его жены. Женщину, чье место я заняла. Я услышала стрельбу и... — Она обхватывает себя руками, и я сжимаю челюсти.

— Хорошо, — удается мне выдавить из себя. — Потому что если бы это было не так, я бы сам убил их всех за то, что они так к тебе прикоснулись. За то, что причинили тебе боль.

Белла поднимает глаза на меня, и я вижу в них проблеск неверия. Я не виню ее за это, я никогда не представлял себя жестоким человеком. По правде говоря, я никогда никого не убивал и не призывал к насилию. Несколько драк - худшее, с чем я сталкивался, работая с преступным миром Нью-Йорка. Но в этот момент я говорю серьезно. И она, должно быть, это видит, потому что в ее глазах тоже есть что-то еще.

Благодарность. И тепло, которое говорит мне о том, что еще она чувствует.

— В любом случае, — она снова облизывает губы, снова опуская взгляд. — Я все еще девственница. И я... я еще очень далека от того, чтобы быть готовой что-то с этим сделать. Но я...

Она прерывается, и мне так хочется протянуть руку и провести пальцем под ее подбородком, наклонить ее лицо вверх, чтобы она посмотрела мне в глаза. Но я не могу прикоснуться к ней.

Пока не могу.

Через мгновение она поднимает на меня глаза.

— Я доверяю тебе, — мягко говорит она. — И я хочу этого в итоге. Я знаю, что ты не причинишь мне вреда.

Мой пульс гулко бьется в ушах. Все мое тело напряжено, член в тренировочных шортах - болезненный, твердый слиток железа, и Белла гораздо больше верит в мою способность не спешить, чем я сам. Но я должен это сделать, потому что меньше всего на свете я хочу нарушить доверие этой женщины.

Ей причинили боль, и она доверяет мне, чтобы я помог ей восстановиться. Одного этого достаточно, чтобы сказать мне, что я не должен этого делать, как бы эмоционально я ни был недоступен. Но она сказала, что не хочет, чтобы это было надолго. Что мы сделаем это как друзья. И что в конце концов кто-то другой займет мое место.

Это не должно вызывать во мне такого жжения ревности, как сейчас. Но, правильно это или нет, я пока отгоняю ее, потому что не могу с ней смириться. Единственный реальный вариант - вообще не начинать этот путь, а когда передо мной стоит Белла и мило просит научить ее получать удовольствие от всего сексуального, я не могу смириться с мыслью, что скажу ей нет.

— Хорошо, Белла, — пробормотал я, глядя на нее с желанием, бушующим в каждом дюйме моего тела. — Скажи мне, чего ты хочешь.

Она тяжело дышит, напряжение между нами такое сильное, что кажется, будто я могу протянуть руку и схватить его.

— Я хочу, чтобы ты меня поцеловал, — шепчет она. Ее глаза расширены, она нервничает, ее полный рот приоткрыт, и все во мне хочет поглотить ее. Я успокаиваю себя, наклоняюсь вперед, одной рукой упираясь в стену рядом с ее головой.

Черт. Я могу это сделать. Я могу просто поцеловать ее, мягко, нежно, и остановиться на этом, если это то, чего она хочет. Мне придется погладить возбужденный член в душе после этого, просто чтобы функционировать до конца дня, но я не пойду ни на шаг дальше того, о чем она просит. Я не могу поверить в то, о чем она меня просит, но в какой-то мере это имеет смысл. Я уже помог ей. Я показал, что хочу, чтобы у нее была свобода, что я хочу, чтобы у нее была возможность проложить свой собственный путь в этом мире. Это всего лишь еще один шаг в этом направлении. Именно поэтому она попросила меня помочь ей в этом.

В глубине души я знаю, что обманываю себя, если думаю, что мы можем дурачиться, продолжать делать то, что делаем, вплоть до того, что я стану первым мужчиной, который когда-либо был внутри нее, а потом просто уйду. Но ее доверие ко мне и то, насколько я потерян в ней, делают невозможным сопротивление.

— Габриэль? — Белла шепчет мое имя, и я чувствую, как напрягаются мышцы в животе, как дергается мой член при звуке моего имени на ее губах. Она наклоняет голову, ее глаза становятся все более и более нервными. — Что-то не так?

Я качаю головой, с трудом сглатывая.

— Нет. Я просто давно думал о том, чтобы поцеловать тебя. И я хочу, чтобы это было хорошо для тебя.

Она слабо улыбается.

— Мне не с чем сравнивать.

Каким-то образом это придает мне смелости. Я вдыхаю, наклоняясь к ее рту, запах ее пота, мыла и шампуня заполняет мои чувства, а мысль о том, что я собираюсь впервые попробовать ее на вкус, заставляет меня пульсировать от ни с чем не сравнимой потребности. Я касаюсь ее рта губами, и чувствую, как она задыхается.

— Габриэль...

Она выдыхает мое имя мне в рот, и моя рука сжимается в кулак у стены рядом с ее головой, а я борюсь за контроль. Я снова целую ее, на этот раз чуть более крепко, и Белла издает тихий хныкающий звук, который простреливает прямо в мой член.

Ее глаза открываются, и она разрывает поцелуй, ее нос касается моего, когда она невинно смотрит на меня.

— Ты можешь снять футболку? — Шепчет она. — Только футболку. Я хочу попробовать прикоснуться к тебе.

Мое сердце словно вырывается из груди. Я киваю, облизывая пересохшие губы, и тянусь к краю футболки, стягивая ее через голову и бросая на пол. Белла опускает глаза на мои грудные мышцы, и я вижу, как она впивается зубами в нижнюю губу, как она слабо вздыхает от возбуждения.

— Тебе нравится то, что ты видишь? — Я не могу удержаться от вопроса, мой голос звучит грубо и немного рвано. Белла молча кивает и медленно поднимает руки, ее пальцы на мгновение замирают на моей коже, прежде чем она прижимает ко мне свои ладони.

Я чувствую, как от ее прикосновения по коже пробегают мурашки, как ее пальцы впиваются в мою кожу, как закрываются ее глаза. Ее спина слегка выгибается, наклоняясь ко мне, и я подхожу к ней настолько близко, что почти касаюсь ее, но не совсем, когда наклоняюсь, чтобы поцеловать ее снова.

— Скажи мне остановиться, если я зайду слишком далеко, — шепчу я, а затем прижимаюсь к ее рту.

Даже в таком состоянии, при близком поцелуе, ее губы невероятно сладкие. Мягкие и полные, их прикосновение к моим губам заставляет мой член пульсировать с каждым движением моего рта к ее. Я высунул язык, нежно провел им по ее нижней губе, проверяя ее, и она задыхается, ее рот открывается для меня, когда она вдавливает свои пальцы в мою грудь и проводит своими короткими ногтями по верхней части моего живота.

— Блядь, детка... — простонал я ей в рот, мои бедра дернулись вперед, и я остановился, едва не прижавшись к ней, когда все мое тело напряглось под ее прикосновениями. Мой член стал невероятно твердым, запутался в шортах, мокрый от спермы. Есть немалый шанс, что я кончу в эти шорты еще до того, как все закончится, и я уже решил, что если это случится, то мне придется пережить неловкость. Я слишком возбужден, а медленный, мучительный темп, которого требует общение с Беллой, слишком чертовски горяч для того, что меня уже заводит.

Медленно я позволяю своему языку скользить по ее языку. Я чувствую жар ее рта и наконец, наконец, узнаю ее вкус, сладкую мяту на ее языке, когда чувствую, как подгибаются ее колени и она стонет, раскрыв рот, в поцелуе.

Я разрываю его, задыхаясь, отступаю назад, борясь за контроль. Глаза Беллы расширяются, и я вижу, как она напрягается.

— Что случилось? — Шепчет она. — Я сделала что-то не так?

Я тяжело сглатываю и качаю головой.

— Мне просто нужна секунда. — Я жестом показываю на свой твердый член, и лицо Беллы нагревается, но в уголках ее рта играет крошечная улыбка.

— Ты действительно хочешь меня, не так ли? — Шепчет она, и я стону, изо всех сил стараясь не закатить глаза.

— Это, — говорю я, — самое большое преуменьшение, которое я когда-либо слышал.

Ее взгляд пробегает по моей груди, спускается к животу и ниже и по ее дыханию и покрасневшей коже я понимаю, что ей тоже нравится то, что она видит. Медленно она тянется к краю рубашки.

— Обещаешь, что никто не войдет? — Шепчет она, и я чувствую, как мое сердце ударяется о ребра.

— Я могу убедиться, — говорю я ей и иду запирать дверь. Я оборачиваюсь, каждый шаг в сторону от нее причиняет боль, и когда я дохожу до двери и закрываю ее, то вижу, как она стягивает через голову футболку и бросает ее на пол, оставаясь в одних леггинсах и мягком, растягивающемся спортивном лифчике.

Мои яйца напрягаются, по позвоночнику пробегает волна удовольствия, и на долю секунды мне кажется, что я сейчас кончу. Я кончу от того, что смотрю, как девушка снимает с себя футболку, как гребаный подросток. Но я снова контролирую свое возбуждение и иду к ней, пожирая глазами каждый кусочек обнаженной кожи.

— Ты можешь меня потрогать, — мягко говорит она. — Только выше талии.

Я киваю, чувствуя нервозность, которую не должен испытывать в моем возрасте. Меня каким-то образом затянуло в прошлое, в самый первый раз, когда я прикоснулся к девушке вот так, в те дни, когда я целовался в старших классах и радовался, что мне разрешили просунуть руку под лифчик, и я не ненавижу это так, как мог бы подумать. С кем-то другим это вызвало бы разочарование. Утомительной раздражающей игрой.

С Беллой это похоже на разворачивание подарка. Ее доверие ко мне беспрецедентно, и я не хочу его нарушать. И каким-то образом необходимость сдерживаться, требование не спешить, не пожирать ее так, как я бы уже пожирал, если бы мне дали свободу действий, делает все это в тысячу раз лучше, чем я мог себе представить.

— Поцелуешь меня еще раз, для начала? — Шепчет она, и я с радостью соглашаюсь.

Я наклоняюсь и целую ее, на этот раз более крепко, направляясь прямо к той ступеньке, до которой мы дошли. Она открывает рот, ее язык скользит по моему, и я осторожно протягиваю руки к ее талии, слегка касаясь кожи.

Она мгновенно реагирует, ее кожа становится бугристой под моим прикосновением, и она резко вдыхает. Но она не разрывает поцелуй, не отстраняется, и я медленно поднимаю руки к краю ее бюстгальтера и останавливаюсь там. Осторожно провожу ладонями вверх, ощущая полный изгиб ее груди. Когда мои ладони проходят по ее напрягшимся соскам, она снова дергается, ее бедра выгибаются вперед, и она стонет в поцелуе.

— Под лифчиком, — шепчет она мне в губы. — Пожалуйста. Мне нужно...

Я точно знаю, что ей нужно. Теперь мы двигаемся быстрее, но я верю, что она скажет мне, если ей нужно остановиться, и последнее, что я хочу сделать, это перестать прикасаться к ней. Я просовываю пальцы под край лифчика, теплый запах ее кожи наполняет мои чувства, и я стону от давления в моем ноющем члене, когда впервые касаюсь обнаженных изгибов ее груди.

Когда кончики моих пальцев скользят выше, прижимаясь к ее соскам, Белла издает всхлипывающий стон, который говорит мне о том, насколько это приятно.

Я прижимаю ее спиной к стене, углубляя поцелуй, а сам начинаю ласкать ее соски. Я перекатываю их под кончиками пальцев, дразня, слегка пощипывая и потягивая, пока между нами нарастает жар. Белла задыхается, прижимаясь к моим губам, а ее бедра двигаются так, что это говорит о том, что это работает на нее.

— Это так приятно, — сокрушенно стонет она. — Пожалуйста, не останавливайся. Пожалуйста...

Никогда раньше женщина не кончала от меня вот так. Я слышал разговоры об этом в раздевалке, но всегда считал, что парни просто хвастаются. Но я знаю, когда женщина вот-вот кончит, а Белла уже на грани, она так возбуждена, что я чувствую, что могу отправить и себя за грань только из-за этого.

— Габриэль. — Она выдыхает мое имя, выгибается еще сильнее, вжимаясь грудью в мои руки, а я продолжаю пощипывать ее соски, натягивая их на жесткие пики, которые так и хочется втянуть в рот. — Я... я собираюсь...

Она вскрикивает, хватаясь за мои плечи, ее пальцы впиваются в мою кожу, а ее бедра дико бьются, ее тело извивается, ища что-то, о что можно потереться, какой-то выход для удовольствия, пульсирующего между ее ног, проносящегося по ее телу. Я отстраняюсь от поцелуя и иду на риск.

Одной рукой я задираю ее лифчик, сжимаю в ладони одну грудь, а рот прижимаю к другой и втягиваю в рот ее сосок, перекатывая его языком и прижимая зубы к ее коже, ровно настолько, чтобы она почувствовала его.

Я надеюсь, что подвал настолько звуконепроницаем, насколько он должен быть, потому что Белла кричит. Она выгибается дугой, прижимаясь всем телом к моему на короткую секунду, а затем отстраняется, сильно трясясь, так как ее колени едва не подкосились. Я обхватываю ее за талию и поддерживаю, наслаждаясь ощущением ее веса в своих объятиях, прежде чем она откидывается к стене, и я с сожалением отпускаю ее. Она еще не остановила меня, но я не хочу заходить слишком далеко и рисковать свести на нет ее успехи.

Я делаю шаг назад, задыхаясь. Я смотрю на нее, ее волосы рассыпались по плечам, лифчик задрался на груди, на одном соске остался красный след от моего рта. Она выглядит потрясающе, и мне хочется повалить ее на коврик и заставить кончить снова - ртом, пальцами, членом. Я хочу заставлять ее кончать снова и снова, пока никто из нас не сможет стоять.

Белла делает дрожащий вдох и тянется вверх, чтобы стянуть лифчик.

— Я.… я не знала, что смогу...

— Я тоже не знал. — Я провожу рукой по волосам. — Боже, Белла, я... — Я делаю глубокий вдох. — Тебе что-то еще нужно? Потому что мне нужно что-то с этим делать. — Трясущейся рукой я показываю на свой член, и глаза Беллы сужаются.

Ее рука вырывается, хватая меня за бедро, и она притягивает меня к себе.

— Иди сюда, — решительно говорит она, впиваясь зубами в нижнюю губу.

На короткую секунду я думаю, что она собирается попросить меня снова подрочить, пока она смотрит. Но затем уголок ее рта подергивается в небольшой улыбке, а ее пальцы проникают под мой пояс, и я на мгновение забываю, как дышать.

— Я хочу попробовать прикоснуться к тебе, — шепчет она. — Ты не против?

Лишенный дара речи, я могу только кивнуть в знак согласия и надеяться, что продержусь до первого прикосновения ее пальцев ко мне.

Она протягивает обе руки, стягивая мои тренировочные шорты вниз по бедрам, как раз настолько, чтобы мой член выскочил наружу. Он шлепается о мой пресс, да так сильно, что остается прижатым к нему, и Белла испускает тихий вздох, который заканчивается нервным хихиканьем.

Я никогда не думал, что женщина, хихикающая при виде моего члена, может сделать что-то, кроме как заставить меня чувствовать себя дерьмом, но что-то в звуке, который издает Белла, только способствует тому, что еще одна густая капля спермы стекает по моему стволу.

Она неуверенно протягивает руку, ее левая рука ложится на мое голое бедро, а правая тянется, чтобы коснуться кончика моего члена. Я упираюсь в стену обеими руками по обе стороны от нее и смотрю вниз, чтобы увидеть, как ее пальцы впервые касаются головки моего члена.

Ничто не могло подготовить меня к этому ощущению. Ее пальцы лишь едва касаются кончика, но по ощущениям это лучше, чем некоторые виды секса в моей жизни. Я чувствую, как пульсирует мой член, как он дергается в ее руке, умоляя, чтобы к нему прикоснулись с большим желанием.

Белла вдыхает и проводит пальцами по моему члену.

Это исследовательское прикосновение. Кончики ее пальцев прослеживают вены, напряженную плоть, спускаются к основанию и поднимаются по нижней стороне, касаются кожи, которая не должна заставлять меня дрожать, быть на грани, думать о чем угодно, лишь бы не извергнуться на ее живот прямо сейчас и не закончить этот мучительно приятный момент. Это даже нельзя назвать рукоблудием, но это будет единственное, о чем я буду думать в следующий раз, когда останусь наедине с собой, обхватив себя руками.

И еще о том, как она охренительно великолепна, когда кончает.

Это заставляет мой член снова вздрогнуть, по стволу растекается еще больше спермы, и Белла ловит ее пальцами, размазывая по всей длине, когда, наконец, обхватывает рукой. Я издаю дрожащий стон, и она смотрит на меня, ее глаза полуприкрыты, когда она делает одно длинное, медленное, исследовательское движение.

— Так хорошо? — Шепчет она, и я издаю дрожащий смешок, переходящий в стон, когда она проводит ладонью по кончику моего члена.

— Белла, ты получишь еще два или три таких раза, прежде чем я кончу везде, где ты мне позволишь, — справляюсь я. — Вот как это чертовски хорошо.

Она прикусывает губу, явно борясь с улыбкой и проигрывая, пока снова медленно гладит меня.

— Хорошо, — шепчет она. — Это раз.

Мои колени чуть не подкосились. Не знаю, как ей удается превратить простой ручной массаж в один из самых горячих трахов, которые я когда-либо испытывал в своей жизни, но я не могу представить, что это может быть лучше, чем сейчас. И я знаю, что может. Так и будет, если мы будем продолжать в том же духе.

Она снова гладит меня, медленно. Намеренно, от этого ощущения мои глаза закатываются назад, а по позвоночнику ползет еще один толчок удовольствия.

— Два.

Ее рука снова скользит по моему члену, вверх к головке и обратно вниз, ее хватка достаточно плотная, мой член такой скользкий от моего собственного возбуждения, что трение просто на грани идеального.

— Три, — шепчет она, и мне каким-то образом удается удержать себя от оргазма, потому что я не хочу, чтобы она остановилась.

Белла вдыхает, ее рука ложится на основание моего члена, а затем медленно, дразняще тянет его обратно вверх, кончики пальцев нажимают на кончик.

— Когда-нибудь, — шепчет она, сжимая меня в руке, — я буду достаточно смелой, чтобы сделать это ртом.

Вот и все. Ее рука опускается вниз, и мой рот раскрывается, из него вырывается рваное предупреждение за мгновение до того, как по позвоночнику прокатывается жар, а мой член взрывается. Я никогда не чувствовал ничего подобного первому толчку удовольствия, когда сперма выплескивается на ее живот. Рука Беллы гладит меня быстрее, когда сперма вытекает из моего члена, покрывая ее живот, а мои руки скручиваются в кулаки у стены, и я трахаю ее руку, сильно толкаясь бедрами, когда кончаю на нее. Я стону что-то похожее на ее имя, удовольствие обрушивается на меня снова и снова, я кончаю сильнее, чем когда-либо в своей жизни, а она гладит меня во время кульминации, сперма капает на ее руку, когда струи наконец иссякают.

— Я… — Мой член настолько чувствителен, что ее прикосновения находятся на грани боли, но в то же время я хочу, чтобы она продолжала гладить меня вечно. — Так хорошо… Я…

Белла роняет руку, и я вслепую нащупываю полотенце на вешалке у стены, чтобы вытереть мою сперму с ее живота. Она начинает забирать его у меня, но я качаю головой.

— Я хотел сделать это для тебя прошлой ночью, — говорю я ей, сумев вернуть часть своего самообладания. Другой рукой я заправляю свой размякший член обратно в шорты и тянусь к ней, чтобы вытереть и ее. — Тогда я не мог к тебе прикоснуться. Но сейчас...

Белла смотрит на меня, ее губы зажаты между зубами. На мгновение мне кажется, что она собирается что-то сказать, но она просто кивает, позволяя мне помочь ей вытереться.

— Я все равно собираюсь принять душ, — говорит она с легким смешком. — Я должна... должна, наверное, пойти и сделать это.

Она смотрит на меня огромными глазами, ее губы все еще приоткрыты, ощущение того, что она только что сделала со мной, пульсирует в моем теле, и я хочу притянуть ее к себе и поцеловать снова. Я хочу никогда не переставать прикасаться к ней. Но я вижу, как что-то замирает на ее лице, и понимаю, что на сегодня мы зашли достаточно далеко.

С усилием я делаю шаг назад.

— Увидимся наверху, — говорю я ей, и она кивает, отталкиваясь от стены. Она смотрит на меня еще одно долгое мгновение, а затем поворачивается и немного неуверенно идет к двери.

Все мои силы уходят на то, чтобы не пойти за ней. Не пойти за ней наверх и в душ. Никогда, никогда больше не выпускать ее из виду. Но я знаю, что лучше не давать ей ожиданий, которые я не могу реализовать. Мы ясно дали понять друг другу, что это такое. Я переступил через все остальные границы, которые пытался провести между нами, но на этой я должен стоять твердо. Поэтому я смотрю, как она уходит, думая о том, когда в следующий раз она позволит мне прикоснуться к себе.

Это скользкая дорожка.

И я уже падаю.

23

БЕЛЛА

Я все еще дрожу, когда встаю под душ. Мелкая дрожь пробирает меня изнутри. У меня дрожат руки, когда я включаю воду, а кожа все еще покрывается колючками, словно я чувствую его пальцы, проходящие по мне даже сейчас. Даже дыхание сбилось, когда я шагнула под горячие брызги и попыталась успокоиться.

Все это время я и не подозревала, что именно это меня ждет. Я так боялась, что отшатнусь при первом же прикосновении, рассыплюсь при поцелуе, но Габриэль сделал все так, что я почувствовала себя легко. Естественно. Как будто не нужно было ничего бояться, когда он целовал меня, прикасался ко мне.

Я знаю, почему. Он не торопился, двигался в заданном мной темпе, не давил, пока не понял, что может, а потом лишь слегка надавил. Я думала, что впаду в панику от ощущения, как он задирает лифчик и всасывает мою грудь в рот, но в тот момент я думала только о том, как сильно я этого хочу… как сильно я хочу его рот везде.

И до сих пор хочу. И все, о чем я могу думать, раздеваясь и заходя под горячую воду, это о следующем разе и о том, что еще мы можем сделать.

Когда я выхожу из воды, я все еще вижу отпечаток рта Габриэля на моем соске - красный след, оставшийся от всасывания и царапанья его зубов. Я легонько прикасаюсь к нему, и при виде его во мне вспыхивает теплое желание. Это не пугает меня. Я чувствую, что я его, что он как-то пометил меня, и это тоже не пугает меня, как я могла бы подумать.

Я одеваюсь, оставляя мокрые волосы распущенными, и иду поднимать Сесилию и Дэнни. У меня такое чувство, что Габриэля уже не будет, когда мы спустимся по лестнице, он и так опаздывает из-за того, что мы только что сделали, и я изо всех сил подавляю разочарование. Если уж на то пошло, говорю я себе, то немного пространства не помешает. Мы с Габриэлем просто друзья, потому что он тот, кому я могу доверять, и он ясно дал понять, что не может дать мне больше ничего. Но я не настолько наивна, чтобы думать, что что-то настолько интенсивное, настолько эмоциональное происходит без чувств. Мне нужно уметь обрабатывать эти чувства, иначе я потеряю контроль над ситуацией. А контроль, это то, что вообще делает ее возможной.

Я собираю детей, одеваю их и веду вниз по лестнице, только чтобы остановиться в фойе при виде Габриэля, который одет для работы в костюм, застегнутый на все пуговицы и кучи пакетов возле двери. Он выпрямляется, на его лице появляется широкая улыбка, и я с трудом сопоставляю эту его ухоженную, собранную версию с тем мужчиной, который вздрагивал надо мной менее часа назад, с растрепанными волосами и открытым ртом, разрывающимся от моего прикосновения. От этого контраста меня обдает жаром, и по тому, как темнеют его глаза, когда он смотрит на меня, я понимаю, что он думает о чем-то подобном.

Я тяжело сглатываю.

— Что это?

Габриэль хихикает.

— А ты как думаешь? Похоже, твое оборудование для камеры прибыло.

Мое сердце подскакивает, и я задыхаюсь, забыв обо всех остальных мыслях, когда бегу к коробкам.

— О… Боже, ты прав, — вздыхаю я, и Габриэль смеется.

— Дети, найдите Агнес и попросите ее приготовить завтрак, пока Белла рассматривает это. — Он улыбается мне, когда я выпрямляюсь, и в его глазах появляется озорной огонек. — Уверен, ты хочешь испытать все это на практике, верно?

— Да, но... — У меня впереди целый день, наполненный всеми делами, которые я обычно делаю с детьми, и он это знает. Я смотрю на него в недоумении.

— В эти выходные, — говорит он, — я возьму тебя на еще один урок вождения, и тогда ты сможешь показать мне кое-что из того, что тебе так нравится в фотографии. А пока почему бы тебе не сводить детей в Центральный парк сегодня? Уговори свою подругу встретиться с тобой, чтобы вы могли провести с ней время и повеселиться, делая снимки. Я скажу Джейсону и Джио, чтобы они были готовы пойти с вами через пару часов.

— Хорошо... — Я потрясла головой, пытаясь прояснить ситуацию. — Ты уверен?

— Конечно. — Габриэль посмотрел на меня так, словно не понимал, почему вообще возник этот вопрос. — Это будет хорошо и для них, и для тебя.

— Звучит замечательно. — Я смотрю на коробки и снова на него, внезапно переполненная чувством благодарности. Все это гораздо больше, чем я когда-либо могла исследовать, когда речь шла о вещах, которые меня интересуют и волнуют. Я годами обходилась одной старой камерой не потому, что отец не мог позволить себе лучшую, он мог бы купить мне целый магазин фотоаппаратов, если бы захотел, а потому, что не считал нужным тратить деньги на мое хобби. — Большое спасибо.

— Мне очень приятно. — Его взгляд встречается с моим, и в нем все еще чувствуется тепло, напоминание о том, что произошло между нами раньше, и от этого по моему позвоночнику пробегает дрожь. — Я с нетерпением жду, что ты покажешь мне в эти выходные.

— Я тоже. — Я прикусываю губу, и на короткую секунду, пока он стоит и смотрит на меня, мне кажется, что он собирается меня поцеловать. Но вместо этого он достает свою сумку и открывает входную дверь.

— Увидимся вечером, — говорит он так небрежно, как будто он ничего не изменил во всем моем мире этим утром.

А потом он уходит, идет по подъездной дорожке, оставляя меня с готовым к сборке оборудованием на тысячи долларов у моих ног.

***

Два часа спустя я вместе с Сесилией и Дэнни сажусь в машину и еду в Центральный парк, чтобы встретиться с Кларой. Моя новая камера лежит в кейсе рядом со мной, а все осветительные приборы и дополнительные аксессуары, которые я купила, аккуратно разложены наверху в моей комнате. Некоторые из них я даже не представляю, когда буду использовать, но Габриэль в тот день настаивал на том, чтобы я купила все, что захочу, и было слишком сложно отказать ему.

Кстати, это уже не единственное, в чем ему трудно отказать. Я больше не хочу ему отказывать.

Пока мы едем, я думаю, как много я хочу сказать Кларе. Какая-то часть меня считает, что я должна просто промолчать, не позволяя ей копаться в себе слишком глубоко с вопросами, которые у нее, несомненно, возникнут. Другая часть меня отчаянно хочет рассказать кому-то, в частности, моей лучшей подруге, обо всем, что произошло со мной с прошлой ночи. Как сильно все изменилось с тех пор, как мы обедали, за такой короткий промежуток времени.

Джейсон высаживает нас возле парка, и я сосредотачиваюсь на том, чтобы вывести детей из машины на тротуар. Я уже второй раз с ними в городе, и мне интересно, сколько раз это произойдет, прежде чем я перестану испытывать слабое чувство паники при мысли о том, что я несу ответственность за их благополучие. Неужели родители чувствуют себя так всегда? Я не могу не задаваться этим вопросом.

В кармане пищит телефон, и я смотрю на него, чтобы увидеть, что Клара указала мне свое местоположение в парке. Я надеваю свою новую камеру на шею, и меня охватывает чувство удовольствия от того, что я вижу ее там. Я пишу Габриэлю, пока мы идем в парк, чтобы сообщить ему, что мы благополучно добрались до места, а Джио идет за нами.

Его ответ появляется на экране всего через несколько секунд.

Габриэль: Хорошо. Веселись. Увидимся вечером.

От меня не ускользает, что он говорит это уже второй раз. Не ускользает от меня и то, что текст, как и многие другие наши разговоры в последнее время, кажется слишком интимным для того, чем мы на самом деле являемся друг для друга. Даже больше, чем друзья, которыми мы и должны быть.

Я засовываю телефон обратно в карман, сосредоточившись на том, чтобы доставить Сесилию и Дэнни к месту нашей встречи с Кларой. Дэнни бежит впереди, и я говорю ему, чтобы он был осторожен, а Сесилия бежит по тропинке, держа под мышкой свою новую куклу. Она хотела взять ее с собой на пикник, поэтому в кожаной сумке, перекинутой через плечо, лежит набор вещей именно для этого. Дэнни настоял на том, чтобы взять с собой несколько своих фигурок, чтобы присоединиться к веселью.

От одной мысли об этом у меня в груди становится тепло и мягко. Сесилия и Дэнни не мои, но я чувствую, что начинаю любить их так, как будто они мои. Уже сейчас, спустя всего месяц, я чувствую, что не могу представить, как уеду. Я не могу представить, что оставлю их, и когда я думаю об этом, это теплое чувство превращается в тугой, болезненный узел в моей груди.

Но мне не придется этого делать, напоминаю я себе. Пока я не позволю отношениям с Габриэлем выйти из-под контроля и все испортить.

Впереди я вижу Клару, которая машет нам рукой, вставая со скамейки, на которой сидит. Дети бегут к ней, уже решив после того единственного дня, что она и их друг тоже.

Клара, как я вижу, осторожничает, ведь она, по сути, все еще незнакомка, но они оба едва не опрокидывают ее на землю. Дэнни обхватывает ее за ноги, а Сесилия обнимает ее сбоку, обхватывая руками за талию. Клара смеется, наклоняясь, чтобы обнять Сесилию одной рукой, и гладит волосы Дэнни.

— Вам двоим следует быть поосторожнее с объятиями незнакомцев, — говорит она со смехом, а Сесилия морщит нос.

— Ты не незнакомка, — чопорно сообщает она Кларе. — Ты подруга Беллы. Значит, ты и наша подруга.

Я беру в руки фотоаппарат, не в силах удержаться от того, чтобы не сделать снимок. Он снимает как во сне, освещение, потрясающее еще до того, как я настроила параметры, и я чувствую трепетное волнение от перспективы возиться с ним до конца дня.

— Выглядит новеньким. — Взгляд Клары тут же останавливается на камере. — Работа няней действительно приносит свои плоды, да?

Я покраснела.

— Габриэль купил ее для меня. Наверное, в качестве извинения за то, что какое-то время моя зарплата уходила к отцу.

Клара поднимает бровь.

— И это все?

— А, нужно что-то еще? — Я поднимаю его и фотографирую ее. — С этим я стану еще более грозной, — сообщаю я ей, когда она сужает глаза.

— Отлично. Тогда я буду угрозой с вопросами. — Она идет со мной в ногу, пока мы следуем за Сесилией и Дэнни. — Например, сегодня у тебя, кажется, особенно хорошее настроение.

— У меня новая камера. — Я подняла ее, как будто ей нужно было об этом напомнить. Клара на это сморщила нос.

— Дело не в этом. Это что-то другое.

Мне только удалось не поднять руку, чтобы потрогать шею, внезапно забеспокоившись, что у меня засос или еще что-то заметное. Но я четко помню, что Габриэль не целовал мою шею этим утром. На самом деле, единственное место, кроме моего рта, которое он целовал достаточно сильно, чтобы оставить след, была моя грудь.

Мое лицо пылает от воспоминаний, а Клара разражается смехом.

— Попалась! — Ворчит она. — Ты краснеешь как помидор. Рассказывай, что происходит.

Я тяжело сглатываю и смотрю вперед, чтобы оценить, сколько места осталось между нами и детьми.

— Я расскажу тебе после пикника, — наконец уступаю я. — Пока они играют и не подслушивают.

Клара присвистывает.

— О, горячо. Ладно.

Мы делаем круг по участку парка, и я не спускаю глаз с детей, с некоторой помощью Клары, фотографируя все, что вижу. Частично я просто работаю над тем, чтобы настроить освещение и сделать все параметры такими, как мне нужно, но мне также просто нравится делать фотографии ради них самих. Некоторые из них будут абсолютным мусором, но, щелкая, я также знаю, что некоторые из них будут действительно хорошими. Среди них будут такие, которые проскользнут в кадр, и именно их я пытаюсь запечатлеть все это время. Так всегда бывает.

Когда мы находим хорошее открытое место на траве, я расстилаю принесенное с собой одеяло и раскладываю на нем сыр, фрукты, оливки и буханку домашнего хлеба, которую принесла Агнес.

— Я помогала печь его, — с гордостью говорит Сесилия, указывая на буханку, и Клара поднимает бровь.

— Честно говоря, это впечатляет. Я как-то пыталась испечь хлеб, и у меня ничего не получилось.

— Ты можешь приехать к нам, и Агнес научит тебя. Она может научить любого печь.

Клара усмехается.

— Ну, Белле придется поговорить об этом с твоим папой. Но может быть. — Она поднимает на меня бровь, и я стараюсь не покраснеть. Это предложение звучит намного интимнее, чем просто няня и ее работодатель, как будто мы с Габриэлем действительно вместе, но может быть, я не слишком много в этом понимаю.

— Я упомяну об этом, — обещаю я, доставая остатки обеда, в то время как Дэнни достает свои фигурки, а Сесилия усаживает свою куклу рядом с нами.

Мы обедаем вчетвером, и с нами Лола, Бэтмен и Росомаха, и это гораздо веселее, чем я могла себе представить, что пикник с детьми может быть таким. Дэнни умоляет меня разрезать одну из оливок на шесть частей, чтобы он мог нанизать их на когти Росомахи, ходит с фигуркой туда-сюда и «кормит» кусочками оливок другие игрушки. Когда он закончил, мы с Кларой уже обе смеялись, и она откинулась на одеяло, когда Сесилия встала, чтобы пойти собирать цветы, а Дэнни побежал за ней.

Я наблюдаю за ними, собирая обед, и слежу, чтобы они не убежали слишком далеко.

— Ну так? — С нетерпением спрашивает Клара, и я прикусываю губу.

— Я рассказала тебе о предложении моего психиатра. О плавании.

Клара кивает.

— Я решила сделать это вчера вечером.

— Быстро. — Клара смеется. — Хотя я понимаю. Это как отрывать пластырь.

— Я просто не могла уснуть. Я нервничала из-за того, что снова принимаю таблетки, у меня много всего было в голове, и я просто подумала, может быть, пришло время. Может, мне стоит попробовать? Так я и сделала, но я не рассчитывала, что Габриэль будет на ногах и увидит меня снаружи.

Клара села чуть прямее, ее глаза расширились.

— Он видел тебя?

Я киваю.

— Я не виню его за то, что он вышел туда, — быстро добавляю я. — Он не пытался быть гадом или что-то в этом роде. Он просто увидел, что кто-то ходит снаружи, и решил проверить. А потом он увидел, что это я у бассейна, и...

— Наверное, он не мог оторвать от тебя глаз, — откровенно говорит Клара. — Что? — Добавляет она, заметив мой изумленный взгляд. — Я видела, как ты выглядишь, когда раздета. Ты чертовски великолепна, Бел. Любой мужчина, увидев тебя в бикини, с трудом бы поднял челюсть с земли.

— Ну... — Я пожевала губу. — Я пригласила его поплавать со мной.

— О, Боже! — Клара садится на четвереньки, явно полностью вовлеченная в происходящее. — Он тебя поцеловал? Переходи сразу к хорошей части.

— Не совсем. Он хотел. Но я вздрогнула, и он... — Я нервно облизнула губы. — Он хороший парень, Клара. Он не хотел давить на меня. Поэтому он спросил меня, может ли он попробовать что-то еще.

— И...

Я поморщилась.

— Ты собираешься заставить меня рассказать тебе все, не так ли?

Клара пожала плечами.

— Нет. Ты, конечно, не обязана рассказывать мне то, чего не хочешь. Но, очевидно, что-то случилось. Разве тебе не будет приятно поговорить об этом?

Я медленно выдохнула. Она не ошибалась. Я несколько месяцев скрывала от нее то, что со мной произошло, боясь рассказать ей правду, и как только я все рассказала, мне стало намного легче.

— Он попросил меня лечь. А потом он описал все, что сделает со мной. Пока я... — Я чувствую, как горячо вспыхивают мои щеки. — Пока я делала это с собой.

Глаза Клары стали такими круглыми, что мне кажется, они могут выскочить. Она издала тихий свист.

— Боже мой, Бел. Это очень сексуально.

Я тяжело сглатываю и киваю.

— Да.

— И это все?

Я смеюсь, бросая в нее пластиковый стаканчик.

— И все? Это был самый безумный поступок в моей жизни. Я даже не думала, что такое возможно. Но нет. Мы говорили об этом сегодня утром, и...

Я объясняю ей, что я предложила Габриэлю, и глаза Клары расширяются, если это вообще возможно.

— Экспозиционная терапия с помощью невероятно горячего мужчины. — Она смеется. — Это один из вариантов. — Она колеблется. — И он согласился?

— Он поцеловал меня сегодня утром. — Мой голос становится мягким, и я прикасаюсь к своему рту, вся я нагреваюсь от воспоминаний. — И я трогала его. Пока он не кончил. Это все, до чего мы дошли.

Клара делает глубокий вдох.

— Ничего себе.

Я хмуро смотрю на нее, поджав губы.

— Ты что-то хочешь сказать, но не говоришь.

— Я просто думаю, как лучше поступить. — Она распускает волосы, позволяя им упасть на спину, и проводит по ним пальцами.

Нервное чувство пробирается в мой желудок.

— Просто скажи это.

Ее рот кривится, когда она смотрит в мою сторону.

— Ладно. Я знаю, что до сих пор твой опыт общения с мужчинами был ужасен. Так что, возможно, дело в Габриэле, он должен знать лучше. Но, Бел, ты с ума сошла, если думаешь, что сможешь проделать с ним все это, вплоть до потери девственности, что ты сделаешь с ним все свои первые шаги, пройдешь через этот невероятно эмоциональный процесс... а потом вы двое просто уйдете друг от друга? — Клара качает головой. — Я люблю тебя, Бел, и знаю тебя, ну не может быть, чтобы все было именно так. Ты не можешь так думать.

— Могу, — настаиваю я, не обращая внимания на ее подозрения. — Это сработает.

Клара издала резкий смешок.

— Как бы не так, Белла?

— Габриэль - хороший человек. Он помог мне множеством способов, в которых не было необходимости. Он вникал в мои проблемы, когда это было не нужно, даже когда ему было бы проще просто отправить меня домой. И он хороший человек, который также не хочет влюбляться. Так что, пока мы будем оправдывать наши ожидания, а мы их оправдываем, он не причинит мне вреда, — настаиваю я. — Мы сделаем это вместе, как друзья, и вернемся к нормальной жизни, когда все закончится. Когда я буду чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы попробовать встречаться с кем-то еще.

Клара качает головой.

— Бел. Ты поставишь перед следующим парнем невероятно высокую планку. И как ты думаешь, что будет чувствовать Габриэль, если ты все еще будешь работать там, видя тебя с каким-то другим мужчиной? После того как вы двое разделите этот невероятно интимный опыт? Как ты думаешь, что будет чувствовать новый парень, зная, что ты все еще живешь с Габриэлем после этого?

Я об этом не подумала. Я вообще не думала о логистике после Габриэля.

— Габриэль - тот, кто сказал мне, что это не могут быть отношения, — настаиваю я. — Так что он, очевидно, не против того, чтобы я потом встречалась с кем-то еще.

Клара смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая голова, и качает головой.

— Я всегда буду поддерживать тебя, что бы ты ни делала, Бел, — мягко говорит она. — Но все закончится не так, как ты думаешь.

Я прикусываю губу и смотрю туда, где Сесилия и Дэнни все еще играют.

— Посмотрим. — Я поднимаю фотоаппарат и наклоняюсь вперед, чтобы сделать серию снимков. Я знаю, что Габриэлю понравится иметь больше их фотографий. Я думаю, что именно поэтому он купил мне камеру.

Я также знаю, что то, что он так много думает обо мне, это симптом того, о чем говорит Клара. То, от чего я предостерегала себя сегодня утром, после того как вышла из спортзала. Она права: то, что мы делаем, - интимно и эмоционально, даже больше, чем обычные первые отношения.

Но я доверяю Габриэлю. И верю, что он не позволит мне пострадать.

Я поворачиваюсь, желая сфотографировать пейзаж парка на другой стороне. И тут я вижу, что кто-то сидит на скамейке в парке - мужчина в костюме, с низко надвинутой на лоб шляпой. У меня в животе что-то неприятно скручивается. Кажется, что он смотрит прямо на нас. Это не должно вызывать беспокойства, в парке принято смотреть на других людей, но я не могу отделаться от мысли, что он был здесь, когда мы только сели на пикник. И что он сидел там все это время.

Я делаю несколько снимков, а когда опускаю камеру, мужчины уже нет. Что-то сжимается у меня в груди, холодное, паническое чувство скользит по позвоночнику. Я оглядываюсь по сторонам, чтобы понять, куда он мог уйти, но никого нет. Как будто его и не было, хотя я его отчетливо видела.

— Бел? Ты в порядке? — Голос Клары возвращает меня в реальность, и я киваю, откладывая камеру.

Я просто параноик, говорю я себе. Это был просто человек, сидящий на скамейке. Ничего необычного для Центрального парка.

Но это чувство остается со мной, холодное чувство ужаса, которое задерживается в моем желудке и напоминает мне до конца дня, что что-то не так. Инстинкт, который периодически наползает на меня, заставляя оглядываться через плечо и подпрыгивать от незначительных звуков, с которыми, как мне казалось, я уже справилась.

И даже когда мы возвращаемся домой, это не проходит.

24

БЕЛЛА

В субботу, как и было обещано, Габриэль оставляет детей с Агнес на целый день, чтобы провести утро и день со мной. Я вижу ухмылку на лице Агнес, когда мы встаем из-за стола после завтрака, но стараюсь притвориться, что она не означает того, о чем я думаю. Она не может ничего знать о том, что происходит между нами.

И что же это такое? Спрашиваю я себя, пока Габриэль идет за ключами, а я поднимаюсь наверх, чтобы переодеться, так как на мне треники и футболка с длинным рукавом после нашей тренировки. Прошло два дня с того утра в спортзале. На следующее утро мы прошли половину тренировки, прежде чем я оказалась у стены, Габриэль прижался к моему рту, а мои руки стягивали его тренировочные шорты. Я еще не была готова к тому, чтобы он прикасался ко мне ниже пояса, поэтому я кончила сама, пока он гладил себя, и снова кончил на мой живот, причем мы оба кончили почти одновременно. А вчера...

Вчера я все еще не была готова зайти дальше. Мысль о руке Габриэля между моих ног или о чем-то большем, все еще вызывала у меня паническое, нервное чувство. Поэтому вместо этого он целовал меня и играл с моими сосками, пока я заставляла себя кончить, и ждал, пока я не кончу. А потом он высунул свой член и положил мою руку на него, а его рука обхватила мою, пока мы вместе его возбуждали.

Я была абсолютно уверена, что рукоблудие не должно быть таким интимным, как это было. Его взгляд не должен был быть таким горячим, каким он был, наши руки двигались вместе, подталкивая его все ближе и ближе к грани, его рука сжимала мою, когда он пульсировал в моем кулаке и растекался по моему животу. Это так сильно возбудило меня, что мне пришлось снова возбуждаться в душе, думая о нем.

Этим утром мы даже не пошли дальше растяжки. Габриэль придвинулся ко мне ближе на коврике, запустил руку в мои волосы и целовал меня до тех пор, пока у меня не перехватило дыхание. Я уже готова была снова начать дурачиться, но он остановился и встал с коврика.

— Позже, — сказал он, и мы вернулись к тренировке, хотя я не думаю, что у меня хорошо получалось. Я была слишком рассеяна.

Теперь, когда я поднимаюсь, чтобы переодеться, я не могу не задаваться вопросом, что он имел в виду под «позже». Я перебираю свою одежду, чувствуя нервную дрожь в животе.

Я хочу надеть что-нибудь летнее. Что-то, что ему понравится, что я бы надела, если бы это действительно было свидание. Но это не так, и я знаю, что это не так, в лучшем случае, это такое свидание, на которое ходят друзья, например, как обед с Кларой.

Вот только с Кларой я ничем таким не занимаюсь, верно? Так что это другое. Это свидание. Настоящее свидание.

Я тяжело сглатываю, пытаясь прогнать эту мысль. Габриэль не назвал бы это свиданием, и я тоже не собираюсь. Он очень четко определил, кем мы являемся друг для друга, все границы установлены. Но мне не хочется надевать тяжелую, неудобную одежду, которой я прикрывалась последние несколько месяцев.

Я также пока не готова выйти на улицу в шортах и майке. Но, конечно, есть золотая середина... Я листаю стопки одежды, думая о том, что мы, несомненно, столкнемся с другими людьми, и как я буду себя при этом чувствовать.

Но Габриэль будет со мной, и я знаю, что он обеспечит мне безопасность.

Вздохнув, я иду к своему шкафу. Там висит великолепное шелковое макси-платье, которое я обожаю: с бретельками-спагетти и V-образным вырезом, спускающееся до щиколоток, но с разрезами по обеим сторонам до уровня чуть выше колен. Оно белое с ярким рисунком подсолнухов, занимающим большую часть платья, спина занижена, а бретельки перекрещиваются сзади.

Я достаю его, раздумывая.

Когда я надеваю его через голову, шелк чувственно прижимается к моей коже, скользкий и гладкий, почти снисходительный. Оно прекрасно мне льстит, после переезда сюда я немного прибавила в весе, причем во всех смыслах, и оно привлекательно облегает мои бедра и грудь, а V-образный вырез демонстрирует малейший намек на декольте. Когда я двигаюсь, мои ноги выглядывают из прорезей, но не резко.

Я достаю из шкафа легкую рубашку, надеваю ее и завязываю на талии. После минутного раздумья я делаю глубокий вдох и закатываю рукава до локтей.

Вот так.

Я смотрю в зеркало и понимаю, что не так уж и боюсь, как мне казалось. В животе дрожит, но это скорее от мысли, что Габриэль увидит меня в таком виде, чем от чего-либо еще, и от того, какое у него будет выражение лица, и что он скажет.

Я надеваю украшения из розового золота, их привычность успокаивает, и обуваю босоножки. Пальцы не накрашены, но сейчас я не могу заставить себя думать об этом. Того, что я обута не в тяжелые боевые ботинки, достаточно, чтобы решить эту проблему в данный момент.

Габриэль ждет меня в фойе. И когда он оборачивается, выражение его лица останавливает меня на месте, заставляя быстро оглянуться, чтобы проверить, нет ли там еще кого-нибудь, потому что если кто-то еще увидит его, то сразу же поймет все, что произошло между нами.

В его взгляде столько тепла, что оно способно поджечь меня. Он тяжело сглатывает, и его горло сжимается, когда он вбирает меня в себя.

— Ты выглядишь чертовски невероятно, — пробормотал он, его глаза снова забегали по мне, как будто он не мог насытиться. — Ты... ты будешь в порядке в этом?

В моей груди что-то тает от того, что его следующей мыслью так быстро после того, как он увидел меня, стало мое самочувствие. Я киваю, небольшим, отрывистым движением.

— Думаю, да.

— Я планировал пригласить тебя на обед. — Он смотрит на меня с голодом, как будто хочет съесть меня, и что-то в моем желудке сжимается при этой мысли. — И я подумал, что ты могла бы показать мне эти свои ботанические сады. Там будут другие люди…

Я снова нервно киваю.

— Думаю, со мной все будет в порядке. Я хочу попробовать.

Габриэль улыбается, медленная, яркая улыбка расплывается по его лицу. Он пересекает пространство между нами, останавливаясь прямо передо мной, и поднимает руку, едва не касаясь моей щеки. Когда я встречаю его взгляд, он медленно подносит руку, его пальцы касаются моей челюсти, и я не вздрагиваю.

Не вздрагиваю… Я чувствую жжение в глазах от осознания этого.

— Если все будет слишком, — тихо говорит он, — я верну тебя домой, как только ты скажешь. Никаких вопросов. Мы просто уйдем, если тебе будет неудобно. Обещай, что скажешь мне, если будет неудобно.

Я прикусываю губу, стараясь не дать слезам пролиться. Я все еще вижу жар в его глазах, вижу его желание ко мне, но все это отходит на второй план перед его заботой. А ведь ничто и никогда в жизни не значило для меня больше.

Я киваю.

— Я обещаю.

— Хорошо. — Габриэль отступает назад, засовывая руки в карманы, как будто ему нужно остановить себя от прикосновения ко мне, пока дело не зашло дальше. — Пойдем. Сегодня мы возьмем Феррари.

Мои глаза расширяются.

— Ты будешь учить меня водить на Феррари? На втором уроке?

На его лице появляется виноватое выражение.

— Надеюсь, ты не слишком разочарована, — медленно произносит он. — Думаю, мы отложим урок вождения на другой день. Я бы хотел провести с тобой больше времени в городе. И дать тебе достаточно времени, чтобы сфотографировать все, что ты захочешь. — В его лице есть намек на что-то еще, блеск в глазах, который заставляет меня думать, что он говорит мне не все, но я слишком занята поглощением всего остального, чтобы много думать об этом.

— Все в порядке, — быстро говорю я ему. — Я хочу еще один урок вождения, но, если только мы сможем сделать это в другой день? Я хочу еще пофотографировать.

Габриэль ухмыляется.

— Я так и думал, что ты это скажешь. Поехали.

Пока мы идем к припаркованному перед домом Феррари, я не могу не думать о том, как все это просто. Слишком легко. Габриэль ведет себя со мной осторожно, не берет за руку, но все же дает мне свободу. Он открывает мне дверь, и я понимаю, что с момента приезда в дом и до машины не задумывалась и не беспокоилась о том, что на мне надето. О том, что у меня голые руки и ноги, проглядывающие сквозь юбку.

Для большинства людей это не покажется чем-то особенным, но для меня это огромный шаг.

Машина мурлычет, когда Габриэль заводит двигатель, и я прикусываю губу, скользя руками по сиденьям. Мне нравится эта машина, и я не перестаю надеяться, что в конце концов Габриэль позволит мне сесть за руль. Когда-нибудь в будущем.

У нас с ним нет будущего, твердо напоминаю я себе. Ни одной прошлой дружбы. В нем есть место для того, чтобы он научил меня водить его любимую машину, я знаю это, но я также знаю, что должна быть осторожна. Габриэлю будет так легко влюбить меня в себя, а мне придется активно работать над тем, чтобы не влюбиться.

И он даже не будет этого делать, потому что он ясно дал понять, что это не обсуждается.

Поездка в город идеальна. Габриэль опускает верх, и я укладываю волосы на макушке, несколько прядями разлетаются по лицу. Я вижу, как Габриэль смотрит на меня, пока я надеваю солнцезащитные очки, и он протягивает руку, слегка касаясь моего бедра, прежде чем осторожно положить ее на мою ногу.

По моей коже ползет тепло, сердце бьется чуть быстрее. Я медленно кладу свою руку поверх его, загибая пальцы вокруг его ладони. И мы сидим так всю дорогу до города, наши руки переплетаются на моей ноге.

Когда мы паркуемся у ботанического сада, я не уверена, что хочу отпускать его.

Габриэль подходит, чтобы открыть мне дверь, и я выскальзываю со стороны пассажира. Я нахожусь достаточно близко к нему, чтобы касаться его, когда встаю, и он вдыхает, его глаза темнеют, когда они встречаются с моим лицом. Он медленно закрывает дверь, поворачивается ко мне, и его голос становится хриплым, когда он говорит.

— Можно я тебя поцелую?

Мое сердце колотится в груди. Мы на публике. Я не совсем понимаю, почему это имеет значение, кроме того, что это так.

— Это кажется реальным, — шепчу я, и Габриэль колеблется.

— Все это реально, Белла, — мягко говорит он. — Просто есть конечная точка. Если ты все еще не против. Если ты все еще хочешь этого, зная...

Не влюбляйся в этого человека.

Я знаю, что мне делать. Я должна отступить и не позволять ему целовать меня на людях. Мы должны держать это за закрытыми дверями, в тихих комнатах, вдали от посторонних глаз, как и полагается, когда роман, который мы затеяли, в конце концов закончится. Когда ты знаешь, что есть тикающие часы, дата окончания, финишная черта того, что ты делишь с кем-то еще.

Но вместо этого я подхожу ближе. Габриэль поднимает руку, снимает с моего лица солнцезащитные очки и бросает их на сиденье, через открытое окно позади себя. А потом он медлит всего одно мгновение, прежде чем взять мое лицо в обе руки и притянуть меня к себе, поднося мой рот к своему.

Его рот теплый и мягкий, его тело - жесткий контраст во всем, более шести футов крепких мышц, и я прильнула к нему. Мои руки ложатся на его талию, и я чувствую, как на веках снова появляются слезы, потому что впервые за несколько месяцев, может быть, впервые в жизни, я чувствую себя нормально.

Я на улице, в платье, красивый мужчина целует меня перед тем, как мы отправимся на свидание. Я могу быть любой девушкой в любой точке мира, испытывающей именно такие ощущения, и от их нормальности у меня почти кружится голова. Я смеюсь, улыбаясь в губы Габриэля, и даже осознание того, что это временно, не может заглушить моего счастья.

Он поднимает руку, смахивая большим пальцем слезу, и я не вздрагиваю. Не знаю, насколько легко это будет с кем-то еще, но с Габриэлем мне все легче и легче позволять ему прикасаться ко мне. С ним я чувствую себя в безопасности.

— Поцелуй не должен заставлять тебя плакать, — мягко говорит он. Но по выражению его глаз я понимаю, что мне не нужно объяснять, почему это произошло. И от этого я тоже чувствую себя в безопасности. С ним в безопасности не только мое тело, но и мои эмоции, мое сердце, все, что составляет меня, мое прошлое и мое настоящее, все это он тщательно оберегает.

У меня столько проблем. Эта мысль проносится у меня в голове, пока я собираю фотоаппарат и мы начинаем идти в сад, но я вытесняю ее из головы. Я хочу насладиться этим. Я хочу прочувствовать все это. И в конце концов, когда нам придется остановиться, будет больно. Как и все остальное, когда все заканчивается. Возможно, у меня будут и другие отношения, которые закончатся, и мне тоже будет больно.

Я хочу наслаждаться этим, пока это происходит.

Вторая половина дня прекрасна. Габриэль гуляет со мной по ботаническому саду, и я показываю ему все свои любимые цветы, фотографируя каждый из них. Я рассказываю ему об углах и свете, показываю снимки, а он слушает. Он не просто подтрунивает надо мной, я вижу, что он действительно слушает, и что ему не все равно. Даже если он не все понимает, ему приятно слушать, как я рассказываю об этом.

Я вижу, как он вздрагивает, когда я фотографирую его на фоне великолепного сада роз за его спиной, и смеюсь.

— Что случилось?

Габриэль пожимает плечами.

— Мне просто не нравится, когда меня фотографируют.

— О. — Я прикусываю губу. — Прости.

— Нет, я имею в виду, это не так. Не то чтобы это меня расстраивало.

Я с любопытством смотрю на него.

— Тогда в чем же дело?

Он снова беззаботно пожимает плечами.

— Звучит глупо. Я знаю, что хорошо выгляжу, я не притворяюсь слишком скромным или что-то в этом роде. Но мне никогда не нравились мои фотографии. Наверное, я нефотогеничен.

Я не могу не улыбнуться на это.

— Подойди и посмотри на эту, — уговариваю я его. Он бросает на меня многострадальный взгляд, но в конце концов подходит ко мне и встает рядом так, чтобы я могла наклонить заднюю крышку камеры к нему, держа ее вверх. — Смотри, — призываю я его, и он смотрит.

Фотография удачная. Я понимаю это сразу же, как только вижу ее. Мне удалось поймать его в идеальном обрамлении роз, свет, падающий из стекла позади него, подчеркивает его точеное лицо, а тени лежат именно там, где они должны быть. Он выглядит как модель, стоя с руками в карманах своих темно-серых чиносов, черная футболка, в которую он одет, облегает его мышцы во всех нужных местах.

— Ты выглядишь как из рекламы духов, — говорю я ему со смехом, и Габриэль прикрывает рот рукой, глядя на меня исподлобья.

— Это действительно невероятная фотография, — признает он. — Честно говоря, я не думаю, что похож на самого себя.

— Это то, что я вижу каждый раз, когда смотрю на тебя.

Это вырывается прежде, чем я осознаю, что говорю, и я чуть не роняю камеру. Эти слова должны были остаться в моей голове, я знаю, что так и должно быть. Для всех тех интимных отношений, которыми мы делились до сих пор, и для всех тех, которые, вероятно, еще будут несмотря на то, что Габриэль сказал, что это реально, раньше, я не могу не чувствовать, что это был слишком далекий шаг. И это чувство только усиливается, когда я поднимаю взгляд и вижу выражение глаз Габриэля.

В них есть тепло, тоска, но также и сожаление. Сожаление человека, который видит то, что хочет сохранить, но знает, что не может. В горле встает комок, и я позволяю камере снова прижаться к груди.

— Пойдем, — говорю я, немного слишком ярко. — Я хочу показать тебе сад бабочек.

Мы уходим через полтора часа, мой фотоаппарат полон фотографий, а на сердце снова стало легче. Я получила потрясающие снимки бабочек, которые не терпится просмотреть на ноутбуке, и за обедом я сижу рядом с Габриэлем и просматриваю их, пока он наклоняется ко мне, достаточно близко, чтобы я чувствовала лесной аромат его одеколона и ощущала тепло, исходящее от его кожи.

Клара была в моей жизни очень давно, и она всегда заботилась о том, что было важно для меня. Но никто другой никогда не заботился. Габриэлю не скучно, и он просто терпит, пока я не закончу рассказывать о том, какие картины я люблю больше всего и почему, или о том, что я бы сделала по-другому с другими, если бы вернулась назад. Он не опекает меня. Он явно не понимает, о чем я говорю, но ему на это наплевать.

Он получает удовольствие от моего счастья, а я никогда не знала, насколько это может быть прекрасно.

Клара была права, думаю я, глядя на то, как сервер приносит нам сэндвичи и лимонад, который я заказала. Он установит непомерно высокую планку для всех остальных. Но это и хорошо. Я больше никогда не позволю никому относиться ко мне хуже, чем я того стою. Я всегда буду ожидать большего, потому что Габриэль показал мне, что такие мужчины, как он, существуют. И даже если это будет не Габриэль, кто-то обязательно найдется.

У меня есть надежда, а это важнее всего. И пока Габриэль со мной... я буду наслаждаться каждой секундой.

— Не хочешь снова покататься по задворкам? — Спрашивает меня Габриэль с блеском в глазах, когда мы выходим из ресторана. — Не думаю, что мне нужно спрашивать, но... — Он с улыбкой произносит последнее слово, и я киваю.

— Ну ладно. Пойдем.

Он ведет меня обратно к машине, и мой пульс возбужденно бьется при мысли о том, что я снова буду мчаться на ней по бескрайней дороге.

— Ты ведь позволишь мне однажды сесть за руль, правда? — Дразняще спрашиваю я, забираясь внутрь, и Габриэль смеется.

— Однажды. Если ты потренируешься и будешь достаточно хороша, конечно.

От этого обещания мое сердце трепещет. Он заводит машину и включает фолк-станцию, когда мы выезжаем из города, и от этого в моем сердце тоже становится тепло и мягко… от того, что он помнит, какая музыка мне нравится. Слабые ноты Sweet Heat Lightning разносятся по машине, в основном уносимые ветром, и я откидываюсь на мягкое, как масло, сиденье, думая о том, как хорошо чувствовала руку Габриэля на своем бедре, и как бы я хотела, чтобы он снова положил ее туда.

За несколько дней я прошла путь от ужаса перед прикосновениями до желания, чтобы Габриэль прикасался ко мне чаще. Хороший прогресс. Я улыбаюсь про себя и вижу, как Габриэль смотрит на меня.

— О чем ты думаешь? — Спрашивает он, сворачивая с главного шоссе на одну из второстепенных дорог.

Я тихонько смеюсь.

— Я думала о том, что скажу своему психиатру на следующем приеме. Она сказала, что я должна стараться делать успехи. Я не уверена, что она имела в виду именно это.

Габриэль тоже смеется.

— Что ж, я рад, что ты решила именно это. — Его рука снова ложится на мое бедро, и я слышу его прерывистый вздох, когда мышца под его ладонью подергивается, а мои ноги сжимаются вместе, когда по мне разливается тепло.

Мы выезжаем на дорогу, как и в прошлый раз, и он убирает руку, кладя ее на рычаг переключения передач, и смотрит на меня.

— Готова? — Спрашивает он, и я киваю, волнение и предвкушение охватывают меня, когда он сворачивает на длинную, открытую дорогу. Она простирается перед нами по меньшей мере на милю, больше ничего не видно, и Габриэль нажимает на газ.

Наблюдение за его вождением завораживает. Он плавно переключает передачи, его руки движутся так, будто он единое целое с машиной, переключения настолько плавные, что я бы и не узнала, что они происходят, если бы не наблюдала за ним. Мир проносится мимо нас, машина набирает скорость, и я вижу по румянцу на лице Габриэля и блеску в его глазах, что ему это нравится. Это захватывает его не меньше, чем меня, и он так же неохотно сбавляет скорость, как и я, когда дорога начинает заканчиваться.

Он сбавляет скорость и поворачивает, когда дорога сворачивает в уединенный тупик с пустой парковой зоной в задней части, где на многие мили не видно ни домов, ни цивилизации. Мое сердце все еще колотится, и я смотрю на тонкую тропинку, ведущую вглубь деревьев, и мой пульс бешено бьется в горле.

— Ты можешь припарковаться там? — Шепчу я, кивая в сторону уединенной рощицы. — И заглушить машину?

Габриэль смотрит на меня, его глаза по-прежнему озорные, даже когда зрачки темнеют.

— Теперь тебя заводит только машина, — поддразнивает он, ухмыляясь уголками губ. — Не я. — Но он все равно едет вперед, все глубже в деревья, останавливается в конце тропинки и ставит машину на стоянку. Он выключает двигатель, и перед нами открывается невероятный вид - просторы великолепного леса на севере штата Нью-Йорк, но все, на что я могу смотреть, это он.

— Нет, — шепчу я. — Это точно ты.

Габриэль наклоняется ко мне, запустив одну руку в мои волосы, а другой рукой расстегивает сначала свой ремень безопасности, а затем мой. Он притягивает меня к себе, его глаза темные и голодные, мой рот находится на расстоянии вдоха от его рта.

— Я не понимал, как сильно мне не хватает ощущения жизни, пока не встретил тебя, — дышит он мне в губы, его голос - низкий, ноющий хрип. — Я буду помнить это всегда.

Его рот прижимается к моему, жесткий и горячий, это самый глубокий поцелуй, который он мне дарил. Он верит, что я хочу этого, верит, что я скажу ему остановиться, если не хочу, но единственное, чего я не хочу, это чтобы он остановился. Все, чего я хочу, это его рот, голодный и пожирающий мой, его вторая рука, опускающаяся к моей талии и скользящая в пространство между платьем и рубашкой, когда он стягивает ее, развязывая узел спереди, так что рубашка распахивается.

— Скажи малыш, как далеко я могу зайти, — шепчет он, его рука скользит вверх по моей груди, а язык проводит по нижней губе. — Скажи мне, чего ты хочешь.

Сейчас все, чего я хочу, это чтобы он никогда не прекращал меня целовать.

— Просто продолжай, — шепчу я. — И я скажу тебе, если это будет слишком.

Он стонет мне в рот, и этот звук вибрирует на моих губах, когда его рука проскальзывает под разрез моей юбки. Прикосновение его пальцев к моему обнаженному бедру бьет током, и я задыхаюсь, безвольно раздвигая ноги, когда его рука изгибается на моей ноге.

— Такая мягкая, — дышит Габриэль мне в рот, а его большой палец проводит по моей груди. Мой сосок напрягается на шелке, и он издает еще один дрожащий стон. — На тебе нет лифчика.

Я беззвучно качаю головой, выгибаясь навстречу его прикосновениям. Я больше не боюсь. Я хочу, чтобы его руки были везде, где только можно, и я хнычу ему в рот, умоляя о том, о чем еще не знаю, как просить.

Пальцы Габриэля скользят выше, по внутренней стороне моего бедра, почти до намокшей ткани трусиков. Он колеблется, ненадолго отстраняясь от поцелуя, чтобы дать мне время попросить его остановиться.

— Пожалуйста, — шепчу я. — Продолжай.

— Боже, Белла. — Его рука покидает мою грудь и тянется вверх, чтобы нежно переплести мои волосы. — Ты будешь моей смертью.

И тут рука между моих ног скользит вверх, кончиками пальцев касаясь передней части трусиков. Он вдыхает, его лоб прижимается к моему.

— Ты такая чертовски мокрая. Я чувствую это через твои трусики. Ты, блядь, промокла для меня.

Я киваю, мои бедра выгибаются навстречу его прикосновениям.

— В последнее время это часто случается, — слабо шепчу я, мой голос трещит от нужды, и рот Габриэля кривится в улыбке, когда он захватывает мой рот в еще один поцелуй, а его пальцы скользят по намокшей ткани.

На несколько мгновений это все, что он делает. У него терпение святого, я уже достаточно прикоснулась к нему, чтобы понять, как ему тяжело, что он, должно быть, жаждет облегчения, но он не делает никаких движений, чтобы прикоснуться к себе или побудить меня прикоснуться к нему. Он нежно гладит меня через ткань трусиков, пока я не упрусь в его руку от разочарования, и тогда он тихонько смеется, отодвигая ткань в сторону.

Первое прикосновение его пальцев к моей голой киске заставляет меня вскрикнуть. Габриэль стонет, его пальцы проскальзывают между моими слипшимися складочками с такой легкостью, что у него перехватывает дыхание.

— Черт возьми, Белла, ты такая хорошая девочка. Мне так легко проникнуть в твою сладкую киску, стоит тебе только захотеть и позволить мне, не так ли? Ты бы так хорошо ощущалась на моем члене, детка. — Его пальцы скользят по моему клитору, когда он шепчет мягкие слова мне на ухо, его губы касаются его оболочки и вызывают мурашки по моей коже, когда он нежно гладит мой клитор. Я зарываюсь лицом в его шею и хнычу, когда его пальцы скользят вниз, обводя мой вход, а затем он снова поднимает их к моему набухшему клитору.

— Габриэль... — задыхаясь, произношу я его имя, выгибаясь в его руке. — Мне нужно кончить. Пожалуйста...

— О, я знаю, — пробормотал он, все еще кружа пальцами по моему клитору. — Я чувствую это. — Он откидывается назад и снова проводит пальцами по моему входу. — Ты хочешь, чтобы мои пальцы были в тебе, детка? Хочешь вот так кончить на моей руке?

Я так далеко зашла, что не могу представить, как можно не хотеть этого. Я знаю, что это шаг, что я позволяю ему это, но я не хочу, чтобы он останавливался. И я так устала все это переосмысливать. Я хочу плыть по течению на волне удовольствия, чтобы оно захлестнуло меня. Я хочу испытать все, чего мне так не хватало.

Я беспомощно киваю, прижимаясь лбом к плечу, когда Габриэль прижимает пятку своей руки к моему клитору.

— Да, — задыхаюсь я. — Заставь меня кончить вот так. Пожалуйста.

— Я дам тебе все, что ты захочешь, — шепчет он. Кончик его указательного пальца оказывается у моего входа, и он осторожно надавливает на него. Я задыхаюсь, когда он проскальзывает внутрь, сжимаясь вокруг него, и Габриэль рвано стонет, втягивая дыхание между зубами.

— Черт, ты такая чертовски тугая, Белла. Ты будешь ощущаться идеально на моем члене, детка.

— Еще нет, — шепчу я, крошечная ниточка паники проскальзывает сквозь желание, и Габриэль кивает, поворачивая голову, чтобы поцеловать меня в горло.

— Нет, еще нет. Но у нас все получится. Сначала ты научишься брать мои пальцы. — Он проводит пальцем вперед-назад, слегка изгибая его, и меня охватывает толчок удовольствия. — Ты сможешь взять еще один?

Я беспомощно киваю, настолько захваченная ощущениями, что не могу говорить. Я чувствую, как Габриэль вводит в меня еще один палец, и он стонет.

— Боже, это так приятно. Ты, вот так обхватывающая любую часть меня. Тебе тоже приятно?

— Да, — сокрушенно шепчу я, двигая бедрами навстречу его руке. — Это так хорошо. Так хорошо... — Его пальцы двигаются быстрее, его рука качается на мне, и я уже так близко. — Я сейчас кончу, я...

— Боже, да, Белла. Кончи на мои пальцы. Кончи для меня...

Наслаждение обрушивается на меня потоком, глаза плотно зажмуриваются, я сжимаюсь и трепещу вокруг пальцев Габриэля, вскрикивая, когда я бьюсь о его руку. Все, что он делал со мной до сих пор, усиливается, достигается новый уровень блаженства, и я, сама того не желая, вгрызаюсь в его горло, скребу зубами по коже.

— Габриэль, Габриэль, о боже...

— Черт, мне нравится, когда ты стонешь под моим именем. — Его голос хриплый от вожделения, его рука крепко прижата ко мне. — Я хочу услышать это снова.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него, и в моих глазах мелькает лукавый блеск.

— Тогда сделай это, — шепчу я, и Габриэль стонет.

— Ты сказала, что пока нет, — пробормотал он, прижимаясь своим ртом к моему. — Так что сегодня этого не произойдет. Но я хочу попробовать тебя на вкус. — Его язык скользит по моей нижней губе, но я знаю, что он говорит не об этом. Мучительно медленно он вынимает из меня пальцы и подносит их ко рту.

Дрожь удовольствия пробегает по мне, когда я смотрю, как он слизывает меня со своих пальцев. Это непристойно и эротично, и я никогда бы не подумала, что это может меня возбудить, но слыша, как Габриэль стонет от вкуса моей киски, я хочу большего. Больше всего, что он может мне дать, только не до конца.

Его рука снова опускается между моих бедер, и я стону, когда он тянется вниз, расстегивая молнию на своих брюках. Одним быстрым движением он освобождает свой твердый член, и я смотрю на него, твердый, толстый и уже капающий спермой.

— Видишь, что ты со мной делаешь? — Пробормотал Габриэль. Он вынимает из меня пальцы, проводит ими по моим складочкам, пока его рука не оказывается насквозь пропитанной моим возбуждением, а затем обхватывает ими свой член, используя мою собственную влагу в качестве смазки.

Я начинаю тянуться к нему, но он качает головой, наклоняясь, чтобы поцеловать меня, а затем нежно берет мою руку и отталкивает ее.

— Я хочу заставить тебя снова кончить от моего языка, Белла, — пробормотал он, накрывая своим ртом мой. — Я хочу, чтобы эта сладкая киска была на моем лице и на моем члене, когда я кончу для тебя.

Мое сердце замирает в груди. Мысль о его теплом, влажном языке на мне заставляет меня сжиматься, а мое тело содрогаться от возбуждения. Мысль об этом делает меня уязвимой, более открытой, чем я когда-либо была перед ним, но я доверяю ему. Если он попытается, а я захочу остановиться, он остановится.

Я поднимаю на него глаза и киваю.

— Я вся твоя, — шепчу я, наклоняясь, чтобы снова поцеловать его. — Только заставь меня кончить еще раз.

25

ГАБРИЭЛЬ

Заставить ее кончить на мою руку в моей машине, это еще одна фантазия, но мне нужно больше места для того, что я хочу с ней сделать. Отпустив ее на мгновение, я протягиваю руку и выхожу из машины, открывая дверь.

Белла закрывает рот рукой, подавляя хихиканье.

— Что? — Я растерянно смотрю на нее, а она опускает взгляд на мой член, все еще твердый, блестящий от нашего возбуждения и почти плотно прижатый к моему животу.

— Это просто... немного странно, — шепчет она. — Мы на улице. И ты полуголый. Но это также... — Она тяжело сглатывает. — А еще здесь очень жарко.

Я окидываю ее взглядом, любуясь ее растрепанными волосами, раскрасневшимися щеками, припухшими губами. Ее платье, задравшееся выше колен, упало на одну сторону, так что я могу лишь мельком увидеть намокшую полоску ткани цвета ню между ее бедер.

Я снова чувствую себя подростком, пытающимся убедить девушку, с которой я вместе, позволить мне добраться до третьей базы. И хотя тогда это разочаровывало, сейчас, с Беллой, это безумно эротично. Говорить ей о том, что я хочу с ней сделать, стонать ей в губы, пока я распределяю ее возбуждение по своему члену и глажу себя, ее вкус все еще у меня во рту с обещанием большего... Я никогда не знал, что что-то может быть таким хорошим. Любой мой сексуальный опыт меркнет по сравнению с этим, и я понимаю, что у меня проблемы.

— И ты тоже, — бормочу я, а затем протягиваю руку, беру ее за руку и вытаскиваю из машины.

Мне приятно, что я могу легко прикоснуться к ней. Меньше недели назад я бы и подумать не мог, что вообще смогу до нее дотронуться. Я впечатлен тем, как легко она пошла со мной на контакт, как доверяет мне. Но я всегда знал, что Белла жесткая. И она решительная. В данном случае я рад, что стал обладателем этой решимости. Отпустить ее будет практически невозможно. За исключением...

Новизна всегда рано или поздно проходит. Всегда. Даже когда я был влюблен, секс становится черствым. Это невозможно, если заниматься им с одним и тем же человеком снова и снова. Существует так много поз, так много вещей, которые можно попробовать, и большинство женщин интересуются лишь некоторыми из них. Но с Беллой я чувствую, что никогда не устану исследовать ее. Никогда не устану учить ее всем возможным удовольствиям, и я никогда не разочаруюсь в ней, когда она захочет замедлиться или остановиться.

С ней все кажется другим.

Я веду ее к передней части машины, мои руки ложатся на ее бедра, когда я наклоняюсь, чтобы снова поцеловать ее.

— Я знаю, как тебе нравится Феррари, — пробормотал я, проводя языком по ее нижней губе. — Как ты смотришь на то, чтобы посидеть на капоте?

Тихий, хныкающий вздох Беллы - единственный ответ, который мне нужен. Я скольжу руками к ее талии, мягко наклоняю ее назад, чтобы ее попка оказалась на краю капота. Я тянусь вниз, скользя ладонью по одной икре, затем по другой, ставя ее ноги на передний бампер. А потом я наклоняюсь и снова целую ее, положив одну руку ей на грудь, а другую на спину.

Она стонет, когда я скольжу рукой вниз по ее животу, сжимая в кулаке материал ее платья и медленно натягивая его. Белла - изысканное мучение: с любой другой женщиной я бы сделал это быстро, грубо, чтобы показать ей, как сильно я ее хочу. Я бы позволил своему желанию задавать темп, и ничего больше. Но с Беллой мне приходится действовать медленно, прикасаться к ней нежно, облегчать ей задачу, и, хотя это означает сдерживать свое желание, пока мы оба не получим то, что хотим, удовольствие в конце становится в тысячу раз лучше.

До сих пор я не знал, насколько чертовски хорошим может быть отложенное удовлетворение.

Когда юбка задралась до самых бедер, я потянулся вверх и осторожно зацепил пальцами край ее трусиков.

— Я хочу их снять, — рычу я, прижимая пальцы к ее острым бедрам. — Но это зависит от тебя, Белла. Снять или нет?

Она выгибает спину, ее дыхание учащенное и быстрое.

— Снять — умоляет она, и мой член содрогается, жаждущий облегчения.

Ощущение только усиливается, когда я спускаю ее трусики по бедрам и ногам, засовывая их в карман. Я скольжу руками по ее внутренним сторонам бедер, не обращая внимания на пульсацию собственной потребности и любуясь ее обнаженной и уязвимой киской, открытой моему взгляду, мягкой, набухшей и мокрой от капель.

— Ты чертовски великолепна, — вздохнул я. — Я, блядь, не могу дождаться, чтобы попробовать тебя на вкус.

Белла смеется - дрожащий, задыхающийся звук, переходящий в стон, когда я провожу пальцем по ее складочкам.

— Тогда поторопись и дай мне свой язык Габриэль..., — задыхается она, каждое слово трещит, пока я дразню ее кончиком пальца, не в силах оторвать от нее взгляд. Она самая красивая из всех, кого я когда-либо видел, распростертая на капоте моего Феррари, ее каштановые волосы разметались по лицу, руки подняты над головой, спина выгнута дугой, когда она умоляет меня о моем рте на ее киске.

Я никогда не буду дрочить ни на что другое до конца своей жизни, кроме этого воспоминания, прямо здесь.

— Хорошая девочка, — бормочу я, наклоняясь, чтобы поцеловать ее чуть ниже пупка. — Мне нравится, когда ты просишь об этом.

А затем я опускаю свой рот вниз, прижимаясь губами к ее влажной киске и проводя языком по ее клитору.

Звук, который издает Белла, я никогда не забуду. Это стон, который перерастает в крик и снова срывается на всхлипывания, когда я провожу языком по ее клитору, облизывая и трепеща на нем, пока я тянусь вверх, чтобы ввести в нее два пальца. Она такая чертовски сладкая на вкус, все в ней так идеально, как будто я создал ее во сне, и я хочу сказать ей все это, но не могу оторвать свой рот от ее киски достаточно долго, чтобы сказать хоть что-то. Я всасываю губы вокруг ее клитора, продолжая облизывать, пожирая ее, как голодный человек, и крики Беллы становятся отчаянными, когда я вгоняю в нее пальцы, желая, чтобы она кончила мне на лицо.

— Габриэль! — Она выкрикивает мое имя, выгибаясь дугой, ее рука вцепилась в мои волосы, одна рука лежит на капоте машины, когда она полусидит, выгнув спину. — Блядь, Габриэль, блядь!

Ее возбуждение заливает мой язык, ее бедра бьются о мое лицо, когда она кончает на меня, сила этого почти до синяков, но меня это не волнует. Она сжимает мои пальцы, как тиски, клитор пульсирует на моем языке, и все, о чем я могу думать, это то, что я бы, блядь, умер за возможность оказаться внутри нее. Мой игнорируемый член напрягается, сперма стекает по стволу, и мне кажется, что я почти потерял контроль, и я чувствую, что нахожусь на грани. Это не займет много времени.

Задыхаясь, Белла откидывается на спинку капота, а я продолжаю погружать в нее свои пальцы, другой рукой роясь в кармане.

— Я хочу, чтобы ты кончила еще раз для меня, — бормочу я, поднимая голову, чтобы посмотреть на нее, раскрасневшуюся и распростертую на моей машине. — Пока я кончаю сам.

— Я хочу... — Она задыхается, и я качаю головой, положив руку ей на живот, чтобы нежно прижать ее к себе.

— Я собираюсь обернуть эти промокшие трусики вокруг своего члена и использовать их, пока я кончаю, Белла. И ты снова кончишь на мой язык, как хорошая девочка, пока я это делаю. — Я наклоняюсь, проводя языком по ее клитору. — Ты можешь сделать это для меня?

— Да-да... — стонет она, когда я снова лижу ее клитор, нежно поглаживая его. — О… Боже, Габриэль, сколько раз...

— Хотя бы еще раз. — Я опускаюсь ниже и поглаживаю себя голой рукой, распространяя ее возбуждение по всей длине своего члена. Я резко вдыхаю, обхватывая мокрую шелковистую ткань ее трусиков вокруг своего ствола, горячее удовольствие пробегает по позвоночнику от этого ощущения, а затем я снова прижимаюсь губами к ее киске, перекатывая язык по ее клитору, когда начинаю поглаживать.

Это так чертовски приятно. Я хочу трахнуть ее так сильно, что едва могу терпеть, но сдерживаю себя. Шелковистое ощущение на моем члене в сочетании с ее вкусом на моих губах и непристойной мыслью о том, что я собираюсь кончить в ее трусики… этого достаточно, чтобы через несколько ударов я оказался на грани контроля.

— Габриэль... — Белла выкрикивает мое имя, ее дыхание учащенное и тяжелое, ее руки прижаты к капоту машины. — О Боже, я думаю, я думаю, ты заставишь меня кончить снова...

В моей голове проносится дюжина различных ответов, но я не могу остановиться ни на одном из них. Моя рука вокруг моего члена и мой рот на ее киске, это все, на чем я могу сосредоточиться, и я стону на ней, когда наматываю ее трусики на кончик моего члена и жестко трахаю в кулак, мои мышцы напрягаются, готовясь наполнить их своей спермой, пока я всасываю ее клитор в свой рот.

Ее крик удовольствия выводит меня из равновесия. Ее возбуждение заливает мой рот и подбородок, пропитывая меня, когда она упирается мне в лицо, и мой член извергается, выплескивая горячую сперму ей в трусики, пока я бьюсь в своей руке.

Я подаюсь вперед, хватаясь свободной рукой за край капюшона, и стону, содрогаясь, когда мой член снова пульсирует, и чувствую, как она трепещет на моем языке.

Боже, я не могу дождаться, когда кончу в нее. От этой мысли у меня все пульсирует, но тут же меня осеняет, что это будет означать. Когда Белла наконец позволит мне взять ее в постель, это будет все. Таковы условия нашего соглашения, я научу ее, как чувствовать себя достаточно комфортно, чтобы заниматься сексом, как друзья, а потом мы закончим.

Меня это должно устраивать.

В своей жизни я редко придавал сексу значение, разве что с моей покойной женой. Белла никогда не сможет стать для меня только завоеванием, но, если я пересплю с ней, надеюсь, этого будет достаточно.

Но боль в груди предупреждает меня, что этого не так.

Я вытесняю эту мысль из головы и смотрю на Беллу. Она прижалась к капоту машины, задыхаясь, и смотрит на меня остекленевшими глазами, а в уголках ее губ дергается крошечная усталая улыбка.

— Это было невероятно, — шепчет она.

— Более чем невероятно. — Я отстраняюсь, подавая ей руку, чтобы сесть. Она оглядывается по сторонам, выражение ее лица все еще слегка ошеломленное.

— Я забыла, что мы были на улице, — говорит она с легким смешком. — Не могу поверить, что я это сделала. – Она с любопытством смотрит на меня. — Ты когда-нибудь делал это раньше?

На мой взгляд, делиться прошлым сексуальным опытом, не самая лучшая идея, особенно когда один из партнеров намного опытнее другого. Но в этом вопросе нет никакого коварства, Белла не пытается покопаться в моем прошлом. И в этом случае, по крайней мере, я думаю, что ответ ей понравится.

— Нет, — честно говорю я ей. — Не так. И никогда в моей машине или на ней, — добавляю я со смехом. — На самом деле это моя давняя фантазия, — добавляю я, позволяя своему взгляду остановиться на ее лице, и Белла мягко улыбается.

— Мне это нравится. — Она прислоняется ко мне, легко, непринужденно. Как будто в этом нет ничего особенного, хотя совсем недавно она вздрагивала, если я даже пытался коснуться ее руки.

Она делает это для того, чтобы у нее была нормальная жизнь. Нормальные отношения. Но я не могу не задаваться вопросом, действительно ли ей будет так легко с кем-то еще. Я должен хотеть этого. Я должен хотеть, чтобы у нее было все, что она хочет, независимо от того, заставляет ли меня сгорать от ревности или нет мысль о том, что она с другим мужчиной.

Но я не хочу, чтобы к ней прикасался кто-то еще. Я не хочу, чтобы кто-то еще знал, как она выглядит, когда кончает, чувствовал ее бархатный жар, знал, какова она на вкус. Сейчас она моя, и только моя, и какая-то часть меня хочет заключить ее в объятия, поцеловать и сказать, что я хочу, чтобы так было всегда.

Я только разочарую ее.

У Беллы достаточно своего багажа. Ей не нужен мой. Ей не нужен вдовец, который не уверен, что способен полюбить снова, который в глубине души боится полюбить кого-то и потерять его во второй раз. Я сам пришел с горой багажа, и я не хочу заставлять ни одну женщину иметь с ним дело, и меньше всего Беллу.

Она заслуживает лучшего, чем я, когда речь идет о мужчине, который будет любить ее вечно.

Но пока я могу дать ей что-то на память. И я могу продолжать помогать ей собирать себя по кусочкам, как она делала это для меня.

Я помогаю ей слезть с машины, и она забирается на пассажирское сиденье, заново завязывая рубашку спереди и поправляя юбку. Я завожу машину, осторожно вывожу нас на дорогу и направляюсь к дому. Белла молчит, сидя рядом со мной, и через несколько миль я бросаю на нее взгляд.

— Ты в порядке? — Мне хочется протянуть руку и коснуться ее ноги, но я чувствую, что сейчас лучше этого не делать.

— Я в порядке, — мягко говорит она. — Просто устала.

Я начинаю что-то говорить в ответ, чтобы убедиться, что она действительно устала, когда что-то привлекает мое внимание в зеркале заднего вида. Это черная машина, которую я заметил позади нас два оборота назад, и она все еще там. Какой-то инстинкт подталкивает меня, и я хмурюсь, прежде чем успеваю остановить себя.

— Что? — Спрашивает Белла, сразу заметив мое выражение лица. — Что-то не так?

— Ничего. — Я снова смотрю в зеркало, и она поворачивается, чтобы увидеть машину, которая снова поворачивает вместе с нами.

— Габриэль...

— Я уверен, что ничего. — Я сохраняю ровный голос, наблюдая за тем, как мы едем. Этот участок дороги длинный, и какое-то время здесь не будет поворота.

— Мне показалось, что я видела, как кто-то наблюдал за нами в парке, на днях. — Белла сцепила руки на коленях, задирая материал юбки. Я чувствую, как она напрягается рядом со мной, слышу ее учащенное, нервное дыхание.

Мое внимание мгновенно переключается на нее.

— Что ты имеешь в виду? — Спрашиваю я как можно спокойнее.

Белла делает дрожащий вдох.

— Я видела мужчину, сидящего на скамейке, когда мы сели на пикник, но, разумеется, не придала этому значения, это же общественный парк. Я увидела, что он все еще там, пока фотографировала. Казалось, что он смотрит на нас. Но я просто подумала, что у меня паранойя.

При этих словах у меня учащается пульс, меня охватывает ужас. Но я сохраняю нейтральное выражение лица, не желая пугать Беллу. Я не хочу, чтобы она подумала, что что-то не так, и свела на нет весь свой прогресс. Мысль о том, что она снова впадет в панику и страх, станет той испуганной девочкой, прячущейся в своей одежде и вздрагивающей при малейшем изменении тона, заставляет мое сердце биться в груди. Она зашла так далеко, и я хочу, чтобы так было и впредь.

— Возможно, это просто совпадение, — говорю я ей, медленно выдыхая. Я снова смотрю в зеркало заднего вида, когда мы достигаем поворота, а черная машина продолжает ехать мимо нас, дальше по дороге. — Видишь? Это я был параноиком.

Белла слабо улыбается и кивает. Но я вижу, что она не совсем уверена. Позже вечером, когда Белла и дети уже легли спать, я отправляю Джио текстовое сообщение.

Габриэль: Мне нужно, чтобы ты подумал о найме еще нескольких парней. Я бы хотел, чтобы на территории была охрана. Только на некоторое время. Трех человек будет достаточно.

Джио: Конечно, босс.

Я убираю телефон обратно в карман и тянусь к своему бокалу, сегодня вместо вина коньяк. После инцидента с машиной и признания Беллы о парке мне нужно было что-то покрепче.

Джио позаботится об этом. Предосторожность, не более того. Не в первый раз я временно нанимал несколько лишних парней, просто для дополнительной безопасности, пока заключалась особо опасная сделка или враждовали люди из преступного мира, с которыми у меня были дела с обеих сторон. В прошлом из этого ничего не вышло.

Ничего не выйдет и в этот раз. Так я себе говорю.

26

БЕЛЛА

Следующая неделя кажется сном, чем-то, что я не могла себе представить еще совсем недавно. Мы с Габриэлем вошли в привычный ритм, каждое утро мы вместе тренируемся, и я понимаю, что он изменил свое расписание ради меня, когда вместо завтрака, который ждет нас, когда мы возвращаемся наверх с явным опозданием, он оказывается на столе на сорок пять минут позже обычного. Я чувствую, как румянец заливает мое лицо, когда мне приходит в голову эта мысль, зная ее причину.

Наши тренировки и обучение Габриэлем меня самообороне с тех пор, как он смог ко мне прикасаться, продвинулись вперед. Он начал показывать мне основные приемы боевых искусств - блоки, удары ногами, легкие удары, и от этого становится только труднее сосредоточиться, пока мы тренируемся. Это неизбежно заканчивается тем, что мы оказываемся у стены или на одном из матов, руки блуждают по всем местам, которые больше не являются запретными, и мы сбиваем друг друга в лихорадочный клубок. К моему полному шоку, я обнаружила, что Габриэль не возражает против того, чтобы опуститься на меня сразу после тренировки, я узнала об этом сегодня утром, когда он уложил меня на коврик и стянул леггинсы вокруг бедер, вылизывая меня до быстрого и грязного оргазма. Вскоре я ответила ему рукой, поглаживая его, пока он стоял на коленях надо мной, и снова кончила, когда он кончил мне на грудь.

Для меня никогда не было ничего более горячего, чем смотреть, как кончает Габриэль. То, как он выглядит полностью развязанным мной, с открытым ртом и напряженным телом, звуки, которые он издает, все это возбуждает меня до безумия, заставляя хотеть повторить все это как можно скорее.

И он был терпелив. Терпеливее, чем я когда-либо могла себе представить. Я до сих пор не опустилась на него, не в силах преодолеть блокировку в своем сознании по этому поводу, и пока что я все еще девственница в самом техническом смысле. Это тоже заставляет меня испытывать вспышку паники всякий раз, когда я думаю об этом. Но Габриэль не давит на меня, хотя я не могу представить, что его полностью устраивают рукопожатия или дрочка, пока он меня ублажает.

Я притворяюсь, что нет никаких других факторов, кроме моего страха. То, что мы еще не дошли до настоящего полового акта, не имеет никакого отношения к тому, что, как только мы это сделаем, все будет кончено. Мои короткие и очень страстные отношения с Габриэлем закончатся.

Это то, о чем я его просила, и то, на что он согласился. Ничего другого быть не может. Он ясно дал мне это понять, и я очень старалась не воспринимать ничего из того, что он говорит или делает, как отклонение от этого. Каким бы милым и нежным он ни был, что бы он ни шептал мне на ухо, я говорю себе, что все это просто сосредоточено на настоящем моменте. Все это не будет иметь значения, как только будет перейдена последняя черта и мы закончим.

Но об этом трудно вспоминать, когда я выхожу из душа и вспоминаю, что Габриэль пригласил меня сегодня пойти в город с ним, Сесилией и Дэнни. Семейная прогулка, только я не должна быть частью этой семьи. Я наемный работник, и Агнес с нами не поедет.

Такое ощущение, что границы, разделяющие меня как работника и Габриэля, моего босса, давно исчезли.

Планы были составлены вчера за ужином - Сесилия все еще мечтает сводить Габриэля в магазин «Американская девочка», а Габриэль хочет сводить их в музей искусств Метрополитен в качестве познавательной прогулки. Кроме того, Дэнни настаивал, что его отец должен попробовать бургерную, в которую мы ходили в прошлый раз, и в довершение всего Габриэль пообещал им ужин и шоу на Бродвее. Я смотрю на свой шкаф, стоя посреди комнаты с обернутым вокруг себя полотенцем и не представляя, что надеть.

В конце концов я останавливаюсь на легком темно-синем шелковом платье-футляре, которому придают более непринужденный вид небольшие закатанные рукава, приколотые к плечам латунными пуговицами, и слегка оттопыренный вырез. Я добавляю тонкий кожаный ремень и удобные сандалии, которые все еще достаточно стильные для театра, а также пару каффов с бриллиантовыми листьями, которые наполовину поднимаются по бокам каждого уха, добавляя немного дополнительного стиля к наряду. Они привлекают внимание, и мое сердце слегка колотится в груди, когда я понимаю, что этот наряд не сможет уберечь меня от внимания. Но Габриэль заставляет меня чувствовать себя в безопасности, и постепенно я все меньше и меньше чувствую, что мне нужно прятаться. Платье доходит до середины бедра, с разрезом до колен, и только мои руки обнажены. Я достаю из шкафа короткую легкую коричневую кожаную куртку - на случай, если мне захочется прикрыться или в театре будет холодно, и делаю глубокий вдох.

Я могу это сделать.

Габриэль ждет внизу вместе с Сесилией и Дэнни, одетый в легкие угольного цвета чиносы и кремовую льняную рубашку на пуговицах с закатанными до локтей рукавами. Его волосы слегка вьются вокруг ушей, и я чувствую, как у меня чешутся пальцы от желания протянуть руку и прикоснуться к ним. Самое сложное в сегодняшнем дне, как я понимаю, будет не прикасаться к Габриэлю вообще. Это почти ирония, учитывая, как мы начали. Но я и без его слов знаю, что в присутствии Сесилии и Дэнни мы не можем вести себя иначе, чем по-дружески. Что бы ни происходило между нами, меньше всего мы хотим, чтобы они были в замешательстве относительно моего места в жизни их отца.

Его брови резко взлетают вверх, когда он видит меня, и я улавливаю тепло в его взгляде. Он улыбается, когда я спускаюсь по лестнице, и я вижу, каких усилий ему стоит не отвести глаз от моего лица и не взять меня так, как ему хочется.

— Ты уложила волосы, — говорит он, и я немного застенчиво улыбаюсь, касаясь затылка, где я закрутила волосы.

— Мне кажется, так будет элегантнее. Для музея и бродвейского шоу.

Его взгляд задерживается на моих волосах, и я думаю, что он представляет, как убирает их, но он ничего не говорит, ведя нас к ожидающему Мерседесу.

Габриэль открывает для меня дверь со стороны пассажира, а также заднюю дверь, и я неуверенно смотрю на него, пока Сесилия и Дэнни забираются на заднее сиденье.

— Разве я не должна быть там, с ними? — Пробормотала я, и Габриэль покачал головой.

— Я не хочу чувствовать себя шофером. — Он ухмыляется, и я быстро выдыхаю, перебираясь на место пассажира.

Это интимное чувство. Как будто я его девушка, иду на свидание с ним и его детьми. Я подавляю смятенные, беспорядочные чувства в своей груди, сосредоточившись на том, чтобы случайно не сделать ничего такого, что выдаст нас. По крайней мере, один раз я видела, как рука Габриэля дернулась на ноге, как будто он сдерживал себя, чтобы не прикоснуться к моей.

— Я учу Беллу водить машину, — с ухмылкой говорит Габриэль, оглядываясь на Сесилию и Дэнни. — У нее неплохо получается.

— У меня был один урок. — Я смеюсь. — И я не очень.

— У тебя будет больше. — Он смотрит на меня, все еще ухмыляясь. — И тогда ты станешь превосходным водителем.

— Не могу дождаться, когда научусь водить, — вздыхает Сесилия сзади, но я не слышу ответа Габриэля. Я не могу думать ни о чем, кроме как о том, чтобы подавить теплое, мягкое чувство, которое распространяется в моей груди от этого, как он это сказал, от уверенности, что я буду здесь.

Как это будет выглядеть, когда между ним и мной все закончится?

Я не могу об этом думать. Я не могу позволить себе думать о конце. И я не хочу. Не тогда, когда все так хорошо, прямо сейчас, не тогда, когда впервые в жизни я чувствую, что могу быть полностью собой и ничего не сдерживать.

День проходит идеально. Сначала мы отправляемся за покупками, и мое сердце тает еще больше, когда я вижу, как глубоко Габриэль погружается в интересы своих детей. Он позволяет Сесилии вести его по магазину «Американская Девочка» почти час, не жалуясь, пока она объясняет все истории кукол и рассказывает, какие из них ей больше нравятся и почему. После этого Дэнни хочет пойти в магазин комиксов, и Габриэль уделяет ему такое же внимание, внимательно слушая, как Дэнни рассказывает о Бэтмене и своих любимых Людях Икс, а также о тех, которые ему не нравятся. В нем нет нетерпения, он не проверяет время и не смотрит на телефон, и я понимаю, что Габриэль именно такой. Хороший, терпеливый человек, который полностью поддерживает тех, кто ему дорог.

И, независимо от того, чем все это закончится, я понимаю, что я один из таких людей. С того самого момента, как я столкнулась с ним в коридоре, и он взял на себя миссию спасти меня из любой ситуации, которую пытался устроить мой отец.

После этого мы обедаем в бургерной, и Габриэль называет ее отличным выбором. В течение всего обеда его взгляд то и дело останавливается на мне, но он старается не делать ничего, что могло бы создать впечатление, что мы не просто друзья. Пока мы не оказываемся в художественном музее, и я смотрю на картину Ван Гога, пока Сесилия ведет Дэнни в другой конец зала, чтобы подробно рассказать ему о том, что она узнала о Звездной ночи на одном из уроков в начале года.

Рука Габриэля слегка касается моей спины, и я вздрагиваю, но не по той причине, что раньше.

— Они увидят, — шепчу я, не глядя на него, и он усмехается.

Он наклоняется и проводит губами по моей шее. От этого прикосновения все мое тело нагревается, заставляя меня дрожать, а его рука на мгновение прижимается к моей пояснице, прежде чем он отстраняется.

— Сесилия ничего не замечает, когда читает лекции, — говорит он со смехом. — Когда-нибудь из нее выйдет отличный профессор.

Я не могу не улыбнуться.

— В этом ты не ошибаешься.

— Так трудно не прикасаться к тебе, — пробормотал Габриэль, понизив голос настолько, чтобы никто не услышал. — Теперь, когда я могу, это все, что я хочу делать.

Это похоже на признание, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, пульс учащается в моем горле. Его лицо тщательно скрыто, ничего не выдавая, и я напоминаю себе, что это и есть ничего. Просто честность в том, что он чувствует в данный момент. Это ничего не говорит о будущем.

Сесилия, зовущая Габриэля пойти посмотреть на что-то громче, чем следовало бы посреди музея, спасает меня от необходимости что-то говорить в ответ. Но я вижу, как глаза Габриэля задерживаются на мне, лишь на мгновение дольше, чем следовало бы.

Мы гуляем по музею почти до пяти, а потом Габриэль ведет нас на ужин в итальянский ресторан, отмеченный звездой Мишлен. Только тогда мне приходит в голову нервничать из-за одежды, думая о том, что я буду сидеть в ресторане, полном людей. Я потираю руки, когда мы выходим из машины, и страх пробегает по моему позвоночнику. Прежде чем я успеваю подумать, что с этим делать, я чувствую, как ткань скользит по моим плечам, и понимаю, что Габриэль помогает мне надеть куртку.

— Я здесь, — говорит он тихо, чтобы слышала только я, и теплое чувство снова проникает в меня, когда я просовываю руки в рукава куртки.

Он увидел меня и понял. Это было все, что требовалось. Я чувствую жжение за веками и отгоняю его, прежде чем успеваю разрыдаться по дороге на ужин.

Нас отводят в кабинку в задней части ресторана. Габриэль заказывает коктейль, и я тоже - джин с лавандой, который звучит интересно. Сесилия подталкивает ко мне свое меню.

— Паста с чернилами кальмара звучит странно, — говорит она, указывая на нее. — Но я хочу знать, какова она на вкус.

— А что ты обычно заказываешь? — Я заглядываю в меню, и она хмурится.

— Болоньезе.

— Ну, а как насчет этого? Я закажу болоньезе, а ты - пасту с чернилами кальмара, и если тебе не понравится, мы поменяемся.

Сесилия с готовностью кивает, как раз в тот момент, когда сервер приносит нам напитки и буханку хлеба с травяным оливковым маслом. Я поднимаю глаза, и выражение лица Габриэля, когда он смотрит на нас с Сесилией, заставляет мое сердце учащенно биться в груди. Это взгляд, которому я не могу дать название, потому что, если я это сделаю, он разрушит эту тщательно выстроенную между нами связь и превратит ее в то, чем она никогда не должна была быть.

Я отвечаю на вопрос, который задает мне Сесилия, пока официантка принимает наши заказы, и не слышу, что говорит Габриэль и что моя очередь следующая. Меня возвращает в разговор Габриэль, сказав:

— И она будет телятину болоньезе, — а мгновение спустя сервер с улыбкой отвечает.

— Тогда телятину болоньезе для вашей жены. А вы, сэр?

Он слегка обращается к Дэнни, и у меня голова идет кругом. Это простая ошибка. Ее легко совершить, когда мы здесь вдвоем, с двумя детьми. Но меня словно кто-то толчком вернул к реальности.

— Не моя жена, — с усмешкой говорит Габриэль, и официантка резко поднимает глаза.

— Мои извинения.

На мгновение я не слышу, что еще говорит Габриэль, да и вообще ничего не слышу. Это не должно быть больно, совсем не больно, но в тот момент, когда он это произносит, в моей груди возникает ощущение колющей боли. Не только то, что он сказал, но и то, как он это сказал, так легко, словно это была глупая ошибка.

То, о чем я думала всего мгновение назад. Но гораздо хуже было слышать это вслух.

Я тяжело сглатываю, борясь с бессмысленными слезами. Сегодняшний день был идеальным, все было идеальным до этого момента, и я не хочу его испортить. Я наклоняю подбородок, намереваясь встретиться с Габриэлем взглядом и дать ему понять, что мне все равно, но он не смотрит на меня. Он разговаривает с Дэнни, и это дает мне еще одно мгновение, чтобы собраться с мыслями.

Я веду себя нелепо, напоминаю я себе, отрывая маленький кусочек хлеба и занимаясь им. Я знаю, что это такое. Это я предложила Габриэлю, придумала план, чтобы мы стали друзьями с привилегиями, чтобы он познакомил меня с тем, каково это - быть с кем-то, кто заставляет меня чувствовать себя в безопасности. И это не только в спальне. Это и уроки вождения, и обеды за ланчем, и такие дни, как сегодня, когда он нежно помогает мне понять, каково это, снова быть нормальным человеком. Женщиной, которая носит любимую одежду, ходит в музеи и на ужин и не живет в страхе перед приступом паники посреди всего этого.

Единственное, что может все это разрушить, - если я позволю себе привязаться. А этого я хочу меньше всего на свете. Я счастлива здесь, и я не хочу, чтобы что-то испортило это. У меня есть все, чего я только могу пожелать. Я не могу потерять это из-за чувств к человеку, который, как я знаю, недоступен. Он был честен со мной в этом вопросе с самого начала.

Но это сложнее, чем я могла себе представить. И так продолжается до конца вечера, потому что мы чувствуем себя как семья. Сесилии нравится ее блюдо, и она настаивает, чтобы я попробовала его, а потом хочет попробовать мое, в результате чего мы вдвоем делимся едой на двоих. Такое же чувство возникает, когда мы едем в театральный район на спектакль «Злая» и сидим вчетвером, и тоже самое, когда едем домой, и Габриэль включает саундтрек, и они с Сесилией поют вместе всю дорогу.

Я говорю себе, что это всего лишь видение того, что у меня может быть в будущем, с правильным мужчиной. С мужчиной, который обладает всеми теми же качествами, что и Габриэль, но при этом эмоционально доступен, который хочет снова влюбиться.

Тот факт, что Габриэль правильный мужчина, не играет никакой роли. Да и не может.

Я поднимаюсь наверх, чтобы переодеться, а Габриэль уводит Сесилию и Дэнни в постель. Я на минуту замираю перед зеркалом, перекидываю кожаную куртку на стул и потираю руки вверх-вниз. Я не готова к тому, что сегодняшний день закончится. И мне быстро приходится смириться с тем, что я готова к чему-то другому, и это изменит все наши с Габриэлем отношения.

Я начинаю тянуться к серьгам, чтобы снять их, и тут раздается стук в дверь. Я подпрыгиваю от неожиданности и слышу голос Габриэля, который спрашивает, можно ли ему войти.

— Конечно. — Я слышу дрожь в своем голосе и не могу смотреть на него, когда он входит. Я снимаю серьги, кладу их на туалетный столик и мельком вижу его в зеркале, наблюдающим за тем, как я поднимаю руку, чтобы убрать волосы. Я вижу, как он тяжело сглатывает, его горло напрягается, когда мои волосы освобождаются от шпилек, и в его взгляде появляется тепло. По коже пробегает дрожь, и я чувствую, как в воздухе сгущается напряжение.

Это сексуально, но и по-домашнему. Как муж, наблюдающий за своей женой после ночной прогулки. Я не могу игнорировать это чувство, его серьезность и то, что оно означает для того, что произойдет с моим сердцем в результате всего этого, но я также не готова остановиться.

Я не готова к тому, чтобы все закончилось, не без того, чтобы между нами не было еще одного заключительного момента.

— Я пришел спросить, не хочешь ли ты выпить со мной внизу. — Голос Габриэля слегка хрипловатый, напряженный от желания, и я чувствую, как во мне разгорается жар.

— Звучит неплохо. — Слова застревают у меня в горле. — Я собиралась переодеться.

Габриэль окидывает меня взглядом.

— Мне нравится платье.

Я поворачиваюсь к нему лицом, а он ничего не говорит, засунув руки в карманы. Но я слышу все, что он не говорит. Я хочу смотреть на тебя, вот так, сейчас, когда я могу. Я хочу снять его с тебя. Я хочу тебя.

— Может быть, я оставлю его на себе, — тихо говорю я, и он толкает дверь, позволяя мне выйти первой, пока мы спускаемся вниз.

Он наливает нам обоим, приносит в гостиную бокал вина для меня и бокал коньяка для себя. Я чувствую, как по мне прокатывается новая волна жара, когда я вспоминаю тот первый вечер, когда мы выпивали, вино, которое я пролила, и то, как он опустился на колени так близко ко мне, достаточно близко, чтобы поцеловать. Теперь я знаю, как ощущается его рот на моем.

Но есть вещи, которые я до сих пор не знаю, и я хочу это выяснить.

— Тебе понравился день? — Габриэль садится, но не в кресло, как он обычно делает, а рядом со мной. — Мне всегда нравится ходить в музеи.

Я киваю.

— Мне тоже. Мы с Кларой можем проводить целые дни, просто бродя по ним. — Я пытаюсь придумать, что еще сказать, но в голове все путается, мысли невозможно разобрать. Я и хочу, чтобы это было сегодня, и не хочу, одновременно.

Сегодняшний день казался мне фантазией об идеальном дне, обо всем, что у нас могло бы быть в другой жизни, обо всем, что у меня еще может быть, если я найду кого-то, кого смогу полюбить, и кто сможет любить меня так, как мне нужно. И хотя мое сердце словно трещит от одной мысли о том, что отношения с Габриэлем закончатся, я думаю, что именно так я и хочу, чтобы они закончились. В такой день, как сегодня, в такую ночь, мы, вместе, так, как могло бы быть, если бы все было по-другому.

Я делаю еще один глоток вина и отставляю бокал, поворачиваясь, чтобы посмотреть на него. Габриэль встречает мой взгляд, и мне кажется, он знает, что я собираюсь сказать. Но он терпелив, как всегда, позволяя мне прийти к нему. Позволяя мне задавать темп.

— Я хочу тебя, — шепчу я.

Габриэль улыбается, одна сторона его рта приоткрывается.

— Я всегда хочу тебя, Белла. Ты знаешь это. — Его глаза потемнели, и они снова окидывают меня взглядом, подтверждая все его слова. Я вижу его желание по отношению ко мне на его лице, ясное как день.

— Я имею в виду... — Я снова тянусь за вином, допиваю то, что осталось в бокале, и ставлю его на достаточное расстояние, чтобы случайно не опрокинуть. — Я хочу все это. Сегодня вечером.

Габриэль становится очень спокойным.

— Мне нужно, чтобы ты все прояснила, Белла, — хрипло говорит он, и я вспоминаю, как он сказал это в первый раз, когда я предложила все это. — Ты хочешь заняться сексом? Сегодня вечером?

Я киваю, прикусив губу.

— Мне нужно, чтобы ты сказала это вслух, — мягко произносит он, и в каждом его слове слышится хриплое хрипение, которое говорит мне о том, как сильно он этого хочет. Это посылает пульсацию желания через меня, и я делаю медленный вдох.

— Да, — шепчу я. — Это то, чего я хочу.

Габриэль мгновенно придвигается ко мне ближе, его рука скользит по моим волосам, обхватывает мой затылок, а его рот прижимается к моему. Это мягкий, медленный поцелуй, и я чувствую, как сильно он сдерживается. Как осторожен он со мной. Я знаю, что он будет таким же осторожным на протяжении всего этого времени, и хотя это, несомненно, то, что мне нужно сегодня, я не могу не задаться вопросом, каково это, если бы он отпустил этот контроль. Если бы я чувствовала себя в достаточной безопасности, чтобы позволить ему делать со мной все, что он захочет, любым способом, каким он захочет.

Я не представляю, сколько времени должно пройти, чтобы я смогла с этим справиться. Мне хочется предложить другое соглашение, такое, чтобы мы продолжали спать вместе, чтобы он показывал мне все, что выходит за рамки сегодняшней ночи. Но я знаю, что лучше не предлагать этого - ради нас обоих.

Язык Габриэля скользит по моей нижней губе, и я открываю ему рот, позволяя его языку переплетаться с моим, пока я тянусь к пуговицам его рубашки. Он стонет мне в губы, и я тихонько вздыхаю, ощущая его грудь под своими пальцами. Я расстегиваю каждую пуговицу, пока он целует меня, пока его рубашка не распахивается, и я могу наклониться, прижимая ладони к его груди и царапая ногтями его живот.

Звук, который он издает, проникает в меня, заставляя все во мне сжиматься от потребности, и я разрываю поцелуй, сползая на пол. Глаза Габриэля расширяются, и он хватается рукой за край дивана.

— Белла...

— Я хочу попробовать. — Это самое сложное для меня, сложнее, чем идея секса, но, если это наша последняя ночь вместе, я хочу узнать, каково Габриэлю в моем рту. Я хочу заставить его почувствовать то же удовольствие, которое он доставляет мне, каждый раз, когда опускается на меня. Я хочу, чтобы он стонал, умолял, путался руками в моих волосах, и я хочу узнать, каков он на вкус.

Я двигаюсь между его ног, скользя руками по внутренней стороне бедер, и чувствую, как вздрагивают его мышцы.

— Если ты кончишь вот так, — бормочу я, глядя на него из-под ресниц, когда тянусь к его ремню, — ты сможешь снова стать твердым? Чтобы мы могли заняться сексом сегодня?

Габриэль застонал, его голова откинулась на спинку дивана.

— Белла, — пробормотал он, потянувшись вниз, чтобы провести пальцами по моим волосам, — наверное, нет конца тому количеству раз за ночь, когда ты можешь меня возбудить.

По мне пробегает дрожь удовлетворения, и я сдвигаю его молнию вниз, а мои пальцы проскальзывают внутрь его трусов-боксеров. Габриэль вдыхает, когда кончики моих пальцев касаются твердого, горячего члена, и тихо стонет, когда я освобождаю его, обхватывая рукой ствол.

Он уже твердый как камень, на кончике выступила сперма, он жаждет и готов принять меня. Он убирает руку с моих волос, обеими руками упирается в край дивана, стараясь не толкнуть меня. Чтобы позволить мне двигаться в своем собственном темпе.

Я скольжу рукой вверх по его длине, проводя большим пальцем по кончику, так, как, как я узнала, ему нравится. В ответ я вздрагиваю, и он напрягается, его член пульсирует в моем кулаке, когда я снова глажу его. Я чувствую, как напрягается его бедро под другой моей рукой, как учащается его дыхание.

— Боже, ты такая красивая, — пробормотал он. — Стоя на коленях, вот так, для меня.

Я хочу, чтобы он был у меня во рту. Пульс сильно бьется в моем горле, и я наклоняюсь, готовая обхватить его губами. Но тут на меня обрушивается внезапная волна воспоминаний: меня толкают на колени, незнакомый член трется о мою щеку, и я отшатываюсь назад, отпуская его, словно он меня обжег.

— Я… — Мое горло словно сжимается. — Прости. — Я отталкиваюсь назад, сажусь на диване и дрожу. Чувство вины захлестывает меня, когда я вижу возбужденного и тяжело дышащего Габриэля, который смотрит на меня, когда я говорю ему, что не могу смириться с тем, чтобы опуститься на него, после всего, что он сделал, чтобы доставить мне удовольствие.

Он качает головой, словно возвращаясь в настоящее, и тут же тянется вниз, чтобы убрать свой член, с некоторым усилием, так как он очень твердый.

— Белла. — Он наклоняется вперед, останавливаясь, чтобы не коснуться меня, и я снова думаю, что влюбляюсь в него еще больше. Неважно, что я не должна чувствовать этого, что у нас ничего не будет после сегодняшнего вечера, я всегда буду любить этого мужчину, я думаю. По крайней мере, в этом Клара была права. Невозможно делать то, что мы делали вместе, и ничего не чувствовать.

— Нам не нужно ничего делать сегодня вечером, — мягко говорит Габриэль. — Ты не должна ехать быстрее, чем хочешь.

Я тяжело сглатываю и думаю о том, чтобы вернуться в свою комнату. Прекратить это здесь, на данный момент. Я чувствую, как меня захлестывает волна разочарования, и качаю головой.

— Я все еще хочу этого, — шепчу я. — Только не этого...

Я жду, когда разочарование отразится на его лице. В конце концов, все должно было закончиться после того, как он лишит меня девственности. Он будет разочарован, если я так и не спущусь на него, не так ли? Но на лице Габриэля нет никаких признаков этого. Вместо этого он наклоняется вперед, нежно обхватывает мою щеку одной рукой, а его рот плотно прижимается к моему.

— Пойдем со мной, — прошептал он мне в губы и взял меня за руку, помогая подняться с дивана и ведя к лестнице.

Сердце замирает в груди, когда мы входим в его комнату. Конечно, я бывала здесь и раньше, даже спала в его постели, но в этот момент я чувствую себя по-другому. Когда я думала о том, что мы могли бы делать вместе в его постели, это казалось абстрактным, неопределенным. Но это реально и непосредственно. Это происходит прямо сейчас.

Габриэль поворачивается ко мне лицом, и я понимаю, что его рубашка все еще расстегнута, а ремень расстегнут. Торопясь подняться со мной наверх, он не удосужился ничего поправить, кроме самых необходимых вещей. От этого осознания на меня накатывает поток тепла, и я делаю шаг вперед, проводя кончиками пальцев по его груди. Мягкие волосы приятны на ощупь, и я иду медленно, желая затянуться. Я хочу всего, и хочу все запомнить.

Он наклоняется и проводит пальцами по моим волосам, а одна его рука ложится на мою талию, притягивая меня ближе.

— Не стоит торопиться, — пробормотал он, словно услышав мои мысли. — И мы можем остановиться в любое время, когда ты захочешь, Белла. Мне все равно, когда. Если я буду в тебе, и ты захочешь остановиться, мы остановимся. Хорошо?

Я прикусила губу и кивнула. Руки Габриэля опускаются к моим бедрам, медленно поднимая платье.

— Мне нравится оно, — пробормотал он. — Цвет тебе очень идет.

Я начинаю говорить, что как-нибудь надену его снова, но потом вспоминаю, что после сегодняшнего вечера больше не будет. Если я и надену это платье, то только потому, что хочу этого, а не для того, чтобы возбудить его. Но я отгоняю эту мысль, как только она приходит, сосредотачиваясь на этом моменте, на настоящем. На сегодняшнем вечере и всем том, чем я хочу, чтобы он был.

Габриэль сдвигает мое платье вверх, и у него перехватывает дыхание от того, что он видит под ним.

— Ты это спланировала? — Бормочет он, откидывая платье на спинку соседнего стула и позволяя своему взгляду скользнуть по черному кружевному лифчику и трусикам, это все, что на мне сейчас надето.

Я качаю головой.

— Не совсем, — признаю я. — Я думала... может быть. Наверное, я просто решила, что должна быть готова.

— Я не жалуюсь. — Улыбка дразнит уголки рта Габриэля, когда он скользит ладонями под моими грудями, обхватывая их через кружево и проводя большими пальцами по соскам. Я задыхаюсь, и он резко нагибается, подхватывая меня на руки и неся к кровати.

Я издаю небольшой писк удивления, и не успеваю опомниться, как он укладывает меня обратно на подушки на гладком покрывале. Он стягивает с себя рубашку, позволяя ей упасть на пол, и я облизываю губы, глядя на все эти гладкие, точеные мышцы.

— Сними и брюки, — шепчу я, и Габриэль ухмыляется.

— Хорошо, — уступает он. — Но после этого я оставлю все остальное, пока ты не будешь готова ко мне.

При мысли о том, что это может повлечь за собой, меня охватывает румянец. Я смотрю, как Габриэль расстегивает молнию и спускает штаны с бедер, оставляя его в одних только темно-синих трусах-боксерах, а его член недвусмысленно выпирает из ткани.

Он заползает на кровать, чтобы присоединиться ко мне, наклоняется надо мной, убирает прядь волос с моего лица и наклоняется, чтобы поцеловать меня. Поцелуй мягкий и медленный, его губы касаются моих, и он медленно углубляет его, дразня мои соски кончиками пальцев, пока они не становятся твердыми на фоне черного кружева. Его рука проходит по моей спине, нащупывая застежку бюстгальтера, и он глубоко вдыхает, освобождая ее.

— Я столько раз думал о том, чтобы увидеть тебя голой, — простонал он, отбрасывая лифчик, и его руки тут же скользнули по моей груди. — Ты чертовски великолепна, Белла. Такая красивая...

Мы едва начали, а я уже чувствую себя как в огне, дыхание учащенное и тяжелое, теплая боль поселилась между бедер. Я так сильно хочу его, и я позволяю своим ногам раздвинуться, когда Габриэль становится между ними на колени и опускает свой рот сначала на одну грудь, а затем на другую, проводя языком по моим соскам.

Когда я задыхаюсь и выгибаюсь на нем, прижатая к нему так сильно, что уже готова умолять, он рукой отодвигает мои трусики в сторону.

— Боже, ты такая чертовски мокрая, — простонал он, просовывая в меня два пальца. — И такая чертовски тугая. Мне нужно, чтобы ты кончила для меня хотя бы раз, Белла, иначе я никогда не смогу ввести в тебя свой член.

Он застонал, когда я обхватила его пальцами, задыхаясь от одного только звука этих грязных слов, и мое возбуждение стало еще выше.

— Тебе нравится, когда я говорю тебе грязные слова, не так ли? — Пробормотал он, медленно вводя пальцы внутрь меня, пока удовольствие нарастало. — Тебе нравится слышать, как хорошо ты ощущаешься на моих пальцах, вся мокрая и тугая. Как мне не терпится узнать, как ты ощущаешься на моем члене.

Я киваю, задыхаясь, и выгибаюсь навстречу его прикосновениям. Я уже далеко не боюсь, не осталось ничего, кроме предвкушения того, что будет дальше, развалиться на части от удовольствия и знать, что Габриэль будет рядом, чтобы подхватить меня. Его большой палец перекатывается по моему клитору, другая рука ложится на грудь, и я, задыхаясь сжимая простыни, откидывая голову назад на подушки.

Оргазм наступает быстрее, чем я ожидаю. Габриэль понял, что мне нравится, и прикасается ко мне именно так, как я хочу. Уверенные движения большого пальца сменяются движениями его пальцев, пока я не начинаю выгибаться и извиваться, находясь на грани, и тогда я падаю, выкрикивая его имя с рваным стоном, когда сильно кончаю на его руку.

Когда я смотрю вниз, то вижу, как он напрягся, упираясь в переднюю часть трусов-боксеров, его мышцы напряглись от возбуждения. Но он опускается ниже, пальцы все еще работают внутри меня.

— Хорошая девочка, — бормочет он. — Когда ты сможешь принять три моих пальца, милая, ты будешь готова к моему члену.

И тут, когда я все еще задыхаюсь от афтершока моего первого оргазма, он наклоняется и проводит языком по моему клитору.

Я стону, пальцы путаются в одеяле, когда я беспомощно выгибаюсь навстречу его рту. Я чувствую себя набухшей, покрасневшей и слишком чувствительной, но каким-то образом нежное скольжение его языка в сочетании с медленными движениями его пальцев, это именно то, что мне нужно. Я уже нахожусь на гребне второго оргазма, и тут я чувствую, как Габриэль прижимает третий палец к моему входу, медленно проталкивая его внутрь.

От полноты я задыхаюсь, выгибаясь навстречу его руке и вскрикивая. Он хватает меня за бедро, удерживая на месте, пока вводит пальцы глубже, и я издаю прерывистый стон, когда он засасывает мой клитор в рот, трепеща языком так, что я кончаю во второй раз.

За моими глазами вспыхивают звезды. Голова кружится, я плыву, все мое тело напрягается, сжимаясь вокруг толщины его трех пальцев, пока он нежно ласкает мой клитор, ослабляя его, когда я вскрикиваю от очередной волны удовольствия.

Медленно Габриэль отстраняется, его большие пальцы зацепляются за пояс трусов. Я смотрю на его член, толстый и твердый, и на мгновение вздрагиваю, хотя желание снова захлестывает меня с головой.

— Он действительно влезет? — Шепчу я, и Габриэль ухмыляется, протягивая руку вниз, чтобы провести ею по его стволу, когда он наклоняется вперед.

— Вот почему я заставил тебя кончить дважды, Белла. Но если ты захочешь остановиться в любой момент, скажи мне об этом.

Он повторяет это, открывая ящик стола и доставая маленькую фольгированную упаковку. Я прикусываю губу, наблюдая за тем, как он разрывает ее и раскатывает презерватив по всей длине, пока он растягивается надо мной, одной рукой укладывая свой член между моих ног, а другой нежно касаясь моего лица.

— Нет способа сделать так, чтобы тебе не было немного больно, милая. Но если ты...

— Я знаю. — Я тяжело сглатываю, глядя на него сверху. — Я скажу тебе. Но сейчас я хочу сказать только да.

Габриэль испускает вздрагивающий вздох, толстый, тупой кончик его члена упирается в мой вход, и я вижу, сколько усилий ему стоит сдерживаться. Его глаза потемнели, челюсть сжата, мышцы напряжены, когда он медленно подает бедра вперед, и еще один долгий вздох вырывается из его губ, когда кончик его члена погружается в меня.

Его рука впивается в подушку рядом с моей головой.

— О, святой, черт, черт... — Его челюсть сжимается, и все его тело вздрагивает, пока он держит себя в руках. — Боже, ты ощущаешься лучше, чем я мог себе представить.

Мысль о том, что он представлял себе это, о всех тех случаях, когда он, должно быть, кончал в этой самой постели, представляя себе это, вызывает во мне новый прилив желания. Габриэль чувствует это, потому что он стонет, подаваясь бедрами вперед, когда погружается в меня еще на дюйм.

Я задыхаюсь. Даже его пальцы не могут сравниться. Я чувствую себя натянутой, упругой и полной, его член почти слишком велик, он заполняет меня до такой степени, что я не могу представить, что могу принять что-то большее. Я замираю под ним, и боль сменяется наслаждением, пока Габриэль медленно продвигается вперед, его рот превратился в тонкую линию, когда он сосредоточился на том, чтобы не двигаться слишком быстро. По тому, как дрожат его мышцы, я понимаю, что он хочет войти в меня, трахнуть меня так, как кричит каждый его инстинкт, но он этого не сделает. Он будет держать меня в безопасности, и поэтому я переплетаю свои ноги с его ногами, мои руки обвивают его шею, когда я поднимаю бедра вверх и втягиваю его глубже в себя.

— О боже, черт возьми, Белла... — Габриэль издает рваный стон, его бедра напрягаются, когда он погружается в меня до самого основания. Он снова замирает, наши тела прижаты друг к другу, его дыхание сбивается на тяжелые вздохи, когда он смотрит на мое лицо. — Ты в порядке?

Больно, и я знаю, что завтра все будет болеть, но мне все равно. Мне тоже приятно, когда он вот так входит в меня, заполняет меня, мы вдвоем так близки, как только могут быть близки два человека. Я прижимаюсь к нему чуть крепче, впитывая ощущения: его горячую кожу, прижимающуюся к моей, его волосы на груди, мягкие завитки его волос на кончиках моих пальцев. Набухшая, пульсирующая полнота его члена, удерживающая его внутри меня.

Я дрожу, сжимаясь вокруг него, и Габриэль стонет.

— Блядь, Белла, если ты будешь продолжать в том же духе - боже, как же тебе чертовски хорошо.

Я прикусываю губу, глядя на него сверху.

— Ты делал это раньше? — Вопрос вырывается прежде, чем я успеваю его остановить, и Габриэль на мгновение растерянно смотрит на меня.

— Секс? Белла, я...

— Нет. — Я качаю головой, смещаясь под ним, что срывает еще один стон с его губ. — Был еще чей-то первый раз с тобой.

Габриэль испускает неровный вздох.

— Белла, последнее, что я хочу делать, это говорить о других женщинах, пока я внутри тебя...

В моей груди что-то перевернулось.

— Просто скажи мне, — шепчу я, и он поднимает руку, смахивая слезу, о которой я не подозревала, и убирает ее из уголка моего глаза.

— Нет, — бормочет Габриэль. — Я никогда не был первым. А даже если бы и был, это было бы не так, Белла. Быть первым… это нечто особенное.

Он наклоняется ко мне, его губы мягко прижимаются к моим, его язык проникает в мой рот, когда он начинает двигаться. Он начинает трахать меня длинными, медленными движениями, от которых меня бросает в дрожь, а удовольствие сменяется болью, пока мои ногти не впиваются в его плечи, и я не чувствую, что не могу подойти к нему достаточно близко.

— Я постараюсь сделать так, чтобы ты кончила снова, — рвано дышит он, наклоняясь так, что его таз с каждым толчком ударяется о мой клитор. — Я так близок, Белла. Ты так хороша, что я не смогу долго продержаться...

Он уже заставил меня кончить дважды. Мне не на что было бы жаловаться, если бы не было третьего. Но я чувствую, как он нарастает, все сильнее и сильнее, как Габриэль входит в меня снова и снова, его рот тянется по моему, по моему горлу, по моим ключицам, когда он стонет мое имя. Я чувствую, как он напрягается внутри меня, ощущаю пульсацию в тот момент, когда он снова делает толчок, скрежеща по мне, когда он громко стонет.

— Я кончаю... О, черт, Белла...

Я выгибаюсь под ним, пальцы запутываются в его волосах, и я тоже кричу, мысль о том, что он входит в меня, и ощущение того, как его тело бьется в мое, заставляет меня переступить через край. Я выдыхаю его имя в его губы, извиваясь под ним, а на глаза наворачиваются горячие слезы от переполняющего меня удовольствия и эмоций. Это так много, почти слишком много, и я обхватываю его, желая продлить это, наслаждаться всем этим так долго, как только возможно.

Но в конце концов все должно закончиться.

Габриэль дарит мне еще один нежный поцелуй, выскользнув из меня, и я задыхаюсь от ощущений. Все кажется слишком чувствительным, и он осторожно отстраняется, ненадолго отходя в ванную, прежде чем вернуться. Он все еще голый, и я смотрю на него, пока он идет к кровати. Я не могу представить, что когда-либо видела более великолепного мужчину. Каждый его сантиметр выточен до совершенства, и когда он ложится рядом со мной в постель, откидывая одеяло, я не могу оторвать взгляд.

Я уже снова хочу его. Даже несмотря на то, что это должно было быть раз и навсегда. Я думала, что это все, что мне нужно, но я ошибалась. Меня словно разбудили, разожгли огонь, и я хочу, чтобы он научил меня еще многому. Я хочу его снова и снова, столько ночей, сколько смогу.

Это не любовь, твердо говорю я себе. Просто похоть. Но такое вожделение тоже не было частью сделки.

Габриэль тянется вниз, проводя пальцем по моему бедру.

— Не могу поверить, что не заметил этого раньше, — бормочет он, проводя пальцем по татуировке в виде розы. — Наверное, я был так поглощен всем остальным. — Он улыбается, глядя на меня. — Здесь должна быть какая-то история.

— Должна, — признаю я. — На свой восемнадцатый день рождения я отправилась с Кларой. Мы сказали отцу, что у нас будет ночевка, но у нее к тому времени была своя квартира. Мы пробрались в клуб, напились и сделали одинаковые татуировки. Он так и не узнал.

— Бунтарка. — Габриэль повторяет это слово, и моя кожа покрывается колючками. — Мне нравится это в тебе. Ты никому не позволяешь указывать, как тебе жить.

— Какое-то время позволяла. — Я прикусила губу. — В некотором смысле, я всегда так делала. Мне просто удавалось понемногу бунтовать. Но я не смогла бы зайти так далеко без твоей помощи.

— С удовольствием помог. — Габриэль хихикает, в его голосе звучит явный намек, и обхватывает меня за плечи, притягивая ближе, когда он снова натягивает на нас одеяла. Его обнаженное тело прижимается к моему, теплое и твердое. — Поспи сегодня здесь, — пробормотал он, его голос уже стал сонным.

Я знаю, что утром будет сложнее уйти. Но мне тепло и уютно, и я не хочу вставать. Меня никогда так не держали, и я боялась, что никогда и не будут. Но под тяжестью руки Габриэля я чувствую себя в безопасности, а не в ловушке. Защищенной, а не в клетке. Тепло его тела, погружающегося в мое, похоже на теплое одеяло в холодную ночь, и я не могу отделаться от мысли, что никогда не смогу насытиться им, если это будет со мной всегда. И я хочу остаться здесь, хотя бы на эту ночь.

Я хочу лежать в его объятиях, потому что впервые мне кажется, что я могу заснуть без таблеток, и мне не будут сниться кошмары. Впервые за несколько месяцев я могу нормально выспаться.

Я закрываю глаза, и все, что мне снится, это Габриэль.

27

ГАБРИЭЛЬ

Она засыпает почти сразу, дышит мягко и глубоко, такого сна у нее без лекарств я еще не видел. Я не могу побороть чувство удовлетворения, которое испытываю при этом. Женщина, лежащая в моих объятиях, на миллион миль отличается от испуганной версии Беллы, которая совсем недавно просыпалась с криками от кошмаров. И ее упорство, ее настойчивость заставляют меня еще больше восхищаться ею.

Я устал, но сон не приходит ко мне так же легко, как к Белле. Я хочу лежать здесь и вспоминать, как она прижимается ко мне, как ее теплое, стройное тело изгибается в моем. Прошло так много времени с тех пор, как у меня это было. С тех пор как я засыпал с кем-то еще так близко ко мне. Когда я обнимал кого-то после близости и чувствовал, как она засыпает в моих объятиях.

Я хочу запомнить все это - ее тихое дыхание, растрепанные волосы, падающие мне на плечо, шелковистую влажность ее кожи под моими пальцами. Все это, так же сильно влияет и на меня, как и ощущение того, что я нахожусь внутри нее, акт того, что я наконец-то научил ее, что значит получать удовольствие от секса, а не боль.

Я более чем немного потрясен. С каждым шагом, который мы с Беллой делали, я не мог игнорировать тяжесть того, что мы делаем вместе, близость этого, которая больше, чем просто обычные первые разы. С ней все это значит гораздо больше, потому что она так сильно доверяет мне, и так полно отдалась мне.

Я думал, что это не будет сильно отличаться от всего остального, что мы делали. Я говорил ей правду, когда говорил, что никогда раньше не был ни у кого первым, но не ожидал, что это окажет такое сильное влияние.

Я не хочу отпускать ее. Я не хочу, чтобы все закончилось этой ночью. Теперь между нами все должно быть кончено, наступающее утро - то, что разрушает нашу близость, и я не знаю, как я могу вернуться к тому, что было раньше. Как я могу притвориться не то, чтобы это никогда не происходило, но и что это нечто, что можно легко спрятать в прошлое, пока мы продолжаем жить после.

Я забочусь о ней. Я хочу ее - сейчас, как никогда. Возможно, я даже влюбляюсь в нее, и это чертовски пугает меня, потому что я не представляю, насколько глубоко я могу проникнуть в это чувство, если позволю ему возникнуть. Я уверен, что в какой-то момент я разочарую ее. Будет что-то, чего я не смогу дать, мои страхи потери и старые раны отравят все новое, что мы попытаемся создать, и я разобью ей сердце.

Она заслуживает лучшего, чем я. Это - подталкивать ее к тому, что ее ждет будущее с кем-то таким же блестящим, ярким и жаждущим, как она, это все, что я могу для нее сделать. Все, что я должен для нее сделать. Это не может повториться. Один раз - так мы договорились. Теперь мы не можем изменить правила. А когда мы проснемся, все линии придется перерисовывать заново.

Я успокаиваю себя тем, что до сих пор мы справлялись с этим. Мы будем делать это снова.

Главное, чтобы я не потерял ее совсем.

***

Когда я просыпаюсь, то оказываюсь перед Беллой. Ее мягкие изгибы прижаты к моим, мой член твердо стоит на ее спине, и соблазн перевернуть ее и вылизывать ее киску, пока она не проснется, а потом зарыться в нее, почти невыносим. Но я заставляю себя встать с кровати, одеваюсь и оставляю ее спать, а сам отправляюсь вниз на тренировку. Мое тело протестует против этого решения на каждом шагу.

Сосредоточиться почти невозможно. Мы тренируемся вместе уже пару недель, стабильно, и делаем гораздо больше. Мой спортзал, мое личное убежище, теперь заполнен воспоминаниями о том, как Белла выкрикивает мое имя, как я впервые прикасаюсь к ней дюжиной разных способов, как она впервые прикасается ко мне в ответ. Трудно заниматься спортом с эрекцией, а моя никак не хочет спадать. Я сдаюсь на полпути, упираюсь коленом в скамью, освобождаю член и обхватываю его рукой, быстро и жестко поглаживая себя под слайд-шоу воспоминаний о Белле в моем сознании.

Когда я кончаю, этого уже недостаточно. Я не думаю, что что-то еще, кроме нее, когда-либо будет достаточно хорошим, когда-либо снова. Эта мысль угнетает, потому что я уже знаю, что давно перестал хотеть женщин наобум. Я хочу Беллу, и, хотя я никогда не стану давить на нее, требуя большего, чем она готова дать, мысль о том, что мне дали попробовать нечто столь совершенное, а потом потерять это, заставляет мою грудь болеть.

И все же я не хочу возвращать все назад. Даже если я больше никогда не прикоснусь к ней.

Когда я возвращаюсь наверх, чтобы принять душ, Беллы уже нет в моей постели. А когда я спускаюсь обратно, то застаю ее в фойе в тренировочной одежде, достающей наушники.

Она резко поднимает голову, услышав мои шаги, и встречает мой взгляд. Я чувствую неловкость между нами, вопрос о том, как нам вернуться к нормальной жизни, когда прошлой ночью мы были так близки, как только могут быть близки два человека.

— Доброе утро. — Ее голос мягкий, ровный, и я прочищаю горло.

— Ты хорошо спала?

Она кивает.

— Я подумала, что будет лучше, если я встану до твоего возвращения. Я собираюсь просто пробежаться. Наверное, будет лучше, если мы какое-то время не будем заниматься вместе. Пока все не придет в норму. — Ей удается улыбнуться, хотя это выглядит вынужденно, и я задаюсь вопросом, действительно ли это так легко для нее. Может, она просто закрыла дверь в последние пару недель, когда добилась того, чего хотела?

Я так не думаю. Я думаю, она так же, как и я, стремится к нормальной жизни и чувствует, что между нами уже никогда не будет все по-старому. Я вижу это по тому, как ее улыбка слегка подрагивает в уголках, как она быстро отходит от меня, словно боится, что передумает.

— Увидимся. — Она сохраняет улыбку на губах и направляется к задней двери. Она проходит через кухню, мимо Агнес, которая смотрит на нее, а затем на меня.

— Габриэль. — Агнес щелкает языком, ставя передо мной тарелку. — Надеюсь, этим прекрасным утром ты расскажешь мне, что вы с мисс Д'Амелио официально оформили отношения.

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь. — Я поднимаю вилку, намереваясь не ввязываться в этот разговор, но Агнес никогда не понимала, что значит оставить все как есть. И сейчас она не собирается начинать.

— Я знаю, что ты не настолько слеп, чтобы не видеть того, что находится прямо перед твоим лицом. — Агнес качает головой. — Она идеально подходит тебе, Габриэль. Она идеальна для этой семьи. И я вижу, как вы двое смотрите друг на друга.

— Как бы то ни было. — Я тянусь за маслом, изо всех сил стараясь не смотреть ей в глаза, но я чувствую, как Агнесса смотрит на меня, и я наконец сдаюсь, сажусь и смотрю на нее. — Я не могу снова влюбиться, Агнес. Мы уже говорили об этом. — Я бросаю на нее умоляющий взгляд, который говорит ей, что я не хочу возвращаться к этому разговору. Особенно сегодня утром. Но я вижу упрямую линию рта Агнес и знаю, что она не собирается так просто это оставить.

— Конечно. Сразу после смерти Делайлы, так и было. — Она тяжело вздыхает. — Прошло четыре года, Габриэль. Ты можешь снова стать счастливым. Никто не будет думать о тебе плохо.

— Я не беспокоюсь о том, что кто-то подумает. Это не имеет никакого отношения к делу. Я просто не могу. — Я качаю головой, и Агнес фыркает.

— Ты просто смешон, — резко говорит она. — Ты игнорируешь то, что находится прямо перед тобой, из-за чего-то, что ты придумал в своей голове. Надеюсь, ты поймешь это до того, как эта девочка уйдет на более зеленые пастбища.

А потом она уходит, исчезает на кухне, оставляя меня размышлять об этом, пока я ем яичницу и тосты.

Белла не появляется до того, как мне пора уходить на работу, и я понимаю, что ждать ее бессмысленно. Есть вероятность, что она ждет специально, чтобы мы могли избегать друг друга как можно дольше, пока не пройдет первоначальная неловкость. Мы не сможем избегать друг друга, учитывая, что она живет и работает в моем доме, так что я не могу ее винить. Она имеет право на любое пространство, которое ей нужно, и это один из легких способов его получить.

Я просто хочу снова ее видеть. И в сложившихся обстоятельствах это не менее веская причина, чем любая другая, чтобы уйти.

Пока я еду в свой офис, я не могу избавиться от ощущения, что за мной снова кто-то следит. Не раз я замечаю в поле зрения заднего вида черную машину, похожую на ту, что я видел позади нас по дороге домой с обеда в тот день, когда мы с Беллой припарковались в лесу, но я говорю себе, что у меня паранойя. Что я просто на взводе. Она сворачивает на две улицы, прежде чем я добираюсь до своего офиса, и я выдыхаю, качая головой.

Мне нужно немного пространства. Лучшее решение для этого - установить дистанцию между мной и Беллой и дать ей остыть. У меня деловая поездка в Италию, которую я все откладывал, не желая перегружать Агнес, и мне пришло в голову, что сейчас самое подходящее время для поездки. Белла привыкла к детям, и я не беспокоюсь о том, чтобы оставить ее с ними. Я верю, что она без проблем позаботится о Сесилии и Дэнни, пока меня не будет, и немного пространства пойдет нам обоим на пользу.

Приняв решение, я чувствую, как с моих плеч сваливается груз. Я заезжаю на свое парковочное место, решив сказать ей об этом за ужином. Вообще-то, - решаю я, запихивая ключи в карман, пока иду к офису, - я поеду домой пораньше. Я застану ее, пока дети дремлют, и мы сможем поговорить наедине. Мы поговорим о вчерашнем вечере, выплеснем все чувства, а потом я сообщу ей, что уезжаю на пару недель и дам ей свободу.

В глубине души я знаю, что это правильное решение. Это единственный способ не позволить случившемуся разрушить все то хорошее, что у нас есть, и превратить то, что было недолгим и прекрасным, в то, о чем мы оба будем жалеть.

Но это не меняет боли, которая до сих пор задерживается в моей груди, когда я думаю о том, что больше никогда не прикоснусь к ней.

28

БЕЛЛА

Я вернулась с пробежки потной и выжатой, и я рада приветствовать усталость. Мне нужно было как-то справиться с тем клубком эмоций, который я испытала, проснувшись одна в постели Габриэля. Разочарование, которое настигло меня в тот первый момент, когда я еще не до конца проснулась, когда я потянулась к нему и поняла, что его там нет.

Логично, что он встал первым. Если бы мы проснулись вместе, это было бы совсем не то, о чем мы договаривались. Прошлая ночь была концом, поэтому он вернулся к тому, что мы делали раньше, когда я спала в его постели. Он встал первым, к тому времени, как он вернулся с тренировки, меня уже не было. Мы вернулись к привычному распорядку, к нормальной жизни. Легко, но для меня это было нелегко. Хотя я знаю, что это то, чего я хотела.

Но я сказала, что хочу этого, и я вернулась к этому несмотря на то, что моя грудь все еще болит при мысли о том, что я проснусь с ним рядом, или о возможности проснуться от его рук и рта на мне, уже жаждущих большего. Я хочу знать, каково это - просыпаться вот так. Если быть честной, мне уже дюжина вещей интересна, я хочу исследовать, попробовать несмотря на то, что мы договорились больше не делать этого.

Я хочу большего. Но я знаю, что лучше. Я чувствую к Габриэлю то, что не должна, и я не настолько наивна, чтобы не понимать, что он тоже чувствует что-то подобное. Просто он не может довести свои чувства до конца. Так что нет смысла усложнять жизнь нам обоим.

Я говорю себе, что все вернется на круги своя. Мы остынем, и эта колющая боль в груди, которая ощущается как разрыв сердца, как разрыв отношений, эта тяга к нему… все это пройдет. Это все просто эмоции, которые я испытываю из-за того, что прошлой ночью лишилась девственности, и я приспособлюсь. Я всегда слышала, что утро после первого раза, это сплошные гормоны и эмоции. Лучше разобраться с этим самостоятельно, чем потом нагружать этим Габриэля, чтобы в конце концов понять, что мне просто нужно время, чтобы разобраться с этим. Что мое первоначальное решение о том, какими мы будем впоследствии, всегда было правильным.

На пробежке я слушаю только бодрящую музыку. Никаких песен о расставании или музыки, которая может заставить меня думать о Габриэле. Я сосредоточена на том, как мои ноги бьются о тропинку, как солнце греет мою кожу, какое будущее ждет меня теперь, когда я работаю над своим прошлым. Жжение в мышцах и новые силы, которые я обрела благодаря тренировкам, помогают мне бежать дальше и быстрее. Когда я возвращаюсь к дому, я уже побила свое лучшее время и думаю о том, как я горжусь этим, как я прогрессирую в самых разных областях своей жизни. Вот на чем мне нужно сосредоточиться сейчас. На себе и на том, чтобы стать лучше. Это то, ради чего все это затевалось в первую очередь.

Когда я возвращаюсь, Габриэль уже уходит, и я говорю себе, что это тоже хорошо. Я принимаю душ, поднимаю Сесилию и Дэнни и иду заниматься своими делами.

Когда они не спят, мне легко отбросить мысли о Габриэле, о боли, которая захлестывает меня каждый раз, когда я думаю о том, что теперь между нами все кончено. Ни один из нас не может перестать говорить о вчерашнем дне в городе - музее, спектакле, ужине. Сесилия - явный ценитель искусства, и большую часть времени, которое мы обычно читаем в тишине в гостиной, она проводит, разговаривая со мной о картинах, пока я наконец не достаю свой ноутбук и не провожу вторую половину часа, изучая с ней информацию о них. Дэнни с головой погрузился в свои новые комиксы, и я чувствую, как ко мне понемногу возвращается равновесие от ощущения нормальности, которое это мне дает. День проходит так же, как и всегда, независимо от того, что произошло между мной и Габриэлем, и пока я не позволяю всему этому овладеть мной, так будет и впредь. Ничего не должно измениться, все будет так, как мы договорились. Это похоже на облегчение, хотя при мысли о том, что все закончилось, все еще остается жгучая боль в спине, тоска, которая, как я знаю, не пройдет.

Но в конце концов она утихнет. Я держусь за это.

Мы выходим на улицу, чтобы побросать мяч туда-сюда - на следующей неделе у Дэнни летние пробы, а потом в бассейн. Там труднее не думать о Габриэле, но мне это удается, я плещусь в бассейне с Сесилией и Дэнни и обсуждаю, какой музей они хотели бы посетить, когда мы в следующий раз поедем в город. До конца лета еще много времени, и я позволяю себе отвлекаться на все их идеи и планы, откладывая некоторые из них на потом, чтобы серьезно обсудить с Габриэлем.

С другого конца двора, откуда-то из дома, кажется, доносится шум. Я резко поднимаю голову, но не вижу ничего необычного. У Габриэля здесь дополнительная охрана, но в это время дня они обходят территорию вдали от дома. Может, Агнес что-то уронила, думаю я, вылезая из бассейна, чтобы проверить время на своем телефоне. Уже почти обед, и я возвращаюсь за детьми, пока все, что приготовила Агнес, не остыло.

— Время обеда! — Кричу я, и они выбегают из бассейна за своими полотенцами.

Нет никаких признаков того, что что-то не так. Светит солнце. Прекрасный полдень, точно такой же, как в утро моей свадьбы, худшего дня в моей жизни.

Худший день в моей жизни - пока я не открываю заднюю дверь и не вижу, что Агнес сидит за столом с белым лицом, а грузный мужчина в черных брюках и футболке держит пистолет у ее затылка. Ее глаза расширены, и она произносит слово «бегите». Но для этого уже слишком поздно. Я знаю это слишком хорошо, поскольку воспоминания нахлынули на меня удушающей волной: звук захлопывающихся дверей церкви, поворачивающихся замков, треск выстрелов. Запахи дыма и крови. Ужас от мысли, что день, когда моя жизнь должна была измениться, превратился в день, когда она должна была закончиться.

Их еще четверо, разбросанных по кухне, все вооружены и поднимают оружие, чтобы направить его на нас. И еще один - мужчина, которого я узнаю, когда сердце на мгновение замирает в груди.

Игорь Ласилов. Пахан Ласиловской братвы и когда-то почти мой тесть.

Он не держит в руках оружия. Его люди и так достаточно грозны, а тут еще и такое. Вместо этого он улыбается мне, подгоняя остальных мужчин, которые направляют оружие на меня и детей.

Рядом со мной Дэнни сжимает мою ногу. Я слышу, как Сесилия начинает всхлипывать, и этот дрожащий, захлебывающийся звук пронзает меня насквозь. И в этот момент я понимаю, что никогда не испытывала такого гнева, как сейчас. Он затмевает все остальные эмоции, все унции страха, которые я могла бы испытывать.

— Чего вы хотите? — Мой голос звучит как будто из другого места, от кого-то другого, когда я осторожно веду детей за собой. Мои руки дрожат, но я стараюсь держаться уверенно. Они нуждаются во мне прямо сейчас, и я не хочу их подвести. Что бы со мной ни случилось, их безопасность - самое главное.

— Садись. — Игорь игнорирует мой вопрос. — Вы все трое, садитесь.

— Чего вы хотите? — Я повторяю вопрос, удивляясь, что мой голос не дрожит. Прогресс. Я бы рассмеялась, если бы не была так напугана. Не была бы так чертовски зла.

Его улыбка становится тоньше.

— Садитесь!

— Белла? — Голос Сесилии тоненький, дрожащий. Я сжимаю зубы и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее.

— Все в порядке, — мягко говорю я. — Давай просто сядем.

— Хорошо. — Игорь подходит к столу, пока я усаживаю Дэнни и Сесилию, а затем оборачивается, чтобы посмотреть на меня. — Когда мистер Эспозито будет дома?

Я слышу резкий вздох Агнессы. Ее взгляд устремляется к окну, и я понимаю, что она ищет Альдо, надеясь, что он не зайдет на эту сцену. Что он тоже не станет частью этого или что он может увидеть и вовремя предупредить Габриэля.

— Скоро, — говорю я Игорю, мой голос по-прежнему ровный. Я опускаюсь на стул, по-прежнему оставаясь между ним и детьми.

— Тогда мы подождем. — Улыбка не сходит с губ Игоря. — Патрик, оставайся здесь со мной. А ты, Марк, с стальными отправляйтесь на поиски охраны мистера Эспозито. Не дайте им вернуться в дом живыми.

Сесилия издала вопль, и я быстро поворачиваюсь, обхватывая ее руками в попытке успокоить.

— Заткнись, — огрызается Игорь, и я снова поворачиваюсь к нему.

— Они напуганы. Здесь незнакомцы с оружием. Чего ты ожидал?

Он пожимает плечами.

— Не стоит пугаться. Пока их отец сотрудничает.

— Сотрудничает с чем? — Я прижимаю Сесилию ближе и тянусь к руке Дэнни. — Ты с ума сошел, если думаешь, что это их не напугает.

Он хихикает, игнорируя мои опасения.

— Да ладно, Белла. Ты же умная девочка. Ты уже должна знать. Но если ты не... — Улыбка Игоря сходит на нет. — Возмездие, Девочка. За то, что случилось на свадьбе. Мой сын мертв. Ты же не думаешь, что я оставлю это безнаказанным?

Теперь меня пронзает страх, горячий и острый, смешиваясь с гневом, пока горячие слезы, которым я не позволяю упасть, не застилают глаза.

— Они тут ни при чем, — шепчу я. — Если ты хочешь наказать меня, то наказывай. Они в этом не участвуют. Нет причин включать кого-то еще.

Игорь смеется, на его губах появляется ухмылка.

— Где же тут веселье, дорогая? Нет, мы подождем Габриэля. — Он опускается на стул в конце стола, улыбаясь мне, а затем Агнессе, которая смотрит на него с убийством в глазах. — А потом мы все поговорим.

Его глаза обшаривают весь стол.

— Все шестеро, как только Габриэль будет здесь.

29

ГАБРИЭЛЬ

Я ухожу с работы через несколько часов после приезда, задолго до полудня. Я не могу сосредоточиться и решаю, что чем раньше я проясню ситуацию с Беллой и расскажу ей о своих планах, тем лучше. Пока я иду к машине, я обдумываю идею подарить ей что-нибудь. Подарок, что-то заботливое, чтобы смягчить последствия того, что между нами все закончилось, что-то, что она сможет вспоминать о нашем времени вместе как хорошее воспоминание, а не как что-то неловкое и тяжелое. По дороге домой есть ювелирный магазин, в котором больше уникальных изделий, чем в обычной сети, и я останавливаюсь там, проверяя время, пока вхожу.

Времени достаточно, чтобы выбрать что-нибудь и вернуться к концу обеда, когда Сесилия и Дэнни будут дремать, и я смогу поговорить с Беллой наедине. Я просматриваю стеклянные витрины и наконец останавливаюсь на жемчужном браслете, каждая маленькая жемчужина в центре серебряной маргаритки. Я знаю, что Белла любит ботанические сады, и не думаю, что кто-то из нас скоро забудет тот день, когда мы отправились туда вместе.

Я все еще чувствую себя на грани, пока жду, когда продавец-консультант завершит покупку. Колючие мурашки на затылке, слабое, почти шестое чувство, которое подсказывает мне, что есть какая-то опасность. Но я отмахиваюсь от этого, списывая все на прошедшую ночь и эмоции, которые она вызвала.

Эмоции, которые мне нужно проработать, подальше от Беллы, где они не смогут причинить ей вреда. В конце концов, именно по этой причине я решил избегать отношений. Потому что я не хочу нагружать ее эмоциями, с которыми она не должна иметь дело.

Я беру коробочку и кладу ее в карман, пока иду к машине, стараясь не думать о том, как бы я предпочел пойти домой и затащить ее в постель, а затем, подарить ей этот браслет, как начало чего-то нового, а не конец.

Я как раз потянулся к дверной ручке, когда почувствовал, как твердый металл прижался к моему затылку, и я застыл на месте. Мне очень везло в делах, но один или два раза мне уже доводилось ощущать пистолет у головы. Разумеется, я всегда уходил, но всегда наступал тот первый, ужасный момент, когда я задавался вопросом, а не случится ли это когда-нибудь, когда я этого не сделаю.

Я медленно поднимаю руки.

— Если я повернусь, вы меня пристрелите?

— Нет, мистер Эспозито. На самом деле, пожалуйста, повернитесь, — произносит голос с русским акцентом, и холодный страх охватывает меня, лед образуется в моем нутре.

Я медленно поворачиваюсь и вижу стоящего передо мной высокого мужчину в черной форме, с коротко стриженными светлыми волосами и ледяными глазами, с пистолетом, направленным мне в лоб. Я тут же отшатываюсь, инстинктивно пытаясь отбросить его пистолет в сторону и резко поднимаю руку. Я не для того столько часов тренировался, чтобы один головорез из Братвы завалил меня с помощью «Пустынного орла». Я чувствую, как его рука прогибается под резким ударом, и меня пронзает чувство удовлетворения.

Но это не один человек, понимаю я, когда первый из них издает серию проклятий на русском языке и делает тяжелый шаг назад, хватаясь за запястье.

— Ты еще пожалеешь об этом, сволочь, — рычит он, и я понимаю, что, когда ко мне движутся еще четверо мужчин, это вполне возможно. Я не смогу отбиться от них. Пятеро против одного, это выше моих сил, и я не вооружен. Я вел свои дела так, что никогда не чувствовал необходимости быть постоянно вооруженным или иметь серьезную охрану.

В одно мгновение все изменилось.

Блондин выпрямляется и смотрит на меня с выражением удовольствия, которое подсказывает мне, что мне не понравится то, что он скажет дальше.

— Вы проследуете за нами в свой дом, мистер Эспозито. Сейчас же.

Я смотрю на него с недоверием.

— Я, блядь, этого не сделаю. Если вам что-то нужно от меня...

Он резко обрывает меня.

— Я хочу, чтобы ты повиновался, Сволочь. А если ты этого не сделаешь, или попытаешься убежать, или позовешь кого-нибудь на помощь или предупредишь, ну… — Он протягивает телефон, и мое сердце замирает в груди. Я понимаю, что никогда по-настоящему не испытывал страха, до этого момента.

Это фотография моего кухонного стола. Агнес, Белла и мои дети сидят там, на них нацелены пистолеты. А во главе, как будто это его дом, а не мой, сидит Игорь Ласилов. В этот момент я понимаю, о чем идет речь. И сердце замирает, как камень, страх пронизывает меня насквозь, осознание того, что я не отнесся к этому так серьезно, как должен был.

За все годы общения с подобными мужчинами я ни разу не ошибался. Я всегда доверял своей интуиции и всегда был осторожен. Но в этот раз я увидел только то, что хотел увидеть.

И теперь я за это заплачу. Кто-то заплатит, и мне потребуется все, что я смогу сделать, чтобы это не оказались те, кого я люблю.

— Они разберут твоих детей на части, если ты не подчинишься — продолжает белокурый русский. — Так что следуй за нами, мистер Эспозито.

У меня нет выбора. Я киваю, гнев вибрирует во мне, заставляя сомневаться, смогу ли я вообще вести машину. Только необходимость добраться до дома, необходимость убедиться, что у них не будет повода выполнить свои угрозы, заставляет меня идти вперед. Поддерживает мою работоспособность. Я сажусь в машину и еду за ним - его черная машина впереди и еще две позади, блокирующие меня. Наблюдают за мной. Следят, чтобы я не ослушался.

Мои ноги становятся свинцовыми, когда я выхожу на улицу перед своим домом, страх сковывает меня. Он тормозит меня несмотря на то, что в этот момент мне нужно быть быстрее, чем когда-либо, больше присутствовать, больше адаптироваться. Угроза для моих детей почти осязаема, как они и предполагали. Но я должен преодолеть это.

Русские обходят меня с флангов, следуя за мной до входной двери, а я пытаюсь сосредоточиться, сконцентрировать свои мысли, определить, как мне не допустить, чтобы все пошло ужасно, душераздирающе плохо.

Как мне спасти свою семью от того, чего я всегда боялся больше всего.

Белла замечает меня, как только я вхожу.

— Габриэль, — задыхается она, и Сесилия с Дэнни поднимают глаза. Они начинают вскакивать, но Белла хватает их, и я качаю головой. Сесилия снова разражается слезами, и мне кажется, что мое сердце вырывают из груди. Я смотрю на нее, и не знаю, смогу ли удержаться от того, чтобы это не превратилось в мой худший кошмар.

Я думал, что знаю, что такое потеря, что такое боль, что это самое страшное, что я когда-либо мог испытать. Но до этого момента я и представить себе не мог, насколько все может быть плохо.

— Мне жаль, — шепчет Белла, ее глаза наполняются слезами, все ее тело начинает дрожать, а я смотрю на Игоря, перемещаясь, чтобы встать прямо напротив него. Между ним, Агнессой, Беллой и моими детьми.

— Что тебе нужно, Ласилов? — Я спрашиваю прямо, и отсутствие эмоций в этом вопросе удивляет меня, по сравнению с буйством страха и гнева, которые я чувствую внутри. Он улыбается, как будто мы ведем вежливую беседу, и ничего больше.

— У тебя есть выбор, Эспозито. — Его ухмылка становится шире, и я вижу, что он получает от этого удовольствие. Мне хочется убить его, второй раз в жизни я хочу убить человека.

Первый был, когда Белла рассказала мне, что с ней случилось. А теперь вот это.

— Ты можешь вернуть мне Беллу, — продолжает Игорь, сложив руки перед собой. — В качестве возмездия за моего сына, чтобы я поступил с ней по своему усмотрению.

— Этого не случится, — говорю я автоматически, не задумываясь. — Не обсуждается.

Улыбка Игоря не сходит с лица. Он выглядит почти довольным, как будто именно на такой исход он и рассчитывал. Повод совершить насилие.

— Тогда, — говорит он, его взгляд ровно фиксируется на моем, — тогда все, кого ты любишь, умрут.

ПОРОЧНАЯ ПРЕДАННОСТЬ

ПОРОЧНАЯ ПРЕДАННОСТЬ

(Порочное искушение Книга 2)

1

Белла

— Тогда все, кого ты любишь, умрут.

Голос Игоря звучит в моих ушах, повторяясь снова и снова. Угроза, в выполнении которой у меня нет причин сомневаться. Это человек, который приказал убить церковь, полную людей, запертых внутри, - семьи мафии, не только мужчин, но и их жен и детей, пришедших на мою свадьбу.

В тот день я поняла, что время замедляется, когда твой мир рушится. На мгновение все предстает перед глазами, каждое слово и действие выкристаллизовывается, пока вдруг все это не обрушивается с силой, как при взрыве. Я помню каждую ужасающую секунду того дня. Лучше бы я этого не делала.

И вот теперь все повторяется.

Кажется, будто время снова замедлилось. Я слышу, как Игорь говорит Габриэлю, чтобы тот отдал меня ему. Вернул меня Братве для возмездия, и тогда Габриэль и его семья останутся живы. Я слышу отказ Габриэля. Угрозу Игоря. И ужас проникающий в меня, холодный и острый, пронзает меня, пока я не чувствую слабость, словно истекаю кровью.

Я чувствую, как дрожат мои руки. И губы тоже. Воспоминания о том дне снова нахлынули на меня: грубые руки, мужские пальцы, лапающие меня там, где не следует, обещания, которые на самом деле были угрозами. Ставки на то, смогут ли солдаты Братвы использовать меня, когда Петр закончит со мной.

Петр мертв. Но его отец - нет, и я - легкая мишень для его гнева. Для его мести.

Габриэль смотрит на меня, и я качаю головой.

— Белла... — В его голосе звучит предупреждение, как и в моем имени. Он знает, о чем я думаю, что собираюсь сделать. Он знает меня, потому что в течение очень короткого времени мы были любовниками. Это закончилось сегодня утром. Но мои чувства к нему и его семье, частью которой я себя ощущаю, не прошли.

Игорь смотрит на меня, на его губах играет жестокая улыбка. Он наслаждается этим, и это заставляет меня ненавидеть его еще больше.

— Ты не убьешь детей, — ровно говорю я ему, стараясь, чтобы в моем голосе не было страха и ненависти. Чтобы сохранить нервы, чтобы, возможно, не дать всему этому окончательно развалиться. — Отпусти их, Игорь. Пусть Агнес уведет их наверх. — Я хочу, чтобы Габриэль тоже не участвовал в этом, но до этого мы еще дойдем. Сейчас я думаю только о Сесилии и Дэнни, которые сидят за моей спиной на кухонных стульях. Они оба плачут, задыхаясь от страха и рыданий, каждое из которых разрывает мое сердце. Независимо от того, как все закончится, они запомнят это навсегда. Я знаю, как подобная травма затягивает человека, как превращает его в оболочку самого себя, как окрашивает все, что он думает, чувствует и делает после этого. Я не хочу этого для них. Но в какой-то степени это неизбежно. И чем дольше это будет продолжаться, чем дольше они будут сидеть здесь и бояться, тем хуже будет.

Игорь усмехается.

— Ты действительно так думаешь, Белла? Что я не стану приводить в пример пару сопляков? Они для меня никто. Все в этой комнате, — он делает широкий жест, охватывая детей, Габриэля, и Агнес, — для меня никто. Кроме тебя, Белла Д'Амелио. Поэтому, если ты пойдешь со мной, я оставлю их в живых.

Я не знаю, верить ему или нет. Игорь - жестокий человек, самый жестокий из всех, кого я когда-либо знала. Я могу согласиться пойти с ним, но только для того, чтобы он сразу после этого велел своим людям всех перебить. Но если я не соглашусь...

Я смотрю на Габриэля: его рот сжался в тонкую линию, глаза пылают яростным огнем, каждый мускул напряжен. Я вижу, как он оглядывает комнату, оценивая шансы, что произойдет, если он будет сопротивляться. Интересуется, где его охрана. Но я знаю, что он видит то же самое, что и я. Слишком много людей с оружием, в то время как у нас его нет, людей, которые по приказу Игоря первыми убьют Сесилию и Дэнни. А Габриэль не может так рисковать.

Агнес сидит в кресле прямо, пистолет по-прежнему приставлен к ее затылку. Ее морщинистое лицо белеет, руки сцеплены на коленях, взгляд устремлен на детей. Изредка я вижу, как она бросает взгляд на окно, и понимаю, о чем она думает. Она гадает, где ее муж Альдо. Убили ли его те люди из Братвы, которые преследовали охрану Габриэля, патрулировавшую поместье. Или в любой момент он войдет в дом и окажется в той же опасности, что и мы все.

Я поднимаю взгляд на Игоря и не могу сдержать мелкую дрожь в голосе. Я хватаюсь за боковины стула, на котором сижу, и чувствую, как холодное дерево вгрызается в мои пальцы, заземляя меня. Я смотрю на него, тщательно выговаривая слова. Сосредоточившись только на нем, чтобы не сорваться.

— Ни в чем из того, что случилось, я не виновата. — Я тяжело сглатываю, заставляя себя выговорить каждое слово. — Все, что случилось в тот день, произошло из-за решений, которые приняли ты, твой сын, и решений, которые были приняты за меня. Я бы никогда не вышла за Петра по своей воле. А все, что случилось потом, произошло из-за других. Если хочешь на кого-то злиться... — мой голос повышается, напрягается, немного дрожит от гнева, который толкается в ребра и заползает в горло, — тогда иди к Дону. Черт возьми, Игорь, иди за моим отцом. Но это все не моих рук дело.

Я наполовину ожидала, что Игорь прервет меня. Но он не перебивает. Он не говорит ни слова, пока я не закончу. Жестокая улыбка не сходит с его губ, и он наклоняет голову, когда я замолкаю, скрестив руки на груди.

— Мне нравится твой огонь, — спокойно говорит он. — У меня были другие планы на тебя, Белла. Но теперь я думаю, что, возможно, передумал. Думаю, я мог бы оставить тебя для себя.

— Ты чертов ублюдок! — Взрывается Габриэль, делая выпад вперед, и один из людей Игоря мгновенно наносит удар боковым стволом пистолета по щеке Габриэля. Я инстинктивно вскрикиваю, прикрывая рот одной рукой, так как кровь начинает стекать по лицу Габриэля.

— Папа! — Кричит Сесилия, вскакивая со стула, и я хватаю ее, прижимая к себе. Уголком глаза я вижу, что Дэнни забился в угол, прижавшись лбом к коленям, и раскачивается взад-вперед, плача.

— Сядь, Сесилия, — шепчу я, направляя ее обратно к креслу. — Пожалуйста, сядь. Все будет хорошо. Просто сядь, хорошо? Скоро все закончится.

— Так или иначе, это случится. Мистер Эспозито. — Игорь поворачивается и поднимает одну железно-серую бровь на Габриэля. — И что же? Будешь ли ты продолжать бросать мне вызов? Или я уйду отсюда вместе с Беллой?

— Ты, блядь, к ней и пальцем не прикоснешься, — прошипел Габриэль, вытирая рукавом лицо. — А что касается вызова? Я не подчиняюсь тебе, ты, русский ублюдок. Я ни перед кем не отчитываюсь. Мое дело - мое собственное.

Холодная, яростная жестокость в его голосе то, чего я никогда раньше не слышала от Габриэля. Милый, нежный человек, к которому я привыкла, сейчас напряжен гневом, которого я никогда не видела, человек, готовый сражаться за свою семью и пытающийся решить, как сделать это наилучшим образом, не убивая их вместо этого. И я вижу эту беспомощность за гневом в его глазах, осознание того, что его неповиновение и отказ смириться закончатся трагедией.

Мне невыносимо это видеть. После всего, что он сделал для меня, всего, что мы сделали вместе, - осознание того, что все так обернулось... что Габриэль и его семья здесь, в таком положении из-за меня, разрывает меня на части. Я должна положить этому конец. Неважно, что будет со мной, я не могу допустить, чтобы с ними случилось что-то еще.

Все после того, как Габриэль снова отказывается, происходит быстро, слишком быстро. Человек, ударивший Габриэля пистолетом, валит его на колени, пистолет прижимается к виску Габриэля. Сесилия снова кричит позади меня, и один из мужчин протискивается мимо меня, чтобы схватить ее, в тот самый момент, когда тот, кто держит пистолет у головы Агнес, спихивает ее со стула. Она поворачивается, плюет в него, и он бьет ее по лицу, сильно. Она с криком падает на плитку, и я чувствую, что дрожу, понимая, что есть только один способ остановить это.

— Я пойду! — Почти кричу я, шагая вперед, всего в нескольких сантиметрах от Игоря. Меня всю трясет, я в ужасе от мысли, что пойду с ним, но я не могу смотреть, как вокруг меня умирают почти все, кто мне дорог.

— Белла, нет! — Габриэль пытается подняться с пола, и мужчина, стоящий рядом с ним и держащий пистолет у виска, сильно бьет его по ребрам. Он кашляет, падая вперед, и я поворачиваюсь к нему, падая на пол рядом с ним хватая его за руки.

— Игорь убьет вас всех, — шепчу я. — А потом он все равно заберет меня. Только так вы все будете в безопасности.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Игоря, мои руки по-прежнему сцеплены с руками Габриэля.

— Пообещай мне, — говорю я холодно и четко. — Обещай, что, если я пойду с тобой, ты больше не причинишь никому из них вреда. Ты возьмешь меня, а их оставишь в покое.

Улыбка Игоря подергивается в уголках. Он наслаждается этим зрелищем, этой картиной несчастья. Он кивает, жестом показывая, чтобы я встала.

— Я обещаю, — говорит он ровно. — Белла, если ты уйдешь отсюда со мной, им больше не причинят вреда.

— Нет! — Кричит Сесилия, сидя на своем месте, и мясистая рука одного из солдат Братвы все еще сжимается вокруг ее руки. — Не уходи, Белла!

— Не уходи, — повторяет Дэнни, поднимая с колен красное, залитое слезами лицо, чтобы посмотреть на меня. — Не...

— Все будет хорошо, — обещаю я им, ненавидя эту ложь и зная, что ее нужно сказать. — Со мной все будет хорошо.

— Белла... — Руки Габриэля крепко сжимают мои, и я наклоняюсь, прижимаясь губами к его щеке, словно прощаясь с ним. Но при этом я шепчу ему на ухо, подавая голос так низко, чтобы никто больше не услышал.

— Я верю, что ты поможешь мне, если сможешь, — дышу я ему в ухо, цепляясь за его руки. — Но сделай это, только если сможешь обеспечить их безопасность.

Какая-то рука грубо хватает меня за руку, дергая вверх и назад, подальше от Габриэля. Я сжимаю зубы, чтобы не закричать, не желая нарушать обещание, которое я дала Сесилии и Дэнни, что все будет хорошо. Но воспоминания уже нахлынули на меня: другие руки вот так же грубо тащат меня в машину, скользят под свадебным платьем. Путаются в волосах, когда меня толкают на колени.

Я резко вырываюсь из захвата, задираю подбородок и смотрю на Игоря.

— Я пойду с тобой, — говорю я ему ровным голосом. — Но скажи своим людям, чтобы они держали руки подальше от меня.

Уголки его рта снова дергаются, забавляясь. Он отрывисто кивает, а затем шагает вперед, ожидая, что я последую за ним. Я вижу, что его люди держат оружие наготове на Габриэля, Агнес и детей, ожидая команды Игоря.

— Ты обещал. — Мой голос напряжен.

— И я сдержу обещание. — Игорь делает паузу, слегка поворачиваясь, чтобы взглянуть на меня. — Как только ты окажешься со мной у двери, Девочка. Не стоит давать Габриэлю шанс сопротивляться, пока мы уже уходим, верно?

Сердце колотится в груди. Я боюсь, что Игорь нарушит свое слово, что я выйду из дома и услышу грохот выстрелов, как в тот день в церкви. Крики умирающих людей.

Людей, которых я люблю.

Они все равно умрут, если ты не сделаешь этого. Я повторяю это про себя, ставя одну ногу перед другой, до самой входной двери. Игорь отступает назад, открывая ее, позволяя мне выйти первой. Сердце ударяется о ребра, когда я переступаю порог, плотно зажмурив глаза, в ужасе от того, что услышу дальше.

— Отпустите их, — приказывает Игорь, и мои колени едва не подгибаются от облегчения. Его рука обхватывает меня за плечи, поддерживая, и я с трепетом вдыхаю, стараясь не думать о тех случаях, когда Габриэль делал нечто подобное.

Я не могу думать о нем сейчас. Не сейчас, когда есть большая вероятность, что он больше никогда не прикоснется ко мне. Возможно, я вообще никогда его больше не увижу.

Звуки тяжелых шагов приближаются: люди Игоря идут за нами. Я открываю глаза, когда Игорь ведет меня к ожидающей машине - черному внедорожнику с тонированными стеклами.

— Пойдемте, мисс Д'Амелио, — говорит он, его голос смехотворно формален. — Пора возвращаться домой.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…

ПЕРЕВОДЧИК https://t.me/HotDarkNovels