Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот фай ...

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Название: «Лиловый «Кадиллак», Джейн Харви-Беррик

Вне серии.

Переводчик: Naila S.

Редактор: Дмитрий С.

Вычитка: Екатерина Л.

Обложка: Дмитрий С.

Переведено для группы: https://vk.com/bookhours https://t.me/bookhours_world

Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Монике и Хильде.

Сестрам, пережившим войну со своими возлюбленными военными, которые полюбили, потеряли и выжили.

ПРОЛОГ

Жизнь — это путешествие.

Так ведь говорится, верно?

Мы все движемся к неведомой цели, не ведая, когда и где остановимся, когда отыщем попутчиков или помашем на прощание.

Мы взрослеем, становимся старше, и направление пути меняется. Иногда мы выбираем свой путь, иногда путь выбирает нас. Но порой кто-то выбирает для нас другую дорогу, и мы движемся по ней до того, как это осознаем.

Со мной приключилась комбинация всех этих обстоятельств и два совершенно особенных человека, которые поменяли ход моей жизни. И большая, уродливая и неудобная машина — «Кадиллак» лилового цвета.

Она и в самом деле была уродливой. В итоге я ее полюбила, потому что… ну, это долгая история.

ПЕРВОЕ ПИСЬМО

Мой драгоценнейший,

Я должна с тобой объясниться. О, любимый, я в гораздо большем долгу перед тобою. Ты и понятия не имеешь каково было, понятия не имеешь почему я так поступила, почему сделала этот ужасный выбор. Я попытаюсь разъяснить, хотя догадываюсь, что совершенные мною ошибки — совершенные нами — не исправить, нанесенный ущерб не предотвратить. Умоляю, позволь рассказать тебе причину.

Глава первая

Годалминг, Суррей, 3 сентября 1939 год

Сильвия

Когда началась война, мне было семнадцать лет. Все еще ребенок, но считающая себя вполне взрослой. Тогда я, конечно же, была Сильвией Эдвардс. Помню, как мы расположились в гостиной, отец возился с циферблатом на радиоприёмнике, пытаясь найти четкий сигнал. Обычно он кряхтел и пыхтел, устраивая настоящее представление, однако в тот день царила глубокая тишина.

Найдя сигнал, отец взглянул на маму; между ними промелькнуло невысказанное, затем он тяжело опустился в обветшалое кожаное кресло, зажав трубку между зубами. Он повсюду носил с собой трубку, не зажигая ее — мама не выносила запах трубочного табака; когда я задумываюсь об отце, то всегда представляю его с этой трубкой.

Настенные часы в шкафчике из палисандра безмятежно тикали — звук моего детства, — стрелки крались вперед, ни о чем не подозревая, как и я.

Тик-так. Тик-так.

11:05 утра.

Тик-так. Тик-так.

11:10 утра.

Тик-так. Тик-так.

11:15 утра.

Никто не шелохнулся, и я едва решалась вздохнуть.

Мои ладони были сцеплены в замок — костяшки побелевшие и напряженные, — радио с треском ожило, и из бакелитовой коробки прозвучал мужской голос:

«Говорит Лондон. Сейчас вы услышите заявление премьер-министра».

Несмотря на то, что слышимость была прекрасной, я наклонилась вперед и представила себе Невилла Чемберлена, сидящего за столом перед устройством, которое транслировало речь ожидающей нации. Он был долговязым, суровым мужчиной: я обрисовала себе его аккуратно причесанные волосы с проседью, густые щетинистые усы, скрывавшие узкую верхнюю губу; формальный воротничок-стойка и черный утренний галстук, напоминающие о гробовщике. Затем премьер-министр Великобритании произнес слова, которые навсегда изменили нашу жизнь:

«Вещаю вам из кабинета министров на Даунинг-стрит дом 10. Сегодня утром британский посол в Берлине вручил германскому правительству последнюю ноту, в которой говорилось: если мы не получим от них к 11 часам сообщения о готовности немедленно вывести свои войска из Польши, то между нами будет объявлено состояние войны. Вынужден сообщить, что такого обязательства получено не было, и, следовательно, эта страна находится в состоянии войны с Германией».

Ошеломленные и притихшие, мы слушали остальную часть речи мистера Чемберлена. Ожидание миновало, нас охватила уверенность: наша страна находится в состоянии войны с Германией.

Я осознавала, что это значит, или думала, что осознаю; мои дражайшие родители пережили ужасы Великой войны, войны, которая должна была положить конец всем последующим. Это изменило отца, как всегда твердила мама.

В конце вещания, когда последние ноты «Боже, храни Короля» эхом разнеслись по радиоволнам, мама поспешно поднялась, прижав ко рту платок, и удалилась на кухню, куда отец изредка заходил.

Хотелось отправиться за ней, но мне необходимо было отцовское утешение, что-то, что могло унять стук сердца. Я попыталась заговорить, но слова не приходили на ум. Я пристально глядела на отца, казалось, что он превратился в камень. Он ни разу не отреагировал, ни на единое движение. Сидел и смотрел в одну точку.

А потом повисло долгое молчание.

Шесть лет страданий.

Шесть лет разлуки.

Шесть лет войны.

Глава вторая

Строберри-Пойнт, Айова, февраль 2019

Фиона

«С днем рождения,

с днем рождения Вас,

с днем рождения, Мистер Президент!

с днем рождения Вас».

Я репетировала в зеркале надутые губы Мэрилин, сексуальное сияние актрисы, вибрато в вокале.

Она представлялась мне богиней: поразительная актриса с невероятным комическим хронометражем. Безупречная внешность, фигура, напоминающая песочные часы, проникновенные глаза, вызывавшие желание защитить, приторный голосок, звучавший слаще сластей. Красивая блондиночка-сенсация — самоуверенная и сексуальная снаружи, хрупкая маленькая девочка внутри. Сирота, ставшая образцом, которой восхищались на протяжении десятилетий. Она была моим кумиром. Я хотела стать такой же, как она. Я хотела быть ею.

Бросив взгляд на прикроватные часы, я поняла, что следует поторапливаться, иначе был риск опоздать. Берта — моя старенькая «Хонда» — была настолько древней, что в непогоду заводилась целую вечность, а сегодня прогнозировалось до минус одного градуса. Максимум. Казалось, что зима нескончаема. Где маячила эта треклятая весна?

До первой записи оставались считанные минуты, а я ненавидела опаздывать. Натянув сапоги и плотное пальто, которое больше походило на одеяло, чем предмет гардероба, двинулась по тонкому снежному насту к машине.

Я завела ее — двигатель загудел и затрещал, — и скрестила пальцы, надеясь, что Берта дотянет до конца месяца. Следующая зарплата была обречена на затраты для полного техобслуживания. Я молилась, чтобы хороший механик смог вдохнуть еще немножечко жизни в эту развалюху.

Наконец я убедилась, что обогреватель работает, и плавно перешла в движение, глубоко вздохнув, отъехав от обочины. Я ехала вдоль улицы, проезжая мимо одноэтажного здания мэрии с громадной клубникой из стекловолокна снаружи, стараясь оптимистично настроиться в стране Джеймса Т. Кирка. Ну, не совсем в названной стране, а в штате Айова. Хотя бы где-нибудь.

У меня хотя бы имелась работа.

Низкие холмы над родным городом были усыпаны снегом, искрящимся и притягательным, даже несмотря на то, что сам город был унылым и однообразным. Я припарковалась у «Мюллер и Сын», затем вошла через служебный вход, приготавливаясь к приему первого клиента.

— Здравствуйте! Меня зовут Фиона. Приятно познакомиться. Я косметолог, и я здесь, чтобы перевоплотить Вас для знаменательного дня. Хочу, чтобы Вы запомнились своим друзьям и семье красоткой.

Так я приветствовала всех своих клиентов. Меня не волновало, если другие сочтут это чудаковатым или стремным; на мой взгляд, у меня имелись обязательства в качестве попечителя покойного. Они заслуживали такого же уважения, как и живые.

Я бы не сказала, что профессия танатокосметолога была в списке карьерных альтернатив после окончания школы косметологии. Как и многие в выпускном классе, я мечтала о славе и целом состоянии — звездная визажистка, Нью-Йорк, Голливуд, гламурные съемочные площадки, красные дорожки и премьеры, — лицезреть восходы солнца там, где улицы проложены золотом. Однако Строберри-Пойнт, штат Айова, с населением в 1227 человек, несколько десятилетий находился в упадке. Я взялась за первую предложенную работу, чтобы начать погашение студенческого кредита.

Моей теперешней клиенткой являлась Ида Суинтон, которой на момент смерти было восемьдесят два. Мать двоих детей, бабушка пятерых и вдова. Мысль о том, что теперь она воссоединилась со своим покойным мужем, вселяла чувство спокойствия.

Я осознавала, что тело — всего-навсего пустая оболочка, а душа или дух — называйте как хотите — высвободилась от своей земной плоти. Не могу назвать себя религиозной, но верила в это.

Я изучила тщательно подготовленную бальзамировщиком папку с несколькими фотографиями Иды. Женщине нравилась розовая помада и подходящий лак для ногтей. Волосы она укладывала в старомодную спиральную завивку. Я взглянула на стол для бальзамирования: на Иде уже было надето летнее платье со снимка — возможно, оно было любимым.

Роясь в ведре, я искала что-нибудь розовое. Ведро представляло собой большую посудину с косметикой, которую на протяжении многих лет жертвовали похоронному бюро семьи умерших. Не то чтобы мы могли вернуть ее после того, как использовали ее на теле усопшего, хотя удивляло количество родственников, которые позже просили этого.

— Думаю, Вам понравится, Ида, — проговорила я в пустой комнате. Нужные цвета я подготовила.

Наклоняясь ближе, постаралась слишком резко не вдыхать. Не то чтобы от Иды плохо пахло, просто формальдегид источал сильный запах химикатов. Раньше подташнивало, но спустя парочку месяцев я привыкла.

Не каждый мог стать танатокосметологом, как нас официально именовали; понадобилось пройти спецкурс для получения лицензии на эту работу. Когда я впервые наткнулась на объявление похоронного бюро в местной газете, то подумала, что это, наверно, кошмарно — работать с телами умерших. Но я не сумела бы выжить за счет немногочисленных внештатных работ, которые получала со своим выездным салоном красоты с услугами парикмахера и визажиста. Львиная доля женщин хотели побывать в салоне красоты и предпочитали ехать двадцать минут в соседний город. Единственными постоянными клиентами были те, кто не мог уехать — несколько затворников и пара молодых мам.

Я обожала макияж, обожала, как он может преобразить лицо. В особенности мое лицо. Сделала все возможное с тем, что не задумывалось природой: перекрасилась в платиновый блонд, обесцветив клубничные тона, нарисовала карандашом изогнутые брови, как у Мэрилин, и маленькую точечку возле губ. В совершенстве освоила нанесение на губы бантиком алого блеска и укладку волос волнами, которые взметались вверх ото лба.

На этом магия заканчивалась. Изгибов моего тела хватило бы на двух Мэрилин, о чем бывший незамедлительно отметил. Мудак.

Я не падала духом: заказала корсет для полненьких женщин, чтобы придать телу важное — фигуру в форме песочных часов; тренировалась говорить с придыханием, с заминками в речи, одаривая миловидной и соблазнительной полуулыбкой, которая влюбляла мужчин в актрису.

Но я не являлась Мэрилин и мужчины ни разу не влюблялись в меня. Не те мужчины. Я не была достаточно хороша, чтобы убедить их остаться, даже козлов. Что во мне было такого, что побуждало их уходить? Почему не могла найти достойного парня, доброго, заботливого, внимательного? Я притягивала патологических засранцев, которые лгали в лицо и подтрунивали за спиной.

С меня было достаточно этого всего. Если это означало отсутствие секса, то я могла бы смириться с этим; со мной не будут обращаться, как с никчемной, как будто я ничего не значила. Как бы сказала Мэрилин: «Лучше быть несчастной в одиночестве, чем несчастной с кем-то».

Я была хорошим человеком. Я была значимой. Потребовалась слишком много лет, чтобы прийти к этому.

Мой взгляд был обращен на Иду, и я задумалась: была ли она любима? С наличием стольких детей и внуков, я на это надеялась.

Похоронное бюро обладало устойчивым предприятием, в основном благодаря городку для престарелых, который был открыт восемнадцать месяцев назад на участке за кладбищем и, как ни печально, это увеличивало мой месячный доход на несколько сотен долларов.

Я посмотрела на Иду, изучая очертания лица и рук. Бальзамирующая жидкость чуточку больше заполнила морщины, чем при жизни, так что к моменту завершения, она будет выглядеть порозовевшей и здоровой. Я думала об этом, как о заключительном подарке, отправляя ее в мир иной выглядящей отменно.

Сперва я накрыла ее одежду старой простынёй, затем начала с рук. Это был хороший способ проверить, какую основу наносить, поскольку она была плотнее для обычного человека; я имею в виду, живого. Я воспользовалась «Глоу Тинт» — в коммерции его прозвали «апельсиновый сок» за оттенок. Предполагаю, работая с мертвецами, в ситуации хочется найти хоть немного черного юмора. Я не замечала того, над чем можно было улыбнуться, однако занималась этим не так долго. Может, по истечении нескольких лет я тоже буду шутить относительно этого.

При мысли о том, что буду заниматься этим в течение следующих нескольких лет, сердце сжалось.

Специальная основа содержала тонну увлажняющего крема оттого, что процесс бальзамирования ужасно сушит кожу. Во всяком случае, тон покойного после смерти всегда отличался. Белые люди, как правило, слегка желтели; чернокожие и азиаты сохраняли цвет гораздо лучше, и требовались лишь небольшие правки.

Не говоря о том, что отмершая кожа гораздо более упругая и менее эластичная, чем у живого человека, а у покойных отсутствует телесное тепло, поэтому грим на них действует иначе — смешивание цветов может стать настоящим кошмаром. Я разработала технику использования ладони (поверх латексных перчаток, конечно) в качестве палитры для смешивания, чтобы дать гриму слегка согреться.

Как только отыскала нужный оттенок, то взяла аэрограф, чтобы распылить его на тыльную сторону ладоней Иды. Они были такими миниатюрными и хрупкими на вид, словно птичье крыло, но, когда подняла их, они оказались на удивление тяжелыми. Меня пробрала дрожь — все еще не привыкла обращаться с мертвым телом.

Когда тон застыл, я кисточкой нанесла лак «Пляжная детка» на короткие ногти и оставила их сохнуть.

Затем выщипала несколько волосков в носу. Поскольку Ида лежала, они были заметнее, чем обычно, и немного отвлекающими.

— Простите-простите, — пробормотала я, продолжая работать.

Затем я аккуратно распылила тон на лицо и шею; отошла в сторону и критически оценила проделанную работу. Хм-м, что же делать с макияжем глаз?

Тонкую кожу век покойного было пугающе легко повредить. У теней для век имелась тенденция скатываться, точно шторы плиссе, а тушь для ресниц категорически была под запретом, так как при бальзамировании ресницы могли попасть в глаза — эта часть вызывала мурашки, и я на всякий случай держала под рукой наборы накладных ресниц, выглядящих естественно. На курсах я узнала, что некоторые похоронные бюро заклеивают глаза, но в похоронном бюро Строберри-Филдс использовали повязку для глаз, чтобы держать веко закрытым. Макияж поверх этого выглядел просто странно.

Вздохнув, решила обойтись без теней для век, используя немного румян и сосредотачиваясь на блеске для губ Иды. Сначала нужно было нанести специальный воск для губ, чтобы придать блеск, затем я согрела розовый тюбик в руках и кисточкой нанесла на губы женщины.

В последнюю очередь я завила и уложила короткие тонкие волосы, стараясь сделать их как можно более похожими на прическу, как на фотографии.

— Готово, Ида, — произнесла в конце концов, смахивая простыню, прикрывавшую ее одежду. — Вы выглядите такой же хорошенькой, как и на фотографии.

Я должна была признать, что проделала хорошую работу. Ида выглядела будто бы спала, кожа была окрашена и обработана так, чтобы она выглядела как можно естественнее. Казалось, Ида может проснуться в любую секунду, но, конечно, этого не произойдет.

Я собрала косметику, после чего открыла дверь комнаты для бальзамирования, еще раз оглядываясь через плечо на неестественную неподвижность тела Иды.

— Да благословит Господь Вашу душу, — прошептала я.

ВТОРОЕ ПИСЬМО

Мой драгоценнейший,

Тебе хотелось знать о Гарри. Писать об этом трудно, однако выполню просьбу. Во-первых, ты должен знать, что он хороший человек — в ту пору и ныне. Он не заслужил ничегошеньки из произошедшего с ним. В то время я пыталась возложить на него вину, совсем немного, однако понимаю — это бесчестно. Я так поступила, поскольку желала этого. В этом и истина, не правда ли? Знала, все было неправильным и все равно совершила этот поступок. И не взирая ни на что, не в состоянии заставить себя почувствовать угрызения совести. А ты?

Глава третья

Лондон, 10 сентября 1939 год

Сильвия

Гарри сделал предложение за сдобными булочками и чашечкой чая в «Угловой дом Лайонса».

— Послушай, Сильвия, знаю, что ты безумно молода, и мы обсуждали, что должны подождать…

Он застал меня врасплох, и я так крепко сжала булочку, отчего та развалилась между пальцами; пришлось смахнуть крошки на тарелку.

Гарри улыбнулся. Парень привык к моей неуклюжести и по-прежнему любил меня. Он потянулся через стол и взял за ладонь, мягко сжимая ее.

— Прелестная голубка, — произнес он; добрые карие глаза излучали любовь. — Ты мое солнышко, ты знаешь это, так ведь? Ты осчастливишь, если выйдешь за меня замуж сию же минуту. Согласишься? Окажешь ли честь, став моей женой, делая меня самым удачливым мужчиной на Земле?

Я была ошеломлена и счастлива, обрадована и встревожена; столько эмоций расцвело внутри. Моя рука метнулась к груди, а щеки зардели волной румянца. То был не сон. Он и в самом деле сделал предложение. Я, конечно, задумывалась об этом. Какая юная особа не грезит о кавалере? Воображает себе белоснежное изумительное платье, фату, лепестки роз, усыпанные на пути и мужчину-мечты, стоящего во весь рост и красивого, сердце его — открытая книга, а глаза — заявляют о любви. Мне казалось, что этот день наступит спустя годы, но треклятая война перечеркнула все. В то пору лишь это событие было на слуху.

Всего через несколько дней после речи мистера Чемберлена правительство опубликовало ряд правил, которых нужно было придерживаться:

• Не выбрасывать еду;

• Не вести беседы с незнакомцами;

• Держать всю информация при себе;

• Всегда слушать указания правительства и выполнять их;

• Обо всем подозрительном сообщать в полицию;

• Спрятать все, что может помочь врагу в случае вторжения.

В случае вторжения! Представляете каково было? Поверить в то, что мистер Гитлер находится всего в двух шагах, по другую сторону от Ла-Манша?

Мама приобрела в «Шерстяная ценность» плотный шерстяной материал и сшила затемненные шторы, которые я помогла подшивать, и мы развесили их на все окна в доме и все наружные двери, затем забили все щели коричневой бумагой и картоном. Мы были предупреждены, что даже мерцание может указать нацистским бомбардировщикам на цели. Все дома и магазины с заката до восхода обязаны были соблюдать режим затемнения; если свет просачивался, на вас могли доложить уполномоченному по гражданской обороне; я слышала, что одной семье за непослушание швырнули кирпич в окно. Каждый уличный фонарь был погашен, вследствие чего участились дорожные происшествия. Мы приучились облачаться в белую одежду и ношению газеты в руках во время передвижения по неосвещенным улицам, но невзирая на это, ближе к концу года на темных дорогах погибло более четырех тысяч человек. Считаются ли они жертвами войны? А ты? А я?

Позднее поэт У.Х. Оден пишет «о светлых и темных участках земли», и я допускаю, что для него, пребывающего в безопасности в Нью-Йорке, эти слова являлись метафорой, однако для нас они были явью.

Отец заставлял отрабатывать учения на случай отключения электроэнергии; наша семья была не единственной. Мы должны были укрываться в шкафу под лестницей, если вдруг Гитлеру взбрело бы в голову разбомбить Годалминг.

Лондон пустовал без детей; на улицах и в школах царило безмолвие — триста тысяч мальчиков и девочек были эвакуированы в сельскую местность за два дня до официального объявления войны. Видите ли, мы этого ожидали, но верить не хотелось. Мы крепко цеплялись за надежду на «Мир для нашего поколения», декларацию, с которой мистер Чемберлен выступил годом ранее. Теперь более миллиона детей по всей Британии были выдворены из своих домов, многие из них были слишком малы, чтобы понять происходящее.

Городок, в котором я проживала, располагался всего в сорока милях от Лондона. Он стал местом назначения для эвакуированных. Я видела длинную вереницу детишек, поднимающихся от железнодорожного вокзала: девочки в красивых воскресных платьицах, мальчики в коротеньких брюках и школьных кепках, с адресными табличками на шее, точно маленькие свертки. Они направлялись в эвакуационный пункт в Манстед-Хаус. Генерал Фрейбург предоставил убежище целому детскому саду из юго-восточного Лондона. Поговаривали, что он был веселым и добрым мужчина, несмотря на немецкое имя, и предоставлял бедным бездомным мальцам выращенные дома овощи и поношенную одежду.

Слава богу, что пункт не превратился в укрытие — это случилось позднее во время войны, когда состоятельные люди съезжались из городов в отели и величественные дома загородом, спасаясь от бомбежек, которые пришлось переживать более бедным людям.

В ближайшие месяцы с дорог и железнодорожных станций по всей стране будут сняты указатели. Было заявлено, что это собьет с толку Джерри и замедлит их вторжение, которое как все знали, должно было произойти. Несколько месяцев назад каждому выдали противогаз — даже младенцам. Если вас застигли врасплох на улицы во время газовой атаки, по рекомендациям правительства нужно было приподнять воротник, чтобы газ не стекал по шее, и натянуть перчатки или сунуть руки в карманы, дабы горючий газ не коснулся открытых участков кожи. Бомбардировка Герники во время Гражданской войны в Испании двухгодичной давности наглядно продемонстрировала какие кошмарные события происходят, когда бомбы сбрасывают на мирных жителей; правительство сообщило, что нацисты, скорее всего, будут прибегать к использованию отравляющего газа. Отец служил на Ипре в 1915 году и уже понимал, что это значит. Его легкие были разрушены, и он рассказывал, что до сих пор ощущал вкус иприта, когда покашливал, что происходило часто. Не знаю, приносило ли поднятие воротника какой-то пользы.

Во всяком случае, было противозаконно выходить из дома без противогаза.

Но все это не имело значения, когда мужчина, которого я любила, делал предложение по ту сторону красно-белой скатерти, накрытой для послеобеденного чая.

— Ох, Гарри! Конечно согласна!

Он сжал мои пальцы.

— Спасибо, дорогая. Ты сделала меня таким счастливым. Клянусь, что сделаю все возможное, чтобы и ты была счастлива, — отпустил мою руку. — Страшно рад, что ты согласилась, поскольку я заглянул в магазин старого приятеля-еврея в Хаттон-Гарден и купил тебе это.

Гарри пошарил пальцами, затем достал маленькую бархатную коробочку, внутри которой было золотое кольцо с одним бриллиантом, сверкающим в электроосвещении.

Я затаила дыхание, когда он надел колечко на безымянный палец левой руки. Это была милейшая вещь, которую я когда-либо лицезрела за все свои семнадцать лет. Завороженно наблюдала за тем, как украшение отбрасывает искрящуюся радугу по белоснежным стенам.

— Как думаешь, сможешь ли в течение недели организовать свадьбу? — поинтересовался Гарри с искренним выражением лица. — Ма поможет. Она обожает тебя почти так же, как я, — и одарил меня мальчишеской улыбкой, от которой внутренности словно застуденились.

— Боже! Без понятия. Полагаю, смогу.

— Львиная доля парней находятся в таком же положении, поэтому не исключаю, что регистратор может быть немного занят. — Он ободряюще усмехнулся.

Моя улыбка дрогнула. Совсем не то, что я себе воображала. Свадьба в регистратуре казалась постыдной, бесчестным событием, подходящим только разведенным и несчастным женщинам, которые были З.Б.Р. — забеременевших без разрешения.

— Ох, голубка, — Гарри вздохнул, — помню, ты всей душой мечтаешь о венчании в церкви и прочей милой ерунде, однако мы ни за что не сможем сделать это все за неделю.

Возможно, он увидел, как дрогнули мои губы, ибо казалось, что его собственное сердце раскололось от любви, сожаления и вины.

— Вот что я скажу: когда я вернусь после того, как задам Гуннам хорошую взбучку, мы устроим грандиозный праздник, о котором мечтаешь. Мы… мы устроим пышную вечеринку в отеле Лайт-Хилл и пригласим всех наших друзей и родственников, кого только сможем. О, Сильви, дорогая, если бы я только мог, то подарил бы тебе луну и звезды!

Я смахнула слезы и высморкалась в носовой платочек. Не свадьба была важна, а брак.

— Конечно, Гарри. Глупо с моей стороны. Поговорю с мамой и… — я ахнула, — а как же отец?

Гарри самодовольно заулыбался.

— Я попросил его разрешения вчера вечером после того, как отвез тебя домой из кинотеатра. Он даже открыл бутылку хереса. Думаю, теперь я нравлюсь ему намного больше, ведь собираюсь отправиться и выполнить свой долг перед Королем и страной.

— До чего же ты храбрый, — сказала я. Он выглядел чрезвычайно бравым в новехонькой форме Военно-воздушных сил. — Но хотелось бы, чтобы ты не вызывался добровольцем. Буду безумно скучать по тебе.

— Вероятно, я буду ужасным пилотом, и окажусь в Богноре вместо Берлина, — хихикнул он, но я не улыбнулась.

Стало по-настоящему тревожно. Он так скоро уезжал.

— Ох, Гарри!

— Ты ведь будешь писать, правда? — вопросил Гарри, внезапно посерьёзнев. — Буду полагаться на письма из дома.

— Конечно, буду. Каждый день.

Он коснулся кольца на моем пальце, его глаза были полны восхищения и изумления. Я хотела, чтобы он всегда смотрел на меня так.

— Миссис Гарри Вудс, — с придыханием произнес Гарри, пробуя мое будущее имя и тоскливо улыбаясь.

— Жду не дождусь, чтобы стать твоей женой, — призналась я.

Эти слова были произнесены от всего сердце.

— Может, забронировать комнату в Лайт-Хилл на брачную ночь? Понимаю, что это не очень походит на медовый месяц, но даю обещание, что отвезу тебя куда-нибудь в первый же отпуск. Что думаешь о Девоне? Помню, ты любишь купаться в море.

Жар разлился по щеках и в глазах защипало от слез. Провести ночь напролет вместе в качестве мужа и жены. Он действительно был самым замечательным, заботливым мужчиной… женихом. Гарри будет удивительным мужем, я была уверена в этом.

Я чувствовала себя такой везучей, взволнованной и взрослой. Я все гадала: начать ли курить, чтобы выглядеть старше. А потом я рассердилась на свои глупые и беспечные мысли. Гарри уезжал воевать. Не все солдаты возвращались домой целыми и невредимыми, даже если и были героями. Так говорила мама.

— С тобой все будет в порядке, правда, Гарри? Поговаривают, что Гитлер — отвратительный бандит и рвется в бой.

— Глупая голубушка, — сказал он, ласково улыбаясь. — Вернусь домой к Рождеству.

Глава четвертая

Строберри-Пойнт, февраль 2019

Фиона

После работы над Идой нужно было поторапливаться.

Сегодня начиналась очередная подработка. Всего четыре часа два раза в неделю, и технически я все еще была самозанятой, однако у этой работы имелась перспектива заполучить множества новых клиентов, что значило: я смогу оплатить парочку счетов, может, немного сэкономить. Что бы сказала Мэрилин?

«Дайте девушке правильные туфли — и она сможет покорить весь мир».

Чертовски верно, Мэрилин.

Сегодня был новый старт, новая возможность, и я могла бы оставить прошлое позади. Я была успешной, независимой деловой женщиной. Которая жила в тридцатилетнем трейлере и не платила арендную плату. Но тем не менее.

Изящные красные кедры, чье название было присвоено маленькой общине, выстроились вдоль дороги к городку для престарелых; возвышающиеся стволы и крупные ветви выглядели величественно и насторожено на холодном воздухе.

Я включила отопление Берты, но ноги все равно мерзли.

Сидар-Корт был так нов; его часть все еще являлась строительной площадкой — огороженной и унылой, — огромные бульдозеры вдалеке выкапывали грязь. В будущем построят отдельные одноэтажные коттеджи для престарелых, предоставляя жилье для гораздо приспособленных постояльцев, наряду с круглосуточным магазином, салоном красоты и парикмахерской, стоматологическим и медицинским центрами, и небольшим фитнес-центром с бассейном. Я присматривалась к салону красоты, но, так как до окончания строительства оставался год, никто не мог назвать арендную плату. Я думала так: раз уж я уже работала здесь на полставки, то появится больше шансов заполучить это помещение. Я надеялась. Перерыв не помешал бы. Я начинала работать здесь лишь два раза в неделю, однако с удачей и терпением, два дня могли бы превратиться в три или четыре дня в неделю. Здесь уже проживало более двухсот человек, а к моменту завершения строительства городка в ней будут проживать более семисот пенсионеров.

Основная часть дома для престарелых состояла из большого, квадратного, белоснежного здания, сверкающего в бледном зимнем солнечном свете, как гигантский кусочек сахара. Отсюда было не видно, но на фотографиях в интернете был изображен центральный двор с возвышающимися цветочными клумбами, где жителям, которым нравилось заниматься садоводством, было предложено продолжить хобби в теплое время года. С обочины лишь виднелись удобные дорожки для инвалидных колясок, которые тянулись по заснеженным лужайкам, защищенные ограждениями из прутьев и неприметным защитным забором за рощей деревьев.

Знак указывал на парковку для персонала с краю от главного здания, но так как все ближайшие ко входу места были заняты, пришлось припарковаться в самом дальнем углу, а это значило, что придется пересечь заледеневшую землю, волоча за собой тяжелый косметический чемодан.

Я вытащила его из багажника и покатила ко входу, ступая с осторожностью, чтобы не поскользнуться, отрабатывая улыбку и приветствие. Работа в этом месте позволила бы сэкономить, хотя я не разбогатею с десяти долларов и двадцати трех центов в час.

Администратор подняла голову, когда я подошла, но уже разговаривала с кем-то по телефону и просто помахала передо мной книгой для посетителей.

Я расписалась, затем переобулась из зимних ботинок в миленькие туфельки на низком каблуке и стала ждать, однако, казалось, разговор длился бесконечно. В конце концов, одна из сиделок заметила меня.

— Ты косметолог?

— Да, косметолог. Привет, я Фиона МакКлауд.

— Я Трейси. Добро пожаловать в Сидар-Корт. Это большой дом престарелых, специализирующийся на индивидуальном уходе за пожилыми людьми, страдающими легкой формой деменции или нуждающимися во временном уходе после госпитализации. Так что у нас есть разные люди: те, кто находится у нас всего несколько недель, и те, кто живет с нами длительное время, получая уход на склоне лет.

Я одарила девушку профессиональной улыбкой.

— На данный момент к тебе записались три наших постояльца.

Она говорила бодро. Три клиента не смогут оплатить счета за коммунальные услуги. Я попыталась сохранить позитивное выражение лица.

Трейси ободряюще улыбнулась.

— Уверена, их количество взрастет по мере их привыканья к тебе. Трое дамочек взволнованы тем, что запишутся на комплекс процедур. — Трейси тяжело вздохнула. — У нас просто нет времени красить ногти или укладывать волосы, а парочку женщины очень требовательны.

— Отлично, буду рада помочь. — Я расплылась в лучезарной улыбке. — Я также делаю массаж рук, маникюр и услуги профессионального макияжа.

Я решила не предлагать педикюр постояльцам Сидар-Корта, потому что по своему небогатому опыту знала, что некоторые клиенты путают услуги ортопеда с педикюром. Не хотелось, чтобы снова демонстрировали ноги с грибком, мозолями и бурситом.

— Приятно слышать, — ухмыльнулась она.

Трейси была высокой и стройной с роскошными светлыми волосами, собранными в простой хвост. Девушка была симпатичной, однако на правой щеке красовалось большое родимое пятно, что тут же привлекло взгляд. Я могла бы научить ее пользоваться косметикой, чтобы скрыть пятно. Но, возможно, ей было начхать, и, похоже, оно ее не беспокоило. Хотела бы я быть такой же уверенной в себе.

— Как я уже сказала, — продолжила Трейси, быстро шагая по коридору, — сегодня ты встретишься с тремя клиентами. У всех них легкая деменция — не волнуйся, мы не беремся за тяжелые случаи, — однако, если они покажутся растерянными, просто продолжай говорить. Старайся не спорить, даже если они скажут, что на улице летний вечерок — отвлеки, смени тему; если почувствуешь, что не справляешься, нажми красную кнопку вызова. Каждый постоялиц носит такой на шее. Кнопка также есть у каждой двери. Ясно?

Я кивнула, все больше нервничая. Трейси обнадеживающе улыбнулась.

— Ты справишься. Они просто люди — временами странноватые, но разве не все мы такие? Сразу к делу: Мардж хочет, чтобы волосы накрутили на бигуди — ну знаешь, завитые спиралью локоны в тугой шапочке по всей голове.

— Разумеется, не проблема. — Хотя я попытаюсь убедить ее выбрать что-то посовременнее.

— Отлично! Перл хотела бы сделать маникюр — она любит розовый и коралловый. Не переживай, если женщина не заговорит или не посмотрит в глаза. Ей требуется немного времени, чтобы привыкнуть к новым лицам.

— Окей.

— А еще Долли. Она недавняя постоялица и старше всех — в этом году ей исполнится девяносто восемь лет. — Я ждала продолжения, однако Трейси лишь покачала головой. — Думаю, с Долли тебе нужно самой познакомиться.

Стало любопытно, что это значит. Трейси быстро ввела меня в курс дела:

— Долли, наверное, поведает о том, что она британка, происходит из королевской семьи и была трижды замужем, но на самом деле она старая дева из Милуоки, — пожала плечами Трейси. — У женщины лёгкое слабоумие, но не волнуйся. Она безобидна.

Трейси повела меня дальше по широкому, освещенному солнцем коридору, украшенному пейзажной живописью и цветочными картинами в мягких тонах. Ковер светло-коричневого цвета приглушал звук шагов. Тут не было уныло, как в некоторых домах престарелых, — напротив, царила безмятежность. Вдалеке слышались красивая игра на пианино, и звуки людей со слабым слухом, которые разговаривали слишком громко.

Трейси остановилась возле восьмой комнаты и постучала в дверь.

— Долли, сейчас у Вас встреча с косметологом.

Произнося это, Трейси толкнула дверь, затем ахнула, отступила назад, прижимая меня к дверному косяку.

Мои глаза расширились, когда я заглянула через плечо Трейси.

Крошечная, морщинистая женщина с полупрозрачной, как папиросная бумага, кожей, тонкими белесыми волосами и глазами блеклого неопределенного цвета, сидела на пуфике, обнаженная, как сойка, ее сморщенные, сдувшиеся груди обвисли почти до талии. Кожа на руках была дряблой и затемнена печеночными пятнами.

— Это Дороти Портер. Она предпочитает, чтобы ее называли Долли, — сказала Трейси, пытаясь скрыть изумление.

— Да, предпочитаю, деточка, и поскольку я пока не впала в маразм, то буду говорить за себя.

Долли властно помахала рукой, скользнув по мне проницательным взглядом.

— Ты, должно быть, косметолог. Проходи, не отлынивай, сеанс как раз подходит к концу.

Я была так потрясена, что не заметила пожилого мужчину с мольбертом и блокнотом для рисования.

— Норман — художник, — продолжала Долли, абсолютно невозмутимо, когда Трейси бросила на нее сердитый взгляд. — Я напоминаю ему о пропорциях женской фигуры. У него давненько было.

— Семнадцать лет, — одобрительно хмыкнул Норман. — И я забыл свои проклятые очки!

— Долли, в самом деле! — фыркнула Трейси с мягким упреком. — Что касается Вас, Норман... Думаю, Вам лучше вернуться в свою комнату. У Долли назначена встреча.

Старик любезно кивнул, поспешно захлопнул блокнот и шатко поднялся, потянувшись за стоящими рядом ходунками.

— Завтра в то же время, Долли? — с надеждой спросил он.

— Я сверюсь с дневником, — ответила Долли.

Пока Норман, шаркая по комнате, выходил из комнаты, не сводя глаз со своих махровых тапочек, которые, казалось, приклеились друг к другу липучками, Трейси помогала Долли облачиться в шелковый халат и умело держала ее, пока они, шатаясь, шли к набитому до отказа креслу.

— Вам действительно следует пользоваться ходунками, — тихонько укоряла Трейси.

— Мерзкие штуковины! — воскликнула Долли. — Где достоинство в том, чтобы ковылять, как эти стариканы?

— Они удержат Вас от падения, — терпеливо объясняла Трейси, и возникло впечатление, что этот спор велся много раз. — Можете ведь бедро сломать.

— Бывало и похуже, — мрачно пробормотала Долли.

Когда женщина устроилась в кресле, то вновь обратила на меня пронизывающий взгляд.

— Хм-м, подводка и уста Мэрилин. Интересно. Кто ты, детка, когда не притворяешься Мэрилин Монро?

Я протянула ей руку и слабо улыбнулась.

— Здравствуйте, я Фиона, Ваш косметолог. Приятно познакомиться, Долли.

Ее ладонь была холодной и хрупкой, и я могла разглядеть голубой отлив вен под хрупкой кожей.

— И кто же твоя родня?

— Простите?

— Твоя семья, родители. Откуда ты появилась? Или ты пенорожденная, как Венера?

Она что, подразнивала меня? Комментировала мои пышные изгибы?

Мои щеки вспыхнули. Я будто бы снова оказалась в старшей школе, стоя перед задирами.

Я смотрела в ответ, полная решимости продолжать улыбаться, даже если это убьет меня.

— Ну, я получила сертификат косметолога в Сидар-Рапидс, но родилась здесь, в Строберри-Пойнт...

— Бедная девочка.

— Я очень счастлива, — сухо произнесла я.

— Правда? А счастливой не выглядишь. Видок какой-то подавленный; можно сказать, веет печалью.

Моя челюсть сомкнулась щелчком. Краткое изложение женщины было поразительным, что вовсе не понравилось.

— Я всем довольна, спасибо, мэм, — солгала я. — Итак, чем я могу помочь?

— Какая вежливая, — пробормотала Долли, как будто я не стояла перед ней. — Аквамариновый лак для ногтей есть? Кто-то однажды сказал, что он подходит к моим глазам. Они напоминали ему море в летнее пору, знаешь ли.

— Думаю, такой цвет у меня имеется, — сказала я, потянувшись за двумя флакончиками лака для ногтей. — Хотите металлик или просто глянец?

— Чудненько! — улыбнулась она, её слезящиеся глаза загорелись.

Затем она взглянула на Трейси.

— Ты можешь идти, моя дорогая, — царственно сказала Долли. — Но, возможно, найдется чашечка чая для моей гостьи.

— Вообще-то, просто воды будет достаточно, спасибо.

— Чепуха! Горячий чай гораздо более освежающий — он выводит тепло из организма. Парообразование — элементарная физика.

— Ох! — промолвила я, несколько опешив, размышляя, должна ли я ей напомнить, что сейчас февраль. — Хорошо, я буду черный чай с ломтиком лимона, если он у вас есть, пожалуйста.

Долли одобрительно улыбнулась.

— Послушная девочка.

Трейси усмехнулась.

— Вам то же самое, Долли?

— Да, спасибо, дорогуша.

Трейси оставила дверь открытой, отправившись за чаем, и я задумалась, девушка пошла за чаем по моей просьбе или Долли.

Я приготовила все необходимое для маникюра, начала с замачивания рук, чтобы смягчить кутикулы, а когда повернулась, чтобы наполнить маленький тазик из пристроенной к ней ванночки, она приказала вернуться.

— Поверни мой стул к окну! Живее!

— Я просто набираю воду и...

— Быстрее, девочка! — огрызнулась Долли, теперь звуча более взволнованно. — Открой окно!

— Но, Долли, на улице холодно, весь теплый воздух выпустите.

— Открой окно я тебе говорю!

Я поспешила к ней, открыла окно и почувствовала дрожь от ледяной зимы, когда подтаскивала тяжелое кресло, поворачивая его так, чтобы у женщины был вид на задний двор. Казалось, ее тело дрожит от предвкушения. Удивленная и запыхавшаяся, проследила за взглядом.

— Так-то лучше, — произнесла она. Долли расслабилась, но казалась немного настороженной. — Теперь сможем понаблюдать.

Я выглянула из окна, гадая, за чем наблюдать-то. Я лишь видела широкие заснеженные лужайки и пустые дорожки, пока что опустевшие от постояльцев.

Долли переплела костлявые руки и наклонилась вперед.

— Мы как раз вовремя! — заявила она, притихшим от волнения голосом.

Я лишь слышала шелест кустов снаружи и отдаленный звук самоходной газонокосилки садовника.

— Что происходит?

— Терпение, дитя. Увидишь.

Я села на пуфик напротив, потеряв терпение и поглядывая на часы, съежившись. Не хотелось отставать от графика в первый день. Если я не приступлю к работе с Долли в ближайшее время, то в итоге буду спешить с остальными посещениями или опоздаю ла на свою смену в закусочной.

Снова накинула на себя пальто и укутала Долли одеялом, хотя, казалось, женщина ничего не замечает, настолько она была сосредоточенна.

Затем я услышала раскатистый звук самоходной газонокосилки, которая приближалась все ближе, пока не остановилась в тридцати ярдах от окна. Когда двигатель был заглушен, внезапная тишина, казалось, усилилась.

— Почему мы следим за садовником?

— Парня зовут Джо Фокс. Он индеец.

— Вы, наверно, имеете в виду коренной американец, — мягко исправила я.

Долли окинула меня суровым, удивленным взглядом.

— Когда Том Микс был кинозвездой, а Уайетт Эрп писал ужасные книжки, мы называли типаж Джо «индейцы», — заявила она. — И никто не обижался.

Я молча рассердилась, понимая, что читать лекцию о политкорректности не стоило усилий. Более того, Долли слегка пугала своими внимательными глазами-бусинками и еще более острым язычком.

Ее взгляд уже был обращен в окно, и я поступила так же.

Парень по имени Джо Фокс спрыгнул с косилки и стянул бандану, которая удерживала волосы от глаз. Затем скинул с себя пальто и толстовку, бросив их на сиденье косилки. Фокс был обнажен до пояса, и даже с такого расстояния я видела мурашки по коже. Одним последним изящным движением распустил волосы, отчего они каскадом заструились по спине, переливаясь, как воронье крыло, водопад мерцающего черного цвета.

Он повернулся в нашу сторону, и Долли вздохнула.

— Поистине прекрасное зрелище.

Я была вынуждена согласиться. У парня были высокие скулы, характерные для его народа, слегка раскосые янтарные глаза, а кожа была безупречной, цвета отполированной бронзы на мускулистой груди и идеально очерченный рельеф живота. Он носил кожаный браслет на левом запястье, выцветшие джинсы и тяжелые рабочие ботинки.

Джо Фокс был красив — никакое другое слово не подходило к описанию.

Он закрыл глаза и поднял руки над головой, подставив лицо к бледному солнцу. Затем Джо начал скандировать незнакомые слова на языке, который не узнала.

Волосы встали дыбом на шее.

Он не мог меня слышать, но говорить громко казалось неправильным.

— Что он делает? — прошептала я.

— Молится, — просто ответила Долли.

Я повернулась, чтобы посмотреть, как его грудь поднимается и опускается с каждым звуком, как холодный воздух превращает дыхание в облака, как льется поток неизвестных слогов. Казалось, что нужно отвести взгляд от этого момента уединения, но я не могла. Было нечто первозданное, нечто древнее, что-то, что связывало Джо Фокса с племенем, который когда-то правил этой обширной землей.

А потом момент подошел к концу. На секунду его плечи поникли. Затем натянул одежду, откинул назад длинные волосы и повязал бандану вокруг лба. Забрался на косилку и исчез в рокоте дизельного топлива и слякоти.

Мы с Долли провожали его взглядом, пока он не скрылся из виду.

— Ну, разве это не стоило того, чтобы чуточку опоздать? — спросила она тоскливым голосом.

Все еще лишенная дара речи, я кивнула.

ТРЕТЬЕ ПИСЬМО

Ну что ж, мой драгоценнейший, ты в курсе, что война не завершилась, и никто не вернулся домой к Рождеству.

Гарри уехал, будучи двадцатилетним парнем, чтобы вступить в Королевские воздушные силы и стать пилотом. Я отпраздновала восемнадцатилетие со школьными друзьями. Меня приняли в Оксфорд.

Глава пятая

Битва за Британию, лето 1940

Сильвия

Гарри не вернулся домой к Рождеству, но прислал миленькую брошь с символикой Королевских военно-воздушных сил, чтобы я ее носила. Я подарила ему доску для игры в дартс, набор игральных карт и письмо, в котором написала, как горячо по нему скучаю. Когда Король произнес свою первую рождественскую речь к нации по радио, отец встал по стойке смирно в гостиной.

У нас с Гарри все еще не было медового месяца; ни на Пасху, ни даже к майскому празднику у него не было отпуска и, во всяком случае, новости становились все хуже.

В январе началось нормирование продуктов питания. Больше не было ни новозеландского масла или баранины, никакого испанского лука и датского бекона — немецкие подводные лодки бороздили Атлантический океан, ежедневно затапливая десятки грузовых судов. Фабрики по производству печенья были перепрофилированы для производства боеприпасов. Сахар был ограничен восемью унциями на человека в неделю, бекон — четырьмя унциями, масло — двумя, и что хуже всего, чай, ограниченный двумя унциями на человека в неделю. Все использовали чайные листья повторно. Всем пришлось потуже затянуть пояса.

И в этом мы действительно были едины: нормирование являлось одинаковым для всех, будь то лорд или рабочий, мужчина или женщина.

Правительство поощряло людей к проведению эвтаназии своих домашних животных, так как еды не хватало. Кто-то рисковал подвергнуться уголовному преследованию за то, что скормил любую часть своего молочного рациона кошке. Собаки были внутренним врагом, потому что нуждались в еде. Можете себе представить? В стране так называемых любителей животных? Домашние животные не были допущены в общественные бомбоубежища, и миллион кошек и собак были усыплены. Даже в Лондонском зоопарке — два львенка, ламантин и несколько аллигаторов. Все ядовитые животные были уничтожены на случай, если зоопарк подвергнется бомбардировке и они сбегут. Чудовищно. Жестоко.

Гитлер, похоже, не спешил вторгаться в Британию, и газеты стали называть эту войну Сидячей. Предполагаю, в конце концов, у нацистов были дела поважнее. Но новое десятилетие предвещало устрашающие сообщения со всей Европе: весна принесла известие о вторжении в Норвегию и Данию; в мае Гитлер предпринял блицкриг против Бельгии, Люксембурга и Нидерландов. Роттердам практически сровняли с землей. В очередной раз по всей Европе погас свет; демократия и мораль были убиты, и зло бродило по земле.

Мистер Чемберлен подал в отставку, и в Даунинг-стрит, дом 10, вошел новый премьер-министр. Уинстон Черчилль был выпускником Хэрроу и пятым за четырехсотлетнюю историю школы, назначенным на этот знатный пост. Он был невысоким тучным мужчиной, который всегда выступал против задабривание Гитлера. Все мудро кивали и говорили, что он всегда прав.

Эвакуация Дюнкерка в конце мая стала унизительным поражением для союзников, поскольку мы были изгнаны из Европы; каждую ночь молилась за всех солдат, оказавшихся в затруднительном положении на французских побережьях в ожидании флотилии отважных малых судов, которые должны были доставить их домой. Однако Британские экспедиционные силы потеряли шестьдесят восемь тысяч солдат: убитые, раненные, пропавшие без вести или оказавшиеся в плену. Когда я выходила в город, то постоянно натыкалась на кого-то, кто знал того-то, того-то, потерявшего мужа, сына, брата, дядю, отца или племянника.

Все говорили о боевом духе британцев, но я сидела в ужасающей тишине, когда в кинотеатре по новостям Пате́ показывали измученных избитых солдат, возвращающихся домой. В этом не было ничего славного, и мистер Черчилль высказывался сурово, обращаясь к нации: «Войны не выигрываются эвакуациями».

Затем Франция пала.

Когда я увидела кинохронику, где Гитлер стоит перед Эйфелевой башней, то покинула кинотеатр. Было слишком страшно, слишком реально, слишком близко. Мы все знали, мы все это говорили: в любой день настанет очередь Британии.

И война подкрадывалась все ближе с намерением загрязнить нашу цветущую и благодатную землю. В конце июня немцы вторглись на Нормандские острова, расположенные у побережья Франции, но являющиеся частью нас, частью Соединенного Королевства. Было шокирующе узнать, что небольшая часть Соединенного Королевства уже находится под властью омерзительной свастики. Лишь в конце войны мы узнали о злодеяниях, о крови, пролитой на этих живописных островах.

В Италии Муссолини объявил войну со стороны фашистов, возомнив себя итальянским Гитлером. Он был надутым болваном, что при мысли о том, что партнер по Оси в одиночку завоюет остальную Европу, его самолюбию было чересчур сложно это вынести. Берлинский пакт был подписан Германией, Италией и Японией. Теперь предстояло противостоять новым страхам, с новыми врагами у порога. С заявлением Италии началась Североафриканская кампания, военная лихорадка словно распространялась по всему миру.

Мать мистера Черчилля была жительницей Нью-Йорка, и мы все втайне надеялись, что Америка придет нам на помощь.

Однако Америка не хотела участвовать в еще одной мировой войне всего через два десятилетия после последней, поэтому в 1940 году Великобритания выстояла в одиночестве. Всего двадцать миль холодного серого море — вот и все, что защищало маленькое островное государство от беспощадного врага. Британия была последним бастионом свободного мира в Европе.

Мы, британцы, затаили дыхание. Никто не знал, чего ждет господин Гитлер. Никто не знал, когда он придет — только тот факт, что это произойдет.

Я отлично сдала экзамены на аттестат о среднем образовании и собиралась провести второй год войны в Оксфорде, изучая современные и средневековые языки с углубленным изучением математики в качестве дополнительного предмета. Знала, что мне понравится там, среди колледжей из возвышающихся камней, состаренных и мрачных; с удовольствием посещала бы занятия, обсуждая сложные идеи с юными единомышленниками; обожала бы прогулки по Изиде и импровизированные лодочные вечеринки. Но совесть была тяжеловесна. Я должна была что-то сделать для военных усилий. Гарри вносил свою лепту, и я обязана была внести.

К этому времени брак с Гарри стал казаться давним сном. Я не видела супруга весь год и даже не была уверена, где он служит. Он получил «крылья» перед Рождеством, и я знала, что он летал на «Хоукер Харрикейн». Его последнее письмо было подвергнуто жесткой цензуре, но я смогла прочесть достаточно, чтобы понять: он получил первый «Супермарин Спитфайр» и был очень взволнован — написал, что «Спит» летает как мечта (и приземляется как утка). Это улыбнуло меня — так похоже на Гарри.

Он дал слово, что скоро увидится со мной, но потом все отпуска снова отменили, и Гарри не мог написать причину. Оставалось только ждать.

Итак, летом 1940 года я лежала на заднем дворе родительского дома. Низкое гудение пчел навевало сон, и непрочитанная мною книга упала на колени. Я смотрела сквозь ресницы на безграничное голубое небо, усеянное перистыми облаками, и задавалась вопросом, где Гарри и думает ли он обо мне.

Я услышала мамин топот по истертым каменным плитам, затем она с тихим вздохом опустилась в садовое кресло. Я лениво приоткрыла глаз и почувствовала укол вины — надо было помочь маме помыть картофель и морковь для ужина. Никто больше не чистил овощи — слишком неэкономно. Но на заднем дворе было так дивно, хоть мама и пожертвовала розами, чтобы освободить место для отвратительного убежища Андерсона, построенного из грязи и гофрированного железа, которое должно было защитить от бомб.

— Есть новости от Гарри? — вопросила мама.

— Да, но все было зацензурено. Такая бессмыслица! — по-детски вспылила я.

— Уверена, у цензоров есть свои причины, — ответила мама, в отличие от меня, более мягким тоном.

— Ну, я действительно…

Я не договорила, так как отец крикнул из окна кабинета:

— Залезайте в бомбоубежище!

— Боже правый! Скажи на милость, что?.. — начала мама.

— Сейчас же!

С колотящимся сердцем я схватила книгу и, спотыкаясь, вошла в душное укрытие, где было полно пауков. Отец отроду не кричал. Он совсем почти не говорил.

— Джеральд, что стряслось? — запыхавшись, спросила мама, колеблясь у входа, в то время как я забралась внутрь, широко раскрыв глаза от удивления.

Отец резко закашлялся, его легкие разрывались; он согнулся, чтобы втиснуться на скамью рядом со мной.

— Немецкие бомбардировщики нанесли удар по одному из наших морских конвоев в Ла-Манше и атаковали верфи в Южном Уэльсе. Кардифф оказались под ударом, погибли портовые грузчики. Услышал по радио. Они могут оказаться здесь в любую минуту, — затем повернулся и посмотрел на меня с жалостью. — Они подняли в воздух Королевские военно-воздушные силы — британские истребители сейчас в небе.

— Гарри…

Я встала, желая отправиться к нему, хоть что-то сделать.

— Сядь! — приказал отец. — Это не поможет.

Я рухнула обратно на скамью, чувствуя дрожь и слабость, с отчаянной потребностью воспользоваться уборной. Но в течение двух часов, я смотрела на простое золотое кольцо на левой руке, пока мы сидели в обжигающей жаре в укрытии, до тех пор пока отец нехотя согласился, что, вероятно, выходить безопасно. Он хотел, чтобы мы спали в укрытии, однако мама настояла на своем. Мы не слышали и не видели самолетов, но страх остался, царапая внутренности, закрадываясь в мозг.

Сидячая война закончилась огненной бурей смертей и разрушений; Битва за Британию по-настоящему началась. Мне было восемнадцать, замужняя, но во многих смыслах все еще ребенок.

Уинстон Черчилль обратился к нации, гулкий голос звучал серьезно и сурово по отцовскому радио:

«Битва за Британию вот-вот начнется. Так давайте соберемся с духом для выполнения нашего долга и будем держаться так, что, даже если Британская империя и Содружество просуществуют еще тысячу лет, люди скажут: „То был их звездный час!“»

Тогда я еще не осознавала, насколько опасным было наше положение. Если бы широкая общественность узнала об этом, то это нанесло бы жестокий удар по нашему духу. Слова господина Черчилля окрыляли, тогда, когда правда могла раздавить. Британское истребительное командование насчитывало шестьсот фронтовых истребителей для защиты всей страны; у немцев было более тысячи трехсот бомбардировщиков, девятьсот одномоторных и триста двухмоторных истребителей, готовых к нападению. Рада, что тогда этого не знала.

И то было только началом.

Изо дня в день немецкие бомбардировщики штурмовали аэродромы истребительного командования. Изо дня в день Королевские военно-воздушные силы вылетали навстречу, доводя себя и самолеты до сверх предела. Изо дня в день насчитывали потери, число летчиков уменьшалось, оставляя пустые сиденья там, где несколько часов назад рассиживались товарищи.

Бомбы обрушивались, когда велась битва за воздух, которым мы дышали. С неба, подобно эпидемии, вражеские самолеты все приближались, приближались, приближались. День проходил за бесконечным днем, и Гарри писал, что ожидание предупреждения с радара еще хуже, чем боевые действия.

Черчилль противостоял словами, ибо это все, что оставалось, пока Королевские военно-воздушные силы продолжали играть роль Давида против безжалостного Голиафа.

«Никогда», — заявлял Уинстон Черчилль, — «в истории человеческих конфликтов еще никогда столь многие не были обязаны столь немногим».

Многие. Немногим. Лишь немногих будут встречать барабан с трубой. Восемнадцатилетние пилоты, которые не состарятся. Я молилась за Гарри.

Во время прослушивания речи премьер-министра я приняла решение. Храбрецы, вроде Гарри, сражались за свободу Британии. Я не могла спокойно отсиживаться три года в Оксфорде, пока другие рисковали своими жизнями. Попросту не могла.

Глава шестая

Строберри-Пойнт, март 2019

Фиона

Я опоздала на смену в закусочной. Андреа, менеджер, одарила меня злобным взглядом, но поскольку не хватало рабочих рук и начиналась вечерняя суета, она не могла меня уволить. Не сегодня.

Каждый, кто думает, что быть официанткой легко, ни разу не работал в этой сфере: подносы с напитками тяжtлые, тарелки с едой горячие. Некоторые клиенты смотрят на обслуживающего их человека свысока; некоторые — откровенно грубы, временами даже жестокие. Лапающие ручонки — хуже всего. Часы работы долгие, зарплата скудная. Вы должны постоянно улыбаться, если хотите чаевых.

Вероятно, в старшей школе повстречается ребенок, мечтающий о собственном бистро, ресторане или кофейне, может даже о закусочной, обставленной крутой мебелью и Вурлитцером пятидесятых. Никто и не грезил о работе официантом, у которого болят руки, ноги и спина, а волосы и одежда пахнут жиром.

Но являться взрослым подразумевало находить способы выжить, браться за работу, где только можно. Таковым был честный труд.

Пока я разносила колу, бургеры и картошку фри, мысли занимала Долли. И Джо Фокс. Ни разу не встречала людей, похожих на них. Я восхищалась характером женщины и полным отсутствием беспокойства о том, что думают другие, и содрогалась при воспоминании о обвисших грудях, свободно болтающихся на костлявом теле.

Кожа Джо была гладкой, безупречной, великолепной, словно ожившее бронзовое изваяние. Нет, не то определение: для этого он был слишком живым, слишком ярким, — солнце искрилось на коже, волосы струились как шелк. От его вида перехватило дыхание.

В старшей школе не было коренных американцев, поэтому не с кем было его сравнивать. Близко к истории коренного населения я подошла, когда с одноклассниками отправилась в двухчасовую поездку на автобусе в Культурный центр коренных американцев в Таме. Джейми Додд перед всем классом обозвал меня толстухой, и я все время нахождения я проплакала. В тот день не так уж и много культурных впечатлений появилось.

Теперь же я была заинтригована. Снова хотелось увидеть Джо Фокса.

Это имя соответствовало ему: мужественное, воинственное. Янтарные глаза — раскосые и хищные, такие же настороженные, как у создания, в честь которого он был назван.

Когда я тем вечером возвращалась домой, как обычно, одна, то представляла себе необъятные свободные небеса, пыльные равнины и то время, когда земля была завоевана первыми американцами, когда мужчины и женщины с покрасневшей бронзовой кожей и темными глазами бродили по этим безграничным территориям.

Следующим утром, когда я проезжала мимо новой кофейни (которую мой босс в закусочной принципиально презирал) в городе, то заметила, что у них есть столик с подержанными книгами для сбора денег в местную благотворительную организацию. Поскольку эти книги вполне могли бы оказаться в моем ценовом диапазоне, я вошла внутрь и изучила названия, выбрав биографию Джоан Кроуфорд прежде чем заметить книгу в мягком переплете с изображением коренной американки на обложке: «Кровь ручья Мэри», роман Ди Брауна о женщине из племени чероки. Я заплатила двадцать пять центов и сунула книги в сумочку, затем поспешила к закусочной, надеясь, что Андреа меня не заметит.

Неделю спустя было только два приема в Сидар-Корт, так как Мардж проводила время с дочерью. Поскольку нечем было заняться, я решила провести немного времени в комнате отдыха, чтобы познакомиться с постояльцами и надеялась, что так они с большей вероятностью воспользуются моим услугами. Но это было после встречи с Долли.

Когда я в следующий раз постучала в дверь касательно процедур для волос, Долли была не одна.

У меня приоткрылся рот, и я замерла, с побелевшими от сжатия дверной ручки костяшками пальцев.

Норман, близорукий художник, разлегся на кровати Долли, и я почувствовала запах чего-то подозрительно похожего на травку. Может, это был одеколон Нормана.

Отведя взгляд от обвисших сисек Нормана, обратилась к ней:

— Долли, вернуться после того, как я закончу с Перл?

— Не обращай внимания на Нормана, — ответила она, насмешливо прищурившись. — Я не возражаю.

Норман не выглядел обеспокоенным: мужчина улыбался, его глаза были остекленевшими, а рот открытым.

— Помоги, детка, — приказала Долли, указывая на шелковый халат.

Мне больше не хотелось ничего лишнего увидеть, отчего я споткнулась о ее ходунки и оперлась рукой на бедро Нормана. Он присвистнул, словно паровоз.

— Лучший день в моей жизни! — загоготал он.

Долли проигнорировала его и выхватила у меня из рук тонкий шелк, пока я пыталась встать, гримасничая при виде тонких седых волосков, проросших на его куриной груди, и выпуклого мясистого живота.

Старение — суровое испытание, и не для слабонервных — не впервые задумываюсь об этом.

Глаза Нормана закрывались, его храп — громкий и смачный, как у моржа.

Долли ткнула его тростью.

— Норм! Вытащи свои костлявые булки с моей кровати!

Кряхтя и напрягаясь, старик переместился к краю кровати, затем растеряно взглянул на халат, лежащий поодаль от него. Стараясь прикрыть глаза, как можно лучше, я подобрала с пола изношенный флис и бросила на кровать, но не раньше, чем он сверкнул с морщинистой кожей, слоноподобными складками на костлявых ягодицах, к моему удивлению, внушительным пенисом и продолговатыми, покачивающимися яйцами.

Мне срочно нужно было отбелить свой мозг.

Вместо ожидания того, когда Норман уйдет, я поспешила приготовить чай для себя и Долли, и молилась, чтобы к моему возвращению Норман ретировался.

Начальство прислушалось, и во время возвращения, комнату занимала только Долли. Я отхлебнула горячего чая и поблагодарила Бога за маленькие милости. Долли лишь сонно улыбалась.

Сегодня она назначила часовую встречу, в течение которой я подстригу и покрашу белесые волосы.

— Волосы просто прелесть, — сказала ей. — Мягкие, как сахарная вата.

— Скорее, как одуванчик, если спросишь. Легкий порыв ветра, и они разлетаются. Прежде я была брюнеткой. Была известна своими волосами, как у Джейн Рассел, и многим другим, — произнесла Долли, выгнув бровь. — Но сегодня хочу синие волосы.

Я настороженно улыбнулась.

— Синее полоскания?

— Боже правый, деточка! Неужели я выгляжу, как какая-нибудь старушенция, у которой на голове окажется эта мерзость? Хочу волосы синие, как у попугая, как у панк-рокеров, которые болтаются на улице.

— Синие… — едва слышно повторила я.

— Да, сможешь покрасить или нет?

— Смогу, но знаете, что, по-моему, будет выглядеть круче? — сказала я, импровизируя. — Розоватые волосы, как у Хелен Миррен.

Долли нахмурилась, поэтому я отыскала очки для чтения и протянула ей, показывая на телефоне фотографию Хелен Миррен с розовыми прядями в серебристых волосах, напоминающей богиню, позирующей на красной дорожке. Она взглянула на телефон, затем указала на меня узловатым пальцем.

— Да, милочка. Именно так! И можно попробовать синий на следующей неделе. Если кто-то живет так долго, как я, он начинает меркнуть. Предпочитаю быть колоритной.

Во время работы мы обсуждали любовь, жизнь и все что в промежутке, не то чтобы мне было что рассказать о чем-либо. У Долли, однако, было полно историй.

— Я трижды была замужем, — довольно улыбнулась женщина, — и за самыми удивительными мужчинами.

— Трижды? — с сомнением переспросила я.

А ведь говорили, что она была девой из Милуоки.

— Мой второй муж был художником-постановщиком в Голливуде. Решила попробовать стать актрисой, так как все остальные так делали. Бетт Дейвис мне так завидовала. У меня была классная сцена в фильме «Все о Еве», но она ее вырезала. А вот Мэрилин Монро, наоборот, такой приветливой была.

— Вы… встречались с Мэрилин Монро?

— Да, милочка. Знаешь, ты чуток смахиваешь на нее. Такой позор, что сцена со мной осталась за кадром этой киношки.

— Значит, Вы так и не попали в окончательный монтаж?

— Ну, я на заднем плане в одной сцене.

— Я бы с удовольствием посмотрела его с Вами.

Она пренебрежительно махнула рукой.

— Тьфу! У меня нет времени смотреть старье. Ладно, пожалуй, только «Антоний и Клеопатра». Восхитительная история любви. Я познакомила Лиз с Ричардом Бертоном. Боже праведный, было взрывоопасно! Ты бы видела их вместе — великолепная сенсационная автокатастрофа, попутно с фейерверками. Боже! До чего же грустно. Дики был изумительным мужчиной.

Долли выдержала паузу, затем невозмутимо продолжила, тогда как я все еще пыталась вникнуть в эти рассказы о роскошной жизни.

— И я была третьей женой нефтяного шейха.

— Имеете в виду, он был Вашим третьим мужем?

— Нет, дорогая. У него были еще две жены. Милые девчонки. Нам было так весело. Он любил говорить, что от меня больше хлопот, чем от целого стада верблюдов.

Я моргнула, решив, что она дразнится.

— А что насчет Нормана? — полюбопытствовала я.

Долли издала низкий, хриплый смешок, закончившийся приступом кашля.

— О, душенька, нет! Ну и мысль. Хотя он весьма хороший любовничек, насколько можно рассчитывать в его преклонном возрасте.

Мне совершенно не хотелось это слышать, но она была в ударе.

— Нет, все мои супруги были шикарными любовниками — нужно соглашаться только на лучшее, как считаешь?

— Не знаю, — призналась. — Мой последний бойфренд, похоже, думал, что отношения вроде соревнований: передавал эстафетную палочку как можно скорее и мчался к финишной прямой.

Долли задорно захихикала. Ее версия жизни гораздо увлекательнее, чем реальность.

— Удивляет количество мужчин, считающих, что все в жизни — соревнование. Как же романтики не хватает. — Долли вздохнула, затем взглянула на прикроватные часы. — Поторапливайся, моя душенька. Мы ведь не хотим упустить время молитвы.

По мере приближения часа, я обнаружила, что спешу покончить с укладкой Долли, с нетерпением ожидая новой встречи с Джо, все гадая: сочту ли я его таким же обворожительным во второй раз. Долли однозначно предвкушала появление парня и снова попросила придвинуть кресло поближе к окну.

В конце концов, Джо появился, на этот раз чуть дальше, лицом к отдаленным холмам.

Мы молча наблюдали, прислушиваясь к едва слышным распевам, бессловесным и древним. Уединение, погруженность, лицо, поднятое к тусклому солнцу, — я не могла перестать смотреть, не хотела, чтобы это миг прекращался, а как только все подошло к концу, трудно было осознать, что меня растрогало.

На этот раз Джо обернулся в нашу сторону, подняв руку, и Долли помахала в ответ.

Я изумленно уставилась на женщину, но она просто улыбнулась.

— Мы друзья.

После этого Долли неизменно записывала меня каждую неделю на встречу, которая заканчивалась в полдень. К четвертой недели мы работали над покраской волос в синий, зеленый (неудачно) и ярко-красный. Наши хиханьки да хаханьки стихали, как только появлялся Джо Фокс.

Разделяя эти драгоценные мгновения с Долли, наш звездный час, чувствовалось превратно; молчаливые наблюдатели древней чужой традиции современного парня в рваных ливайсах. Иногда казалось, что мы были вуайеристами, однако в нашем наблюдении не было ничего постыдного или непристойного; оно вызывало глубокие эмоции, которые я не могла объяснить.

К тому времени Долли выведала факт того, что я также работаю в похоронном бюро. Я не должна была рассказывать об этому никому из постояльцев Сидар-Корт, на случай если они расстроятся, но Долли, напротив, заинтересовалась этим фактом.

— Душенька, когда наступит время, хочу, чтобы ты сделала из меня куколку. Проводи меня в следующее великое приключение в самом лучшем виде. Думаю, что розовые пряди будут очень кстати. С губами и ногтями в тон. И ты должна свозить меня за покупками: понадобится новенькое платье.

Меня огорчило, что Долли рассуждает о подобном, но при ее возрасте в девяноста семь лет, мы обе осознавали, что время на исходе. Тем не менее, она была так полна жизни. При мысли о том, что именно мне придется заботиться о ней во время последнего пути женщины, меня подташнивало. Прежде не приходилось красить кого-то знакомого.

Я не была уверена, разрешено ли забирать Долли из здания, чтобы пройтись по магазинам одежды, но Долли просто потребовала, поэтому трудно было отказать.

Были и другие клиенты, и мой доход чаще достигал уровня, позволяющего начать откладывать чуточку денег каждую неделю. Автомеханику удавалось поддерживать Берту в рабочем состоянии, и мужчина предположил, что машина прослужит еще год, может, два.

В те будни, будучи менее занятой, я ловила себя на том, что предаюсь мечтаниям, наблюдая издалека за Джо Фоксом, усиленно трудящегося в безмолвии; хотелось, чтобы парень снова повернулся, так чтобы могла разглядеть его лицо, хотя я уже в состоянии распознать его в толпе одним взглядом.

Он мужественно трудился при любой температуре; его не беспокоили ни проливной дождь, ни бушующие ветра; с наступлением теплой погоды, я все чаще видела его раздетого по пояс; солнце сверкало на длинных, худых мышцах; пот блестел на бронзовой коже, иссиня-черные волосы убраны от глаз красной банданой.

Временами Джо стоял, неподвижный подобно статуи, глядя в сторону лесистых холмов на горизонте, и становилось любопытно, о чем он думает. Затем он подносил к губам бутылку воды и откидывал голову назад. Я завороженно наблюдала за тем, как капли, сверкая на солнце, стекали по подбородку и по мускулистой груди. Временами он выливал содержимое бутылки на голову, стряхивая волосами.

— Наслаждаешься зрелищем, душка? — понимающе спросила Долли одним днем, вырывая меня из мечтаний.

— В это время года сады очень красивы, — церемонно отозвалась я, одарив ее ухмылкой.

Женщина ничего не ответила, лишь уставилась в окно на зеленые соцветия, распустившиеся на кустах.

— Ох, я решила, ты смотришь на Джо. Обозналась.

Долли все детали замечала пристальным прозрачным взглядом.

— Я не осуждаю тебя, дорогуша, — произнесла, ласково похлопав меня по руке. — Он очень симпатичный парень.

Я покачала головой и слегка улыбнулась.

— И не моего типажа.

Она разразилась хохотом.

— Ох, душка! Такой мужчина типаж каждой женщины.

— Долли! — воскликнула я, изображая недовольство, хотя Долли вряд ли сотворит что-то, чтобы ошарашить больше, чем во время наших первых двух встреч.

Я была не единственной, кто подсматривал за ним. Мы все, естественно, заметили его, вплоть до замужних сотрудниц, откровенно глазеющих на Джо, ибо, видит Бог, он являлся видением, даром для всех нас в преимущественно женском коллективе.

Не знаю, почему сиделками были в основном женщины — из моих родителей, лишь отец был любезным и добродушным.

Здесь работал Клайв, — единственный мужчина-сиделка, работавшим внутри элегантных белоснежных стен и нефритово-зеленой территории Сидар-Корт; помимо того, ещё был повар — Жеральдо, невысокий вспыльчивый мексиканец лет пятидесяти.

И, конечно, Джо Фокс.

Я старалась быть незаметной, хотя не знаю отчего так. Возможно, по той причине, что там работали парочку женщин, гораздо более привлекательных, чем я. Я была твердой семеркой; вероятно, восьмеркой, когда сбрасывала несколько килограммов.

Но Джо Фокс так и не заметил меня.

Глава седьмая

Лондон, седьмое сентября, 1940

Сильвия

Прекрасным осенним сентябрьским днем скука вытолкнула меня из дома, уставшую от споров с отцом и сильного желания получить известия от Гарри.

Казалось абсурдным быть замужней практически целый год и чувствовать, что со мной обращаются, как со школьницей. Хотя я все еще краснела, думая о первой брачной ночи.

Гарри был милым и деликатным, однако близость была не самой приятной — скорее болезненной — и, если честно, хоть все друзья и твердили, что я стала женщиной, все равно не понимала, к чему вся эта суета. Мне понравилась часть с объятиями и пробуждения рядом с ним. Наутро увидев состояние простыней, я ужасно смутилась, и настояла на том, чтобы немедленно убрать их с кровати, даже несмотря на то, что Гарри заверил, что этим займется горничная гостиницы.

Теперь мои родители настаивали на том, чтобы я пошла учиться в Оксфорд. Я выплеснула огорчение и желание содействовать военным усилиям в длинном письме для Гарри, однако, когда наконец получила ответ супруга, он согласился с родителями.

Отчего же никто не хотел понять, что я желаю — обязана — заниматься чем-то важным, как Гарри? Высшее образование в нынешнее время, несомненно, не имело значения — почему они не могли этого понять? Впрочем, в этой ужасной войне ничто не имело смысла.

Каждую ночь я молилась за Гарри и ежедневно писала, как и обещала, сражаясь на собственном поле боя, противостоя страху, сковавшим сердце, опасением, что муж не вернется домой.

Я ненавидела войну. Ненавидела.

Наперекор родителям, наперекор себе, я решила поехать на поезде в город, то есть в Лондон.

Мама не хотела, чтобы я уезжала, заявляя, что это слишком опасно, так как в пригороде немецкими самолетами, возвращавшимися с атакованных аэродромов, было сброшено несколько случайных бомб. Но до меня дошел слух от очаровательной женщины из соседнего дома что в универмаг «Джон Льюис» поступила партия шелковых чулок, и хотелось добраться туда и купить несколько для нас с мамой, пока они не были распроданы.

Я подхватила противогаз и перекинула его через плечо вместе с сумочкой.

Обвела взглядом кухонный стол, где лежала скомканная газета. После обеда мы с отцом привыкли разгадывать ключворды «Дейли Телеграф». То был единственным разом, когда мы разговаривали на равных. Однако сегодняшним днем отец был занят, так как служил офицером-добровольцем в недавно сформированном Отряде местной обороны, поэтому я разгадывала кроссворд в одиночку. Предполагалось, что он будет одним из труднейших в «Телеграфе», но я справилась минут за десять, во время заваривания чая, и мама предложила отправить его в газету, на случай если я выиграю ветчину или кружок сыра. Чепуха. Все знали: выигрыш настоящих призов — это ничто иное, как сплетни и вздор. Меня охватило чувство грусти, и я отложила кроссворд туда, где он лежал.

Вздохнув, закрыла за собой входную дверь, не обращая внимания на ярко-красный почтовый ящик с гравировкой «ВР» — Виктория Регина — в честь покойной королевы, и поспешила на станцию.

Один поезд и две поездки на метро спустя, я поднялась по ступенькам со станции метро, испытывая облегчения при виде того, что солнце все еще светит, поскольку я забыла взять с собой зонтик, а на улице стояла осень. Резво продвигалась через толпу покупателей и почти добралась до большого универмага, как вдруг внимание привлекло непонятное гудение, и я посмотрела вверх, прикрывая глаза от солнца. Над головой пролетали самолёты; их было так много, что они собою затмили небо. Как ни странно, я их не распознала. Все британцы знали очертания «Бристоль „Бленхейм“», «Хоукер Харрикейн» или «Спитфайра», чья форма крыла, как поговаривали, напоминала крыло чайки.

Я смотрела, как самолеты пересекают лондонское небо, и тут в воздухе раздался глухой хлопок, отчего стая голубей взлетела ввысь.

Сердце заколотилось, живот свело. Последовал еще один хлопок, затем в полдень прозвучала пронзительная воздушная тревога.

Позднее поразило то, что никто не кричал.

Мужчины, женщины и даже дети выбегали из дверей магазинов, спеша к ближайшему бомбоубежищу или станции метро, вглубь земли, где бомбы не покалечат их.

— Началось, — сказал мужчина с мрачным лицом, торопливо проходя мимо. — Мистер Черчилль предупреждал нас! Лучше идите в этом направлении, мисс.

Я поспешила за потоком людей, нащупывая противогаз, а сердце забилось новым ритмом: началось, началось, началось. Неужели я умру ради пары чулок? Если б я могла вздохнуть, то рассмеялась бы. Или заплакала.

В тот дивный осенний день началась первая массовая бомбардировка Лондона.

В течение почти двух часов сотни немецких бомбардировщиков атаковали доки в Ист-Энде, и мама рассказывала, что с наступлением темноты пожары были видны за сорок миль, служа ориентиром для второй волны бомбардировок, которая сотрясала город.

Я присела на корточки на полу станции метро, пытаясь присоединиться к сотням других людей, поющих «Упакуй свои проблемы в старую сумку», дабы не падать духом. Страх сменился отвращением, пока я стояла в очереди, чтобы воспользоваться одним из переполненных ведер, служившим уборной. Стояла неимоверная жара, а запах был мерзким. Свежий воздух отсутствовал, есть и пить было нечего.

Лишь на следующий день я вылезла из этого ужасного места, мучимая жаждой, и обнаружила, что воздух заволокло дымом. В зданиях на Оксфорд-стрит зияли пробоины, похожие на беззубую каргу. Пожарные машины пробирались через обломки, и казалось, весь мир в огне.

Я увидела женщину, совершенно белую, точно призрак, покрытую пеплом и пылью. Она несла ребенка, но я видела, что малыш мертв. Он висел у нее на руках, как стопка белья. Ее лицо. Никогда не забуду ее лица — женщина была жива, но глаза пусты.

Мне стыдно признаться, что я просто наблюдала, как другие бегут ей на помощь.

Железнодорожные линии в Ватерлоо были повреждены, таксофоны не работали, поэтому домой позвонить я не могла. Добиралась домой на автобусе, грязная, испуганная, но непокорная; мимо куч мешков с песком, которые прикрывали важные статуи; сквозь слои штукатурки, кирпичей и битого стекла. Когда родители увидели меня, мама разразилась рыданиями от облегчения.

Первые цели бомбардировок были в основном военными — порты, аэродромы и заводы. Однако у немцев появилась новая и устрашающая тактика — бомбить мирное население: Лондон, Манчестер, Белфаст, Глазго, Бирмингем, Плимут, Суонси, Ливерпуль и другие города перестали быть безопасными по мере разрастания войны. Но тот день, первый день, когда объектом бомбардировки стало мирное население, получил известность как Черная суббота — начался Блиц.

Многие дети, эвакуированные в начале Сидячей войны, уже вернулись, тоскуя по дому, по родителям, школе и друзьям. Даже эвакуированные королевские особы, принцессы Елизавета и Маргарет, вернулись домой в Букингемский дворец, и все заявляли, что если пребывание в городе было достаточно благоприятным для Королевской семьи, то будет достаточно благоприятным и для них. Король и Королева на протяжении всей войны оставались в Лондоне, страдая с народом.

Тринадцатого сентября бомба разрушила малую часть Букингемского дворца. Королева сказала, что наконец-то может посмотреть в глаза жителям Ист-Энда.

Видимо, Гитлер рассчитывал сломить моральный дух британского народа. Когда нас не сумели подтолкнуть к отступлению дневными бомбардировками, Гитлер положил начало серии ночных атак.

Они длились пятьдесят семь ночей без перерыва. Можете представить, каково было? Сперва — пронзительный вой сирены воздушной тревоги, точно военная симфония, затем — отработанное бегство в укрытие с сумками, в которых лежали одеяло, фонарь со светомаскировкой и термос с чаем, и бутерброды, завернутые в жиронепроницаемую бумагу. Прожекторы рассекали ночное небо, пытаясь обнаружить вражеские самолеты, за которыми следовал отрывистый рокот зенитного орудия. Мы не ощущали безопасности в собственных постелях. Мы нигде не ощущали себя в безопасности. Люди боялись спать в своих домах, поэтому ползли, как крысы, в подвалы, бомбоубежища и под землю. Вслед за сиренами воздушной тревоги на землю обрушивался поток бомб, а днем мы возвращались, кашляя в пыльном, раскаленном воздухе.

В течение следующих пяти лет только в Лондоне будут убиты сорок тысяч мирных жителей, а миллион домов будут разрушаться в результате ночных налетов. Дети вернулись домой в начале жестокой кампании бомбардировок, начавшейся без предупреждения.

Я была трусливой. Слишком напуганной, чтобы продолжить свой план по вступлению в Женскую вспомогательную службу военно-воздушных сил. Вместо этого сбежала в Оксфорд, убеждая себя, что делаю родителей счастливыми. Гарри написал, что я поступаю правильно, и неким образом от этого на душе сделалось еще хуже.

Глава восьмая

Строберри-Пойнт, апрель 2019

Фиона

В течение двух месяцев я приезжала в Сидар-Корт дважды в неделю: дни плавно перетекали в весну, температура значительно повышалась, а я все так же не обменялась ни словом с Джо Фоксом.

А вот Долли — да. Вообще-то, казалось, между ними зародилась своего рода дружба. Я не знала, когда или как они впервые заговорили, но стоило залюбоваться маленькой деревянной фигуркой лисы на комоде Долли, как она поведала:

— Ее смастерил Джо, — сказала она. — Чур никому не говорить — я не должна подстрекать молодого парня заглядывать в мои покои, — и тихонько хихикнула.

Я улыбнулась, забеспокоившись от произнесенных ею слов. С намерением скрыть свою озабоченность, я взяла фигурку, чтобы осмотреть ее, и Долли радостно усмехнулась.

Фигурка была крошечной и причудливой, не больше мизинца.

— Утонченно, разве нет?

— Очаровательно. Очень мило, что он подарил Вам фигурку.

Вопрос «почему» не давал покоя. Не хотелось думать о себе как о циничном человеке, однако жизненный опыт показал, что не все такие, какими кажутся; я была наслышана о пожилых людях, которых использовали в своих интересах безнравственные оппортунисты. Причин думать плохо о Джо не было. Но и причин думать лучше о нем также не было.

Я надеялась, Долли не позировала для него, как и Норман. Было бы просто… не хотелось давать волю воображению.

Но на следующей неделе я застала настораживающую сцену.

Дни стали теплее, и в течение дня центральное отопление не требовалось. Поэтому не открытое окно в комнате Долли удивило, а то, как она с видимым наслаждением прикуривала марихуану.

— Долли! — прошипела я, без толку размахивая старой газетой в прокуренной комнате.

Женщина ухмыльнулась, ее глаза поблескивали.

— А, вот ты где! Я тут предаюсь отдыху от мира. Не хочешь присоединиться?

— Нет, не хочу! И Вы не должны! — затем заметила рядом с ней полупустую бутылку мескаля. — Вы и травку курите, и пьете?

— Хватит трепать языком, сестренка! — пробурчала Долли под нос, демонстрируя внутреннюю Мэй Уэст с довольно банальным акцентом. — Из двух зол я всегда выбираю то, которое отродясь не пробовала, — и издала знакомый хрипловатый смешок.

Я выхватила сигарету из рук и смыла в унитаз, затем потянулась за мескалем.

— Не смей! — резко произнесла Долли, ее тон тут же изменился. — Я терплю тебя, Фиона, так как ты забавляешь меня. Но ты мне, выражаясь местным диалектом, не босс.

Моя рука зависла над бутылкой.

— Алкоголь не совмещается с лекарствами, Долли, — умоляюще сказала я. — Вы не знаете, какой вред себе наносите.

Ее взгляд смягчился.

— Душенька, мне девяносто семь. Но, — замолкла, устремив взгляд в окно, где Джо сидел верхом на самоходной косилке вдали, — возможно, ты права. Есть еще над чем поработать.

Она отодвинула мескаль и, казалось, увяла на моих глазах. Я схватила бутылку, после чего спрятала в самый конец крошечного шкафа.

— Просто… будьте осторожны.

Долли улыбнулась и закрыла глаза.

— Нельзя осторожничать всю жизнь, дорогая. Какой тогда будет смысл жить?

Я очистила блюдце, которое она использовала как пепельницу, и энергично размахивала газетой взад-вперед, пытаясь развеять запах травки из комнаты, тогда как Долли сидела в кресле и дремала.

Хотелось спросить, где она достала мескаль и травку; я подозревала Джо, но могла и ошибаться. Хотелось быть неправой. Как-то не хотелось, чтобы он был таким человеком, который безответственно отнесся к здоровью пожилой женщиной ради… чего? Шутки ради? Или Долли ему заплатила? Нет, не может быть, что это он! Тогда кто?

— Немногое происходит, когда тебе столько лет, сколько мне, — проговорила Долли, медленно моргая. — Ты неудачница, невидимка. Не ходишь на танцы, на свидания не приглашают. Однако во мне осталось достаточно жизни для еще одного приключения.

— Чем хотите заняться? — поинтересовалась у Долли.

— Картина становится четче, — загадочно ответила женщина.

Мы болтали, пока я красила ей ногти — сегодня фиолетовые, — но когда я уходила, она смерила меня проницательным взглядом:

— Не думай плохо о Джо. Не осуждай его.

Я сжала пальцы на дверной ручке, не зная, что ответить. Выглядело как косвенное признание его вины.

— Он… он передавал Вам эти… штучки? — прошептала я.

Долли просто улыбнулась.

— До следующей недели, душенька.

После не самого отлаженного начала с Долли, этот день был трудным и изнурительным.

— Перл смотрит телевизор в комнате отдыха. Она любит передачи, — сказала Трейси, когда я направилась на следующую встречу.

Комната отдыха представляла собой большую, немного старомодную гостиную с тяжелой мебелью и широким плоским экраном, на котором транслировался какой-то сериал.

Трейси повела меня к Перл, которая в смятении подняла голову.

— Вы не видели моего мужа? — спросила она. — Не знаю, почему я здесь. Я искала дочь…

Она осеклась, замешательство переросло в страх, и я уловила слабый запах запачканных урологических прокладок.

Трейси нахмурилась, затем профессионально улыбнулась.

— Давайте сначала приведем Вас в порядок, Перл. Я поговорила с мужем, и он сказал, что завтра навестит Вас.

Она помогла Перл встать с помощью ходунков и мельком взглянула на меня:

— Будем через несколько минут.

Затем Трейси последовала за медленно продвигающейся Перл в ванную.

Остальные постояльцы посмотрели на меня с таким же безучастным любопытством пасущегося скота, затем снова повернулись к телеку. Меня пробрала дрожь. Не хотелось бы такого для себя — да и кому хочется? Мы все думаем, что внезапно скончаемся в собственной кровати, однако подобное погружение в немощь и смятение, пожалуй, было более вероятным исходом, с учетом всех способов, которое человечество изобрело, чтобы не допустить естественной смерти.

Кофе пить не хотелось, но все равно выпила, и задумалась, будет ли выглядеть непрофессионально, если я присяду почитать книгу.

— Помогите! Умоляю, помогите!

Я поставила чашку с кофе со стуком и уставилась на женщину с волосами цвета серой стали, сильно завитыми, и с громким, звонким голосом, от которого я подскочила.

— С чем Вам помочь? — настороженно спросила, но она, казалось, не слышала.

— Помогите! Умоляю, помогите!

Не зная, что ей нужно, я нажала на кнопку вызова у двери и вцепилась в нее, как утопающий цепляется за спасательный круг. Но пожилая женщина продолжала мрачную литанию до тех пор, пока мне не захотелось выскочить из комнаты и не возвращаться.

В конце концов, другая помощница по уходу пришла.

— Идемте, присядете, Бетти, — устало сказала помощница.

— Помогите! Умоляю, помогите!

— Я помогаю Вам. Идемте, присядем, и я приготовлю Вам чашечку вкусного кофе.

Я смотрела, как она выпроваживала женщину из комнаты, и сердце сжалось от той боли и потери, что я услышала в голосе пожилой женщины. Ужасающе лишиться всего, но потерять себя? Свою честь? Свои воспоминания?

Через несколько минут вернулась Трейси с Перл, которая пахла лучше, однако пребывала все в той же растерянности и, похоже, надела парик задом наперед. Я была крайне смущена сообщать ей о таком.

В течение получаса Перл не смотрела на меня и не разговаривала, но я видела, как женщина улыбнулась, глядя на свои ногти, покрашенные в коралловый цвет. Я испытала чувство выполненного долга в совокупности с глубокой печалью.

Мытье, сушка феном и укладка Мардж были проще, так как Мардж могла озвучивать требования (завитые спиралью, уложенные строго); инвалидное кресло женщины было легко подкатить к раковине; сложность заключалось в том, что говорила она со мной без остановки громким, раскатистым голосом. Она разразилась тирадой о сыне, который не навещал, о невестке, которая презирала ее и запрещала проведывать мать, о двух, а может, и трех внуках, чьи имена она не помнила и которых ни разу не видела.

— Никто не приходит, — кричала Мардж. — Никто не приходит, и никого это не заботит.

Когда Трейси вернулась, она застала меня несколько потрясенной.

— Ужасно! — сказала я вполголоса. — Семья не навещает ее!

Трейси покачала головой.

— Она всем так рассказывает, но это неправда. Почти каждый вечер ее сын приходит после работы, а каждую среду в полдень приходит его жена, приносит любимые конфеты Мардж. Их дети учатся в школе, на каникулах приезжают. Она всего этого не помнит, так что ей кажется, что они вообще не приходят.

— Как печально!

Трейси кивнула.

— Знаю. Но у некоторых наших постояльцев вообще нет посетителей, и это еще печальнее.

Я не могла решить — казалось, выбор невелик.

Сегодня Бетти была особенно озадачена. Когда проживаете долгую жизнь, воспоминания могут оказаться тягостными; сны доводили ее до криков. Новая клиентка отказалась от каждого из тридцати с лишним цветов лака для ногтей, которые у меня имелись; а Мэгги нездоровилось для обычного приема.

Всю вторую половину дня я размышляла, как нужно поступить с Долли. Она практически призналась — трава и мескаль были от Джо Фокса; не знала, как быть с этой информацией. Если доложу о нем, его уволят, может, даже арестуют. Хотелось сначала поговорить с ним, но не знала, что сказать.

В тот день, когда я уходила, был поздний вечер. Джо Фокс как раз закончил косить и направлялся к парковке для персонала. В теплые дни, во время перерывов, он сидел на улице под деревом, лишь изредка заглядывая в комнату отдыха для персонала — и ни разу, когда там была я, — но когда лил дождь, парень сидел в одиночестве в старом побитом пикапе и смотрел в телефон.

Я собиралась было подойти к нему, но затем появился Клайв, единственный мужчина-сиделка, и момент был упущен; видела, как он сказал что-то, что побудило Джо Фокса нахмуриться и покачать головой.

Я услышала свое имя, когда проходила мимо них к машине.

Не знаю, отчего они заговорили обо мне; уши горели, и я споткнулась на полушаге, почти скрытая машинами, что были между нами.

— Кто такая Фиона?

Этот вопрос задал Джо Фокс низким голосом, лаконичным, будто из него приходилось вытягивать слова.

Пульс подскочил и трепетал, тогда как я стояла, застыв на месте, с ключами от машины, зажатыми в одной руке.

— Косметолог.

Я выглянула из-за машин и увидела Джо Фокса, который все еще хмурился, проводя рукой по волосам.

Возможно, Джо Фокс спрашивал обо мне? Возможно, заметил меня?

— Толстая Мэрилин?

Улыбка с моего лица быстро сползла, что, клянусь, я услышала, как она ударилась о землю. Слезы навернулись на глаза, однако я была слишком горда, чтобы позволить им пролиться.

Мужчины в ту же минуту заметила меня, и улыбка Клайва померкла. Джо Фокс и бровью не повел, когда я захлопнула дверь своей машины и уехала с высоко поднятой головой.

Неделю спустя унижение все еще обжигало. Пока ехала по длинной дороге к Сидар-Корту, я все еще не приняла решение касательно Джо Фокса. Злорадная частичка хотела доложить об опасениях, однако это расстроило бы Долли; к тому же, это я смыла косяк — улика отсутствовала, а бутылка мескаля — не преступление.

Безусловно, это мог быть любой из сотрудников, снабжающий Долли этим добром, но я так не считала. Вероятно, встреться я тет-а-тет с Джо Фоксом, спросила б его… если бы не была чертовой трусишкой.

Я высоко держала голову, однако бодрости в движениях не было; не я единственная заметила это.

Долли, как обычно, сидела у окна; вместо того, чтобы смотреть на улицу, читала газету.

Она повернулась взглянуть на меня, и нахмурилась поверх очков для чтения.

— Что с тобой не так?

«Разве не в этом вопрос?»

— Просто… живот болит, — соврала я.

Долли сильнее нахмурилась.

— Женские делишки?

— Ага.

Она прищурила глаза в неверии. Я никудышная лгунья. Затем женщина откинула газету, будто обе темы уже были ей неинтересны.

— Как себя чувствуете? — вежливо спросила я.

— Одряхлевшей, — бодро ответила Долли, глядя на меня странными блеклыми глазами. — Позволь спросить, какую пользу приносит Сидар? Здесь полно старперов: от древних до почти мертвых.

Я моргнула. Долли была старше всех.

— А какая от меня польза? — продолжала она. — От других заключенных?

— Постояльцев, Долли, — мягко поправила ее.

Миссис Лакник, руководительницу Сидар-Корта, хватил бы удар, услышь она, что живущих здесь людей называют «заключенными».

— Тьфу, не болтай околесицу! С таким же успехом мы можем быть заключены в тюрьму. Половина здешних людей находятся под химическим воздействием, их пичкают лекарствами, чтобы удержать от сетования. Иногда даже не осознанно, учитывая пойло из лекарств, которые впихивают в глотку какой-нибудь двадцати-с чем-то-летний наивный докторишка. Думаешь я поехавшая, раз немолодая, однако у меня главы имеются, девочка. Так скажи: какая от меня польза? Какой вклад я вношу в общество?

Долли так внимательно глядела на меня, отчего трудновато было подобрать ответ.

— Вы внесли свою лепту, Долли. Полагаю, это Ваш отпуск, вознаграждение.

Она разразилась грубым хохотом.

— Вознаграждение! Неужели думаешь, что кто-то из нас хочет жить здесь? Мы вынуждены, ибо являемся старыми калеками, и не нужны своим детям.

— Неправда! — горячо возразила я. — У многих постояльцев есть посетители.

«Хотя нет, не у всех», — с грустью подумала я, а к Долли и вовсе никто не приходил.

— Полчаса раз в неделю? — насмехалась Долли. — Дежурное посещение, чтобы детки и внуки не чувствовали себя виноватыми? Визит на День Благодарения, прежде чем отправиться развлекаться без нас? Ведь с нами много хлопот: страдаем недержанием, прикованы к инвалидным коляскам, неудобно с их этими новомодными двухэтажными домами. Надоедаем рассказами о прошлом, рассказывая о людях, которых они никогда не встречали, которые им безразличны. И я не виню их: у нас была своя жизнь, хорошая или плохая, но мы ее прожили. Настало время передать эстафету следующему поколению, не восседая здесь слюнявыми и беспомощными, покуда наш разум медленно рассеивается вместе со слухом и зрением. Многие, если бы вы обращались с собакой таким образом, посадили бы вас.

Душераздирающе и правдиво.

— Физические недуги, тазы вместо унитаза, ложные блики, неустанная жизнерадостность, теннис с воздушными шариками и рисование нитью, как будто мы в детском саду. Уильям сидит в кресле, половину времени немытый, старичок, смеющийся над старыми фильмами. И всем по барабану!

— Так нечестно, Долли!

— Естественно, нечестно, — жестко продолжила она, — думаешь честно, что у Марджори пролежни, от которых она по ночам слезно молит, чтобы кто-то избавил ее от боли? По-твоему, честно, что Гордон является незнакомцем для Бетси, хотя они женаты шестьдесят пять лет? Честно, что собственный разум истязает или делает нас слабоумными? Мне снится, как я бегу по кукурузному полю с лучами солнца на лице или проделываю кульбиты на лугу. — Долли вздохнула. — Потом просыпаюсь в этой старой, увядшей туше и диву даюсь: куда подевались девяносто лет.

Я не знала, что ответить, Долли же устало махнула рукой.

— Тирада старухи, что прожила долгую жизнь, — тихо произнесла она. — Не обращай внимания, Флора. Сегодня мне что-то не хочется маникюра.

Я встала, собрав вещи и оставляя женщину смотреть в окно, окно в целый мир, и закрыла за собой дверь.

— Меня зовут Фиона, — тихо проговорила я.

Глава девятая

Годалминг, Рождество 1940

Сильвия

С приближением Рождества и окончанием первого семестра в Сомервильском колледже в качестве языковеда, поступило два хороших известия: итальянские войска в Северной Африке были разбиты британцами, а Гарри получил четырехдневный отпуск. Он возвращался домой.

Отчаянно хотелось увидеть супруг, однако при этом, — как ни странно, — я испытывала робость. С момента свадьбы мы провели вместе менее двадцати четырех часов, и за те немногочисленные письма, что были им присланы, муж стал почти незнакомцем. Я не знала, как вести себя рядом с Гарри.

Я поделилась страхами с мамой.

— Милое дитя, он, в чем не сомневаюсь, изменится. Но он все еще твой Гарри. Дай ему время. Дай себе время, и все будет хорошо.

Я скорее решила понадеяться, нежели поверить в материнскую правоту.

Мама Гарри жила в Гилфорде в нескольких минутах езды на автобусе от дома; он решил провести свой отпуск с ней, предпочтя не заглядывать в дом моих родителей. Что означало собрать небольшой чемоданчик, а также подарок для супруга — дурно связанный мною джемпер, и баночку ежевичного варенья для миссис Вудс, которое мама сварила из последних запасов сахара.

Провела я всю поездку беспокойно, размышляя, права ли мама, был ли он все еще моим Гарри, а я его Солнышком.

Когда он открыл дверь, не сумела сдержать тихий вздох. Гарри был исхудавшим, с безжизненными глазами и впалыми щеками. То был не прежний весельчак, которому я махала на прощание; вместо этого парень, казалось, постарел лет на сто, сделался сутулым и беспокойным.

Гарри сунул руки в карманы и попытался улыбнуться.

— Здравствуй, Сильви, — и подался вперед.

Я подумала, что он собирается поцеловать меня; вместо этого он взял мой чемоданчик. Боже милостивый, он и вправду был незнакомцем. Должна ли я была пожать ему руку?

Тем вечером, поужинав жареным голубем, аккуратно разделанным на три части, мы сидели одни перед камином. Миссис Вудс была тактичной и предоставила нас самим себе; мы молча сидели, пока я не стерпела:

— Гарри, что стряслось? Умоляю, скажи. Не могу вынести молчания!

Он покачал головой.

— Хочешь, чтобы я ушла? — прошептала я.

Гарри снова покачал головой, затем расплакался. Я прежде не видывала плачущего взрослого мужчину, и я понятия не имела, что делать и как себя вести.

— Не желаешь чашечки чая? — растерянно спросила я.

Все его тело сотрясалось от тихих всхлипов.

— Может, позвать твою маму?

— Нет, — вскрикнул он. — Не зови ма, ее сердце разорвется, если увидит меня в таком состоянии.

Полагаю, Гарри считал, что мое собственное сердце достаточно крепкое.

Он плакал во весь голос в течение нескольких минут, прежде чем прийти в себя.

— Мне так жаль, Сильвия. Ты не должна была этого видеть.

— Ничего страшного, — умудрилась сказать я. — Все в порядке.

— Ничего хорошего, — горько усмехнулся Гарри. — Чертовски омерзительно, вот что это.

Раньше муж не ругался при мне. Я потянулась и взяла его за ладонь.

— Чертовски, — отозвалась я. — Действительно так. Я ни разу не писала об этом, так как не хотела тревожить: я находилась в Лондоне в день первого налета на город. Укрылась на станции метро Оксфордская площадь. Однако, когда я вышла, было донельзя страшно. — Перед глазами вновь образ неизвестной матери с мертвым малышом. — Понимаю, как все ужасно, Гарри.

Гарри не смотрел на меня, но сжал мою руку один раз, прежде чем отпустить. Затем он начал говорить:

— У меня нервы ни к черту. Вот почему отпуск дали. Думают, что четыре дня суррейской атмосферы исправят все, что со мной не так, — и резко рассмеялся. — Руки не перестают трястись. Не переставали трястись, с тех пор как приземлился в Даксфорде после первого воздушного боя. Сидел за столом, передо мной стоял стакан виски, но я не смог его выпить. Просто сидел и таращился. Двое парней из моей эскадрильи были сбиты. Я не был в курсе о «Веселом Джоне Роджерсе», пока не зашел в Столовую для офицеров и не услышал вести, однако я видел тот момент, когда Дики Браун умер. Пара 109-х выбрала парня мишенью. — Он выдержал мучительную паузу. — Я кричал в рацию о Мессершмиттах на хвосте, но было слишком поздно. Опоздал. Видел, как дым валил из кабины, как самолет Дикки спиралью рухнул в море и исчез. — Из глаз Гарри хлынули слезы, — Дикки было девятнадцать лет.

Я не знала, что делать, поэтому просто сидела и слушала.

— Знаешь, что хуже всего? Ожидание. Будет ли сегодняшний день днем, когда я умру? Днем, когда получу настолько сильные ожоги, что даже родная мать не узнает? О Всевышний, не позволяй мне выжить получеловеком. Еще испытываю парализующее чувство вины, что я не среди тех, кто погиб с честью. Порою кажется, что смерть встречает как друга, ибо существовать — наказание; я не писал тебе, поскольку руки так сильно трясутся, что едва ручку могу держать. Во всяком случае, о чем бы я тебе рассказывал? О том, что я не боюсь умереть, однако такая жизнь приводит в ужас? О том, что я трус? Что будучи двадцатиоднолетним, я старик в эскадрилье? Что боюсь потерять рассудок?

Мы держались за руки, пока огонь не угас, превратившись в тлеющие угольки; то было единственное утешение, которое я могла предложить; потом мы молча легли спать.

Я подвела его.

Гарри вернулся в эскадрилью, утверждая, что воздух Гилфорда все же излечил его. Нацепил маску мужества для матери, но я-то знала правду. И он ни разу не назвал меня «своим Солнышком».

Я вернулась в Оксфорд, но сердце мое не лежало к этому, и вся веселость рождественских елок и пения уступило место сырому и мрачному январю.

Общественный дух блицмассы 1940-го померк, и мрачные известия поступали с фронта: немецкие и итальянские войска напали на Югославию, Грецию и остров Крит. Фельдмаршал Роммель руководил силами оси Италии и Германии в Северной Африке.

На Пасху я отправилась на утреннюю службу и истово молилась вместе со всеми, однако было почти невозможным верить в Воскресшего Христа, когда каждый день преподносил дурные вести. Значило ли это что-то, если Джерри молились тому же Господу? Я наблюдала за тем, как один из телеграфистов на велосипеде разрыдался — бедолага доставил столько телеграмм, извещающих матерей о смерти сына, жен — о том, что их мужья не вернутся, чтобы быть отцами своим детям, отчего парнишка прослыл парией. Говорил, что его проклинали и уехал на велосипеде прямиком в Изиду, и его пришлось выуживать группе девушек на лодке. Он не переставал кричать, когда его увозила скорая помощь.

Тогда я решила, что первый год в Оксфорде станет последним, и, не рассказывая ни Гарри, ни родителям, подала заявление о вступлении в Женскую вспомогательную службу военно-воздушных сил. Я знала, ЖВС ВВС была завалены добровольцами, и оформление документов требовало времени, так что у меня оставалось, возможно, пара месяцев, прежде чем должна была признаться в содеянном.

Мы все были потрясены, когда Гитлер ополчился на своих союзников и в июне направил в Россию три миллиона солдат и три тысячи пятьсот танков. По крайней мере, предполагалось, что Сталин теперь на нашей стороне, что бы это ни значило. Это положило начало Восточному фронту, который впоследствии понесет двадцать миллионов жертв. Американцы согласились поставлять больше вооружения Британии по штрафному соглашению Ленд-лиз. Это было уже хоть что-то.

Конец семестра в Тринити пришелся на начало лета, и я уехала из Оксфорда на длительные каникулы. Бодро попрощалась с друзьями и однокурсниками, ведь знала, что не вернусь.

В Годалминге родители рады были меня видеть, однако чувствовала я себя беспокойно и не в своей тарелке; сейчас я думаю об этом как о последних днях юности. Документы о призыве пришли на третьей неделе летних каникул. Мне предстояло проехать двести миль на поезде к северу до Королевских военно-воздушных сил Уилмслоу в Чешире, где начнется обучение в Женском вспомогательном ВВС.

Мама сидела молча, а отец с мрачным и отрешенным видом стоял, глядя в окно с решетками, из которого открывался вид на то, что осталось от сада с розами.

— Понимаю, ты ужасно разочарован, — спокойно произнесла я, — но я должна внести свою лепту. Ты занимаешься организацией Хоум-Гарда по всему юго-западному Суррею, а мама помогает в Женской добровольной службе. Не могу просто так вернуться еще на два года в Оксфорд и притворяться, что все нормально. — Я повысила голос: — Немцы могут прибыть в любой день. Я не в состоянии просто сидеть и ждать их. Не могу. Просто не могу. Я тоже должна выполнить свой долг. Я вступаю в Женский вспомогательный ВВС, и я хотела бы ваше благословение.

Отец сунул незажженную трубку в рот, а мама безмолвно покачала головой. Я впилась короткими ногтями в ладони; мои маленькие кулаки были такими же никчемными и бессмысленными, как и я сама.

Тишина тянулась невыносимо долго, пока затхлый воздух старого дома не стал казаться густым подобно дыму.

Никто все еще не говорил. Никто не шевелился.

Сердце так громко стучало в груди, что казалось, стены дома должны дрожать в унисон.

— Она права, Джеральд, — неожиданно раздался мамин мягкий голос. — Мы все должны внести свою лепту.

Я затаила дыхание. Отроду не слышала, чтобы мама противоречила отцу. Ни разу.

Я метнула взгляд к нему: отец стоял прямо, косые солнечные лучи углубляли морщины на изможденном лице; твидовый пиджак потрепался на локтях.

Отец не обернулся, когда заговорил, чтобы взглянуть на нас; взгляд его был рассеянным и отстраненным:

— Я надеялся, — медленно начал он, — что мой единственный ребенок будет отчасти в безопасности. В Оксфорде.

Я и не знала, что сказать — ответ оказался не таким, как я ожидала, — поэтому сидела, наблюдая за ним в замешательстве и в безмолвии.

— Тебе не нужно мое разрешение, дабы делать то, что ты должна, но оно все равно имеется. Горжусь тобой, Сильвия.

Глаза затуманились от слез. Отец вышел из комнаты.

Глава десятая

Строберри-Пойнт, апрель 2019

Фиона

В следующей раз я увидела Джо Фокса, когда тот просунулся в окно Долли: кожаный браслет на запястье зацепился за раму, в то время как он передавал пакетик с травкой, а женщина протягивала ему горсть долларовых банкнот.

Джо первым заметил меня; улыбка сползла, на смену ей пришла холодная беспристрастная маска. Долли повернулась медленнее, руки дрожали, но в глазах вспыхнул вызов, когда она увидела меня.

— Это частная встреча, — рявкнула она.

Я сглотнула, мой взгляд метался между ними.

— И незаконная, — негромко сказала я.

Долли надменно махнула рукой:

— Покупка для медицинских целей. В наши дни многие врачи прописывают ее.

Мои пальцы сжались на дверной ручке. Джо Фокс пялился на меня, не шевелясь и не моргая.

Я облизала губы и обратилась к Долли:

— Выписывать могут только врачи. Но не… так.

Противостояние длилось в течение нескольких секунд; я жалела, что увидела их, и через секунду попятилась; Джо Фокс уставился на меня, а Долли хладнокровно оценивала.

— Собираешься заложить? — сыронизировал Джо Фокс, впервые обратившись ко мне.

Долли нахмурилась, жестом приглашая меня внутрь, и я неохотно вошла в маленькую комнату. Она — на удивление — сильной хваткой обхватила запястье своей костлявой рукой.

— Естественно, она этого не сделает, так ведь, душка?

— Я… я не знаю, — запнулась я. Надо бы.

— Позволь объяснить, почему это неудачная идея, — спокойно начала Долли, — покупка совершена, во-первых, для личного пользования. Во-вторых, для медицинских целей — ты ж наверняка знаешь, что марихуана — проверенное болеутоляющее, гораздо более щадящее желудок, чем некоторые марки анальгетиков, которые я могу перечислить, а мой артрит ухудшается по ночам. В-третьих, о помощи у Джо попросила я, а не наоборот. И, в-четвертых, это вообще-то не твое дело.

Я наклонилась вперед, понизив голос:

— Откуда мне знать, что парень не использует Вас в своих интересах? — прошептала я, однако Джо Фокс все равно услышал.

— Использует в своих интересах? — фыркнул он. — Ты вообще хоть чуточку знакома с Долли? У нее есть житейская мудрость, о которой ты и не мечтала. Никто не использует ее в своих интересах, к тому же я взимаю справедливую цену. — Губы его растянулись в злобной усмешке. — Хочешь попробовать? Дам скидку для новичков.

Я рассердилась от его домысла и неявного оскорбления, что я моралистка, предвзятая паинька.

— Не подкалывай девушку. — Долли расплылась в улыбке, похлопав парня по руке, которая покоилась на подоконник: тонкая бледная кожа контрастировала с его здоровой загорелой бронзовой. — Фиона — хорошая девочка. И ничего не скажет. Можешь идти, Джо. Продолжим разговор позже.

Он улыбнулся теплой, искренней улыбкой, которая тронула мое сердце.

— Само собой, Долли. Расслабляйтесь.

— Так и планирую, — и засмеялась, указывая на пакетик, лежащий на коленях.

Джо ухмыльнулся, затем, бросив на меня последний предупреждающий взгляд, удалился, и через несколько секунд я услышала раскатистый звук самоходной газонокосилки.

— Брр! Терпеть его не могу!

— Правда? Отчего же? — удивленно вопросила Долли.

Не думала, что говорю слишком громко, чтобы она меня услышала — очевидно, я ошибалась.

— Он такой высокомерный, — заявила я, признавая лишь половину правды.

Долли внимательно посмотрела на меня.

— Мне весьма симпатичны высокомерные мужчины — при условии, что у них еще и упругие попки.

— Долли!

— Что? Еще скажи, что не заметила эту упругую попку? Твои глаза же на месте, деточка.

Долли явно пересекла рубеж фильтрации разговоров. Возможно, когда-то она обладала им… в чем я не была уверена.

— Теперь помоги с этим, — велела женщина, указывая на пакетик.

— Долли, я ничего об этом не знаю… Думаю надо…

Она проигнорировала меня, роясь во вместительном кармане передвижной тележки, пока не нашла пачку бумаги для самокруток.

— Скрути косяк, Фиона, ладно? Сегодня я что-то трясусь.

Я понимала, что она делает: скрутив для нее косяк, я становилась причастной — соучастницей преступления. И если поймают — или доложат — я лишусь работы, как и Джо Фокс.

— Пожалуйста, дорогая.

В голосе женщины слышалось страдание либо же попросту показалось. Может, пойти на это заставила моя совесть, а и может, неспособность говорить людям «нет». Как бы то ни было, я повесила табличку «Персональный уход» на дверь, затем села, дабы скрутить косяк.

Скручивала я неуклюже: трижды рассыпала травку на подоконник, пальцами сметая ее обратно в пакетик.

Долли внимательно наблюдала за мной, переплетя пальцы артритных рук в предвкушении.

Наконец, я передала Долли готовый косяк и зажгла его спичками из коробки, которую она держала в кармашке.

Она затянулась, закрыла глаза от удовольствия и облегчения, а руки дрожали немного меньше. Я была вынуждена отвести взгляд — особого достоинства в том, чтобы быть девяностосемилетней, не было; зависимой ото всех по малейшему поводу: помощь помыться, одеваться, сходить в уборную. Если ей доставляло блаженство или облегчение от оскорблений возраста, кто я такая, чтобы останавливать ее? Вот как я обосновывала это себе, однако знала ведь, что так тоже неправильно. Одна из тех моральных дилемм, которые стоит обсуждать на уроки этики, но с надеждой отроду не сталкиваться с подобным в реальной жизни.

Учеба в старшей школе кажется глубочайшей адской ямой. Однако, когда бросаешь или оканчиваешь школу, понимаешь, что в жизни есть несколько различных видов ада: адская работа, адские отношения, денежный ад, адская квартира, адская семейка, адский стресс, адское здоровье, либо просто неустанная адская повседневность.

Выбор быть оптимисткой был явно глупым. В львиной доле малоприятных ситуаций я старалась отыскать что-нибудь позитивное.

Глаза Долли все еще были закрыты, когда она снова заговорила:

— Хорошо изучи правила, чтобы эффектно их нарушать.

— Вот как? — вздохнула я. — Мир по версии Долли?

Она слабо улыбнулась:

— Вероятно, дорогая, хотя я цитировала Далай-ламу.

— А-а!

— Да, разве люди не удивительны?

И она вновь открыла глаза, смерив меня взглядом.

Я снова вздохнула.

— Ага, они постоянно до чертиков поражают меня.

Долли откинула голову на спинку кресла, и засмеялась; маленькое тельце тряслось от веселья.

Я ее развеселила. Видите? Вот и позитив.

— Ты мне нравишься, Фиона, — призналась она, задыхаясь, ее глаза прослезились, — теперь скажи-ка вот что: почему ты пялилась на Джо, когда вошла? За исключением того факта, что мы были в середине сделки; что-то привлекло твое внимание.

— Ой, ничего особенного. Пакетик травки определенно привлек внимание.

Долли усмехнулась.

— А еще заметила кожаный браслет на его запястье, и просто… ну, стало любопытно, что это такое.

— Ах-ха! Зоркий глаз и пытливый ум. Очень хорошо! И каковы предположения?

Я покачала головой.

— Их немного. Джо не походит на человека, носящего аксессуары и, по-видимому, ему начхать, какую одежду он носит, так что…

— Так что?

— Не знаю. А Вы как считаете?

— Аксессуар недорогой, не является семейной реликвией, следовательно браслет, должно быть, подарил тот, кто ему дорог. Возможно, сестренка. Младшая сестренка.

— Вы знаете или попросту предполагаете?

— Дедукция. У него на пальцах следы от мелков.

— Может, у него есть младший брат или Джо любит рисовать.

— Мелок розовый. И у него на джинсах блестки.

— Все равно не походит на подарок, который купила бы младшая сестренка.

— Совершенно верно. Но я уверена в своей правоте — у него она есть.

— Вероятно…

— Заключим пари! — воскликнула она, сверкнув глазами. — Если я права, за тобой должок.

— Долли…

Она протянула руку с блеском в глазах.

— Ладно, — улыбнулась я, пожимая ее руку. — Но одолжение будет небольшим.

— Посмотрим. Теперь расскажи побольше о себе. Чем занималась, с тех пор как я видела тебя в последний раз? Что с тобой приключилось?

Моя улыбка отступила подобно приливу, выставляя опасные скалы внизу.

— Рассказывать нечего, — настороженно ответила я.

— Обычно так говорят самые интересные люди, — сказала Долли, прищурив глаза, вновь затянувшись.

— Я просто работаю. Нигде не бывала, ничем не занималась… имеется степень по косметологии.

— У тебя есть братья или сестры?

— Нет, но хотела бы, чтобы были.

— У меня был брат. Фред был заядлым футболистом. Центральным нападающим. Королевская пехота Суррея. Погиб при Монте-Кассино.

— Соболезную, — пробормотала. Слова казались неуместными ввиду давней утраты.

— Спасибо, дорогая. Он был замечательным пареньком. Всегда втягивал меня в неприятности. — Долли вздохнула. — Работал в продуктовом магазине по соседству, пока его не призвали.

Я начала готовить миску с теплой водой, чтобы замочить ее ногти, прежде чем приступить к маникюру.

— Ты когда-нибудь была влюблена? — внезапно поинтересовалась Долли.

Я хотела было заговорить, но слова не шли на ум.

— Ах, так значит была! Как интересно. Рассказывай.

Я стиснула зубы, нехотя встречаясь с ней взглядом.

— Лучше не надо.

Она одарила меня понимающей грустной улыбкой.

— Ох, детка, знаешь, прошлое имеет над нами власть с нашего позволения. Кем бы он ни был, он лишился жемчужины.

Мои глаза заслезились от дыма, и я закашлялась.

— Ага, ну он так не думал.

«Ты, Фиона, неудачница. И капздец какая толстая. Толстожопая Фиона: парикмахерша покойников, упаси Боже! Я уже долго терплю доёбки от корешей. Да ты даже в постели ущербная».

— Значит, он был ослом, и не стоит сожалений. Тебе не кажется, что пришло время сотворить новые воспоминания, Фиона, получше этих?

— Я стараюсь, Долли, — тихо сказала я. Мой голос дрогнул. — Стараюсь.

— Прочнейшая сталь была закалена в огне.

— Это тоже Далай-лама так говорил?

— Нет, душенька. Точно не говорил. — Затем похлопала меня по ладони, что для нее было эквивалентом пылкого объятия. — Ты спросила Джо, почему он продает наркоту?

— Нет! Конечно нет. Да и возможности не представилось. И вообще, зачем мне интересоваться?

— Чтобы ты не была такой поверхностной, — спокойно произнесла она.

— Долли!

— Что есть, то есть, дорогуша. Просто спроси у него.

— Он невоспитанный! Терпеть его не могу — у него напрочь отсутствуют манеры! — раздраженно сказала я.

— Душенька, он грубиян. Но надо заметить, он красавчик, и лично мне нравится щепотка грубости в моих мужчинах. Так они гораздо более виртуозные в спальне.

У меня отвисла челюсть.

— Долли!

Она улыбнулась и помахала тростью, показывая, что следует сменить тему.

— Знаешь, мне кажется, ты просто идеально впишешься в мой план.

Ой-ёй…

— Ваш план? Он включает в себя вышвыривания моей задницы с работы или заключения за решетку?

Долли озорно улыбнулась, в затуманенных глазах поблескивал какой-то замысел:

— Дуреха! Естественно нет! Ну, скорее всего, нет. В чем же счастье без небольшого риска?

— Долли…

— Тебе нравится твоя работа?

— Конечно. — Я пожала плечами.

— Ты просыпаешься в предвкушении к предстоящему дню, готовая к покорению целого мира? Преуспеваешь в жизни?

Нет, нет и еще раз нет.

— Временами.

Она наклонилась ближе, и я уловила легкий аромат Шанель №5.

— Хочешь приключений?

— Не очень, — призналась я.

Просто хотелось продержаться до следующим месяце так, чтобы хватило денег на оплату счетов и, может, немного отложить на черный день, почитать хорошую книжку и свернуться калачиком под одеялом. Пусть мечты и были простенькими, однако меня все устраивало. И даже в бюджетных мечтах я знала, не следует ожидать, что они станут реальностью, независимо от того, на скольких работах буду трудиться или сколько часов буду работать. Так что, нет. Приключения были не по карману. Я не осмеливалась мечтать по-крупному. Уже нет.

Она откинулась назад, сосредоточенно изучая лицо, отчего я отвела взгляд.

— Что думаешь о Джо? — наконец спросила Долли.

Великолепен. Не заслуживает доверия.

— Стараюсь о нем не думать, — немного язвительно ответила я.

Складки на морщинистом лицо, казалось, разгладились, веер морщин под облаком бледно-розовых и седых волос.

— Ну, в таком случае, возможно, поверишь на слово: он хороший человек, малость проблемный, малость потерянный, но, тем не менее, хороший. — Она бодро кивнула. — Вот увидишь.

Хотелось ей верить. Очень сильно хотелось верить. Толстуха Фиона и ее рискованные мечты — не самая безопасная комбинация.

Глава одиннадцатая

Учения ЖВ ВВС, сентябрь 1940

Сильвия

Четырьмя днями позднее я прибыла в Королевские ВВС Уилмслоу, Центр подготовки новобранцев номер четыре, и мне предоставили койку в сборном доме Майкрет недалеко от жилья для супружеских пар, вместе с девятнадцатью другими членами Женской вспомогательной службы военно-воздушных сил. Мне платили кругленькую сумму в двенадцать шиллингов за неделю, включая ложе и питание, которая увеличивалась до четырнадцати шиллингов и шести пенсов каждую неделю, как только я проходила все тесты. Это казалось богатством, и то были первые деньги, что я когда-либо самостоятельно заработала. Я была слишком молода и несведуща, чтобы понять: правительство заберет половину этой суммы, так как подходный налог вырос до пятидесяти процентов. За войну надо было чем-то расплачиваться.

Теперь я была рядовой Вудс (Второго разряда).

Положив чемодан на тонкий матрас, я почувствовала себя глупо и неловко в новой шерстяной форме с подпоясанным пиджаком, прямой юбке и черных туфлях на шнуровке.

— Я с тобой! — окликнула шикарная брюнетка примерно моего возраста. — Новенькая! У тебя не найдется прозрачный лак для ногтей? У меня колготки зацепились. Смотри!

И задрала юбку выше колен.

Не сомневаюсь, что мои щеки порозовели. Я вовсе не была опытной или утонченной, невзирая на то, что год провела в Оксфорде, невзирая на то, что была замужней женщиной.

— Ужасно сожалею, но боюсь, что нет.

Брюнетка вздохнула.

— Неважно. Мы все, скорее всего, натрем мозоли после первого дня перепалки с сержантом по строевой подготовке, и кому тогда сдались шелковые колготки? Так сказала Мейбл, моя подружка. Как поживаешь? Меня зовут Барбара Тантрам.

Барбара протянула руку, и я заметила, что ее алые ногти сочетаются с красными губами цвета Победы. Губная помада, по словам мамы, была одним из немногих предметов роскоши во времена Великой депрессии, и все знали, что нацисты считают, что женщины не должны ею пользоваться: веймарским женщинам полагалось быть с чистыми личиками и естественными. Я отроду не осмеливалась носить ничего ярче бледно-кораллового цвета, даже когда в моде был огненно-красный. Но когда я взглянула на Барбару, то — по сравнению с нею — почувствовала себя скучной и примитивной.

— Сильвия Вудс, — робко представилась я, пожимая руку.

— Приятно познакомиться, Вудс. Будет весело. Станем сообщницами. Что скажешь?

Не могла не улыбнуться ей в ответ, и так мы подружились.

В течение двух недель мы учились маршировать, отдавать честь и залечивать мозоли. Кем бы ни была Мейбл, девушка оказалась права. Каждый вечер мы вычищали форму, стирали нижнее белье и рубашки, полировали пуговицы «Дъюраглит»-ом и жаловалась по поводу грязи на обуви. По прошествии шести недель мы могли шагать в ногу на протяжении десяти миль, распевая всю дорогу. Остальная часть обучения была интереснее, однако маршировка и в самом деле учит человека работать в команде.

Когда мы сдавали экзамены на профпригодность для определения подходящей работы, то выяснили, что у членов Женской вспомогательной службы ВВС имелось несколько возможных должностей, в числе которых: работа бортмехаником, водителем, канцеляристом, или поваром и официанткой, и не стоит забывать о захватывающей и секретной работе с радаром. В ходе войны менялась и роль женщин, и женщины из ЖВС ВВС составляли метеорологические сводки, обслуживали самолеты, служили на аэродромах и работали в разведке.

— Я отказываюсь горбатиться уборщицей на кухне, — с уверенностью заявила Барбара после недельного дежурства в КП, — и уж точно не буду официанткой или ломать ногти, устанавливая приводной ремень, будучи сальным механиком. Надеюсь, буду телеграфисткой. А ты, Вудс?

— Двенадцать по вертикали — «сизигия», — произнесла я, слушая вполуха, так как мы были в разгаре разгадывания кроссворда «Телеграф» после трапезы. — Ой, прости, какая должность? Хочу работать плоттерщицей. Сообщать парням из Королевских ВВС, когда Люфтваффе начнут очередной налет.

— Думаешь позволят? — поинтересовалась Барбара, заполняя двенадцатое по вертикали и еще две подсказки.

— А почему бы и нет? — удивленно вопросила я.

— Поскольку твой дорогой муженек служит в ВВС, — сказала Барбара. — Они не допустят, чтобы ты сидела за столом для расчетов, когда его эскадрилью поднимут в воздух.

— Ой, я об этом не подумала.

— Как там Гарри? Ты нечасто о нем говоришь.

— Предполагаю, следовало бы сказать, как ужасно я по нему скучаю, но на самом деле, мне почти проще не думать о нем, — призналась я, еще не научившись лгать. — К тому же он не пишет уже целую вечность. Я пишу ему каждый второй день.

Барбара пожала плечами.

— Мужчины думают, что писать — дело женское. Кроме того, Королевские ВВС были довольно заняты, — с грубым преуменьшением сказала она. — Но не воспринимай мои слова, как истину в последней инстанции; думаю, у тебя есть шанс попасть в Командование истребительной авиации. У них дефицит кадров, и им может быть все равно, что Гарри пилот. Ты достаточно сообразительна, чтобы попасть туда. Я слыхала, сейчас в Командовании истребительной авиацией гораздо больше членов ЖВС ВВС, ну, знаешь, они занимаются радиолокацией; некоторые даже ремонтируют заградительные аэростаты — громадные штуки, которые удерживают низколетящих бомбардировщиков Люфтваффе подальше от городов. — Ее голос понизился. — Одна из девчонок, с которой беседовала, сказала, что ее подругу отправили на обучение интерпретации фотоснимков — анализ того, что приносят парнишки из фоторазведки.

Откуда, во имя всего святого, Барбара получала информацию? Она, казалось, всегда знала кого-то, кто знал кое-что и кое-кого, и я подумала: Барбара, похоже, знает слишком многое, учитывая, что большинство из нас жили по мантре: «Цена неосторожных разговоров — жизнь».

— Хватит трепаться! — рявкнула сержант Райт, отчего все подскочили. — Пришли назначения.

Девушки взволнованно болтали, открыв распоряжения и видя назначения, согласно которым их должны были отправить через всю страну. Все, кроме Барбары и меня.

— Вудс и Тантрам — поднимите руки, — перекрикивая шум, позвала сержант Райт.

Барбара лениво помахала рукой, словно подзывая официантку, чтобы та принесла счет, и после секундного сомнения, я сдержанно подняла руку. Надеялась, сержант Райт снова не застала Барбару флиртующей с кем-то из рядового состава и что нас не ждет еще одно дежурство в КП.

Подведенные карандашом брови сержанта Райт приподнялись, когда она внимательно посмотрела на нас.

— Вы двое, следуйте за мной.

Вскочив на ноги, проворно пошла за грозно выглядевшей женщиной; каблуки парадных туфель Барбары резво цокали за мной.

— Что ты натворила? — прошипела я через плечо, а Барбара лишь покачала головой и пробормотала:

— Ничего!

Когда мне велели войти в комнату справа от меня, Барбара прошептала:

— Ни пуха ни пера, Вудс! — и исчезла вслед за сержантом Райт.

Седовласый мужчина в мундире бригадира с алыми нашивками старшего офицера на воротнике сидел за большим письменным столом из красного дерева, пошарпанным десятилетиями использования, царапая перьевой ручкой на листе бумаги. Он не поднял глаз, однако достал из кремовой папки документ и внимательно его прочитал. Мне не предложили присесть.

— Сильвия Дороти Вудс, восемнадцатилетний возраст, замужем, изучает языки, Сомервильский колледж, Оксфорд, Рядовая второго разряда. Отец — преподаватель латыни в Чартерхаусе.

Я моргнула, не зная, должна ли говорить. Но поскольку он не задал вопроса, я придержала язык и стояла, чувствуя себя скованной, выпрямившись во весь рост.

— Вы свободно владеете французским и немецким языками, а также латынью, современным и античным греческим, все верно?

Он впервые взглянул на меня, глаза его — маленькие и яркие, как у лисы, взгляд — пристальный и напряженный.

— Да, сэр. И изучала англо-саксонский в Сомервильском, и говорю немного по-русски. Ну, говорила. Всего лишь хобби. Однако свободно им я не владею.

Мужчина насупил брови, когда я затихла, затем опустил пронзительный взгляд к бумагам на столе.

— Также увлекаетесь кроссвордами, игрой со словами, загадками.

Я вовсе этого не ожидала и ощутила себя весьма озадаченной.

— Да, сэр?

— Хорошо. Вот возьмите. Вернусь через десять минут, — и положил передо мною кроссворд.

Будучи ошеломленной, все еще глазела на него, тогда как бригадир открыл дверь, чтобы выйти из помещения.

— Девять минут и пятьдесят секунд, Вудс.

Не желая повторений указания, я взяла карандаш и начала работу над кроссвордом. Я только закончила, положив головоломку обратно на стол бригадира, как он вернулся.

Мужчина взглянул на кроссворд с равнодушием, будто никакого интереса он не представлял, и я была весьма обижена, когда он отодвинул его в сторону.

— Вудс, у нас для Вас особое назначение. Не буду спрашивать, слышали ли Вы о Станции ИКС, так как знаю, что нет. Ничего рассказать не могу, кроме того, что она Вам подойдёт и будет лучшим применением Ваших способностей, чем работа плоттерщика в Королевских ВВС, однако мне нужно знать: согласны ли Вы на это назначение, будучи неосведомленной о большем?

Мозг трещал. Откуда он узнал, что я хочу работать плоттерщицей? Об этом я рассказала только Барбаре, и, хотя язык у подруги был без костей, она бы не стала разбалтывать об этом. Но Станция ИКС звучала захватывающе и значимо, и я была заинтригована.

— Да, сэр! — воскликнула я. — Согласна.

Он слабо улыбнулся.

— Очень хорошо. Подпишите вот это — Договор о неразглашении государственной тайны. Вы не сможете никому сообщать, чем занимаетесь или куда направляетесь. Если кто спросит, отвечайте: «Канцелярская, унылая работа», затем меняйте тему.

Нервничая и волнуясь, я подписала документ, запечатавший уста в течение следующих сорока лет.

Мужчина кивнул и откинулся назад.

— Мы с Вами свяжемся. Свободны.

Как только наконец разрешили вернуться в казарму, остальные обучающиеся уже ушли. Я осталась одна в прохладной гулкой комнате, за исключением двух конвертов, что лежали на моей кровати.

В одном была записка от Барбары:

«Не могу сообщить, куда я отправляюсь, Вудс, но пиши мне на мамин адрес».

Там был указан адрес в Кройдоне, всего в сорока милях от моего собственного дома в Годалминге. Я надеялась, что с Барбарой мы еще встретимся.

Во втором конверте был приказ явиться на Станцию ИКС.

Изучая инструкции, заметила, что придется сесть на поезд с пересадкой в Крю и снова в Милтон-Кейнс. Как странно. Не могла припомнить в Бакингемшире никаких аэродромов или военных баз, кроме базы снабжения и большого дома, использовавшийся в качестве госпиталя во время Великой войны. Но опять же после Блица многие министерские департаменты переехали загород. Куда бы меня ни отправили, это станет приключением.

Меня расстраивало то, что не было позволено говорить родителям, куда я направляюсь, однако то время было военным, и мы все привыкли хранить тайны. Впрочем, они могли писать мне посредством абонентского ящика в Форин-офисе, и письма будут переданы. Я была озадачена причиной отправки писем через Форин-Офис, а не через Почтовую службу британских войск — меня ведь не отправляли за границу. Или отправляли?

Я села на первый поезд и наблюдала, как Уилмслоу исчезает вдали. Предписание на служебный проезд подразумевало, что билет оплачивать не нужно, но все три воинских эшелона, на которых пришлось ехать, были переполнены солдатами, которых перевозили туда-сюда. При первой же возможности пришлось покинуть единственный вагон со свободным местом после того, как я заметила призывника, трогавшего себя через карманы брюк цвета хаки и пристально глядевшего на меня.

У Барбары бы нашлось что сказать; до конца поездки я сидела на чемодане в проходе.

Глава двенадцатая

Строберри-Пойнт, апрель 2019

Фиона

Двое суток спустя после последней встречи с Долли с неизвестного номера поступило сообщение:

НЕИЗВЕСТНЫЙ: встретимся в автосалоне «Реккер» в 5.

Все верно, единственная автомастерская в Строберри-Пойнт называлась «У Реккера». Но кто же прислал странное сообщение? Я напечатала ответ:

Я: Кто это?

НЕИЗВЕСТНЫЙ: Долли. Не опаздывай.

Я: Долли? Откуда у Вас этот номер? Что случилось? Вы в норме?

Ответа не поступило. Я даже попыталась позвонить на этот номер, однако перевелось на голосовую почту и стандартный автоответчик.

Заинтригованная и слегка обеспокоенная, я закончила работу в похоронном бюро, надушилась, так как времени на поездку домой для принятия душа не было, и прибыла к «У Реккера» с опозданием в несколько минут.

Я не видела снаружи ни Долли, ни минивэна Сидар-Корта. На стоянке был припаркован только старинный мотоцикл с коляской. Я подумывала о том, чтобы уехать, но любопытство вынудило вылезти из Берты, прежде чем передумаю.

Первым шагом был ответ на сообщение, вторым — идти по направлению к стоянке подержанных автомобилей. Я даже опомниться не успела, как отправилась новым путем.

— Нет, так не годится!

Услышала Долли раньше, чем увидела. Звучала женщина раздраженно и властно.

Я подошла к боковой стороне главного здания и выглянула из-за угла на заднюю парковку.

Сидя в инвалидном кресле с царственном виде, с разноцветным шерстяным одеялом, укутавшем ноги, Долли грозно смотрела на пожилого мужчину в изрядно поношенном костюме. А катил кресло Джо Фокс: волосы распущены и струились по плечам, жестокие, необузданные, словно парень переступил сквозь временной портал из прошлого века. Вдали от Сидар-Корта он казался еще более внушительным и отстраненным, если это вообще возможно, грубым; только лишь тонкий слой сдержанности окутывал его.

Мужчина в костюме взволнованно заморгал, взгляд настороженно метался между Долли и ее молчаливым телохранителем.

— Разве я похожа на бабу, которая будет рулить вот эту тачку? — рявкнула Долли. — Эта для тех, кто хочет слиться с толпой. Я-то не хочу. Покажи мне что-нибудь дерзкое, стилевое, щегольское!

— Но… у Форда хороший пробег и… — Я с изумлением наблюдала, как продавец поник под взглядом Долли. — Ах, конечно, мэм. Думаю, у меня есть как раз то, что Вы ищете. Если немного подождете…

Продавец скрылся, и я подошла к Долли.

— А-а, ты здесь. Отлично, — сказала она, взглянув на меня. — Тебе правда стоит прокатиться на мотоцикле Джо, душка, — Долли ухмыльнулась. — Кайф. Джо, подкати поближе вон к той машине, — и указала на старый «Мерседес».

Я потрясенно уставилась на Джо Фокса.

— Ты привез ее на мотоцикле? — прошипела я.

Парень пожал плечами.

— В коляске. Прицепил сзади ее инвалидное кресло. И что с того?

— В коляске! Ну что за безалаберность! Она могла свалиться с инфарктом, или с инсультом, или упасть. Хоть представляешь, какие у нее хрупкие кости?

Джо посмотрел на меня в ответ, высокий и устрашающий, и я с трудом выдержала его взгляд.

— Кто ты на хрен такая, чтобы указывать ей, как жить?

Я вздрогнула от грубых слов.

— Ну и что, что она хочет немного повеселиться. Что в этом такого?

— Она не способна принимать подобные решения, — огрызнулась я, понизив голос, чтобы Долли не услышала.

Джо Фокс фыркнул.

— Кто тебе такое сказал?

— Сиделки в Сидар-Корте.

— Они ошибаются. Долли в полном порядке.

— Женщина думает, что британка и трижды выходила замуж, но замужем ни разу не была, да и вообще, она обычная библиотекарша из Милуоки!

— Значит, ей хочется перемен, вот и все. — Фокс раздраженно пожал плечами. — Она в здравом уме, как и все.

— Мне придется сообщить об этом инциденте.

Его глаза угрожающе сверкнули.

— Даже не пытайся. Не забывай, что ты скрутила для нее косяк.

— После того, как ты продал ей травку! — прошипела я в ответ.

Продавец снова появился с большой связкой ключей, позвякивающей в руке.

— Думаю, вы останетесь довольны тем, что я продемонстрирую, дамы, сэр. Прошу следовать за мной.

И повел нас через всю стоянку в самый конец, туда, где подержанные автомобили перед заключительным проводом на автосвалку, отправлялись помирать.

Следовала я на расстоянии, все еще расстроенная и разгневанная, но к тому же любопытная и обеспокоенная.

На дороге непринужденно стоял сомнительный кусок прямоугольной формы американского автомобилестроения — «Кадиллак Эльдорадо» с откидным верхом, которому, наверно, было по меньшей мере шестьдесят лет, если небольше. Тачка была в еще худшем состоянии, чем Берта: ржавчина окрасила боковые панели, капот и багажник, а кузов — с вмятинами. И она была бледно-фиолетового цвета. Не похоже было, что машина сможет выехать со стоянки, не говоря уже о том, чтобы проехать через всю страну.

Долли захлопала в ладоши.

— О да! Эта больше подходит! Беру!

— Долли… — пробормотал Джо Фокс низким голосом с нотками хрипотцы. — Думаю…

— Продано этой леди! — пропел продавец с широкой улыбкой. — Непревзойденная классика, всего за двадцать две тысячи долларов. Когда отремонтируете, она будет стоить дороже раза в пять…

Долли рассмеялась.

— Будьте серьезны, мужчина! Заплачу десять, если сможем отогнать ее со стоянки.

Продавец выглядел ошеломленно, и прежде, чем успел ответить, Джо Фокс зашагал прочь, быстро подталкивая Долли вопреки громким возражениями.

— Вразуми ее, — процедил сквозь зубы Джо, выглядя таким раздраженным, каким я его прежде не видела.

— Я ничего не смыслю в машинах, — призналась я на фоне его сердитого пыхтения, — но, по-моему, смахивает на рухлядь.

— Не тачка, а груда металлолома! — зарычал Джо, стоя перед Долли и уперев руки в бока. — Нужен новый передний бампер, новый задний мост, радиаторная решетка, полная переделка задней подвески, новый жгут проводов, замена пола в салоне, шины, рихтовка, пескоструйная обработка ступиц колес, не хватает задней панели автомобиля, нужен новый салон или, как минимум, реставрация сидений новым материалом, возможно, ремонты двигателя, сцепления и коробки передач и, знаете ли, полная покраска автомобиля!

Долли кивнула.

— Именно так я и думала, поэтому и предложила десять. Итак, сколько времени займут эти мелкие ремонтные работы?

Джо уставился на нее, его грудь вздымалась от едва сдерживаемого гнева.

— Черт, откуда я знаю? Полгода? Год? Ремонт обойдется в десятки тысяч. Долли, эта штуковину только на утиль и надо.

— Это классика, — упрямо возразила она.

— Это ржавое ведро!

— Машина идеальна!

— И не выдержит поездки, в которую Вы хотели отправиться!

Они глядели друг на друга; каждый упрямился и был уверен в собственном мнении. Каждый был так необычен, как если бы в этом маленьком уголке Айовы вдруг появилась пара комодских варанов, плюющихся, кусающихся и готовых извергнуть огонь.

Ноздри Долли раздулись, и я едва не съежилась, гадая, что будет дальше. Но потом женщина протянула ладонь, маленькую и дрожащую. Тогда я поняла: своего она добьется.

— Дорогой Джо, голубчик, милый мальчик, это мое последнее путешествие, последнее приключение, и я хочу все в лучшем виде. Хочу путешествовать навстречу заходящего солнца подобно королеве. Хочу ощутить стихию, ветер в волосах. Не желаю быть ни разумной, ни практичной; я была и той, и другой уже больше лет, чем хочется помнить. Это мой последний праздник, последнее дело. Я ведь не смогу жить вечно. У меня нет ни полугода, чтобы ты восстановил этот лиловый «Кадиллак», ни трех месяцев. Поможешь пожить, прежде чем я умру?

Глава тринадцатая

СТАНЦИЯ ИКС, 1940–41

Сильвия

Моим местом назначения был небольшой торговый городок Блетчли, известный только кирпичными заводами, которые оставляли пыльный душок в осеннем воздухе.

Поскольку встретить меня было некому, я потащила тяжелый чемодан с вокзала, жалея, что не взяла поменьше книг, и побрела по изрытой колеями дорожке, которая плавно поднималась кверху и с одной стороны была окружена лесом. Очень порадовало, что приехала я при дневном свете, а не в потемки, так как тьма сделала бы грязную дорогу еще более опасной.

У ворот Блетчли-Парка, так называемой Станции ИКС и моего конечного места назначения, увидела высокую заборную сетку, обнесенной колючей проволокой, и часового на посту. И то, и другое указывало на то, что здесь располагался военный объект, секретный, и я глядела туда с настороженностью. Но затем выпрямилась и предъявила распоряжения караульному. После внимательного изучения он подмигнул мне и усмехнулся:

— Добро пожаловать в дурдом!

Было разрешено пройти.

Дорожка с выбоинами тянулась к большому и довольно унылому старинному величественному имению, построенным в викторианскую эпоху из красного кирпича, с фронтонами и ориентальными столпами, оттеняющими возвышающуюся секвойю Веллингтония и небольшое озеро, сверкающее вдали. С десяток деревянных и бетонных домов были разбросаны по территории, а несколько надворных построек, которые, вероятно, были старыми конюшнями, выглядели так, будто их тоже реквизировали.

Будучи на треть любопытной и на одну долю нервной, я направилась ко входу в поместье, которое кишело серьезными мужчинами и женщинами. Как ни странно, большинство из них были в штатском. В вестибюле я окинула взглядом витиевато украшенные резьбой потолки, витражные окна и обшитые дубовыми панелями гостиные, и как только мои ноги ступили на плотный ковер, меня направили в кабинет на втором этаже для встречи с военачальником Трэвисом.

Я негромко постучала в дверь и подпрыгнула, когда зычный голос рявкнул:

— Войдите!

За столом, заваленным бумагами, сидел мужчина, ровесник моего отца, довольно низкого роста и с усами щеточкой. Он выглядел усталым, вовсе истощенным, глаза были покрасневшими, однако голос бодрым:

— Добро пожаловать в Блетчли-Парк, Вудс. Перед тем, как продолжу разговор: Вы подписали Договор о неразглашении государственной тайны, а утечка данных равносильна государственной измене и влечет за собою максимальный тюремный срок в четырнадцать лет. Полагаю, мне не нужно заострять внимание на этой теме.

— Нет, сэр, — пылко отозвалась. — Я здесь, чтобы выполнить свой долг.

— Молодец. Лингвист, верно? Французский, немецкий, латынь и греческий, частично знаете русский. Изучали математику? И знаток в разгадывании кроссвордов, верно? Как думаете, как быстро сможете освоить новый язык?

Я удивилась, однако постаралась не показывать виду.

— Что ж, сэр… один из языков романской группы будет весьма несложным; мне говорили, что польский, чешский и сербохорватский похожи на русский, так что я…

— Замечательно! Приступайте к своим обязанностям к завтрашнему утру. У Вас имеется остаток дня, чтобы обосноваться. Вам отведено место проживание. Свободны.

— Благодарю, сэр, — ответила, все еще не понимая, в чем будут заключаться мои обязанности.

Но болтливые рты топят корабли — вот и все что «нужно было знать».

Когда я садилась в блетчливский автобус, направлявшийся к месту проживания, сделалось любопытно, что же принесет завтрашний день.

Вскоре, проехав несколько медлительных миль по проселочным дорогам, сообщили, что я прибыла в новое место жительство, весьма милый старинный помещичий дом. Широкая дверь распахнулась, и я в изумлении отступила назад.

— Барбара!

Моя подруга усмехнулась со входа в новое жилище.

— Приветик, Вудс! Не ожидала увидеть так скоро.

— Я тоже. Как прекрасно! Ты дислоцирована… то есть… я не должна спрашивать.

Барбара рассмеялась и открыла дверь шире.

— Ты имеешь в виду неведомую Станцию ИКС?

Я кивнула: счастливая, но растерянная.

— Поверить не могу, что никто нам не сказал! — воскликнула Барбара. — Могли бы вместе приехать из Уилмслоу, так было бы гораздо веселее. Увлекательное путешествие, правда ведь? Заметь, — она продолжила: — я встретила весьма симпатичного подполковника, который поделился выдержанным бренди и позволил выиграть пять шиллингов в карты. Я была в стельку пьяна, когда пересаживалась с одного поезда на другой в Крю. Чуть было не вернулась обратно в Уилмслоу!

Я не могла удержаться от улыбки. Барбаре всегда везло.

— Это место довольно внушительное, — сказала я, глядя на импозантную лестницу, ведущую в зал над входом.

— Добро пожаловать в Кроули-Грейндж, — театрально поприветствовала Барбара. — Вообще-то, он довольно отвратителен, пусть вход не дурит. Они разделили комнаты наверху на крохотные фанерные кабинки, в которых воняет мышами; отопления нет, так что пристрастишься к курению, чтобы не околеть, а летучие мыши на чердаке будут мешать спать по ночам, — девушка вздрогнула. — Здесь живут парочку Ренов, и только мы с тобой из Женских вспомогательных ВВС. Утром все вместе сядем на автобус, впрочем, они, естественно, не признаются, где работают.

— Естественно, — улыбнулась я, зная, что «Рены» — это прозвище для женщин, служащих в Женской королевской военно-морской службе. — Никто ничего толком не знает ни о ком, ни о чем и где.

— Да, не спрашивай меня во сколько отправляемся в путь, поскольку я не знаю и не рассказала б, даже если б знала. Господь свидетель тому, как мы вообще ведем войну, — Барбара засмеялась.

— Можете шутить на эту тему сколько влезет, — съязвила девушка постарше в военно-морской форме, — мы подписали Договор о неразглашении государственной тайны. Вас уже могут посадить в тюрьму за сказанное, — и спустилась вниз по лестнице, оставив меня пристыженной, а Барбару — злой.

— Не обращай внимания, — сказала она, взяв за руку и ведя в нашу общую кабинку. — Я так счастлива, что ты будешь ночевать со мной — ты ж не храпишь. Даже позволю занять верхнюю койку. А теперь посмотрим, чем мы будем пировать: хлеб, поджаренный в шкварках от баранины, несомненно, с прошлого воскресенья. Аллилуйя! Это может быть капустный суп! С положительной стороны: каждый месяц, пока патефон работает, в мэрии устраивают дискотеку, и приглашаются вся авиация союзников и армейские подразделения в городе.

— Как, во имя всего святого, ты так быстро обо всем разузнала?

— Болтуны топят корабли, а не деревенские пляски, — ответила Барбара, подмигнув, а затем развела руками, открывая дверь в крошечное мансардное помещение, заставленное двумя двухъярусными кроватями, неустойчивым шкафом и столиком, на котором стоял фарфоровый таз для умывания. — В целом, неплохое местечко для ночлега.

Наутро мы вдесятером сели в специальный автобус, который курсировал по округу, забирая таких же, как мы, жителей деревень вокруг Блетчли-Парка, или БП, как стали его называть. То был военным транспортом, жутко холодным ввиду открытых створок вместо дверей. За все время поездки Рены не заговорили ни с Барбарой, ни со мной. Было весьма неловко.

Как только мы прибыли, Рены пошли своей дорогой, а нас с Барбарой отправили на отведенную работу. Мне было любопытно узнать, какую должность буду занимать. Я надеялась, что приписали не нудные канцелярские обязанности и ведение документации — должности, которые обычно отводили женщинам.

Меня направили в Домик 8, ветхое одноэтажное деревянное здание, где встретил разгневанный краснолицый мужчина в штатском, за спиной которого виднелась огромная металлическая машина.

— Боже правый! Это полный абсурд, — взревел он, свирепым и презрительным взглядом скользнув по мне. — Мне нужны математики, а они присылают лингвистов!

Я вздрогнула от злобной нападки, но стояла на своем:

— Я изучала углубленную математику на первом курсе в Оксфорде, — сказала я, выпятив подбородок.

Мужчина сузил глаза.

— Всего один год? Ты бесполезна.

Он захлопнул дверь перед носом, оставив меня раздраженной хамством, но в то же время более чем напуганной.

Я поплела обратно в главный дом, и военачальник Трэвис одарил меня угрюмым взглядом, когда я постучала в его дверь. Похоже мужчина ожидал меня.

— Тьюринг отправил паковать вещи, да?

— Своего имени он не называл, — слабым голосом ответила я.

— Не берите в голову, Вудс, он всегда такой. Имеется еще кое-какая работка для Вас, пока я не перекинусь парой слов с Тьюрингом. Явитесь в Домик 3.

Я ловко отдала честь и вышла из кабинета, отчаянно надеясь, что в этом чужом месте я буду хоть кому-то нужна.

И оказалась нужна.

— Приветствуем в Домик 3, — произнес гладко выбритый мужчина в форменной одежде ВВС.

Я прищурилась от тусклого освещения, удивляясь, отчего же они до сих не открыли затемненные шторы. Внутри было холодно и сыро, и я уже знала, что с мая месяца не было коксования, а значит, не было и отопления. Но, по крайней мере, чугунная печь не источала неприятных паров. Лишь оставалось носить пальто в помещении. Я уже страшилась зимы.

— Я командир эскадрильи, Роберт Хамфрис. Это Секция отчетности «Энигмы» германской армии и военно-воздушных сил. Мы занимаемся переводом, трактовкой и распределением разведданных под кодовым наименованием УЛЬТРА. «Энигма» — это коварная машина, которую нацисты используют для кодирования сообщений, и мы разгадали некоторые. Будете переводить эти сообщения. Боже правый, Вы ведь говорите по-немецки, верно?

— Да, сэр.

— Свободно?

— Полагаю, что ответ утвердительный, сэр.

— Вы хороши в разгадывании кроссвордов? Временами сообщения поступают неполными, и тогда приходится отгадывать для того чтобы найти недостающие слова или буквы. Справитесь с этой задачей, Вудс?

— Да, сэр.

Я не была столь уверена в себе, как казалось.

В мрачном прохладном помещении находилось немало женщин с кипой расшифрованных немецких разведданных, ожидающих перевода, которые поступали через герметичную трубу в стене. Изредка таинственные коллеги присылали через трубу сладости, а как-то раз — паука, отчего мы вопили, однако мы ни при каких обстоятельствах не видели людей, присылающих нам коды. В течение нескольких месяцев я и понятия не имела, из какого домика они поступали, и только потом об этом ненароком выяснила.

В первый день я оглядела новых соотечественников: некоторые были в форме, но большинство — нет. Здесь был только один мужчина, или, лучше сказать, мальчик, поскольку выглядел он моложе меня.

— Святые угодники, Сильвия Вудс! — окликнула одна из женщин. — Кристин Брук-Роуз. Я училась двумя годами ранее тебя в Сомервилле.

Она была поразительной наружности с густым темными волосами и карими глазами. Я вспомнила, что она была одной из тех, кто учился в Оксфордском колледже.

— Что ж, раз уже вы обе знакомы, — сказал командир эскадрильи Хамфирс, — оставлю вас, чтобы Вы помогли Вудс обосноваться. На этом все.

Командир удалился, довольный тем, что освободился от скучной обязанности представлений.

— Занятно, что ты оказалась здесь. Давай-ка введу в курс дела.

Приятно было видеть знакомое лицо, но пугало то, насколько умна она была, да и все остальные в моем домике тоже.

Девушки из Домика 6 работали над дешифровкой сообщений германской армии и военно-воздушных сил, которые перехватывали на Y-станциях — пункты прослушивания, где женщины в наушниках перехватывали вражеские сообщения, зашифрованные азбукой Морзе, а машины в Блетчли превращали их в обычный текст. Некоторые слушали немецкие радиопередачи и предателей вроде Лорда Хо-Хо, чтобы узнать, что говорит нацистская пропагандистская машина, а также проверить, нет ли закодированных сообщений другим представителям Пятой колонны.

Все сообщения протоколировались, заносились в список, затем отправлялись лингвистам вроде меня. В Блетчли три четверти всего персонала составляли женщины. Здесь мы были не просто служащими, к нам относились на равных с парнями, мы работали в ночные смены и рисковали из-за этого репутацией.

Всю ночь напролет на мотоциклах приезжали посыльные с перехваченными сообщениями со станций прослушиваний по всей стране, которые необходимо было расшифровывать. Также можно было услышать визг шин по гравию и рокочущий дизель автобусов БП, а затем — топот сотен ног, когда смена сменялась, и затемненными фонариками сотрудники освещали путь в потемках.

Домик 6 был полон умных девушек, как Джейн Фосетт с вьющимися каштановыми волосами и со здоровыми зубами, которая в мае расшифровала сообщение, точно определившее местоположение внушающего страха немецкого линкора «Бисмарк», которого Королевскому флоту удалось, наконец, потопить.

У Мейвис Бейти мать была швеей, а отец — почтальоном, и она определенно не принадлежала к числу дебютанток, которых высшее руководство нанимало в начале войны, либо умных девчонок, которые вступали в Рены, поскольку форму для них разработал Молинье. Но она была яркой, смышленой девчонкой и вскоре разгадала шифр между Белградом и Берлином, о котором все говорили, мол, разгадать не удастся, таким образом это позволило одной из других команд выяснить, как работает машина Абвер Энигма. Эта крупица информации спасла тысячи британских жизней от морской атаки, запланированной итальянцами в Матапане.

Мы все были там для того чтобы выполнить свой долг, однако позднее я узнала, что нашего приятеля, Рональда, который не носил форму, высмеивали на улице за то, что тот не сражался, не содействовал военным усилиям. Было крайне несправедливо, что парень не мог объяснить, что на самом деле выполнял жизненно важную военную работу, в конечном итоге спасшей жизни тысяч солдат союзных войск. Но последствием конфиденциальности являлось длительное безмолвие.

Моя работа заключалась в переводе расшифрованных сообщений на английский язык. Это казалось очень увлекательным, однако большая часть работы была ужасно скучной, нескончаемой и жуткой. Ужасно завидовала работе Барбары, чем бы она там ни занималась. Не то чтобы стоило это обсуждать.

— В какой эскадрилье, ты говоришь, служит твой Гарри? — осведомилась Барбара как-то раз вечером, вскоре после того, как мы начали работать в Блетчли.

— 74, Королевские военно-воздушные силы Рочфорд.

— Хорошо-о, буду держать ухо востро, — и стало интересно, что же она имела в виду.

Я умирала от желания расспросить, совершенно обезумев от любопытства, но ничего не произнесла. Если подруга и увидела мой голодный взгляд, она была так любезна, что не высказалась.

— Поговаривают, что бомбардировки закончились, — сказала Барбара, меняя тему. — Как думаешь, это правда? Теперь-ка давай выясним, что в наших продовольственных карточках предоставлено для сегодняшнего кулинарного приключения Кроули-Грейндж. Картофельный суп или опять этот отвратительный снук? По-моему, чем-то попахивает.

Глава четырнадцатая

Строберри-Пойнт, апрель 2019

Фиона

В Сидар-Корте не знали, что Долли приобрела уродливое помятое старье — «Кадиллак», державшийся на ржавчине, бечевке, на честном слове и одном крыле. Знали лишь о том, что Джо Фокс больше там не работает. В один прекрасный день парень работает тут, а в другой — пропадает: всего лишь сон, воспоминание, призрак, и догадки о причинах полыхали. Ясно лишь то что, вскоре за рулем самоходной газонокосилки сидел племянник Жеральдо, со свисающей с губ сигареты в любое время суток.

Команда сиделок вздохнули с разочарованием. Мало что разбавляло однообразие их дней: ни игра в теннис воздушными шарами в комнате, ни рисование нитками, ни дни поделок из макарон. Они скучали по мгновениям мрачного очарования, которые Джо Фокс неосознанно дарил.

— Он ремонтирует мою машину, — самодовольно прошептала Долли. — Самоучка, но разбирается в машинах. Знаешь, Джо очень хороший механик.

Я не знала. Ничего о нем не знала. И не знала, почему Долли ему доверяет.

— Рада буду подвезти Вас, когда будет выходной, — предложила, хоть и не желала участвовать в этом.

Так и не удалось отвезти ее в магазин за платьем. Я не была бесчувственной и невнимательной к возрасту Долли на закате дней, однако я пришла к выводу, что в работе важно сохранять личное пространство.

— А может вызвать такси? — продолжила, уже жалея о предложении сыграть роль водителя. — И минивэн Сидар-Корта иногда свободен. Куда хотите отправиться?

Долли почесала тыльную сторону ладони: причудливый жест для такой уверенной в себе женщине.

— Лас-Вегас, — ответила она.

Я моргнула, уверенная, что ослышалась.

— Ты все правильно расслышала, моя дорогая, — Долли усмехнулась. — Мы с Джо отправляемся в поездку к ярким огням города Грехов. Надеялась, что и ты присоединишься. Тебе понравится чуточку согрешить.

Я слегка истерично рассмеялась; вскоре сдавленные смешки утихли, в то время, как она терпеливо наблюдала, прежде чем я взяла себя в руки.

— Всерьез?

Долли кивнула.

— Не смогу, — мягко сказала я, затем более решительно, — но спасибо, что пригласили.

— Почему это не сможешь?

Ее слова рассердили меня, и я ответила резче, чем следовало:

— Потому что! Я работаю на трех работах! Нужно оплачивать счета. У меня имеются обязанности. Не могу просто взять и уехать в закат!

Долли наклонила голову в сторону, задумчиво сузив глаза, и я приготовилась к язвительному анализу моей жизни.

— Ты ненавидишь работать официанткой; работа в похоронном бюро кажется чуть менее ужасной, чем работа здесь. Живешь в трейлере, который протекает и гниет изнутри. Не общаешься со своей семьей. Никакой личной жизни нет, однако ты все еще сохнешь по какому-то обалдую, который и в подметки не годится, который отнесся к тебе как к уже неинтересному старью. Так скажи, Фиона, отчего так боишься авантюры?

— Как?.. Я не боюсь, я… — и на глаза навернулись предательские слезы, что еще больше усилило мой гнев.

Долли положила хрупкую руку поверх моей, пока я искала салфетку.

— Говорю это все не для того, что причинить боль, моя дорогая. Но жизнь подавляет тебя. Я вижу милую, яркую молодую женщину, коей ты должна быть. И вижу, как ежедневная рутина выживания, изо дня в день, тянет тебя вниз. Наблюдаю за твоей упорной работой, замечаю тоску, но также вижу и доброту. И теперь хочется воспользоваться этой добротой и попросить составить мне компанию. Я предлагаю возможность распуститься, расцвести, а не задерживаться всю жизнь в тесном бутоне, не реализовывая свой потенциал. Чего ты, собственно, потеряешь?

Я довольно грубо выдернула свою руку из-под ее, промокнув глаза салфеткой и вытирая нос. Каждое слово метко устремлялось к цели — к бедному разбитому сердцу, и я ненавидела, что Долли может прочесть каждую строку моего жалкого безотрадного жизнеописания.

Я отказывалась смотреть на женщину, выбросила использованную салфетку в мусорное ведро, после чего ответила, сосредоточив внимание на пустой стене позади нее:

— Не понимаю, почему думаете, будто знаете меня. Я не богата, однако у меня есть гордость. Незначительная, но имеется. И я перечислю то, что именно могу потерять: дом, работу, репутацию и самоуважение. Так что мой ответ, Долли, — нет.

Она поджала тонкие губы и положила руки на колени.

— Понимаю. Возможно, могу отнять минутку твоего времени — окажешь одолжение. Обещаю, что небольшое.

— Конечно, говорите, — пробормотала, желая, чтобы она усерднее отговаривала меня, так, чтобы я фыркнула в ответ, защищая свою трусость.

Долли порылась в кармашке ходунков, вытаскивая недоеденное печенье, урологическую прокладку (слава Богу, все еще в упаковке), пакетик конфет, коробку слухового аппарата (который женщина ни разу не носила) и две расчески, пока, наконец, не нашла то, что искала. Она передала конверт с именем и адресом Джо Фокса, написанными неровным почерком.

— Это чек за работу, проделанную Джо с машиной. Доверия к почте никакого нет, потому буду благодарна, если доставишь лично парню.

Адрес располагался к югу от шоссе, недалеко от озера Бэкбон. Я не была в этом городском парке с выпускного класса. Осторожно зажала конверт между большим и указательным пальцами. «Одолжение» займет не более двадцати минут, максимум полчаса, и я успела бы выполнить его до смены в закусочной, о которой, как была уверена, Долли знала.

— Ладно, — неохотно согласилась. — Доставлю чек.

Мягкая улыбка озарила лицо Долли.

— Спасибо, дорогая. Я очень признательна.

Я кивнула и собрала маникюрный набор, чувствуя осадок и подавленность. Хотелось легкого дня, когда могла бы прийти и уйти, выполнить работу и вернуться домой без ощущения, что меня пропустили через блендер. Уже и не помнила каково это.

Пока ехала на другой конец города, вновь переживала отповедь Долли о моей жизни. С каких это пор ответственность равносильна скуке? Я много работала и хорошо справлялась со своими обязанностями — что в этом плохого? И затем, на долю секунды, позволила себе вспомнить подростковые мечты о Голливуде и ослепительных огоньках на красной ковровой дорожке, зная, что сделанные мною макияж, причёска и укладка превратят актрис в богинь.

Однако это воспоминание было слишком тяжелым, слишком печальным; я знала, что юношеские мечты подобны далекой стране, куда не смогу вновь попасть. Вместо этого во время короткой поездки пыталась представить, в каком месте живет Джо Фокс. Мысли метались между далеким деревянным домиком без воды или электричества и холостяцкой берлогой, наполненной кучей красавиц. Но, разумеется, то было ни тем, ни другим. Дом его был небольшим и одноэтажным, в стиле ранчо, довольно ухоженным, но с веянием печали и пренебрежения — облупленная краска на подоконниках и прогнутое в углу маленькое крыльцо. У двери стояли горшочки с посаженным цветами, а штабель пиломатериалов, нагроможденный у пристроенного гаража, наводил на мысли о планируемых ремонтных работах.

Я сидела в машине, проводя пальцами по конверту, размышляя, не оставить ли его в почтовом ящике, криво покосившимся в сторону подъездной дорожки, но тут дверь открылась, и эффектная блондинка уставилась на меня, скрестив руки.

Я слабо улыбнулась, однако блондинка взаимностью не ответила, и я нервно вышла из машины, выпрямив спину и стараясь выглядеть уверенно.

Женщина была старше меня, но очень привлекательной и стройной.

— Здравствуйте, я Фиона, коллега Джо из Сидар-Корта. Нужно передать ему конверт.

Я держала конверт перед собой, по-дурацки ощущая себя, пока женщина продолжала смотреть, и медленно опустила руку.

Наконец, женщина мотнула головой в сторону гаража.

— Он там, — затем повернулась и вошла обратно в дом, закрыв за собою дверь.

Я мельком увидела маленького светловолосого ребенка, выглядывающего из окна.

Я почувствовала гнев за женщину и ребенка, которых Джо Фокс собрался бросить ради бездумной затеи Долли. Как парень мог быть таким безответственным? Таким себялюбивым? Хотя… стоит начать с его принадлежности к мужскому полу.

Обошла гараж и сразу же увидела Джо Фокса, склонившегося под капотом лилового «Кадиллака». Тачка выглядела получше, чем в прошлый раз, когда ее видела, почти так, будто все-таки готова к поездке в Лас-Вегас. Он хорошо поработал.

Гадая, как бы привлечь его внимание, тихонько кашлянула. Джо вскинул голову, откинув капюшон, и с его рта вырвались парочку омерзительных ругательств.

— Прости-прости! — ахнула я.

Он раздраженно уставился на меня, потирая затылок.

— То есть, приветики! Как ты? Не считая ушибов. Извини за это. Эм… у меня кое-что есть для тебя от Долли, — и протянула конверт.

Джо без слов взял его, но не открыл: просто стоял и пялился на меня, пока в конце концов не отвернулся обратно к машине.

— Хотелось бы, чтобы ты не был болтушкой, — проворчала ему в спину, однако ответа так и не последовало. — Ладно, ну… пока. Наслаждайся поездкой.

Глава пятнадцатая

Блетчли-парк, зима 1941

Сильвия

Я была одной из первых в Британии, услышавших страшное известие.

Помню тот воскресный вечер.

Мы с Барбарой вступили в организационный комитет — ответвление Дома культуры БП, организовывавшие шотландские танцы, театральные группы, хор Баха, мадригальный кружок, а также шахматные кружки и музыкальный кружок, где слушали патефонные представления. Все мероприятия были перечислены на доске объявлений в большом зале.

Мы были веселым коллективом, к тому же межгосударственным. Вместе с нами, британцами, были военнослужащие и женщины со всего Содружества: австралийцы и новозеландцы, много канадцев, один парень родился на Ямайке, и несколько человек, служивших в Индии.

В выходной день установили огромную ель у парадного входа и обвесили ее безделушками, чтобы оживить это место. Я называла их «безделушками», но на деле то были старые лампочки. Некоторые были раскрашены в странные цвета.

Как только сложная часть с размещением пятнадцатифутовой ели средь смеха и веселых разговоров была завершена, наша небольшая группа принялась делать бумажные гирлянды из старых газет, чтобы повесить на настенные подсвечники, а мы с Барбарой крапили сосновые шишечки английской солью, чтобы казались так, будто они покрыты инеем. Один из сотрудников почтового управления, гражданское лицо, нашел воздушные шары — неизвестно откуда взявшиеся, — которые мы развесили на люстрах. И хотя было еще начало декабря, решили запланировать великолепную вечеринку в канун Рождества в пабе «Восемь Красоток» в Блетчли.

После того как закончили придавать БП радостную рождественскую атмосферу, мы наслаждались заслуженным ужином из жареного хлеба и сардин (по две сморщенные рыбки), как заметили, что кругом особенно много суеты и людей, разговаривающих торопливыми, расстроенными голосами.

— Что-то неладное. Есть мысли? — прошептала Барбара.

Я покачала головой, стараясь не слишком волноваться. В подобных местах всегда происходило что-то неладное.

Мы узнали об этом только на следующий день.

Только-только заступила на смену, когда командир отделения прервал нашу работу, дабы сообщить, что командир эскадрильи Хамфирс на пути сюда, чтобы поговорить со всеми нами.

— В чем может быть дело? — поинтересовалась у Гвеноры, сидевшей рядом со мной. — Вчера в главном доме стояла такая суматоха.

Она покачала головой, но выглядела обеспокоенной.

— Думаешь, джерри вторгаются?

Это представлялось маловероятным. Я была уверена, что в этом случае, мы переводили б радиопереговоры о передвижении войск во Франции. Кроме того, бои на русском фронте проходили неудачно для немцев, и это не давало им продыху, но поскольку я не была уверена, то помалкивала.

Когда командир эскадрильи Хамфрис вошел в комнату, можно было услышать падение булавки. Не только потому, что присутствие было грозным, но и потому, что по мрачному выражению лица стало ясно, что произошло нечто ужасное.

— Дамы и господа, то, что я должен сообщить, не будет долго оставаться тайной. Вчера утром японские войска предприняли попытку высадки на побережье Малайзии и без какого-либо официального заявления подвергли бомбардировке Сингапур и Гонконг, что является частью предварительного удара, который, как подозреваем, должен привести к захвату британских, французских и голландских колоний в юго-восточной Азии. Премьер-министр направил телеграмму послу Его Величества в Токио, и теперь Великобритания и Япония находятся в состоянии войны.

Я была потрясена. Но были и другие плохие известия. Крепко сцепив руки за спиной, мужчина продолжил:

— Японцы также совершили внезапное нападение на американский военно-морской флот в Перл-Харбор на гавайском острове Оаху. По предварительным данным, погибло более двух тысяч американских военнослужащих, еще тысяча — ранены. Подсчет погибших и раненных продолжается, — Хамфрис замолкает, его голос мрачный. — Эти гнусные и подлые нападения значат, что американцы объявят войну японцам, вступившим в союз с Гитлером. Президент Франклин Рузвельт объявил эту дату, «датой, навсегда ознаменовавшейся бесчестием». Не нужно объяснять, что это привлечет американцев на сторону союзников. Эта новость будет опубликована в британских газетах сегодняшним утром. Вот и все. Свободны.

Знаю, что это было ужасно, и почти стыдно за себя, однако в то мгновение я подумала: «Замечательно! Теперь американцы с нами, у нас есть шанс победить Гитлера». Я едва задумывалась о тысячи убитых.

Жаль, но такова правда.

Я подскочила, когда командир эскадрильи Хамфрис снова вошел в комнату, назвав мое имя, и приказал следовать за ним.

— Вудс, Вы проделали здесь безукоризненную работу, — решительно произнес он. — Говорили, что у Вас имеется сноровка к освоению языков. Очень надеюсь, что это так, поскольку Вас назначают в новую целевую группу, и Вы должны свободно владеть японским языком. Посмотрим, справитесь ли с этим за одиннадцать недель. Явитесь к командиру Таку. Вот новые распоряжения.

Изумленная, я уставилась на конверт, быстро просмотрела его, затем схватила пальто, сумочку и противогаз и, помахав Гвеноре и Кристине, поспешила к выходу из здания.

Не успела перевести дух, как уже была на пути к началу трудоемкого изучения в жизни.

В восемнадцати милях от Блетчли находился Бедфорд — старинный, милый торговый городок, построенный рядом с берегом реки Грейт-Уз, в которой, по слухам, был похоронен англосаксонский король Оффа, дорога к которому занимала более часа на автобусе. Следуя полученному краткому инструктажу, сошла на ближайшей к почтовому отделению остановке. Напротив этого величественного викторианского здания находилось гораздо менее внушительная, пыльная старая контора из старого кирпича.

Сжимая в руках распоряжения и задрав подбородок, я вошла внутрь.

В помещении было полно мужчин, а я была единственной девчонкой. Мало того, я была еще и самой младшей; вскоре узнала, что все остальные — оксфордцы и кембриджцы. Год назад я была бы охвачена робостью, но теперь нет, и как оказалось, мы дивно поладили.

Командир Освальд Так — отставной морской офицер с седыми волосами и острой седой бородой, выглядевший так, словно сошел с елизаветинской пьесы, но живший в Японии и свободно владевший письменным и устным языками. Мы все находились там, чтобы поучиться у офицера японскому языку и пройти обучение в Специальной школе межведомственной разведки.

Его одиннадцати недельный учебный курс сделался золотым стандартом, и через эти священные коридоры прошло много умных людей.

Скорее всего, львиная доля учеников будут отправлены на войну в Тихоокеанском регионе, либо на заставы в Индийском океане, а я останусь в Блетчли, где буду работать над расшифровкой морских, военных и дипломатических сигналов, перехваченных у японцев. Я была осведомлена о том, что японские военные сообщения отслеживались еще в тридцатые годы, но после недавних событий им, очевидно, требовалось как можно быстрее увеличить численность состава. Делалось волнительно быть замешанной во все это, однако засекреченность — тяжелая ноша. Как всем нам известно.

Америка, ставшая нашим новым союзником, была единственным хорошим известием в конце ужасного года. Барбара оказалась права, догадавшись, что бомбардировки британских городов утихли, но всюду царили лишения. На Рождество жареная индейка уступила место Вултонскому пирогу, названному так в честь министра продовольствия и состоявшему исключительно из овощей, — даже корж пирога был приготовлен из картофельной муки. Овощи были единственными продуктами, не подлежащими нормированию, и однообразие пищи лишь немного разбавлялось растворимой подливкой.

Министерство снабжения постановили, что использовать оберточную бумагу запрещено ввиду нехватки. Вместо этого предлагалось импровизировать, заворачивая подарки в старые кухонные полотенца или в лоскут. Одежда была нормирована, и всех призывали «обходиться и заштопывать», «шить и экономить», «вязать для победы», а предметы роскоши трудно было достать, если только вы не знали кого-то, кто знавал приятеля, имеющего связи на черном рынке, кого я, конечно, не знала. Даже предметы первой необходимости становились дефицитными: слишком много судов снабжения было потоплено в Атлантике, и шла гонка за расшифровкой военно-морского Энигма-кода, который был посложнее, чем коды Абвер или Люфтваффе. Мы все принимали это близко к сердцу: каждое потерянное судно, каждый утонувший моряк были ударом, уколом в наши ожесточенные сердца.

В рождественский день я изучала японские шифры, однако разрешили за двадцать минут съесть кусочек Вултонского пирога и два жареных пастернака, а еще пятнадцать минут послушать по радио речь Короля.

По крайней мере, больше я не работала в ночную смену, и после этого смогла прийти в главный дом и посмотреть блетчливское рождественское ревю. Барбара была задней частью осла, о чем я подруге частенько напоминала. Я была слишком занята, забивая голову японской лексикой, чтобы самой принять участие, но за один вечер мы пели рождественские гимны и притворялись веселыми. Думала о своих родителях, оставшихся в Годалминге в полном одиночестве без меня, и гадала, где Гарри и празднует ли он.

Письма от Гарри были редки и немногочисленны, а мои сократились с ежедневных до одного раза в две недели, а иногда и реже. Песня Бинга Кросби «Ты мое солнышко» стала хитом по радио, но она доводила до слез, потому что я больше не была ничьим «Солнышком».

Я знала, что Гарри был жив ввиду того, что Королевские ВВС сообщили бы, случись с ним что. Как ужасно знать, что кто-то жив, только потому, что он не числится среди погибших.

Я была слишком юна, чтобы знать, как помочь супругу; слишком неопытна и, если честно, слишком погружена в собственную жизнь, которая была насыщенной и всепоглощающей.

Жизнь проносилась вскачь, и почти не было свободного времени побыть одной: я училась, спала, училась, ела вареную капусту и странную стряпню из сушеных яиц, училась, ходила в кино с девчонками с работы. Но в канун Нового года я отправилась на танцы в город с Барбарой. Подруга была не самой хорошей компаньонкой, когда мы рисковали выходить, поскольку постоянно пускалась наутек к темным уголкам с каким-нибудь новым кавалером. Эти ухажеры не задерживались надолго, и девушка бросала всех до одного, когда ее утомляло быть обожаемой.

Барбара говорила, что мужчины, которым нужна была жена, искали женщину в практичной обуви, а мужчины, которым нужен был секс, искали женщину на высоких каблучках. Можно догадаться, какую обувь Барбара носила вне службы. Подруга была такой удивительно живой, отчего было завидно.

Новый год мы встретили с разбавленным пивом, потому что и алкоголь был в дефиците. Несмотря на это, мы сделались шумными и беззаботными, и позже я задумалась: было ли это связано с тем, что в это время года мы оглядываемся на прошлое, а также думаем о будущем? Когда я оглядывалась назад, то видела себя ребенком, девчонкой, вышедшей замуж слишком рано. Любила ли я Гарри? Любила ли его ныне? Год назад казалось, что сердце разрывается, однако было нелегко вызвать в памяти это воспоминание, когда я танцевала с мужчинами, которых прежде не встречала, окружая себя шумом и незнакомыми людьми, пела и плясала. Оглядываться на прошлое было отрезвляющим занятием, потому я этого не делала.

Новогодний день начался с плохих известий: пятьдесят пять человек погибли в результате подземного взрыва в шахте в Стаффордшире. Это соответствовало суровости пронизывающего холодом января, когда иней делал деревья красивыми и хрупкими, но больше всего запомнился пробирающий до костей холод, который не покидал меня. У всех было обморожение, мы ходили в пальто весь день и ночь.

На третьей неделе сорок второго года сильная снежная буря повергла всю страну в сумятицу, и продолжилась одним из самых холодных февралем на памяти живущих. Эта суровость принесла немало трудностей, тем более что обозы в Северной Атлантике по-прежнему подвергались постоянным нападениям со стороны подводных лодок. Военно-морская «Энигма» не будет разгадана до осени, поэтому дефицит продовольствия продолжался.

Но даже тогда, когда мы были несчастны от непогоды, на континенте погода была еще хуже. Суровая зима помешала немцам добиться успеха в России. Наступление на Москву застопорилось, так как от холода погибло больше солдат, чем в бою. Высока была и смертность среди гражданского населения. Эта картина была мрачной.

Быть может, это в какой-то мере объясняет, почему все пребывали в волнении, когда в феврале сорок второго в Блетчли-Парк прибыли первые американцы с эффектной внешностью кинозвезд, голливудским акцентом, загорелыми лицами и в новой форменной одежде, привезшие с собою конфеты, сигареты, «Спэм» и чулки.

Барбара задалась целью как можно скорее познакомиться с большим количеством солдат, однако наши коллеги-мужчины были значительно менее увлечены и смотрели на американцев как на некое вынужденное зло. «Запоздали на прошлую войну, опоздали и на эту», — можно было услышать эту странствующую фразу. Я была просто рада, что мы стояли плечом к плечу и вместе противостоим пагубному злу Гитлера.

Более того, нужно было взбодриться, поскольку в середине февраля японцы захватили Сингапур, и шестьдесят тысяч наших ребят были отправлены в лагеря для военнопленных. Нам все говорили, что Сингапур был неуязвим. То был жестокий удар.

Из-за усердной учебы ощущала себя отдаленной от работы в БП, но, когда зима осталась позади и подснежники сменились крокусами, я приступила к последнему месяцу подготовки, которая была связана со дешифрованием.

«Мне даже не следовало бы писать об этом, но, опять же, ты уже знаешь, что произошло позднее».

После одиннадцати долгих недель зубрежки я вполне свободно владела японским языком и испытывала огромное чувство выполненного долга, и не терпелось приступить к настоящей работе. У нас была небольшая выпускная церемония, которая заключалась в том, что мы делили пачку бисквитов с заварным кремом, зная, что скоро нас отправят по разным дорогам. Все, кроме одного человека из моей группы, со дня на день должны были отправиться на Тихоокеанскую войну, а я оставалась в Блетчли с Роем Эвансом¹, мужчиной, который был старшим радистом на пароходе «Бэрон Огильви», когда тот был торпедирован. Он продолжал передавать сообщения, пока судно тонуло, и в течение семи дней плыл в спасательной шлюпке, однако теперь его нервы стали ни к черту, и Рой оказался среди людей, чье неважное здоровье и плоскостопие сделало непригодными к военной службе.

Нас направили в 7-й Домик для работы с авторитетными японскими криптографами, который находился всего в нескольких ярдах от того места, где я трудилась над немецкими шифрами. Понаблюдав за хлопотами Алана Тьюринга, работая в 3-м Домике и зная девчонок из 6-го Домика, я, вероятно, была более осведомлена о работе в БП, чем большинство людей такого же низкого ранга.

Работа являлась одинаково монотонной и значимой, но моему мозгу приходилось работать вдвое усерднее, поскольку японский язык был нов для меня. Днем ли, ночью, я горбилась над кипами бумаг, что нужно было переводить. Обычно мы менялись местами, так как невозможно сконцентрироваться на одном и том же в течение восьмичасовой смены и не сойти с ума.

Мудрено было с омофонами. «Kowaii» и «kawaii» звучали идентично, однако можно было ошибиться, сказав кому-то, что его дитя боится «kowaii», а не очаровательное «kawaii». Обескураживающе слово, не ставящее жизнь под угрозу. Но более серьезные ошибки стоили жизни, поэтому сосредоточенность была максимальной, и все же монотонность стала одной из превалирующих черт. Хотя нередко случалось, что сообщения доходили искаженными либо неполными. Тогда на передний план вступало умение разгадывать кроссворды, попытка угадать пропущенную фонему или слово.

Война продолжалась, и в апреле немцы разбомбили Бат, разрушив зал заседаний, о котором так ярко писала Джейн Остин. Казалось, нацисты пытались уничтожить нашу культуру. То стал еще одним мрачным днем в долгой и мрачной войне.

Поэтому, когда в конце июня бригадир Тилтман вошел в 7-й Домик, со солнцем, отражающимся от озера, и с ароматом глициний, доносившегося из главного дома, и сообщил, что моей первой задачей после повышения в звании до помощника командира отделения — армейский эквивалент капрала — будет присмотр за некоторыми американскими гостями, которые будут работать с нами, я была взволнована от возможности чего-то нового и чести быть сотрудником по связи для них.

— Сэр, могу я спросить: они со станции ХИПО?

Мужчина одарил меня долгим, задумчивым взглядом. Станция ХИПО являлась американским эквивалентом нашей станции на острове Гавайи. Из перехваченных сообщений и совместных разведданных мы знали, что они сыграли важную роль в срыве японских планов в Тихоокеанском регионе. Американские шифровальщики заранее знали о времени и месте крупного нападения, что позволило их военно-морским силам подготовить собственную западню. Впоследствии это событие стало известно как битва за Мидуэй.

Я была чрезвычайно взволнована встретиться с теми, кто принимал в этом участие. Волнительно было знать, что мои коллеги-шифровальщики добились такого весомого успеха. И это дало бы мне столь необходимый отдых от изнурительной повседневности.

— Ты счастливица! — сказала Барбара, когда я вернулась домой со смены в тот день.

Понятия не имела, как подруга узнала, и сделала вид, что не понимаю, но Барбара одарила меня веселым взглядом и подмигнула.

— Буду ждать знакомства с твоими янки, Вудс. Не заставляй разыскивать их. Или тебя!

Я ожидала перемен в привычном укладе жизни, однако не знала, насколько затянутся эти перемены в течение безотрадных лет. И вот чудесным летним деньком сорок второго года я встретила американцев.

Глава шестнадцатая

Строберри-Пойнт, май 2019

Фиона

«Бестолковый, неотесанный парень! Даже поблагодарить не мог!»

Я реально не выносила Джо Фокса.

Я собралась уходить прочь, но он быстро двинулся вперед, встав передо мной, чтобы не смогла пройти мимо. От него пахло машинным маслом и древесным дымом.

— Что ты имеешь в виду? — огрызнулся Джо, насупившись.

— Ты что, не понял? Наслаждайся поездкой! Все предельно просто. Надеюсь, твои супруга и ребенок — люди снисходительные, а то не думаю, что возьмешь их с собой. А может, и возьмешь? Пардон, не собиралась строить догадки. Ну вот, классной поездки.

Парень впервые улыбнулся мне: в янтарных глазах сверкнуло веселье.

— Она мне не супруга.

— Девушка. Какая разница.

— Эта женщина — моя мама, а ребенок — сводная сестра, Таня.

— А-а. Ну, тогда…

Младшая сестра. Долли была права — а может, этот факт был ей давно известен?

Я переминалась с ноги на ногу, понимая, что должна перед ним хотя бы извиниться.

— Извини, я решила, что…

Он больше не улыбался, а хмуро смотрел на меня.

— Решила, что я из тех, кто бросает семью ради путешествия с сумасшедшей старухой. Из тех мерзких индейцев, которые не остаются рядом, чтобы заботиться о собственных семьях.

Мои щеки вспыхнули от гнева.

— Нет, решила, что ты просто типичный мужик.

Мы стояли друга против друга, как два разъяренных быка, топчась и помечая территорию.

Наше противостояние было прервано появлением большого шумного пикапа, который с грохотом пронесся по грунтовой дороге и остановился перед домом. Раздались хлопанье двери грузовика и сердитый мужской голос:

— Он все еще здесь?

И тут послышался вкрадчивый голос матери Джо:

— Еще несколько недель, не больше.

— Хочу чертову мастерскую назад!

— Он почти закончил.

— Отлично. Значит скоро умотает. Таков уговор. Хочу, чтобы твой сын выметался из моего дома.

Не могла не взглянуть на Джо, на моем лице отразились шок и сочувствие. Лицо парня было суровым, эмоции на мгновение промелькнули в выразительных глазах и исчезли.

— Не терпится послушать твое мнение об отчиме, — усмехнулся. — У тебя ведь на все есть мнение.

— Ну и гад! — возмутилась я.

Джо изогнул уголок губ.

— Он или я?

— Вообще, говорила я о нем, но и ты можешь быть полнейшим гадом.

Он снова ухмыльнулся.

— Да, знаю. — Затем вновь посерьезнел. — Ты обязана поехать с нами. Долли рассчитывает на тебя.

— Погоди! Нет, не рассчитывает. Она знает, что я не могу просто бросить подработки и...

— Бери отпуск.

— Прости?

— Отпускные дни. Тебе, наверное, положено?

Я уставилась на него. Сначала он не обращал внимание, потом сказал, что я толстая, наконец заметил меня и накричал, а теперь планирует мой отпуск?

— Слушай, — насупился Джо, — Долли нужна женщина. Я не могу ведь покатить ее в женскую уборную. Не могу жить с ней в одном гостиничном номере и следить за тем, чтобы она не упала ночью. Для такого рода вещей ей нужна ты. Это ее последняя поездка, ты ведь знаешь, да? Женщина умирает. И как бы безумно это ни звучало, она хочет отправиться в Вегас. Всего две недели твоей жизни: четыре дня туда, четыре дня в Вегасе и обратная дорога.

Я качала головой все время, пока он говорил, в основном потому, что в словах имелся какой-то бредовый смысл, к тому же как-то не хотелось, чтобы меня убеждали.

— Если она так хочет в Вегас, почему бы не полететь? Будет намного проще для женщины ее возраста — с перемещением легче.

Джо пожал плечами.

— Она хочет на тачке поехать.

— Ей необходимы лекарства. Нужен уход.

— Долли не требуются все эти препараты, — прорычал он, приближаясь ко мне. — Ей нужны разговоры.

— А если отправится в путешествие и заболеет, то что тогда? Ты останешься, когда у нее закончатся деньги на травку? Я так не думаю.

На секунду в янтарных глазах мелькнула обида, а затем губы искривились в знакомой усмешке.

— Ну и фиг с тобой. На здоровье оставайся в адском доме престарелых, в месте, где смердит мочой и говном.

Он горько рассмеялся, уходя прочь.

Теперь Джо был нарочито жесток, и медленно разгорающийся гнев вспыхнул.

— Не смей уходить! — вскрикнула ему вслед. — Если тебя так заботит Долли, как говоришь, пообещай, что останешься рядом с ней! Пообещай, что позаботишься о ней!

Парень остановился, но по-прежнему не смотрел на меня. Я понизила голос, пытаясь сдержать свой пыл:

— Женщина больна, ты же в курсе, что больна.

Он повернулся ко мне лицом.

— Долли не больна, а просто стара.

— Ей назначены лекарства почти от всех заболеваний.

— Не так уж и много, чтобы она не была в состоянии отправиться в путешествие.

— Но ей нужно быть в Сидар, чтобы за ней присматривали. Это же совершенно очевидно!

Джо развернулся и взглядом впился в меня.

— Неверно, ты просто твердишь себе это, чтобы оправдать работу, чтобы почувствовать себя хорошо и похлопать по спине за то, что работаешь в дрянной тюрьме.

— Сидар вовсе не тюрьма! — расстроенно и потрясенно возразила я.

— Ты ведь уходишь ночью, а они остаются. Для них это тюрьма. Думаешь, кто-то из них хочет находиться там? Эта контора — долбанная комната ожидания смерти. Господи, я проработал там всего год, а мне уже хочется прикончить себя!

— Я не сиделка, а косметолог! Ничего не смыслю в предоставлении персонального ухода! И ты хоть видел, сколько лекарств женщина принимает? Я некомпетентна во всем этом. Ответ: нет! Ни при каких условиях! Попроси Трейси, попроси Келли, да кого угодно, кто действительно в этом спец!

Слова сорвались с губ прежде, чем успела их осмыслить, и я увидела, как что-то изменилось в выражении его лица. Последующий ответ был краток:

— Ты ей нравишься.

Я снова покачала головой.

— Мне нужно идти на работу.

— Ах, точно, в закусочную, — произнес Джо с выраженной пренебрежительностью.

— Точно! — прошипела. — На оплачиваемую работу.

— Не опоздай, — только и сказал он, и даже эти два слова прозвучали как фирменная издевка.

Я чересчур быстро вела машину в город, поэтому пришлось убедить себя быть менее расторопной, хотя все равно я хмурилась так сильно, что на лице оставались заметный морщины.

Андреа проводила меня злобным взглядом, хотя я не понимала по какой причине, ведь пришла на целую минуту раньше. Я взяла из шкафчика чистый фартук и отправилась работать.

Вечерняя смена только начинала заполняться людьми после рабочего дня, и я была рада увидеть полюбившегося гробовщика, сидящего на обычном месте. Джошуа Аллен мило улыбался. Он был удивительно жизнерадостным для человека, у которого мертвых клиентов больше, чем живых. Для тех людей, кто погряз в горе, мужчина являлся опорой, с любезностью и достоинством проводя их через непосильный процесс оформления документов и выбора гроба. Он был просто душкой. Я удивлялась, почему его не ухватила какая-нибудь женщина, но он был убежденным холостяком пятидесяти девяти лет.

— Все дело в запахе, — как-то раз поведал Джошуа. — Львиная доля женщин его не переносят. Он въедается в кожу, видишь ли. Я перепробовал все мыла и гели для душа. По крайней мере, им не придется бальзамировать мой труп, когда настанет время, ведь я уже на полпути к цели.

С тех пор как мужчина мне это сказал, я обязательно находила время, чтобы прийти домой, закинуть всю одежду и белье в стирку, потом принять душ и дважды вымыть волосы. Даже кроксы стала носить и оставлять их после работы возле трейлера. Одну пару погрызло какое-то мелкое животное, но такова цена, которую стоило заплатить, чтобы не пахнуть, как забальзамированный труп.

Помимо доброты, Джошуа рекомендовал меня на должность в Сидар-Корте.

Как обычно, между ним и следующими клиентами стоял невидимый барьер из пустых стульев. Мне стало грустно: Джошуа ведь был таким милым человеком. Он даже снял черный галстук, чтобы не расстраивать других посетителей, однако сильный запах формальдегида было не скрыть.

— Здравствуйте, Джошуа! Как поживаете?

— В полном порядке, Фиона, а ты как?

— Хорошо! Что будете заказывать сегодня: как обычно, или попробуете специальное блюдо?

Мужчина подмигнул мне: большие и совиные глаза скрывались за очками как у Джона Леннона, которые были в моде тридцать лет назад.

— Думаешь, стоит заказывать специальное блюдо?

Я и не ожидала, что он даже рассмотрит эту идею — каждый будний день вечером Джошуа заказывал меню завтраков: яичницу, картофельные оладья, тосты, пирожки из сосисок и бекон.

— Ну, — неуверенно начала, опуская блокнот, — думаю, понравятся ребрышки с глазированной морковкой.

Мужчина задумчиво кивнул, затем робко улыбнулся.

— Наверно, стоит попробовать.

Марта, наша кухарка, как раз собиралась разбить два яйца на сковородку, когда я сообщила ей, что Джошуа будет есть ребрышки.

— Но он всегда ест два яйца, картофельные оладья, тосты, пирожки из сосисок и три кусочка бекона.

— Не сегодня, — заявила я, вскинув бровь. — Полагаю, разнообразия хочет.

Вечер выдался насыщенным, но удалось мельком увидеть, как Джошуа уверенно ужинает. И только когда я подошла к нему, чтобы убрать тарелку, то поняла причину внезапного изменения выбора.

— Ну как, понравилось? — поинтересовалась я.

— Вкуснятина, — ответил Джошуа, одергивая воротник рубашки. — Я тут подумал, Фиона, может, выпьешь со мной чашечку кофе?

Я уставилась на него в недоумении. Он раньше не предлагал ничего подобного — видимо, это действительно была ночь первых разов Джошуа. Я улыбнулась и помотала головой.

— Очень мило с Вашей стороны, однако Андреа не разрешает обслуживающему персоналу сидеть с посетителями.

Его уши покраснели.

— Э-э, понятно. Тогда лучше поторопиться. Куда бы ты пошла, если бы хотела выпить кофе?

— То есть на свидание?

Слова вырвались из уст, чем успела сдержаться. Джошуа приглашал меня на свидание? Вот это да. Он мне нравился, но не в этом смысле, к тому же был старше моего отца.

Он радостно кивнул.

— Да, свидание. — Его взгляд устремился на стол, а щеки и шея покраснели подстать ушам. — Я… познакомился кое с кем.

Облегчение нахлынуло на меня.

— Познакомились кое с кем?

Джошуа снова кивнул, моргая, и встретился со моим изумленным взглядом.

— Что ж, круто. Очень круто. У нас здесь очень вкусные пироги, о чем Вы уже знаете. Мужчина решительно кивнул. — Ну, — понизила голос, хотя шансов быть услышанной на фоне десяток разговоров и звона столового серебра были малы, — в «Кофейне Ден», которая недавно открылась, очень мило. Но только никому не говорите, что я так сказала, а то Андреа сразу же уволит.

Он застенчиво улыбнулся.

— Спасибо, Фиона.

— Не за что! Повеселитесь со своей приятельницей. Она счастливица, Джошуа.

Если до этого лицо мужчины было пунцовым, то теперь стало еще краснее. Он и в самом деле был душкой.

Он оставил большие чаевые, и мы распрощались. Той ночью в трейлере, когда я осталась в одиночестве, то предалась размышлениям. Джошуа выбрался из скорлупы, будучи готовым рискнуть. Почему же я не могла выбрать? Затем вспомнила слова Джо Фокса о Долли и слова самой Долли о том, что это ее последнее приключение. Может, стоило поехать с ними? Я ни разу не бывала в Вегасе; черт возьми, я дальше, чем на семьдесят миль от Сидар-Рапидс, ни разу не выезжала. Чего я теряла? Ну, работу, к примеру. Я была уверена, что Джошуа даст отгул, а в Сидар-Корт по-прежнему работала только два раза в неделю после обеда, так что, скорее всего, руководство не будет против. Я точно знала, что Андреа не позволит взять двухнедельный отпуск, что значило одно: потеряю эту работу. Плюс, не стоило рассчитывать на то, что подработка останется, когда я вернусь.

Что бы сказала Мэрилин?

«Если б я соблюдала все правила, то никогда бы ничего не добилась».

Я оглядела крошечный трейлер. Все, чем располагала — немногим — на белом свете, находилось в этих четырех стенах.

Перевела взгляд на свою любимую фотографию Мэрилин, где актриса была одета в облегающее платье из золотого ламе: глаза полуприкрыты, губы накрашены фирменным красным цветом, а руки — на бедрах: волевая, но сексуальная поза.

Клянусь, она говорила мне: «К черту правила, Фиона».

Точно, Мэрилин!

Похоже, я собиралась ехать в Лас-Вегас.

Глава семнадцатая

Блетчли-Парк, июнь 1942

Сильвия

Лейтенанту Тадеусу «Скипу» Миллингтону было около тридцати: красивый, загорелый, ладно сложенный, улыбчивый, обаятельный. Все девушки по уши влюблялись в него. Скип был воплощением богатства, привилегий и американского гламура и, конечно же, довольствовался всеобщим вниманием. Кроме того, обладал остроумием и животрепещущим любопытством. И, как оказалось, еще и добродушный.

Сержант разительно отличался ото всех: смуглая кожа, черные волосы и темные, как угли, глаза, которые поблескивали, когда он был весел или зол. Он был ниже лейтенанта ростом, но широкий и сильный, со слегка раскосыми глазами и высокими скулами. Мужчина не был похож ни на кого из тех, кого я когда-либо встречала, и казался диковинным со вкрадчивым, молчаливым, настороженным взглядом, который ничего не упускал из виду.

— Сильвия — один из наших лучших лингвистов и криптографов, — заявил бригадный генерал Тилтман во время представления.

Он не мог не заметить удивления и изумления американцев, однако оставил без внимание и то, и другое.

— Ранее девушка занималась немецкими шифрами, а теперь приписана к 7-ому домику и японской группе шифровальщиков, где будете работать. Она покажет, что к чему. Ладно, оставляю вас в ее надежных руках. Всего доброго, господа.

Бригадир зашагал прочь, его мысли были заняты более неотложными делами. Задача состояла в том, чтобы объяснить американцам суть нашей работы. Казалось удивительным, что хоть раз я могла говорить свободно.

— Вы их ведущий криптолог, правильно понял?

Выражение лиц американцев было недоверчивым, поэтому мой энтузиазм приутих.

— Это что, шутка-прибаутка? — спросил лейтенант, взглянув на молчаливого сержанта. — Тилтман пускает нам пыль в глаза? Она выглядит как дитя. Без обид, мэм, — и повернулся ко мне, в то время как я молча кипела от ярости.

Важно понимать, что в сорок втором году Блетчли отличался от других военных мест и всего мира в целом. Здесь женщины работали наравне с мужчинами, в равной степени разделяли тяготы ночной смены и ответственность за напряженную работу. Я уже привыкла к их почтению и уважению. Эти янки испытывали мое терпение.

— Вы свободно владеете немецким и японским языками? — Лейтенант, в тоне которого слышался явный скептицизм, обратился ко мне.

Поэтому, вместо того чтобы вести себя по-британски и ставить светоч под сосуд, я встала перед ним.

— Да, все верно, — ответила резким голосом, который, как подозреваю, звучал скорее как у Вивьен Ли, моей любимой актрисы: я трижды смотрела в кинотеатре фильм «Пламя над Англией» и дважды — «Унесенные ветром». — А еще говорю и читаю на греческом, современном и древнем; латыни, конечно; англо-саксонском, французском и русском. Здесь находится Правительственная школа кодирования и шифрования, а не секция для бойскаутов.

Лейтенант моргнул, затем разразился хохотом.

— Вот это поворот! Как удается справляться со всем этим, милочка?

— Благодаря бесчисленным часам учебы, — я дала весьма нудный ответ. — И предпочитаю, чтобы ко мне обращались как к помощнице командира отделения Вудс, либо ПКО Вудс, а если эти слова слишком сложны, просто Вудс. Сэр.

Он склонил голову, от смеха голубые глаза заискрились.

— Мои извинения, мэм. Ohayou gozaimasu. Ogenki desuka?²

— Genki desu. Arigato, lieutenant-san³. И в ответ на вопрос скажу так: я вижу закономерности в языках, поэтому меня выбрали для изучения японского. За одиннадцать недель выучила.

Лейтенант заухмылялся.

— Вот это да. Мой отец был дипломатом в Токио, так что пришлось учить язык по старинке. Полагаю, Вы профи. Начнем же, ПКО Вудс.

Я отрывисто кивнула, все еще довольно раздраженная, а когда повернулась, сержант ухмылялся: его лицо озарилось весельем. И Боже, как все переменилось! Темные красивые черты преобразились, а когда я покраснела, мужчина подмигнул.

Пришлось отвести взгляд.

Действуя в рамках инструкции, я провела их по всему поместью, показав все, что разрешил бригадир Тилтман: от домиков до церкви, конюшни и коттеджа, где хранились бомбэ машины, огромные британские электромеханические устройства, запрограммированные на расшифровку немецких кодов и созданные инженерами Почтового ведомства. Также имелось разрешение обсуждать 7-й Домик, что казалось очень странным, ведь я никому не смела рассказывать о работе. В БП даже не рекомендовали разговаривать с людьми из других отделов. К конфиденциальности относились серьезно — неосмотрительность могла стоить жизни.

Пока мы шли по бетонным дорожкам между уродливыми хижинами Ниссена, американцы внимательно слушали и задавали интересующие вопросы. Отрадно было чувствовать, что тебя воспринимают всерьез, особенно после не важного старта. Мало того, Гарри и мои родители думали, что я вступила в Женскую вспомогательную военно-воздушную силу, чтобы стать не более чем клерком. Каждую неделю я писала родителям дежурное письмо, заполняя две страницы и ничего не рассказывая. Не могла поведать собственной семье, людям, которых я любила, что моя роль была значительна, однако была в состоянии показать этим американцам.

Одно из главных отличий моей работы от расшифровки немецких кодов заключалось в том, что японские военно-морские коды являлись в основном «книжными» шифрами: обычные слова и фразы заменялись группой цифр или букв, а оставшийся текст на ромадзи шифровался символ за символом. Если кому-то везло, то можно было получить захваченную кодовую книжку, если нет, то приходилось потрудиться, чтобы разгадать ее с помощью частотного анализа, но на самом деле взломать их было довольно просто.

Немецкие же коды использовали механическое шифрование — пресловутые машины «Энигма» и «Лоренц». А это требовало совершенно иного подхода, которым занимался мистер Алан Тьюринг и его вычислительные дешифровальные машины. Криптограф был не слишком любезен со мной, однако уверяли, что он просто гений.

Когда я попыталась расспросить американцев об работе на станции ХИПО, они переглянулись меж собой и замолчали. Я бросила на них нетерпеливый взгляд.

— Разве не для этого вы здесь? Чтобы поделиться сведениями? Поверьте, если б я говорила так откровенно с кем-то, еще и без разрешения, меня бы отправили в тюрьму на четырнадцать лет, что будет вполне заслуженно. В конце концов, мы на одной стороне.

Я верила в сказанное, хотя к тому времени уже избавилась от наивности и понимала, что знание — это тоже сила: расшифрованный код мог означать разницу между жизнью и смертью для тысяч моряков в Тихом океане.

— Аргумент засчитан, — сказал лейтенант. — Спрашивайте, и я отвечу на те вопросы, на которые смогу.

— Справедливо. — Я довольно равнодушно улыбнулась.

Так у нас состоялся откровенный и честный обмен информацией.

— Что можете рассказать о ДжиЭн-25? — вопросил лейтенант.

— То есть Общий оперативный код японского флота. Чтобы его взломать, мы использовали статистические методы для расшифровки цифровых шифров. Тогда думали, что разгадали, но даже расшифрованные сообщения было трудно прочитать, поскольку они были полны сокращений и кодовых имен. В итоге мы, естественно, справились.

— Естественно, — сержант Блэк улыбнулся.

После целого утра, в течение которого рассказывала о способах и средствах, кодах, шифрах и прочих криптографических вещах, я валилась с ног от усталости и ужасно проголодалась.

— Скажите, могу я угостить обедом, чтобы загладить вину за то, что был козлом при нашей встрече? — поинтересовался лейтенант.

— Можете выпить кофе в комнате отдыха в главном зале или в столовой сразу за воротами.

— Я не это имел в виду, я...

— Буфет бесплатный, а я замужем, — сказала с некоторой надломленностью в голосе.

Его выражение лица смягчилось.

— Мы с Чарли тоже женаты, однако сочтем за милость, если придете пообедать с двумя одинокими американцами вдали от дома.

— Неужели эта фраза действует на всех впечатлительных барышень, которых встречаете, лейтенант Миллингтон?

Сержант Блэк удивил тем, что громко рассмеялся. Широкая улыбка показала удивительно белые зубы.

— Твои бестолковые реплики сегодня не срабатывают, Скип, — усмехнулся сержант.

Я покраснела до кончиков ушей.

— Если на этом все, сэр, — холодно отчеканила я, — меня ждет работа.

Отдала честь и развернулась, чтобы уйти.

— Не уходите, прошу, — попросил лейтенант. — Простите. Прозвучало как-то неправильно. Нам действительно не помешала бы компания. Хотелось бы пообедать с Вами, чтобы отблагодарить. Никаких издевок, обещаю. Можем устроить пикник у озера, чтобы все убедились, что встреча невинная. Что скажете?

Бригадир Тилтман велел относиться к этим людям с уважением, причитающимся нашим союзникам, и лейтенант очень мило извинился. Кроме того, было так приятно посидеть у озера теплым летним днем, особенно после такой долгой и мрачной зимы.

— Хорошо, буду рада. Возможно, вы будете не так счастливы, когда отведаете снук, который подают в кафетерии.

— Что такое «шнук»? — спросил лейтенант.

— Что ж, — начала я, понизив голос. — Поговаривают, что это рыба, однако мы все считаем, что это остатки подметок, да и испускает рыбешка вонь грязных носок.

— После такого описания я обязан попробовать!

После прихода в столовую мужчины долго и пристально разглядывали снук, отказались от конины, потом остановили выбор на оладьях со «Спэмом», и мы понесли тарелки к озеру.

Несколько маленьких гребных лодок уже вышли на берег, и нередко можно было увидеть людей гребущих, словно на Темзе.

Неподалеку на теннисном корте проходил парный матч, и какой-то мужчина крикнул: «Хороший удар!»

Если б не курьеры на мотоциклах, снующие туда-сюда по гравийной дороге, можно было бы подумать, что нет никакой войны.

— Вы давно знакомы? — вежливо поинтересовалась я.

— Нет, мэм, я кадровый морской пехотинец, а вот Чарли Конь записался добровольцем после Перл-Харбора.

Тон посуровел, когда он это проговорил, и я поняла, что причина их вступления в войну была болезненной, поэтому быстро сменила тему.

— Чарли Конь — это прозвище?

Сержант Блэк бросил раздраженный взгляд на старшего офицера.

— Нет, мэм, это Скип так пошутил. Думаю, у вас тут так не говорят, но то, что вы называете «судорогой», мы зовем «конь чарли»⁴.

— Потому что ты вечно весь настрой сбиваешь, — добродушно ответил лейтенант.

Я не привыкла, чтобы офицеры и рядовые так свободно общались друг с другом. Это было интригующе и, очевидно, они были хорошими друзьями.

Внезапно лейтенант взглянул на наручные часы.

— Черт, пора бежать. Через десять минут встреча с бригадиром Тилтманом, не думаю, что ему понравится, если заставят ждать.

— Определенно не понравится! — согласилась я.

— Приятно было познакомиться, мэм, — он улыбнулся. — Еще увидимся, не сомневайтесь.

Я наблюдала за тем, как Скип уходит, пребывая в легком разочаровании, ибо он действительно был довольно приятным собеседником, и, боже, этот голос! Голос был восхитителен: глубокий и тягучий подобно паточному сиропу. Все американские солдаты звучали как кинозвезды.

— Это еще и потому, что я индеец, — признался сержант Блэк, возвращаясь к предыдущему разговору. — Он называет меня «конь Чарли», потому что все индейцы оседлывает лошадей.

— Неужели? — удивилась. — Из какой части Индии родом?

Мужчина громко рассмеялся.

— Нет, мэм. Мой народ — коренные американцы из племени Саук и Фокс.

Прошла секунда, прежде чем я поняла эту информацию, а когда поняла, воскликнула:

— Боже! Ни разу не встречала краснокожих индейцев.

Я захлопнула рот ладонью, словно пытаясь заставить слова вернуться обратно. Глаза сержанта Блэка были строгими, как отполированные камешки, и я поняла, что ляпнула не то.

— Это, наверное, было очень невежливо с моей стороны? Простите. В Блетчли-Парк должны были отучить от привычки говорить, не подумав.

Сержант Блэк слабо улыбнулся.

— Я слыхал и похуже. Может, читали о Джиме Торпе на Олимпийских играх в Стокгольме в 1912 — он был из племени Фоксов в Оклахоме?

— Боюсь, что не знаю его.

— Что ж, я из племени Мескваки, в переводе с нашего языка — «Люди Красной Земли»...

— Ой, как в Девоне?

— Простите?

Отчего я говорила такую чепуху? Мои щеки зардели, и я еще больше заволновалась.

— Почва в северном Девоне красного цвета. Когда рабочие вспахивают поля, она такая яркая! По-моему, выглядит очень красиво.

— Правда? Возможно, Вы не ошиблись, сказав «краснокожие индейцы», ведь некоторые племена использовали охру для боевой раскраски. Но думаю, что белые подразумевали бронзовый цвет нашей кожи. Не переживайте насчет этого.

— Очень мило с Вашей стороны, — прошептала, пылая от смущения.

— Вы огорчены тем, что я без боевой раскраски?

На мгновение ужаснулась, затем поняла, что сержант Блэк дразнит меня.

Я смущенно хихикнула.

— Немного, раз уж об этом заговорили. Знаю-знаю, я полная простофиля.

— А по-моему, Вы милая.

Я сморщила нос.

— Как щеночек, что ли?

— Да, но с куда большей дерзостью.

Я склонила голову набок, не зная, что такое «дерзость» и хорошо ли им наличествовать, но поскольку сержант все еще улыбался, я решила, что, наверно, да.

— Что ж, — начала говорить я, — как бы ни был прекрасен этот пикник, пора возвращаться к работе. Провожу обратно.

— Кстати, — проговорил мужчина, закуривая сигарету, — вероятно, должен поведать Вам, что я не шифровальщик.

Мы были уже на полпути к 7-му Домику, когда сержант Блэк сообщил эту поразительную новость. Я уставилась на него, неженственным образом приоткрыв рот.

— И теперь стало интересно, кто я такой, зачем я здесь и нужно ли меня пристрелить? — усмехнулся он.

Я моргнула, сбитая с толку и изрядно напуганная, но решившая не подавать виду. Моя челюсть сомкнулась со звучным щелчком, и я вскинула подбородок, отвечая:

— Руководство не выдало оружия, так что придется биться руками.

Он явственней заулыбался.

— Ну и дела.

— Полагаю, Вас наняли для выполнений серьезной работы, а не развлечений.

— Дерзкая! Как и говорил. И да, мэм, наняли для настоящей работы: я не дешифровальщик, а радист-шифровальщик.

У меня вновь отвисла челюсть.

— Господи! Правда? До меня доходили слухи о шифровальщиках времен Великой войны, однако никак не ожидала встретить одного из них. Правда? Вы радист-шифровальщик? Расскажите же побольше!

Он продолжал улыбаться, тогда как я лепетала, взволнованная и раздраженная одновременно.

— Раз уж мы будем так тесно сотрудничать, то, полагаю, могу рассказать. Устная передача данных была впервые введена моими братьями, племенами Чероки и Чоктау, во время последней мировой войны. Их шифры отродясь не разгадывались врагом, поэтому хотят сделать то же самое в нынешней войне, так что, полагаю, можно сказать, что мы снова в моде. — Взгляд мужчины сделался серьезным. — Более четырехсот моих братьев Навахо, Команчей и Хопи с юго-запада были завербованы, и я записался добровольцем вместе с двадцати семью другими мужчинами из племени Мескваки: восемь из нас были выбраны в качестве радистов-шифровальщиков.

— Вы утверждаете, что шифры ни разу не разгадывались. Как это работает?

Мужчина улыбнулся моему энтузиазму. Возможно, я выглядела как белка в колесе, однако языки и шифры завораживали, а тут появилась редкая возможность узнать.

— Язык племени Фокс — это диалект алгонкинского языка, который более распространен на северо-востоке. Мы родом из страны Великих озер: люди были рыбаками, а также фермерами и охотниками и собирателями. Но сейчас я просто из старой доброй Айовы, которая названа в честь племени Иовай. Язык племени Фокс — то, что лингвисты называют «инклюзивным языком», по крайней мере, так говорится. Я вырос, разговаривая на этом языке, задолго до того, как заговорил по-английски.

— До чего же интересно. Где выучили английский?

Я была потрясена, узнав, что не все американцы росли, говоря по-английски.

— В школе. Люди пытались вытравить из нас индейство.

В голосе сержанта прозвучала горечь, и я опешила, подумав, не пора ли перестать задавать вопросы, но он продолжил говорить:

— Итак, существуют два типа шифров: первый основан на словах из нашего языка, каждое слово представляет собой букву из алфавита от А до Я. Второй тип кода более простой: просто перевод с английского на язык Фоксов. Если того или иного слова нет, мы его придумываем.

— В смысле?

— Скажем так: хотите упомянуть словосочетание «подводная лодка» — в моем языке для обозначения этого нет слова, поэтому мы называем ее «железная рыба», и товарищ на другом конце рации понимает, что я имею в виду.

Я хохотнула.

— Железная рыба! Чудно! Какие еще есть выдуманные слова?

— «Mahkwa» переводится как медведь. Так что «железный медведь» можно употребить, подразумевая под этим танк. Знаете, что за животное скунс?

— Да, вонючие черно-белые грызуны.

— Так точно. На языке Фокс это слово звучит как «shekâkwa». Используем его, когда речь заходит о нацистских орудиях.

— Серьезно?

Он покачал головой, смеясь.

— Боже, но хотелось бы, что так оно и было!

— Вы подшучиваете надо мной! — воскликнула, весьма взволнованная этим фактом.

— Может, чуть-чуть.

— Вот как! Расскажите что-нибудь еще, сержант Блэк.

— Что хотите знать?

— Даже не знаю: расскажите все, что угодно. Это захватывающе.

Мужчина удивился. Он терпел мои вопросы — я осознавала это, — однако ничего не могла поделать со своим любопытством.

— Хорошо, у нас есть сложные слова, которые в английском языке будут целым предложением. Могу сказать: «Информация была передана генералу», — произнеся лишь «paehtāwāēwesew». Дословный перевод будет: «Он услышан властями».

По мере того как Чарли углублялся в объяснения, я поняла, что могу многому научиться у этого мужчины.

Я была так разочарована, когда показался 7-й Домик. Могла бы слушать сержанта весь день: незнакомые слова звучали как поэтическая шероховатость.

Язык, который только могла себе представить, на котором говорили о горах, озерах и образе жизни.

— Так интересно было поговорить с Вами, сержант Блэк, — сказала я, официально протягивая руку.

Мужчина осторожно пожал ее: смуглая кожа контрастировала с моей бледностью. Слишком много поздних смен и мало солнца.

— Я был только рад, мэм, — ответил мужчина.

Так я впервые встретила сержанта Чарли Блэка.

Глава восемнадцатая

Строберри-Пойнт, июнь 2019

Фиона

Джо Фоксу потребовалось еще семь недель, чтобы отремонтировать лиловый «Кадиллак», а к середине июня мы были готовы к поездке.

Он спланировал маршрут, по которому мы будем находиться в дороге от шести до семи часов в день, что было вполне разумно, хоть я и беспокоилась о том, что Долли столько времени в пути не выдержит. Меня беспокоило, что он недооценивает, сколько времени требуется Долли для того, чтобы сделать что-то; беспокоило, как часто ей нужны будут перерывы на туалет. Но ведь парень возил женщину в мотоколяске, и я понятия не имела, как ему удалось. Возможно, я была той, кто недооценивал Джо Фокса. И все же я места себе не находила.

Директриса Сидар-Корт довольно неохотно разрешила взять отпуск, хотя и дала понять, что ее не порадовало, что я прошу две недели отпуска, хотя проработала там всего четыре месяца, что было справедливо, хотя формально я была самозанятой. Джошуа отнесся к этому нормально, даже с ободрением, и договорился с другим танатокосметологом, чтобы та временно взяла на себя мою работу.

А Андреа тут же меня уволила, затем снова наняла, поскольку не смогла найти никого другого за такой короткий срок, и отказалась уточнять, будет ли работа моей, когда вернусь. Новость стала не из приятных, но к тому времени я уже с нетерпением ждала поездки.

И тут Трейси породила сомнения — по крайней мере, я забеспокоилась.

— Будет не хватать Долли, — призналась коллега. — У бабули взрывной характер.

— Она будет отсутствовать всего пару недель, — осторожно произнесла я, не желая, чтобы кто-нибудь сложил два и два, и пришел к выводу, что я поеду с Долли. И с Джо Фоксом.

— Кто тебе это сказал? — полюбопытствовала Трейси. — Слышала, она переезжает обратно в Милуоки, чтобы быть ближе к друзьям. Не думаю, что у нее есть семья.

— Ой, я неправильно поняла, — ответила, хотя думала совсем не об этом.

При первой же возможности я отправилась в комнату Долли и закрыла дверь.

— Долли, предупредили о поездке? Трейси сказала, что Вы переезжаете обратно в Милуоки.

Ее глаза сверкнули и она изобразила лучший акцент чикагского гангстера:

— Эта дыра обходится мне две тысячи баксов в неделю, дорогая. — И потом — к счастью — заговорила нормальным голосом: — На лишние четыре тысячи долларов можно отлично тусануть в Лас-Вегасе.

— Но, Долли, нет никакой гарантии, что будут свободные места, когда вернетесь... если только реально не хотите поехать в Милуоки?

Женщина похлопала меня по руке.

— От всех этих переживаний покроешься морщинами, Фиона. Так, куда я дела жемчужные серьги? Женщина не одета, если на ней нет жемчуга. — Она подняла на меня взгляд. — Мэрилин говорила что-то о жемчуге?

— Мэрилин обожала жемчуг, — я вздохнула. — Джо Ди Маджо подарил ей прекрасную 16-дюймовую нить жемчуга во время медового месяца.

Долли удовлетворенно кивнула.

— А через год актриса надела жемчуг в суде, когда разводилась с ним. После этого подарила украшение подруге.

— Эх-х, романтик в душе, но совсем непрактичная, — Долли покачала головой. Я не поняла, о ком она говорит — обо мне или о Мэрилин.

Однако поняла, что она спросила о Мэрилин, чтобы отвлечь от переживаний. Вместо этого я позвонила Джо Фоксу, чтобы спросить: что парень думает о том, что Долли освобождает свою комнату. Наступила тишина, и я подумала, что звонок прервался.

— Ты тут?

— Да, да, но она права: четыре штуки — сумма немаленькая. Долли знает, что делает.

— Ты нисколько не волнуешься?

Он сделал паузу, дав понять, что волнуется.

— Не собираюсь переживать из-за этого, — наконец отозвался Джо. — Когда вернемся обратно, ей выделят комнату.

— Не выделят, если они все будут заняты! — возразила я. — По итогу придется везти в Милуоки.

— Они не выкинут девяносто семилетнюю женщину на обочину, — отчеканил парень. — Заселят в одну из комнат отдыха, пока не освободится место.

Я ненавидела факт того, что ожидание свободной комнаты в доме престарелых означало ожидание чьей-то смерти.

— Хорошо, — вздохнула я, не очень-то поверив.

— Только не бросай меня сейчас, — нетерпеливо сказал он.

— Я и не собиралась! — возмутилась я.

— Похоже на то. Заберу вас завтра. И почему, черт подери, мы не можем уехать до одиннадцати утра?

— У Долли для тебя сюрприз, — загадочно ответила я.

Он хмыкнул и предупредил:

— Не опаздывайте.

И повесил трубку, прежде чем успела ответить.

— Грубиян! — проворчала я и показала язык телефону.

На следующее утро пораньше приехала в Сидар-Корт, чтобы помочь Долли с сюрпризом. Женщина уже успела позавтракать, умыться, одеться и собраться.

— Фиона, дорогуша! — радостно воскликнула, увидев меня. — Готова к приключению?

— А то! Предвкушаю, — призналась я, надевая фартук поверх платья.

Я помогла ей сесть в кресло, затем покатила в ванную, чтобы вымыть и покрасить волосы.

На все ушло два часа: результат был, по правде говоря, поразительным, и Долли пребывала в восторге.

— Моя душа, ты превзошла саму себя! Я в восторге. Спасибо.

— Не за что, — счастливо отозвалась я.

— А теперь выкроилось время выпить чашку чая, прежде чем прибудет наша колесница.

Я не была уверена, что чай — отличная идея, помня по прошлому опыту, что через сорок минут после того, как женщина его выпьет, ей понадобится сходить в туалет, однако это было неотъемлемой частью Долли. Я не сказала ни слова.

В без пяти одиннадцать я подкатила Долли ко входу Сидар-Корта, где Келли, Трейси и еще несколько сиделок ждали, чтобы попрощаться с ней. Увидев ее, они начали хлопать.

— Улетно выглядите, Долли, — сделала комплимент Трейси. — Будет не хватать Вас. У Нормана разбито сердце.

— Ах, мужики, — сказала Долли с улыбкой. — Женщина всегда должна вызывать у них желание. Кроме того, зачем мне дряхлый старикан, если есть молодчики?

Трейси наклонилась, обнимая Долли, затем вокруг женщины столпились другие сиделки. За несколько коротких месяцев Долли стала всеобщей любимицей. Несмотря на радостный момент, я ощутила нотку печали — в Долли кипела жизнь, и все же было неизбежно, что свет скоро померкнет навсегда. Я отогнала эту мысль: нужно стать похожей на Долли и жить настоящим моментом.

— Куда отправляетесь, Долли? — спросила Трейси, уставившись на меня.

В этот момент послышался басовитый движок «Кадиллака», который направлялся по длинной дорожке. Когда тачка приблизилась, я заметила, что верх был опущен. Автомобиль выглядела так гламурно и эффектно, как того желала Долли.

Что бы я ни думала о Джо Фоксе, парень был отличным механиком. Все еще терпеть его не могла, но признавала его талант. Тоскливо задумалась о своей ржавой Берте.

— Боже, неужели это…? — начала было Келли, затем захохотала и захлопала в ладони, тогда как Долли лучилась улыбкой, глядя на сиделок.

Я гордо стояла рядом, в то время как Джо Фокс остановился возле входа и вышел из «Кадиллака».

— Обалдеть, Долли! — ухмыльнулся он. — Выглядите как... черт, не знаю. Как называется этот цвет?

— Лиловый, голубчик, — заявила царственно с широкой улыбкой. — Фиона окрасила седину в цвет, подходящий к моей тачке.

Верно — окрасила: покраска доллинных седых волос в крутяцкий лиловый цвет стала одним из ярчайших моментов моей работы в качестве косметолога. Разумеется, лак для ногтей был такого же цвета.

— Выглядит отменно, — он хмыкнул.

— Лучшая работа Фионы, — Долли улыбнулась так, что походила на кота, объевшегося сметаны, и пригладила лиловые локоны.

Джо Фокс взглянул на меня, и показалось, что заметила малейший отблеск чего-то похожего на одобрение. Хотя, я могла ошибаться.

Келли и Трейси изумленно наблюдали, как парень помогает Долли сесть на пассажирское сиденье. Я хотела пристегнуть ее ремнем безопасности, но его не оказалось, и я с досадой поняла, что «Кадиллак» был построен до того, как ремни безопасности стали считаться необходимыми. Оставалось понадеяться, что Джо Фокс был хорошим водителем.

Он отмахнулся от меня, когда подошла помочь погрузить тяжелые чемоданы Долли в багажник. Молчаливо наблюдала за происходящим. Если Фокс и дальше будет относиться так, будто я не стоила того, чтобы с ним разговаривать, две недели станут сложными. Радость от того, что ему понравились цветные волосы Долли, исчезла.

«Ты едешь ради Долли», — напомнила себе.

Когда я присела на заднее сиденье, сделалось весело от вида удивленных лиц персонала Сидар. Я задумалась: не стоит ли притвориться, что меня просто подвозят в город? Однако в конце концов решила, что чем меньше я скажу, тем меньше придется потом кривить душой.

В тот момент, когда солнце отражалось от полированном лаковом покрытии Кадиллака, а символичный акульи плавник четко вырисовывался в профиль, началось путешествие в Лас-Вегас, в город второго шанса: тысяча шестьсот три мили, двадцать восемь часов за рулем и свободная дорога.

Глава девятнадцатая

Блетчли-Парк, Накануне летнего солнцестояния, 1942

Сильвия

— Будем плясать до рассвета!

Я хихикнула. Барбара показала красивое вечернее платье, которое планировала надеть на танцы в канун Праздника летнего солнцестояния, организованное местным Женским институтом в блетчливском здании муниципалитета.

— Вряд ли! Увидишь: он закончится в пол-одиннадцатого, а девушки из института выведут нас через две минуты и посадят на последний автобус, — безрадостно сказала я.

Губы подруги растянулись в высокомерной улыбке.

— Не для нас! Видишь ли, Вудс, мне лишь раз будет двадцать, и я намерена выжать от жизни все. Поедем на поезде до Уэмбли, потом пересядем на метро в городе и поужинаем в «Одденино» на Риджент-стрит. А еще посмотрим, открыт ли тот магазин, в котором, как балаболят, продают шелковые юбочки из немецких парашютов. Хм-м, хотя не уверена, что хочу носить что-то, сделанное Джерри, даже если это шелк. В любом случае, когда отужинаем, то пойдем в кафе «Рояль» по соседству и.. нет! Пойдем в «Савой» или, может, в «Ритц», а потом будем плясать босиком в Грин-парке до рассвета.

Ее глаза были закрыты от восторга, а руки прижаты к груди. Девушка напоминала ангела, готового пасть.

— Нельзя просто взять и уехать в Лондон, — заявила я, будучи как всегда благоразумной.

— Конечно, можно! Просто нужно успеть на ранний поезд домой и явиться на смену в восемь утра опрятными и все дела.

Голова раскалывалась лишь от одной мысли о том, что я буду танцевать всю ночь, а потом работать в восьмичасовую смену над японскими шифрами.

— Ой, не будь такой моралисткой, Вудс, — надулась Барбара. — Молодость бывает лишь раз в жизни, а некоторые люди этого даже не понимают.

Мы обе замолкли, несомненно, думая обо всей погибшей молодежи. Только на прошлой неделе в газетах писали о двух молодых лондонских парнях, друзьях, подобравших мину на корнуолльском пляже⁵ и разлетелись на куски. Их родители погибли во время блица. В войнах страдали не только солдаты.

Барбара почувствовала мою нерешительность.

— Ну же, Вудс. Давай забудем об ужасной войне хотя бы на одну ночь.

Я подумала о родителях в Годалминге, доблестно выполнявших свой долг; о людях, погибших во время бомбардировок британских городов, и о солдатах, погибших во всех уголках мира; о Гарри, чей разум был разрозненной и мятущейся пустошью. Думала о собственной жизни и утомительной, невыносимо молчаливой работе по выполнению обязанности.

— Ладно, я в деле!

Барбара засияла и послала воздушный поцелуй.

Вместе с Ренами, которые не дежурили, из Кроули-Грейндж, мы сели на автобус БП до Блетчли, затем высадились в городе, а не у входа в Парк. Девчонки обрадовались, увидев, как группа военных вошла в здание муниципалитета. Вернее, большинство из них были взволнованы.

— Переоцененные, озабоченные и все тут, — фыркнула Эдна, самая старшая Рен — девушке было двадцать восемь — и самозваный лидер. — Обойдусь без америкосов, которые выделываются и ведут себя так, словно они здесь хозяева. И уж точно не стану с ними танцевать!

— Вот же старая брюзга, — захохотала Барбара, а Эдна бросила на нее взгляд полный отвращения. — Лично я надеюсь, что они оправдают свою репутацию.

Я хихикнула и прикрыла рот ладонью. Даже будучи знакомой с подругой целый год, Барбара все еще была способна шокировать меня.

— Итак, расскажи-ка побольше о своем удивительно загадочном сержанте Блэке, — попросила, в то время как мы шли к станции. — Тебе не кажется, что мужчина похож на Кларка Гейбла?

— Он не мой сержант Блэк, — церемонно поправила я, отчего Барбара снова расхохоталась. — Хотя соглашусь, пожалуй, он действительно немного похож на Кларка Гейбла без усов. За исключением глаз — они гораздо темнее.

— Много времени провела, заглядывая в темные, задумчивые глаза, пока наслаждалась романтическим пикником? — настойчиво вопрошала Барбара.

— Я просто выполняла приказ.

— Божечки, тебе приказали устроить пикник? — поддразнила Барбара.

— Нет, дуреха! Но было очень приятно посидеть после целого утра марша по всему БП.

— Ты б и не призналась, что знакома с янки, если б я не заметила, как вы сидите наедине у озера.

— Мы были не наедине, с нами сидел лейтенант.

— Не сидел, когда я увидела, как вы мило общаетесь, — едко заметила Барбара.

Становилось все не по себе от этого разговора, и Барбара поняла это, взяв меня под ручку и сменив тему.

— Просто подтруниваю, душка. Слышала что-нибудь о Гарри?

— Нет, — я вздохнула. — Даже не знаю, отправили ли его снова. Полагаю, в какой-то момент об этом узнаю.

Барбара сделала паузу, затем приблизилась к моему уху и прошептала:

— Не стоит говорить об этом, но все равно скажу: 74-й эскадрон был отправлен в Палестину в качестве бригады по техническому обслуживанию американских «Либераторов», так что он не пилотирует. Все, что я могу сказать на данный момент, Вудс. Мой рот на замке!

Я одарила подругу благодарным взглядом, зная, что девушка может попасть в неприятности за то, что рассказала даже крупицу информации.

— Спасибо, — тихо поблагодарила я.

Она ничего не ответила, но сжала мою руку.

Странно было выходить не в форме, надевать летнее платье и новую пару туфель, которые обошлись в пять купонов на одежду и больше, чем стоило тратить из скудных сбережений — тридцать два шиллинга! Но туфельки были такими красивыми: белого цвета с темно-синей отделкой. Кожа была в таком дефиците, что, как только появлялась информация о том, что в магазин что-то поступило, сразу же образовывалась очередь; пришлось простоять в ней более двух часов, чтобы приобрести их.

Мне даже посчастливилось отыскать старую помаду, в тюбике которой еще оставалось немного последней сильно оберегаемой роскоши. Некоторые девушки делали тушь для ресниц из жженой пробки и вазелина, но такое мне было не по вкусу. Капрон, однако, был совершенно не в ходу, а шелковых колготок не видела с сорокового года. Вместо этого использовали жидкие колготки — что-то вроде коричневой краски для ног — и рисовали сзади «шов» карандашом для бровей. Некоторые девушки использовали подливку, однако результат был неравномерным, хотя и привлекательным для местных собак. Оглядываясь, диву даюсь: отчего же мы так беспокоились о мелочах, но в те дни приличные девушки не ходили на танцы с оголенными ногами. Мы все находились в одной лодке, такова была жизнь в те времена.

Порой все казалось таким ненастоящим, словно война происходила где-то в ином месте. И все же я осознавала, что все бараки полностью укомплектованы, что сотрудники ночной смены уже работают, что работа, которую выполняли, спасала сотни, если не тысячи жизней. Но один вечер я позволила себе насладиться молодостью и танцами с лучшей подругой. Вместе со многими другими я намеревалась упаковать свои проблемы в сумку и оставить все заботы позади.

— Приветствую, ПКО Вудс.

Я сразу поняла, кому принадлежит этот дразняще приятный голос, и обернулась, встретившись взглядом с ухмыляющимся лейтенантом Миллингтоном, а рядом с ним, с легкой улыбкой на смуглом лице, стоял сержант Чарли Блэк.

Я почувствовала, как жар разливается по щекам, но сумела ответить невозмутимо:

— Добрый вечер, лейтенант Миллингтон, сержант Блэк. Какой сюрприз.

— Надеюсь, приятный сюрприз и счастливое совпадение? — осведомился он, оглядывая Барбару, которая выглядела очень заинтересованной.

— Это моя хорошая подруга Барбара Тантрам, командир отделения в Женском вспомогательном ВВС, — официально представила, оставив без внимания насмешливые слова. — Барбара, это лейтенант Миллингтон из Корпуса морской пехоты США и сержант Блэк из 168-й армии США.

— Очень приятно познакомиться, мисс Барбара. Пожалуйста, называйте нас Скипом и Чарли.

— Буду называть так, как пожелаете, если угостите нас выпивкой, — ответила Барбара, явно настроенная на флирт.

— Барбара! — возмущенно прошипела я.

Лейтенант просто ухмыльнулся и отдал ей честь.

— С удовольствием, мэм. После вас, — и махнул рукой в сторону здания муниципалитета, заполненной девушками и мужчинами в форме.

— Мы не сможем, — быстро пролепетала я. — Едем на вечеринку в Лондон.

Мужчины обменялись взглядами: между ними возникло некое молчаливое согласие.

— Если у вас нет сопровождающих, будем рады предложить свои услуги, — объявил он, его взгляд метался между нами. — Посещение вечеринки звучит заманчиво, к тому же есть кое-что, что подсластит уговор. — И достал из кармана пиджака небольшую бутылку американского виски.

— Думаю, мы отлично поладим, Скип, — согласилась Барбара, приняв протянутую руку. — А хвостовой Чарли может сопровождать Сильвию, но Вам лучше присматривать за ней, а не то…!

— Так точно, мэм, — рассмеялся сержант, затем повернулся ко мне. — Может, расскажете, почему она назвала меня «хвостовым» Чарли? Или я не должен знать?

Я демонстративно сцепила руки перед собой.

— Это прозвище для тылового стрелка, — объяснила я. — Мой супруг — пилот в Королевском ВВС.

Сержант Блэк кивнул.

— Он, должно быть, очень храбрый.

— Так и есть, — утвердительно кивнула в ответ.

Я почувствовала на себе взгляд сержанта Блэка, но он ничего не ответил.

Мы молчаливо шли к станции, слушая, как Барбара болтает, а лейтенант восторженно смеется.

После недолгого молчания Чарли прочистил горло.

— Итак, день летнего солнцестояния — это что-то важное для британцев?

— Не совсем, — отозвалась, отвлекшись на то, как Барбара и лейтенант передавали друг другу бутылку виски. — Всего-навсего длинный день. В древности люди праздновали его. Говорят, именно для этого был построен Стоунхендж.

— «Стоун» что?

— Ой! — воскликнула, взглянув на него. — Стоунхендж — это гигантский круг из камней в Уилтшире, которому, вероятно, четыре или пять тысяч лет. Археологи говорят, что он привязан к летнему солнцестоянию, а может, и к зимнему — никто толком и не знает.

Мужчина кивнул, по губам скользнула легкая улыбка.

— Мое племя зовет его «benawi», что значит «Луна в день летнего солнцестояния». «Akikekwi» переводится как Луна во время озеленения, а «babokwi» — Луна во время тепла или холода.

— Какая прелесть! Ваш язык такой живой, богат эпитетами.

— Благодарю, — искренне произнес мужчина. — Не многие белые люди так считают. Приятно, что Вы так думаете.

Я покраснела.

— Я интересуюсь языками. Но не все они так поэтичны, как у Вашего племени.

Его улыбка стала теплее.

— Что ж, «ttakimakwa» переводится как «луна медвежонка», когда рождаются медвежата, что приходится на время между зимы и ранней весны; «takwania» — луна во время твердого наста, то есть снега; «webenawi» — луна во время опадающих листьев, значение вроде как ясно; «abaminekia» — луна во время возвращения в летний лагерь, когда в прежние времена пожилые люди разбивали лагеря на поляне. Мы больше так не делаем. Живем на своей земле уже более девяноста лет. Когда-то мы носились подобно порывистому ветру, однако теперь дела обстоят иначе.

— Это гораздо интереснее, чем скучное солнцестояние, — заулыбалась я. — Расскажите побольше!

Он усмехнулся.

— Вот факт, который придется по душе: мое племя — Мескваки — сражалось на стороне англичан в Войне за независимость.

— Правда?

— Да. Только толку от этого было мало.

— Ярко представляю, особенно после того, как американцы подвели нас, британцев!

— Мой народ они «подводили» в течение следующего столетия и даже больше, — тихо отметил он. — Нам даже не давали полного гражданства до двадцать четвертого.

Я была потрясена, но, возможно, не так сильно, как он думал.

— В Великобритании женщины получили право голоса только в двадцать восьмом, — начала говорить. — А в БП мужчинам платят в два раза больше за ту же работу, что и женщинам. Сейчас имеются женщины, работающие во всех мужских профессиях, однако женщине, работающей на заводе, платят в два раза меньше, чем мужчине, работающему на том же заводе. А если женщина будет настолько неуклюжа, получив травму, то будет получать на семь шиллингов в неделю меньше, чем мужчина с такой же травмой.

Он скромно улыбнулся.

— Мы оба происходим из угнетенного народа.

Я была рада, что сержант не обиделся за то, что я обратилась к излюбленной мною темы касательно оплаты труда и равенства. В конце концов, эта война касалась не только мужчинам — мы все ее переживали.

— Возможно, все станет лучше, когда победим нацистов, — выдохнула я.

— Возможно.

Мужчины курили сигареты, пока мы ждали поезда; Барбара тоже сделала несколько затяжек со Скипом.

— Говорю же, Вудс, ты не промах, — прошептала она. — Скип мог бы быть младшим и более красивым братом Эррола Флинна. Такой симпатяжка!

Девушка подмигнула и захихикала. Я не смогла удержаться от ответной улыбки. Я была так счастлива, что Барбара стала моей подругой.

Наконец прибыл поезд — переполненный, как и следовала ожидать, — и мы втиснулись в вагон. Снова передавали бутылку виски, а поскольку я никогда не пила ничего крепче хереса, отказалась. Барбара была раскрасневшейся и уже подвыпившей. Я наблюдала за тем, как она коснулась руки лейтенанта, похлопала по плечу, затем нагло дернула за прядь коротких светлых волос.

Вероятно, они почувствовали мое беспокойство, и я заметила, что после этого бутылка стала передаваться реже; мы болтали о сельской местности, через которую проезжали: до чего же зеленые участки, до чего же «миленькие» коттеджи и домики, до чего же кукуруза желтая.

— Думаю, мы любим Британию гораздо больше, чем британцы любят нас, — заметил лейтенант, вскинув бровь. — «Запоздали на прошлую войну, опоздали и на эту», верно?

— Вовсе нет, — ответила я. — Мы очень рады, что вы с нами.

— Особенно если у вас есть жвачка, приятель, — хихикнула Барбара. — А еще лучше — капроновые колготки!

— Посмотрим, что смогу сделать, — лейтенант хохотнул.

Мы проболтали всю дорогу до Лондона, и за следующие девяносто минут я почувствовала себя комфортнее, чтобы называть их Скипом и Чарли.

Я была ужасно впечатлена, когда Скип с помощью убалтываний выбил столик в «Кафе Рояль», в шикарном ресторане, где ужин стоил шесть шиллингов шесть пенсов, почти половину моей недельной зарплаты. Меню было на французском языке.

Я чувствовала себя гламурной и взрослой, когда мы ужинали салатом из спаржи и филе морского языка «Хорошая хозяйка» — блюдо на двоих, которое я разделила с Чарли. Барбара и Скип ели «Неаполитанские эскалопы», что оказалось телятиной с соусом из помидоров и базилика. Потом наелись мороженого и почувствовали себя счастливчиками. Не хотелось думать о том, как отелю удалось раздобыть такие деликатесы, которые посетители ели из стаффордширского фарфора с серебряными столовыми приборами. Нам подали настоящий кофе, и мы сделали вид, что не замечаем воронку от бомбы на другой стороне Риджент-стрит, мимо которой прошли по дороге сюда.

Закончив пить, Барбара и я направились в дамскую комнату. Подруга долго наносила помаду, и я уведомила, что подожду снаружи. Ни Скипа, ни Чарли не было видно, поэтому просто ждала, стараясь не попасться на глаза группе американских военных, которые стояли в фойе.

Один из них все-таки подошел, широко улыбаясь, что не соответствовало его холодным, жестким глазам.

— Выглядишь как милая девка с хорошими белыми зубками. Уверен, ты не сопроводишь какого-нить там негроида⁶.

Мой пульс участился, а мороз пробежал по коже. В БП было не так много темнокожих, однако я познакомилась с восхитительным офицером-ямайцем, с которым несколько раз общалась. Я и раньше слышала слово на букву «н», но никогда с таким непринужденным презрением, с такой злобой. Также слышала, что американские собратья не очень хорошо относятся к темнокожим солдатам. Я оскорбилась во многих отношениях, не знала, что и ответить, и была слишком зла, чтобы испугаться.

Но, хвала Богу, Скип и Чарли пришли вовремя.

— Почему бы вам не смыться, парни, — спокойно попросил Скип.

Солдат оглядел его с ног до головы, на лице появилась усмешка.

— Не стоит кипятиться. Просто подтрунивал над малышкой. Не знал, что она недоступна. Девка конечно слаще сахарка.

Чарли сделал шаг вперед и заговорил спокойным грозным тоном, от которого волосы встали дыбом:

— Настала пора удалиться.

— Не вопрос, Тонто, — рассмеялся мужчина и побрел к своим друзьям.

На мгновение я подумала, что Чарли последует за ним, но Скип взял его за руку и решительно сказал:

— Спокойно, сержант. С нами дамы, о которых нужно позаботиться.

Чарли сжал кулаки, и я решила было, что мужчина проигнорирует Скипа, однако он глубоко вздохнул и тряхнул головой, как бы отгоняя неприятную мысль.

— Есть, сэр, — отчеканил сквозь стиснутые зубы.

Позади меня появилась Барбара.

— Орава слюнтяев, — ругнулась подруга, сжав мою ладонь. — Мы не позволим им испортить вечер. Отправляемся в «Ритц».

Мы старались проникнуться атмосферой вечеринки, но я всегда буду помнить выражение лица Чарли.

Глава двадцатая

День первый, июнь 2019

Фиона

План первого этапа путешествия заключался в том, чтобы доехать до Омахи, проехать пятьдесят миль на юг до Айова-Сити, затем начать долгий путь на запад, проехать Де-Мойн и спустя триста двадцать миль и пять часов финишировать в мотеле «Слип Инн» рядом с аэропортом в Картер-Лейк.

Еще до того, как выехали с Строберри-Пойнт, реакция других водителей была заметна: они пялились, махали или мигали фарами, проезжая мимо, и казалось будто бы мы знаменитости, мчащиеся мимо в лиловом «Кадиллаке».

Проблемы начались уже через десять минут поездки.

— Джо, подними крышу, а то слишком ветрено, — жалобно проговорила Долли.

Не хотелось напоминать, сколько раз женщина говорила о том, как приятно ощущать ветер в волосах. Как и во многих других случаях в жизни, реальность не соответствовала мечте.

Мы съехали на обочину, чтобы поднять крышу. Белая крыша грациозно поднялась и защелкнулась. Кадиллаку, возможно, было уже более шестидесяти лет, однако то был самый роскошный автомобиль, в котором когда-либо ездила. К сожалению, сидя на заднем сиденье, ощущала себя как на корабле в волнующемся море, так как машина вяло покачивалась. Я понадеялась, что в ближайшее время не укачает.

Пятнадцать минут спустя Долли захотелось в уборную. Догадывалась, что придерживаться какого-то графика не удастся. Я взглянула на Джо Фокса, но он не выказал никаких эмоций.

Мы остановились у небольшой кофейне в Манчестере, всего в двадцати милях от Строберри-Пойнт, помогли Долли пересесть из машины в инвалидное кресло, затем я покатила женщину в туалет для инвалидов. Поскольку мы пользовались удобствами, я сочла нужным заказать у бариста два кофе и горячий чай. Понятия не имела, какой кофе пьет Джо Фокс, поэтому взяла черный, без сахара, хотя на всякий случай положила в сумочку пару пакетиков с мешалкой.

Десять минут спустя показалась Долли.

— Кайфово все-таки опорожнить кишечник, — весело сказала она.

— Долли! — упрекнула я, стараясь не рассмеяться.

Ей не очень-то понравилось пить чай из бумажного стаканчика, а не из фарфора, к тому же женщина категорически отказывалась делать это в движении, так что мы сидели в машине у кафе и потягивали напитки.

К двенадцати наконец-то снова тронулись в путь, а спустя час, уже недалеко от Айова-Сити, Долли заявила, что хочет есть, поэтому заехали в первую попавшуюся придорожную закусочную. Выехали мы оттуда только после двух часов дня.

Когда Долли была в туалете, я высказала опасения:

— Если будем ехать в таком темпе, то не доберемся до Омахи. План Б есть?

— Неужели не можешь расслабиться хоть на пять минут? Все равно вечером доедем до Омахи. Осталось всего четыре часа.

Меня задел его язвительный тон.

— У нас ушло три часа на то, чтобы проехать семьдесят пять миль, — заметила я, парень же лишь пожал плечами.

— Ты всегда такая дерганая?

Фокс развернулся и ретировался, а я смотрела вслед. Все еще восхищалась его непринужденной походкой и стройным, подтянутым телом. Неужели парню приспичило хамить только мне? С Долли он то и дело улыбался и мягко смеялся, а когда разговаривал со мной, то вел себя так, словно съел что-то мерзкое. Почему я так ему не нравилась? И что еще важнее: почему меня это все еще волновало?

Он помог Долли вернуться в машину, я же заняла место на заднем сиденье. К тому времени как пересекли реку Айова, Долли уже крепко спала. Джо Фокс взглянул на меня в зеркало заднего вида, янтарные глаза насмешливо сощурились, он плавно ускорился, в течение следующих часов придерживаясь скорости, превышающей допустимую на десять миль.

Не обращая внимания на его торжествующее выражение лица, я пялилась на квадратные участки возделанных полей, сквозь которые местами виднелась красноземы, и предавалась размышлениям. Я ни разу не путешествовала, ни разу не выезжала с Айовы, а теперь предстояло пересечь полконтинента. Трудно было осмыслить миллионы жизней, мимо которых проезжали, и не знать их испытаний и трудностей, их любви и потерь. Были ли мы все связаны меж собой каким-то грандиозным, безымянным планом? Какие иронии судьбы привели к этому моменту, к этой машине, к этим людям?

Постепенно почва темнела: маленькие поля превращались в бескрайние просторы нивы и кукурузных полей по мере того, как мы продвигались на запад, в штаты Великих равнин, — „до колена дорастает“, как говорится, „как июль четвертый в силу вступает“.

Я тоже уснула. Долли проснулась только к пяти часам.

— Где я? — спросила женщина с нотками паники в голосе, которые заставили окончательно проснуться.

— Все в порядке, Долли, — успокаивающе заверил Джо Фокс. — Мы едем в Лас-Вегас ради грандиозного приключения.

— Куда?

Улыбка сползла с лица Фокса, а обеспокоенные глаза метнулись вверх, чтобы взглянуть на меня в зеркало.

Я наклонилась, проговорив медленно и четко:

— Выспались, Долли? Мы едем в Лас-Вегас, чтобы повеселиться. Ночь проведем в Омахе в мотеле. Уже почти доехали.

Я положила руку ей на плечо, и она потянулась, крепко сжав мои пальцы.

— Спасибо, Лора, — тихо поблагодарила. — Там будет туалет?

На лице Джо Фокса читалась растерянность, когда Долли перепутала имя, однако он никак не прокомментировал.

— Через пару минут доедем до ближайшей уборной.

На самом деле, чтобы добраться до следующей стоянки, потребовалось еще полчаса, и к этому времени Долли совсем расстроилась.

Когда наконец нашелся туалет для инвалидов, было уже слишком поздно. Я завезла Долли внутрь, а Джо Фокс молча передал сумочку, в которой лежала чистая урологическая прокладка, и привела ее в порядок.

По окончании, я увидела в ее глазах печаль и унижение.

— Не старей, Фиона, — посоветовала она.

Я сжала ладонь женщины. Что я могла ответить? Вместо того чтобы сразу вернуться в машину, покатала женщину по магазину, настаивая на том, чтобы набрали сладких закусок, и чтобы все, что купим, соответствовало цвету тачки и ее волос. Эти слова рассмешили Долли, и через несколько минут паника осталась позади.

Она радостно болтала, когда мы вернулись в «Кадиллак», и Джо Фокс помог ей сесть на свое место.

— Возьми виноградную конфету, Джо! — воскликнула, протягивая пакет со снэками. — Она лиловая. Фиона считает, что сегодня все должно быть лиловым.

Я начала было забираться на свое обычное место, когда он положил руку мне на плечо.

— Спасибо, — тихо произнес парень.

Я удивленно взглянула на него.

— Пустяки, — застенчиво улыбнулась.

Он медленно покачал головой.

— Ничего подобного, — возразил Фокс. — Это было нечто.

Когда солнце начало склоняться к горизонту, окрашивая облака в огненно-оранжевый цвет, переходящий в розовый, мы подъехали к мотелю «Слип Инн». Джо зарегистрировал номера — одноместный для себя и двухместные мини-апартаменты для меня и Долли по соседству.

Мы все устали и проголодались, однако Долли заявила, что не хочет больше никуда идти, а я не могла оставлять женщину одну в незнакомом номере, поэтому Джо вызвался найти еду на вынос.

После долгого сна в машине Долли уже проснулась и пребывала в восторге от поездки.

— Так приятно подышать свежим воздухом, — проговорила женщина, не замечая, что кондиционер обдувает комнату ледяными порывами, и усмехнулась. — Так приятно быть вдали от других узников.

Я усмехнулась в ответ, так как именно этого она ожидала. Сердце защемило от мысли, что старость проходит именно так: бренное тело, мятущийся рассудок и место, куда другие пожилые — «узники» — отправляются в последний путь.

— Джо — хороший водитель, — отметила она.

— Согласна, — признала. — Хотя была б не прочь помочь ему с вождением, пожелай он того.

— Умеешь управлять ручником? — поинтересовался он.

Я слегка подпрыгнула, так как не слышала, как парень вошел.

— Умею, — ответила, — но дело было давно. У отца был Эф-350 с удлиненным кузовом и механической коробкой передач. Чуть не довела его до слез, когда выжала сцепление, но в конце концов научилась ездить.

— Дала задний ход, — сказал Джо.

Я слегка рассмеялась.

— Видел бы, как я на этой колымаге по подъездной дорожке дома разъезжала. Точно устроила представление для соседей!

— Я училась водить на «Железной Лиззи» двадцать восьмого года с ручным управлением, — весело добавила Долли. — Приходилась каждый раз дважды нажимать на сцепление и вставлять рычаг переключения передач на место.

— Вы тогда жили в Милуоки? — полюбопытствовала я.

Она моргнула и на мгновение выглядела растерянной. Затем вновь разулыбалась.

— Разумеется! Теперь к делу: Джо, что ты там насобирал?

— Тебе, Долли, макароны с сыром; пицца и упакованный салат с гарниром для меня и Мэрилин.

На этот раз в голосе Фокса не было высокомерия, так что пропустила прозвище мимо ушей, но я слишком хорошо помнила, как парень назвал меня «толстой Мэрилин». Я ковырялась в салате, хотя была очень голодна. Затем взяла кусок пиццы, решительно напомнив себе, что вес не определяет человека. К тому же Джо мог быть добрым. Парень помнил, что Долли со вставными зубами нелегко есть тесто и салатные листья.

— Куда отправимся завтра? — спросила Долли.

— Едем без остановок до Небраски, — ответил Джо, — и переночуем в Оглале.

— А, племя сиу, — обрадовалась Долли. — Ты ведь Танец Солнце исполняешь?

Он устремил посерьезневший взгляд на женщину, который затем сделался непроницаемым.

— Похожие ритуалы, — голос был лишен интонации.

— А ты из какого племени? — надавила она.

Он на секунду замешкался, словно не желая отвечать.

— Апачи, — сказал наконец.

Долли захлопала в ладоши.

— До чего же здорово. Завтра можем остановиться в полдень, чтобы смог пообщаться с духами.

— Все в норме, — сказал он, покачав головой, потом повернулся ко мне. — Доедать собираешься?

— Нет, сам доедай. Я наелась.

Я почувствовала, что Фокс не хочет обсуждать свои традиции, что удивило.

— Однажды я встретила Олу Рексрут, — начала рассказывать Долли. — Чудесная женщина. И красавица.

Я взглянула на Джо, гадая, знает ли он, о ком говорит Долли, но он лишь пожал плечами.

Долли выглядела нетерпеливой.

— Из племени лакота? Вы, скорее всего, слышали о ней?

Мы оба покачали головами.

— Боже мой! Ну, нагуглите в своих трубках. — Затем она пристально посмотрела на Джо. — А тебе не кажется, что пора узнать побольше о своем племени?

Джо что-то пробормотал, встал и начал убирать мусор. Наступило неловкое молчание, которое я заполнила, включив телек. Найдя местный канал, мрачно посмотрела прогноз погоды: на завтра прогнозировался проливной дождь.

— Я поведу, — предложила, когда Джо нахмурился, глядя в телевизор.

— Как хочешь.

Прилив энергии Долли иссяк, и я помогла женщине лечь в постель.

— Все таблетки приняли? — спросила я.

— Я вполне в состоянии заниматься самолечением, когда будет надобность, — огрызнулась она и повернулась на бок, чтобы уснуть.

Я опешила, однако решила, что если потребуется помощь, то Долли сама попросит. Тем не менее принимать лекарства в нужное время было очень важно. Я решила не спать.

Несмотря на усталость, мною овладело беспокойство и в то же время бодрость. Тихонько двигаясь, я взяла книгу и отнесла стул к двери, чтобы посидеть снаружи и прочитать несколько страниц. Скорость чтения у меня была низкой, хотя читать книжку «Кровь ручья Мэри» нравилось.

Я удивилась, увидев, что Джо уже там, сидит в тишине, тогда как сумерки сползают в темноту.

— Ты в норме? — осторожно поинтересовалась я.

— Ага.

Несмотря на краткий ответ, не решалась уйти. Не похоже, чтобы парень был в счастливом расположении духа. Я держала книгу рядом с собой, чтоб он ее не заметил, так как не была готова к тому, что он спросит, почему читаю историю о многолетней жизни коренной американке и ее семьи.

— Раньше я никогда не выезжала за пределы Айовы, — призналась. — Думала, что звезды будут выглядеть по-другому.

Он уставился вверх, профиль — строгий и суровый. Казалось, он погрузился в раздумья, плечи были непривычно сутулены.

— Они и выглядят по-другому, — отозвался через несколько минут, удивив тем, что заговорил. — В прошлом мое племя использовали положение звезд, чтобы определить, когда сажать урожай или охотиться на бизонов. Звезды не двигаются, а мы — да. Мы находимся на корабле, плывущем сквозь пространство и совершающем круг за кругом.

Прошла б тысяча лет, прежде чем я догадалась бы, что Джо может так говорить.

— Думаю, это прекрасно, хотя звучит как-то одиноко.

Он ничего не ответил, и мы сидели в тишине, наблюдая, как на небе одна за другой появляются звезды: их яркость приглушалась неоновым сиянием городских огней.

— Прости, что обозвал тебя толстой, — произнес он.

Затем встал и прошел в свой номер, тихонько закрыв дверь.

И, возможно, прошла еще тысяча лет, потому что я и не надеялась, что Джо Фокс когда-нибудь извинится передо мной.

Глава двадцать первая

Лондон, 21 июня 1942

Сильвия

Чарли познакомил меня с Гленом Миллером и научил танцевать джиттербаг.

Находиться в его объятиях и так искусно перемещаться по танцполу было совершенно захватывающе. Танец дался легко, тело казалось воздушным.

Скип тоже был хорошим танцором, и мы с Барбарой прекрасно провели время в роскошном банкетном зале «Ритц», где была плюшевая обивка и полукупол над сценой.

Мы пили коктейли и смеялись до слез. Происходящее походило на сон — дивный, экзотический сон, — и в душе не было скованности. Я была девушкой, выросшей в серые годы Депрессии и в мраке зарождающейся войны. И вот — наконец-то — сбросила с себя безвкусие и научилась парить.

Мы танцевали до последней ноты, вздыхали, когда музыканты убирали инструменты к предрассветным часам, затем шли по росе Грин-Парка и вглядывались в темный монолит Букингемского дворца, испытывая чувство гордости и патриотизма с осознанием того, что внутри спит Король.

Я дрожала в предрассветной темноте и Чарли накинул мне на плечи пиджак. Устала, но сна ни в одном глазу, неуклюжа ходила, но чувствовала себя изящно. Когда мужчина взял меня за руку, не остановила его. Не хотелось останавливать.

Барбара и Скип скрылись за деревом, а мы с Чарли продолжали идти: гравийная дорожка хрустела под ногами.

— Этим вечером я хорошо провел время, — задумчиво сказал Чарли.

— И я! Все было чудесно. Самая лучшая ночь в жизни!

Когда он снова заговорил, его голос был низким и грубым, наполненным страстью, посерьезневшим от желания:

— Мне очень хочется поцеловать тебя прямо сейчас, Сильвия, но понимаю, что ты замужняя женщина. Не стану так неуважительно к тебе относиться.

У меня перехватило дыхание.

— И ты женат.

— Верно.

Его ладонь была теплой. Я чувствовала себя в безопасности. Словно дома. Но Чарли не был моим домом и никогда не мог им стать.

— Ты любишь свою супругу?

Мужчина ответил не сразу, казалось, обдумывал вопрос.

— Мы познакомились, когда были совсем молодыми. Она хорошая женщина.

Я кивнула, заметив, что не сказал, что любит ее.

— У вас есть дети?

Он искоса взглянул на меня.

— Нет.

— Сколько тебе лет, Чарли?

Его зубы блеснули в слабом лунном свете.

— Тридцать пять. Для такого ребенка, как ты, такой возраст кажется старческим.

— Я не ребенок, — тихо возразила.

— Нет, не ребенок, — согласился, голос сделался мягче. — Ты красивая женщина.

Я тоже это чувствовала: этот импульс страсти, эту настойчивую, рьяную потребность в другом человеке. Я желала Чарли всеми способами, какими женщина может хотеть мужчину.

Он несколько раз прочистил горло.

— Может, снова пойдем танцевать?

— С удовольствием.

Мы шли по траве, чувствуя себя единственными людьми во всем мире, слушая, как поют птицы и как Лондон просыпается, чтобы начать еще один день войны, полный лишений, нормирования, очередей за едой и упорной работы.

Но был и смех, и улыбки незнакомцев, и солнце, восходящее в ярких красках, подходящих для самого длинного дня в году.

Мы находились на полпути сорок второго года.

Мы все заснули в поезде и прибыли на станцию Блетчли с одутловатыми глазами и легким опьянением. Я проковыляла к 7-му Домику, новые туфли натерли мозоль на пятке, но никто не обратил внимания на помятый вид и даже на отсутствие формы. Пока человек выполнял свою работу, БП не беспокоился о таких мелочах.

Я бестолково провела весь день, сообщения плыли перед глазами. Испытала огромное облегчение, когда к концу смены смогла забраться в блетчливский автобус и вернуться в Кроули-Грейндж. Барбара разбудила, напевая куплет из мюзик-холла: «Поцелуйте меня на ночь, сержант-майор», однако я слишком устала, чтобы придавать этому внимание. Я не стала ужинать и проспала двенадцать часов.

Позже узнала, что, пока мы с Чарли танцевали, японцы начали бомбардировку форта Стивенс в Орегоне, на северо-западном тихоокеанском побережье Америки. Обошлось без жертв, имелись лишь незначительные ранения. То был единственный случай, когда военная база прилегающей территории США подверглась нападению Нацистского блока, но это заставило американцев опасаться вторжения, и впоследствии часть побережья была обнесена колючей проволокой для подготовки.

Когда новость была обнародована, я спросила Чарли, чего враг надеялся добиться этим.

— Полагаю, такова тактика устрашения.

— Никому войны не хочется, но приходится противостоять врагам. Трудно поверить, что кто-то считает Гитлера правым, — вздохнула я. — Но в этой стране есть даже Пятая колонна, которая его поддерживает. А слышал этого мерзкого Лорда Хо-Хо? Позорище! — Я замолкла. — Чего так улыбаешься?

— Потому что ты ужасна мила, когда увлечена. В смысле, страстна. Если вдруг сомневаешься, то это в хорошем смысле.

— Хм-м, не уверена, — рассмеялась я, радуясь, что он вывел меня из мрачного настроения.

— Может, сходим на сеанс в местный кинотеатр? Там показывают фильм «Иностранный корреспондент».

— Фильм отличный. Тебе понравится.

Он улыбнулся.

— Уже видела его.

— Да, но... не отказалась бы посмотреть его еще раз. Он удивительно хорош.

— Давай завтра?

— Прекрасно. Смена заканчивается в четыре часа дня, так что можем встретиться на автобусной остановке БП в пятнадцать минут пятого.

— Нет, — мужчина усмехнулся. — Никаких автобусов. Поедим на Джипе.

— Господи! Ты, должно быть, сэкономил свои паевые карточки по бензину. Ой, до чего же я глупая, у вас ведь нет нормирования, верно?

— Это просто свидание в кино, — сказал он более мягко, чем я того заслуживала.

— Прости. Я до ужаса неблагодарна и неприятна. Это определенно то, чего стоит ожидать. Может, спросить Барбару, свободна ли она?

На его лице появилось странное выражение, но потом мужчина улыбнулся:

— Конечно, почему бы и нет?

Но когда вечером я вернулась в Кроули-Грейндж, Барбара уже спала в своей койке. Я вошла на цыпочках, как можно тише, но старый пол скрипнул так громко, что она со стоном перевернулась.

— Здарово, Вудс. Ты ли это или стадо слонов?

— Прости, извини. Я старалась вести себя тихо.

Подруга села и зевнула.

— Знаю. Местечко-то жуткое, старое: сквозняки всю зиму, летучие мыши все лето, мыши в кладовке, не говоря уже о скрипучих половицах, викторианской сантехнике и пятидюймовом ограничении на воду в ванной. Я мечтаю о тепле. Мечтаю о шелковых колготках, шелковых пеньюарах и прочем белье. Мечтаю о том, чтобы горячей воды было столько, сколько захочу. Только представь! Ванна, наполненная до самой шеи. Вот к чему я стремлюсь, — драматично вздохнула девушка, отчего я хихикнула. — Кстати, пришло письмо. Кажется, от Гарри.

Мой смех стих, как вода из-под кран, и я подняла с койки хлипкий конверт. Бумага была ограничена, конверты были ограничены, вся наша жизнь была ограничена. Как же тошнило от этого.

Я уставилась на конверт, пытаясь понять содержимое по нацарапанному адресу, но в конце концов осторожно вскрыла его, будучи вторым человеком, который сделал это, поскольку конверт уже был прочитан цензорами Королевской ВВС.

Моя дорогая Сильвия,

Мы словно век не виделись, целую вечность или даже больше.

Ком эскадра отправил на отдых в ГВКГ в Шотландии, и я провел несколько месяцев, читая и гуляя по холмам. Вереск был очень красив.

Прости, что не писал, я был не в себе. Стыдно за то, как я вел себя, когда увиделись в то Рождество, — то мучило меня больше, чем думаешь. Ты была такой храброй и сильной, а я был таким слабым. Супруг не должен быть слабым, а я был. Думаю, теперь я сделался сильнее. Достаточно силен, чтобы не опираться на тебя, дражайшая С.

Остальные члены дивиз уже уехали в xx и более солнечные края, не могу написать куда, но скоро уеду к ним. Что бы ни случилось, знай, что я ни о чем не жалею. Ты всегда была лучшей частью меня.

Г.

Перечитала письмо несколько раз, не зная, что и думать. Не могла назвать причину, но написанное было похоже на прощание.

— Ты в порядке, Вудс? — мягко спросила Барбара.

— Да, в полном, спасибо, — ответила, вытирая слезу со щеки.

— Плохие вести?

— Нет, вовсе. Ты была права — письмо от Гарри. На самом деле он все еще в Блайте, но со дня на день присоединится к эскадрилье. С ним все в порядке. И я в порядке.

— Вот непруха, — сказала она с мягкой, понимающей улыбкой. — На ужин капустный суп. Думаю, нас ожидает бурная ночь.

Я принужденно расхохоталась и положила письмо в шкатулку для писем поверх других, полученных от супруга. Образовалась небольшая стопка.

После ужина рассказала Барбаре о приглашении Чарли на фильм.

— Не могу, Вудс. У меня ночная смена до конца недели, а потом Скип заберет меня в Оксфорд на выходные.

— На все выходные?

— Да, видимо, он хочет посмотреть все колледжи и покататься на лодке по Изиде.

— Барбара... хочешь сказать, что собираешься провести с ним ночь?

— Не надо так удивляться, Вудс. Это всего лишь небольшое развлечение, мы оба это понимаем. И ты должна признать, что он просто божественен, да и я уверена, что мужчина будет великолепен в постели.

Я была потрясена. Мне нравился Скип, однако он был женатым мужчиной, а Барбара — моей лучшей подругой. С другой стороны, кто я такая, чтобы судить? Особенно когда планировала свидание с Чарли, еще одним женатым мужчиной.

«Все невинно, — твердила себе, — Мы всего лишь держались за руки».

Вероятно, ложь, которую мы внушаем себе, наносит наибольший урон.

Глава двадцать вторая

День второй, июнь 2019

Фиона

Долли проснулась еще до рассвета и суетилась по комнате, стараясь не шуметь. Приятно было видеть женщину такой бодрой, хотя я не отказалась бы еще часок поспать.

Зевнув, приподнялась на постели, откинула простыни и, спотыкаясь, подошла к окну. Дождь хлестал по окнам, и когда я откинула шторы, небо было темным от грозовых туч.

— Доброго утречка, Фиона! — Долли улыбнулась. — Готова к новым приключениям?

— Готова хряпнуть кофе, — проворчала я.

— Может, сначала поможешь принять душ, — сказала она, вопросительно глядя на меня.

— Конечно, — усмехнулась, надеясь, что неохота не была очевидна.

Отродясь не горела желанием заниматься уходом за больными, а после работы в Сидар-Корте, такое и вовсе привлекало еще меньше. Персонал, с которым я там познакомилась, был приятным — мы в основном были родом из Айовы, где все добродушны, однако даже они могли проявлять ненароком халатность. Келли пожала плечами, когда Перл дала поносить кардиган Джудит, заявив, что вернут после следующей стирки, словно это было неважно. Перл, вероятно, не знала, что на ней надето, однако мне было не начхать. Произошедшее было небольшим пренебрежением, но оно имело значение. Жеральдо регулярно готовил блины и кексы с черникой, малиной и клубникой, хотя у большинства постояльцев— вставные зубы, они с трудом пережевывали мелкие семечки. Он так и не взял в толк, что не все пожилые постояльцы могут переварить чили и чеснок, которые мужик добавлял в каждое блюдо, сколько бы раз я ни просила оставить часть еды простой. Либо он действительно не соображал, либо ему было пофиг.

Долли, шатаясь, цеплялась за мебель, пока шагала до ванной. Женщина выглядела такой крошечной и хрупкой в старой ночной рубашке и поношенных тапочках. Запястья и лодыжки были худыми, точно прутики, и я могла видеть очертания согнутой спины и костлявых плеч. Вот она старость — медленное увядание, снижение функциональности, приближающаяся гибель.

Молодость внушает, что человек несокрушим, а когда возраст учит мудрости, уже слишком поздно учиться на этих суровых истинах. Многие постояльцы Сидара жили прошлым, пока жизненные испытания не отобрали их молодость, но только не Долли. Женщина была рада этому приключению и обожала знакомиться с новыми людьми. Когда она говорила о прошлом, это было связано с тем, что оно имело отношение к настоящему или будущему.

Я проследила, чтоб вода была приятной температуры, после чего помогала ей войти в душ. Она ухватилась обеими руками за поручень, позволив мыть ее. Я заставила себя быть абсолютно спокойной, намыливая ее мягкое тело, используя полотенце для рук в качестве мочалки.

В некотором смысле я научилась восхищаться сиделками в Сидарс. Работа была непростой. Требовались физическая работа, частая беготня, а личный уход мог быть довольно сложным. Когда впервые пришла туда, то расстроилась из-за того, что эти уважаемые мужчины и женщины были низведены до того, что им требовалась помощь в физических функциях. Это казалось унизительным. Если и имелась какая-то хитрость, то она заключалась в том, чтобы относиться к подобному беспечно.

Я закончила как можно быстрее, поскольку она уже устала стоять, но еще и потому, что это было ужасно — обращаться с такой красноречивой, интересной женщиной, как с маленьким ребенком.

Завернув ее в большое банное полотенце, помогла вернуться в спальню, медленно и осторожно одевая ее. Затем высушила феном лиловые волосы, чтобы Долли выглядела шикарно и более естественно.

— Спасибо, душка, — поблагодарила она, с удовольствием нанося на лицо пудру и подрисовывая брови.

После того как закончила одеваться и надела симпатичные капри с лодочками — точно такие же, как у Мэрилин в фотосессии, отснятой Бароном в пятьдесят четвертом, — Джо постучал в дверь.

Парень явился с инвалидным креслом Долли и огромным зонтом для гольфа, на котором красовалась надпись «Слип Инн».

— Твою ж налево! Дождь льет как из ведра, Долли. Придется бежать, чтобы попасть на завтрак.

— Крутяк! — рассмеялась она, как будто промокнуть сродни дару. — Погода помогает чувствовать себя живой!

Джо стянул с кровати одеяло и обернул вокруг нее так, что она стала похожа на гигантское тако, затем передал зонтик мне.

— Постарайся держать его над Долли, — проинструктировал, пока я натягивала пальто.

Мы помчались через парковку и, смеясь, влетели в столовую, стряхивая капли дождя с волос, как мокрые собаки.

Джо взглянул на меня и усмехнулся. Прежде Фокс не одаривал меня своей ослепительной улыбкой, и я раскраснелась от волнения.

Шведский стол оказался обильным: мы наложили на тарелки поджаренные рогалики, яйца, фрукты и йогурт. Долли попросила тосты с повидлом и чайник. Официант принес горячую воду с пакетиком чая, подогретый хлеб и абрикосовое повидло.

— Долли, может, стоит съесть что-нибудь более полезное, возможно, яйца? — вежливо посоветовала, женщина же окинула меня веселым взглядом.

— Здоровое питание! Пурга ведь. Пища не сделает человека бессмертным.

Я заметила, что Джо старается не рассмеяться, поэтому пожала плечами и оставила все как есть. Долли выглядела вполне счастливой, и она дожила до девяноста семи, делая все по-своему.

После того как закончили есть, Джо загрузил вещи в машину, а я покатила Долли в ванную.

Когда мы отправились в путь на запад, дождь не прекращался, и грозовые тучи, казалось, все ближе теснили нас. Дворники машины работали на максимальной скорости, но даже при этом временами казалось, что находимся мы под водой.

Долли задремала, и мои глаза тоже закрывались, точно загипнотизированные темпом работы стеклоочистителей. Я находилась далеко от Айовы, от дома, от всех плохих воспоминаний: словно вся жизнь прошла в этой машине, раскачивающейся в ритме дороги, невидимой, как пятнышко на пейзаже, едущей дальше, всегда к западу.

Приснилось, что еду в поезде: огромные колеса катятся по пыльной земле, небо сияет голубизной, солнце нещадно палит. Воздух — горячий и сухой, высасывает влагу с поверхности земли, а океан — на расстоянии тысячи миль.

Постепенно я вынырнула из глубин сна, зевнула и протерла заспанные глаза. Все еще шел проливной дождь; воздухозаборники не позволяли стеклам машины запотевать.

Я наклонилась вперед и коснулась плеча Джо.

— Хочешь поведу?

Парень коротко улыбнулся.

— Пока справляюсь. Может, после обеда.

— Как скажешь.

Я откинулась назад, наслаждаясь новым миром между нами. Надеялась, что он затянется. Джо был таким непредсказуемым, таким непостижимым, и только Долли могла пробудить в нем все самое лучшее.

Голова женщины покачнулась, отчего та проснулась.

— Господи, неужели все еще льет?

— Ага, — отозвался Джо.

— Это напоминает английское лето, — Долли ухмыльнулась. — Мой первый супруг был родом из Сан-Диего. Не мог поверить, что в Британии может быть так влажно в июне.

Мы с Джо обменялись взглядами в зеркале.

— Притормози-ка! — внезапно воскликнула женщина. — Джо, останови тачку!

Потребовалось пара секунд, чтобы понять, что она имеет в виду, и мне это не понравилось. И Джо тоже.

— Долли, это плохая идея, — заявил парень, замедляя ход машины, но не останавливаясь. — Нельзя просто так подвозить этого парня — он может оказаться кем угодно.

— Боже правый, Джо, — сказала Долли. — Я б и пса не оставила на улице в такую погоду. Мы не можем бросить его на обочине. У нас полно места.

— Джо прав, — согласилась я. — Он может быть опасен.

— Бред сивой кобылы! Нельзя думать о людях только самое плохое — это приведет к несчастной жизни. А теперь тормози!

Скрепя сердце, Джо свернул на обочину и позволил мужчине нагнать тачку. Он начал бежать трусцой, словно опасаясь, что передумаем и оставим его позади. Уж очень этого хотелось, тем более что незнакомец сядет рядом со мной. У него мог быть нож или даже пушка.

Вместо того чтобы забраться в машину, он постучал по окну Джо.

— Спасибо, что остановился, мужик, — сказал он. Дождь стекал с его бейсболки. — Хотите, положу вещмешок в багажник?

— Конечно, — настороженно ответил Джо, открыв багажник.

Мужчина повозился в задней части машины, захлопнул и сел рядом со мной.

— Я вам всем очень благодарен за помощь, — проговорил, сняв кепку и проводя ладонями по подстриженным волосам. — Не думал, что кто-то остановится: доброе действо — что дождь в засуху.

Обветренное лицо свидетельствовало о человеке, всю жизнь проведшим на природе. Я прикинула, что нашему попутчику около сорока. Волосы были темными, но на висках серебрилось, и у мужчины были ярчайшие голубые глаза, которые когда-либо видела. Он не походил на маньяка с топором. Хотя, с другой стороны, такие всегда не похожи на маньяков.

— Как тебя зовут, солдат? — полюбопытствовала Долли, поворачиваясь так, как только могла.

Ухмыляясь, он наклонился вперед.

— И что же меня выдало, мэм?

Долли заулыбалась, ее глаза заблестели.

— Сумка — одна из улик, а еще — осанка, держишься как солдат.

Мои брови взметнулись вверх, и я заметила, что Джо тоже удивился. Попутчик лишь смущенно покачал головой.

— Что ж, благодарю, наверно, хотя уже несколько лет как не служу.

Долли мудро кивнула.

— Ах, военнослужащие не теряют ту искорку. Меня зовут Дороти Портер, а это мои юные друзья — Фиона МакКлауд и Джо Фокс.

— Приятно познакомиться, мисс Портер, товарищи. Мое имя Декс Фрейзер.

— Декс, можешь звать меня Долли, — важно попросила она.

С одежды Декса капало, у ног образовалась лужица, а когда печка в тачке начала его сушить, в салоне появился сильный запах немытой одежды. Никто ничего не сказал, однако я видела, как щеки Декса вспыхнули от смущения. Я пришла к выводу, что топорщика не стал бы беспокоить запах собственного тела. Забавно, какие пути порой выбирает разум.

Долли была еще болтливее, чем обычно, и расспрашивала Декса о том, откуда родом (Техас), где служил (Ирак, Афганистан и Африка), есть ли семья (разведен, родители умерли, брат в Остине), и о делах в Небраске.

— Просто смотрю страну. — Он поерзал на сиденье. — Больше не могу оставаться на одном месте.

— Полностью понимаю, — проговорила Долли. — Трудно жить среди гражданских, когда пережил войну. Общий опыт связывает нас вместе... или полностью разделяет. Тяготы молчания обременительны.

Декс выглядел огорошенным и перевел взгляд на меня. Я пожала плечами и покачала головой.

— Истина в последней инстанции, — согласился он.

— Итак, Декс Фрейзер, куда держишь путь под этим Потопом? — осведомилась Долли.

— Направляюсь на запад, — неопределенно ответил Фрейзер.

— Да ладно, — произнесла она, — любая дорога сгодится, если не знаешь, куда идти. Так говорил Чарльз Доджсон, весьма своеобразный дядька.

— Без понятия, кто он такой, — признался Декс, — я решил заехать в Брокен-Боу. Он находится примерно в пятидесяти милях от Ай-80.

— И что там такого примечательного в этом городке? — вопросила Долли. Допрос еще не закончился.

— Не могу точно сказать, так как ни разу не бывал, однако слышал, что там есть община единомышленников, живущих на избытке ресурсов, работающих за еду, а не за деньги, и, как рассказывали, они всегда рады гостям.

— Хипповая община! Ну что за прелесть! И ты решил, что там на какое-то время можно найти покой?

Декс замолк.

— Возможно. Хотя я ни о каких хиппи не слыхал, мэм.

Долли повернулась к Джо, который некоторое время молчал.

— Джо, голубчик! Давай поедем в Брокен-Боу — такое чувство, что остановиться там будет гораздо прикольнее, чем в очередном унылом мотеле.

Я уже погуглила Брокен-Боу и выяснила, что до него ехать не меньше двух часов. Но, как уже ясно выразился Джо, это было приключение Долли, и если женщине хотелось поехать туда, то и мы должны ехать. Плыть по течению оказалось новым опытом. Я изо всех сил старалась отбросить мысли о расписании, времени прибытия и отъезда. Когда в жизни царит хаос, укладываться во времени значит вернуть себе крошечный кусочек контроля.

Что бы на это сказала Мэрилин?

«Глупо бояться. Как и сожалеть».

Тогда ладно.

Джо взглянул на меня в зеркало заднего вида, и я быстро кивнула.

— Походу, мы едем в Брокен-Боу, штат Небраска, — лаконично сказал парень.

Долли захлопала в ладоши.

— Крутяк!

Декс смутился.

— Я вовсе не планировал сбивать вас с курса.

— Ничего подобного, мальчик, — заверила Долли. — Жизнь — это приключение. Знал ли ты, что слово «Небраска» происходит от слов «ni brasge», индейцев племени отоэ, что означает «обычная вода»?

— Вот Вы заговорили об этом, и я понял, что не знал, — признался наш попутчик, почесывая подбородок, несколько смятенный.

Я заухмылялась, наблюдая, как Декс поддается уникальному очарованию Долли.

Глава двадцать третья

Блетчли-Парк, 22 июня 1942

Сильвия

Чарли, как и обещал, забрал меня у входа в Парк на джипе. На мне была форма, поскольку военнослужащим и женщинам предоставлялись бесплатные места в кинотеатре, так что в громоздких черных ботинках выглядела не очень гламурно, но, по крайней мере, потратила две минуты на то, чтобы накрасить губы.

Когда мы уезжали, заливисто смеясь, казалось, что все глаза устремлены на нас. Видите ли, с Чарли все было так просто, и темы для разговоров не оскудевали.

В кинотеатре были длинные очереди, однако нам удалось втиснуться в последние кресла и просидеть до начала кинокартины, пока не началась тоскливая, унылая кинохроника. В первые же секунды стало ясно, что это не «Иностранный корреспондент», а вестерн с ковбоями и визжащими индейцами. Когда-то я все равно отсидела б и досмотрела, однако в тот момент не могла. Я заметила суровое выражение лица Чарли, которое отнюдь не скрывало гнев или унижение, в то время как полуголые дикари заполнили экран, завывая и пуская стрелы в белых храбрецов.

— Я не сторонница вестернов, — прошептала ему. — Давай пойдем в Британский ресторан и посмотрим, может, их щи лучше, чем в столовой.

— Разве не все рестораны здесь британские? — спросил он, смутившись.

— Вроде бы! — улыбнулась я. — Но мы это зовем общей кухней для тех, чьи дома разбомбили, или если у кого закончились продовольственные талоны. Они для всех, кому нужна помощь.

— Уверена, что хочешь уйти?

Я кивнула, и он взял меня за руку, после чего мы продвинулись вдоль ряда, задев много коленей и заработав несколько ругательств по пути.

— Не против пропустить фильм?

— Ничуть.

— А ты не промах, — проговорил Чарли, поглаживая большим пальцем тыльную сторону моей ладони.

Гнев боролся с восхищением в темных глазах, взывая ко мне, точно барабанная дробь издали, какое-то атавистическое воспоминание о более страстном, первобытном мгновении. Я подумала было, что сержант поцелует меня, желала этого, но потом мужчина слабо улыбнулся и опустил мою ладонь, помогая сесть в джип.

Вместо киносеанса мы отправились в «Восемь красавиц» и увидели, что там почти пусто — большая часть клиентов находилась в кинотеатре. В меню был кролик, так что понадеялась, что мы, по крайней мере, хорошо поедим.

— Какую выпивку заказать? — спросил Чарли.

— Шэнди, пожалуйста.

— Что-что?

— Так точно, мисс, — сказал пожилой бармен. — Горький шэнди, сейчас принесу.

Чарли выглядел озадаченным, когда я объяснила, что это наполовину горький эль и наполовину шипучий лимонад, и, попробовав напиток, решил, что шэнди лучше, чем разбавленное пиво на разлив, и заказал себе пинту.

Мы выбрали место в тенистом саду у пивоварни и потягивали напитки под теплыми лучами летнего солнца.

— Какая-то ты тихая, — заметил он. Я молчала уже несколько минут, обдумывая странное, тревожное письмо Гарри.

— Пустяки.

— Если это тебя расстраивает, значит, не пустяки.

Я положила руки на колени, чтобы не крутить обручальное кольцо.

— Письмо получила от супруга, — наконец ответила я.

Его глаза встретились с моими, и он откинулся в кресле.

— И оно расстроило тебя?

— Да, скорее расстроило. Он писал так отстраненно. Ощущалось так странно, как будто прощание.

— Это маловероятно. Скорее всего, просто показалось.

— Я криптограф, сержант, — холодно отозвалась я. — И умею читать между строк. Он изменился.

Чарли медленно кивнул.

— Война меняет человека, мэм.

Я вздохнула, опустив глаза, затем заставила себя поднять взгляд, увидев обеспокоенное выражение.

— Прости, что сорвалась. Это было совершенно неуместно. Итак, где же скитается лейтенант этим вечером?

— Нравится, как произносишь это слово, — Чарли рассмеялся. — Лай-ти-нант. Что ж, лой-те-нант работает допоздна, чтобы на выходных повезти одну даму в Оксфорд. — Он изучил выражения моего лицо. — Прошу прощения, тебе такое не нравится.

Я тщательно обдумала ответ.

— Я не судья и не присяжная, и осознаю, что они делают друг друга счастливыми. Так что, может, в несчастной войне, овеянной печалью, этого достаточно. Может, этого более чем достаточно. Возможно, это все, чем мы располагаем, — жизнью, любовью и капелькой доброты.

Чарли кивнул, и в мрачном безмолвии мы наблюдали за пчелой, жужжащей вокруг буддлеи.

— Можно задать вопрос? — спросил он наконец.

Я улыбнулась, слегка озадаченная, настороженная.

— Прошу.

— По какой причине ты захотела уйти из кинотеатра?

Я опустила взгляд на руки, затем посмотрела на него, понурого.

— Потому что кинокартина расстроила тебя. Я видела выражение твоего лица… оскорбленное. Зачем смотреть фильм, оскорбившего моего друга?

— Не боишься оставаться наедине с дикарем? — с горечью вопросил сержант.

— В каждом из нас имеется толика дикости, — резко ответила. — Что очень хорошо, если хотим выиграть эту войну. Честно говоря, моя репутация подвержена большему риску, ежели распитие шэнди в пивной с американцем.

Он улыбнулся, и напряжение в его плечах немного ослабло.

— Каково было расти в Айове?

— А каково было расти в Суррее? — отпарировал он.

— Если не хочешь отвечать, то ладно. В Суррее было безопасно, возможно, скучно, однако мы были довольно счастливы. У нас были еда и одежда, славный дом, а у отца — хорошая работа учителем в школе Чартерхаус, но... — Я замолкла.

— Но?

— Отец служил на Ипре, в Пашендейле, на Сомме — выдержал четыре года в окопах. Мама говорила, что когда вернулся домой, то уже не был прежним. Он был отравлен газом, легкие разрушены, понимаешь? Он замечательный человек, но война повлияла на жизнь очень сильно. Многие семьи столкнулись с таким же горем. Все кого-то потеряли, а некоторые и вовсе были потеряны по возвращении домой.

— Представляю, — сказал он.

— Мама говорит, что перед Великой войной отец гнал гончих, но армия реквизировала охотника, чтобы взять с собой на фронт. Больше он не ездил. — Замолкла. — Наверное, можно сказать, что все мое поколение было воспитано на идее службы, долга и самопожертвования: прежде всего — служение, понимаешь?

Он задумчиво кивнул.

— Как давно работаешь в Парке?

— Имеешь в виду Общество гольфа, сыра и шахмат?

— Прости?

Я расхохоталась.

— Так мы зовем БП, когда переговариваемся. Вряд ли можем болтать о Правительственной школе кодирования и шифрования? — прошептала я, доверительно склонившись вперед.

Мужчина улыбнулся. Таков был мой замысел.

— Думаю, нет.

— Расскажи об Айове. Похожа ли она на те великие равнины, которые показывают в фильмах?

— Тебе и вправду хочется знать?

— Очень!

Чарли покачал головой, несомненно, забавляясь юношеской пылкостью, но это не было напускным; меня завораживало в нем все. Он так отличался от всех мужчин, которых я когда-либо встречала.

— Во-первых, Айова — довольно большой по площади штат, пятьдесят шесть тысяч квадратных миль, что примерно вдвое меньше Англии. И это даже не самый большой штат.

— Боже правый!

— На востоке протекает река Миссисипи, на западе — река Миссури и река Биг-Сиу, над нами — Миннесота, и мы граничим еще с пятью штатами. У нас есть прерии на возвышенностях, но они не плоские, а скорее похожи на океан холмов. Также имеются леса и водно-болотные угодья в поймах рек, и большинство людей — фермеры. Мое племя свободно бродило по этим прериям тысячи лет до прихода Белых. Зимой здесь выпадает снег, летом жарко. Весна приносит бури, десятки торнадо, когда ветер крутится достаточно быстро, сбивая человека с ног, разнося дома на щепки.

Произнесенные им слова нашли отклик в сердце. Представила себе эту дикую страну, которую фермеры пытались одомашнить, а природа мстила им каждую весну. Так хотелось увидеть это собственными глазами, однако понимала, что не увижу.

— Ты, должно быть, скучаешь.

Он заухмылялся.

— Мне и здесь нравится. Надеюсь, удастся посмотреть страну, прежде чем снова отправят на службу.

Хотела было спросить, когда, по его мнению, могут отправить, но знала, что не спрошу, да и он не смог бы сказать, спроси я. Утаивание отягощало человека.

— Покажешь окрестности? — попросил.

— Боже, я почти нигде не бывала, кроме как здесь и в Годалминге. Хотя в детстве мы каждый год ездили купаться на море в Девон.

— Ах, знаменитые красноземы, — мягко поддразнил он.

Я раскраснелась, прямо под тон почтового ящика.

— Ты должен был забыть сказанное мною, когда мы познакомились. Я болтала словно дура!

— Твоя болтовня мне нравится, Сильвия, — усмехнулся, затем протянул руку и взял за ладонь во второй раз за этот вечер. — Так что скажешь: покажешь Девон?

В душе было отрадно и тепло, я словно омылась светом и смехом. Его пальцы мягко сжались, и мне отчаянно захотелось сказать «да». Я вглядывалась в темные, сверкающие глаза. Согласие вертелось на кончике язык. Но тут появилась хозяйка паба с двумя тарелками тушеного кролика, а я не успела ответить. Убрала ладонь, чувствуя на пальце тяжесть обручального кольца. Я не могла смотреть на Чарли, но заметила жгучий, укоризненный взгляд хозяйки паба, когда та заметила наши переплетенные руки, и отвернулась.

Я влюблялась. Не сразу поняла это, ведь раньше со мною такого не случалось. Я любила Гарри, но никогда не была влюблена в него. Никогда не испытывала этого пьянящего, головокружительного чувства, когда кровь бьется в жилах, кожа разгоряченная и напряженная, глаза сияют и яркие.

То не было внезапным открытием: я давно подозревала о чувствах, но все происходило так постепенно — словами, жестами, улыбками, — что трудно было определить, когда все началось.

И я осознавала, что любить Чарли — совсем неправильно.

Еда пахла божественно, а я ела машинально, не распробовав ее: мысли бурлили, вихрились и хаотично метались, внутри бушевал ураган, не уступающий по разрушительности торнадо.

Все думаю: мелькала ли каждая мысль, каждое тревожное чувство на моем лице, как азбука Морзе, даже тогда, когда я отчаянно пыталась запереть все это внутри?

Когда мы закончили трапезу, Чарли предложил сигарету, но я отказалась. Так и не переняла эту привычку, хотя все разумные девушки смолили.

Вместо этого потягивала теплый коктейль, пока он доставал из кармана пачку «Кэмелс». Больше мужчина не спрашивал о Девоне.

Тобрук пал под ударами войск противника: немцы захватили более тридцати тысяч пленных, что стало одним из самых тяжелых поражений в войне.

Глава двадцать четвертая

День второй, июнь 2019

Фиона

Мы остановились на обед недалеко от Гранд-Айленда, и я была рада передышке. Декс казался неплохим человеком, однако вонь от грязной одежды была невыносимой. Он рассказал, что уже давно в пути и все нажитое носит на спине. Мужчина выглядел вполне счастливым, но этот факт огорчал. У меня, как минимум, имелся трейлер — протекающий, сквозняковый, сломанный трейлер; как минимум, имелся косметологический бизнес, если можно его таковым назвать; как минимум, имелись памятные вещи, связанные с Мэрилин. Я бросила взгляд на Декса — возможно, между нами не было такой уж и большой разницы.

Декс сказал, что с удовольствием купит сэндвич и поест в машине, но Долли настояла, чтобы тот сел за столик с нами.

Мы, конечно, были чудаковатой группой, и я не раз ловила на себе любопытные взгляды людей.

После обеда я предложила порулить, но Джо заверил, что сам поведет, и мне ничего не оставалось делать, как снова забраться на заднее сиденье вместе с Дексом. Ну хоть дождь прекратился, хотя темные тучи стлались зловеще низко, угрожая очередным ливнем.

Мы выехали на шоссе и в течение следующего часа ехали на северо-запад. Долли снова уснула, а я думала о том, как дождь барабанит по брезенту крытого автомобиля, тогда как мы проносились вдоль бескрайней прерии.

Декс тоже спал, и когда я перевела взгляд на него, то заметила темные тени под глазами. То ли от скитанья, то ли от более глубокого, душевного истощения, я не могла точно сказать. Читала, что в стране насчитывается более шестидесяти тысяч бездомных ветеранов. Сколько среди них таких, как Декс? Скитальцы, которые не могут обосноваться, которым нечего назвать своим домом?

Местность менялась, бескрайние поля уменьшились в размерах, зажатые между двумя рядами холмов, пока мы следовали вдоль линии реки через один городок за другим.

Когда прибыли в Брокен-Боу, пришлось спросить дорогу до нужного места. Джо остановился возле небольшого кафе, и скучающая официантка подняла глаза.

— О, вы ищете хиппарей, — промолвила она, насупив лицо при виде моей совсем не хипповской одежде. — Езжайте прямо, мимо кладбища, потом поверните налево после «Кантри-клуба», и увидите.

Я поблагодарила девушку и вернулась обратно в машину. Следуя указаниям, мы легко нашли это место, после чего заметили на обочине большую красочную вывеску:

Добро пожаловать в Колайю

Наш утопический жилой кооператив.

За большим, похожим на сарай зданием, расположенным в конце двора, простирались широкие желтые поля, тянувшихся к невысокой кряже холмов. С трех других сторон двора стояли фургоны, трейлеры и несколько палаток, а в грязи играла мелюзга, двое постарше — кормили свиней пойлом. Мужчина, чинивший трактор, взглянул на нас и направился в главное здание. Вернулся с высокой пожилой женщиной, чьи седые волосы были заплетены в две длинные косы. Она была одета в клетчатую рубашку и джинсы, на ногах — резиновые сапоги.

— Добро пожаловать, путешественники, — поприветствовала с осторожной улыбкой. — Я Сюзанна.

Джо и Декс вышли из машины одновременно, но заговорил именно Декс:

— Доброго дня, миз Сюзанна. Мое имя Декс Фрейзер. Мне сказали, что здесь можно заработать на ночлег и еду, если хорошо потрудиться. Надеюсь, не солгали.

— Не солгали, Декс. Не присоединитесь ли к нам с друзьям за ужин? Нечасто приезжают на винтажных Кадиллаках. — Сюзанна ухмыльнулась. — Мы сядем за стол через пару часов.

— Благодарю, мэм. Эти люди были достаточно любезны, чтобы подвезти меня. Они выбились из собственного пути, чтобы помочь.

Убедившись в теплом приеме, я вылезла из машины, хмурясь от грязи, прилипшей на симпатичные туфли. Я сразу поняла, что толкать инвалидное кресло Долли по грязному двору будет проблематично. Джо явно думал о том же.

— Мэм, наша подруга в инвалидном кресле. Не найдется ли деревянных досок, чтобы повезти ее внутрь?

Сюзанна оценивающе посмотрела на Джо, затем улыбнулась.

— Да, конечно. Попрошу кого-нибудь из наших людей помочь.

Доски принесли из сарая, затем уложили со стороны двери Долли на всем пути к главному зданию. Кругом царило волнение, что можно было подумать: приехали члены королевской семьи.

Дети собрались вокруг «Кадиллака»: мальчик прикасался к лиловой краске на двери, девочка же корчила рожицы на блестящем хроме.

Долли махала руками и улыбалась, раздавая детям конфеты сиреневого цвета, очаровывая их всех. У нее для каждого находилось доброе слово и улыбка. Мэрилин всегда говорила, что улыбка — лучший макияж для девушки. Хотелось быть похожей на нее: более открытой с людьми, более доверчивой и менее предвзятой.

Ни разу не бывала в таких местах, как Колайя, и если б меня спросили, я бы сказала, что общинная жизнь не прельщает, хотя чувствовала себя как дома. Все были гостеприимны и старались помочь.

— Вы должны занять мою комнату. Я настаиваю, — сказала Сюзанна. — Это единственная комната с ванной. Долли может занять мою кровать, а для тебя, Фиона, поставлю раскладушку.

— Вы так добры, — искренне произнесла. — Не хочется занимать Ваше личное пространство, но Долли будет легче, так что...

Я запнулась, и Сюзанна сжала мою ладонь.

— Вижу, что ты ее очень любишь. Она твоя бабушка?

— Нет, хотя хотелось бы, чтобы она была ею. Она подруга.

— Ей повезло, что у нее есть вы с Джо.

Я не знала, как реагировать на неожиданный комплемент.

— Очень мило с Вашей стороны принять нас так радушно, — проговорила я, меняя тему. — Как образовалась община?

Сюзанна заулыбалась.

— Эта земля принадлежала моей семье, и я прожила здесь всю свою жизнь. Родители основали общину. Отец служил во Вьетнаме, и этот период жизни определил всю дальнейшую. Он редко рассказывал о пережитом, но говорил, что слишком много мужчин были искалечены и нуждались в месте, где можно заново построить жизнь. — Женщина грустно усмехнулась. — Такие мужчин, как Декс. Многие продолжают скитаться, а некоторые нашли дом у нас. Замечательно, что вы привезли мужчину сюда.

— Таков был замысел Долли, — с легким смешком ответила я. — Она уверяет, что жизнь — это приключение. Здесь так уютно и по-домашнему, так что рада, что мы смогли побывать тут.

— До чего счастлива, что в состоянии разделять с другими этот удивительный уголок, — призналась Сюзанна, — и знать, что он будет существовать и без меня, когда придет мое время. Семья — это не только те люди, в чьей жизни мы родились; семьей могут быть и те, кого мы встречаем на своем жизненном пути. Этот город был основан первым поселенцем, нашедшим сломанный лук в поле на месте бывшего лагеря Сиу, а моя мама назвала общину «Колайя», поскольку на языке Сиу это слово означает «дружба». Мы рады, что вы здесь. У нас не так часто бывают такие гости, как Долли.

Заулыбавшись, я кивнула.

— Она единственная в своем роде.

Я спросила Долли, не хочет ли та вздремнуть перед ужином, но ее окружила группа детей, и женщина прогнала меня. Помогая на кухне, я слышала, как она рассказывала им истории о том, как Дьюк Каханамоку обучал ее серфингу на Гавайях.

— Когда снежные бури разбушевались на Тихом океане, волны обрушивались на побережье громче грузового поезда, и тогда Дюк брал пятнадцатифутовую доску для серфинга, сделанную из цельного красного дерева, и мчался к берегу навстречу морским божествам. Зрелище-то было увлекательное, волнительное и стремное одновременно.

Она замолкла, улыбаясь детскому восторгу. Видели ли эти детки океан хоть раз? Я вот — нет.

— Но Гавайи — это не только про большие волны. Знали ли вы, что они приветствуют всех словом «алоха»? Оно означает любовь. Разве не здоровский способ поздороваться с людьми? Оно также означает мир, милосердие и сострадание. Подходит вашей общине Колайя.

Один из ребятишек несмело поднял руку, а друзья подтолкнули его, хихикая и лукаво улыбаясь.

— Вы древняя, что ли? — поинтересовался мальчишка.

Дороти рассмеялась.

— Да! Почти древнее всех на свете! Мне почти стольник.

В ответ на это заявление раздались охи и ахи.

— А когда Вы были малявкой, на Земле водились динозавры? — спросил другой мальчик на полном серьезе.

— Сладкий! Я и есть динозавр! — хохотнула она. — Когда я была малявкой, не было ни компов, ни телеков, ни мобильников, тачки водились только богачами. Люди еще не ступили на Луну, и если б кто-то спросил меня, смогут ли они когда-нибудь ступить, я б заржала от души. Видите ли, в этом и заключается вся прелесть — родиться с воображением и мечтами. Каждый изобретатель, каждый искатель приключений начинал с мечты.

После ужина дети Колайи уселись у ее ног и попросили рассказать еще, а по комнате разбрелись около тридцати взрослых разного возраста, и все они были очарованы Долли, когда она сплетала свои истории со словами.

— Вопль сирены ужасал, и все мы спешили в ближайшее бомбоубежище. Никто не бежал, никто не кричал, но у всех — молодых и старых — было одинаковое выражение лица. Прожекторы освещали небо, наблюдая, выискивая, а потом начинался стрекот зенитных орудий, и мы ждали, уже наполовину зарывшись в землю. Затем раздавался гул двигателей, и сначала можно было подумать, что это бьется твое собственное сердце, но потом звук заполнял уши, пронизывая нутро, и ты все равно ждал. Потом, с ревом проносясь по небу, сбрасывалась первая бомба, и — бум!

Детишки подпрыгнули, парочку взрослых — тоже.

— И я думала: «Слава Богу бомба свалилась не на меня». И так продолжалось часами: мы пытались уснуть, и иногда это удавалось ввиду усталости. А утром выныривали из темноты: земля дымится, в воздухе кружится пепел, здания разгромлены на куски или горят. Возвращались в свои дома и молились, чтобы они уцелели. Однажды нашего дома не стало — осталась лишь груда обломков. А на самом верху сидела наша кошка Жозефина. Так счастлива была увидеть ее. Она прыгнула ко мне на руки и мяукала, требуя завтрак!

Дети смеялись, но я видела, что на взрослых рассказ Долли повлиял иначе. Я перевела взгляд на Джо — он уставился на нее, слегка нахмурившись.

— В каком году это было, миз Долли? — спросил Декс.

— Еще до твоего рождения, мальчик! — Она заухмылялась. — Очень давно, и все же... находясь так близко к смерти, невозможно не почувствовать себя более живой.

Декс медленно кивнул, между ними промелькнуло некоторое понимание. Затем озорная улыбка вновь заиграла на губах Долли.

— Возможно, именно поэтому я повстречалась со столькими энергичными мальчиками, дорогие мои. Мой первый и третий мужья были военными, в промежутке между двух этих браков, я была замужем за голливудским киномагнатом. Конечно, был еще симпатичный нефтяной шейх, однако у него уже было две жены, так что его не считаю.

Сюзанна засмеялась вместе с остальными, а я вскинула брови и усмехнулась Джо.

— Не думаю, что это история для юных ушей, — заявила Сюзанна, хотя дети запротестовали. — Думаю, малышне пора спать.

Когда дети направились к своим кроватям, Долли взглянула на Декса:

— Мы верили: то была война, которая положит конец всем войнам. — Женщина вздохнула, покачав головой. — Все эти парни. Замечательные мальчишки. Такая 3трата. Такая глупая, бессмысленная 3трата.

— Каждому поколению нужно верить, что в их жизнях вспыхивают последние войны, — задумчиво предположил Декс, — иначе мы б никогда не воевали. Когда мне было восемнадцать, то казалось, что это величайший поступок — защищать свою страну после одиннадцатого сентября, но не знаю, защищали ли мы вообще.

Долли выдержала его взгляд.

— Наш человеческий долг — прожить яркую и лучшую жизнь, невзирая ни на что.

— Порой мы слишком многого просим, — ответил Декс.

Община Колайя приняла Долли и ее истории. Кем же была эта пожилая и согбенная женщина, такая жизнерадостная и жаждущая жизнь? Была ли она на самом деле просто Дороти Портер, библиотекаршей из Уильямсбург-Хайтс, Милуоки, которая просто предпочитала переписывать свою историю под видом женщины с опытом и захватывающими подвигами, женщины, которая жила, любила и теряла? И если ей хотелось, чтобы о ней помнили именно так, как она рассказывает, то почему бы и нет? Почему б не быть тем, кем человек решил стать, а не тем, кем родился?

Говорю как женщина, которой хотелось быть Мэрилин Монро, а не Фионой МакКлауд, танатокосметологом недавно почивших.

Глава двадцать пятая

Блетчли-парк, июль 1942

Сильвия

Форменная юбка Барбары покачивалась у коленей, удобные ботинки на шнуровке тихонько постукивали по потертому линолеуму. На ней были надеты капроновые колготки. Я невольно задалась вопросом, откуда подруга их взяла, но не могла догадаться. С тех пор как девушка вернулась с уик-энда в Оксфорде, они со Скипом были неразлучны.

— Принесла тебе чашечку чая и нашла последнюю пачку ванильных печенек. Эдна пыталась припрятать их на кухне за «Бораксом» и мылом, но я нашла.

Я протерла глаза и тепло улыбнулась ей. Мы обе направлялись в БП на пятый вечер ночной смены: с полуночи до восьми утра. Днем не удавалось нормально поспать, что было очень тяжело и сказывалось на нервах.

— Небось и кофе нет?

— Верно. И сахара тоже нет.

Сахар был нормирован с сорокового года, однако надежда умирала последней. Чарли и Скип основательно избаловали нас, угостив едой в столовой американской авиабазы в симпатичной деревушке Барфорд-Сент-Джон, где мясных паек было в два раза больше, чем у нас, и там был настоящий кофе, и Боже! Кока-кола! У них имелся доступ ко всякой всячине, включая божественный шоколад, но даже здесь американцы испытали нехватку продуктов, когда очередной атлантический конвой был торпедирован гнусными подводными лодками. Давление в попытке разгадать военно-морскую «Энигму» продолжалось.

— О, и я использовала мерзкое сухое молоко, поскольку свежего не было, — продолжала Барбара. — Рены доели все, подлые негодяйки.

Я отпила горячего чая, сморщив нос от вкуса. Но все равно выпила его: не пропадать же продукту.

— Давай, Вудс, взбодрись, — сказала Барбара с зевком.

Я завершила краткое омовение, воспользовавшись кувшином с водой и умывальником в нашей комнате, затем застегнула чистую рубашку и надела толстые черные колготки, бросив завистливый взгляд на неформенные капроны Барбары.

Она швырнула через всю комнату мою сине-серую форменную фуражку, и я поймала ее с усталым смехом, после чего мы поспешили выйти за дверь.

Ночная смена была такой же длинной и утомительной, как и обычно, солнце встало уже больше часа назад, но все еще нужно было перевести кучу сообщений. Глаза покраснели, голова раскалывалась от плохого освещения. Задернуть шторы на рассвете стало облегчением.

Я перевела перехваченное сообщение, благодаря которому выяснилось: японцы обследуют Гуадалканал на Соломоновых островах, к северо-востоку от Австралии. Предполагалась, что они искали место для аэродрома среди тропических лесов. Таково было мое предположение, однако я просто передавала информацию. Более высокие чины, чем я, решали, важна ли она и что с ней делать.

Я уже потянулась за следующим сообщением, как вдруг за дверью раздался страшный грохот, отчего мы все подпрыгнули.

— Вы не вправе сюда входить! — воскликнул Рой, звуча совершенно потрясенно.

Барбара стояла в дверях с весьма безумным видом.

— Идем со мной! — со сбивчивым дыханием проговорила подруга, глядя на меня.

— О чем ты?

— Сильвия, ты должна пойти со мной. Живо!

У меня пересохло во рту. Девушку ни разу не называла меня христианским именем. Никогда. Всегда называла меня «Вудс» или «душкой».

— Я никоим образом не могу покинуть свой пост! — воскликнула, когда она схватила меня за руку, оттаскивая от стола.

Думаю, Рой уловил важность раньше меня, увидев в глазах Барбары нечто такое, что заставило мужчина встать и передать мне пальто, сумку и противогаз.

— Я прикрою, — заявил он. — Идите.

Будучи в замешательстве, я последовала за Барбарой, но как только она оказалась за дверью, то бросилась бегом.

— Погоди! — окликнула я. — Что происходит?

— Времени нет, — крикнула через плечо и побежала быстрее.

Я помчалась за подругой: сумка билась о противогаз, туфли скользили по утренней росе.

Девушка привела меня за главный домик к бетонному строению, где я прежде не бывала. Я всегда считала Барбару навигационной плоттерщицей, хотя о своей работе мы говорили лишь в общих чертах. В помещении, куда она меня привела, было полно Ренов в наушниках, слушающих радиоаппаратуру. Я и не знала, что одна из наших станций радиоперехвата располагается в Парке.

— Не надо было приводить ее сюда, — огрызнулась главная Рен, носившая сержантские нашивки. — На этот раз ты зашла слишком далеко.

Барбара оставила без внимания эти слова и протянула наушники.

— Это Гарри, — вздохнула она.

— Гарри? Ничего не понимаю.

Барбара нетерпеливо покачала головой.

— Не могу сейчас все расставить по полочкам, однако я приняла его позывной десять минут назад и.. и дело плохо. Просто послушай!

Ужас сковал тело, в то время как надевала на уши неудобные наушники. Мужчина пел хорошо знакомую всем песню, которую я с радостью пела в другой период жизни:

«Глядите-ка, вон наше поле!» —

Кое-как летя в воздухе, возликуем мы.

Полным экипажем на борту

Да с упованием на творца

Приземлимся на одном крыле, молясь.

Мне был знаком этот голос. Уже много лет он был мне дорог. Голос мальчика, которого я встретила до войны, мужчины, за которого вышла замуж.

Хоть и мотор один накрылся,

Но держимся мы все еще на плаву,

Приземлимся на одном крыле, молясь.

— Гарри?

— «О, и снова привет», — сказал голос. — «Я уж было подумал, что Вы скинули меня и бросили. Некрасиво поступать так с человеком, который числится пропавшим без вести».

— Гарри, это я! Сильвия!

Наступила долгая пауза: воздух заполнили лишь радиопомехи, затем он заговорил снова:

— «Боже правый!» — тихо произнес супруг. — «Это и вправду ты? Или, быть может, я мертв, а ты мне просто снишься?»

— Это я! Я! Где ты, Гарри? Что происходит? Ничего не понимаю.

— «Голубка», — проговорил он. — «Не плачь. Тягостно на душе, когда ты плачешь. Дело в том, что я прострелен и старый воздушный змей падает. Придется броситься в Ла-Манш. До суши не доберусь».

— Гарри, нет!

— «Не плачь, голубка. Я всегда буду с тобой, буду ждать тебя. Но не сейчас, моя дорогая, не в ближайшее время. Пообещай, что ты проживешь насыщенную жизнь. Пообещай».

— Гарри, я...

— «Пообещай!»

— Я.. я обещаю.

— «Молодец. Слушай, голубка, я теряю горючее, а в правом крыле дыр больше, чем в решете. Долго находиться в воздухе не смогу. Пора прощаться. Моя дорогая Сильви, ты всегда была лучшей частью меня».

Он говорил так спокойно! Почему он был спокоен? Потом начал петь:

Ты мое солнышко, единственное солнышко,

Приносишь радость, когда сгущаются тучи.

Ты никогда не узнаешь, дорогая, как сильно я тебя люблю.

Пожалуйста, не забирайте мой солнечный свет.

— «Спой со мной, Сильвия».

Слезы струились по моему лицу, голос срывался, когда я старалась петь вместе с ним. Старалась. Так сильно старалась.

— Гарри, — всхлипнула я. — Гарри…

Его голос был такой силы и ясности.

Ты мое солнышко, единственное солнышко,

Приносишь радость, когда сгущаются…

В наушниках разразились помехи, после чего все погрузилось в тишину.

Глава двадцать шестая

День третий, июнь 2019

Фиона

После долгого дня и вечера, проведенного за рассказыванием небылиц, Долли крепко спала, я же проснулась на рассвете. Быстро оделась и проскользнула на кухню, где бодряком гудела кофеварка, а несколько человек из общины уже доедали завтраки, прежде чем отправиться по делам.

Я налила себе чашку кофе и вышла на улицу. Джо уже был там, иссиня-черные волосы блестели в лучах восходящего солнца.

Он смотрел вдаль, устремив взгляд на далекий горизонт. О чем он задумался?

Парень повернулся ко мне с отрешенным и спокойным выражением лица.

— Если хотим успеть, нам предстоит долгая дорога, — сообщил он.

Я настороженно наблюдала за ним, как если бы смотрела на дикое животное. С каких это пор Фокс стал заботиться о сроках? Я ожидала, что Джо повернется и пойдет внутрь, но он этого не сделал.

— Так торопишься уехать отсюда?

Он не ответил.

— Мне здесь нравится, нравится как они относятся друг к другу, как относятся к нам. Эти люди приняли нас как семью. — Я замолкла. — Уж точно отнеслись по-семейному больше, чем моя собственная семья.

Он поморщился.

— Ты видела мою мать и того урода, который не считает себя моим отчимом.

Слишком хорошо помнила ту напряженную конфронтацию перед домом Джо.

— Твоя мама очень красивая, — нерешительно сказала я. — И сестра.

— Таня — моя сводная сестра. — Он сделал паузу. — Хорошая девочка.

— Скучаешь по ней?

Он повертел свой кожаный браслет, хотя не уверена, что осознавал, что делает.

— Этот кретин хорошо относится к ней и к матери. Я им не нужен. — Он пожал плечами. — Теперь я сам по себе.

— Вот что мне нравится в Колайе — это больше, чем семья. — Я взглянула на Джо. — Вероятно, ты волк-одиночка, который хочет увидеть мир.

Он ничего не ответил, хотя не складывалось ощущение, что парень игнорирует.

Я уставилась на море грязи между крыльцом и «Кадиллаком».

— Место хорошее, но не думаю, что из меня получится фермер.

Джо рассмеялся, затем наклонился ко мне.

— Возиться и пачкаться не нравится?

Он заранее знал, что ответит, однако я не собиралась играть в эту игру.

— Возня в грязи — не мой конек.

— Тогда в чем твой конек, Фиона? — поинтересовался, внезапно посерьезнев. — Зачем ты здесь?

— Чтобы помочь Долли.

— А какова истинная причина?

Я уставилась на него.

— В смысле? Это ты уговорил меня приехать.

Он окинул меня суровым взглядом, покачал головой и вошел внутрь.

— Что это, блин, вообще значит? — пробурчала под нос, и тут заметила, что Сюзанна стоит за спиной.

— И к гадалке не ходи — совершенно очевидно, что твой приятель слегка растерян, — подметила женщина, задумчиво глядя поверх дымящейся чашки кофе.

— Совсем не понимаю, какие у нас с ним отношения, — пожаловалась я. — В одну минуту он улыбается во все тридцать два зуба, а в другую — брюзжит, и это лишь тогда, когда совсем не игнорит.

Она отпила глоток кофе, следя глазами за двумя старшими детьми, которые подзывали свиней и кормили их мешанкой.

— Парень растерян, ведь не знаком с собою, не знает, кто такой. Пока этого не поймет… — пожала плечами она. — У него доброе сердце. Думаю, он найдет свой путь в жизни. — Сюзанна улыбнулась. — И ты найдешь.

Не знала, что на это ответить, поэтому поблагодарила ее и отправилась проверять, не проснулась ли Долли.

Я заглянула на кухню, чтобы приготовить женщине чашку чая, но не травяного. Найдя в глубине шкафа старый пакетик, залила его кипятком и добавила ломтик лимона.

Долли сидела в постели, занавески уже были распахнуты, лицо было поднято в сторону проникающего дневного света.

— Будь я лет на десять помоложе, то прожила б в этом замечательном месте, — призналась женщина. — Здесь полно молодняка, не то что в этом идиотском доме престарелых для тех, кто на грани смерти. Вот уж дряхлое старичьё. Кстати, когда настанет мой час, не утруждайся делать стремное бальзамирование, иначе я вернусь и буду преследовать тебя. Чиркни спичку и кремируй меня. Слыхала, что нынче прах можно насыпать в ракету: звучит недурно. Хочу, чтобы мой сбросила в море!

— Долли!

— Ну уж нет, Фиона. Мы состоим из энергии и материи: энергия продолжается в другой форме, а тело обрастает розами. Просто еще одна форма переработки. — Она подняла на меня глаза. — Как ты смотришь на то, чтобы увидеть Большой Каньон?

— Эм-м.. да, конечно. Это ведь не так далеко от Лас-Вегаса, верно?

— Здорово! Не могла бы ты сообщить Джо, что планы изменились?

Я поморщилась.

— А Вы не могли бы сами сказать? Вы ему куда больше нравитесь, чем я.

Долли громко захохотала.

— Моя дорогая Фиона, затея позвать тебя в эту поездку принадлежала Джо. — Я удивленно взглянула на нее, и она кивнула. — А теперь будь хорошей девочкой и помоги подняться.

— Могу я спросить кое о чем, Долли?

Долли склонила голову набок.

— Ишь как серьезно! Спрашивай, дорогая.

— Почему Вы с ним согласились? Позвать меня в эту поездку?

— Хм-м, хороший вопрос, — ответила женщина.

Голос был серьезным, но чувствовалось, что дразнится. Она подалась вперед и похлопала меня по тыльной стороне ладони.

— Ты походила на девчонку, которой нужны приключения.

Мы покинули Колайю через час, помахав Дексу, Сюзанне и нескольким детишкам, которые пришли попрощаться.

— Вам здесь всегда рады, — сказала Сюзанна.

— Благодарю, милочка, — ответила Долли, похлопав ее по руке. — Но больше я не буду путешествовать этим путем, хотя, возможно, мои юные друзья и приедут.

Меня охватила печаль при осознании того, что Долли права.

Декс прочистил горло.

— Миз Долли, спасибо, что рискнули помочь незнакомцу. Очень благодарен.

Долли взяла его за руку и взглянула в серьезные глаза.

— Дорога и есть жизнь, Декс. И измеряется она не в милях, а в друзьях, которые встречаются на пути. Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь, — после чего окинула взглядом общину. — Вероятно, ты уже нашел.

Он кивнул, затем выпустил ее руку и отсалютовал.

— Боже! — Женщина рассмеялась. — Уж лучше поцелуй от красивого молодого человека!

Клянусь, он покраснел, наклонившись, чтобы поцеловать ее в морщинистую щеку. Она радостно махала рукой, когда мы отъезжали.

— Долли! — укорила я, забавляясь. — Вы такая кокетка!

— Наверно. А что на это сказала бы Мэрилин?

— Точно! — улыбнулась я. — Однажды актрису процитировали: «Я не прочь жить в мире, которым правят мужчины, пока могу быть в нем женщиной».

Солнце уже скрылось позади. Мы ехали на юго-запад через равнины Небраски, мили сокращались, дорога была пуста и окрашена бледным светом.

— Денвер находится примерно на полпути к Большому Каньону, — отметил Джо. — До него восемь часов езды, но...

— Ох, было бы так чудесно встретить там рассвет, — тоскливо сказала Долли.

— Встретим, — кивнул Джо. — Останемся в горах сегодня, а завтра поедем в Аризону.

— Звучит заманчиво, — ответила Долли со счастливой улыбкой. — Вам понравится Большой Каньон.

— Вы уже там бывали? — вопросила я.

— О да, во время медового месяца с третьим мужем, — ответила она. — В мае там шел снег! Представляете!

Внезапно голос Долли, переполненный счастьем, зазвучал громче над шумом мотора, тонкий и надтреснутый, и женщина сильно фальшивила:

Хоть и мотор один накрылся,

Но держимся мы все еще на плаву,

Приземлимся на одном крыле, молясь.

Брови Джо взлетели вверх. Я заметила изумленное выражение в зеркале заднего вида. Очевидно, парень никогда раньше не слышал, как поет Долли. Она пела так задорно и проникновенно, как я ни разу не слышала. Пение было ужасным, но в хорошем смысле.

— Что за песня, Долли?

Женщина выдержала небольшую паузу, взмахнув ладонью и дав понять, что услышала вопрос, хотя была слишком напряжена, чтобы повернуться.

— Мы пели ее для молодых пилотов. Спойте со мной!

Не потребовалось много времени, чтобы выучить слова и мелодию. Но когда к ней присоединился Джо, мое сердце разорвалось на части, а Долли закрыла глаза, словно для того, чтобы лучше представить молодые годы.

Глава двадцать седьмая

Блетчли-Парк, август 1942

Сильвия

Мало что помню о последующих днях, в голову лишь приходит окружившая небывалая тишина.

Чувство вины и печаль стали постоянными спутниками. Вина за то, что недостаточно любила Гарри, не так, как он того заслуживал. Вина за то, что я держалась за руки с другим мужчиной; за то, что желала поцеловать его; за то, что все еще желала поцеловать. И печаль, так много печали, поскольку я любила Гарри, однако недостаточно сильно. Но ни чувство вины, ни печали не могли заставить вернуться в настоящее и пронестись через часы, дни, недели и месяцы вперед — лишь я сама могла это сделать.

Барбара исчезла, а я не знала куда. Она нарушила все правила, приведя меня в свой отдел разведки, что являлось очень серьезным нарушением Закона о государственной тайне. Двум военным полицейским пришлось вырывать меня из ее рук, прежде чем вывести девушку из уродливой хижины Ниссен, где я услышала голос Гарри в последние минуты его жизни, и к тому времени, когда вернулась в Кроули-Грейндж, вся ее одежда пропала. Два дня спустя Рен по имени Джоан лежала в койке Барбары, словно моей дражайшей подруги никогда не существовало. Не смогла выяснить, что с ней случилось, но, судя по всему, ее отдали под трибунал, а может, даже сослали в тюрьму.

Бригадир Тилтман согласился поговорить с командиром отделения Барбары, но больше ничего не сказал и не мог сказать; Скип заявил, что сделает все возможное, чтобы замолвить за нее словечко или, по крайней мере, узнать, где она. Не знала, сможет ли он что-нибудь сделать.

Два дня спустя я получила телеграмму:

Военно-воздушное министерство с сожалением сообщает, что Ваш супруг

Лейтенант ВВС Гарольд Уолтер Вудс пропал без вести, предположительно погиб СТОП

Последует письмо СТОП

Бригадир Тилтман дал три увольнительных дня по семейным обстоятельствам.

— Хотелось бы больше, Вудс, но Вы нужны здесь.

Я ошеломленно кивнула.

Вот и все: три дня, чтобы оплакать потерю жизни, которой у меня не будет, оплакать человека, которого я любила, за которого вышла замуж.

Все теряли кого-то, война же все еще продолжалась.

Я села на поезд до Гилфорда и поехала к свекрови. Встреча была невообразимо ужасной. Женщина сидела в кресле, окоченевшая и с отсутствующим взглядом, потом заварила чай и показала серебряный кубок, который сын выиграл, когда был в составе первых одиннадцати участников в команде по крикету в Чартерхаусе.

Затем я отправилась домой к родителям. Мать обняла меня, а отец похлопал по плечу: боль за меня ощущалось неимоверным грузом.

По истечении трех дней я вернулась в Блетчли-Парк. Проходили дни, а вестей всё не было.

Гарри не стало. Барбару забрали. Я ходила на работу, выполняла свою обязанность. Тишина давила.

А однажды Скип и Чарли тоже пропали: американская армия без предупреждения отослала их.

Та пора была самой тоскливой в моей жизни.

Я выполняла работу, ведь что еще оставалось делать? Более того, добровольно выходила на дополнительные смены, пока Рой, новый начальник отделения, не отправил домой, страдающую от истощения. В довершение, усугубляя страдания, я получила письмо от подполковника авиазвена Гарри, в котором говорилось, каким талантливым пилотом он был и как хорошо ладил с молодыми офицерами-пилотами, и я подумала: «Молодыми? Гарри было всего двадцать три года». Так вот что творила война? Превращала парней в стариков?

Я проспала целых два дня, потом вернулась за свой стол.

— Вы точно отрада для глаз, — подколол Скип и, проигнорировав все протоколы, заключил меня в крепкие объятия. — Как дела, ребенок?

Я была так счастлива видеть его, так рада, что меня обняли, отчего начала плакать, медленно, прерывисто всхлипывая.

— Эй, тише-тише, — мягко сказал он, приподнимая мой подбородок. — Мне ведь нужно защищать свою репутацию. Не могу допустить, чтобы красивые девушки плакали при виде меня.

— Простите, — шмыгнула носом, пытаясь найти носовой платок.

Но тут смуглая загорелая рука протянула мне кусок льна, и я подняла глаза, увидев Чарли, который глядел с состраданием и скорбью в глазах.

— А этот паренек и вовсе спятил, желая вернуться сюда.

Он похлопал Чарли по спине и дал время прийти в себя.

— До чего же счастлива видеть вас обоих, — сказала дрожащим голосом, вытирая глаза. Затем повернулась к Скипу и тихо спросила: — Есть ли какие-нибудь вести? Слышали что-нибудь о Барбаре?

Он поджал губы.

— Ничего путного, но я работаю над этим.

— Мне так жаль, — унылым голосом произнесла я. — Все произошло по моей вине.

Лейтенант взял меня за ладонь и сжал ее.

— Нет, вовсе не так. Она сделала свой выбор, прекрасно осознавая, что произойдёт. И она говорит, что сделала бы это снова, и, надо сказать, я с ней согласен. Девчонка, конечно, не промах.

— Вы с ней разговаривали? — спросила я, надежда всколыхнулась во мне.

— Недолго, — кивнул. — Не могу сказать больше, но не ставьте на Вашей с ней дружбе крест.

— Ни за что не поставлю. Ни за что.

Он взглянул на Чарли.

— Мы планировали пойти в кино этим вечером. Показывают новый фильм, о котором все только и талдычат. «Миссис Минивер». Смотрели?

— Нет, — вяло ответила я. — Уверена, вам он придется по душе.

— Пойдемте с нами, — тихо попросил он, а я покачала головой. — Вы много работаете, — и посмотрел на Роя в поисках подтверждения, — считаю, Вам нужен выходной, во время которого не нужно ни о чем переживать, ни о чем думать.

— Я и вправду не могу.

— Нет, можете, Вудс, — неожиданно раздался голос Роя. — Возьмите выходной. Идите и посмотрите фильм. Это приказ.

У меня больше не оставалось сил спорить.

— Вот это настрой, ребенок, — заметил Скип.

Держа свое слово, Скип и Чарли не спускали с меня глаз, сопровождая от домика до парковки, где был припаркован джип. Полагаю, мужчины думали, что я ускользну, и я так и сделала б, будь хоть малейшая возможность. Но в конечном итоге я была рада, что не ускользнула. Мы рано поужинали в «Восьми красотках», затем встали в очередь в кино. Самое приятное: они привезли с собой вкуснейший американский шоколад.

Я хмыкала от удовольствия, уплетая целый батончик «Херши», потом проплакала весь фильм, промокнув глаза носовым платком Чарли, в то время как Генри Уилкоксон, играющий викария, сказал:

«В войне участвуют не только солдаты. В ней участвуют народ, все люди, и с ей должны противостоять не только на поле боя, но и в городах и деревнях, на заводах и фермах, в домах и в сердцах каждого мужчины, женщины и ребенка, любящие свободу!»

Казалось, что актер обращается непосредственно ко мне, к моей крови и плоти, озвучивает мои мысли и страхи, хотя говорил от имени каждого мужчины и каждой женщины в стране. Это напомнило мамин розовый сад до того, как его выкопали для уродливого убежища Андерсона, напомнило, что однажды он снова станет розовым садом.

Когда мы вышли в сумерки, я была уставшей, опустошенной и выплаканной, что походило на то, как будто стоишь у пустого дома, в котором прожил всю жизнь, но теперь собрал вещи и уезжаешь. Воспоминания больше не хранятся в доме, они хранятся в сознании. Дом так и останется пустым строением, где человек когда-то жил, однако больше не принадлежал ему.

— Спасибо за прекрасный вечер, — поблагодарила я.

— Сомневаюсь, что он был прекрасным, — захохотал Скип. — Вы только и делаете, что плачете, с тех пор как увидели меня сегодня утром. Скоро я приму это близко к сердцу.

— Сомневаюсь, — поддразнила я. — Но в самом деле: спасибо вам обоим.

Когда я повернулась, чтобы посмотреть на Чарли, он одарил меня теплой, заботливой улыбкой.

Затем они отвезли меня обратно в Кроули-Грейндж и пообещали встретиться утром.

Скип заскочил в джип и отсалютовал. Чарли замешкал и снова повернулся ко мне:

— Все наладится, Сильвия, — подбодрил мужчина. — Не скажу, что время лечит, но оно притупляет боль.

Две неделя спустя, двадцать пятого августа, брат короля погиб в авиакатастрофе в Шотландии. Боль не ослабевала, и я не могла и представить, что станет лучше.

Глава двадцать восьмая

День третий, июнь 2019

Фиона

Джо все утро был за рулем, и я сменила его после быстрого перекуса в гостинице «Комфорт Инн», расположенной по соседству с большим исправительным учреждением. Глядя на высокие бетонные стены и мили колючей проволоки, я содрогнулась, вспомнив, что Джо продавал травку Долли и, возможно, другим людям. Женщина велела спросить у него причину, но я так и не осмелилась, хотя предполагала, что продажа была связана с тем, что парень помогает матери и сестре. Не могла представить его запертым в таком месте; не могла представить его там, где нет неба над головой.

Вождение «Кадиллака» сильно отличалось от «Берты», моей старой «Хонды». Рулевое управление было замысловатым, и держать тонкий обод руля, глядя на капот, который казался длиной в тысячу ярдов, безусловно, тяжеловато. Я выехала на дорогу, а старенькую машину повело в сторону. Потом я привыкла. Тачка, конечно, медленно разгонялась, но тормозила получше, чем Берта. Через несколько минут я приноровилась, и Джо перестал держаться за ручку двери так, словно собирался выпрыгнуть.

Пейзаж постепенно менялся: через пару часов езды зеленые поля уступили место пыльным коричневым просторам, поросшим кустарником.

Джо нагнулся и посмотрел на крепко спящую Долли.

— Я поискал мотели: будет намного дешевле, если не будем останавливаться в Денвере. Нашел место в Айдахо-Спрингс, которое находится в сорока минутах к западу от города. Сможешь доехать в такую даль?

— Не вопрос, — сказала я, скрывая зевок.

Дорога стала подниматься, температура упала, воздух стал более разреженным; я даже смогла разглядеть снег на вершинах далеких гор.

Долли проснулась довольно раздраженной и жаловалась на головную боль. Она отказалась от закусок, которые мы купили, что было на нее совсем не похоже.

Потом осенило, как высоко мы находимся в Скалистых горах. Я взглянула на Долли, внезапно забеспокоившись, что высота может стать проблемой, и корила себя за то, что не подумала об этом раньше. Я подождала, пока женщина снова уснет, и только тогда высказала свои опасения:

— Джо, — тихо позвала, — можешь проверить, какие медицинские учреждения есть по пути?

— Зачем, что стряслось?

— На всякий случай.

— На случай чего?

— Впереди возвышенность, и я подумала, будет ли Долли нормально себя чувствовать на такой высоте. Просто у нее больное сердце, и она упоминала о головной боли...

— Блядь, — тихо выругался. — Хорошо, я проверю.

Дорога становилась все круче и круче, а горы вырисовывались по обе стороны. Я крепко сжимала руль, проносясь на «Кадиллаке» по крутым поворотам.

Джо наклонился ко мне, и я почувствовала теплое дыхание на своей щеке.

— Написано, что высотная болезнь может стать проблемой на высоте более восьми тысяч футов. Айдахо-Спрингс находится на высоте семь тысяч пятьсот пятьдесят пять футов.

— Слишком близко к отметке, — прошептала в ответ.

Наступила короткая пауза; на заднем сиденье засветился его мобильник.

— Головокружение, тошнота, головная боль, усталость, потеря аппетита и одышка.

— Я не шарю в таком, Джо, — сказала я, почувствовав себя обеспокоенно, когда Фокс закончил зачитывать список. — Долли принимает таблетки от сердца. — Я увидела указатель с надписью: «Айдахо-Спрингс, население — тысяча семьсот семнадцать». — Что же нам делать?

Мы оба взглянули на Долли, которая скорчилась на сиденье с покачивающейся головой.

— Нам стоит ехать дальше, выбраться из гор, — предложил парень.

— Какова высота в Гранд-Каньон-Виллидж? — спросила я.

Он снова выругался, затем поискал по телефону.

— Чуть меньше семи тысяч футов, — наконец ответил он. — Вроде довольно низко, нет?

Я не знала.

— Может, стоит направиться прямо в Вегас и забыть о Большом Каньоне?

Он насупился.

— Надо спросить у Долли.

— Ты же знаешь, она скажет, что хочет увидеть его, несмотря ни на что.

— Ей девяносто семь, она не будет жить вечно. Если хочется, то пускай посмотрит на чертов Каньон.

— Даже если это убьет ее?

Яркие огни маленького городка контрастировали с темной дорогой, и веки Долли затрепетали.

— Давай-ка сделаем короткую остановку, воспользуемся туалетом и закупимся едой и водой, — предложила, стараясь говорить спокойнее. — Нужно предупредить Долли.

— Согласен.

Я остановилась возле небольшого мотеля и оглянулась на Долли, которая потихоньку просыпалась. К тому времени мы научились давать ей несколько минут, болтая с фальшивой бодростью и ожидая, пока умственные способности вернутся к женщине. Я заметила, что с каждым разом это занимает все больше времени.

— Мы добрались до Скалистых гор, Долли, — сообщил Джо. — Здесь довольно холодно. Возьму из багажника одеяло, потом сходим в туалет.

Он разгрузил инвалидное кресло и подвез к ее двери, перекинув через руку яркое тканое одеяло.

— На ночь здесь остановимся? — сонно поинтересовалась женщина.

Я перевела взгляд на Джо. Выглядел он встревоженно, скрестив руки на груди и оставляя самое сложное мне.

— Долли, мы находимся очень высоко, — начала я. — Мы с Джо беспокоимся, что возвышенность может оказаться тягостной для... нас. Находиться на такой высоте мы не привыкли.

Ее взгляд ожесточился, а глаза метнулись между нами.

— Вы беспокоитесь обо мне.

— Да, — признала. — Я в курсе, что Вы принимаете таблетки от сердца... мы подумали, что будет лучше продолжить путь.

— Нормально я себя чувствую! — огрызнулась она.

— И нам хотелось бы, чтоб так оно и было, — мягко добавил Джо.

Ее глаза смягчились, когда повернула голову и посмотрела на него.

— Раньше я могла всю ночь напролет плясать, — произнесла она со вздохом. — А теперь только взгляните на меня. «Кому придется по душе тоска в моем изменившемся лике», — если переврать слова Йетса.

— Можете лечь на заднее сиденье, — сказал Джо. — У меня есть спальный мешок, воспользуетесь моим пальто в качестве подушки. Когда проснетесь, мы уже выедем из гор.

Женщина положила свою худую руку ему на щеку.

— Ты хороший человек, Джо.

— Долли, — неуверенно начала я, — Большой Каньон все еще находится довольно высоко. Будет безопаснее ехать прямо в Вегас.

— Душка, мне почти сотка, и я совершенно уверена, что рано или поздно придется от чего-то да окочуриться. Предпочту, чтобы это случилось, когда я делаю то, чего не должна.

Я грустно усмехнулась.

— Джо предупреждал, что Вы так ответите.

— И был прав. Но спасибо, Фиона, ты очень добра. — И улыбнулась нам. — Вы оба очень дороги мне.

Мы воспользовались туалетом и купили еду на вынос. Долли выглядела вполне довольной, когда Джо постелил ей на заднем сиденье, хотя у нее все еще побаливала голова и она сказала, что не голодна.

Женщина долго болтала о том, что приключилась в дороге, потом наконец заснула.

— Тебе тоже надо поспать, — сказал Джо, взглянув на меня.

— Пока не хочется. Могу помочь тебе не уснуть.

Джо вел «Кадиллак» увереннее, чем я, и мы быстро добрались до Гранд-Джанкшен. Он залил бензин в бак, а я проверила пульс Долли — он казался немного учащенным.

— Она в порядке? — спросил Джо.

— Честно говоря, не знаю. Ты, наверное, жалеешь, что не позвал в эту поездку кого-нибудь, кто разбирается в медицине, например Трейси или Келли.

Джо подался вперед и легонько потянул меня за прядку.

— Ничего подобного, — сказал он.

Я удивленно уставилась на парня, приоткрыв рот. Несмотря на то, что внутри все гудело от восторга, мой бедный мозг застыл на середине нейропередачи.

Фокс слегка улыбнулся и отступил к машине. Неуверенно последовала за ним, гадая, когда же мы перешли от настороженного уважения к чему-то, напоминающему больше, чем дружбу? И где, черт возьми, я была, пока это происходило?

Он повертел ключами от машины.

— Ну же, твоя очередь снова вести машину. Проедем еще несколько миль и выберемся из гор.

Чувствуя себя неловко, я скользнула на водительское сиденье, сдвинула вперед, чтобы удобно разместиться ввиду своего значительно низкого роста, и отрегулировала зеркала. Когда включила передачу, мои щеки раскраснелись, и я не могла смотреть на Джо. Я заставила себя сосредоточиться.

Отроду не любила ночную езду, а «Кадиллак» был не самой проворной машиной, так что пришлось сконцентрироваться на извилистой дороге. Три часа спустя мои веки отяжелели, поэтому включила радио на полную громкость, чтобы не заснуть.

Джо вглядывался в темноту, но теперь окинул меня взглядом.

— Как дела?

Я поерзала на сиденье и прикрыла рот ладонью, зевая.

— Пока держусь.

Приоткрыла окно на дюйм, надеясь, что прохладный воздух снимет усталость. Когда я ехала одна, то подпевала радио, чтобы бодрствовать, однако Долли спала, так что об этом не могло быть и речи.

— Пожалуй, стоит сделать перерыв, — сказал Джо, зевнув. — Всего на час. Нам обоим нужно немного отдохнуть. Ты займешь место впереди, а я буду спать снаружи.

— Там холодно!

— У моих предков не было ничего, даже одеяла. Все будет путем.

С сомнением посмотрела на Джо, но он выскочил из машины, накинув на плечи одеяло. Я представила каким он был бы двести лет назад: сидит у костра, глядит в пламя, думает о прошлом, таким же вечным и неизменным, как сама земля.

Взглянула на заднее сиденье: Долли крепко спала, дыхание — тихое и ровное. С некоторым усилием ввиду тесного пространства я сняла ботинки и закуталась в пальто, пытаясь устроиться поудобнее.

Я как раз погрузилась в дремоту, когда пассажирская дверь распахнулась, и Джо скользнул на сиденье рядом со мной, примостившись вдоль сиденья и прижавшись своим телом к моему.

— Охренеть как холодно, — пробормотал он.

— Джо! Ты спихнешь меня с сиденья! — зашипела я.

Он обхватил меня руками и прижал к своей груди.

— Держу.

И в течение часа мы спали в объятиях друг друга.

Глава двадцать девятая

Блетчли-парк, Весна 1943

Сильвия

К концу сорок второго года немцы были вынуждены отступить в битве при Эль-Аламейне, и впервые за три года в Рождество зазвонили церковные колокола.

Не могу передать словами, насколько это было важно для всей страны; не могу объяснить, что возникло ощущение, будто в конце этого длинного темного туннеля все-таки есть свет.

Я провела канун Нового года с родителями в Годалминге, и мы все молились о прекращении этого ужасного конфликта.

К весне сорок третьего года поток моих страданий начал понемногу ослабевать, и я наконец получила письмо от Барбары:

Что ж, Вудс, на этот раз я не просто отбываю наказание в КП: меня приговорили к двум годам в тюрьме Холлоуэй, но с помощью нашего приятеля-колониста ходатайствовали о сокращении срока до полугода. В тюрьме я много вязала и познакомилась с очень интересными личностями. Но не беспокойся обо мне, подруга, я обосновалась (в качестве уголовницы!) и работаю Дружинницей в земледельческой армии на ферме в Йоркшире. Как-то тяжко — убирать свиной навоз и доить. Ничто не сравниться с влажным хвостом злобной коровы, обмотанным вокруг лица перед рассветом!

Но на этой работе я хотя бы вижу дневной свет, так что не смею жаловаться. Правда скучаю по тому, чтобы ночевать с тобой, дорогая моя подруга, ибо храпят здесь хуже, чем свиньи, а это о многом говорит! Прежде чем начнешь жалеть меня или нечто подобное, позволь сказать: ничего я менять не желаю и обязательно повторила бы то, что сделала.

Когда эта злосчастная война закончится, мы встретимся снова, как поется в песне.

Всегда твоя подруга,

Выдающийся свиновод

Б x

Я перечитывала написанное пять раз, с каждым разом вникая все больше и больше, и содрогалась при мысли о том, что Барбара провела полгода в печально известной лондонской тюрьме, однако письмо вызывало улыбку. Также осознала, что Скип был вовлечен в это дело гораздо больше, чем говорил, и несомненно являлся «нашем приятелем колонистом». Полагаю, мужчина не хотел обнадеживать и не стал рассказывать, какие усилия прилагал, чтобы помочь девушке. Но теперь она была свободна и все еще могла чем-то помочь во время войны, хотя, по правде говоря, трудно было беспокоиться из-за войны, которая, как я знаю, ужасно осложняет жизнь.

Разумеется, я сразу же написала ответ и при первой же возможности горячо поблагодарила Скипа за помощь Барбаре. Он сначала отнекивался, потом грустно улыбнулся, и свет в его глазах померк. Я поцеловала его в щеку, и он сказал:

— Ну и девчонка.

Он говорил не обо мне.

Последний месяц я почти не видела ни Скипа, ни Чарли, хотя они все еще находились в той же секции, что и я. Количество перехваченных сообщений, а также сотрудников настолько возросло, что пришлось переехать в новое здание, блок Эф. Строение было огромным: довольно пугающее пространство с многочисленными комнатами, отходящими от длинного коридора. Кто-то вскоре прозвал его «Бирманской дорогой».

Это был знак того, что наша работа стала еще важнее, однако источник моих эмоций иссяк. Они пронеслись по поверхности жизни, но вся глубина чувств покинула меня. Когда союзники вторглись на Сицилию, начав освобождение Италии, я ничего не ощутила: ни восторга, ни чувства победы или достижения. Ирония судьбы заключалась в том, что отсутствие энтузиазма помогло лучше справляться с обязанностями: быть более объективной, более беспристрастной. Меня снова повысили, на этот раз до старшего командира отделения. Зарплата тоже немного увеличилась.

Скип и Чарли настояли на том, чтобы взять меня с собой на празднование. Идти на светский раут не хотелось. В конце концов я согласилась, поскольку сил спорить у меня просто не было.

— Боже правый, милая! — воскликнул Скип. — Теперь, когда вижу Вас при дневном свете, выглядите тощей, как бита для стикбола!

Я пребывала в замешательстве.

— Разве летучие мыши⁷ бывают тощими? Те, что обитают в Кроули-Грейндж, выглядят на редкость упитанными, когда по вечерам порхают по столовой.

Скип засмеялся так сильно, что начал кашлять, и Чарли пришлось стукнуть его по спине.

— Объясни ей! — задыхаясь и махая рукой в сторону Чарли, проговорил он, его лицо побагровело.

Чарли усмехнулся, глядя, как его друг вытирает слезы с глаз.

— Стикбол — это как бейсбол, только дети играют в него всем, что попадется под руку, — объяснил он. — Обычно метловищем или чем-то подобным. Когда я был ребенком, мы использовали ореховый прут и скучивали мяч из оленьей шерсти или шкуры. Создана на основе лакросса, игре, изобретенной моими канадскими братьями тысячу лет назад. Французские священники увидели, как мы играем, и назвали ее «la crosse», что в переводе — «палка».

— Боже, Чарли! Девушке не нужен урок истории! — выдавил Скип. — Ей просто нужно знать, что она тощая, как палка, и мы собираемся ее откормить!

В одном Скип был неправ: знания Чарли о многовековой истории его племени были увлекательны.

— Вы двое создаете прекрасный дуэт, — улыбнулась я. — Вам и вправду стоит выступать на сцене.

— В точку, мэм! — согласился Скип. — На первой же сцене за городом.

Я покачала головой. Он действительно был неисправим.

Позже я удивлялась, почему меня не тянуло к Скипу так, как тянуло к Чарли. Скип был солнечным светом, смехом и энергией, а Чарли — мрачным присутствием, горой, дремлющим вулканом, скрывающим спокойствие.

Я быстро встала, голова закружилась, перед глазами появились черные точки.

Потом — ничего.

Приглушенный свет заполнил комнату, и, открыв глаза, увидела обычный белый потолок. Повернув голову, разглядела за окном высокие деревья, на заиндевевших стеблях которых пробивались зеленые почки.

Я шатко присела, чувствуя головокружение и слабость, точно новорожденный ягненок. Почувствовала запах антисептика и поняла, что нахожусь в лазарете Парка. На мне была вся одежда, но кто-то снял обувь.

В палату вошел мужчина в армейской форме, поверх которой был накинут белый медицинский халат.

— А, миссис Вудс, Вы очнулись. Очень хорошо. Как себя чувствуете?

— Довольно дурно, — ответила я. — Кажется, я потеряла сознание.

— Верно, к счастью, друг успел поймать, однако Вы, конечно, доставили хлопот своему командиру отделения, — усмехнулся он. — Он убедил себя, что Вы были отравлены и что вражеские шпионы потешались до самого Берлина.

Я неуверенно взглянула на него. Должна ли я была хохотнуть? Согласиться?

— У Вас анемия, миссис Вудс, — поведал он. — И недовес. Пропишу таблетки железа, дополнительную порцию печени и недельный отпуск. Поезжайте на море, подышите свежим воздухом и побольше отдыхайте. Вот что главное. Начните понемногу набирать вес. Нельзя, чтобы хорошенькая девушка так увядала — это плохо для морального духа. — И быстро улыбнулся мне. — Возвращайтесь к обязанностям в форме. Таков приказ!

Недельный отпуск. Чем заниматься в течение недели? Поехать к родителям или, быть может, навестить Барбару? Честно, мысль о том, чтобы собрать чемодан и сесть в поезд, казалась невыполнимым усилием. Жизнь словно покинула мое тело, теперь оно было бескровным, слабым и бесцельным, как лист, подброшенный ветром.

Но на помощь снова пришли товарищи. Чарли ждал на улице, чтобы отвезти обратно в Кроули-Грейндж.

— Как себя чувствуешь? — осведомился, помогая сесть в джип.

— Словно вызвала склоку из-за пустяка, — устало ответила я.

— Сильвия, ты упала, как будто в тебя стреляли! Клянусь, Скип успел выхватить пистолет, прежде чем упала на пол.

— Очевидно, кто-то поймал меня. Случайно не ты?

— Наверное, да, — признался он.

— Что ж, спасибо. Уверена, ты спас меня от жуткой головной боли, помимо прочего. И я очень признательна что ты везешь меня обратно в Грейндж».

— Я бы хотел отвезти тебя не только туда, — произнес мужчина несколько загадочно.

— Прошу прощения?

— Послушай, Сильвия, знаю, что доктор велел не напрягаться неделю или около того, а у меня, с тех пор как ты об этом упомянула, появилось желание увидеть Девон. Скип дал мне пять дней отпуска, так почему бы тебе не позволить мне отвезти в небольшой отпуск? Ты окажешь услугу.

Я окинула его скептическим взглядом.

— Думаю, мы оба знаем, кто кому окажет услугу, — сухо отозвалась я.

Он сверкнул яркой улыбкой.

— Не будь так уверена. Итак, каков ответ?

Я прислонилась головой к сиденью, в то время как джип Чарли мчался по проселочным дорогам, разбрызгивая лужи. Я так устала. Устала от работы, устала от войны, устала от горя, которое тяготило. Мне еще не исполнилось и двадцати одного, а я уже устала от жизни.

Чарли наклонился и взял меня за ладонь, бережно сжав ее.

— Поехали со мной, Сильвия.

Глава тридцатая

День четвертый, Июнь 2019

Фиона

Когда через час Джо сел за руль, то не сказал ни слова, но тепло улыбнулся мне.

Я не понимала, что произошло, однако мне нравилось находиться так близко к нему. Мне бы помогло, если бы Джо заговорил о случившимся, да о чем угодно. Как только эта мысль пришла в голову, я передумала, ибо...

— Что за хреновая история стоит за переодевалками в Мэрилин? — неожиданно поинтересовался Фокс.

Его тон окончательно разбудил меня. Эта тема единственная, которую я не хотела обсуждать, особенно с ним.

— Вовсе не хр… такая, как ты выразился, — пробормотала я.

— Ты что, монашка, поэтому не можешь произнести «хреновая»? — неверующе вопросил парень. Колкий вопрос прозвучал удивленно.

Я ничего не ответила, только сцепила пальцы, жалея, что не могу крепко сжать его горло.

— Ладно, не хреновая, — произнес он, ехидно скривив губы. — Но почему одеваешься как женщина, которой нет в живых около шестидесяти лет?

— Люди наряжаются в Элвиса, — защищаясь, сказала я. — Или как участники исторических реконструкций, или... как насчет Голого Ковбоя на Таймс-сквер?

— Безусловно, но они переодеваются для развлечения или чтобы заработать на жизнь, но ты — каждый день. Зачем?

— Тебе не понять.

Он выглядел изумленным.

— Рискни.

— Нет, не рискну. Ты будешь смеяться.

— Ну посмеюсь я. Что в этом такого?

«Не хочу, чтобы ты надо мной смеялся; хочу, чтобы ты снова вел себя мило».

Я, конечно, эти слова не озвучила вслух, но он ждал ответа, да и молчать было неуместно. Почему он решил именно сейчас отказаться от фирменного стоицизма?

— У Мэрилин отроду непростой старт: девочку метало между разными приемными семьями и детским домом, однако она стала иконой. Она была красивой и сексуальной, уверенной в себе и ранимой, а еще — великолепной актрисой. Люди забывают об этом.

— Монро будто в аду побывала, пристрастилась к наркотикам. Разве актриса не покончила с собой?

Я на секунду замолчала.

— Думаю, скорее всего, произошедшее было несчастным случаем. Женщина просто была очень несчастна.

— Как скажешь, но в чем же тогда соль? Зачем подделываться под нее?

— Это личное.

Я надеялась, что мой тон заставит парня замолчать, но он снова махнул рукой на личные границы.

— По-моему, как-то безлично переодеваться в другого человека, и не быть самим собой.

— Сказала же, не поймешь.

— Ты вообще ничего не сказала, — возразил Джо, и в тусклом салоне машины виднелась небольшая ухмылка на лице.

Я слушала звук басовитого движка, стук колес по черному асфальту и смотрела на разворачивающуюся впереди дорогу, однако слышала лишь отголосок болезненных воспоминаний.

— В школе меня называли «толстуха Фиона», — резко начала я.

Джо промолчал и даже не взглянул на меня, но я знала, что целиком завладела вниманием.

— Не очень-то весело иметь имя, которое аллитерируется с «толстой». Были варианты «толстушка Фи», «толстожопая Фу», «Фу-фи-фо-трестка», или обычные: «жирдяйка», «толстоляхая», плюс все эти шутки-прибаутки: „Она заносит труселя в химчистку, но они сдирают бабки за занавески“. Умора. Смеюсь, прям не могу.

— Каждый ребенок хоть раз в жизни переживает подобное, — проговорил Фокс. Я услышала в голосе редкую нотку сочувствия.

— Да, ведь быть красивым и подтянутым — такое испытание, — устало съехидничала. — Эти слова обжигали, ведь они являлись правдой. Я была полным ребенком. А теперь я пухлая, грузная, крупная, коренастая, пышная — и это лишь вежливые слова.

— Забыла слово «красивая».

Мои глаза метнулись к нему, губы приоткрылись, но не вырвалось ни звука. Ты считаешь меня красивой? Но парень уже переключился на другой разговор. Так хотелось навсегда застрять в мире, где он считает меня красивой.

— Округ Клейтон на девяносто девять процентов состоит из белых, — не отрывая глаз от дороги, начал рассказывать он. — В школе меня называли Тонто и Джеронимо, или «скво-пацан». Когда я повзрослел, стали звать «вождь» или какой-нибудь гаденыш гнал фуфло: «Пацан болтает с раздвоенным языком». Люди — падлюки, вот и все.

— И тебя оскорбления не беспокоят? — прошептала я.

Он задумался на несколько секунд, насупившись.

— Беспокойство о том, что они думают, дает им власть, поэтому я просто считаю их уродами.

— Даже когда был мальчишкой? — полюбопытствовала я.

— В основном. Либо выбивал из них всю дурь, — и широко улыбнулся.

— Спорим, в школе у тебя была куча неприятностей из-за этого.

— Угадала! — рассмеялся Джо. Затем затих. — Итак, мне ясна причина, по которой ты хочешь быть кем-то другим, но почему выбор пал на Мэрилин Монро?

Больно отдирать слои, которые я так старательно пыталась утаить, но что-то в этом путешествии, в этой машине, едущей в темноте, как будто мы были единственными выжившими после какой-то неписаной катастрофы, подтолкнуло к некоторому откровению:

— После окончания школы я много работала, чтобы накопить на школу косметологии: официанткой, выгульщицей собак, посудомойщицей, уборщицей, и когда я наконец поступила, все выглядели так ухоженно и гламурно. Я чувствовала себя деревенщиной по сравнению с преподавательницей, которая была одета с иголочки и к каждому наряду подбирала шарф «Эрме́с». С таким же успехом я могла одеваться в комбинезон и клеенку и жевать соломинку. В то время у меня был бойфренд — Уэйд, — и когда я познакомила его со своими друзьями, он принялся разглагольствовать о том, какими сексуальными были женщины и почему я не была похожа на них.

— Прям настоящий принц.

— Скажи? Он был моим первым реальным бойфрендом, — я покраснела, — поэтому решила: сделаю все, чтобы удержать его. Однажды вечером в день моего рождения, я сама выбирала фильм для просмотра, поэтому включила любимую кинокартину «В джазе только девушки». И тогда Уэйд сказал... сказал, что я больше похожа на Джека Леммона, переодетого в бабу, а выгляди я как Мэрилин, а не как «жирная лесбуха»... у него не было бы никаких проблем с, эм, ну знаешь...

— С эрекцией?

Я закашлялась: мое лицо запылало еще сильнее.

— Так что я решила сделать себя как можно более похожей на Мэрилин.

— И что, сработало? С такой-то гнидой?

Я грустно рассмеялась.

— Какое-то время работало. Я ощущала себя элегантной и сексуальной, что также придавало уверенности. Мне нравилось быть платиновой блондинкой, а одежда пятидесятых и шестидесятых выделяла. Раньше я никогда не выделялась. Как-то раз я услышала, как Уэйд по телефону несет обо мне гадости своим друзьям, и.. ну и все, меня заколебало. Я выгнала его из трейлера и ощущала себя при этом хорошо, но никогда не забуду, что он сказал, уезжая на старом побитом пикапе: «Ты капец как уродлива, Фиона. Толстожопая уродина». Только вот вместо «капец» другое слово сказал.

Наступило долгое молчание, потом почувствовала, как рука Джо коснулась моей ноги и легонько сжала.

— Хотелось бы мне вмазать ему, — промолвил он.

— Я слышала, его посадили в тюрьму за серию вождений в нетрезвом виде, так что, думаю, за тебя это сделает кто-то другой. В каком-то смысле он оказал мне услугу.

— Прикалываешься? Мне позарез нужно услышать эту мудрость. — Джо ухмыльнулся.

Я проигнорировала его тон.

— Мэрилиновскую частичку мудрости. Она говорила: «Всегда, всегда, всегда верь в себя. Ведь если не ты поверишь, то кто, милочка?»

— Милочка? — он скривился.

Я хихикнула под нос.

— Мэрилин не была груба по отношению к другим людям — у нее не было времени на тех, кто был груб. А больше всего мне нравится следующее ее высказывание: «Адресуется девушкам, считающим себя полными ввиду того, что не носят нулевой размер. Вы прекрасны. Это общество уродливо».

— В этом она не ошиблась, — сказал Джо голосом, в котором звенел лед. — Люди — засранцы.

— Не все, — тихо добавила я.

Он глубоко вздохнул, будто бы сдерживая эмоции.

— Нет, не все, — согласился Джо. — Ты не такая. — Замолк. — Я уже извинился за то, что назвал тебя толстой. И не шутил. По-скотски себя повел. Переживал кое-какие трудности, однако не это не оправдание, и если бы мог вернуть все назад, то не произнес бы тех слов. Ты красива, Фиона, как внутри, так и снаружи. Я счастлив, что ты поехала с нами.

Я подавила обуреваемые эмоции. Он считал меня доброй и красивой, чего я не ожидала услышать от этого красивого, грозного мужчины. Более того, я завоевала его уважение.

— Спасибо, — поблагодарила я.

Измотанная до невозможности, измученная эмоциональными качелями наших сонных признаний, я тут же уснула.

Когда я проснулась на следующее утро, со всех сторон простиралась пустыня, окрашенная в яркие цвета рассвета. Ощущала я себя измотанно и грязно, а когда взглянула на Джо, тот выглядел как обычно, за исключением, пожалуй, усталости в глазах.

— Хорошо спалось?

— Доброе утро, — зевнула я. — Ничего так. Что пропустила?

— Прохрапела всю Аризону, —разулыбался парень.

— Чего? Реально?

— А еще ты разговариваешь во сне, — с ухмылкой произнес Джо.

Мне уже говорили об этом раньше, хотя от этого менее позорно не становилось.

— Снилось, что я ем «Сникерс», завтрак победителей. Боже, убила бы за настоящую кровать и душ.

— Скоро передохнем. Насчет душа не уверен, но конфеты можно купить. Один пункт из трех, так ведь?

— Сегодня ты болтливый, — проворчала.

Он заухмылялся, и усталость исчезла во время поддразниваний.

— Вы обе спали, поэтому я продолжал ехать. Хотел привезти Долли к рассвету, но не успел. Может, поедем в мотель, немного отдохнем, потом отправимся смотреть Каньон?

— Отличный план, — снова зевнула я.

Из Небраски мы ехали почти двадцать часов, причем большую часть времени за рулем находился Джо. Он хотел побывать на знаменитом «Скайуоке», а Долли пребывала в восторге от идеи постоять на толстом стекле, с которого можно увидеть реку Колорадо на тысячи футов ниже.

Мне было начхать, насколько толстым будет это стекло, желание видеть то огромное расстояние, с которого я насмерть расшибусь, отсутствовало. Я была бы гораздо счастливее, оставаясь в машине.

Снежные вершины гор все еще были видны, но вокруг стояла пустынная жара, и рассветная свежесть угасала. Не терпелось принять душ и понежиться под кондиционером. Я достала телефон и забронировала номера в отеле «Гранд Каньон Виллидж» на западном склоне.

— Уалапай — индейское племя. Название означает «люди высокой сосны», — прочитала я в телефоне.

— Неважно, — сказал Джо, снова став ворчливым. — Лишь бы был горячий душ и мягкая постель.

Мысленно я последовала с ним в эти места, представляя, как горячая вода скользит по его гладкой медной коже, как пар клубится за стеклом и...

Слава богу, Долли выбрала этот момент, чтобы проснуться.

— Где мы? — вопросила хриплым и растерянным голосом.

— Только что прибыли в отель, — ответила я, обернулась, насколько это было возможно, и взяла женщину за руку.

— Здесь есть туалет? — вопросила она.

Я взглянула на Джо, и он чуть ускорился. Мы оба знали, что у нас не так много минут, чтобы добраться туда, куда нужно.

Мы миновали улицу Навахо, улицу Тонто (без шуток) и прибыли в отель на улице Апачи.

Портье вовремя указал на туалет для инвалидов.

С этой задачей мы справились, после чего смогли зарегистрироваться.

Долли была разговорчива и бодра, в отличие от Джо и меня. Мы прямо-таки валились с ног.

— Нынешняя молодежь, — захохотала женщина. — Никакой выносливости! Никакой выдержки. Почему бы вам двоим не вздремнуть, а я посижу в этой кафешке и позавтракаю. Мальчик, — обратилась к портье, — мне нужна хорошая туристическая книга о Большом Каньоне, будь так добр.

— И любая имеющаяся информация о доступных объектах, — добавила я.

Портье дал листовку и указал на сувенирный магазин, где можно купить книгу для Долли. Магазин был заполнен поделками коренных американцев: деревянными украшениями и бирюзовыми драгоценностями, а также открытками, книгами, мокасинами, футболками, кепками, лосьоном для загара, фляжек и книжными подставками из окаменелого дерева.

— Ого, смотри! Эти фигурки похожи на те, что ты мастеришь, — обратилась к Джо, изучая крошечную фигурку койота. — А цена кусачая! Когда-нибудь думал о том, чтобы продавать свои работы?

Парень перевел взгляд с фигурки на меня, и выражение его лица омрачилось замешательством. Затем пробормотал, что отнесет наш багаж в номера. Я смотрела, как он уходит с поникшими плечами.

— Непростой симбиоз, — заметила Долли, провожая взглядом удаляющуюся фигуру. — Так много гордости и так мало самоуважения.

Я знала, каково это, просто не думала, что Джо в курсе.

Долли выбрала нужную книгу, и я покатила ее в кафе, оставив официантам тайные указания прийти за мной, если женщине что-то понадобится, затем зашагала к номеру, лишь ненадолго останавливаясь, чтобы полюбоваться деревянным полом и нахмуриться при виде разноцветных ковров, которые придется сдвинуть, чтобы Долли не спотыкалась о них, когда будет пользоваться ходунками.

— Позже, — простонала, плюхаясь на кровать, глаза уже слипались.

Четырех часов сна было недостаточно, чтобы почувствовать бодрость, но, по крайней мере, достаточно, чтобы восстановить способность и ходить, и говорить. К тому же в спальне было прохладно, а душ — обалденно горячим. Трудно было заставить себя выйти, но я знала, что Долли будет ждать.

Я надела симпатичный сарафан, похожий на сине-белый в горошек, в котором Мэрилин снималась в пятьдесят седьмом со своим тогдашним мужем, драматургом Артуром Миллером, и завершила образ шлепанцами.

Когда я нашла Долли, она спала за столиком, где я ее оставила, опустив подбородок к груди и откинувшись набок в инвалидном кресле. Одна из официанток подошла ко мне с улыбкой.

— Ваша бабуля — огонь! Она рассказывала нам истории из своей жизни, такая зажигательная!

Я улыбнулась в ответ, не потрудившись поправить гипотезу о наших отношениях. Я отроду не знала своих бабушку и дедушку, а предки не разговаривали друг с другом вот уже десять лет и редко звонили. В случае с мамой меня все устраивало, но с тех пор как папа переехал во Флориду со своей второй женой, почти ничего о нем не слышала, что печалило.

Я начала отвечать, но поняла, что полностью потеряла внимание официантки, хотя не осуждала девушку. Джо шел к нам, его волосы сдерживала красная бандана, на нем были баскетбольные шорты, белая майка, а на ногах — сандалии. Я использую глагол «шел», однако это не совсем точное слово, чтобы описать легкую, спортивную, проворную походку, когда он пересекал ресторан.

Джо обладал харизмой, сильной аурой, таинственностью, и я впервые поняла выражение «животный магнетизм». Невозможно было не смотреть на него, когда парень подходил.

Официантка явно была со мной согласна, а голодное выражение лица говорило о том, что она хочет взобраться на него словно на дерево.

— Красивое платье, — сказал мне, после чего наклонился, чтобы поцеловать Долли в щеку.

Я услышала, как официантка вздохнула от его добродушия, а может, я была той, кто вздохнула. Мне нравилась эта сторона Джо, даже слишком. Но желать того, чего у меня не может быть, стало привычным делом, поэтому просто наслаждалась сиянием его улыбки, пока могла.

Глаза Долли открылись, и она погладила Джо по щеке.

— Классный способ проснуться, — произнесла она. — С этого момента буду стараться, чтобы каждый день меня будил поцелуем красивый молодой человек.

Джо засмеялся, сжал руку Долли, официантка же растеклась лужицей на полу.

— Итак, дамы, — сказал Джо, выдвигая стул и усаживаясь на него. — Чем хотите заняться сегодня днем? — он взглянул на Долли.

— Естественно, хочу посмотреть на Большой Каньон!

Глава тридцать первая

Девон, Апрель 1943

Сильвия

Девон выглядел не совсем так, как в моем детстве с широкими песчаными пляжами и бескрайними торфяными болотами в силу того, что береговая линия от Илфракомба до Бидефорда превратилась в тренировочную базу для тысяч солдат и десантников ВМС США. Вместо золотых песков Браунтона мы остановились ближе к границе Сомерсета, в симпатичном городке Линмут с его побратимом Линтоном на другой стороне крутого ущелья, разделенного двумя быстротечными ручьями.

Поездка из БП заняла шесть часов, включая перерыв на обед в городке Чиппинг-Содбери, что почему-то рассмешило Чарли. Мне нравилось слышать его смех, такой редкий, глубокий и радостный.

Когда мы наконец прибыли, измазанные грязью с пыльных дорог, то были очень рады наконец-то отдохнуть.

«Линдейл» больше походил на швейцарское шале, чем на приморскую гостинцу середины Викторианской эпохи, с высокой башенкой в одном конце и мансардными оконцами, из которых открывался вид на гавань внизу.

Портье тщательно осмотрел нас, так пристально вглядываясь в мое военное удостоверение, отчего подумала, не ожидает ли он, что оно заговорит. Чарли удостоился более беглого взгляда.

— Вы с ними на побережье? — спросил он, его акцент кокни удивил. — С другими янки?

— Не могу сказать, приятель, — ответил Чарли, и портье благоразумно не стал больше ни о чем спрашивать.

— Ужин подается с 18:00 до 19:00, однако мы должны зарезервировать столик; а завтрак — с 8:00 до 9:00, или раньше по специальному запросу. Будете ли ужинать с нами сегодня?

— Безусловно, столик на двоих, — отозвался Чарли, — и мы закажем два завтрака.

Портье кивнул.

— Ваш номер расположен на вершине башни, мисс. Через две двери находится санузел, а в конце коридора — ванная. Горячая вода подается с шести до восьми утра и с семи до девяти вечера. Ваш номер, сэр, — сказал он, переводя взгляд с одного на другого, — расположен на втором этаже. В другом конце отеля.

Вскинутые брови свидетельствовали о тому, что ему очень любопытно узнать о наших отношениях.

— И если позволите, — осторожно улыбнулся, — на вершине холма Каунтисбери есть хороший паб «Голубой шар». Можете пройти его за полчаса и скатиться вниз за десять минут, — и усмехнулся сам себе. — Там готовят очень хороший светлый эль, который нравится янки, да и видок там красивый, мисс.

Не понимала, почему Чарли выглядел так, будто хочет расхохотаться, но он поблагодарил клерка и подмигнул мне.

— А на другом берегу реки есть Клифф Рэйлвэй — обрывистый и высокий фуникулер с водным приводом, — услужливо продолжал клерк. — И несколько хороших кофеен в нескольких минутах ходьбы. Имейте в виду, они сейчас закрыты.

Мы еще раз поблагодарили за информацию и забрали ключи от номеров.

— Хочешь вздремнуть? Или может прогуляемся и сориентируемся? — спросил Чарли.

— Я была бы не прочь быстро помыться и почистить зубы, потом перед ужином осмотреться.

— Конечно, замечательно. Отнесу твой чемодан в комнату, — сказал мужчина.

— Честно говоря, все в порядке. Он не тяжелый, собрала всего несколько вещей.

— Дорогая, тебе нездоровится, — проговорил он, взявшись за ручку.

Наши пальцы соприкоснулись, и что-то внутри проснулось, что-то, что, как я думала, угасло вместе со страданиями. Но оно таилось там, крошечная искорка, словно короткое замыкание, переключение. Я взглянула на Чарли, но он и бровью не повел.

Мы поднялись на три пролета по крутой лестнице в башне, и Чарли с легкостью понес мой потрепанный чемоданчик.

Я была совершенно очарована своим номером с видом на реку и море. Распахнула окна и выглянула наружу, вдыхая соленый весенний воздух и чувствуя, как груз печали спадает с плеч. Дело было не только в том, что я в отпуске, но и в том, что я находилась вдали от тяжелой ответственности в БП; военная работа была тяжела для всех, но завеса секретности стала обременительной.

И все же сейчас я находилась в одном из любимых графств со своим добрым другом. Я доверяла Чарли и чувствовала, что здесь смогу немного прийти в себя.

— Здесь чудесно, — вздохнула я. — Спасибо, что привез.

— Нет другого места, где я хотел бы быть, — произнес он, быстро взглянув на меня.

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова не находились, скованные воспитанием молчания, долга и служения.

Мужчина слегка улыбнулся, и мы договорились встретиться в фойе через двадцать минут.

Я воспользовалась санузлом, вымыла руки и лицо в предоставленной ванночке, расчесала спутанные волосы, затем поспешила вниз, чтобы встретиться с Чарли. Наш первый день был уже более чем на две трети позади; хотелось насладиться каждым возможным моментом.

Чарли был одет как обычно, в американскую форму цвета хаки, а я переоделась в цветочную юбку и чистую блузку. Было удивительно легко снять тоскливую форменную одежду.

— Куда хочешь пойти? — поинтересовался, когда мы вышли из гостиницы.

— Стоит воспользоваться советом этого забавного коротышки. — Я улыбнулась. — Может, завтра прокатимся на Клифф Рэйлвэй, но посиделки в пабе с видом на город звучат заманчиво. Хотелось бы поиграть с тобой в догонялки до вершины холма, однако он довольно крутой!

Так оно и было. Уклон был один к четырем, и я запыхалась еще до того, как мы прошли половину пути. Чарли взял меня за руку и потащил за собой.

Когда мы, смеясь и тяжело дыша, добрались до вершины, то все еще держались за руки. Открывшийся вид оправдал все усилия. Впереди виднелось море и длинный синий горизонт, позади — ровные зеленые просторы Эксмура, а внизу — Линмут, приютившийся в устье гавани. На другой стороне возвышался Линтон, а на юго-западе простирались пески. Я наполнила легкие воздухом, подняв лицо к солнцу.

— Бывают дни, когда хорошо быть живым, — тихо произнес Чарли.

Я наблюдала за его лицом, пока мужчина глядел на бескрайнее море, любуясь бронзовым оттенком его кожи, высокими скулами, густыми черными волосами и бездонными очами.

— Да, — просто ответила я. — Бывают дни.

Он улыбнулся одной из своих редких лучезарных улыбок и сжал мою ладонь.

Мы шли по извилистой прибрежной тропинке в дружеском молчании, проходя мимо полей, сплошь засаженных рядами капусты, с причудливыми верхушками, пробивающимися сквозь краснозем.

За пабом с удивлением увидела небольшую каменную церковь. Я гадала, откуда здесь взялись прихожане, ведь по пути сюда не проехали ни одного коттеджа.

Мы обошли кладбище на вершине утеса, читая имена на каменных табличках и глядя на волны в сотнях футов внизу.

Я ощущала себя близкой к смертности, связь со всеми, кого Бог призвал домой. Где стояла бы моя табличка, или мое место упокоения будет навсегда потеряно, как и место упокоения Гарри?

— А у твоего племени есть надгробия? — осведомилась у Чарли. — Хотя, какой глупый вопрос. Даже не знаю, христианин ли ты.

— Школа проследила за тем, чтобы меня крестили, — медленно произнес он, — но духовные традиции моего племени иные. Мы празднуем особые события в течение всего года. Каждому времени года соответствует своя церемония, отражающая уважение к природе, а еще есть священные ритуалы, посвященные жизни, рождению, совершеннолетию, браку и смерти. Старые люди раскрашивали лица, чтобы выразить чувства: красный цвет характеризировал жизнь, черный — смерть или вечную скорбь, а лиловый — величие или чтобы отметить важное жизненное событие. Нынче мы в основном следуем христианским традициям погребения, хотя и поем некоторые священные песни; с каждым годом мы теряем все больше нашей истории, поскольку старые отходят в мир иной. — Он посмотрел вверх. — Смерть — это еще одна часть колеса бытия, и каждый день оно вращается.

В моем воображении звучали барабанный бой, песнопения, что сливались воедино в гармонии с природой. Мне было неприятно думать, что многие из этих традиций угасают. Но все меняется, все живое умирает.

Чарли заправил прядь волос мне за ухо — жест настолько нежный и интимный, что я не могла ничего поделать, кроме как смотреть, тогда как по щекам разливается тепло. На мгновение, самое краткое мгновение, подумала, что он может меня поцеловать. Но потом он разрушил чары:

— Кажется, «Голубой шар» взывает к себе, — сказал с мягкой улыбкой.

Паб являлся старым трактиром 1600-х годов с толстыми каменными стенами, уголками окон и гостеприимным камином. Здесь было очень уютно. Мы пили шэнди из светлого эля.

— Мне бы хотелось узнать побольше о юном Чарли Блэке, — игриво сказала я. — Каким ты был в детстве?

Мужчина тихонько посмеялся.

— Сплошной головной болью! Ненавидел носить обувь и не появлялся дома, когда мама звала. Уж точно предпочитал находиться на свежем воздухе, а не сидеть за школьной партой.

— Представляю, как ты носишься по улицам, — промолвила я. — Видела, как ты водишь джип! На полном ходу, не обращая внимания на едущих навстречу.

На этот раз Чарли громко рассмеялся.

— Ну конечно! Дороги здесь такие узкие, отчего я просто считаю, вся улица моя, пока кто-нибудь не решит ехать в другую сторону по неправильной стороне дороги.

— По правильной! Хочу сказать, что римляне тоже ездили по левой стороне. Они рулили левой рукой, чтобы правая была свободна и было удобно достать оружие. Так что вот так!

Он улыбнулся и покачал головой.

— Вот такой урок истории я бы послушал в школе. Всем моим школьным учителям было не меньше сотни, и ни одна из них не была красавицей.

Я улыбнулась, глядя на него сквозь ресницы.

— Чем занимался после окончания школы?

— Семейной фермой, — ответил, выражение его лица больше не было веселым.

— Не нравилось фермерство?

Снова покачал головой.

— Не сказать, что не нравилось. В засушливые годы наступали тяжелые времена, но это не... я стал смотреть на жизнь по-другому, с тех пор как пошел в армию. Работа радистом особенна, таким немногие занимаются. Не знаю, смогу ли я снова стать фермером.

— Ты можешь стать тем, кем захочешь, — подбодрила с наивной юношеской уверенностью.

Он бросил на меня взгляд, говорящий о том, что не согласен, но и спорить не стал.

— Может, останешься в армии? — неуверенно предложила я.

— Может. А ты чем будешь заниматься?

Я задумчиво отхлебнула коктейль.

— Оставаться в Женских Вспомогательных ВВС не собираюсь. Полагаю, вернусь в Оксфорд и закончу обучение. А потом, кто знает, вероятно, буду преподавать.

Я говорила неуверенно. Всегда предполагала, что буду замужем за Гарри, стану женой и матерью. Теперь будущее представлялось огромным, пустым пространством.

Когда я встретилась взглядом с Чарли, его выражение лица было серьезным.

— Послушай, родная, мы не знаем, что принесет нам будущее. Но я точно знаю, что в жизни есть только один шанс.

От ласкового слова на глаза навернулись слезы, а его пристальный взгляд пробудил то, что, как казалось, угасло навсегда: надежду.

Глава тридцать вторая

День пятый, июнь 2019

Фиона

Мы решили устроить поздний обед и проехали полмили в город, выбрав один из исторических отелей. Обеденный зал был построен из камня и сосны, а стены украшали фрески коренных американских племен.

Несмотря на жару, Долли выбрала столик на небольшой веранде с живописным видом на запад.

— Я тут почитала, — обратилась я к Долли, — и оказалось, что Вы имеете право на бесплатный федеральный пропуск, который действует всю жизнь, и по нему можно ездить на машине с четырьмя взрослыми.

Женщина вскинула брови.

— Всю жизнь? Вряд ли смогу им сполна попользоваться. Ой, не пялься так, Фиона, от хмурого взгляда у тебя морщины появятся. Улыбайся, душка, улыбайся! Что бы сказала Мэрилин?

— Она бы сказала: «Улыбайся, ведь жизнь прекрасна, и в ней так много поводов для улыбки», — покачала головой, глядя на Долли.

— Мне очень хочется посетить Скайуок. Мы должны пойти все вместе.

— Придется пойти только с Джо, — ответила я, все еще качая головой.

— Но ты мне нужна! — жалобно воскликнула Долли. — Джо не сможет покатить меня в дамскую комнату.

— Покачу Вас заранее, — предложила, бросив на нее строгий взгляд и стараясь не рассмеяться над ее озорной ухмылкой.

— Ты обязана пойти с нами, — заявила Долли. — Опыт — это полотно для воспоминаний, и однажды, когда лишь они и останутся, ты будешь признательна за них. Неужели хочешь, чтобы в твоей памяти остался день, когда ты струсила пойти на Большой Каньон?

— Я высоты боюсь! — заныла я. — Я потеряю сознание и свалюсь, или меня вырвет на блестящий стеклянный пол.

— Джо будет держать тебя за ручку, — заявила она, кивнув и сверкнув глазами, — правда, Джо?

— Нет смысла спорить, Фи, — проговорил он. — Завтра мы туда едем. Ты еще этого не поняла?

— Вы сговорились против меня, — проворчала я.

Джо подмигнул мне и ухмыльнулся.

— Так точно.

— Не пойду! — настойчиво твердила я. — Вы оба будете ржать надо мной.

— О, душка, — сказала Долли. — Не принимай смех как должное. Стоит находить радость в жизни.

То был один из тех летних дней, когда небо было таким голубым, что казалось, оно может треснуть, а жара отражалась от песчаной земли. Термометр на улице показывал сто два градуса по Фаренгейту. Был риск получить тепловой удар.

— Мы не можем вывести Долли на улицу, — обратилась к Джо, — тенечка нет, да и даже тогда...

— Можно прикрепить зонтик над инвалидным креслом, — предложил он. — Она хочет отправиться туда.

— Просто беспокоюсь о ней, — я выдохнула.

Парень криво ухмыльнулся.

— Знаю.

У продавщицы-консультантки в соседнем сувенирном магазине были такие же длинные и блестящие волосы, как у Джо, и я задумалась, не принадлежит ли она к племени уалапай. На ее бейджике значилось: Амайя. Даже имя было классным.

Девушка удивилась, когда Джо попросил зонтик, и когда парень объяснил, для чего он нужен, то отыскала большой зонт для гольфа, потом нашла несколько кусков дерева и тонкую веревку, чтобы можно было прикрепить его к креслу Долли.

Долли была в восторге от плана Джо.

— А ты смекалистый, Джо, — она усмехнулась, хлопнув в ладоши. — Карета подана!

— Это у вас лиловый «Кадиллак»? — полюбопытствовала консультантка.

— Что нас выдало? — я улыбнулась, глядя на цветные волосы Долли.

Амайя рассмеялась, затем посерьезнела.

— Будьте осторожны в такую жару, — посоветовала девушка, оглядывая всех нас. Ее взгляд остановился на Джо.

— Долли хочет отправиться в Скайуок, — я поморщилась, — а есть вообще другие места, куда можно удобно покатить инвалидное кресло?

— Конечно! Если поедете в туристический центр, то сможете добраться до Матер-Пойнт по асфальтированной дорожке, где есть пандус для инвалидных колясок, с которого открывается фантастический вид на каньон. Или же можете пройти полмили от Явапай-Пойнт по новой зеленой дорожке. Уклон там средний, но уверена: справитесь, — сказала она, пробежавшись взглядом по бицепсам и точеным предплечьям Джо. — Могу узнать, из какого ты племени? Мой отец, чья родословная происходит из многих поколений, уалапай, а мама — навахо.

Я заметила, что Джо смутился, но хорошо это скрывал.

— Апачи, — коротко ответил он.

Амайя склонила голову набок.

— Серьезно? У львиной доли апачей, которых знаю, более широкие лица, а ты выглядишь как представитель восточного лесного племени.

Наступил неловкий момент, во время которого я и не думала, что Джо ответит, но потом тот тихо произнес:

— Моя мама белая.

— Ого, крутяк, — сказала Амайя. — Моя семья устраивает сегодня большой праздник Пау-Вау; можешь прийти. Приводи своих друзей, — предложила девушка, улыбнувшись Долли, затем включила в свое приглашение и меня, что, как показалось, было очень мило с ее стороны, учитывая, что она определенно была заинтересована в Джо.

— Эм, не думаю... — начал он.

— Мы с удовольствием! — просияв, воскликнула Долли. — До чего же волнительно! Нам принести что-нибудь?

— Неа. Приходите. И будьте готовы поесть — будет много еды. О, и это не публичное мероприятие, просто для общины. Но друзья приветствуются. Закат будет в районе полвосьмого, так что приходите за полчаса до него. — Она улыбнулась Джо. — Запишу адрес и номер в твой телефончик... на случай, если потеряетесь.

Без слов Джо достал из заднего кармана старенький айфон и протянул ей, наблюдая, как она вводит данные.

— Готово, — заявила девушка с дружелюбной улыбкой. — Увидимся позже!

Как только вышли из магазина, Долли похлопала меня по руке.

— Тебе не о чем беспокоиться, моя дорогая.

— Не думаю, что Джо интересуется мной в этом смысле, — я вздохнула.

— Как же ты ошибаешься, Фиона. Я видела, как мальчик смотрит на тебя и как замечает, что на тебе надето. Он слушает, что ты говоришь, и, честно говоря, если Джо так ведет себя с женщиной, которая ему неинтересна, то мир и впрямь идиотское местечко.

Я покачала головой. Женщина стопудово ошибалась, к тому же я подозревала, что Амайя больше в его вкусе.

Час спустя, несмотря на все доводы, я выстроилась в очередь, чтобы купить билеты на Скайуок вместе с Джо и Долли. Они честно пообещали, что не дадут мне свалиться.

Вместе с толпой посетителей мы двинулись к подковообразной платформе. По мере того как приближались, начали потеть ладони, и я почувствовала слабость. Было очень много народу, но люди были достаточно любезны, чтобы освободить место для Долли в инвалидном кресле. Огромный зонт действовал как таран, пока Джо вел нас вперед. Стараясь не смотреть вниз и вообще никуда, кроме как на ручки инвалидного кресла, за которые я держалась мертвой хваткой, ступила на хлипкий на вид кусок стекла в пяти тысячах футов от земли. Под ложечкой засосало, мир будто бы ускользал, и я сделала шаг назад, крепко держась за кресло Долли. Джо обхватил меня за плечи и коснулся губами моих волос, успокаивающе прошептав:

— Ты в порядке, все путем. Дыши, Фи. Не дам тебе упасть. Открой глаза, здесь красиво. — И когда я осторожно прищурилась сквозь ресницы, парень улыбался мне. — Красиво, — повторил он.

Я почувствовала, как его сильная рука ободряюще сжала плечо.

Сделав глубокий вдох, я открыла глаза и — наконец-таки — впервые увидела Большой Каньон.

В паре милей отсюда, внизу, невероятно ярко серебрясь, протекала могучая река Колорадо. Вдаль тянулись километры разноцветного известняка и песчаника, и хотя я видела это на тысяче фотографий, ни одна из них не подготовила к эпической необъятности, необузданной мощи природы.

К горизонту тянулись тропа Брайт-Энджел, тропа Саут-Кайбаб, Пайп-Крик, О'Нил-Батте, а между ними пролегала тропа Тонто. Названия представляли собой смесь современных и древних, английских и племенных имен: смесь культур, встретившихся в одном впечатляющим месте. Отголоски путешественников из прошлых веков отдавались в ушах, сопровождаясь громким сердцебиением.

Джо опустил руку мне на талию, шепча что-то ободряющее, однако рев в голове был слишком громким, чтобы я могла услышать парня.

Я снова медленно открыла глаза, гадая, было ли увиденное мерцание просто теплом или я действительно проскочила через портал во времени. Ощущала я себя одновременно могучей и ничтожной.

Долли потянулась и взяла нас за руки.

— Людишки могут построить сколько угодно отелей и туристических центров, а природа все равно останется дикой и еще более величественной. Приехав сюда в таком возрасте, ощущаю себя частью чего-то гораздо великого, чем я сама. Вы чувствуете? Чувствуете ли связь с прошлым и будущим? Когда меня не станет, когда нас всех не станет, природа все еще будет здесь. Разве это не чудно? Давайте загадаем желание. Что загадаем?

Я закрыла глаза и загадала желание, а когда открыла их, Долли улыбалась мне, вовсе не ожидая, что я скажу ей о загаданном. Возможно, она уже знала.

Мы оставались до тех пор, пока не стало слишком многолюдно. Оказавшись подальше от края и в пыльной тени на улице, на душе сделалось спокойнее. Долли была покрасневшей и с горящими глазами, а Джо ухмылялся. Казалось, его не касается жара; парень даже не надел солнцезащитные очки.

К тому времени, как выбрались оттуда, ноги у меня были ватными, поэтому развалилась на заднем сиденье машины я с удовольствием, не думая о том, на какой стремной высоте мы находились.

Я вручила им обоим бутылки воды — с соломинкой для Долли, — и мы наблюдали за приливом и отливом вычурных туристов подобно крошечным муравьям, бегающими повсюду, пока Каньон затмевал всех.

Оттуда мы поехали к месту проведения Пау-Вау, и я воспользовалась телефоном Джо, чтобы отправить Амайе сообщение о нашем прибытии, хотя «Кадиллак» лилового цвета было легко заметить среди всех внедорожников и пикапов.

— Вы приехали! — воскликнула девушка, направляясь к нам с улыбкой. — Добро пожаловать! Сегодня здесь собралась целая толпа из племен Большого Каньона: в основном уалапаи и навахо, а также двоюродные братья из племен хопи, пайюте и зуни.

Она представила нам своих родителей, бабушек и дедушек с медной кожей, которые были на десятилетия моложе Долли. С ней обращались как с приезжей королевской особой и отвели ей центральное место в круге рядом с семьей Амайи.

— Круг освящен и предназначен для танцоров, так что не переходите его, — серьезно предупредила Амайя. — И не говорите «костюмы», так как все традиционные одежды — это семейные реликвии, некоторым из них около восьмидесяти лет.

— Поменьше чем мне, — усмехнулась Долли и повернулась, чтобы поговорить с женщиной, которая являлась еще одной родственницей Амайи.

Старик — дед Амайи — подозвал меня пальцем. Будучи сбитой с толку, я повернулась, чтобы уточнить у Амайи.

— Дедуля — шаман, — пояснила Амайя. — Хочет поговорить с тобой. Он знал, что ты придешь. Ему подсказала река.

— Река? — повторила, удивленная и более чем скептически настроенная, хотя и не хотела показаться грубой.

— Сложновато объяснить, — ответила она, — мы верим, что у определенных мест есть духи, и наши шаманы связываются с ними. Могу лишь сказать, что деда вылечил людей, на которых врачи ставили крест. Без понятия, как это работает, знаю лишь, что помогает.

Я взглянула на Долли, выглядящей такой крошечной и старой, ее голова едва ли была выше верха инвалидного кресла.

— Он может ей помочь? — прошептала я. — С сердцем… ей приходится принимать таблетки.

Амайя посмотрела на дедулю, который все еще наблюдал за нами.

— Уточню, но его ответы иногда звучат как загадки. Но без проблем, спрошу.

Она заговорила с ним на их родном языке, который звучал так странно и в то же время как-то правильно для этого места, наполненного ветром, песком и камнем.

Старик долго говорил, жестикулируя крючковатыми, обветренными руками, голос то повышался, то понижался с тихим достоинством. Амайя внимательно слушала, периодически кивая. Затем повернулась ко мне:

— Деда говорит, что твоя подруга — сильная и прожила много жизней. Не понимаю, что он имеет в виду, но твердит, что видел лиловую женщину во сне. Говорит: вы с Джо тоже были в этом сне, но вы разобщены. Прости, предупреждала же: дедуля говорит загадками. Он считает, что Долли не нужна его помощь и она готова продолжить свой путь... а потом он сказал что-то о поиске солнышка. Это о чем-то тебе говорит?

Я покачала головой.

— Знаю-знаю: звучит как бред сумасшедшего, но я не сбрасываю со счетов его слов, и тебе не стоит. Ему известно многое, и иногда кажется, что сказанное им — полная околесица, однако потом что-то случается, и я понимаю, что он имел в виду. Деда твердит, что мы многое постигаем, когда готовы к знаниям. — Амайя улыбнулась мне. — Все больше загадок.

Шаман глядел на меня сквозь туман своей древней мудрости.

— Он говорит, что твоя бабушка не больна, просто стара. И сейчас она отправляется в свой последний путь.

— Значит, ничего не можете сделать?

Старик проигнорировал вопрос, вместо этого обратив взгляд на Джо и подав сигнал внучке.

— Эм, он называет Джо «Янтарным лисом» и заявляет, что тот находится между двумя мирами и перед ним два пути.

Девушка пожала плечами, беспокойно взглянув на Джо, который разговаривал с группой мужчин.

Затем шаман подался вперед, положил артритную руку на мою и что-то прошептал. Слов я не разобрала.

— Он говорит: «Выбирай мудро, хотя не уверен, что придется выбирать».

Я вздохнула и одарила Амайю кислой улыбкой.

— Пожалуйста, поблагодари его от моего имени.

— Не стоит благодарностей, — отозвался старик с беззубой ухмылкой.

Амайя захохотала.

— Деда умеет говорить по-английски, — призналась она, — просто предпочитает этого не делать.

Пау-Вау началось с того, что различные племенные группы ступили на площадь вокруг танцевального круга. Многие несли флаги, в том числе флаг США, а также племенные флаги, орлиные посохи и то, что, как объяснила Амайя, являлось флагом Пау-Вау. Мы все почтительно встали.

Амайя увидела, что я пялюсь на флаг США, и кивнула.

— Флаг имеет для нас двойное значение. Это способ вспомнить наших предков, которые сражались против этой страны, но также и потому, что коренные американцы — часть этой страны и тоже сражались за нее. Я в курсе, что звучит это противоречиво, но такова наша история.

Несколько мужчин носили медали кампании, приколотые к рубашкам или джинсовым курткам, а за ними следовали вожди племен. Амайя указала нам на них, как раз когда в зал вошла вереница танцоры, за которыми следовали танцовщицы, исполняющие низкий ритмичный напев. В сарафане и с платиновыми светлыми волосами я точно выглядела неуместно.

— Сначала будет молитва, потом танцевальные песни межплеменных народов, и все будут танцевать под барабанный бой, — прошептала Амайя. Она обернулась к Джо. — В ваших Пау-Вау тоже так?

Он пожал плечами, но ничего не ответил. Казалось, парню было не по себе, и я не знала причину.

Когда тени удлинились, Амайя потянула меня в круг, где танцевали женщины, и показала простые шаги, а все остальные женщины хлопали и посмеивались, когда я спотыкалась рядышком. Однако ощущала я себя желанной и принятой, меня не осуждали и не считали ненужной.

Сначала не думала, что Джо будет танцевать, когда на арену выйдут мужчины, но после уговоров и подначек со стороны остальных парень присоединился к кругу танцующих, свет костра отбрасывал тени на его раскрасневшееся лицо; ритм барабанщиков отдавался в ушах, пульсируя в крови.

Его волосы развевались вокруг лица, а сильное тело извивалось, тогда как он танцевал по пыльному кругу, величественный и неповторимый, связанный с этой землей так, как я никогда не буду.

Я любовалась и вздыхала, натянуто улыбнувшись, когда Долли взяла меня за ладонь.

— Разве это не чарующе? — вопросила женщина голосом полным благоговения. — Не бойся жизни, Фиона. Не бойся жить.

Сумерки сменились закатом, небо окрасилось в яркие цвета, а Каньон начал наполняться тенями. Завороженные природным действом, барабанщики стихли. Джо встал рядом со мной.

— Бесподобно, — тихо произнесла Долли. — Так по-особенному разделять этот момент с вами.

И поскольку я чувствовала то же самое, я улыбнулась женщине и посмотрела на Джо, удивившись тому, что он смотрит на меня, в то время как краски исчезали в ночи.

Глава тридцать третья

Девон, Апрель 1943

Сильвия

В тот вечер, когда мы ужинали, я увидела Чарли с другой стороны. Мужчина всегда был таким серьезным, но теперь из кожи вон лез, чтобы рассмешить:

— Скажи же, ты слышала этот анекдот? На дворе сороковой год, и немецкая армия осаждает французский город, ведь им нечего терять⁸.

— Перестань! Какой кошмар!

— Погодь! У меня припасен еще один анекдот.

— Прошу, нет!

— Чем немцы завтракают?

Я засмеялась и покачала головой.

— Без понятия. Чем же немцы завтракают?

— Люфтвафлями!

— Чарли!

— Еще один, обещаю, тебе понравится. Британец пытается заговорить зубы американке, заявляя, что прокатит ее на двухместке. А девушка отвечает: «Безусловно, пока я не поняла, что говорите Вы о велосипеде».

Я бросила салфетку в Чарли, но это лишь заставило того смеяться еще сильнее.

— Еще один.

— Ты так говорил в прошлый раз.

— Когда часы движутся, то они тиктакают, но когда Роммель идет на попятную, то это зовется тактикой.

— Боже мой, ужас-то какой! — я хихикнула. — Ты такой глупыш!

— С тобой я чувствую себя глупышом, — он улыбнулся, откинувшись в кресле. — Мне как будто снова двадцать.

— Или двенадцать, — поправила, стараясь быть суровой.

Он протянул руку и взял меня за ладонь.

— Все дело в том, что мы здесь вместе. Благодаря тебе вся эта чертова война хоть в каком-то смысле целесообразна.

Я тяжело вздохнула: легкомысленное настроение улетучилось, точно утренний туман.

— Ничто не может сделать эту войну целесообразной, кроме победы над Гитлером.

Мужчина кивнул.

— Знаю. Мы победим. Уже побеждаем. Немцы отовсюду отступают. — Он наклонился ближе, понизив голос: — Десятки тысяч солдат размещены по всему побережью, а также военно-морской флот США. Мы знаем, что грядут большие перемены. Война может закончиться к Рождеству.

— Подобное уже слышала, — грустно произнесла, прерывисто вздыхая.

— Черт, родная. Я пытался вызвать улыбку на твоем личике. Рассказать еще один банальный анекдот?

— Не стоит, это может меня окончательно добить, — сказала, одарив его слабой улыбкой. — Я буду рыдать во весь голос.

— Что ж, мы не можем этого допустить. Может, прогуляемся до гавани? Луна сегодня яркая. Abaminekia — это луна во время…

— ...возвращения в летний лагерь. Помню.

Его взгляд был любящим, а морщинки вокруг глаз становились все глубже, когда мужчина улыбался. Мое сердце отозвалось виноватым толчком счастья подобно аккумулятору автомобиля, который перезапускается после долгой стоянки.

— Солнце и луна играли важную роль в нашем ежегодном цикле. Может, и сейчас играют.

Он протянул руку, и я с радостью взяла ее. Улица была вымощена булыжником, на неровной поверхности можно было легко подвернуть лодыжку. Больше всего хотелось единения с ним.

Шли молча, шаги были медленными в лунном свете, и казалось, что мы с ним одни в целом мире. Город был погружен во тьму, жизни скрывались за затемненными шторами, не было ни единого проблеска света. С моря подул прохладный ветерок и он обнял меня за плечи. Я прислонилась головой к его плечу, что показалось абсолютно естественным в мире.

Чарли, окутанный тенью, заговорил голос грубым и глубоким голосом:

— Я очень хочу поцеловать тебя прямо сейчас, но если откажешься, обещаю, что больше никогда не скажу этого. Знаю, что не имею права просить...

Я протянула ладонь к его губам, ощущая шелковистую мягкость и тепло его дыхания на своих холодных пальцах.

Его веки затрепетали, он просто ожидал все, чем я его одарю.

Руками касалась его лица, словно слепая женщина, ища, изучая, лаская. Затем прижалась губами к его, и тихий вздох удовольствия задел мои уста. Затем мужчина поцеловал меня — легко, нежно, с любовью.

Он притянул меня в объятия, я же обвила руками вокруг его шеи, и давление поцелуев усилилось, стоило нашим телам прижаться друг к другу. Мужчина скользнул языком по моему, отчего голова закружилась от желания, и я страстно поцеловала в ответ, испытывая отчаяние, о существовании которого даже не подозревала.

С уст Чарли сорвался низкий, сладострастный стон, и я ощутила всю мощь его тела. Я опьянела от эмоций, страсть обуревала мною; его прикосновения, наполненные огнем, пронзали кожу точно молния.

Мы оба тяжело дышали, когда он отстранился и прислонился лбом к моему.

— Господи, Сильвия…

Я стояла на краю пропасти — мы оба это осознавали. Однако стояла я не одна. Мы балансировали на краю, зная, что один шаг — и мы упадем.

Я потянулась к его руке.

— Тише, милый, ничего не нужно говорить.

А потом мы спрыгнули, окунувшись в море страсти.

По прибытии в отель, портье, к счастью, отсутствовал. Даже не помню, как поднималась по лестнице в свой номер, как нашла ключ и открыла дверь; не помню, как снимала туфли и добиралась до узкой кровати. Лишь помню тяжесть его тела на своем, в то время как училась любить его.

Руки мужчины прошлись по задней части моих ног, расстегнули чулки и скользнули по обнаженной плоти бедер. Ловкие пальцы расстегивали пуговицы на блузке, а горячее дыхание согревало мою шею в прохладной комнате; языком он ласкал контуры моего горла и груди.

Я чувствовала жар тела через рубашку, и, словно прочитав мои мысли, одним резким движением стянул ее через голову.

Жетоны мелодично зазвенели, оказавшись меж моих грудей, и я вздохнула от удовольствия, ладонями пробежавшись по широкой спине.

Чувствовала тепло повсюду, тело оживало под его умелыми пальцами, пульсировало от желания, от потребности, и я не жалела, когда его твердый член оказался меж моих бедер и вошел в меня.

Чарли целовал, лизал и сосал мою грудь, возбудив, вызывав неслыханные звуки из глубин души, а затем задвигал бедрами быстрее, в то время как пот выступил на моем теле. От волн непревзойденного наслаждения я выгибала спину, открывала уста в беззвучном крике, тогда как тело мужчины содрогалось, а зубы впивались в мое плечо.

Мое тело сотрясалось от любви, а я удивлялась тому, что могу так бурно реагировать. Никогда прежде не испытывала подобных чувств, не знала, что способна на такое. Постепенно, медленно, безумие ослабевало, и я обмякла на обжигающей коже, поглаживая шелковистую кожу его обнаженной спины и крепких голых бедер.

Я была удовлетворена, не ощущала ни капли раскаяния. Спрыгнула и обрела крылья. Влюбилась.

Он отстранился от моего тела с тихим хлюпаньем, и я почувствовала, как жидкость стекает по ноге. Следовало бы забеспокоиться; возможно, стоило бы смутиться или устыдиться, но стыдно не было. Я находилась именно там, где желала.

Мы переместились так, чтобы моя голова покоилась на его груди. Пальцами я лениво рисовала круги на мышцах его живота.

— Ты в порядке? — осведомился, целуя в макушку.

— В порядке, — просто ответила я. — Было чудесно.

Он тихо захихикал.

— Я хотел сделать так, чтобы тебе было хорошо, но было нелегко себя контролировать.

— Чему я рада, — я заулыбалась.

— Но в следующий раз мне лучше надеть защиту, — сказал он. — Как вы, британцы, это называете? Ну знаешь, резинка.

Я совсем не знала. Слышала о них — девчонки в казарме рассказывали, и Барбара как-то упоминала эту тему, — однако никогда не видела.

— Будет ли следующий раз? — вопросила я.

— Все зависит от тебя, — ответил Чарли, — но очень на это надеюсь.

— Несомненно, — радостно сказала я. — Не хочу покидать эту кровать.

Мужчина хрипло ухмыльнулся.

— Ты же проголодаешься.

— Как полагаю, здесь нет обслуживания в номерах?

— Верно полагаешь. — Он замолк. — Могу вернуться в свой номер, если хочешь.

— Нет, пожалуйста, останься. Хочу уснуть в твоих объятиях. Хочу проснуться с тобой. Хочу… сделать это снова.

— Какое счастье! Я надеялся, что ты это скажешь.

Чарли прижал меня к себе, и вскоре его дыхание сделалось медленным и ровным.

— Если у нас останется лишь это мгновение, — прошептала в тишину, — то я прожила насыщенную жизнь и считаю себя удачливой.

Я наблюдала за тем, как вздымается и опускается его грудь в лунном свете, пока, наконец, не задремала.

Глава тридцать четвертая

День шестой, Июнь 2019

Фиона

В полночь мы все еще находились в Пау-Вау. Долли захотелось остаться еще, однако я напомнила, что если хочет увидеть Каньон на рассвете, то нужно выезжать, так как он находится в паре часов езды отсюда, и женщина с неохотой согласилась вернуться в отель.

Джо с каждым вечером становился все тише и тише, ел мало и говорил все меньше, и даже Амайя оставила попытки уговорить парня присоединиться.

Мы поблагодарили хозяев, попрощались и устало забрались в «Кадиллак». Большой костер высекал искры в звездное небо и все еще светился позади, а звуки музыки стихали по мере того, как мы уносились в ночь.

От Джо так и клокотало напряжением, и, несмотря на усталость, чувствовала я себя дергано и встревоженно. Только Долли отважилась заговорить:

— Голубчик, что стряслось? — спросила она с сочувствием в голосе.

Он поджал губы, сохраняя молчание.

— Мы не сможем помочь, если не будем знать, что тебя беспокоит, — мягко надавила женщина.

Он так резко затормозил, что пришлось схватиться за ручку двери. Джо свернул на обочину, ударил кулаком по рулю, после чего выскочил из машины.

— Джо! Джо! — воскликнула Долли, глубоко огорченная. — Фиона, беги за ним!

С трудом я открыла дверь, едва не вывалившись из машины, и оступилась несколько раз в темноте. Не успела далеко отойти, как споткнулась о камень, вскрикнула, замахнувшись руками.

Через секунду рядом со мной оказался Джо.

— Блядь! Ты в норме? — грубо спросил он.

Я наклонилась, потирая пульсирующий палец на ноге, но кровь не шла, поэтому встала, пошатнувшись.

— Ага, в норме. Мы волновались за тебя. А ты в норме?

Он ничего не ответил, но обнял меня за талию и медленно зашагал бок о бок, пока я, прихрамывая, шла к машине.

— Джо! — воскликнула Долли. — Фиона! Ты как?

— В норме, — повторила я. — Просто палец на ноге ушибла. Порядок.

Джо помог забраться на заднее сиденье, после чего сел на водительское. Мы сидели в тишине, ожидая, когда парень заговорит.

— Все это бред сивой кобылы, — наконец начал он мрачным голосом. — Я выдумал историю о своем происхождении. Я не из племени апачи, Долли. Фокс даже не настоящая фамилия — в свидетельстве о рождении написано Джозеф Миллер. Мать ни слова не говорит о доноре спермы: он мог быть мексиканцем, итальянцем или чертовым эскимосом, кто знает. Даже не знаю, кто я. Ей не хочется рассказывать. Думаю, она в курсе, но говорит только, что отец умер и «что было, то прошло», что бы это ни значило, так что я придумал себе прошлое. Во время учебы в третьем классе с одноклассниками поехали на школьную экскурсию в культурный центр племени айовцев. Все дети заявили, что я похож на индейца, и я подумал: звучит прикольно, что они из племени Фокс, так что я взял это имя и сменил его юридически, когда исполнилось восемнадцать. Я выбрал имя Апачи, поскольку... почему бы и нет? И вот кем я стал.

— Но... ты молишься в обеденное время. Мы видели!

Вновь задумалась о полной убежденности, которую видела на его лице, об уверенности в том, что боги его услышали. Неужели он все это выдумал?

— Верно, — горько усмехнулся. — Научился этому на ютубе.

— А выглядело правдоподобно.

— Сжалься надо мной, — холодно сказал он, но затем, положив голову на руль, пожал плечами. — Ритуал был настоящим, — произнес приглушенным голосом. — Не то чтобы я знал, что говорю.

— Почему соврал об этом?

— Тебе не понять.

Я ответила ему так же, когда парень спросил, почему я одеваюсь как Мэрилин.

— Рискни.

— Ты, наверное, из приличной семьи: двое родаков, еда на столе. У нас же за душой ни цента не имелось. Я был грязным сопляком. Хотелось стать кем-то. Я придумывал истории о том, что мой отец — вождь апачей и однажды придет и заберет меня. Я учился всему, чему мог. — Парень замолк. — Мама родила меня, когда ей было всего пятнадцать. Принимала много наркоты, и именно в том периоде жизни встретила моего отца... и поэтому не хочет его вспоминать. В основном я воспитывался в приемных семьях. Они были нормальными... в основном. Мама часто употребляла крэк, но перестала, когда забеременела моей сестрой. Я продавал травку, чтобы заработать на продукты...

Он взглянул на меня.

— У мамы и сестры все стало немного лучше, когда она познакомилась с Эриком, однако мужик был не в восторге от того, что рядом находится «полукровка». Так он меня называл. И я подумал: да, вот кем я буду. Стану апачи по-настоящему. Они гордый народ, и я хотел гордиться тем, кем был. Вот же жалкий лузер.

— И стоит гордиться, — упрекнула Долли. — Ты хороший человек, замечательный мужчина, и ты много работал, чтобы содержать свою мать и сестренку.

Я заметила, как Долли протянула ладонь и коснулась его руки.

— Джо, нет ничего плохого в том, чтобы стать тем, кем ты должен был стать. Я вот, например, уверена, что твои предки были индейцами, независимо от того, были ли они из племени апачи или нет. Это что-то да значит для тебя, что придает всему реальность. Фиона одевается, ходит и говорит как Мэрилин, потому что так она чувствует себя увереннее. Что тоже реально.

Я неловко поерзала на сиденье.

— Она не Мэрилин и никогда ею не станет, но все же прошлое взывает к ней, как и к тебе. Такова истина, как и в твоем случае. Мы не просто результат наших родителей, но и собственных надежд и мечтаний.

Джо молчал, и я не знала, слушал ли он Долли, действительно ли прислушивался к ее словам. Я хотела, чтобы он услышал ее; хотела, чтобы он услышал меня.

— Я не выгнала своего бойфренда, когда тот обзывал меня толстухой и другими малоприятными словами, — тихо призналась я. — Правда в том, что он меня бросил. Он не был хорошим человеком, но был единственным, кто обратил на меня внимание, — продолжила голосом, надломившимся под тяжестью правды. — По этой причине я наглоталась снотворного и попыталась покончить с собой. Не получилось. Когда в больнице промыли желудок, то я решила, что не могу больше оставаться толстухой Фионой, и перевоплотились в Мэрилин.

До сих пор помнился уэйдов хохот, тогда как его новая подружка стояла на улице и орала: «Он переспал с тобой лишь потому, что ты была удобной, жирное чмо».

— О, моя милая девочка! — воскликнула Долли.

— Я сидела на диете с одиннадцати лет, а в школе все время казалось, что если сброшу двадцать фунтов, то мальчики обратят внимание, и кто-нибудь из них да полюбит меня. Но я так и не похудела, никто не обратил внимания. Если б я отдала концы, никому бы не было до этого дела.

Долли покачала головой, искренне расстроившись.

— Жизнь бесценна, стоит в это поверить! Я прожила долгую жизнь и повидала слишком много судеб, оборванных или потраченных впустую. Твой свет так ярок, вы с Джо, вы — драгоценны. Пообещайте мне, пообещайте, что никогда не позволите другим людям заставить вас чувствовать себя мерзко. Пообещайте!

Я болезненно сглотнула, горло было таким же пересохшим, как и пустыня вокруг.

— Постараюсь, — пообещала я. — Большего не обещаю, Долли.

— Справедливо, моя дорогая, — грустно сказала она. — Джо?

— Да, — кашлянул он. — Наверно, тоже постараюсь.

По возвращении в отель я была измотана, истощена физически и эмоционально, но все же с меня каким-то образом свалился груз. Только врач и медсестры, лечившие меня, знали, что пыталась сделать. Я рассказала наставникам в школе косметологии, что попала в больницу с пищевым отравлением. Больше никто ничего об этом не знал, и я переносила тайну, как злокачественную опухоль. А теперь ее вырезали.

Я задумалась о Джо, о том, каким разбитым тот выглядел, когда признался, что все выдумал. Наверное, в каком-то смысле все мы заново изобретали себя: он, я, даже Долли. Не думала о нем хуже из-за выдумки, ведь это помогло понять парня немного лучше.

Неспешно я помогла Долли лечь в постель. Я видела: эта поездка измотала ее. К тому же предстояло встать через четыре часа, чтобы встретить рассвет. Захотелось предложить отложить поездку, перенести на другой раз, однако это стало бы враньем — Долли больше не проедет этим путем. Она знала это, я знала, Джо знал, и даже шаман знал. Это было последнее путешествие Долли, и я должна была позволить женщине провести время так, как она того желала. И лишь по этой причине я завела будильник на пять утра.

Когда разбудил звуковой сигнал, показалось, что я прикрыла глаза всего на минуту. Мы с Долли пробивались сквозь утреннюю рутину, и Джо, походу, был не в лучшей форме: под глазами темные круги, похожие на синяки. Кажется, парень вообще не спал.

Но ранний подъем стоил того, чтобы понаблюдать за тем, как тени исчезают, а небо наполняется яркими красками. Проблемы казались незначительными на фоне медленного течения времени природы.

Долли подняла лицо к восходящему солнцу и улыбнулась.

— Несравненно, — сказала она.

После того как солнце начало палить утренний воздух, мы уселись в «Кадиллак», и я, честно говоря, без понятия, как Джо удалось не уснуть за рулем; парень уверял, что все путем. Я с удовольствием устроилась на заднем сиденье, а Долли дремала на переднем.

Я выглядывала в окно и позволяла проплывающим мимо пейзажам убаюкивать.

Когда проснулась, мы уже находилась на окраине Вегаса. Села прямее, поморщившись, потому что шея затекла, а зеркальце в косметичке отражало размазанную подводку и волосы, выглядевшие так, будто в них что-то гнездилось.

— Здоровски выглядишь, — произнес Джо, одарив меня усталой улыбкой.

— Ничего подобного, но спасибо, что соврал, — пробурчала, расчесавшись и проведя салфеткой под глазами. — Звякну в отель и узнаю, можно ли заселиться пораньше.

Я развернула маршрут, над которым мы работали с Долли, набрала номер и провела короткий, но содержательный разговор с администраторшей.

— Уверены? Ошибки нет? Ну... тогда до скорой встречи.

Джо взглянул на меня.

— Какие-то проблемы?

— Нет, — медленно промолвила я. — Просто она сказала, что наш пентхаус уже готов. Погуглила отель: оказывается, «Белладжио» — один из лучших отелей в Вегасе.

Он вскинул брови.

— Пентхаус? Не шутят?

— Я тоже так подумала, но администраторша сказала, что никакой ошибки. — Я бросила взгляд на Долли, которая все еще спала. — Джо, пентхаус стоит больше трех тысяч баксов! Она сможет себе это позволить?

Парень не ответил, однако поджал губы и насупился.

Мы решили остановиться в кафе на окраине, чтобы разбудить Долли и воспользоваться туалетом, но в основном для того, чтобы выяснить, что за чертовщина происходит.

Женщина была вялой и медленно приходила в себя; когда я взяла ее за тонкое запястье, пульс был стабильным. Я почувствовала облегчение от того, что мы находимся на гораздо более низкой высоте.

Я помогла Долли дойти до уборной, причесала ее и привела себя в более презентабельный вид. Честно говоря, мысль о том, чтобы остановиться в хорошем отеле, пугала — бюджетные мотели были больше в моем вкусе; ну, и во вкусе моей кредитной карты.

Кофе переключил мысли в режим тревожности, и я осторожно расспросила Долли о «Белладжио»:

— Отель, походу, хороший, — аккуратно начала, — однако хорошие отели довольно дорогие. Вы сказали, что заплатите за нас с Джо, но…

Она возвела ладонь.

— На этом я тебя прерву, Фиона. Может, я и старая, но не слабоумная. Точно знаю, сколько стоит проживание в «Белладжио», и это тебя не касается.

Я беспомощно посмотрела на Джо, и Долли на удивление крепко сжала мою руку.

— Это не твоя забота. Не ваша. А теперь опускай верх и давай покатим с шиком.

Пока Джо опускал крышу «Кадиллака», я решила, что если случится худшее, то я опустошу все кредитные карты, которые имелись... и проведу следующие десять лет, расплачиваясь за долги.

Мы, конечно, вскружили всем голову, проезжая по Стрипу в лиловом «Кадиллаке» и с подходящими по цвету машины волосами Долли. Я видела людей, снимавших прибытие, и Долли царственно махала рукой, тихонько посмеиваясь под нос.

Глава тридцать пятая

Девон, апрель 1943

Сильвия

Я проснулась от того, что Чарли гладил меня по волосам.

— Доброе утро, красавица, — сказал он.

Его улыбка была пьянящей, рассветный свет подчеркивал черты лица, темные глаза лукаво поблескивали, а мужское естество затвердевало.

— О! Ты уже... то есть…

Он пожал плечами.

— Да, я хочу тебя. Я всегда буду хотеть тебя, но можем просто полежать.

Я провела пальцами по его лицу, обнаружив несколько щетинок на подбородке.

— У моего народа не так много волос на лице, — промолвил, потирая подбородок. — Что каждое утро экономит десять минут и целое состояние на бритвах.

— Десять минут, — задумчиво пробурчала я. — Чем можно заняться в течение десяти минут?

Мы снова занялись любовью, что продлилось восхитительно долго, гораздо дольше, чем десять минут. Он пробуждал мое тело, как после долгого сна, показывая, как могу реагировать и на какое удовольствие способна. Научил тому, что доставляло ему удовольствие, позволил познать свое тело, после чего наконец показал, как пользоваться странным контрацептивом, и даже это превратил в игру, и мы смеялись так же сильно, как и любили.

Я касалась каждого дюйма прекрасного, сильного тела; обхватив его руками, ощущала грубую волоски на бедрах, мягкость мужской кожи, жар его желания. В первый раз он усадил меня на себя — двигались мы с дикой несдержанностью, без стыда, с полным удовольствием; и все это время я смотрела в прекрасное лицо, изучая свирепость в темных глазах, когда он достигал пика наслаждения.

Мы выскочили из постели всего за двадцать минут до окончания завтрака: Чарли заправил помятую рубашку, а я расчесала волосы и надела сандалии.

Нужно было пройти мимо портье. Я пошла первой, попросив его еще раз объяснить, как пройти к поезду на утес, чтобы Чарли мог проскочить мимо и притвориться, что «встречает» меня в столовой. Я так ярко улыбалась, отчего не уверена, что мы кого-то одурачили.

Самым вкусным на завтраке были свежие яйца — по два на каждого человека. Представляете!

Я хотела, чтобы мои были сварены всмятку, дабы поесть с восхитительным свежеиспеченным хлебом отеля. Чарли попросил «глазунью», а потом потратил несколько минут, объясняя официантке, что он хочет жареные яйца, обжаренные с двух сторон, но чтобы желток был еще жидким.

К хлебу подали настоящее масло, а к чаю — настоящее молоко, ничего из того противного порошкового, что обычно пили. Чарли попросил кофе, однако напитка, конечно, не оказалось.

— Чем сегодня займемся? — нетерпеливо поинтересовалась.

— Раз уж ты знаешь расписание поезда, думаю, стоит туда отправиться.

— Да, ты прав, — хмыкнула я. — После того как мистер Беван нашел время и зачитал все расписание, было бы непростительно не знать его!

Выглянуло солнце, хотя воздух был еще прохладным. Мы бодро зашагали к фуникулеру и узнали, что два одинаковых по весу вагончика работают только на водной энергии. Чарли был очарован, и я видела, как он сосредоточенно размышляет относительно инженерной составляющей.

Меня же больше заинтересовал тот факт, что художник Гейнсборо провел в Линмуте медовый месяц, а поэты — Перси Биши Шелли и Уильям Вордсворт — тоже там побывали. Являлась ли я в душе романтиком? Возможно. Я не забывала, что Чарли был женат. Мне и в голову не приходило, что когда-нибудь смогу стать другой женщиной, но до встречи с Чарли я не знала себя.

Билеты на поезд стоили по пенни, и мы были не единственными, кто проводил утро вдали от войны: была пожилая пара, ровесники моих родителей, а также группа счастливых и шумных школьников. Супружеская пара поведала, что приезжала в Линмут на каникулы еще до Великой войны и что «маленький пискун, вроде Гитлера» их не остановит. Школьники зааплодировали, все захохотали.

Потом пожилой мужчина спросил, как давно мы женаты. Уверена, что мое лицо зардело, но Чарли просто взяла меня за ладонь.

— Мы познакомились летом 42-го, сэр.

Его жена похлопала меня по руке

— От вас так и исходит сияние молодоженов. Надеюсь, будете так же счастливы, как и мы с Альбертом. Тридцать два года женаты и ни разу не обмолвились дурным словом, но только потому, что он знает: я всегда права, — она улыбнулась, Альберт же согласно кивнул.

Их доброта ранила. Я была ничейной женой, мое счастье было украдено.

Чарли обнял меня, ему нечего было сказать.

С вершины открывался потрясающий вид. Под нами, на другой стороне ущелья, раскинулся Линмут, а море было искрящимся и безмятежно-синим. Мы видели холм, на который поднялись вчера, а за ним — плоские, почти безотрадные просторы Эксмура; вдалеке виднелся силуэт Уэльса через Бристольский канал.

Мы предоставили детишкам момент единения с природой и направились в маленький шумный городок. Здесь война куда более сильнее бросалась в глаза. Хотя, в отличие от Лондона и других городов, на улицах не было уродливых ворон от бомб, витрины все еще была обмотана коричневой лентой на случай, если их разнесет: это помогало избежать разлетающихся стекол. Длинные очереди у мясных лавок и бакалейных лавок — еще один признак того, как изменилась повседневная жизнь. Женщины держали продовольственные книжки как орудие.

Заглянув во все витрины и скоротав время за беседой с несколькими местными жителями, — и после того как Чарли докурил сигарету, — мы нашли дорогу к небольшой кафешке.

— Барбаре и Скипу понравилось бы здесь, — я вздохнула. — Скучаю по ней.

— Она замечательная девушка, — согласился Чарли. — А Скип говорит...

Наш разговор прервал резкий голос:

— До чего нечестиво, вот что это такое! Совсем нечестиво! Каковы скоты! Отроду никому не причиняли вреда, а живут здесь дольше нашего. Их надо арестовать!

Официантка, принесшая чай, закатила глаза.

— Не обращайте внимания на миссис Уокер.

— Она выглядит расстроенной.

— Миссис Уокер утверждает, что они опять стреляли в лошадей. На Эксмуре. Солдаты используют их во время учебной стрельбы, однако некоторые, полагаю, подстреливают их для получения мяса.

Чарли почесал голову после того, как официантка ушла.

— К чему все это?

— В Эксмуре водятся дикие лошади. Невысокие, пушистые существа, довольно милые на самом деле. Они совершенно неприрученные и никому не принадлежат. Досадно, что солдаты стреляют в них! Меня этот факт тоже злит.

— Она может сообщить об этом в военную полицию.

— Как думаешь, они что-нибудь предпримут?

Чарли пожал плечами.

— Стоит попробовать. Недопустимо, что животные страдают. Я бы понял, если б стреляли для добычи еды, но использовать их в качестве мишени? Недопустимо.

Мы с интересом наблюдали, как пожилой констебль вывел женщину из кафе, любезно беседуя с ней.

— Расскажи побольше об эксмурских пони. Люди приручают их и ездят верхом? — спросил Чарли, выглядя заинтересованным.

— Честно говоря, понятия не имею. А что? Хочешь метнуть лассо, как ковбой? — поддразнила я.

— Неверно, — отозвался, наклонившись вперед, его темные глаза блестели озорством. — Метнул бы лассо, как индеец; ты у нас ведь бледнолицая.

Я громко рассмеялась, будучи счастливой видеть его игривым.

— Ты ездишь верхом? — осведомилась. — Никогда не рассказывал об этом.

Он ухмыльнулся, в уголках глаз появились морщинки.

— Можно сказать, что родился в седле. Сдается мне, научился я ездить верхом раньше, чем ходить.

— Скучаешь?

Он слегка улыбнулся.

— Мне не хватает работы с животными, хотя, наверное, вполне могу рассчитывать на Скипа.

Я хихикнула.

— С его стороны было очень мило дать пять дней отпуска, так что мне стоит быть на его стороне.

— Вполне справедливо, — ответил, сделав глоток чая и скривившись. — Не понимаю, как ты хлебаешь эту дрянь. Лучше уж кофе каждый день пить.

— У меня есть идея! — внезапно воскликнула, прервав его привычные жалобы. — Давай попробуем найти кого-нибудь, кто позволит покататься верхом на часок-другой? Будет так весело!

— Даже и не знал, что умеешь кататься верхом.

— Вам обо мне не все известно, сержант Блэк, — пошутила я.

Он посерьезнел.

— А мне бы очень хотелось. Хотелось бы знать о тебе все, Сильвия.

— О, Чарли! И мне хотелось бы того.

И поскольку время измерялось днями и часами, а будущего за его пределами не виднелось, мы держались за руки, цепляясь друг за друга, страшась отпустить, точно коряги, выброшенные в разъяренное и суровое море.

В кофейню зашли еще люди, мы же откинулись на спинки стульев и притворились, что наши сердца не разрываются.

Чарли попытался улыбнуться.

— Можем полюбопытствовать у официантки, не знает ли она, где найти лошадей.

— Да, хорошая идея, — ответила я, промокнув глаза салфеткой. — Очень хорошая.

Официантка прикусила карандаша, обдумывая просьбу.

— Можете спросить в помещичьем доме. Миледи раньше охотилась, но, думаю, в начале войны армия забрала у нее всех лошадей. Возможно, позволили оставить одну.

Она понуро покачала головой, затем дала указания, как добраться до поместья. Когда прибыли, то поняла, что оно было превращено в школу для эвакуированных детей.

Одна из старших девочек поведала, что леди Уэзерби живет в старом егерском домике, расположенном на заднем дворе. Девочка показала дорогу, и мы постучали в дверь коттеджа.

Дверь открыла пожилая женщина с тонкими седыми волосами, прямой осанкой и большими крючковатыми руками.

— Доброе утро, мэм, — поздоровался Чарли. — Меня зовут Чарли Блэк, а это моя подруга — Сильвия Вудс. Простите, что беспокоим, но мы приехали сюда в отпуск на несколько дней, и нам захотелось покататься на лошадях. В городе поведали, что у Вас имеются лошади, которые мы смогли бы одолжить.

Женщина, возможно, и была пожилой, но взгляд был проницательным и понимающим, когда она окинула нас взглядом, остановившимся на моем обручальном кольце.

— Говорите, оба в отпуске?

— Так точно, мэм.

— А ты, девочка?

— Служу в ЖВ ВВС.

— Замужем? — резко спросила она.

— Овдовела, — тихо ответила.

Выражение ее лица смягчилось, но она бодро кивнула.

— Следуйте за мной.

Она провела нас к загону у коттеджа, где мирно паслись две чудные, но пожилые кобылы, серая и каштановая. Увидев хозяйку, они подняли головы и, тихонько пофыркивая, высунули мосластые носы за ограду из штакетника. Белая шерсть вокруг глаз, ушей, на лбу и мордах свидетельствовала об их преклонном возрасте.

— Познакомитесь с Рыжулей и Веселой Ножкой, — проговорила леди Уэзерби.

— О! — воскликнула я, узнав клички. — Как в «Черном Красавце». В детстве эта книжка была одной из любимых.

Леди Уэзерби заулыбалась.

— Аналогично, миссис Вудс. — Ее улыбка померкла. — Боюсь, эти двое уже староваты, но мы составляем друг другу компанию. Мои охотничьи лошади были реквизированы армией. Надеюсь, они обращаются с ними лучше, чем со всеми этими несчастными лошадьми во время Великой войны. Хотя не стоит брюзжать. Можете взять их на прогулку. В дамах преклонного возраста теплится жизнь, даже если их загнали в выгон, не так ли, Рыжуля, Ножка?

Когда она погладила их по носам и нежно потянула за уши, лошади удовлетворенно прикрыли глаза.

Леди Уэзерби сразу же понравилась мне. Хотя от нее исходила грустная аура, она была одной из тех отважных вдов, которых в другой жизни можно представить карабкающимися по Гималаям в кринолинах.

Женщина провела нас в конюшню и вскоре уже обсуждала различия между английским и западным седлом, к которому привык Чарли. Леди Уэзерби утверждала, что английское седло легче и проще в укладке, а Чарли вежливо возражал, заявляя, что западные седла удобнее на длинных дистанциях и прочнее, когда их используют для запрягания коров. Было видно, что леди Уэзерби получает огромное удовольствие от этого спора.

Ловить кобыл было не так уж и сложно: они просто стояли и зевали, пока Чарли накидывал им на шеи недоуздок, и шли за ним, как пара послушных собак.

Рыжуля обнюхивала мои карманы, разочарованная тем, что нет кусочка моркови или яблока. Я пожалела, что у меня нет ничего, вместо этого погладив ее по бокам.

Когда оседлали кобыл, леди Уэзерби описала маршрут, по которому предстояло проехать: пять миль в обе стороны, начиная с прибрежной тропы, возвращаться через часть Эксмура.

Лошади, казалось, знали, куда мы едем, и неспешно направились к выходу, развевая гривы на ветерке и нюхая соленый воздух.

— Вот уж не думал, что буду ездить верхом в Англии, — заметил Чарли.

— Это здорово, да, — счастливо согласилась.

Мужчина усмехнулся.

— Видела как я накинул лассо на этих диких мустангов?

— Видела. До чего впечатляюще. Боялась они в любую секунду превратятся в диких лошадей на родео.

Я погладила Рыжулю по шее, чтобы дать ей понять, что я дразнюсь.

Чарли рассмеялся, его улыбка была яркой и непринужденной.

— Считаю, нам стоит дать им индейские клички, — предложила я. — Что-нибудь благородное, чтобы напоминало им об их дикой молодости.

— Наше слово, означающее «лошадь» — nêkatôshkashâha.

— Боже, придется попрактиковаться в произношении. Расскажи что-нибудь еще.

— Слово, означающее «рыжий» — meshkwâwi, поэтому рыжее животное вроде Рыжули, будет зваться «meshkwethiwa».

— Не могу назвать ее просто по цвету, она заслуживает чего-то более величественного, правда, девочка?

Рыжуля подернула ушами, поняв, что речь идет о ней.

— Хорошо, как насчет Ки-о-кук? Он был знаменитым вождем племени Фокс, его имя означает «бдительный лис».

— Да, нам это нравится, правда, Рыжуля? У тебя прекрасный лисье-красный цвет. Отныне я буду называть тебя Ки-о-кук. Но нам все еще нужна кличка на языке мескваки для Веселой Ножки.

— Как насчет Таймаха? Он был другим знаменитым вождем племени Фокс. Его имя означает «гром».

— А она серая, точно грозовое небо. По-моему идеально. Хотя понимаешь, что дал им обоим мальчишеские клички. Разве нет знаменитых женщин мескваки? Нет женщин-вождей?

— Мою маму зовут Соканон, что означает «дождь».

— Какая прелесть, но можно ли называть лошадь в честь твоей мамы?

Мужчина залился смехом.

— Не думаю, что она была бы против — любовь к лошадям у меня от нее. Мое месквакское имя Чоган — оно означает «черный дрозд», наверное обыгрывание фамилии.

— Ты… ни разу не говорил мне. Это... это прекрасно.

Он пожал плечами.

— Меня окрестили Чарльзом. Однако я не отзываюсь на это имя.

— А мое второе имя — Дороти. Скучноватое.

— В тебе нет ничего скучноватого, — сказал искренне. — Ты умна, необычайно умна, добра, весела и чертовски красива, и я бы хотел...

Когда мое сердце начало биться быстрее, его слова оборвались.

— Чего бы ты хотел? — прошептала я.

Его глаза искали ответ на горизонте.

— Хотел бы встретить тебя в другой жизни.

— Разве мы не встретились? — вопросила дрожащим голосом.

Он закрыл глаза.

— Хотел бы встретить тебя в той жизни, где я не женат.

Глава тридцать шестая

День шестой, июнь 2019

Фиона

В «Белладжио» было все, что можно представить в первоклассном отеле Лас-Вегаса: роскошь, убранство, высший класс, — оазис богатства, возвышающийся над пустыней.

Швейцар вскочил на ноги, улыбнулся Долли и восхищенно посмотрел на тачку. Подошел парковщик.

— Отменная тачка, мужик, — прошептал он Джо голосом, полным восхищения и зависти.

— Спасибо, — ответил Джо. — Ездит как автобус. Развлекайся, — и бросил ключи восторженному парковщику.

— С прибытием в «Белладжио», мэм, сэр, мисс, — поприветствовал швейцар, помогая Долли сесть в инвалидное кресло.

Затем портье, самый что ни на есть портье в униформе (без маленькой симпатичной шапочки), взял ответственность за наши сумки. Я смутилась, увидев, как мой потрепанный чемодан ставят на блестящую латунную тележку.

При входе во внутрь словно в страну грез попадаешь. Я уставилась на потолок, украшенный сотнями светящихся стеклянных цветов, неземных и прекрасных, точно чудной перевернутый луг. Внизу между пышными бархатными диванами стояла серебряная скульптура коня, а теплое желтое освещение заливало все золотым светом.

Хорошо одетый мужчина в костюме, представившийся Эдуардо, похоже, ждал нашего прибытия и проводил в лифт, где нам вручили ключ-карту, с помощью которой можно подняться в пентхаус.

— Добро пожаловать в «Белладжио»! Надеемся, что вы проведете незабываемое время в городе, где происходит магия. Когда «Белладжио» открылся в девяносто восьмом, то стал самым дорогим отелем из когда-либо построенных, а наше озеро площадью восемь акров с танцующими фонтанами, безусловно, является достопримечательностью, на которую стоит взглянуть.

Эдуардо неторопливо показывал комнаты, как будто сам их проектировал. Внимание привлек вид из панорамных окон. Внизу раскинулся весь Лас-Вегас: видна система дорог, упорядоченная и выполненная в человеческом масштабе, с прямым шоссе имени Фрэнка Синатры; на заднем плане вырисовывался огромный горный хребет, который, как узнала позже, был каньоном Красной Скалы.

Эдуардовы описания мраморного фойе, подсветки, индивидуального климат-контроля, автоматического управления портьерами и шторами, гостиной и отдельной столовой на шесть персон было просто белым шумом на заднем плане. Я всё гадала: «Неужели это моя жизнь?»

Пентхаус был больше, чем родительский дом. Я заметила, что Джо тоже чувствует себя неуютно, а вот Долли находилась в своей стихии, безмятежная и грациозная, словно королева-завоевательница.

Когда Эдуардо упомянул об итальянской мраморной ванной для пары с гидромассажной ванной, стеклянной душевой кабиной и шестидесяти восьми дюймовым ЖК-телевизором, я в недоумении перевела взгляд на Джо. Парень вскинул брови, затем усмехнулся.

— Пришлите две бутылки шампанского, — легкомысленно велела Долли. — Лиловое — мой любимый цвет — шампанское будет кстати.

Я слышала о розовом шампанском, но лиловое? Эдуардо и бровью не повел.

— Сию минуту, мисс Долли. Могу предложить к шампанскому клубнику «Пурпурное чудо», доставленную этим утром из Санта-Барбары?

— С удовольствием! — воскликнула Долли, хлопая в ладоши.

— И полагаю, Вам придется по вкусу фиолетовый чизкейк «Сладкая картошка».

Как ему удавалось сохранять серьезное лицо? Более того, неужели фиолетовый чизкейк действительно существует?

— Эдуардо, мы с тобой отлично поладим, — радостно заявила Долли. — Буду благодарна, если немедленно запишешь нас на прием к лучшему портному и портнихе.

— Не вопрос. Пришлю мадам Жюли, искусную портниху «Белладжио». Если что-то понадобится, пожалуйста, не стесняйтесь обращаться в любое время суток. Мы хотим удовлетворить все ваши просьбы.

Долли незаметно сунула ему сложенную купюру, и мужчина, коротко поклонившись, удалился к лифту.

— Черт возьми, Долли! — Джо рассмеялся, заваливаясь на один из трех мягких диванов. — Неужели все взаправду?

Долли расплылась в ухмылке.

— Я бы сказала: заслуженная награда.

Багаж принесли спустя несколько минут, предложив распаковать вещи, однако пребывала в сильном смятении, чтобы соглашаться; Джо тоже отказался.

Затем принесли еду — все фиолетовое, как и было обещано. Фиолетовые блинчики со вкусом летних ягод, салат из баклажанов и фиолетовой капусты с фиолетовыми помидорами. По правде говоря, эта фиолетовая клубника была лучшим, что я когда-либо ела, пока не попробовала фиолетовый чизкейк, который был просто божественным. Официант откупорил пробку и наполнил три (фиолетового цвета) бокала шампанским, после чего незаметно вышел.

Джо вручил каждой по бокалу, и Долли произнесла тост:

— На интересных дорогах есть ухабы: хорошие водители объезжают их, но никак не едут по ним. Спасибо, что присоединились ко мне в этом путешествии; вы оба — восхитительные молодые люди, у которых вся жизнь впереди. Давайте выпьем за жизнь без границ.

Женщина улыбнулась мне, сказав сказала тост, затем мы вместе подняли бокалы и повторили ее слова:

— За жизнь без границ.

Я сделала глоток и закашлялась, в то время как пузырьки заискрились на языке. На вкус шампанское было, ну, как шампанское. Не подкрасили ли они его, чтобы подшутить над Долли? Черт знает. Да и кто бы мог подумать, что здесь растет фиолетовая клубника?

Я зевнула, а Джо растянулся на диване в полусонном состоянии, когда на лифте прибыл еще один человек. За весь год в моем трейлере был лишь один посетитель, и то всего-навсего арендодатель, который требовал чек за аренду.

Две женщины и мужчина вошли в номер, и Долли поприветствовала их, как старых друзей:

— Мадам Жюли? — с яркой улыбкой спросила она.

Пожилая женщина кивнула, пожала руку, окинула всех нас внимательным взглядом, после чего села с Долли, начав перебирать образцы материалов и обсуждать цвета и фасоны. Долли хотела платья для себя и меня, а с Джо нужно было снять мерки для смокинга. Она не спрашивала нас, а направляла, как и во время всей поездки. Какая бы метафора ни использовалась, Долли была за главную. На краткий миг я увидела ее молодой, энергичной девушкой, которой она, должно быть, была. Но так ли это было на самом деле, если женщина работала библиотекаршей в Милуоки? Я знала, что у Джо имеются сомнения, парень начинает верить в ее небылицы. Просто не могла понять, как сотрудники Сидар-Корта могли так заблуждаться: у них ведь имелся номер социального страхования Долли, и они знали о ней все.

В спальне я разделась до нижнего белья, затем в меня потыкали и измерили со всех сторон, тщательно записывая каждую деталь в айпад мадам Жюли. Пришлось запретить себе думать о Джо, раздевающемся во второй спальне люкса всего в нескольких ярдах от меня.

Как бы то ни было захватывающе, не хотелось думать о том, во сколько все это обходится, и я все гадала, не спускает ли Долли свои сбережения. Надеялась, что нет.

Нас заверили, что новые наряды будут готовы к семи вечера. Думаю, это потрясло больше всего. Правду, пожалуй, говорят: если у человека имеются деньжата, то ничто не представляло проблем.

— Отлично, — проговорила Долли. — Будет время вздремнуть, в шесть вечера мы поужинаем в номере, а потом... — она резко раскрыла руки.

— Чем хотите занятья? — поинтересовалась. — Посмотреть шоу или...

— Нет! — решительно заявила Долли. — Мы в Лас-Вегасе — я проделала такой путь не для того, чтобы пялиться на шоу. Планирую посетить как можно больше казино.

Узел беспокойства затянулся в животе.

— Люди теряют деньги, играя в азартные игры, — возразила, надеясь, что Джо поддержит.

Долли улыбнулась, но в глазах мелькнуло раздражение, и я поняла, что женщина планирует очередную авантюру.

— Игры азартны, только если проигрываешь, — сказала она. — Начнем с «Тропиканы».

— А почему не отсюда?

Долли нетерпеливо хмыкнула.

— Потому что большая игра в покер состоится не сегодня, а в пятницу.

— Умеете играть в покер? — слабо спросила я.

Джо кивнул и усмехнулся.

— Еще как умеет.

— Ты был в курсе о казино? — задала вопрос, внезапно осознав, что мне так и не сказали о настоящей цели этой поездки.

Его ответ был таким же нетерпеливым, как и ответ Долли:

— Не парься, Фи. Долли знает, что делать.

После этого откровения я совершенно не отдохнула: мысли вихрились, живот сводил. Я так переживала, что Долли действительно потеряет сбережения, что являлось ее полным правом, но что тогда? Женщина не могла жить с Джо — парню негде было жить, так что ей пришлось бы приехать в мой трейлер, а это вряд ли ее устроит. Где? Как? Когда? Эти вопросы не давали покоя до тех пор, пока солнце не начало опускаться за горы.

Вздохнув, свесила ноги с огромной кровати и поплелась в ванную, стараясь не разбудить Долли. Быстро приняла душ, использовав все оставленные средства, бросила взгляд на ванну для пар и пожалела, что не хватило смелости предложить Джо присоединиться ко мне. Возможно, он неравнодушен к фигуристым девушкам с мэрлиновскими губами. Хотя мысль о том, что придется обнажить перед ним все недостатки своего тела, вынудила отказаться от этой затеи.

Я завернулась в мягкий махровый халат и прокралась в комнату Долли. Она уже проснулась и была готова принять душ.

Долли была не просто спокойной и отдохнувшей, а горела энергией и возбуждением, которых прежде не замечала. Она являла собою гораздо больше, чем согбенную и хрупкую женщину, приближающуюся к сотому дню рождения, — скорее, напоминала стихийное бедствие, оставляющее после себя хаос.

Эта женщина определенно знала, как жить.

Глава тридцать седьмая

Девон, апрель 1943

Сильвия

Мы с Чарли каждую ночь спали вместе на узкой кровати, а каждое утро разыгрывали пантомиму встречи в столовой.

Каждый день обменивались тайными улыбками, в наших взглядах светился жар любовных утех, воспоминания о тех драгоценных часах мерцали между нами, готовые разгореться, как только снова останемся наедине.

Мы проводили прекрасные весенние дни, прогуливаясь повсюду, поднимаясь в Долину камней и наблюдая за шарахнувшимися от нас дикими козами. Брали с собой корзинку для пикника с бутербродами с сыром и имбирным пивом, проходили через болота к Силлери-Сэндс, спускаясь по старой и ржавой лестнице, ведущей на пляж. Бродили среди мелких водоемов, разглядывая крабов, мелких рыбок и пугливых анемонов, и целовались, лежа на серебристо-белом песке.

Вода была слишком прохладной для купаний, но Чарли закатал штанины, и мы пробирались по ледяной воде, смеясь и брызгая друг друга. Всегда очаровывало, как морское побережье делает из всех детей. Эти краденные дни были самыми драгоценными из всех.

Мы прогулялись по ущелью Глен, пообещав, что вернемся осенью, чтобы собрать сладкие каштаны с высоких деревьев, покрытых новой листвой. Потом прошли в Уотерсмит по деревянному мостику, нашли кафе с соломенной крышей, где подали самый вкусный десерт из местных миртовых ягод с заварным кремом — без крема, конечно, ведь еще шла война.

А время ускользало от нас, непрерывно тикая.

— Завтра последний день, — сказал Чарли. — Чем хочешь заняться?

— Хочу повернуть время вспять! Хочу вновь сказать, что у нас впереди целых пять дней вместе. Хочу все повторить и никогда не уезжать отсюда.

Мужчина закрыл глаза, словно от боли, и притянул меня к себе.

— Сильвия, хочу спросить кое о чем серьезном, — заявил серьезным голосом.

— Можешь спрашивать о чем угодно, — искренне ответила я.

— Не могу предугадать, что станется дальше: война, куда меня направят, когда и как, но если у нас будет второй шанс, если пройдем через эту проклятую войну, будешь ждать меня?

Я помедлила: вопросы, высказанные и невысказанные, парили над нами.

— Хочется ответить согласием, однако не понимаю, о чем ты меня спрашиваешь?

— Поедешь со мной в Штаты? В Айову?

— А как же твоя супруга? — прошептала я.

Он вздохнул.

— Попрошу о разводе. Как только война закончится, вернусь и попрошу ее.

Я сглотнула.

— А она согласится?

Чарли насупил брови.

— Полагаю. Она хорошая женщина.

— Ты уже говорил об этом, — огрызнулась я, ревность распирала мои слова.

— Она и вправду такая, и не хочется причинять ей еще больше боли. Мы были детьми, когда встретились. Идея о женитьба принадлежала нашим родителей, да и мы того хотели. Наши мамы были лучшими подругами. В течение долгого времени мы были несчастны. Будь у нас были дети, — мужчина приподнял плечо, — все могло бы сложиться иначе.

Жалела ли я эту безымянную, безликую женщину, потерявшую любовь Чарли? Немного, однако моя собственная любовь к нему являла собою эгоистичного, голодного зверя, требующего, чтобы его накормили. Он предлагал целый мир, и я была полна решимости получить все.

— Да, Чарли. Я буду ждать тебя! Конечно, буду ждать. Поклянись, что вернешься за мной после войны. Не забывай о нас. Поклянись!

— Господи, как будто я когда-нибудь смогу забыть тебя, — прошептал мужчина. — Я влюблен в тебя, Сильвия. Желаю провести остаток жизни, говоря тебе эти слова каждый божий день. Благодаря тебе, хочу от этой жизни гораздо большего. Каждый день с тобой подобен восхождению на самую высокую гору и вид на многие мили, созерцание всех этих чудесных возможностей. Я и не знал, что моя возлюбленная может быть моим лучшим другом. Ты — мой рассвет и сумерки. Ты там, где солнце встречается с нашей матерью-землей, мой горизонт.

Замечательные, волшебные слова срывались с его губ, сердце заходилось в такт каждому из них.

— Так сильно люблю тебя, это самое прекрасное и ужасное чувство. Так больно, Чарли, что жжет.

Он поцеловал меня — или я его — и проблемы исчезли на кратчайший миг: нас окружил пузырь счастья.

— Я нашел тебя, а ведь даже не знал, что потерял. Не отпущу тебя. С тобой я наконец-то свободен.

Слова согревали мою шею, мы прижались друг к другу, беспомощные перед страстью, которая швырнула нас в бурю, но никак не безнадежные.

Да свободе! Свободе быть теми, кем хотим быть, переписывать свою историю, любить на своих условиях. Хотелось парить с ним в вышине, нырять с ним в глубину, чувствовать все, чтобы мое сердце расширялось с каждым мгновением и каждым вздохом.

— Давай представим, что завтра будет наш первый день вместе, а не последний. Спросим у леди Уэзерби, сможем ли снова покататься верхом, и ты расскажешь больше об Айове. Расскажешь о холмах и лесах, о широких реках и крутых склонах. О городе, где проживаешь. Обо всем! Все твои рассказы звучат непревзойденно.

Мужчина улыбнулся и поцеловал мою ладонь.

— Навахо, мои братья на юго-западе, славятся своим мастерством ткачества, однако ткачи — и мужчины, и женщины — всегда допускают ошибку в ткани. Традиционное учение гласит: так и должно быть, ибо лишь Творец совершенен. Во время ткачества они напевают: существует напев для ткацкого станка, напев для веретена и напев для пауков, поскольку мы верим, что пауки научили нас ткать. На языке навахо имеются небольшие изъяны вдоль границ, что именуется «ch’ihónít’i», то есть духовный путь. Мы не идеальны и ковер таковым не получится. Как и жизнь.

— Людям все равно стоит постараться прожить хорошую жизнь, не так ли?

— По-моему звучит дивно, — отозвался мужчина с лучезарной улыбкой.

Той ночью наши занятия любовью были наполнены диким жаром и наслаждением, когда он вновь и вновь доводил меня до грани, после чего мы падали вместе со сбивчивым дыханием, покрытые потом, что делал кожу влажной и блестящей.

Я проследила указательным пальцем изгиб его смуглого горла и скользнула к великолепной груди с плоскими мужественными сосками кофейного цвета. На его фоне моя кожа была молочно-бледной, а грудь — розовой, и мне нравился контраст между нами: Чарли — такой мужественный, твердый, темный и сильный; я же — более бледная и мягкая, и, думаю, по-своему сильная.

— Поведай больше, — попросила. — Поведай о том месте, где ты вырос.

Он улыбнулся, открыв глаза, и обхватил ладонями мое лицо, нежно целуя.

— Местность в тех краях так чарующа, — начал с тихой радостью. — Не терпится показать тебе. В лесу растет черный орех и гикори, а вокруг — лозы малинника и кустарники сумаха. Вдоль рек растут серебристые клены, рощи топольника, а также крыжовник и дикий виноград. В детстве я часто ходил в походы на озеро Оттер-Крик — там можно порыбачить, а летом — поплавать.

— С удовольствием бы съездила, — я вздохнула. — Мне всегда нравилось ходить в походы. Отец учился в Чартерхаусе, когда лорд Баден-Пауэлл основал скаутское движение. Ему нравилось бывать в палатках, и он каждое лето брал меня с собой на остров Уайт. Мы ездили в Блэкганг-Чайн и спускались по дюнам к морю.

— Правда? — он посмеялся. — Как-то не могу представить тебя в таких условиях.

— Тогда я уверена, что удивлю тебя.

— Удивляешь, родная, — негромко ответил Чарли. — Каждый день.

На следующее утро, когда я спустилась к завтраку, Чарли уже ожидал с бесстрастным лицом. Мужчина вручил телеграмму. Телеграммы не приносили хороших вестей.

— От Скипа.

Возвращайся КАК МОЖНО СКОРЕЕ СТОП

Нам назначили место СТОП

Прости СТОП

Мы потеряли последний день вместе, что казалось слишком жестоко.

— Приедем сюда снова, — пообещал Чарли. — После войны.

Я кивнула, промолчав, не в силах говорить.

Всей душой презирала эту проклятую войну и то, как она отрывала человека от любимых людей без всякой уверенности, что они когда-нибудь встретятся снова. Презирала то, как каждая эмоция усиливается на фоне отзво́на часов, которые не перестают тикать. Презирала войну за то, что она выбросила меня на берег, как плотву на море. И все же я полюбила, потеряла и вновь полюбила. Война отняла столько у многих: столько юношей, столько разрушенных жизней, столько погибших. А для тех, кто остался в живых, так остро встал вопрос о том, как быть, жить, существовать.

Мы собрали вещи так быстро, как только смогли, и уселись в джип. Девон остался позади, а Чарли поехал на север, сосредоточенно хмурясь, пока мы мчались навстречу войне. И как бы быстро ни текли мои слезы, они высыхали на ветру, в то время как мир вновь становился серым. Дивный пузырек счастья оказался слишком хрупким, чтобы продержаться долго. Но как же мы жили в эти несколько коротких, славных дней! Я никогда не забуду их, никогда не пожалею о них.

Чарли отвез меня в Кроули-Грейндж и пообещал, что напишет, когда узнает больше.

— Где бы я ни был на этой треклятой планете, буду думать о тебе и желать быть с тобой. Будь осторожна, Сильвия. Я вернусь к тебе. Обещаю, пока я дышу, то вернусь к тебе.

Он крепко обнял меня, но горе и утрата сковали слова в горле, и я беззвучно пошевелила губами: «Я люблю тебя».

Мужчина одарил меня коротким, но сладчайшим поцелуем, и ушел.

Я прижала пальцы к губам и молилась, чтобы он не пострадал.

— Вернись ко мне, Чарли, — прошептала я.

Когда я поднялась по лестнице в свою маленькую комнату, Джоан, новая Рен, спала на нижней койке: ноги девушки свисали через край кровати, а храп сотрясал стены. Я передвигалась как можно тише, поскольку понимала, что она, должно быть, вымоталась после ночной смены, поэтому оставила чемодан и прокралась вниз, чтобы написать письмо Барбаре.

В доме стояла тишина, все остальные Рены либо дежурили, либо спали, поэтому я сидела в пустой столовой с высокими потолками и запыленной лепниной и ломала голову над тем, что хочу рассказать своей дорогой подруге.

Я написала длинное письмо, в котором описала чувства, все, что думала, как сильно влюбилась и что она была абсолютно права. Ощущение того, как мое тело, соединившееся с телом Чарли, было так же неописуемо, как она и говорила. Также написала, что Чарли попросил подождать его, а потом подумала, не будет ли это бесчувственным, ведь я знала, как страстно подруга увлеклась Скипом.

Закончив наконец письмо, написала еще одно, еще более длинное, предназначенное Чарли. Понятия не имела, куда его отправят, однако, пока я изъяснялась на бумаге, он должен был оказаться на военном транспорте, который доставит на аэроплан или корабль, что мог находиться или в этой стране, или где угодно. По всей вероятности отправили на Тихоокеанскую войну.

От одной мысли об этом испортилось настроение. Я сложила письмо и сунула его в конверт, понимая, что нет смысла запечатывать, если цензоры прочтут его первыми. Мне сделалось противно от того, что все личные мысли будут прочитаны и осуждены.

Уставшая, с руками, затекшими от долгого письма, я одолжила велосипед у одной из Ренов и поехала в город, чтобы отправить письма по почте.

А потом я подумала, что в последние дни своего отпуска могу навестить родителей. Было бы здорово увидеть их, а наутро смогу успеть на поезд. Знала, что оставаться здесь и предаваться размышлениям — не самая лучшая идея.

Я вернулась на велосипеде в старый унылый Кроули-Грейндж и столкнулась с зевающей, заспанной Джоан, втискивающей пышное тело в форму.

— О, здравствуй. Не знала, что ты вернулась. Хорошо провела время?

— Да, спасибо, — вежливо ответила. — Завтра снова уезжаю, так что до конца недели комната будет в твоем распоряжении.

— Ладно, — добродушно улыбнувшись, сказала девушка. — До встречи.

Я упаковала чемодан еще до ужина и была готова уехать первым делом утром. Я прикрыла глаза, мечтая вернуться в Девон, мечтая, чтобы Чарли был рядом и обнимал меня.

Я так тосковала по нему, что физически испытывала боль. Тосковала по улыбке, мягким губам, добрым глазам, по страсти, которая скрывалась под спокойной поверхностью. Тосковала по тому, как перебирал пальцами мои волосы, когда мы спали в одной постели, и по тому, как сильное тело овладевало моим, когда мы занимались любовью. Не хватало его тепла и уверенности.

Я крепко держалась за его обещания, что однажды мы снова будем вместе.

Война не может продолжаться вечно.

Весна перешла в лето. Барбара писала каждую неделю, но от Чарли я получила лишь одно, коротенькое письмо, в котором мужчина сообщал, что погода стоит жаркая: другими словами, мужчина больше не в Британии. Он писал, что любит. Присланное письмо казалось таким же тонким и непрочным, как бумага, на которой оно было написано. Что толку в любви на войне?

Я злилась на него за то, что его здесь нет, и испытывала отвращение к себе за то, что была такой себялюбивой. Но любовь заставляет верить в невозможное, заставляет хотеть невозможного. До чего же глупа любовь.

По крайней мере, теперь чувствовала я себя получше, не была такой бледной и худой. Все еще принимала таблетки железа и ела печень, когда могла ее достать, хотя еда не доставляла удовольствия. Я бы лучше съела лишнее яйцо, но нищие не выбирают, а расточительность — это почти то же самое, что и быть нацистом.

Складывалось ощущение, что ход войны переломлен. Мы были заняты как никогда — если не больше, — а каждый день появлялись вести, которые вселяли надежду.

В конце июля Муссолини был предан собственной стороной, и я получила пять писем от Чарли в большой связке. В тот день казалось, что я сумею выиграть войну в одиночку.

В письмах он писал о планах на будущее, о доме, который построит для меня своими руками. Он знал, в каком именно месте.

В лесу на небольшом возвышении, сразу за землями Мескваки. Воздух такой чистый, можно заглядывать в соседнее поселение. Внизу расположено небольшое рыбное место, где можем купаться летом. Это всего в паре миль от шоссе между Тамой и Толедо. Родная, я все продумал. Купим пару тяжеловозов и будем ездить по тропам. Многого хочу тебе показать. Как думаешь, мы могли бы вместе открыть конное ранчо?

Да, могли бы! Могли бы!

Каждую минуту тоскую по тебе. Ты мое будущее, Сильвия. И я никогда не перестану смотреть на горизонт.

Всегда твой,

Чарли

ПС. Скип хочет, чтобы я передал привет, однако я отказал, ведь ты моя половинка.

В каждом письме он излагал планы все подробнее и я читала их, пока не выучила наизусть. Будущее стало казаться возможным, реальным.

Шестого августа состоялся бой в заливе Велья: американский флот разгромил японскую колонну, затем вытеснил его с аэродрома Мунда на острове Нью-Джорджия. Я работала над японскими кодами, поэтому знала, что происходит; делалось любопытно, участвовал ли в этом и Чарли. Работа заставляла чувствовать себя ближе к нему. Когда-нибудь спрошу его об этом.

К середине августа я начала подозревать, что мои румяные щеки и хорошее здоровье могут быть вызваны другой причиной: беременностью.

Глава тридцать восьмая

День седьмой, июнь 2019

Фиона

Мадам Жюли прибыла с двумя помощницами и портпледами. Джо заявил, что не нужно показывать, как надевать брюки, и не стал слушать, когда мадам Жюли заговорила о корректировках в последнюю минуту.

Я была бы не прочь показать парню, как надевать брюки, и тут к гадалке не ходи — ясно, что помощница мадам Жюли разделяла мое разочарование.

Грета, моя помощница, расстегнула портплед и осторожно показала второе по красоте платье, которое когда-либо видела. Объясняю: «второе по красоте», так как оригинал был на Мэрилин в фильме «Зуд седьмого года», — культовое коктейльное платье цвета слоновой кости, в котором актриса стояла над решеткой вентиляционной системы метро и оно взлетало вверх, обнажая потрясающие ноги. Мэрилиновское платье.

Декольте было сделано из двух кусков мягкого плиссированного шелка, завязывалось за шеей, оставляя обнаженными руки, плечи и спину. Узкий пояс завязывался сбоку в маленький бантик, а сотни крошечных складочек спускались к икрам, распускаясь по спирали, когда я завертелась перед зеркалом от радости. Они даже нашли туфельки, похожие на мэрилиновы. Я могла бы дать волю слезам, настолько счастью не было предела.

Когда-то у меня имелась версия этого платья из полиэстера, но неряшливый выпивоха прожег в нем дыры, смахнув на ткань пепел с сигареты.

То платье — плохо сидящее и дешевое — напоминало гадкого утенка; это же платье напоминало лебедя. Я ощущала себя красивой, ощущала красоту изнутри.

Помощница настояла на том, чтобы сделать небольшую корректировку на плече, а затем застегнула крошечные перламутровые пуговицы сзади, прежде чем побежала поблагодарить Долли.

Но при виде Джо, слова застряли в горле.

Его длинные ноги были обтянуты элегантными черными брюками, а туфли так блестели, что заметила слабое отражение своего платья. Белая рубашка выглядывала из пиджака смокинга, поблескивали крошечные бриллиантовые запонки, а на шею он повесил черный шелковый галстук-бабочку, но завязывать не стал, оставив свисать по обе стороны от открытого воротника. Распущенные волосы струились по спине блестящим водопадом.

— О, мои золотые! Оба выглядите на все сто! Такой красивый, Джо, и такая красивая, Фиона.

А когда я повернулась к Долли, моя улыбка стала еще шире.

На ней было мерцающее лиловое бальное платье, как у Хелен Миррен на церемонии вручения «Оскара», также достойное награды.

— Долли! У меня нет слов, — пролепетала я.

Джо поцеловал тыльную сторону ее руки — жест настолько экстравагантный, что мог бы сойти за актера утренних телеспектаклей.

— Мы словно с картины сошли, нет? — Долли хохотнула, уговорив мадам Жюли сфотографировать нас у окна, за которым виднелись огни ночного Лас-Вегаса.

Я поймала наше отражение в зеркале и была вынуждена согласиться: результат был нереальным, похожим на сон, плод воображения.

— Никогда не забуду этот момент, — проговорила я. — Спасибо, Долли.

— Тебе спасибо, моя дорогая девочка. Джо, почему ты еще не сказал Фионе, как классно она выглядит?

Он криво улыбнулся.

— Потому что она уже сама в курсе.

В душе разлилось тепло глубокого удовольствия, и Долли улыбнулась.

— Отлично сказано, Джо. Отлично сказано!

Эдуардо распорядился, чтобы «Кадиллак» стоял у входа в отель, и когда вошли в холл, люди начали фотографировать нас и спрашивать, кто мы такие, словно мы знаменитости.

— Мэрилин! — кричали они, отчего я хихикала.

Долли отказалась воспользоваться инвалидным креслом, предпочтя руку Джо и заявив всем, что он ее сопроводитель.

— Долли, — пробормотал парень, — люди подумают, что я жиголо.

— Знаю! Умора! Мне всегда хотелось иметь дурное влияние. Тебе могут предложить много денег, хотя я думаю, что Фиона перебьет их всех.

Он громко рассмеялся, и после минутного раздумья я тоже.

Инвалидное кресло Долли погрузили в багажник, и мы с шиком отъехали от обочины. Она хотела заехать в магазин, чтобы запастись фиолетовыми закусками, и настояла на том, чтобы зайти внутрь вместе с нами.

— Джо, голубчик, мне нужна твоя кредитка, — попросила она и ожидающе протянула руку.

Джо покраснел.

— Э-э, Долли, на счету пусто.

— Не стоит все время волноваться, Джо, — пожурила женщина, пристально глядя на карточку, прежде чем отдать ее обратно.

Она купила две упаковки виноградных «Фрути» и несколько «Поцелуев Херши» в фиолетовой обертке для меня и расплатилась наличкой.

По приезде к «Тропикане», на нас стали смотреть с еще большим любопытством, и Долли настояла на том, чтобы мы попозировали перед камерами туристов. Когда мы наконец оказались внутри, я огляделась.

— Итак, с чего Вы хотите начать? — спросила я. — С игровых автоматов?

Долли бросила на меня обиженный взгляд.

— Боже правый, нет же! Автоматы для любителей. Мы поиграем в блэк-джек.

Мы медленно обошли столы с блэкджек-дилерами, пока Долли не указала на тот, который ей нужен. Дилером оказалась женщина с зачесанными назад каштановыми волосами в длинном хвосте, в черном жилете и брюках. Не могла понять, почему Долли выбрала именно этот стол, разве что это было как-то связано с уже сидевшими за ним семейной парочкой в туристических футболках или бизнесменом в дорогом костюме, который казался вполпьяна. Супружеская пара охотно уступила ей место, а пьяница закатил глаза.

— Здесь так весело, — сказала Долли. — Во что будем играть?

— В чертов блэк-джек, — фыркнул пьянчуга. — Игровые автоматы вон там, — и дико замахал руками, задев локтем замужнюю женщину, которая громко заворчала.

— Как тут играть? — не обращая внимания на выпады, задала вопрос Долли.

Я взглянула на Джо, гадая, что происходит, но тот лишь улыбнулся и покачал головой.

— Тебе что, раскрыть свои карты? Или подсказать как делаются ставки? А я что, выиграла? Ну и дела. Неважно, всем шампусика!

Я довольно быстро сообразила, и, думаю, супружеская пара тоже, потому что они перестали играть и просто наблюдали.

Сначала Долли ставила небольшие суммы и проигрывала раздачу за раздачей, а ужравшийся делал все большие и большие ставки, то выигрывая, то проигрывая. Постепенно тон стал меняться. Пьяница стал громче и неприветливее, а Долли начала выигрывать. Всего несколько долларов за раз, но достаточно, чтобы раздражать мужика в костюме.

Мужик по-прежнему выигрывал в одной раздаче из десяти, но, по сути, Долли, давно отбросившая образ сумасшедшей старухи, вовсю подбирала все за столом и срывала куш. Обычно казино всегда в выигрыше — да что там, почти всегда, — однако этим вечером Долли перехитрила всех.

Вскоре вокруг женщины собралась небольшая толпа. Пьянчуга, не будь вокруг столько народа, мог бы и закончить с игрой. Мужик ни за что не хотел быть побежденным старушкой. И именно на это рассчитывала Долли.

Дилерша несколько раз взглянула на Долли, потом на нас, и, наверное, позвала на помощь, ибо двое мускулистых контролеров казино попросили поговорить со мной и Джо, после чего выпроводили нас из зала.

— Не могу надолго оставлять ее, — сообщила, когда тот, что поменьше, легонько толкнул рукой в спину. — Ей может понадобиться в уборную.

— Не могли бы Вы подождать здесь, мэм, — попросил старший, уводя нас в боковую комнату с видом на зал для блэк-джека.

Джо обнял меня за плечи.

— Все путем, — успокоил парень. — Просто проверяют, не подаем ли мы Долли сигналы или что-то в этом роде.

Меня возмутили слова, и я повернулась к начальству.

— Думаете, женщина жульничает? — проворчала я. — Думаете, мы ей помогаем? А вот и нет.

— Просто мера предосторожности, мэм, — холодно ответил он.

Нас задержали еще на двадцать минут: Долли продолжала выигрывать, а значит, контролеры убедились, что мы с Джо — невинные свидетели. Ну, я была невинной, а Джо не был удивлен успехом Долли.

Еще через несколько минут ужравшийся мужик был в такой ярости, что его пришлось выпроводить из казино. Я поспешила вернуться к Долли, которая вернулась к образу милой бабульки.

— Я что, выиграла, милочка? — поинтересовалась у дилерши. — Неужели! Как здорово-то! Новичкам везет. Что же мне делать со всеми этими деньгами?

— Мэм, отнесите фишки в окошко, чтобы Вам перечислили деньги на банковский счет.

Она выиграла почти одиннадцать тысяч долларов.

Джо проводил Долли, чтобы та забрала выигрыш в окошке кассира. Она попросила тысячу долларов наличными, а остальные деньги перевела на свой банковский счет.

Я все еще не могла прийти в себя от озвученной суммы, хоть и чувствовала себя гораздо лучше от того, что женщина настояла на том, чтобы заплатить за все в этой поездке. Тем не менее мною одолевала неуверенность и не покидала мысль о том, что она каким-то образом сжульничала. Но разве тогда начальство не заметило бы этого?

Нам дали понять, что мы не можем оставаться ни за одним из других столов, когда контролер обратился к Джо:

— Забирай свою бабулю отсюда и не возвращайся. Банде Лиловой Сердцеедки запрещено появляться в «Тропикане».

Долли пребывала в восторге.

— У нашей банды есть название! Ну и ну! Благодарю, молодой человек, — и хотя контролер старался выглядеть сурово, ему было трудновато скрыть улыбку.

Следующей остановкой стал игорный зал Биниона. Мы были слишком нарядными, хотя было забавно, что люди останавливались и спрашивали, не знаменитости ли мы. Долли устроилась за другим столом для игры в блэкджек и махнула рукой, сказав, чтобы мы вернулись через час.

Мы с Джо побродили по игровым столам, почувствовав себя богатеями, точно короли, когда выиграли пятьдесят баксов в кости и проиграли сорок пять в рулетке.

— Здорово, Мэрилин! — крикнул парень за столом для игры в баккара. — Позволь угостить тебя выпивкой, голубка.

Джо шагнул вперед, нависая над ним.

— Она со мной, и я единственный мужчина, который купит ей выпивку, — прорычал он парню.

Тот поднял руки, решив, что спокойная жизнь получше, чем противостояние с Джо.

Я подняла на него глаза, а он лишь пожал плечами.

В итоге мы оказались в «Наезднице в Кантине», где Джо сфоткал меня, сидящую на одном из седел, которыми были заставлены сиденья бара, и выпили коктейли «Пурпурный дождь» в честь Долли, хотя они были скорее бордовыми, чем лиловыми. Напитки были самым близким к цвету, что смогли найти.

— Какой у тебя натуральный цвет волос? — спросил Джо, скорчив гримасу, когда глотнул сладкий напиток.

— Странноватый вопрос.

— Вообще не странный. Просто интересно, какая ты под образом Мэрилин.

Я некрасиво фыркнула.

— Скучная старая Фиона, вот какая.

Он уставился на меня поверх напитка.

— Ты одеваешься как Мэрилин, однако все равно Фиона. Улетная девчонка. Она мне нравится.

Мои брови взлетели вверх.

— Ты с ней даже не знаком.

Парень слабо улыбнулся.

— Знакомлюсь. И предположу, что… брюнетка.

— Ошибаешься, — заулыбалась я. — Рыжая. Ну, скорее рыжеватая блондинка, и у меня есть веснушки, чтобы доказать это, к тому же не забывай, что моя фамилия МакКлауд, так что шотландка, верно?

Он хитро усмехнулся.

— Рыжая Фиона МакКлауд, да? Может, тебе тоже нужно туземное имя? Не могу назвать тебя Красным Облаком, потому что так уже именовались. Поэтому буду звать тебя... Огненный Шторм, так как думается мне, что под этой холодной внешностью утаивается много горячей страсти.

Я удивленно моргнула.

— Не холодная и не горячая, скорее тепловатая, — выдохнула я.

Джо медленно покачал головой.

— Я вижу тебя, вижу, кто ты. И хотел бы однажды увидеть твои натуральные волосы.

Мысль о том, чтобы предстать перед ним настоящей собой, пугала больше, чем если бы он попросил станцевать чечетку на барной стойке, напевая «Бриллианты — лучшие друзья девушки».

Он взглянул на телефон.

— Надо бы вернуться к Долли. Посмотрим, в какие неприятности она вляпалась.

Когда мы шли по залу, меня остановили две девушки примерно моего возраста. Только они были худыми, как беговые лошади, и походили на моделей.

— О, Боже мой! Выглядишь потрясно! — сказала первая. — Можно сфоткаться? Моя маман — фанатка Мэрилин.

— Эм, конечно, — согласилась, гадая, не шутка ли это.

Обе передали телефоны Джо, который с ухмылкой глядел на меня.

— У тебя такой сексапильный парень, — прошептала вторая, когда мы стояли вместе.

Удивленно улыбнулась ей, и в этот момент Джо сделал снимок. Я немного обиделась на него, пока он делал еще снимки.

— Спасибочки! — воскликнула первая девушка и достала из сумочки двадцатку.

— Нет-нет, ты что! — сказала я, пытаясь вернуть деньги.

Но они уже уходили, счастливые и смеющиеся.

Я уставилась на двадцатку, потом на Джо.

— Я бы дал больше чаевых, — и подмигнул.

Когда мы подошли к блэк-джек столу, Долли снова была окружена толпой, поэтому пришлось протискиваться сквозь нее.

— Эй, видали? — вскрикнул взволнованный мужчина. — Эта старушка только что выиграла восемьдесят пять штук! Представляете?

Мы с Джо уставились друг на друга, потом услышали голос Долли:

— Должно быть, я очень везучий новичок!

Джо перестал улыбаться.

— Никакой она не новичок, правда? — вопросила я.

Парень покачал головой.

— Может, она как-то жульничает?

Он поморщился.

— Не совсем.

— Тогда каким образом выигрывает?

— Полагаю, карты подсчитывает.

Глава тридцать девятая

Блетчли-Парк, Лето 1943

Сильвия

Я носила ребенка Чарли, созданного с любовью, отчаянием и надеждой. С безмерной надеждой. Маленький мальчик с черными волосами Чарли или маленькая девочка с моими кудряшками и смешным маленьким носиком. Мы заживем в нашем коттедже у озера, вместе построим ранчо, вместе построим жизнь. Не могу объяснить ту чистую радость, что бурлила во мне.

Конечно, житейские аспекты моего состояния были непреодолимы. Я являлась незамужней матерью ребенка смешанного происхождения, отец которого находился за много тысяч миль от меня и был женат. Работала на одной из самых секретных военных баз Британии, выполняя важнейшую военную работу, которой были обучены немногие люди, и была беременна без разрешения.

Было очевидно, что, как только я сообщу о ситуации своему руководителю, тут же уволят с позором. Страшно было рассказывать ему об этом, и я откладывала этот ужасный день как можно дольше. В конце концов, это был Блетчли. К чему еще одна тайна?

Как только начну рассказывать, не останется другого выбора, кроме как вернуться к родителям, и я с ужасом думала о том, что придется отвечать на вопросы, которые они обязательно зададут. И как я смогу посмотреть в лицо матери Гарри? Она узнает, конечно, узнает, потому что люди говорят, и не все они добры.

Или имелся другой выбор? Могла ли я уехать и жить рядом с Барбарой? У меня имелись кое-какие сбережения, и Чарли помог бы, как только узнал б, что у него будет сыночек или дочурка.

При этой мысли стало легче, поэтому начала планировать.

Я не решалась обратиться к врачу в БП, поскольку тот был бы обязан сообщить обо мне, но боялась, что сделаю что-то не так, а врач должен был знать о ребенке. Мне тоже полагался дополнительный паек, чтобы помочь будущему малышу расти. Может, я могла бы тайно посетить своего семейного врача? Я знала доктора Симмонса с детства, и хотя мужчина вышел на пенсию в тридцать восьмом, вернулся в Годалминг, чтобы внести свой вклад в военное дело. Конечно, он помог бы.

Я находилась на четвертом месяце беременности. Как долго еще смогу скрывать свой маленький бугорок? Возможно, еще два месяца, если буду осторожна. Я поглаживала живот, переполненная любовью к новой жизни, зарождающейся внутри.

Я написала Чарли и рассказала о ребенке. Если это будет мальчик, хотела назвать его Эрнестом, потому что я так искренне любила Чарли. Глупо, я знаю. А если бы это была девочка, мы могли бы назвать ее Амелией Соканон в честь обеих наших матерей. Прошло три недели, прежде чем получила ответ. Дрожащими пальцами я вскрывала конверт.

Моя драгоценная Сильвия,

Твое письмо стало лучшим даром в моей жизни. Искренне жаль, что я не буду с тобой, когда родится наш сынок или дочка. Ух ты, не могу поверить, что пишу это! Наш сынок или дочка! Я буду с тобой душой и буду молиться Творцу, чтобы он позаботился о вас обоих. И поверь: обычно я не очень часто молюсь. Очень надеюсь, что Он услышит эту молитву!

Твои предложения касательно имен замечательны. Мне нравится имя «Эрнест» для мальчика. Как насчет «Ачак» в качестве второго имени? Это имя моего отца, оно означает «дух».

Предполагаю, ребенок родится в конце января. Рад, что у тебя есть Барбара, но, может, ты могла бы поехать к своим родным? Женщина должна быть с мамой в такое время. Напишу твоему отцу и расскажу, какие чувства испытываю к тебе и что женюсь, как можно скорее. Они должны знать, верно? Это их первый внук, думаю, им стоит знать. Ответь, по какому адресу могу им написать, и по возвращении отправлю им письмо.

Одине я тоже напишу. Попрошу скорейшего развода.

Его жена. У нее было имя, отчего она стала правдой. Я избегала мыслей о ней, избегала осознания того, что эта просьба разрушит ее жизнь, хотя и придаст моей целостности. Чувство вины, которое так хорошо умела затаивать, высунуло свою голову гидры. «Одина» — до чего имя красивое.

Как она выглядела? У женщины были густые черные волосы, как у Чарли? Кожа была золотисто-бронзовой, как у него? Любила ли лошадей, походы и плавание? Были ли мы похожи или совершенно разные? Заплачет ли она, прочитав письмо Чарли, или обрадуется?

Хотелось, чтобы она вздохнула с облегчением, ведь тогда мне не придется чувствовать себя виноватой. Я осознавала, как подавлена буду, если потеряю такого мужчину, как он.

Нет, я не могла потерять Чарли. Сделаю все возможное, чтобы он стал моим, целиком и полностью моим.

Я знала, что мужчина был прав, когда писал, что стоит рассказать родителям. Им стоит знать, что скоро на свет родится их внук. Но так ли это? Будут ли они рады этому ребенку, ведь я была незамужней, вдовой всего несколько коротких месяцев? Они не смогли бы, не смогли бы понять. Я любила своих родителей, однако боялась их осуждения.

Поэтому, когда я написала ответ Чарли, то не дала ему адрес родителей. Мужчина был умным, о причине догадается.

Барбара вновь уговаривала приехать в Йоркшир. Подруга работала на ферме в крошечной деревушке Бакден в Дейлсе. Жила в фермерском доме, и сообщила, что неподалеку расположен крошечный коттедж, который мы могли бы делить вместе.

Звучало это замечательно, однако я написала, что буду держаться за свою работу в БП как можно дольше, после чего вернусь домой в Годалминг. Но планы разрушила Джоан.

Униформа уже давно была тесной, и, хотя несколько раз перешивала пуговицы, избежать отрыв не удалось.

Я взяла за правило одеваться и раздеваться только тогда, когда Джоан не было в комнате; в то утро девушка отправилась на завтрак, но кое-что забыла.

Как только увидела меня, то сделала шаг назад.

— Ты что, беременна?

Выражение моего лица говорило само за себя.

— Кошмар! Рассказала кому?

— Отцу малыша и подруге, Барбаре. Умоляю, не говори никому. Мне нужно время.

Она тут же покачала головой.

— Извини, но не стоит просить о таком. Ты мне нравишься, Сильвия, однако я не собираюсь нарываться на неприятности из-за тебя.

Я в отчаянии развела руками.

— Нет, конечно, нет. Не следовало просить тебя лгать ради меня. Я все понимаю.

Она коротко кивнула и вышла из комнаты.

В последний раз продела пуговицу на пиджаке в петлицу. Я чувствовала онемение и слабость, и странное облегчение от того, что решение было принято за меня.

Я, как обычно, села на автобус до БП, отработала восьмичасовую смену, затем попросила разрешения поговорить с бригадиром Тилтманом.

— Слушаю, Вудс. Чем могу быть полезен?

— Мне ужасно жаль, сэр, но... у меня будет ребенок.

Он выглядел испуганным, словно я собиралась родить на свет ребенка в эту же минуту.

— Беременна?

— Да, сэр. Простите, сэр.

— Но Вы же вдова!

Я ничего не ответила, лишь уставилась на влажное пятно на стене через его плечо.

— Боже правый! — резко воскликнул мужчина.

— Я бы хотела остаться работать здесь, если позволите, сэр.

Он покачал головой.

— Не может быть и речи, Вудс. Этого не будет, понимаете. Просто не получится.

— Понимаю, сэр. Мне чрезвычайно жаль, что я подвела группу.

Он потер виски и тяжело вздохнул.

— Будет досадно, если уйдете, Вудс. Ваша работа достойна подражания. Вас будет непросто заменить.

Меня снова охватило чувство вины, но что я могла поделать?

— Быть может, я могла бы вернуться в качестве гражданского лица, сэр, когда родится малыш?

Казалось, он обдумывает это предложение.

— Кто будет присматривать за ребенком? Ваша мать?

— Я.. я не знаю, сэр.

— Ну-ну, дадите знать, как пойдут дела, Вудс. Желаю удачи.

Мы пожали друг другу руки, к своему столу вернуться не разрешили. Все личные вещи, которые там оставила, будут отправлены ко мне. Я должна была явиться к старшему офицеру Женской вспомогательной службы военно-воздушных сил в БП, грозной женщине, офицеру группы Розалинде Лайонс, достопочтенной, где меня вкратце уволили.

Я была вынуждена вернуть военный билет, ли́тер и пропуск в Блетчли-Парк, а форму велели оставить в Кроули-Грейндж. Жалованье было выдано в коричневом конверте вместе с документами об увольнении.

Я не получила ни помощи, ни совета, ни доброты, ни благодарности за те два с половиной года, что здесь проработала. Я сидела в кабинете Лайонс, чувствуя себя грязной, пристыженной, и была готова расплакаться. Но именно ее угроза позвонить моим родителям в тот же день и закалила.

— Уже поговорила с ними, — солгала. — Они горят желанием познакомиться со своим внуком.

Женщина недоверчиво и неодобрительно вскинула брови.

— Понятно. Не могу сказать, что не разочарована в Вас, Вудс. Однако Вы сделали свой выбор, — и посмотрела на меня через стол. — Свободны.

Я встала и отдала честь, хотя позже пожалела, что не сдержалась.

Я села на первый попавшийся поезд до Годалминга, молясь, чтобы родители приняли новость. Слыхала истории о девушках, семьи которых выставляли вон и которые попадали в ужасные центры для матерей-одиночек. Я знала, что Чарли не допустит, чтобы это случилось со мной, но могли пройти недели, прежде чем получу деньги, которые он обещал прислать.

Я позвонила заранее, и отец встретил на вокзале. В душе разлилось облегчение от того, что он был рядом и нес тяжелый чемодан вверх по холму к дому. Если его и интересовало, зачем я взяла с собой столько вещей, он не спрашивал.

Мама открыла дверь с широкой улыбкой на лице.

— Так рада видеть тебя, солнце. Выглядишь гораздо лучше, чем перед Пасхой.

— Здравствуй, мама. Да, мне уже гораздо лучше.

Она крепко обняла и поцеловала в щеку. Я ощутила слабый запах раствора для химической завивки и поняла, что она посетила парикмахера, уложив волосы в привычную марсельскую волну.

— Снимай пальто и проходи в гостиную. У нас для тебя сюрприз.

Я бросила взгляд на отца, но он лишь слабо улыбнулся и жестом пригласил пройти внутрь.

— Сильвия, дорогая! Так счастлива тебя видеть. Когда Амелия позвонила и сказала, что ты возвращаешься домой, просто не могла не прийти, чтобы поприветствовать тебя.

Мать Гарри крепко обняла меня. Улыбка застыла на моем лице. Увы, но она была последним человеком, которого я хотела видеть.

Ее улыбка дрогнула, а уголки рта опустились. Я ужаснулась, когда женщина разрыдалась и рухнула на стул, прижимая ко рту носовой платок.

Чувство вины захлестнуло с новой силой, и я испытала отчаяние, когда мать и отец дипломатично оставили нас вдвоем.

Я присела рядом со свекровью и взяла за руку, пока рыданья медленно утихали.

— Извини, — прошептала женщина. — Ты только с порога, а я уже устраиваю представление. — Она слабо улыбнулась. — Просто когда я видела тебя в последний раз, после того как мы узнали вести о Гарри... я… думала только о себе и собственной потере; а ты, ты стала молодой вдовой. — Она деликатно фыркнула, промокнув глаза. — Я вела себя эгоистично, за что прошу прощения. Понимаю каково это — терять супруга; понимаю, как велико и всепоглощающе это горе. Но ты должна знать, дорогая, за то короткое время, что вы были женаты, ты сделала моего Гарри таким счастливым — ты стала идеальной женой, вы были замечательной парой, и мой мальчик очень, очень сильно любил тебя. — Свекровь крепко сжала мою ладонь. — Я и мечтать не могла о лучшей и преданной невестке, и надеюсь, что ты и дальше будешь считать меня частью своей семьи, потому что именно так я думаю о тебе, дорогая Сильвия. Давно хотела сказать тебе это. Спасибо, что любишь моего мальчика.

Я была худшим человеком в целом мире, просто ничтожеством, и была совершенно несчастна. Не хватило духу признать, что я легла в постель другого мужчины и ношу его ребенка меньше чем через год после смерти Гарри. Я была трусихой, ужасной двуличной лгуньей.

Я сидела, улыбалась и пила чай, пока жизнь кружилась невыносимыми, неумолимыми кругами. Миссис Вудс попросила называть ее по имени — Одри, — и когда женщина поинтересовалась, как долго пробуду дома, я снова солгала и заявила, что отправляют дальше, и дала им адрес Барбары в Йоркшире.

Не знаю, что бы я делала без подруги. Не знаю, почему она дарила мне свою любовь и непоколебимую преданность, хотя я мало что сделала, чтобы заслужить ее. Лишь могу сказать, что девушка была хорошей: добрым и отзывчивым человечком, верной подругой.

Я осталась с родителями всего на одну ночь, все это время принужденно улыбаясь. Так отчаянно хотелось рассказать им; так хотелось ощутить их поддержку, но попросту не заслуживала ее. Может, со временем я стану смелее. И втайне надеялась, что расскажу правду только тогда, когда смогу предстать перед ними замужней женщиной с Чарли под руку.

Я уехала на следующее утро, совершив медленное и утомительное путешествие на север. Пока глядела в окно поезда, набитого солдатами, пейзаж сменился пышными зелеными полями на суровые ландшафты Йоркширских далей, что как нельзя лучше соответствовало настроению.

Барбара встретила меня в красивом местечке Хортон-ин-Риблсдейл и крепко обняла.

— Теперь все будет хорошо, Вудс, — прошептала подруга.

В этот момент стал поразителен факт того, что кто-то еще несет на себе груз моей тайны.

С вокзала мы сели на местный автобус, который помчался через маленькие причудливые деревушки, над которыми постоянно возвышались голые холмы. Если бы Хитклифф прискакал на лошади, я бы не удивилась.

Деревня Бакден, где предстояло провести следующие несколько месяцев, была небольшой: менее пятидесяти домов, один общественный дом и ни одной церкви. Бакден приютился в крошечной долине, где маленький ручеек, или «жабры», как называли в этих краях, стекал к реке Уорф. А позади всех возвышалась поросшая вереском гора Бакден-Пайк.

Оттуда мы прошагали более мили по длинной грязной дорожке до фермы.

— В непогоду здесь совсем по-свински, — бодро прощебетала Барбара. — Если уж совсем плохо, одна из девчонок подвозит к главной дороге на заднем сиденье трактора, что очень весело. Но, Господи, чего бы я только не отдала, чтобы хоть раз надеть платье, туфельки на каблуках и нанести помаду. Говорю тебе, я воспринимала все эти вечеринки в БП как должное. Если раз в месяц мы попадаем на танцы в Скиптоне, это особый праздник. Неважно, мы будем жить в маленьком коттедже, как у Христа за пазухой. — Она сделала паузу, бросив на меня взгляд. — Я сделала его настолько уютным, насколько это возможно — девочки помогали, — но он все равно довольно простой.

Я перекинула свою руку через ее.

— В нем есть ты, так что все будет как нельзя лучше.

Коттедж был небольшим, построенный из местного камня, с одной большой комнатой внизу, которая была и кухней, и гостиной, и двумя крошечными спальнями наверху. Ванной не было, а уборная располагалась в сарае за коттеджем. Как бы ни примитивно это было, но я чувствовала, что нашла безопасную гавань. По крайней мере, на некоторое время.

— Спасибо, — тихо поблагодарила. — За все.

Тем не менее, дни казались долгими и одинокими, пока Барбара трудилась на ферме в качестве рабочей, одни из великих нераскрытых героинь войны Дружинницы, засучив рукава, выполняли любую работу, которую раньше делали мужчины.

Пока она доила до рассвета, кормила свиней, чистила стойла и конюшни и работала до сумерек каждый день, я сидела в маленьком коттедже, не более чем в трех футах от огня со свистящим в дымоходе ветром, и вязала шапочки, пинетки и одеяльца, а внутри меня рос малыш.

Имелось много еды, много молока, сыра и вкуснейшего сбитого масла. Имелись также несколько дополнительных кусков бекона и, что самое приятное, большой запас яиц от фермерских кур, желтки которых были самыми яркими из всех, что когда-либо видела.

Но было скучно, а в голове туман. Привыкшая к столу, заваленному сверхсекретными кодами, которые нужно было расшифровывать, теперь я читала газеты и узнавала о войне из вторых уст, как и все остальные. Я прочитала все книги, которые были в небольшой библиотеке в двух деревнях отсюда, однако по мере того как осень переходила в зиму, становилось все труднее передвигаться по скользким дорогам или ждать на холоде автобуса, который всегда запаздывал. Я писала Чарли длинные письма и получала короткие, но восторженные. Обычно они приходили по три-четыре за раз. Мужчина сообщал, что написал жене, но ответа не получил. Не терпелось, чтобы он поскорее развелся с нею, чтобы стал целиком моим.

Для местных жителей я была объектом жалости — молодая вдова с ребеночком на подходе, что делало меня романтичной фигурой, и я позволяла им продолжать верить в свои выдумки, пока они приносили в мой дом дары: капусту здесь, мешок картошки там, однажды даже — связку кроликов.

Лгать родителям было сложнее всего, и я просто не могла продолжать уклоняться от истины. Я тосковала по маме, а когда Рождество было не за горами и до вероятной даты рождения малыша оставалось меньше месяца, я снова пожелала оказаться в доме родителей в Годалминге. Некоторые скажут: собственными руками вырыла себе яму, вот и пожинай плоды. Но даже если я не поехала бы домой на Рождество, надеялась, что в следующем году смогу взять ребенка в гости к родителям.

— Думаю, тебе стоит им рассказать, душка, — вздохнула Барбара, потирая спину, ее ручки покраснели и огрубели от тяжелой работы и холода. — Как мне кажется, они отнесутся к этому с большим пониманием, чем ты представляешь.

— Возможно и расскажу, — задумчиво произнесла я. — Ненавижу чувствовать себя бесстыдницей. Я не сделала ничего плохого! Просто... такое чувство, будто подвела всех. И как только я посмотрю в глаза свекрови?

— Послушай, — начала она, взяв меня за ладонь, — никто не ожидает, что ты будешь вечно оплакивать Гарри. Вы были молоды и влюблены, но его больше нет. Помнишь его последние слова и твое последующее обещание — прожить насыщенную жизнь. Я была там, помнишь? Так вот, именно это ты и делаешь, и в этом нет ничего постыдного. А что касается того, что ты мать-одиночка, так что с того? Таких девушек, как ты, тысячи. Когда вы уедете в Америку, чтобы быть со своими возлюбленными, им понадобится с десяток океанских лайнеров.

Я неуверенно рассмеялась.

— Уверена, ты права. Наверняка отправят нас на Корабле Его Величества «Королева Мэри» — беременные девушки, новый британский экспорт!

— Вот это дух, — подруга усмехнулась.

— А что насчет тебя? — полюбопытствовала я. — Насколько мне известно, тебе писал некий капитан Миллингтон. — Она засияла от гордости при упоминании о недавнем повышении Скипа. — Как считаешь, ты тоже поедешь в Америку?

— Знаешь что, думаю, что поеду, — отозвалась она. — Даже если нас не вывезут, потому что наши мужчины все еще ждут развода, мы вместе запрыгнем на корабль. Что скажешь?

— Скажу, что это блестящая идея! О, Барбара! Мы будем в Америке вместе. Будет так захватывающе! Неужели Скип действительно надумывает разводиться с супругой?

Она пожала плечами.

— Если ему удастся. Но мне все равно. Все равно поеду. Куда-нибудь в жаркое и солнечное место, где нет свиней! — ее улыбка померкла. — Но родителям... скажи им, Вудс. Чарли хочет, чтобы они знали о нем и о том, что он будет заботиться о тебе. Чем дольше ты будешь скрывать, тем хуже будет и для него. Если только не планируешь однажды приехать в Годалминг и воскликнуть: «Божечки, нашла малыша в капусте!»

Я заулыбалась, а Барбара сжала мою ладонь.

— Ты права, действительно нужно рассказать. Я была такой трусихой, но наш ребенок заслуживает большего. Будь то мальчик или девочка отнюдь не позор, что нужно прятать. Нужно перестать быть тряпкой. Завтра поеду в город и позвоню через телефон на почте.

— Поедем вместе, — сказала Барбара. — После того как подою коров и вычищу стойло свиней. Боже, нет ничего хуже, чем провонять навозом!

Зима в тот год выдалась очень холодной, дефицит усилился, а полки в магазинах опустели. Правительство призывало есть конину и китовое мясо, и нас предупреждали, что Рождество пройдет скудно. Чтобы согреться ночью, каждый клал в печь кирпич, заворачивал его в чайные полотенца и брал с собой в постель, чтобы согреть остывшие простыни. Это немного помогало.

Снег особенно сильно выпал в Дейлсе, падая густыми мокрыми хлопьями, которые превратились в ледяные завалы на дорогах.

Пока Барбара занималась утренними делами, я медленно и вяло передвигалась по коттеджу, с огромным животом одевалась перед камином и ела вареное яйцо с толстыми ломтями свежеиспеченного хлеба — подарок миссис Даутвейт, добродушной и внимательной жены фермера.

Она стала для меня кем-то вроде приемной матери, суетливой и не навязчивой, но я знала, что женщина задается вопросом, почему я не с семьей. Я тоже задавалась этим вопросом, и с каждым днем казалось все более загадочным, отчего же я не доверилась родителям, которые меня любят. Они будут потрясены моим состоянием, но простили бы меня, правда?

Я намотала на плечи еще один шарф и принялась искать резиновые сапоги, чтобы пробраться через грязь на ферме. Нас с Барбарой подбросили до города на фургоне, и миссис Даутвейт пообещала, что встретит на автобусной остановке на обратном пути, хотя, она не могла понять, почему я настаиваю на поездке в город в такую мерзкую погоду. Она даже не представляла, насколько важным окажется этот телефонный звонок.

Когда я попыталась нагнуться, чтобы натянуть сапоги, в дверь коттеджа постучали. К нам приходили несколько гостей, другие девчонки, которые хотели отдохнуть от работы на ферме: мы провели несколько уютных вечеров вместе, болтая у камина и играя в карты. Однако гораздо более необычным стало то, что к нам пришли днем.

Я распахнула дверь и вздрогнула от порыва ледяного ветра, пронизывающего до мозга костей сквозь слои одежды. Там стоял мальчик в форме рассыльного, прислонив велосипед к стене коттеджа.

Я в ужасе уставилась на него. Телеграммы приносили только плохие вести. Неужели с Чарли что-то случилось? С матерью? С отцом?

— Миссис Сильвия Вудс? — вопросил он, протягивая коричневый конверт.

— Она самая.

— Желаете, чтобы я подождал ответа, мэм? — осведомился мальчишка.

— Пока не знаю. Минутку, пожалуйста.

Дрожащими руками вскрыла конверт. Я ахнула от удивления: послание выскользнуло из онемевших пальцев.

Гарри жив СТОП

Позвони нам СТОП

Мама

Затем я потеряла сознание.

Глава сороковая

День восьмой, июнь 2019

Фиона

Джо был прав: Долли занималась подсчетом карт — сложной системой, которая предполагает запоминание всех карт в колоде по мере их раскладывания, затем вычисление вероятности того, какие карты появятся следующими. Джо пытался объяснить, однако стало ясно, что расчеты чрезвычайно сложны и требуют более одной колоды карт — иногда до восьми, — и парень тоже не очень хорошо понимал этот процесс.

Это не являлось жульничеством, но все равно не одобрялось, и в тот вечер женщина обчистила еще два казино, заработав больше денег, чем была готова признаться нам.

Слухи распространялись быстро. К тому времени, когда мы зашли в последнее казино в тот вечер, Вегас гудел, а ее уличное прозвище «Лиловая Сердцеедка» произносили шепотом везде, куда бы ни пошли. Женщине это нравилось, хотя меня — беспокоило. Казалось, что над нашими головами висит огромный знак: «Умоляем, ограбьте нас!»

Джо тоже нервничал, хотя с самого начала был в курсе всех планов. Откровенно говоря, было немного обидно, что никто из них не рассказал настоящую цель этой поездки. Неужели они думали, что я такая моралистка, не одобрила бы? Неужели я и впрямь была душнилой, которой все не в радость? Нет! Не была я никакой моралисткой, просто осторожничала.

Мы завалились поспать на рассвете, и я понятия не имела, откуда у Долли взялось столько сил, ибо сама была совершенно вымотана.

Я проспала до обеда, проснувшись только тогда, когда услышала, что Джо включает телек в гостиной. Взглянула на Долли, которая свернулась калачиком, из-под простыни выглядывал пучок лиловых волос. Зевнув, накинула халат и на цыпочках вышла из комнаты, тихо закрыв дверь. Увидев Джо, замерла на месте.

Парень был босиком и без верха, в одних лишь джинсах. Стоял перед окнами от пола до потолка, подняв лицо к солнцу, волосы струились. Кожа сияла в теплом свете. Взглядом я прослеживала каждый рельеф, каждый изгиб, движение мышц, впитывая их, точно оазис в пустыне. Этот вид так напомнил о том дне, когда я впервые увидела его, и о том моменте, когда почувствовала, как спящее сердце слабо вздрагивает, чтобы показать, что оно все еще там, тихо бьется.

Должно быть, Джо услышал меня, а может, я просто очень громко дышала. Он не обернулся, но наклонил голову.

— Присоединишься?

Потуже завязала халат, заметив, что пышная грудь свободно выпирает из-под него.

Я встала рядом, каждой молекулой ощущая его близость, пряный аромат, исходящий от теплой кожи. Затем он обнял меня за плечи, и я чуть не подпрыгнула.

Он усмехнулся и сжал мою руку.

— Отличный вид, — прохрипела, жалея, что окна не открываются, чтобы я могла чувствовать солнце на своем лице, жалея, что в пентхаусе «Белладжио» нет балконов, жалея, что моя внешность не соответствует внешности красивого мужчины, стоящего рядом.

И жалея, что голос, в ту минуту, когда я говорила, звучал так, будто я язык проглотила.

— Согласен, — произнес парень, глядя вниз на фонтаны и не заметив, что я застыла рядом с ним как доска. — Хотя, не сказать, что я люблю город.

— Аналогично. Однажды я приехала в Де-Мойне. Самый большой город, в котором когда-либо была. В нем клокотала энергия, но не думаю, что хотела бы там жить. Всегда мечтала жить в Лос-Анджелесе, так как он казался таким далеким и гламурным, но это всего лишь мечта, а в душе я девушка из маленького городка: «Добро пожаловать в Айову — мы готовим удивительные блюда с кукурузой».

Он весело фыркнул и повернулся, чтобы посмотреть на меня.

— Вчера, одетая как Мэрилин, ты выглядела потрясно.

— Спасибо, — промолвила, обрадовавшись и удивившись. Все еще не могла расслабиться, когда он стоял так близко ко мне.

— Но без макияжа ты выглядишь еще красивее, стоишь такая нежная и сонная. Хочется...

Джо замолк, а я затаила дыхание. Когда он не заговорил, я подтолкнула:

— Чего хочется?

Его глаза опасно сверкнули, он провел пальцем по поясу моего халата, притягивая ближе.

— Хочется развязать халат и посмотреть, такая ли ты нежная и сладкая под ним, — продолжил, дыханием щекоча мою шею. — Хочется посмотреть, насколько мокрой смогу тебя сделать, хочется затащить тебя обратно в постель и услышать, как выкрикиваешь мое имя.

Я тяжело задышала, ужасно заинтересованная в том, чтобы все это тоже произошло.

Он голодно смотрел на меня, пылким взглядом скользя по моему декольте.

Я жаждала Джо. Хотела провести языком по его скульптурной груди; хотела попробовать на вкус впадинку у основания горла; прикусить разгоряченную кожу, пока она не покраснеет; почувствовать тело напротив моего, вокруг, внутри меня. И больше не хотела жить с сожалениями.

Я смело протянула руку к его грудине, не найдя слов, чтобы попросить о том, чего так сильно желала.

— Уверена? — спросил низким и прерывистым голосом. — Ты хочешь этого?

Я кивнула, облизнув губы, попытавшись ответить, но слова не нашлись. Снова кивнула, понимая, что выгляжу так же нелепо, как одна из тех собачек, которые высовывают головы в окно машины.

Но не нужно было говорить, поскольку Джо провел рукой по моей, прижал мою ладонь к своей груди так сильно, что я почувствовала, как под пальцами колотится сердце. Затем взял за запястье и повел в свою спальню.

Как только дверь закрылась, его руки оказались на мне, грубо распахнув халат, а губы приникли к моему горлу. И я проделывала то же самое, желая одновременно и прикоснуться, и попробовать на вкус, и ощутить, и увидеть все. Наши губы встретились в отчаянном поцелуе, зубы клацали, ногтями царапала его спину, скользя по идеальной коже, по рельефным мышцам. Провела пальцами по задней части джинсов, и упругая задница напряглась под пальцами.

Он застонал, потянулся к молнии на джинсах, снял их, обнажив член.

Я была без халата, не помня, в какой момент оказалась без него. Внутри бушевал голод. Он застонал, но не остановил меня.

И тут вдруг накрыла реальность: яркость дневного света, широко распахнутые шторы, — и я замерла, пытаясь прикрыть свой выпирающий живот и тяжелую грудь от всех, кто мог бы смотреть вверх, хотя в основном от Джо.

— Нет, не надо! — огрызнулся парень, отдергивая мои руки. — Больше ты не будешь прятаться. Я остановлюсь, если захочешь, но видит Бог, что я этого не хочу, однако не позволю тебе прятаться.

И прежде чем успела ответить, он опустился на колени, зарываясь лицом в округлую мягкую поверхность моего живота, сильными руками обхватив бедра, целуя, целуя, целуя, осыпая мягкими, крепкими, влажными поцелуями мой живот — ту часть, которую я ненавидела больше всего.

А когда губы переместились ниже, посасывая мой клитор, я застонала от удивления, удовольствия и облегчения; заплакала, не просто от освобождения, а от чего-то более глубокого, от принятия.

Он подтолкнул меня назад, мои ноги затряслись, и я упала на кровать, обнаженная, безрассудная, свободная. Размеры его фигуры неимоверно возбуждали, все его тело — ширина плеч, толщина крепких бедер, обширный холст его прекрасной кожи, и волосы, эта блестящая грива, запутавшаяся в моих руках, когда я использовала их, чтобы притянуть Джо к себе.

Он отпрянул, когда я пыталась притянуть его ближе, со серьезными глазами потянулся к бумажнику и раскатал презерватив.

— Это будет быстро, — пробормотал он. — Не могу... не могу...

Я снова притянула парня ближе, чувствуя себя сильной, ощутив потную кожу на своей. Все происходящее было горячим, грубым и жестким, его глаза не отрывались от моих, тогда как он входил в меня снова и снова. Я сцепила лодыжки за его талией, притягивая глубже, и откинула голову назад, когда Джо снова толкнулся с пылающими глазами, прежде чем зарылся головой в подушку рядом со мной, а бедра покачнулись в последний раз.

Мы лежали в лучах солнца, тяжело дыша, улыбаясь, радуясь. И потому что я могла, откинула его волосы от горла и нежно прикусила мочку уха.

Он скатился с меня, так чтобы мы оказались бок о бок, а когда потянулся, чтобы смахнуть влажный локон с моей щеки, то стал мне еще ближе. Я была маленькой и защищенной в его руках. Благодаря его росту и силе я чувствовала себя в безопасности. Доверилась ощущению, что так оно впредь и будет. Но опыт научил: доверие — штука опасная.

Глава сорок первая

Йоркшир-Дейлс, декабрь 1943

Сильвия

Барбара и миссис Даутвейт суетились вокруг, растирая мои руки и заглядывая в лицо. Не знаю, они ли подняли меня с пола, или помог худенький посыльный, но теперь я лежала на диванчике, укутанная одеялами.

— Слава Богу, — прошептала Барбара, когда я открыла глаза.

— Ты нас здорово напугала, милая, — сказала миссис Даутвейт. — А что касается бедного мальчика, думаю, он уже никогда не будет прежним.

— Ничего страшного, мэм, — отозвался мальчик, держа в руке кепку, греясь у камина.

Я облизнула пересохшие губы и с трудом села.

— Жив… Гарри… я…

— Да, — проговорила Барбара с обеспокоенным взглядом. — Телеграмма от твоей матери. Она сообщает, что Гарри жив.

— Разве это не чудесная новость! — воскликнула миссис Даутвейт. — Чудеса случаются, моя дорогая!

Я почувствовала острую боль в животе, пока все они ожидали ответа. Я подняла на них глаза.

— Кажется, у меня отошли воды.

В наступившей изумленной тишине первой отреагировала миссис Даутвейт:

— Так, нам лучше отвести тебя наверх, милая. Идти можешь?

— Да, думаю, да.

— А ты, мой мальчик, — обратилась к посыльному. — Ступай и приведи-ка доктора Барнарда. Да побыстрее. — Затем повернулась к Барбаре. — Идем, девочка. Давай отведем миссис Вудс наверх.

Встав на дрожащие, как у новорожденного жеребенка, ноги, я вцепилась в теплую руку миссис Даутвейт, мыслями погрузившись в море неопределенности, тогда как эмоции захлестывали меня. Как мне быть? Что сказать Гарри? Что сказать Чарли? Как быть с ребенком? Я должна была быть вне себя от счастья, что Гарри жив. Я слышала, как он умирает. Слышала миг, когда самолет упал в море. Он попрощался. Ушел. Умер. Я молилась за него. Оплакивала его. Снова влюбилась, а теперь... теперь...

Еще одна острая боль прорезала туман смятения, и я вскрикнула.

Я позволила боли овладеть мною, затем сделала глубокий вдох. Мой малыш не родиться на полу этого коттеджа. С силой, о которой и не подозревала, я поднялась по крутой лестнице в крошечную комнату, шатаясь, как подвыпившая дама. В комнате было прохладно, а на оконном карнизе начал скапливаться снег.

Мир снаружи был абсолютно белым.

Барбару послали принести несколько теплых кирпичей для кровати, а миссис Даутвейт помогала раздеться. Я дрожала от холода, хотя пот стекал по лицу каждый раз, когда тело сотрясало очередная схватка.

Когда Барбара пришла с двумя горячими кирпичами, завернутыми в кухонное полотенце, я была донельзя признательна.

— И чашечку чая для всех, — сказала миссис Даутвейт, снова уведя Барбару на лестницу и шепча слова, которые не могла расслышать. — Святые угодники, — обратилась она ко мне. — Какая же я недальновидная. Стоило попросить у посыльного, чтобы он послал сообщение твоей матери. Ну да ладно, сделанного не воротишь

— Мне... нужно позвонить ей, — я тяжело задышала.

— Мы разберемся со всем, не волнуйся. Давай-ка роди ребеночка, и тогда тебе действительно будет что ей сказать.

Я начала истерически смеяться.

— Она будет так удивлена! — Я икнула.

— Дитя уже хочет увидеть свет, это точно, — сказала женщина, затем внимательно посмотрела на меня. — У твоей мамы не все в порядке со здоровьем? Поэтому ты не с ней?

От ответа меня спасла очередная схватка.

Миссис Даутвейт нахмурилась.

— Хм-м, сейчас схватки довольно частые. Тут и к гадалке не ходи — это из-за потрясения.

— Но... малютка должен родиться только через пять недель, — вскричала я.

— Дите торопится, — заверила. — Не волнуйся. Доктор Барнард произвел на свет моих четверых мальчиков. Во всем Дейлсе лучшего врача и не отыщешь.

Когда Барбара пришла с чашками чая для всех нас, на ее волосах оседали снежные хлопья. Должно быть, она и на ферму заглядывала.

— Сколько времени пройдет, прежде чем доктор Барнард приедет? — осведомилась я. Барбара и миссис Даутвейт обменялись взглядами. — Что? Чего вы мне не договариваете?

— Слушай, Вудс, — мягко произнесла Барбара. — Снег выпадает сильно. Скоро дорогу завалит.

Миссис Даутвейт кивнула в знак согласия.

— Я попросила Барбару съездить на ферму. Одна из девчонок поедет на тракторе, чтобы встретить доктора Барнарда на верхней дороге.

Меня охватила паника, но миссис Даутвейт крепко взяла за ладонь.

— Выслушай, девочка моя. Я родила дома четырех детей, и все они выросли крепкими юношами. Я помогала своей невестке родить. Даже если доктор не приедет, ты в надежных руках. Так, Барбара, иди и вскипяти воду. Стерилизуй ножницы и принеси все чистые полотенца, которые имеются. Если не хватит, сходи на ферму и принеси еще. — Женщина повернулась ко мне, лицо, изборожденное глубокими морщинами, было добрым и обнадеживающим. — Вот так, вот так, дорогая. Все будет хорошо. С тобой и твоим маленьким чудом.

Прежде чем женщина успела пошевелиться, на меня обрушилась новая волна боли, и я вскрикнула. Когда я открыла глаза, то все еще сжимала руку Барбары: лицо подруги было бледным, но решительным.

— Давай, Вудс, — прошептала она. — Мы сможем. Я рядом.

Я кивнула, пот выступал на теле.

— Слишком рано, — выдохнула, взволнованным голосом повторив: — Малыш, пока еще рано!

— Все будет хорошо, — уверила девушка. — Малыш будет меньше, и его, наверное, легче будет родить.

Голос у нее был спокойный, а вот глаза — как блюдца и испуганные.

— Если что-то случится, — прошептала я, — ты ведь позаботишься о моем ребенке?

— Ничего с тобой не случится, — ответила, в уголках ее глазах собрались слезы.

— Поклянись, Барбара! — взмолилась я.

— Конечно, клянусь! Но с тобой все будет хорошо!

— Доктор придет?

— Придет. Но на улице снегу навалило. Так что не скоро. Но он придет, честно.

— Мы здесь крепкие орешки, милая, — сказала миссис Даутвейт. — Снежок не остановит доктора.

— Как скоро? — я охнула.

— Он уже в пути.

Еще один импульс боли пронесся через меня, и я сжала ладонь Барбары в своей.

— Держись, Вудс! — крикнула она, заставив меня рассмеяться сквозь одышку и боль.

Но тут очередная схватка пронзила мое тело, и агония вышибла из горла животный крик.

Боль, такая сильная боль, раскаленная добела, избавляла от душевных мук, вихрем пронеся в сознании образы Чарли и Гарри.

Часами я терзалась в круговороте мучений, тогда как тело пыталось разорвать себя надвое. Не существовало ни вчерашнего дня, ни завтрашнего, лишь этот миг, приносящий невыносимую агонию.

Помню, как смотрела в окно, как снаружи в темноте кружился снег, потом рассвело, а я кричала до потери голоса. Глотки воды, еще голоса, потом снова ночь, и какая-то частичка меня удивлялась тому, как жизнь сократилась до этого единственного мгновения во времени.

В какой-то момент раздался мужской голос, но я была слишком изнурена, чтобы понять, что пришел доктор. А может, мужчина уже давно там был, не знаю.

Барбара оставалась со мной, я это точно помню, тихо разговаривала со мной, подбадривала.

Я думала, что умираю, взаправду так думала, но в полночь второго дня я благополучно родила мальчика.

Моего сыночка.

Глава сорок вторая

День восьмой, июнь 2019

Фиона

— Давно мечтал об этом, — промолвил Джо, медленно поглаживая рукой мою талию.

— Серьезно?

До одури хотелось, чтобы парень без конца говорил мне, как сильно этого желал. Он мог бы сказать эти слова тысячу раз, и этого было бы недостаточно.

— Конечно серьезно. Думал, что ты привлекательная. Когда ты одевалась как Мэрилин, то казалась неприкасаемой.

Я неловко пожала плечами.

— Не знаю, так ли я себя чувствовала. Легче сказать так: человек не желает кого-то, когда он никому не нужен. — Я принужденно улыбнулась. — Но для тебя я прикасаема.

Он выглядел задумчивым, и холодная реальности заставила вздрогнуть.

«Пожалуйста, Боже, пусть Джо не сожалеет о случившимся».

Парень продолжал гладить меня, почти рассеянно, и позарез захотелось услышать его голос.

— Плачу пенни за твои мысли, — пробормотала.

— Пенни? Ты готова столько заплатить? — он улыбнулся, поворачивая голову и прижимаясь губами к моей щеке.

— Готова! Может, даже целый цент! — я засмеялась, радуясь тому, что Джо счастлив, радуясь, что прикасается ко мне.

— Не уверен, что они того стоят, хотя... чем займешься после этой поездки?

— А, — протянула, замявшись — Вернусь в Строберри-Пойнт, буду работать на двух-трех работах, и пытаться платить по счетам. Кто знает. — Я помедлила. — Сложно будет возвращаться туда.

— Согласен, — тихо произнес он. — Сложно.

— А ты? Куда отправишься?

— Кто знает. Я могу поехать куда угодно.

Эти слова должны были прозвучать увлекательно, но получилось как-то тоскливо. К тому же моя разумная сторона жаждала стабильности. Джо являл собой волну на пляже, ветер в деревьях — на мгновение появился, а потом — исчез, не оставив и следа.

— Не хочешь домой вернуться?

Парень горько рассмеялся.

— Мудацкий отчим ясно дал понять, что мне там не рады.

— Просто подумала… а сестра? То есть сводная сестра.

Джо вздохнул.

— Таня классная. И заслуживает нормальных предков.

— Понимаю, о чем ты.

Он посмотрел на меня сверху вниз.

— Не ладишь со своими?

— С отцом лажу. А вот с матерью… нет. — Я поморщилась. — Она вроде как стерва. — Вяло усмехнулась. — Посадила на диету, когда мне было одиннадцать лет, заявив, что я полненькая, а когда повзрослела и вовсе сказала, что толстая, и... ну, обо всем остальном можешь догадаться сам. Вечно пререкалась со мной, отзывалась обо мне плохо, поэтому я решила, что без нее будет легче дышаться. По правде говоря, тут и к гадалке не ходи — ясно ведь, что мать почувствовала облегчение. Почти два года с ней не разговариваю.

— А отец какой?

— Нормальный, снова женился и, в общем-то, у него не так много времени для общения со мной. Но он милый. — Я замолкла. — А твоя мама? Почему она не рассказывает о твоем отце?

— Фиг знает. Может, потому что он бросил. Не то чтобы она не знала. Я нашел этот кожаный браслет в ее шкафу, и она заявила, что это его. — Парень поморщился. — А потом сказала, что купила его в сувенирном магазине, так что неясно.

— А имя вписано в свидетельстве о рождении?

Джо покачал головой.

— Уже проверял. Она не заполнила эту строку.

Я сделала паузу, потом продолжила осторожничать:

— Есть и другой способ узнать, если захочешь... на одном из сайтов о предках. Можешь пройти тест на ДНК, и если имеются двоюродные братья и сестры или другие родственники, то они найдутся. Ну, если кто-то уже зарегистрирован на сайте. Точно не знаю.

Джо выглядел задумчивым.

— Не думал об этом, но да, стоит попробовать. Интересно, сколько это будет стоить?

— Можешь погуглить, но не думаю, что много. Может, долларов сто.

Он провел пальцем по пряди моих волос.

— Спасибо, Фи.

— Не за что, — застенчиво ответила.

— Нет, серьезно. Так... никто раньше так не волновался обо мне. Только ты. — Парень улыбнулся. — И Долли.

— Думаю, нам лучше встать и спросить, чем она хочет заняться, — сказала я, улыбаясь ему, но желая остаться здесь, в маленьком пузыре искренности и счастья.

Он оперся на локоть, взглянув на меня.

— Жалеешь?

— Об этом? — спросила я, удивленная уязвимостью в его голосе. — Ни разу. Было здорово. Очень круто. — Я неуверенно ухмыльнулась. — Стоит поблагодарить?

Он усмехнулся, а мое сердце забилось быстрее.

— Долли говорила, что я могу зарабатывать на жизнь в качестве жиголо. Что думаешь? Порекомендовала бы меня? Рейтинг — пять звезд?

— Нет, не порекомендовала бы! Поставила бы одну звезду.

Его лицо вытянулась, и я хихикнула.

— Просто чтобы никто другой тебя не нанял, — заверила.

— По-моему, звучит неплохо, — сказал, подмигнув. — Могу быть твоим личным секс-рабом. Здорово будет смотреться в резюме.

— Запишешь меня как рекомендателя.

— Погоди, пока не увидишь, что я делаю за чаевые.

Джо целовал меня в шею и не спеша показывал все, чего я упустила.

Я распростерлась на кровати и улыбалась как дурочка.

— Определенно стоит дополнительных пятидесяти центов, — я тяжело вздохнула.

Парень рассмеялся и скатился с кровати, натянув трусы, и потянулся к джинсам, когда дверь спальни открылась.

Я взвизгнула в тревоге и натянула простыню. В дверях стояла Долли и ухмылялась.

— Продолжайте, детишки, не обращайте на меня внимания. — Затем посмотрела на Джо. — Славные трусики, голубчик.

Дверь за ней тихо закрылась.

— Это точно не сон? — вскричала я, и смеясь, и ужасаясь. — Мне так стыдно!

— Не сон. В любом случае, ей понравилась моя попка.

— А попка-то и впрямь неплоха, — согласилась с кокетливой улыбкой.

— Ну, по крайней мере, мы знаем, что с ней все в порядке. Примешь со мной душ?

Я уже собиралась ответить согласием, как вдруг осенила другая мысль:

— Джо, может, попробуем ванную для пар?

Его глаза потемнели.

— С удовольствием.

Когда ванная наполнилась паром, он стоял голый, а я, укутавшись в халат, сомневалась в своем предложении. Теперь у него было время подумать, теперь он соблазнял меня, или я соблазняла его, или... но теперь, когда у него появилась я, не обернется ли все ошибкой?

Я хотела бы жить моментом, как Долли. С удивлением поняла, что она стала моей самой близкой подругой, подругой, которая заставляет делать то, чего никогда бы не попробовала сама, которая бросает вызов, но при этом поддерживает. Меня охватила грусть: только познакомилась с ней, а времени оставалось так мало.

— Прием, — сказал Джо, коснувшись кончиком пальца моего подбородка. — Куда тебя занесли мысли?

Я глубоко вздохнула.

— Туда, где не так хорошо, как здесь.

Он продолжал смотреть мне в глаза.

— Уверена, что не жалеешь о нас с тобой?

Я прокрутила эту мысль в голове, всерьез задумавшись над заданным вопросом.

— Нет, — медленно ответила. — Даже если б ты никогда... если б мы никогда не занялись этим снова, я бы не жалела об этом. — И пожала плечами.

Джо отвел взгляд.

— Я в некотором замешательстве, Фи. Не знаю, что делать и куда ехать после этой поездки. Не знаю, кто я такой.

Я присела на край ванны, пока она продолжала наполняться.

— Кем ты хочешь быть?

Он расправил плечи.

— Не хочу быть неудачником, который продает травку, чтобы подзаработать деньжата.

— Я и не думаю о тебе, как о «неудачнике».

Парень горько рассмеялся.

— Но думала ведь.

— Ладно, — признала, — лишь потому что ты не давал повода думать иначе. Но теперь я поменяла мнение. Ты хороший человек, Джо. Я видела, как ты относишься к Долли. У тебя доброе сердце.

Он выдержал мой взгляд несколько долгих секунд, затем наклонился, чтобы выключить воду, и шагнул в огромную ванну. Улыбаясь, протянул руку. Покраснев от жары и стеснения, я сбросила халат и опустилась в горячую воду, прижавшись спиной к его груди. Ноги парня расположились вокруг моих. Я удовлетворенно вздохнула, и он поцеловал меня в макушку.

— Может, когда-нибудь покажешь рыжеватый блонд, о котором говорила, — небрежно начал он, затем рассмеялся. — Родной цвет волос.

Я тоже рассмеялась, немного шокированная, сильно удивленная — мне было страшно быть собой с ним, хоть и шибко приятно.

— Может, — сказала я.

Он взял мочалку и начал намыливать мои руки, спину и плечи — туда-сюда, туда-сюда — долгими нежными движениями. Ритмичные прикосновения успокаивали и вселяли уверенность. Джо не из тех мужчин, которые застегивает джинсы и выходят за дверь, как только секс заканчивается.

— Куда хочешь отправиться? — поинтересовалась, погруженная в уютную тишину.

— Мне и здесь хорошо, — сказал Джо.

И мне.

Глава сорок третья

Йоркшир-Дейлс, декабрь 1943

Сильвия

Эрнест спал, прижавшись к моей руке, а я смотрела на него, испытывая благоговейный трепет перед крошечным человечком, который перевернул всю мою жизнь. Сын был до невозможности совершенен: крошечные пальчики на ручках, малюсенькие пальчики на ножках, миниатюрный носик пуговкой, карие глазки и копна густых черных волос, похожая на крошечную косичку. Я была полностью очарована, полностью захвачена своим дитем, рожденным в любви.

Его кожа была темной, гораздо темнее моей, и с самого начала было очевидно, что миссис Даутвейт этого не одобряет. Женщина ничего не говорила, но ее солнечная доброта исчезла, сменившись темным облаком. Барбара назвала это «ледовым фронтом» и просила не обращать на нее внимания. Хотя мы обе понимали, что это лишь начало: жизнь не будет легкой.

К счастью, не все так считали: Дружинницы были милы, принесли подарочки для Эрнеста.

Я написала Чарли, зная, что пройдет несколько недель, прежде чем дождусь ответа.

У меня болела спина, болела грудь, ужасно болела нижняя половина тела; Барбара сказала, что доктор Барнард был вынужден наложить швы, и что они все волновались, потому что было так много крови.

Доктор был любезен, однако его помощь обошлась недешево, и счет за нее поглотил все мои сбережения. Я молилась, чтобы деньги от Чарли пришли поскорее.

Прошло несколько дней, прежде чем кто-то смог добраться до города, чтобы ответить на телеграмму матери. В первый же день, когда не повалил свежий снег, резкий мороз постепенно уступил место слабому теплу зимнего солнца, и Барбара села на трактор, везший молоко в город. Девушка была закутана в такое количество шарфов и пальто, что только ее голубые глаза виднелись.

Я удивилась тому, как терпеливо ждала возвращения подруги; была так поглощена разглядыванием Эрнеста, детально разбирая каждое крошечное совершенство, ища сходство со мной, отмечая сходство с его отцом.

Наконец услышала рев возвращающегося трактора, подпрыгивающего на замерзшей грязи возле фермерского дома, а затем смех Барбары, которая что-то сказала девушке за рулем. Через несколько секунд услыхала стук сапог у входа и скрип распахнувшейся входной двери. Прошло еще несколько секунд, и вот тихие шаги раздались по деревянной лестнице.

— Приветики! — окликнула. — Как поживает мой племяш?

— Спит, — заулыбалась я. — Он был очень голоден, но теперь решил откланяться и дать отдохнуть.

— Он такой очаровательный, — вздохнула подруга. — Просто сражена наповал. Не особо люблю детей, Вудс, но твой малыш очень миленький.

Между нами воцарилось молчание, и она сжала руки в кулаки, в глазах читалась совсем не похожая на Барбару нерешительность.

— Расскажи о Гарри, — попросила тихим голосом, чтобы не разбудить Эрнеста. — Расскажи все, что сообщила мама.

Подруга выглядела встревоженной. Что бы это значило?

— Все, Барбара. Я должна знать.

— Это довольно необычная история. Все верно: они получили подтверждение, что Гарри жив. Он в Испании и пытается попасть на корабль, который доставит домой, что нелегко, учитывая, что Испания нейтральна и прочее, но ожидается, что парень вернется домой в январе или феврале. Насколько им удалось выяснить, его подобрало в Ла-Манше французское рыболовецкое судно и доставило куда-то на побережье. Он был сильно изранен, но о нем позаботились люди из Движения Сопротивление. Судя по всему, его часто перевозили, так что получить сообщение до сих пор не удавалось. В какой-то момент он, должно быть, пересек Пиренеи — подробностей не так много. Теперь он пережидает в Испании. Вот и все. С момента первоначального сообщения не поступало больше никаких вестей не поступало.

Трудно было воспринять все сказанное.

— Они уверены, что это Гарри?

— Твоя мать узнала об этом от миссис Вудс, та в свою очередь получила телеграмму из Военно-воздушного министерства.

Не прислали ли они телеграмму, предназначенную мне, в БП? Если да, то я не оставляла адреса для пересылки.

— Им известно, насколько тяжело он ранен?

Она вздохнула.

— Я все рассказала. Он еще не выкарабкался, но есть все основания полагать, что он вернется в Блайти. — Девушка замолкла. — Знаю, что все станет непросто.

— Непросто? — Я издала слабый смешок. — Можно и так сказать. Что ты рассказала обо мне маме?

— Сказала, что ты плохо себя чувствовала и пришлось вызвать врача, что правда; и что нас завалило снегом, и мы не смогли ей ответить, что тоже правда. — Барбара скорчила гримасу. — Она хотела приехать и присмотреть за тобой, однако я заверила женщину, что тебе уже гораздо лучше. Она была ужасно милой, Вудс. Уверена, что не можешь ей рассказать?

— Ни в чем я не уверена, — неопределенно ответила я.

— Что же будешь делать?

— Сегодня мне удалось кое-что сделать. Я написала бригадиру Тилтману письмо с просьбой разрешить вернуться на работу в БП.

Барбара выглядела ошеломленной.

— Ты не посмела!

— Отчего же? Он ведь может только отказать, не так ли? Но у меня такое чувство, что он может принять обратно, как гражданское лицо.

— А как же малыш Эрни?

— Сын, естественно, поедет со мной. Только придется найти кого-нибудь, кто присмотрит за ним, пока на работе. Наверняка в Блетчли найдется кто-нибудь, кто будет рад нескольким лишним шиллингам каждую неделю. — Я подняла на нее глаза. — Не могу оставаться здесь.

— Нет, наверное, нет. Боже, надеюсь, у тебя все получится, Вудс. Я бы хотела поехать с вами, но мне не стоит совать свой нос куда не надо и все такое, иначе упрячут меня за решетку быстрее, чем успею сказать «снова тот мужик», как в радиопередаче.

— Барбара! Ты не говорила об этом. Я думала, ты уже свободна?

— Ой, не беспокойся обо мне, душка. Просто пришлось пообещать быть хорошей девочкой и доить коров до конца войны, которая, слава Богу, уже не за горами.

Барбара поцеловала Эрни, после чего с грохотом побежала по лестнице, пообещав приготовить чай и тосты.

Я обдумывала все, что она рассказала, пытаясь заполнить пробелы в том, что девушке не было известно. Насколько сильно пострадал Гарри? Возможно, не слишком, иначе не смог бы перебраться через Пиренеи. Но тогда почему потребовалось больше года, чтобы получить сообщение домой? Я была в курсе, что БП ежедневно получал коды от оперативников УСО и французского Сопротивления.

Я наблюдала за спящим Эрнестом, и гадала, какой будет его жизнь: будущее, когда-то такое определенное, теперь стало туманным.

Написала родителям, сообщив, что у меня плохое самочувствие и выразив надежду на то, что скоро приду в себя, а как состояние улучшится, позвоню. Сплошная ложь. Еще больше тайн, больше отговорок. Но что я могла поделать? Гарри возвращался домой, все ожидали, что я буду рядом как хорошая и послушная жена, как женщина, которой дали второй шанс вернуть первую любовь.

Искренне верила, что если расскажу Гарри обо всем, он примет Эрнеста как своего сына. Возможно, будет нелегко, однако парень был добрым, хорошим человеком, и я знала, что не будет держать зла. А вот миссис Вудс никогда не простит меня, я была в этом уверена. Элементарный подсчет подсказал бы, что Эрнест не был сыном Гарри. Боже, один лишь взгляд на черные волосы и смуглую кожу подскажет об этом любому, у кого есть глаза. Неужели я обрекаю Эрнеста на жизнь, полную вопросительных взглядов? А если уеду в Америку с Чарли, смогу ли когда-нибудь простить себя за то, что разбила сердце Гарри? А мои бедные родители, что я им скажу? И все же, лишь одна мысль о жизни без Чарли разбивала мое сердце.

В канун Рождества в водовороте жизни наступила небольшая ясность: я получила письмо из офиса бригадира Тилтмана с предложением вернуться на прежнюю работу и получать еженедельное жалованье в размере трех фунтов стерлингов с условием, что я сама найду себе жилье.

— Рада за тебя, Вудс, — устало сказала Барбара, когда вечером сообщила ей весть. — Всегда можно стать незаменимой.

Лицо подруги было усталым и осунувшимся после долгого дня тяжелого физического труда на морозном воздухе. Девушка со смехом заявила, что стала по-новому ценить дойку, поскольку там было гораздо теплее, чем на изгороди или на других тысячах работ, которые приходится выполнять на ферме.

— Так сильно буду по тебе скучать, — тяжело вздохнула. — От Чарли никаких вестей и, честно говоря, нужны деньги. Здесь не предложат работу за три фунта в неделю.

— Верно, но, божечки, как же буду скучать и по тебе, и по милому малышу. Все ли дети так хороши, ибо, если это так, значит меня можно уговаривать родить одного такого?

— Понятия не имею, — я улыбнулась, — но ты милейший мальчуган, правда, Эрни?

Он уставился на меня мягким близоруким взглядом, беззубый ротик открылся в зевоте.

— Уже решила как быть? — вопросила Барбара с серьезным выражением лица.

— Решила рассказать Гарри правду. — Я глубоко вдохнула. — Попрошу о разводе. Не думаю, что при сложившихся обстоятельствах он будет возражать.

— Обстоятельства довольно необычны, — осторожно сказала Барбара.

Я тяжело вздохнула.

— Знаю, что все сложилось донельзя плачевно, но что поделать?

Она покачала головой.

— Легких ответов не бывает, есть лишь сложный выбор. Господи, я становлюсь философом.

Я крепко сжала ладонь подруги.

— Пообещай, что отправишься со мной в Америку. Вы со Скипом подходите друг другу.

Барбара лучезарно улыбнулась.

— Конечно, отправлюсь. Упустить такое-то приключение!

В рождественское утро я отвезла Эрни в церковь в соседнюю деревню Хабберхолм. Одна из Дружинниц подсоединила к трактору прицеп, и мы приехали с размахом, подпрыгивая на тюках сена.

То была пора возрадования: тогда в моей душе наступил покой после принятого решения. Я возвращалась в Блетчли и собиралась разбить сердце Гарри.

Глава сорок четвертая

День восьмой, июнь 2019

Фиона

Когда кожа начала побаливать и начало клонить в сон, мы вылезли из ванны. Кто ж знал, что твердая грудь может быть такой удобной. Отмокать с Джо в горячей ванне было сверх расслабляющим, и когда наконец вылезла, то почувствовала себя совсем другой женщиной. И дело было не в том, что красавчик проявил внимание, а в том, что он показал свою уязвимость, и я смогла помочь ему так же, как он помог мне. Да, именно так — я чувствовала себя равной ему. Такого у меня еще не было ни с одним мужчиной.

Я одевалась медленно, чувствовала свободу и легкость, словно дрейфовала в подводном течении, покачиваясь, как морские анемоны.

Долли улыбнулась, когда я вошла в гостиную. Я немного смутилась. Глаза женщины заблестели, когда она увидела меня.

— Рада за тебя, Фиона, — сказала она, и я тут же почувствовала спокойствие.

Она читала газету, а по телеку шел военный фильм.

— Вы смотрите фильмы в этом жанре? — поинтересовалась, в то время как самолет на экране сбил несколько других.

Долли подняла глаза.

— О боже, нет конечно. Отроду не смотрю военные фильмы. Да и зачем? Я пережила слишком много войн, так что необязательно просматривать кинокартины о них. Переключи на что-нибудь поинтереснее — мюзикл или, может, фильм с Мэрилин.

Я прокрутила каналы, пытаясь найти что-нибудь, что ей понравится, но Долли уже вернулась к газете.

— Недолюбливаю кондиционеры, — произнесла женщина, взмахнув ладонью. — Может, пойдем позавтракаем на свежем воздухе у бассейна?

Я согласилась — звучало прекрасно, — и помогла ей помыться и одеться в лиловые шелковые шаровары, после чего достала для себя сарафан, подобрав к нему соломенную шляпку с большими мягкими полями, которую еще ни разу не доводилось носить.

Джо был одет в шорты и майку, а солнцезащитные очки положил в задний карман.

— Умираю с голоду, — сказал парень, окинув меня взглядом от макушки до кончиков пальцев ног. — Давайте поедим.

— Упражнения нагонят аппетит, — усмехнулась Долли.

Мы помогли Долли пересесть в инвалидное кресло и вышли на улицу, чтобы посидеть под пальмами у бассейна: пышная листва служила укрытием от яркого солнца и сухой пустынной жары.

— Долли, что собираетесь делать со всеми деньгами, которые выиграли? — вопросил Джо, уплетая оладьи и яичницу.

Она бросила на него ленивый взгляд, глядя сквозь огромные темные очки, потягивая «Мимозу».

— Всегда думала, что в преклонные годы было бы неплохо заиметь деньжатами, чтобы красивые молодчики катали меня в кресле на колесиках. — Она подняла за него бокал. — Цель достигнута!

Мы рассмеялись, хотя я понадеялась, что следующее приключение не будет ограбление в стиле одиннадцати друзей Оушена.

— Итак, пока вы двое были заняты, я с удовольствием потрещала с Эдуардо, — игриво заявила женщина, — и тот предложил парочку развлечений, пока мы здесь. Ведь работа и отсутствие движа делают Долли скучноватой.

— Скучноватой? Вас-то? Да ни за что, — язвительно заметил Джо.

— Спасибо, родной, — сказала она, похлопав его по колену. — Как насчет прогулочки на гондолах? Она навеет воспоминание о втором медовом месяце в Венеции. А вечерком запишемся на экскурсию по ночному Лас-Вегасу на вертолете.

Я тихонько вздохнула, и даже Джо удивился.

— Серьезно, Долли?

— Еще бы! — женщина рассмеялась. — Не могу допустить, чтобы все деньжища прожгли дыру в кармане. Мы оторвемся по полной! Но, детишки, есть еще одна поездка, которая, как мне кажется, может понравиться, однако я подумала, что стоит сначала спросить вас, прежде чем бронировать.

— Заинтриговали, — Джо ухмыльнулся.

— Как насчет утренней конной прогулки по старой западной тропе через пустыню, где когда-то разъезжали преступники, и ковбойского завтрака после? Что скажете?

— Долли, — беспокойно окликнула я, — не кажется, что эти занятия Вас утомят?

Она взяла мою ладонь в свою, хрупкую и легкую.

— К сожалению, дорогая, думаю, ты права. Скорее всего, поездка меня добьет, и я отправлюсь в следующее приключение — вверх или вниз, кто знает. — Женщина замолкла, растянув губы в озорной улыбке. — Не стоит волноваться, у меня есть друзья и там, и там. Однако я имела в виду, что в прогулку отправишься ты с Джо. А я проведу спокойное утро в постели с обслуживанием номеров по вызову или, возможно, полежу у бассейна и понаблюдаю за красавчиками. — Она одарила меня яркой улыбкой. — Стоит попробовать: Мэрилин любила кататься верхом, знаешь ведь.

Я и впрямь знала: смотрела фильм «Неприкаянные» сотни раз, хотя он и навевал тоску. Но что бы сказала Мэрилин? — «Мудрая девушка знает свои рамки, а умная в курсе, что их у нее нет».

— Хотелось бы попробовать, — призналась. — Думаю, это не так уж сложно, раз туристы этим занимаются.

— Я присмотрю за тобой, — хрипловато отозвался Джо.

— Умеешь ездить верхом?

— Не знаю, — он усмехнулся. — Ни разу не пробовал.

— Хорошо, — улыбнулась в ответ. — Давай прокатимся!

Тут я подумала: «Ого, так это же мы! Три неприкаянных притворщика, все пытающихся разыграть другую комбинацию, не ту, которую подкинула жизнь».

Мы взяли такси до гондол, Долли была в восторге. Было сложновато затащить ее в узкую лодку, но мы справились с этим с помощью гондольера — дружелюбного паренька в традиционной венецианской рубашке в сине-белую полоску, красном поясе и соломенной шляпе с красной лентой. Он рассказал, что учится в невадском университете и подрабатывает тут.

Долли была совершенно очарована им, и предполагаю, что чувство было взаимно. Женщина рассказывала истории о настоящем Гранд-канале в Венеции.

— Детки, было так романтично поехать туда во время второго медового месяца, то есть первого медового месяца с моим вторым мужем; второй медовый месяц с первым мужем был в Киото, однако это уже другая история. — Она вздохнула. — Проклятие долгой жизни — видеть, как умирают все, кого ты когда-либо любила. Горе — это цена, которую мы платим за любовь. Хотя... не стоит так говорить.

И Долли начала петь надтреснутым, заливистым голосом с широченной ухмылкой и горящими глазами:

Ты мое солнышко, единственное солнышко,

Приносишь радость, когда сгущаются тучи.

— О, эту песню я знаю! — я засмеялась, подпевая, а Джо достал телефон и заснял на видео.

Я погрузилась в размышления: а то ли это солнце, которое видел шаман? Он что, говорил, чтобы я выбрала счастье, как это сделала Долли? Было ли солнышко метафорой для жизни?

— Давайте выпьем за жизнь без рамок! — хмыкнула Долли, когда мы допели. — За ваше здоровье!

Джо передал ей бокал шампанского с (красной) клубникой, и его бокал звякнул о наш. Мы медленно плыли по искусственному озеру, скользя, как лебеди, пока туристы фоткали нас.

— Мы ели мороженку на площади Святого Марка и отменно проводили время, заплутав в улочках. О! И он купил крутяцкую черную кожаную куртку в магазинчике на Риальто — такая мягкая кожа — итальянцы всегда были лучшими портными. Выглядел он как постаревший Джимми Дин. — Женщина вздохнула, улыбка померкла. — Красавчики всегда были моей слабостью, а он был таким красивым мужчиной. — На ее лице засияла улыбка, когда она посмотрела на нас с Джо, сидевших вместе на мягком сиденье. — Джо, ты должен свозить Фиону в Венецию. Уверена, вам обоим там понравится.

Не могла отделаться от мысли, что шансы на то, что после этой поездки я куда-то съежу, невелики, однако промолчала. Джо обнял меня за плечи. Мечтать не вредно.

Глава сорок пятая

Блетчли-Парк, январь 1944

Сильвия

Чем дальше продвигались на юг, тем меньше шел снег, и к тому времени, когда поезд покинул графство Уорикшир, он и вовсе перестал идти. Вместо этого за окном вагона заклубился густой туман, ничего видно не было, и я погрузилась в мысли, в то время как поезд мчался.

Эрнест вел себя спокойно, прирожденный путешественник, словно уже понимал: между ним и нашим будущим домом много миль.

В ту первую ночь, вернувшись в Блетчли, я остановилась в «Восьми Красавицах». Завлекло спокойствие знакомого места, а не темная, захудалая комната над баром, где пахло сигаретным дымом и несвежим пивом. Я лежала на жесткой узкой кровати, а Эрнест, завернувшись в одеяла, мирно спал в нижнем ящике большого сундука.

Имелось два дня, чтобы найти жилье и няню до того, как снова начну работать. Я подозревала, что жилье найти будет нелегко, так как число сотрудников в Парке — еще до моего отъезда пять месяцев назад — постоянно росло; найти няню, которую я сочту достаточно хорошей для Эрнеста, было гораздо сложнее. Мысль о том, чтобы оставить сыночка на целый день с незнакомкой, вызывала тревожный недуг.

Я сцеживала молоко новым молокоотсосом «Колби», который Барбара купила мне — ну и махина! Но, по крайней мере, это означало, что я могу оставлять Эрнеста на несколько часов, и малыш не будет голодать. К счастью, на этот раз не придется работать в ночную смену в БП, и я смогу возвращаться домой в обеденное время, если найду жилье поближе. Придется одолжить велосипед. Уж точно не могла позволить себе его приобрести.

Мама написала письмо с просьбой вернуться домой, выразив заверение, что руководство даст отпуск, так как я была нездорова. Я отвечала расплывчато, и с каждым разом обман становился все серьезнее.

На следующее утро быстро умылась в прохладной комнате и оделась в несколько слоев, чтобы подготовиться к предстоящему приключению. Коляски у Эрнеста не было, поэтому я привязала малыша к своему телу, как русская. Я решила начать поиски у доктора в городе, ибо надеялась, что он сможет рассказать о женщинах, которые ладили с детками.

До войны мало кто из женщин работал с детьми, однако с тех пор это стало гораздо более распространенным явлением — во многих случаях это было ожидаемо. Поэтому жена доктора не стала долго раздумывать, прежде чем вручить список из трех женщин, которые могли бы присмотреть за Эрнестом.

— Миссис Притчард тоже недавно стала мамой, — сказала она. — Ее супруг служит в военно-воздушных силах флота. У нее нет опыта общения с детьми, однако Вы с ней одного возраста, так что, думаю, поладите. Еще есть миссис Кроутер, у которой пятеро своих детей, и миссис Джонс, вдова со взрослыми детьми.

Я пробиралась по холоду, пока не добралась до первого адреса, тихого переулка, выходящего на кладбище церкви Святой Марии, и прямо по соседству с БП. Я скрестила пальцы, надеясь, что миссис Притчард примет нас; пришлось постучать три раза, прежде чем дверь открыла суетливая девушка с хмурым лицом и младенцем на руках.

— Извините, сегодня весь день хлопочу. Ой, и у Вас малыш. Как ловко его переносите. Мальчик?

— Да, его зовут Эрнест. Как поживаете? Меня зовут Сильвия Вудс. Жена доктора Фримена сообщила Ваше имя; сказала, что можете поработать няней.

Женщина слегка истерично рассмеялась.

— Боже, неужели? Я едва справляюсь с одним, не говоря уже о двух. Джеймс все время просится на ручки.

Должно быть, она увидела разочарованное выражение моего лица.

— Послушайте, не хотите войти? Я совсем уж дурочка, что заставляю вас стоять на холоде. Как раз собиралась поставить чайник. Уж простите за беспорядок.

Я была рада зайти на минутку с холода, и чашка чая была бы очень кстати, а насчет беспорядка она не оговорилась: повсюду разбросаны одежда, книги и газеты, а на кухне под тяжестью сохнущих подгузников скрипела сушилка для белья.

В этот момент ее ребенок расплакался, и Эрнест проснулся с испуганным видом. Мальчик никогда раньше не слышал другого ребенка и тут же тоже заплакал. Шум, который производили два крошечных младенца, настораживал. Мы посмотрели друг на друга в недоумении и начали смеяться.

Мы покормили наших шумных детишек и, наконец, взяли чашки с чаем, когда они снова заснули с раскрасневшимися щечками.

— Отец Эрнеста — итальянец? — осведомилась она. — Только Ваша фамилия Вудс. Извините, если чересчур любопытствую.

— Его отец — американский солдат, — решительно ответила. — Индеец. И, полагаю, следующий вопрос — замужем ли я, поскольку заметила, как Вы глядели на мое обручальное кольцо. Ответ — да, я действительно замужем, но не за отцом Эрнеста. Дело в том, — я вздохнула, — что мой супруг был объявлен пропавшим без вести и предположительно погиб больше года назад.

— Сочувствую! — женщина охнула.

— Благодарю. Время было не из простых. Потом я познакомилась с отцом Эрнеста и.. ну, понимаете...

— Понимаю-понимаю.

— А несколько недель назад сообщили, что мой супруг жив. Он скрывался во Франции, но теперь добрался до Испании.

Глаза женщины округлились.

— Боже мой! Это просто... чудо!

— Так что, с какой стороны ни посмотри, Вы сидите с распутницей, — произнесла, вымученно заулыбавшись.

Женщина несколько раз моргнула, перевела взгляд на Эрнеста. Наконец взглянула на меня — по-настоящему взглянула.

— Меня это ничуть не волнует, презираю сплетни. Но Вы, бедная, несчастная. Что же будете делать?

Я сглотнула, на глаза навернулись слезы. Будь она недоброжелательна, я бы ушла с гордо поднятой головой. Но ее сочувствие изломало душу. Я прерывисто вздохнула.

— Пока что планирую вернуться к работе. У меня, видите ли, есть работа в Парке. Поэтому ищу жилье и кого-то, кто присмотрит за Эрнестом, пока я на работе. Надеялась, что это будете Вы, но простите, что отняла столько времени.

Я начала вставать, однако она положила руку на плечо.

— Может, сможем помочь друг другу. Свекровь пытается уговорить приехать жить к ней в Шропшир. Честно говоря, предпочла б остаться в собственном доме. Если скажу, что взяла жильца, это будет более весомым аргументом. Тем более что Вы — женщина, что вполне прилично, — и широко улыбнулась. — Правда, свободна лишь парадная комната. Я превратила свободную спальню наверху в детскую. Придется просто спустить кровать вниз для вас. И, — застенчиво сказала женщина, — сможем помогать друг другу с детьми.

На этот раз я не смогла сдержать слез.

— Было бы просто замечательно, — всхлипнула я.

— Меня зовут Вирджиния, но прошу, зовите меня Джинни.

— Зовите меня Сильвией. Не могу и выразить свою благодарность.

Я переехала в дом тем же днем. Было здорово — общаться с еще одной женщиной, с которой можно поговорить и у которой тоже есть ребенок. И поскольку сразу же выложила ей все тайны, нечего было бояться, и я могла говорить свободно.

Мы приволокли, понесли и толкали старую кровать из детской по узкой лестнице, смеясь над тем, что она застряла на полпути. В конце концов удалось перенести ее, и Джинни дала комплект простыней, наволочек и два тяжелых одеяла. Другой кроватки для Эрнеста не нашлось, так что пока его кроваткой побудет другой ящик комода. Как только появится свободная минутка, постараюсь найти подержанную колыбель.

Затем мы прошерстили дом сверху донизу и привели его в порядок, приложив немало усилий и упорства. Я предалась размышлениям о Барбаре, которая каждый день работала на улице, и о том, как тяжело она трудилась — как тяжело трудились все Дружинницы.

— Ты не уточнила, сколько платить за комнату, — напомнила я Джинни вечером, когда мы сидели в изнеможении на ее кухне, а мальчики уже спали.

Она выглядела озадаченной.

— Понятия не имею. На какую сумму рассчитываешь?

— Что ж, как насчет одного фунта в неделю, и я дам свою продовольственную карточку?

— Фунт? Вот это да! Не может же мать Артура требовать, чтобы я уехала в Шропшир, — она засмеялась. — Я так рада, что ты приехала сюда, Сильвия.

— Я тоже!

Если бы только все было так просто.

В БП меня приняли с теплой сдержанностью. Мои волосы уже отросли — прежде была короткая стрижка — и теперь я носила укладку виктори-роллз. Джинни каждый день одалживала свой велосипед на работу, чтобы не приходилось ходить пешком, что давало драгоценные дополнительные минуты дома с Эрнестом. Я работала, попусту не тратила время и уходила сразу же по окончании смены. Было несколько вежливых расспросов о сыне, но я давала краткие ответы, что вскоре они прекратились, и не думаю, что кто-то за пределами блока Эф знал, что у меня есть ребенок.

Джинни замечательно справлялась с двумя малышами, и хочется думать, что отчасти потому, что женщина знала, что я буду дома, чтобы помогать в обеденное время и вечерком. Мы прекрасно ладили, что стало огромным облегчением.

Я тосковала по Барбаре, однако мы писали друг другу каждую неделю, обсуждая, что будем делать в Америке. Скип был из Калифорнии, и случилось так, что штат расположен ужасно далеко от Айовы, поэтому мы придумывали планы, как навещать друг друга каждое лето.

Я снова получила весточку от Чарли — письмо, изобилующее вопросами об Эрнесте, заставило меня светиться от счастья. Ему было трудно присылать мне деньги. Я знала, что в армии США половина его зарплаты автоматически отправляется домой жене. Он сообщил, что положил в конверт пятьдесят долларов, но когда конверт пришел, там ничего не было. Я сразу же написала, чтобы он больше не посылал никаких банкнот, если не будет уверен, что они дойдут до меня. Стало так обидно, и я расплакалась, подумав, что какой-то цензор прикарманил деньги, которые были нужны для Эрнеста. Пятьдесят долларов равнялись двенадцати фунтов стерлингов, и на них можно было купить новую колыбель, детскую одежду, игрушки и многое другое.

Но Эрнест рос, а проживание с Джинни так сильно помогала, что я снова начала испытывать надежду.

Затем, десятого марта, произошли два события: правительство отменило запрет на работу замужних женщин в качестве учителей, и я получила сообщение о Гарри.

Он вернулся в Британию.

Глава сорок шестая

День восьмой, июнь 2019

Фиона

Мадам Жюли пришла с еще большим количеством одежды для сегодняшнего приключения.

Для Долли подобрали шелковое коктейльное платье с болерло, конечно же, лиловое, очень красивое, а когда я увидела, что она заказала для меня, то изумленно разинула рот. Внутри чехла лежало культовое платье Мэрилин из золотого ламе, то самое, которое Билл Травилла создал для роли в кинокартине «Джентльмены предпочитают блондинок».

— Ого! Господи, Долли! Какая красота! Я.. не знаю, что и сказать. Спасибо, разумеется, но... — я запнулась.

— Выражение твоего лица — достаточная благодарность, душка, — сказала она с улыбкой. — А еще принесли туфли, сережки и браслетик. Теперь иди-ка приоденься. Вертолет ждет!

Я с особой тщательностью подошла к укладке волос макияжу — подвела глаза и накрасила губы, как Мэрилин, — после чего надела платье, которое упала на пол лужицей жидкого золото. Декольте было смелым, но платье было так хорошо скроено, отчего не опасалась, что грудь обнажится. Оно облегало талию и бедра, и расходилось крошечными складками, изящно спадая на пол.

То была точная копия платья Мэрилин, и впервые в жизни я не желала быть похожей на нее — я чувствовала себя собой. И красивой.

Серьги и браслет потрясали; нелегко было поверить в то, что это бижутерия — настолько они выглядели реально. Серьги были в форме золотого цветка размером с маргаритку, украшенного крошечными сверкающими имитациями бриллиантов, к тому же тонкая золотая цепочка спускается ко второму цветку — выглядело изысканно, и опять же, как у Мэрилин. Даже туфельки были безупречными — Долли продумала все до мелочей.

Как же она все продумала! Ибо когда я увидела Джо, то все рациональные мысли улетучились.

Он был одет с ног до головы в черное: черные брюки, блестящие черные ботинки на кубинском каблуке, черная шелковая рубашка, черный пиджак. Фокс выглядел как модель из журнала: теплый вечерний свет подчеркивает скулы, взгляд сдержанный.

— Боже, Долли, ты что, действительно пытаешься устроить меня на работенку в качестве жиголо? — досадно поинтересовался парень, и я не смогла удержаться от хихиканья.

— Выглядишь ты классно, голубчик, не так ли, Фиона?

— Джо, ты выглядишь улетно! Честное слово! Как модель, — ухмыляясь, отозвалась я. Когда он взглянул на меня, его взгляд стал таким страстным, что показалось, он прожжет во мне дыру. Уж я точно чувствовала себя достаточно возбужденной, чтобы самовоспламениться.

— Черт возьми, Фи, — прошептал, оглядывая меня с ног до головы.

— Вся заслуга платью, — счастливо вздохнула я, поглаживая мягкий материал.

Джо медленно покачал головой.

— Нет, вся заслуга достается женщине в платье.

Я покраснела от удовольствия, а Долли захлопала в ладоши.

— Мы прямо-таки эффектное трио! — женщина хохотнула, — хотя кажется, я превосхожу вас обоих!

— С этим не поспоришь, — Джо усмехнулся.

— Да что ты, Джо Фокс! Умеешь ведь польстить, — хихикнула она.

Мы спустились вниз, лимузин отвез нас к вертолету, а инвалидное кресло Долли положили в багажник.

Нам подали шампанское, и вскоре мы поняли, что Долли не только заказала ВИП-пакет, но и забронировала вертолет только для нас троих. Когда я говорю, что на нас не пожалели средств, то имею это в виду в буквальном смысле.

Когда я начала было говорить, Долли подняла ладонь, чтобы прервать меня:

— Я в курсе, Фиона. Все это полное мотовство, однако люди проходят этот путь только раз, а жизнь нужно проживать без сожалений. Есть время и на поплакать и посмеяться, время и на погоревать, и потанцевать, — она сделала паузу, — а еще есть время и побаловать себя шампусиком, и полетать на вертолете. Выпьем!

Когда нас пристегивали, я немного занервничала. Никогда на самолете не летали, уж тем более на вертолете, и боялась, что будет шумно. Но пилот попросил надеть наушники и включил музыку, которая была безмятежной и чарующей, что я забыла обо всех страхах.

— О-пачки, «Взлетающий жаворонок», — вскричала Долли. — Обожаю это произведение!

Вертолет завибрировал сильнее, затем поднялся от земли, все выше и выше, и вскоре под нами раскинулся неоновый город.

Почувствовав смелость, я открыла глаза: через иллюминаторы из оргстекла открылся панорамный вид на сто восемьдесят градусов, мы парили над ослепительным центром города и улицей Фримонт. Мы пролетели так близко к башне Стратосферы, отчего казалось, будто могу протянуть руку и дотронуться до нее, затем пронеслись по бульвару, чтобы увидеть все отели, «Мираж», а затем характерные изогнутые формы «Белладжио» и фонтаны с подсветкой, взмывающие в ночное небо, точно фейерверк. Вертолет завис над пирамидой Луксор, залитой белым светом, и когда мы повернулись и увидели сверкающий знак «Добро пожаловать в Лас-Вегас», Долли рассмеялась и помахала рукой.

Все было совершенно не так, как масштабность природного замысла в Большом Каньоне. Как бы выглядел город из космоса? Скорее всего, не более чем крошечная точечка света, где тысячи людей поклоняются игровым автоматам Города грехов. Все выглядело экстравагантно, расточительно и поразительно.

Когда мы приземлились после короткого полета, Джо широко улыбался.

— Ошалеть, я ведь могу и привыкнуть к такому, — восторгался парень. — Спасибо, Долли! Было здорово.

— Спасибо Вам большое! — добавила я, радуясь, что снова оказалась на твердой земле. — Было невероятно.

— Меньшего вы не заслуживаете, — женщина ухмыльнулась. — И мне понравилось полетать. Мой третий супруг был летчиком ВМФ.

— Сколько же у Вас мужей было, Долли? — игриво поинтересовалась я.

— Три с половиной, — ответила она.

Джо вскинул бровь.

— Не состоявшийся муж? Что же Вы сделали с бедолагой?

— Ой, все при все, — сказала Долли с лукавой улыбкой. — В глазах закона той страны женаты официально мы не были, хотя во всех остальных отношениях — да. Наверняка могла бы выйти замуж в Йеменском Мутаваккилийском Королевстве, если бы оно еще существовало.

— Вперед, Долли! — Джо засмеялся, покачав головой.

Мне нравились ее рассказы, нравилось видеть, как они общаются друг с другом, и хотелось, чтобы так продолжалось вечно — мы вместе, втроем. Я любила Долли за ее чувство юмора, дух авантюризма, доброту и мудрость. А Джо...

Святые коровы! Уж не влюбилась ли в Джо Фокса? Я провела быстрый опрос в голове: пульс участился? Есть. На других не засматриваешься? Есть. Невыносимая ревность, когда другая женщина смотрит в его сторону? Есть. Желаешь ему только лучшего? Желаешь наилучшего, желаешь, чтобы он стал твоим навсегда? Есть, есть и есть.

Опрос не оставил сомнений: я втюрилась в Джо Фокса. В какой момент это произошло и почему я узнала об этом последней?

По дороге обратно в отель я молчала, будучи огорошенной этим откровением и собственным идиотизмом. Оглядываясь, думаю, что была влюблена в Джо с самого начала поездки, но осознала чувства только в этот миг, что делало меня тупее винной пробки. Так долго выстраивала вокруг себя стену, что даже не поняла: он не только разрушил ее, кирпичик за кирпичиком, но и проехал на танке по обломкам. Не было ни одной частички Джо, которую бы я не любила: тепло, доброту к Долли, вспышки проницательности, вдумчивость, уязвимость, даже те редкие искры высокомерия, которые я видела.

Я знала, что нравлюсь ему, что вероятно, он даже дорожит мною, однако если чувства невзаимные, то станет очень больно, а ведь с этим ничего не поделаешь.

— Что-то ты притихла, Фиона, — заметила Долли. — Надеюсь, от полета тебя не тошнит?

— Подташнивает, — соврала я, — но я бы ни за что не пропустила его.

— Возможно, тебе стоит прилечь, — предложила женщина. — Джо может присмотреть за мной — буду играть в покер следующие четыре или пять часов, так что не будет проблемой, если отдохнешь.

Я облизнула губы, слегка ужаснувшись ее плану, и перевела взгляд на Джо.

Он пожал плечами, как бы говоря, «таково ее решение».

— Нет-нет, все со мной будет нормально, — сказала я уклончиво. — Просто выпью стакан воды и, может, перекушу.

Долли кивнула.

— Отлично. Итак, план такой: я буду играть в кэш-игры, где вступительный взнос, скорее всего, будет превышать сто тысяч долларов. Не желаю, чтобы кто-то из вас двоих прерывал меня или пытался как-то помешать, поскольку нужно будет сосредоточиться. Играете в молчанку, пока не позову. Все ясно?

Голос женщины был таким серьезным и решительным, что не оставалось сомнений: то был приказ. Хотелось многое сказать, но в конце концов я просто неохотно кивнул, и Джо сделал то же самое.

— Мы будем рядом, — произнес он.

Долли расплылась в улыбке.

— Знаю.

Глава сорок седьмая

Военный госпиталь, Уилтшир, Март 1944

Сильвия

Я боялась того, что предстояло сделать, невероятно боялась. Приходилась напоминать себе, что влюбленность в Чарли не была ошибкой и что рождение его ребенка тоже не было ошибкой. Хотя сомневаюсь, что жена Чарли восприняла эту весть именно так. Однако лгать об этом в течение семи месяцев или даже больше ощущалась так неправильно. Стоило рассказать родителям и смириться с неодобрительным взглядом миссис Вудс, однако я была трусихой, и теперь предстояло понести наказание, которое несут все трусы: разоблачения.

Мне разрешили воспользоваться телефоном в кабинете бригадира Тилтмана, чтобы позвонить маме. В ее голосе слышалось волнение, когда я разговаривала с нею:

— О, дорогая, разве не чудесная новость! Как думаешь, когда сможешь его навестить?

— Как можно скорее попрошу об отпуске, — проговорила я.

— Конечно. Руководство позволит взять пару дней на этой неделе? — продолжила настаивать она. — В конце концов, обстоятельства нестандартны. Дорогая, ты ведь знаешь, что он в больнице, не так ли?

Потрясенный вздох выдал меня.

— Не знала? — вопросила она тихим и расстроенным голосом.

— Нет! Да, отчасти знала. Миссис Вудс сказала, что он выздоравливает. Я не думала... не подозревала…

— Тебе стоит морально подготовиться, Сильвия. Он многое пережил. Помню, как твой отец вернулся домой с Великой войны... Одри говорит, что Гарри ждет не дождется встречи с тобою.

На сердце стало тяжелее. Мама услышала всхлипы, которые я так старалась скрыть. Плакала я по многим причинам, и не все они были связаны с бедным Гарри, а с тем, что я должна была ему сказать.

Через два дня я получил разрешение на поездку в военный госпиталь в Роутоне, где выхаживали Гарри.

Маршрут поезда не был прямым и займет от трех до четырех часов в каждую сторону, потому решила, что брать с собой Эрнеста не стоит, и, к счастью, Джинни согласилась, что так будет правильно.

— Собираешься просить о разводе? — тихо спросила, прижав Джеймса к себе и поглаживая по спине.

— Без понятия, — призналась я. — Если честно, хочется вывалить просьбу сразу, однако все зависит от того, в каком состоянии он будет, когда я его увижу. Они скрытничают об его положении. Будь он здоров, то они сразу отправили бы его домой, разве не так?

Но чем больше я говорила об этом, тем меньше было ответов. Поэтому я с трепетом отправилась в путь в Уилтшир.

Взяла с собой в дорогу бутерброды, однако разум и тело находились в таком смятении, что я не могла есть.

Поздним утром я прибыла в большую, специально построенную больницу перед самым обедом. Медсестры Красного Креста были бодры и приветливы, в помещении было очень чисто. Мне сообщили, что в госпитале около тысячи коек, однако я лишь могла думать о тысячи молодых людей, чьи жизни изменились навсегда.

Пожалуй, сказано драматично, однако чувствовала я себя именно так.

Меня отвели в палату на тридцать коек, хотя заняты были только семь.

— Это одна из шести ортопедических палат, — поведала медсестра с профессиональной улыбкой. — Мы поощряем тех, кто может как можно чаще выходить на улицу, здешняя территория очень красивая. Прогулки полезны и помогают в реабилитации. Лейтенант Вудс лежит на койке в конце. — Она замолкла. — Храбрец. — И посмотрела на меня. — У нас здесь много храбрецов, но он взаправду удивительный мужчина. Конечно Вам, как его жене, уже известен этот факт, — и одарила меня яркой улыбкой.

Я попыталась улыбнуться в ответ, но не знаю, удалось ли.

Женщина повернулась и ушла куда-то, а я пошла к Гарри, и каждый шаг тяготил сердце.

Дойдя до конца палаты, оказалось, что это и не Гарри вовсе, а какой-то бородатый мужчина с диким видом, и я подумала, что медсестра ошиблась. А когда огляделась, оказалось, что это единственная занятая кровать поблизости. Я уже собиралась было уходить, когда услышала свое имя:

— Сильви.

Имя произнес бородатый мужчина. Я подошла ближе, сердце заколотилось. Веки мужчины дрогнули, и я вдруг увидела знакомые карие глаза Гарри.

— Сильви, — повторил и протянул ко мне дрожащую руку.

Я подошла ближе, потрясенная сломленным человеком, которого увидела перед глазами, смутившись вида густой бородой и спутанными волосами.

Веко над левым глазом опустилось, и я заметила, как натянутая кожа, ввиду сильного ожога, тянется вниз по уголку рта. Плотные рубцы опутывали шею и исчезали в верхней части пижамы. Левая рука замотана бинтами, а ноги прикрывала какая-то конструкция. Он до чертиков был худ, а лохматые волосы поседели на висках.

— Гарри? — прошептала я, не веря собственным глазам.

— Сильви, любимая, — скрипнул хриплым голосом. — Ты так долго снилась мне, и вот — мое солнышко стало явью.

Слезы катились по впалым щекам, он взял меня за руку и крепко прижал к себе, словно я была единственным, что привязывало его к этому миру, а может, так оно и было.

Гарри всхлипывал, без конца повторяя мое имя, и я тоже начала плакать. Он все еще был там, мой Гарри, милый мальчишка, которого я знала полжизни; все еще был там, в этом сломленной оболочке мужчины.

Гарри плакал так, словно сердце разрывалось, а я оплакивала все, что он утратил; оплакивала его, Эрнеста, Чарли и себя. Наши рыдания эхом разносились по палате, и медсестра предусмотрительно задернула занавеску вокруг кровати, чтобы мы могли уединиться.

Она положила руку мне на плечо.

— Теперь с ним все будет в порядке, — прошептала женщина. — Вы являетесь лучшим лекарством.

Прошло много времени, прежде чем рыдания Гарри утихли, времени, которое вывернуло душу наизнанку, точно целая жизнь.

Постепенно рассказ срывался с губ, сопровождаемый тяжелым дыханием:

— Когда услышал твой голос по радио, то подумал было, что уже мертв, — прошептал он: голосовые связки были так же повреждены, как и бедное, родное лицо. — Такая смерть казалась чудной: ты поешь, потом наступает упокоение и встреча со Святым Петром. Пламя заполнило кабину, что вывело из строя радио. Видимость была плохой, и в итоге я упал в Ла-Манш. Сразу начал тонуть и помню, как пытался открыть фонарь, однако ногу прижало, и я не смог. Со всей силы бил по стеклу, и вода хлынула внутрь, а я подумал, что пойду ко дну вместе со «Спитфайром». Затем фонарь, видимо, оторвался, и я, казалось, просто выплыл наружу. После этого мало что помню, так что дальнейшие события слегка туманны. Меня нашли французские рыбаки. Они уклонялись от нацистов, чтобы заняться ночной рыбалкой, и увидели, как «Спит» пошел ко дну. Просто повезло, что они нашли меня и вытащили из воды. Я был сильно изранен.

Его губы задрожали, он на несколько минут прикрыл глаза, прежде чем смог продолжить:

— Мне сказали, что долгое пребывание в морской воде как нельзя лучше сказались на ожогах и что мне сделалось бы гораздо хуже, приземлись я на берег. — Гарри криво улыбнулся, растянув покрытый шрамами рот. — Они спасли мне жизнь. Я обязан им всем, а ведь даже не знаю их имен: так безопаснее для всех. Им удалось доставить меня к бойцам Сопротивления в Онфлёре, которые нашли врача. Он подлатал меня, как мог, поскольку я пребывал в плачевном состоянии. Они не думали, что я выживу, а прятать британского летчика было опасно для всех. Меня передавали с места на место, в основном, как кажется, сельские священники. Прошло много времени, прежде чем поправился настолько, что мог даже думать о том, чтобы попытаться вернуться домой. Люди во Французском Сопротивлении были невероятными, мужчины и женщины, дети тоже; сказали, что постараются передать сообщение. Сильви, дорогая, мысли о тебе были единственным, что поддерживало во мне жизнь. Я боролся изо всех сил, чтобы остаться в живых, чтобы добраться до тебя. И до мамы, конечно же.

У меня не нашлось слов. Едва могла глядеть ему в глаза. Было невыносимо видеть любовь на израненном лице, слышать искренность в голосе; отчаяние в моем собственном сердце было слишком велико. Слишком.

Гарри сжал мою ладонь и продолжил рассказ:

— Семь месяцев ушло на то, чтобы перебраться через границу в Испанию. Всякий раз, когда меня передавали новой группе Сопротивления, я просил их передать сообщение домой. Они заверяли, что попытаются, однако немцы с каждым днем становились все более жестокими, все более, как полагаю, отчаянными. Но французы не бросили меня. Я пересек Пиренеи на осле, — сказал он, еще раз одарив странной кривоватой улыбкой. — Когда я наконец пересек границу, то пообещал себе, что больше не покину Британию. — Он посмотрел мне в глаза, выражение лица было открытым. — Пообещал себе, что больше не брошу тебя. Я слишком сильно люблю тебя и не брошу. Когда выберусь отсюда...

Гарри опустил взгляд, выражение лица стало отрешенным. Что он увидел в моих глазах, что заставило мужчину выглядеть таким безнадежным? Я сжала его руку, но он больше не смотрел на меня.

— Правда в том, Сильви, что я не тот мужчина, за которого ты вышла замуж. Я, можно сказать, и не мужчина вовсе.

— О, Гарри! Не говори так, — вскричала я.

— Пожалуйста, голубка, — попросил умоляющим голосом. — До чего же тяжко говорить об этом: я боялся сказать тебе правду, но должен. Говорят, меня собираются наградить орденом за выдающиеся заслуги и безупречную службу.

— Разве это не хорошо? — недоуменно вопросила.

Он сухо рассмеялся.

— Ребята из моей эскадрильи шутили, что это означает «Отстрел Причинного Места». — Гарри закрыл глаза и отвернулся к стене. — Дело в том, что знахарь в этой больнице говорит, что я не смогу стать отцом ребенку. Ни в жизнь. Мои... травмы слишком серьезны. — Он снова повернулся, чтобы взглянуть на меня, в его глазах блестели слезы. — Мы не сможем иметь детей. Так что, как видишь, я не виню тебя, Сильви, не виню. Я люблю тебя больше собственной жизни. Мое солнышко. Благодаря тебе я так далеко зашел, благодаря тебе — добрался до дома. Сильви, дорогая, если однажды ты найдешь кого-то другого, я пойму.

Его губы задрожали, и ему пришлось отвернуться от меня, чтобы скрыть эмоции, обжигающее чувство потери.

В самый ужасный миг, какой только можно себе вообразить, вернулась медсестра с бодрой улыбочкой.

— Пора на физиотерапию, лейтенант Вудс. Супруга может подождать Вас здесь.

Она смахнула одеяла с кровати, и я в ужасе уставилась на место, где должна была находиться левая нога Гарри. Осталась лишь культя в девяти дюймах от бедра и свисающая пижамная штанина.

Он увидел выражение моего лица. Увидел. Увидел потрясение, ужас и жалость и встретил мой взгляд.

— Не жалей меня, Сильви, — попросил своим хриплым, надсадным голосом. — Жалость гораздо хуже, чем все остальное. Я в состоянии вынести любую боль, кроме этой.

— Гарри, нет! Я.. — однако слов не нашлось.

— Я не смог бы выжить без тебя, — тихо сказал он. — И не захотел бы. Ты лучшая часть меня. Так было всегда.

И в ту секунда я поняла, что не смогу бросить Гарри.

Глава сорок восьмая

День восьмой, июнь 2019

Фиона

Казино «Белладжио» — это семь тысяч квадратных футов тартанового ковра, золотых обоев и посеребренных люстр, сверкающих над сорока покерными столами с зеленым войлоком. Стены украшены картинами с изображением прошедших турниров и картиной Лероя Нимана с изображением великих игроков в покер. Фотографий псов, играющих в покер, не было, что немного разочаровало.

Я знала основы покера, но понятия не имела, чем отличаются холдем, пот-лимит или семикарточный стад, знала лишь некоторые разновидности, в которые можно играть.

Долли попросила катить ее ко всем столам, пока не указала на желаемый. Без понятия, как она выбирала, ибо все они выглядели примерно одинаково: крепкие дядьки и несколько женщин, возраст которых варьировался от двадцати до семидесяти с лишним лет. Тем не менее Долли была самой старшей.

Я наблюдала за сыгранными партиями, хоть и не смыслила ничего, разве что догадывалась, что она находит подход к своим товарищам, так как начала так же, как и за столом для блэкджека: притворялась чокнутой бабулькой, а потом начинала стабильно выигрывать — сначала небольшие суммы, потом число все возрастало.

Через час она сделала перерыв, затем вернулась за другой стол, и вот тут-то все стало интереснее, поскольку через полчаса игры к ней подошел мужик в темно-синей рубашке в стиле вестерн, дорогих ковбойских сапогах и бриллиантовых запонках в форме игральных костей.

— Вечер добрый, мэм. Я Лестер Флетчер, — вежливо поздоровался он. — Вы, должно быть, Лиловая Сердцеедка.

— И Вам не хворать, мистер Флетчер, — ответила Долли, пожав руку и отбрасывая привычное амплуа «бабульки». — Все зовут меня мисс Дороти Портер, но можете называть меня Долли.

— Наслышан. Вегас трещал о вас, мисс Долли. Не окажете ли честь присоединиться ко мне и нескольким друзьям в зале Легенд в игре с высокими ставками?

— Ништяк! — она расплылась в улыбке. — Буду только рада.

Пот выступил на теле, когда я поняла, что вот оно: то чего Долли и добивалась, — приглашение на эксклюзивную игру с высокими ставками.

Женщина быстро отлучилось в уборную, и была так сосредоточена и напряжена, что я не решалась прерывать ее мысли, пока провожала обратно к столу, где ожидал Джо со стаканом черничного сока, как она и просила.

— Полезно для мозгов, — пробормотала Долли, быстро выпив сок, от которого остались фиолетовые усы на верхней губе.

— Долли, — пробормотал Джо, протянув ей карманный носовой платок.

Я решила, что мне показалось: с каких это пор Джо Фокс, садовник, шофер и по совместительству апач, стал носить карманный носовой платок? Вероятнее всего, платок прилагался к костюму, а может, он прихватил его для Долли.

Она аккуратно вытерла рот, затем улыбнулась ему, и между ними установился милейший, любящий зрительный контакт. Как же хотелось, чтобы Долли появилась в нашей жизни на несколько лет раньше. Хотя может, эта женщина появилась именно в то время, когда мы больше всего в ней нуждались.

А я нуждалась в ней. Нуждалась в ее силе и воображении, позволяющие пробовать новое, измениться. Возможно, Джо чувствовал то же самое.

Зал Легенд был небольшим — всего два стола — и только за одним сидели, и даже я могла сказать, что остальные три человека, сидевшие за столом с Долли, являлись не туристами, а серьезными игроками. Один из мужчин был одет в деловой костюм без галстука, другой — в кэжуальную дорогую одежду, а единственная женщина — в изумрудного цвета шелковое платье с воротником мандарин, явно от кутюр.

Лестер, мужчина в рубашке в стиле вестерн, представил их как Джема Уоткинса, Ланса Петерсона и Соню Шилд.

Они вежливо поприветствовали Долли, однако выглядели недоуменно. Переглянулись с Джо, потом со мной, и женщина, которую он назвал Соней Шилд, заговорила, все время глядя на Долли:

— Вашим друзьям нужно будет сесть у бара.

— Не вопрос, — сказала Долли, как будто ожидала этого. — Но я женщина немолодая — мне почти сто, знаете ли, — и перерывы на туалет так же часты, как дождь в Сиэтле. Постараюсь предупредить как можно раньше.

Соня Шилд усмехнулась.

— Добро пожаловать за стол.

Я уселась за небольшой бар, желая посмотреть, что происходит, хотя определенно нужно было выпить, поэтому попросила бокал шампанского. Официант сказал, что алкоголь за счет заведения. Обычно потягивать бесплатную выпивку здорово, однако в том месте меня озарила мысль: в подобных местах «за счет заведения» означает высокие ставки и высокий риск.

Джо встал рядом, прислонившись к полированному красному дереву, и прошептал:

— Мы больше не в Канзасе.

Я кивнула и залпом осушила половину бокала.

— Надеюсь, она знает, что делать.

Джо слабо улыбнулся.

— Долли всегда знает, что делать.

И тут я вспомнила все те случаи, когда она путалась, называя меня Лорой или Флорой. Я скрестила пальцы, потом решила, что их лучше держать на бокале с шампанским, и допила напиток.

Большой плоский экран внезапно ожил, и я обрадовалась, что все-таки смогу посмотреть игру, хотя и не понимала ни одной тактики.

К тому времени было уже почти одиннадцать часов вечера, хотя игроки, походу, настроились и к ночному продолжению. Каждый внес вступительный взнос на двести тысяч баксов, от чего стало не по себе, и даже Джо выглядел некомфортно: проводил ладонью по волосам и потягивал кожаный браслет на запястье.

Раздача за раздачей, и явного победителя не выявлялось, хотя было очевидно, что Долли держится на равных с опытными игроками.

Я нервничала и пила больше, чем следовало.

— Не налегай так, — посоветовал Джо, протягивая стакан воды. — Игра может затянуться, а завтра у нас конная прогулка по пустыне.

— Зачем она организовала конную прогулку, если знала, что мы выйдем так поздно. Прости... не переношу стресс, — сказала я, сильно преуменьшив сказанное.

Он обнял за талию и поцеловал в макушку — милый, нежный жест, что отвлекло от переживаний о Долли. Всего на пару секунд.

Должно быть, слухи распространились по всему казино, а может, и по всему Вегасу, насколько поняла, ибо постепенно в зале Легенд стало тесновато, и новоприбывшие так и норовили отхватит себе места поближе к столу.

Я не могла видеть стол над их головами, однако следила за игрой на экране телевизора.

Внезапно зал наполнил громкий стон.

— Что такое? — спросила у женщины, стоявшей рядом.

— Бабуля только что проиграла кучу денег, — взволнованно ответила она. — Что она только забыла в игре с высокими ставками.

— Сколько проиграла? — вопросил Джо, напряженно наблюдая за тем, как мужчина по имени Джем Уоткинс сгребает в кучу покерные фишки.

— Она поставила семьдесят пять штук, — ответил мужик, который только что протиснулся к барной стойке.

— Божечки! — пробормотала я. — Какой кошмар! Джо! Нужно остановить ее!

— Черт, выпей еще воды, Фи. Выглядишь так, будто вот-вот свалишься в обморок.

Я глотнула стакан ледяной воды, но предпочла бы тройную порцию текилы. Или даже целую бутылку.

К нам подошла привлекательная официантка, сказав, что Долли попросила повести ее в уборную, и все время пялилась на Джо. Во мне взыграла ревность, и я крепко поцеловала его в губы — жест «Мой!», после чего стремительно удалилась.

Клянусь, я слышала, как Джо посмеивается.

Я покатила Долли в ближайшую ванную, наклонившись, чтобы поговорить с ней без лишних ушей:

— Долли, прошу... — начала я.

Она подняла руку, явно раздраженная.

— Не начинай, Фиона.

— Но...

— Нет!

Молча помогла женщине дойти до кабинки туалета и выйти, после чего покатила ее обратно в зал Легенд.

— Удачи, — слабо произнесла я.

Долли ухмыльнулась и похлопала меня по ладони.

— Ты чересчур беспокоишься, Флора.

Мое сердце упало, и я вернулась к Джо, встревоженная и расстроенная.

— Не могу смотреть, — прошептала я.

— Хочешь расскажу, что происходит?

— Только если она выигрывает.

Он хмыкнул.

— Если б я понимал, что творится.

Мужчина, стоявший рядом со мной, заговорил:

— Эта старушка — ваша знакомая?

— Ага, подруга наша. Переживаю, что она потеряет все свои деньги! — сказала я, почти плача.

— Ну, это денежный стол, так что совсем без деньжат не останется, если только уже не продала свой домик, — весело отозвался он. — Но, похоже, она знает, что делает, у нее есть шанс на успех. Хотите, расскажу поподробнее?

— Эм…

Но он не дал шанса ответить:

— Они играют прямо, никаких дележек или многоходовки.

Понятия не имела, о чем мужик болтает, но, похоже, ему было интереснее слышать собственный голос, чем заметить, что я практически не слушаю.

— У Флетчера пиковый туз и червовый король, а Шилд повышает ставку до тридцати пяти тысяч долларов с двумя тузами, червями и трефами. Сердцеедка коллирует с королем и дамой пик; подождите, Флетчер коллирует вслед за ней.

Мужик почесал подбородок, пока я потягивала воду. Или шампанское? Я едва могла разобрать. Джо крепко держал меня за руку, а я пыталась улыбнуться, но была уверена, что больше походило на гримасу.

— Выкладывают флопы: четверка пик, двойка пик и червонная дама, и Сердцеедка ставит на кон свою пару даму и короля с высоким флешем. Флетчер фолдит! Уоткинс тоже фолдит, но Шилд повышает ставку со своей парой тузов и бэкдор-стрейтом-дро. Сердцеедка повышает ставку.

Два игрока выбыли из игры. Я вглядывалась в экран сквозь пальцы, но ни черта не смыслила.

— Петерсон тоже сфолдил! Остались только Шилд и Сердцеедка. Ставлю на Шилд, ибо…

— Господи! Хватит! — взмолилась я.

— Шилд идет ва-банк, а Сердцеедка коллирует. Почти равная гонка...

Я закрыла глаза.

— Все зависит от хода... Королева треф! — вскричал мужик. — Очуметь! Королева треф!

Раздались громкие аплодисменты.

— Что происходит? — вскрикнула, вскакивая с места, в то время как Джо заглянул через головы людей, столпившихся вокруг стола.

— Она выиграла! Она выиграла! — кричал мужик.

— Которая? Кого имеете в виду? — вскричала я, схватив его за лацканы и тряся.

Джо оторвал меня от мужика и прижался ко мне.

— Она выиграла более девятисот тысяч долларов, — проворчал мужчина.

— КТО? — прокричала ему в ухо.

— У нее было три дамы!

— У кого? КТО? Кто выиграл?

— Лиловая Сердцеедка!

Джо издал вопль, напомнивший боевой клич апачей, подхватил меня и закружил.

— Выиграла! — воскликнул он, счастье плясало в его янтарных глазах. — Долли, блин, выиграла!

Парень поставил обратно на пол, обхватил за талию, прокладывая нам путь сквозь толпу доброжелателей, скандирующих: Сердцеедка! Сердцеедка! Сердцеедка!

— Долли! — крикнул он сквозь шум. — Долли!

Невозможно было разглядеть ее над головами всех, кто стоял и аплодировал, поэтому парень продолжил пробиваться вперед, таща меня за собой.

Наконец мы добрались до инвалидного кресла Долли, и Джо наклонился, чтобы крепко обнять ее. Маленькие, хрупкие руки вцепились ему в спину, потом он встал и подтащил меня ближе.

Она раскраснелась, глаза сияли от триумфа.

— Долли! Вы были непревзойденны! Не стоило мне сомневаться в Ваших способностях. — Я прослезилась, сжимая ее дрожащую руку. — Больше не будете играть, верно?

Женщина погладила меня по щеке.

— Да, душка. Я выполнила желаемое. Теперь готова уйти.

Но сотрудники казино еще не договорили с ней, и женщине пришлось позировать, пока фотографы фоткали ее вместе с другими игроками, которые были очень щедрыми и дружелюбными.

Лестер Флетчер стоял рядом со мной и Джо, пока у Долли брали интервью.

— Она одна из лучших игроков, которых я когда-либо видел, — заявил он, задумчиво почесывая бороду. — Напоминает женщину-игрока в покер, которая была знаменита в пятидесятые годы. Почему я прежде не слышал о мисс Долли Портер?

Я покачала головой.

— Кто знает. Она всю жизнь проработала библиотекарем в Милуоки.

Флетчер вскинул брови.

— До чего же необычная женщина. Присматривайте за ней.

— Обязательно, — бодро сказала я. — Обязательно.

Ей пришлось пойти с менеджером казино и обналичить фишки. В конце концов Долли удалось вернуть в гостиничный номер. Я помогла ей лечь в постель.

— Вы как? — спросила я, натягивая простыню до подбородка.

— Очень устала, — прошептала она. — Не описать как.

— Не сомневаюсь. Отсыпайтесь. Загляну перед отъездом — завтра утром я еду на прогулку с Джо, помните?

— Нет, нет, не желаю, чтобы меня будили, — непреклонно заявила она.

— Ладно, не загляну. Предупрежу Джо.

— Он удивительный человек, — прошептала женщина. — Мой Джо, мой милый мальчик. — Долли приоткрыла глаза. — Спасибо, Фиона. За все.

— Пожалуйста, — тихо ответила, поцеловав ее в мягкую щеку. — Спасибо, что пригласили. Лучшее путешествие в моей жизни.

Она улыбнулась и закрыла глаза.

— Приятных снов.

Она протянула трясущуюся руку, вздохнув с облегчением и радостью. Они все были здесь, любимые и ушедшие. Если бы только она могла до них дотянуться. Ноги задрожали, когда она поднялась, старые кости заныли из-за непривычного движения.

Все верно: ее дражайшая подруга ждала ее с улыбкой на лице, снова молодая. А еще Скип и Эрнест. Они все были там, ожидали ее. Гарри тоже был там, а рядом с ним стоял мужчина с черными волосами и такими же глазами — Чарли. Они все были там.

Она снова протянула руку, и, когда дыхание покинуло тело, шагнула к свету.

Глава сорок девятая

Блетчли-Парк, Лето 1944

Сильвия

Так началось нестерпимое бремя молчания.

Я не рассказывала Гарри ни об Эрнесте, ни о Чарли, ни о чем настоящим и правдивом. Смотрела, как он с трудом опирается на костыли, и видела гордость в глазах медсестер, когда они твердили ему, как каким старательным он сделался, встретившись со мной.

Медсестры отвели меня в сторонку и рассказали о многочисленных травмах. Рассказали, что на левой руке шина для того, чтобы попытаться ее разогнуть. Из-за ожогов кожи ладонь сжалась в кулак, и они пытаются пересадить кожу, чтобы вернуть пальцам подвижность.

Рассказали о ранении, отнявшем у Гарри ногу, и о том, что пришлось перенести не менее трех операций, поскольку культя стала гангренозной. Бренди являлся единственным доступным анестетиком; я не могла представить, какие муки перенес Гарри, когда французский врач резал его.

Затронули тему о перевязках, дальнейших операциях и специальных упражнениях, которые нужно делать. Сказали, что ослеп на левый глаз, однако правый не пострадал. Тихим голоском подтвердили, что ввиду полученных травм, он не сможет иметь детей.

Подробно описали предстоящие долгие месяцы реабилитации и то, что недоедание тоже сказалось на состоянии. Снова и снова повторяли, что он вернется домой, возможно, уже осенью.

А когда мне нужно было уезжать, чтобы успеть на поезд обратно в БП, Гарри сжал мою ладонь и сказал:

— Спасибо Господу за тебя, Сильви. Спасибо Господу.

Я не плакала по пути в Блетчли. Ощущала пустоту, словно вынули все внутренности: сердце, легкие, мозг, кровь. Всеобъемлющую пустоту.

Гарри нуждался во мне. Врачи и медсестры более чем ясно дали это понять. Гарри цеплялся за меня, даже когда предлагал уйти. Но я знала, что он сдастся, если не будет цели вернуться домой; давно бы сдался, не будь этой веры, этой неоспоримой надежды. Я не могла обречь его на одинокую смерть. Не могла. Вместо этого я обреку себя на жизнь без мужчины, которому отдала свое сердце. Слезинка скатилась по моей щеке, и некому было ее утереть.

Оставалось только написать Чарли. Я не сомневалась ни в его любви ко мне, ни в моей к нему, однако понимала, что мы оба выживем, мы будем жить дальше. У меня будет Эрнест, каждый день напоминающий о нашей любви.

Гарри бы понял. Расскажу, когда окрепнет. Он должен понять.

Я продолжила навещать его каждые выходные и каждый раз планировала рассказать правду. Репетировала слова, которые буду говорить, выражения, которые буду использовать. Даже представляла себе боль на его лице, когда поймет, что я говорю, и чувствовала, как нож вонзается в сердце. Но больнее всего было написать письмо Чарли, рассказать обо всем: о том, что я люблю его, но не могу быть с ним.

А в мае визиты в Уилтшир были прекращены по строгому приказу руководителей, главных лиц в Блетчли-Парк. Не могу передать словами облегчение от того, что не пришлось без конца лгать Гарри в лицо. До чего же я ужасный человек.

Со времени поездки в Девон в прошлом году я знала, что десятки тысяч солдат собираются для подготовки к вторжению во Францию, и с наступлением лета оно должно было состояться. В БП повсюду усилили охрану, всем запретили отъезжать более чем на двадцать миль.

6 июня 1944 года началась операция «Нептун», и сто шестьдесят тысяч союзных войск пересекли Ла-Манш — День «Д». День, ставший одним из самых кровопролитных сражений со времен Великой войны двумя десятилетиями ранее, однако это стало началом отступления Германии в Европе. К концу августа численность союзных войск во Франции возросла до двух миллионов человек.

В ответ нацисты сбросили на Лондон тысячи крылатых ракет Фау-1 — печально известных «жужжащих бомб» из хвостовых частей которых сыпались искры, а перед взрывом стояла жуткая тишина. Всем сотрудникам БП было запрещено посещать Лондон. Видимо, мы были слишком важны.

Я с тревогой ждала письма от Чарли, но ничего не приходило.

Объем работы увеличивался, и десятого августа стало известно, что американцы выиграли битву за Гуам. Двадцать четвертого августа был освобожден Париж, и Джинни, Джеймс, Эрнест и я смотрели кинохронику, показывающую радость и волнение вновь освобожденных граждан: союзные войска являлись героями-победителями.

По дороге из кинотеатра домой произошло нечто весьма неприятное, что повергло в шок. Женщина, ровесница моей матери, заглядывала в коляски, ворковала с пухлолицым Джеймсом и улыбалась Джинни, а когда подошла к Эрнесту, ее улыбка померкла.

— Неужто смуглолицый ребенок? — осведомилась, сузив глаза. Прежде чем я успела ответить, она съязвила: — Вы — развязная, мерзопакостная шалава с незаконнорожденным дитем. Выигрываете войну, лежа на спине, в то время как наши парни теряют жизни, сражаясь с Гитлером? Вам должно быть стыдно за себя.

Я стояла ошеломленная, кожа покрылась мурашками в лучах летнего солнца.

Женщина обрушила на меня поток оскорблений, после чего удалилась, оставив в немом потрясении, возмущенную, но молчаливую.

— Как ты? — спросила Джинни, неуверенно положив руку на плечо.

Я протерла глаза дрожащими руками, слыша стук колотящегося сердца.

— В порядке, — солгала я, суетясь вокруг Эрнеста, пока он смотрел на меня широкими, доверчивыми глазками.

— Как же она с…! — выругалась Джинни.

Я облизнула губы, понимая, что она не так шокирована, как я.

— А.. что-то подобное уже случалось? — вопросила я. — Когда вы гуляли с Джеймсом и Эрнестом вместе?

Она отвела глаза, что сказало о многом.

— Ты же знаешь, какими недалекими бывают люди. Не обращай на старую кошелку внимание.

— Сколько раз? — спросила я, совершенно потрясенная. — Джинни! Сколько?

— Два или три раза, — она вздохнула она. — Разве это имеет значение?

— Имеет, — прошептала я.

Это имело значение.

Я молчала, пока мы шли домой, но в голове мысли все бурлили и кружились с головокружительной скоростью. Неужели я ошиблась? Неужели была абсолютно неправа, обрекая Эрнеста на жизнь, состоящую из расспросов и оскорблений? Таковым будет его будущее? Примут ли ребенка смешанной расы? Будет ли сын в безопасности? Я знала, что будет трудно: об этом говорил опыт общения с миссис Даутвейт, — однако такой открытой враждебности не ожидала. Что, если бы Эрни был в том возраста, когда понимаешь сказанные слова — если не слова, то яд, — направленные на нас? Что, если ему стало бы стыдно за свое рождение?

Появилось ощущение кома в горле, стало трудно дышать. Несмотря на колотящееся сердце, я не могла перевести дух.

Джинни взяла меня за руку.

— Присядь, — сказала, потянув к скамейке в парке. — Положи голову меж коленей.

Я вспомнила, что коллега из БП как-то вскользь упоминала об этом. Из-за американских законов темнокожим солдатам обычно отказывали в разрешении жениться на британских возлюбленных, даже если рождались дети. Может, это касается и Чарли?

Он уже говорил, что его племени выдали американское гражданство лишь в 1924 году. Боже! На какую жизнь я обрекаю Эрнеста? Мой прекрасный, удивительный малыш, зачатый в любви. Что же случиться с нами?

Джинни держала меня за ладонь, пока я — ошеломленная и испуганная — сидела. Только вскрик сыночка вывел из бессознательного ступора.

— Ты перенесла потрясение, — проговорила приятельница. — Но теперь все позади. Пойдем домой, накормим мальчиков и уложим их спать. А потом выпьем бренди. У меня припасено немного для потрясений.

— Этому не будет конца, — прошептала я. — Плохому отношению не будет конца.

Я взглянула на нее. В ее глазах читалось согласие.

Той ночью сна не было ни в одном глазу. Подташнивало от беспокойства, и моя тревога передалась Эрнесту, который томился беспокойством и капризничал.

На следующий день я прибыла на работу с красными глазами и тупо уставилась на кипы сообщений, которые уже лежали на столе.

Но не успела приступить к работе, как вызвали в кабинет бригадира Тилтмана. Что я сделала не так? Неужели совершила какую-то катастрофическую ошибку? Уволит ли он меня? Неужели мой хрупкий контроль окончательно развалится?

Он приказал сесть, затем вспомнил, что я больше не являюсь членом Женской вспомогательной службы военно-воздушных сил.

— Миссис Вудс, позвонили из больницы, где лежит Ваш супруг. С сожалением сообщаю, что у него случился рецидив. Мне сказали, что его состояние стабильно, однако следует позвонить его врачу, майору Пайку, в военный госпиталь. Можете воспользоваться телефоном в кабинете помощника.

Я покачнулась и увидела тревогу в глазах мужчины. Он позвал свою помощницу, сержанта Филлипс, которая находилась в соседней комнате. Помощница принесла стакан воды, в то время как бригадир Тилтман сидел со смущенным видом, затем помогла мне подняться и пройти в свой закуток в кабинете.

Сержант была очень доброй, по-матерински доброй, что навело тоску по родной матери, хоть и между нами пролегло слишком много лжи.

Я приняла чашку крепкого сладкого чая, которую принесла сержант Филлипс. Горячий напиток слегка привел в чувства, и я собралась с мысли, набрав номер, который дал бригадир Тилтман.

Прошло несколько минут, прежде чем удалось разыскать майора Пайка, и к тому времени, когда тот наконец подошел к телефону, нервы были ни к черту.

— Миссис Вудс, прошу прощения за то, что позвонил на работу. Надеюсь, что это не доставило лишних хлопот.

— Вовсе нет, — слабо ответила я. — Как чувствует себя мой супруг?

— У Гарри случилось нарушение мозгового кровообращения, то есть инсульт, — деликатно объяснил он. — Он лишился способности говорить — временно, как мы полагаем. — Прочистил горло. — Буду откровенен с Вами, миссис Вудс: предстоящие месяцы будут трудными для вас обоих. Это чудо, что он жив, и я уверен, что Вы сыграли в этом не последнюю роль. Желание выжить очень сильно, когда у человека есть что-то или кто-то, ради чего или кого стоит жить. Инсульт — это, бесспорно, препятствие, однако при достаточном отдыхе, хорошем питании и продолжающейся терапии у нас есть все основания надеяться на лучшее. — Майор замолк. — Имеется ли возможность приехать к нему? Мы видим значительные улучшения после каждого Вашего визита.

Я согласилась приехать как можно скорее. Сержант Филлипс распорядилась отправить сообщение Джинни и вызвать машину, чтобы отвезти меня на вокзал.

Со страхом в сердце я прибыла в больницу к обеду.

Гарри лежал в той же койке, что и во все предыдущие визиты, такой же белый, как и покрывавшие его простыни. Когда я окликнула, он медленно повернул голову в мою сторону, из его уст вырвался тихий стон, а в глазах появилось отчаяние. Все стало совсем ужасно. Мой бедный, милый Гарри был так сломлен, так подавлен. Взяла его за холодную ладонь, пальцы были слабыми, безвольными. Он не мог говорить, не мог пошевелиться, не мог даже сжать мои пальцы. Супруг закрыл глаза и отвернулся от меня, по лицу заструились слезы.

Когда я наконец вернулась домой, была уже глубокая ночь. Эрнест был раздражен, а Джинни выглядела измученной. Молча протянула письмо. Как только я увидела конверт, то поняла, что оно от Чарли.

Во время прочтения затряслись руки. Он умолял пересмотреть свое решение. Требовал дать шанс, привести аргументы. Между строк читалось отчаяние, что разорвало мое разбитое сердце в клочья.

Письмо было написано пять недель назад.

Я много думала о словах майора Пайка во время поездки домой; думала о том, что нужно за что-то цепляться, когда жизнь бросает в свободное плаванье. Для Гарри роль зацепки играла я, а в моем случае — Эрнест. Отсюда следовал неизбежный вывод: для Чарли места не осталось.

Постепенно, убивая по крошечному кусочку своего сердца за раз, я начала отпускать его, своего суженого, любовь всей моей жизни. Кто, если не я, мог спасти его от утопления?

Сильвия,

Не делай этого. Не разрушай наши мечты. Ты самая добрая, самая преданная женщина, которую когда-либо встречал. Ты не можешь прожить жизнь, построенную на лжи. Поверь, я пытался много лет. Ложь убивает изнутри, разрушает все, чем является человек. Умоляю, прошу, не делай этого. Мы построим прекрасную совместную жизнь — ты, я и наш сыночек. Будем просыпаться с рассветом, ездить верхом по лесам, гулять под луной. После всех смертей и убийств обретем мир на этой земле. Мы обязаны отдать нашему мальчику всю частичку нашей любви. Не отнимай этой возможности у меня, у него, у всех нас. Моя жизнь — пустая сфера без тебя. Я не горжусь тем, что умоляю. Я принадлежу тебе, пока мое темное сердце не перестанет биться.

Боль во время прочтения письма оказалась невыносимой. Я не могла этого сделать. Не могла вынести еще больше боли, еще больше горя, еще больше вины. Казалось, что я вообще не могу больше жить, но потом Эрнест заплакал, и я поняла, что он — мой спасательный круг. Ради него я готова на все. Отдала бы за малыша свою жизнь.

Я не писала Чарли ответ, поскольку больше нечего было сказать. Надеялась, что однажды он поймет мое решение. Надеялась, что однажды Эрнест посмотрит на меня с пониманием, когда я расскажу о его отце.

До чего чудные выдумки мы вбиваем себе в головы.

Третьего сентября союзники освободили Брюссель, а на следующий день — Антверпен. Седьмого сентября японское грузовое судно «Санъё Мару» было торпедировано и потоплено подводной лодкой ВМС США «Пэддл». На его борту находилось семьсот пятьдесят американских военнопленных: шестьдесят два человека выжили. Я перевела перехваченное сообщение от японского командира, когда судно тонуло.

Я не плакала. Дождалась конца смены, затем молча пошла домой, ощущая на лице прохладный сентябрьский ветерок.

Не успела вставить ключ в замок, как входная дверь распахнулась, и показалось бледное лицо Джинни, красное и покрытое пятнами.

— Он здесь! — прохрипела она.

— Кто?

Он стоял у входа в кухню с Эрнестом на руках.

— Здравствуй, Сильвия, — произнес Чарли.

Глава пятидесятая

День восьмой, июнь 2019

Фиона

Я лежала в объятиях Джо и погружалась в сон под ровный стук его сердца, глубоко в груди. Почудилось, что я слышу какое-то сообщение в ритме. Ночные эмоциональные качели взяли свое, и мы сразу же уснули.

Неугомонный будильник на телефоне разбудил только через несколько часов — слишком мало сна, учитывая позднюю ночь, — и пришлось отстраниться от Джо, чтобы выключить его.

— Давай обратно в постель, — сонно пробормотал.

— Ну уж нет, — сказала я, широко зевнув. — В семь утра конная прогулка.

Я планировала быстро принять душ, но Джо решил присоединиться, так что не получилось по-быстрому, поэтому мы спешили, чтобы успеть.

— Только проверю, как там Долли, — сказала я.

— Она же просила не заглядывать к ней.

— Помню, но... минутку.

Я прокралась в комнату, вгляделась в темноту и увидела неподвижную Долли, лежавшую на правом боку, как обычно.

Женщина не шелохнулась, и я уже повернулась, чтобы уйти, как вдруг что-то заставило остановиться. Наблюдала за ней с минуту, давая глазам привыкнуть к тусклому свету, ища любое движение, вздымание и опадание груди, однако разглядеть что-либо было сложно.

Простыня была сдвинута ниже, потому я забеспокоилась, что кондиционер продует ее, поэтому подошла на цыпочках ближе, стараясь не разбудить, затем протянула ладонь, чтобы натянуть ее выше. Ладонью коснулась ее руки: плоть оказалась холодной.

И я поняла.

Поняла.

Я прижала пальцы к тонкой коже запястья, но пульса не было. Надавила сильнее, пытаясь нащупать хоть что-то, но я уже знала.

— Долли, боже, Долли! — воскликнул я. — Джо!

Он прибежал и остановился, увидев меня.

— Она умерла! — воскликнула срывающимся голосом. — Умерла.

— Нет! Долли!

Он схватил ее за руку, отчаянно ища пульс, затем прижал пальцы к ее шее.

— Нет, — прошептал он. — Фиона, позвони администратору. Пусть вызовут чертового врача. Сейчас же!

Я сделала веленное. Слезы заструились по лицу, когда парень упал на колени, прижавшись лицом к ее холодной руке.

Черт знает, как портье понял меня, рыдающую и бессвязно лепечущую. Фельдшерская бригада прибыла спустя несколько минут.

Кто-то щелкнул пультом, открыв шторы, и один из фельдшеров принялся нащупывать пульс Долли. К тому времени мы с Джо молча и безнадежно обнимали друг друга. Мы знали, что ее больше нет в живых. В какой-то степени я осознавала, что Долли отправилась в последний путь на собственных условиях: больше никаких врачей, никаких больниц и домов престарелых, никаких мутного разума и отказывающего тела. Женщина мирно упокоилась после величайшего триумфа.

Фельдшер повернулся к нам.

— Мне жаль, — сказал он. — Она умерла несколько часов назад во сне — вы ничего не могли сделать. Сожалею о вашей потере.

Нашей потере.

Как он мог уразуметь всю тяжесть потери? Сколько раз он произносил эти слова; сколько раз видел, как надежда исчезает с людских лиц? Сколько раз был там, когда жизнь начиналась, и сколько раз был последним лицом, которое кто-то видел?

Последними, чьи лица видела Долли, стали мы с Джо — любящие ее люди.

Приехали двое полицейских и сказали, что мы не можем оставаться в номере. По их мнению, то была смерть при невыясненных обстоятельствах, и необходимо было провести вскрытие.

— Ей бы это не понравилось, — обратилась к Джо, утирая глаза рукой. — Ей было бы ненавистно! Это так неправильно — женщине было девяносто семь! Почему они не могут просто оставить ее в покое?

Джо крепче прижал меня к себе.

— Долли больше нет — ее дух, душа давно почили. Они не навредят ей, Фи. Она прошла через всю боль.

Мы молча наблюдали за тем, как медики, занимающиеся базовой сердечно-легочной реанимацией, спокойно, деловито, медленно уносят тело. Пространство огласилось эхом без ее заразительного смеха.

Джо привел меня в гостиную, пока полиция — непонятно зачем — обыскивала спальню Долли. Он обнимал меня: я слышала в его голосе надрыв, его слезы смешались с моими. Вот так Эдуардо и застал нас.

Я выпрямилась, понимая, что выгляжу не очень, и была тронута, когда Эдуардо протянул коробку с салфетками.

— От имени «Белладжио» примите наши искренние соболезнования, — проговорил он низким и печальным голосом. — Мисс Долли была примером для всех нас.

— Спасибо, — хрипло отозвалась я.

— Я освободил для вас другой номер, — сказал он, нервно кашлянув. — Пока полиция не закончит расследование.

Мое сердце заколотилось от внезапного страха, и я схватила Джо за руку.

— Все в порядке, Фи, — мягко произнес Джо. — Мы не сделали ничего плохого.

А казалось, что сделали. Стоило заглянуть к ней раньше, стоило остаться с ней в комнате, стоило убедиться, что она приняла таблетки от сердца. Я испытывала вину. И всеобъемлющую тоску.

Нас с Джо допрашивали по отдельности, и тогда в голову закралась мысль: мы можем оказаться под подозрением, ведь Долли выиграла крупную сумму денег.

— Когда в последний раз видели мисс Портер? — спросила меня полицейская с суровым выражением лица.

— Накануне вечером... то есть этим утром, около двух часов. Помогала ей лечь в постель, дала стакан воды, потом провела ночь с Джо, то есть с мистером Фоксом.

— Знаете ее ближайших родственников?

— Не думаю, что у нее были родственники. Она никого не упоминала, однако в Сидар-Корте точно знают. Это дом престарелых, где женщина жила несколько месяцев.

Я назвала полицейской адрес и номер телефона.

— Как давно Вы знакомы с мисс Портер? — вопросила она.

— С февраля. Я работала в Сидаре косметологом.

— У Вас имеется медицинское образование?

— Нет.

Полицейская бросила на меня строгий взгляд.

— Ей не нужен был уход?

— Не совсем. У нее были таблетки для сердца, и она всегда сама следила за приемом лекарств. Мы с Долли… сдружились.

— Зачем приехали в Лас-Вегас?

— Идея принадлежала Долли. Ей хотелось отправиться в «последнее приключение», — вот как она это называла.

— Последнее приключение? Что это значит?

Мое лицо запылало.

— Ей было девяносто семь лет, и она знала, что не будет жить вечно. Мы стали друзьями. Вот почему она меня позвала в поездку. Не верится, что ее больше нет.

— А кто оплачивал поездку?

Я нервно сглотнула.

— Долли. Мисс Портер.

— И за мистера Фокса тоже она платила?

— Наверно.

Когда она вот так вот спрашивала, звучало так мерзко, как будто мы с Джо извлекали выгоду от общения с Долли.

— Я слышала, мисс Портер вчера сорвала куш.

— Да, все верно.

— А что с деньгами?

— Она подошла к кассе, и, наверное, перечислила их на свой счет. На самом деле не знаю — с ней был менеджер казино, — и я поблагодарила везение за то, что ни Джо, ни меня рядом не было.

Полицейская сделала пометку в блокноте.

— У Вас имеется банковская карта мисс Портер или доступ к ее счету?

Я тихонько вздохнула.

— Нет и нет. Все должно быть в ее сумочке. Вы смотрели?

Полицейская не стала отвечать, вместо этого задав другой вопрос:

— Могу взглянуть на Ваш мобильный телефон, пожалуйста?

— Зачем?

— Если не возражаете, мисс МакКлауд.

Я передала телефон, с тревогой наблюдая, как она пролистывает мои сообщения и контакты, затем просит открыть банковское приложение и, наконец, отдает устройство обратно. Она задала еще несколько вопросов, после чего велела не покидать город.

Я испытала такое облегчение, когда появился Джо, что бросилась в его объятия.

— Кошмар какой-то, — жалобно буркнула я.

— Чертовы копы, — парень усмехнулся.

— Умом понимаю, что полиция просто выполняет свою работу, однако они вселили в меня чувство, будто мы сделали что-то плохое! — И тут голову посетила другая мысль. — Джо, а как мы будем за все это платить? Отель, одежду, все остальное?

По выражению лица догадалась, что он об этом не думал.

— У меня есть деньги, — сказала я, чувствуя тошноту. — Но на все не хватит… — и затихла.

Он раздраженно пожал плечами.

— Пусть сколько угодно судятся со мной, все равно я нищий.

Складывалось впечатление, что все беды обрушились на наши плечи, а мудрой и юморной Долли не было рядом, чтобы помочь.

Хотелось пить, но я не могла ничего заказать в номер, ибо с этого момента мы не представляли, как будем платить за все. Джо налил стакан воды из-под крана в ванной. На вкус она была странноватой, однако все равно ее выпила. Качество воды в Айове было не очень, хотя лучше, чем в Центральной Америке, — кажется, так гласил слоган.

Полиция не позволила нам с Джо взять с собой вещи, когда Эдуардо проводил в другой номер, но заверили, что получим их как можно скорее.

Эдуардо прочистил горло:

— Мисс МакКлауд, мистер Фокс, — начал он. — Я знал мисс Долли всего несколько дней, но она мне очень понравилась...

— Она на всех так действовала, — сказала я, вытирая слезу.

— Точнее и не скажешь, — согласился мужчина. — Знаю, что у вас будет много забот, но от имени руководства отеля хотелось бы заверить вас, что плата за номер и счет мадам Жюли будут покрыты. И если могу чем-то помочь, пожалуйста, дайте знать.

Я уставилась на него, разинув рот, гадая, не ослышалась ли.

— Покрыты?

Он кивнул.

— Это самое меньшее, что мы можем сделать в сложившихся обстоятельствах.

Джо встал и пожал Эдуардо руку.

— Благодарю Вас.

— Да, спасибо, — заикаясь, ответила я.

После ухода Эдуардо, я улыбнулась Джо, и он заулыбался в ответ.

— По крайней мере, не придется беспокоиться о том, что нас засудят.

Я тихонько рассмеялась.

— Долли бы это понравилось, не думаешь?

— В смысле?

— Потому что она не умела экономить и желала все самое лучшее, а теперь за все платит отель.

Он грустно ухмыльнулся.

— Да, ей бы понравилось. Пожалуй, теперь можем позволить себе заказать в номер.

— Я не голодна.

Парень хмыкнул.

— Аналогично. Чем займешься?

— Полицейские велели оставаться здесь.

— Думаю они имели в виду не уезжать из города, а не запираться в номере, — любезно заметил Джо.

— Наверное. Как-то не хочется изучать Вегас без Долли, а тебе?

Он покачал головой, потом взял мою ладонь и стал поглаживать пальцы.

Некоторое время мы сидели, пока Джо внезапно не встал.

— Нужно выбираться из номера, — проворчал он. — Долли не хотела бы, чтобы мы отсиживались взаперти.

— Куда хочешь пойти?

— Может, прокатимся по пустыне?

— Джо, мы не можем — «Кадиллак» не наш. И страховка была на имя Долли.

Он заматерился.

— Мы так влипли.

Через час раздался стук в дверь. По ту сторону был Эдуардо с той же полицейской.

— Эм, мисс МакКлауд, мистер Фокс, — произнес Эдуардо. — Полиция хотела бы снова поговорить с вами. Похоже, мисс Долли оставила записку.

Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

— Записку? Предсмертную записку?

Полицейская вошла в комнату и встала перед нами.

— Нет, мэм. Думаю, можно сказать, что она просто приводила в порядок свои дела. В записке было написано пожелание в случае смерти. Я уточнила у менеджера Сидар-Корт: у женщины было больное сердце и она принимала лекарства.

— Что написано в записке? — поинтересовался Джо, глядя на полицейскую со сложенными руками.

— Она пожелала, чтобы ее кремировали без бальзамирования, без церемонии и мемориальной доски. Хочет, чтобы мистер Фокс позаботился об организации... и написала: вы знаете, что делать с прахом.

Офицер недоуменно взглянула на нас.

— Ракета! — сказала я Джо, почти смеясь. Я повернулась к полицейской. — Она хотела, чтобы ее прах поместили в фейерверк и запустили в море.

Офицер слабо улыбнулась, отчего стала казаться чуть более человечной, затем покачала головой.

— Что ж, будет проведено вскрытие. Придется остаться здесь до его результатов, а мы постараемся найти ближайших родственников. Но мы кое-что отыскали, — сообщила она. — Письма, адресованные вам обоим. Учитывая обстоятельства, хотелось бы знать, что в них написано.

— Они личные! — сердито воскликнул Джо.

— Сэр, — обратилась к нему офицер спокойно, но с нотками раздражения в голосе. — Пожилая женщина, которая выиграла значительную сумму денег, скончалась при невыясненных обстоятельствах.

— Долли не хотела бы, чтобы у тебя были неприятности из-за такой мелочи, — попыталась вразумить, коснувшись его руки.

Джо глубоко вздохнул, и я увидела, как гнев пропал из глаз. Я подозревала, что для того, чтобы раздуть пламя его ярости, требуется малое. Нужно позаботиться о нем. Долли хотела бы этого.

— Я прочту первой, — нервно проговорила я.

Мое письмо было в конверте с логотипом отеля и тремя листами бумаги. Первым была короткая записка, написанная неровным почерком Долли.

Моя дорогая Фиона,

Спасибо за все. Ты замечательная парикмахерша — из вас всегда получаются лучшие терапевты. Друзья — это жизненный дар для всех людей. Ты стала мне хорошей подругой.

Надеюсь, что ты продолжишь путешествовать, ведь мир прекрасен.

Д.

Вторая бумажка — документ на «Кадиллак», а третья — страховой сертификат — оба на мое имя.

— Джо! — Я встрепенулась, подняла глаза, ожидая, что парень скажет, что я неправильно поняла, или, вероятно, что он знал, однако выглядел он таким же потрясенным, как и я.

— Она не говорила мне, — пробормотал он.

Полицейская бросила на меня суровый взгляд.

— Мисс Портер оставила Вам свою машину?

— Нет, — ответил Джо, соображая быстрее меня. — По документам она всегда принадлежала Фионе.

— Она Вам купила машину? — надавила офицер.

— Я.. похоже на то. Я и понятия не имела. Тачка же была развалюхой, Джо ее починил.

— Это ведь не противозаконно? — огрызнулся Джо.

Его поведение не помогало. Я была так же обеспокоена и расстроена, как и он.

Наступила непродолжительная перепалка, которая закончилась только тогда, когда я подтолкнула Джо локтем, чтобы он открыл собственное письмо, снова с конвертом и гостиничным бланком, однако оно было приклеено к посылке, завернутой в коричневую бумагу.

В первую очередь он открыл записку:

Дражайший Джо,

Завещаю тебе эти письма. Поступай с ними как пожелаешь.

Ты хороший парень, благородный человек, и не так потерян, как кажется. Знаю, как тебе нравятся загадки, дорогой мальчик, поэтому оставлю тебе одну.

До чего же замечательное приключение мы прожили. Спасибо, что ненадолго отправился со мной в путешествие.

Д.

Полицейская прочла записку и нахмурилась:

— О какой загадке идет речь?

Джо покачал головой.

— Не совсем ясно.

Он вскрыл посылку, и из нее выпала пачка писем, перевязанных голубой ленточкой.

— Что это такое? — вопросила полицейская, заглядывая нам через плечо.

— А мне откуда знать? — Джо звучал раздраженно.

— Они выглядят старыми, — быстро перебила я. — Чернила выцвели. Двадцать шесть писем, все пронумерованы.

Джо все еще хмурился.

— Их не вскрывали. Что это значит?

— Может, в них рассказана история жизни Долли? — предположила я. — Но кому она их отправляла?

— Наверное, в этом и заключается загадка, — сказал Джо.

Офицер подняла пачку и пролистала их.

— Откройте первую, пожалуйста.

Джо насупил брови, однако сделал веленное, — нежелание было заметно в каждом движении. Выбрал конверт с номером один, начертанным на уголке, и провел пальцем по краю. Конверт — тонкий, дешевый, и какого бы цвета ни были чернила, теперь они были бледно-коричневыми. Трудно было разобрать написанное.

— Есть пилка для ногтей? Металлическая? — спросил он меня.

— Конечно.

Я достала ее из сумочки и протянула, наблюдая, как он осторожно вскрывает первый конверт.

Парень взглянул на меня, затем прочистил горло и начал читать:

— «Мой драгоценнейший...» О, Боже, это любовное письмо.

Он передал письмо офицеру полиции, и та быстро пробежалась взглядом по строчкам.

— Мистер Фокс может оставить письма себе, верно? — спросила у полицейской.

— Да, можете их пока оставить. Не вздумайте избавляться от них.

Джо почти зарычал.

— Эти письма — последнее, что Долли оставила мне, и полагаете, что я сожгу их на хрен?

Полицейская окинула Джо тяжелым взглядом, затем встала.

— Не покидайте город, — повторила.

Когда мы остались одни, он опустился на маленький диванчик и откинул голову назад.

— Ну и бардак.

Я присела рядом и взяла за руку, изучая смуглую кожу и сильные, огрубевшие от работы пальцы.

— Как думаешь, Долли все это спланировала? — тихо спросила я.

— Ага, думаю, что так. — Он открыл глаза и сел ровнее. — Не думаю, что она покончила с собой... хотя кто ж знает. Все слишком аккуратно, согласись? Она привезла нас сюда, выиграла кучу денег, написала эти записки с прощальными пожеланиями... организовала конную прогулку, попросила не заглядывать, потом умерла? Да, думаю, она все спланировала. Вероятно, хотела отправить на прогулку ранним утром, чтобы нас не было в номере, когда... когда ее найдут. Наверняка сейчас на том свете смеется от души.

— Не знаю, — я засомневалась. — Фельдшер сказал, что она умерла во сне.

— Может, она просто перестала принимать таблетки от сердца?

— О, — тихонько охнула, подумав, что именно так и поступила бы Долли. — Да, ты прав. Вспомни слова шамана о том, что Долли отправилась в свой последний путь. Дед знал это и без ее слов: старая, а не больная, верно?

Парень кивнул, настороженно глядя на груду состаренных писем.

— Но если она спланировала, — продолжала я, — все ведь не имеет смысла? Зачем выигрывать деньги, потом решить умереть? Зачем ей понадобились миллион долларов?

Джо нахмурился.

— Может, завещала их для благотворительной организации или что-то в этом роде.

Я разочарованно хмыкнула.

— Неправильно, что она оставила мне «Кадиллак». Это ведь ты его отремонтировал. Машина должна принадлежат тебе.

Он покачал головой.

— Она оставила тачку тебе, Фи. У нее на все была своя причина.

— Но...

— Нет, мы сделаем то, чего она хотела. Мы в долгу перед ней.

— Наверное, ты прав, — промолвила я и опустила взгляд на стопку старых конвертов, так тщательно пронумерованных. — Как думаешь, в письмах есть еще подсказки о Долли?

Парень поморщился.

— Должны быть, иначе зачем было оставлять их мне? Хотя как-то не по себе читать старые любовные письма.

— Понимаю, но она, скорее всего, хотела, чтобы мы — ну, то есть ты — их прочел.

Он взял в руки первое письмо и глубоко вздохнул:

Мой драгоценнейший,

Я должна с тобой объясниться. О, любимый, я в гораздо большем долгу перед тобою. Ты и понятия не имеешь каково было, понятия не имеешь почему я так поступила, почему сделала этот ужасный выбор. Я попытаюсь разъяснить, хотя догадываюсь, что совершенные мною ошибки — совершенные нами — не исправить, нанесенный ущерб не предотвратить. Умоляю, позволь рассказать тебе причину.

— Обалдеть, — тихо произнесла я. — Звучит довольно серьезно. Оно не подписано. Как считаешь, Долли написала их? Или кто-то отправлял их ей? Нет, этого не может быть, поскольку на конвертах нет адреса. Кому предназначались эти письма? Почему их ни разу не отправляли? Почему их ни разу не вскрывали?

Джо повертел стопку в руке.

— Думаю, мы не узнаем, пока не прочитаем их.

— Они написаны давно, — грустно отметила я. — Зачем хранить их все это время?

Джо пристально посмотрел на меня.

— Она оставила их мне — полагаю, хотела, чтобы я их прочитал. Может, это и есть та загадка, о которой писала в записке. Мы все повторяли и повторяли, что то, о чем рассказывала Долли, не сходится с той информацией, которая была у сотрудников Сидар о ней. Она походила на библиотекаршу, а-ля старая дева?

— Честно? Не знаю. Она определенно разбиралась во многом — возможно, почерпнула эти знания из книг, а может, и нет. С другой стороны, то, что она рассказывала о своих мужьях, — улыбнулась, — звучало надуманно.

Джо разгладил письмо рукой на кофейном столике.

— Прочту их.

Глава пятьдесят первая

Блетчли-Парк, Осень 1944

Сильвия

Я схватилась за дверной косяк, чтобы не упасть. Хотелось броситься в объятия Чарли, броситься к ногам и молить о прощении; хотелось навсегда раствориться в нем. Связь между нами была такой же сильной, как и всегда, и я боялась прикоснуться к нему; боялась, что одна искра вызовет неизбежный взрыв эмоций между нами.

Я не сделала ничего из того, чего так жаждало сердце.

— Что ты здесь делаешь, Чарли?

Лицо мужчины почти не изменилось, но, когда я произнесла те слова спокойно и осторожно, то заметила мрак в глазах.

— Взял отпуск по семейным обстоятельствам, — тихо пояснил. — Скип помог.

— Конечно помог.

— Как самочувствие у Гарри?

Я встретила его холодный, вызывающий взгляд своим ледяным.

— Он перенес инсульт. Не может говорить, не может двигаться, но понимает все, что с ним происходит.

Чарли медленно кивнул.

— Тяжелый случай.

В его сочувствии сквозила горечь. Или отчаяние?

Видеть, как мужчина бережно держит Эрнеста на руках, было выше сил. Я забрала у него сына, а он даже не попытался остановить. Вместо этого засунул руки в карманы и последовал за мной на кухню. Джинни удалилась вместе с Джеймсом, оставив нас наедине.

— Милый мальчуган, — тихо произнес Чарли.

— Он безупречен. Похож на тебя.

Его улыбка больше походила на гримасу.

— Я получила твое письмо, — уведомила я, глядя на спящего Эрнеста — Вообще-то на этой неделе. Отправка заняла целую вечность.

— На этой неделе? — повторил. — Когда я не получил от тебя ответа, то пребывал в полном отчаянии.

— Сожалею, что так вышло, — проговорила я. — Сожалею обо всем... кроме Эрнеста.

Мы молчали, глядя друг на друга через поле битвы в виде кухонного стола, наши слова обладали силой калечить и убивать.

Мужчина облизал губы, прежде чем заговорить:

— Родная, понимаю, что ты чувствуешь себя обязанной поддерживать Гарри, и я люблю тебя за это так же сильно, как и хочу вбить хоть толику здравого смысла. Черт! Не выбрасывай свою жизнь на ветер. Ты будешь служить ему сиделкой до конца своих дней. Это не брак, это... чертова трата времени, вот как это называется. У нас есть шанс быть вместе. Мы можем быть счастливы. Знаешь, как редко это бывает? Мы можем зажить, счастливо зажить.

— Одина пожертвует своим браком ради нашего счастья? — тихо осведомилась, прервав пылкую речь.

Он вздрогнул, когда я произнесла имя его жены.

— А Гарри расплатится своей жизнью? Врачи ясно дали понять: единственная, кто поддерживает в нем жизнь, — я. А я не могу допустить, чтобы его смерть осталась на моей совести.

Он сменил тактику:

— А как же Эрнест? Наш сын тоже должен расплачиваться за твое решение? Не узнает об отце, вырастет в стране, которая отроду его не принимает?

Я резко подняла голову. Его глаза гневно сверкали.

— Твоя подруга Джинни рассказала о том, как люди в городе называют его черномазом, ублюдком.

— И это произошло всего лишь раз! — возразила я.

— Не раз, — ответил он. — А несколько. Джинни не хотела говорить, поскольку знала, что это тебя расстроит. — Его голос смягчился: — Но этого больше не повторится, если вы оба поедите со мной.

— И тогда я стану чужой, — прошептала я, почти про себя.

— У тебя есть я, — настойчиво сказал. — Я буду защищать вас; буду защищать вас обоих.

Я посмотрела на спящего Эрнеста.

— Даже если бы ты был свободен, а это не так, — мягко сказала я, — армия дала бы разрешение жениться на мне?

Он судорожно глотнул, пытаясь подбирать нужные слова, и я увидела ответ на лице. Мужчина дернул плечом.

— Тогда подождем конца этой проклятой войны, и я женюсь на тебе после увольнения со службы.

— И сколько времени понадобится, чтобы получить разрешение на эмиграцию? — спросила я.

— Не знаю, черт возьми! — сердито вскричал он. — Но в конце концов это произойдет.

Между нами повисла гробовая тишина.

— Я не рассказала Гарри об Эрнесте, — тихо призналась я.

Чарли выглядел недоверчивым, потом приподнял уголки губ в неприятной усмешке.

— Стыдишься малыша, да?

Мое лицо покраснело от гнева.

— Он — единственное хорошее, что есть в моей жизни, — прошипела в ответ, стараясь не разбудить нашего сына.

— Тогда зачем держать его в тайне? — полюбопытствовал насмешливым тоном, в котором явно слышалось недоверие.

— Потому что это знание убьет Гарри, — ответила я. — Он через столько всего прошел, и у него не хватит сил, чтобы выдержать и эту весть. В первый раз, когда я навестила его, то планировала рассказать ему все; планировала попросить о разводе, но не смогла этого сделать, поскольку просьба убила бы его. Чарли, меня мучает совесть. Таков мой долг — заботиться о нем. Ты ведь понимаешь это, правда, любимый? Я не могу его бросить. Я нужна ему.

— Ты нужна мне. Нужна нашему сыну, мы нужны нашему сыну.

— Нет. Не проси меня.

Он опустил голову на руки, а когда поднял голову, я увидела горе и печаль, запечатленные в глубине.

— Тогда позволь забрать моего сына, — взмолился он. — Позволь познакомить Эрнеста с его племенем, с предками. Позволь забрать его домой, чтобы мальчик знал, кто он и откуда произошел. Он уже находится между двумя мирами, а если он останется здесь, его отродясь не примут.

— Ты не можешь знать наверняка! — выпалила я.

— Подумай, Сильвия, — умолял. — Сложности, с которыми ты столкнулась, никуда не денутся. Сейчас мальчик еще недостаточно взрослый, чтобы понять, но вскоре грубы слова приобретут для него значение. Я каждый день хожу по канату: меня то принимают, то нет. Некоторые люди и вовсе ненавидят. Конечно, попадаются хорошие люди вроде Скипа, которые не замечают цвета кожи человека или не обращают на него внимания, но разве можно сказать такое о других?

— Я.. я…

Я не могла найти слов. Его уверенность покоробила мою слабую защиту.

— Я воспитаю Эрнеста в духи племени Мескваки, — заявил мужчина. — Он будет гордым членом моего народа. Отдай мне моего сына.

— Нет! — вскричала я. — Не отдам!

— Ты отдашь свою жизнь за муженька, — прошипел он, — но не за сына.

— Эрнест — моя жизнь! Без него у меня никого не останется. Я стану никем.

— У тебя останется супружеский долг, — холодно отрезал он. — И ты готова принести нашего ребенка в жертву ради своего треклятого долга!

Я не могла остановить слезы. Они лились по щекам, и я зарылась в крошечное одеяльце Эрнеста, чувствуя, как он сонно шевелится у мокрой щеки.

И тут Чарли обнял меня.

— Прости меня, — прошептал мужчина. — Я схожу с ума. Прости меня, родная. Умоляю, прости.

Когда между нами был наш малыш, а руки любимого мужчины крепко обнимали, я расплакалась. Оплакивала жизнь, которая у меня была, жизнь, которая могла бы стать явью, жизнь, от которой пришлось отказаться, жизнь, которая ожидала в будущем. Я плакала, поскольку правильное решение не находилось; плакала, поскольку каждый выбор разрывал на части, поскольку сердце разрывалось. Теперь я знала разницу между тем, чтобы любить кого-то, и тем, чтобы обожать кого-то настолько сильно, что не можешь вспомнить, где кончаешься ты и начинается он; обожать кого-то больше, чем собственную жизнь.

Чарли остался со мной в ту ночь, и в наших занятиях любовью была такая дикая, отчаянная грань, коей прежде не испытывала. Я изменилась: прошла через муки рождения, прошла через боль, и стала матерью. Глубокая любовь, которую я испытывала к Эрнесту, была первостепенной и превыше всего остального. Я пережила горе от потери Гарри, вину за то, что снова полюбила, и горе от того, что вновь обрела сломленного мужа. Я уже не была той девушкой, которую Чарли увез в Девон.

Наши тела слились с неистовой силой, от которой содрогнулась кровать: мы оба ахали, тогда как тела вновь и вновь соприкасались. После последовало тихое блаженство: Чарли с благоговением и любовью наблюдал, как я кормлю нашего сыночка грудью.

Потом мы снова занялись любовью, более тихой, вдумчивой, спокойной. Я касалась его лица, а он целовал мое; держала его руку, а он засасывал мои пальцы в рот. Гладила твердое тело, а он поклонялся мягким изгибам моего. Мы словно возвращались к началу, хотя на самом деле шли к концу.

Тихий плач Эрнеста разбудил меня, как обычно, однако Чарли уже проснулся, оделся и сидел в кресле, которое я использовала, когда кормила нашего сына.

— Он снова проголодался.

Голос Чарли был тихим и печальным.

— Знаю.

— Что-нибудь из того, что я сказал, изменило твое мнение?

— Касательно Гарри — нет.

Он встретил мой взгляд, в его глазах читалось отчаяние.

— А о чем-нибудь еще?

— Думаю, ты прав касательно Эрнеста.

Мужчина склонил голову набок, затем улыбнулся, когда Эрнест помахал отцу маленькими кулачками, тихо воркуя.

— Полагаю, он должен знать, откуда он родом; должен знать свое племя, знать тебя.

Глаза Чарли вспыхнули, и он, казалось, тщательно подбирал слова:

— Ты отдашь его?

— Только ради тебя. Только ради тебя и ради него. Благодаря тебе осознала, какой себялюбивой была, используя нашего ребенка в качестве спасательного круга. Мальчику необходимо больше, чем мать, которая всегда будет жить со своими сожалениями; необходимо больше, чем жизнь, ограниченная моим выбором. Необходимо больше, чем видеть мой бренный мир. Я люблю его слишком сильно, чтобы держать в клетке, в то время как он может быть свободен. — Мой голос надломился под тяжестью эмоций. — Обещаешь, что будешь любить его за нас обоих?

Чарли кивнул, в его глазах блестели слезы.

— А твоя супруга? Одина? Полюбит его? Не будет злиться на него?

— Нет, — прохрипел. — Она хорошая женщина.

Как же это больно. Я хотела иметь право ненавидеть жену Чарли.

— Обещаю, — произнес, вытирая слезы, — дом Эрнеста будет наполнен его звонким смехом.

Всхлип сотряс мое тело.

— Я бы хотел изменить его индейское имя, — заявил Чарли, глядя на меня. — На «Уэматин», что значит «заходящее солнце» — солнце, заходящее за нашу любовь. Согласна?

Я кивнула, все еще прикрывая рот рукой, сдерживая рвущиеся звуки, которые рокотали внутри.

— Эрнест Уэматин Блэк, — тихо сказал сыну, затем обратил несчастные глаза к моим. — Я люблю тебя, Сильвия. Ты моя полярная звезда, мой западный ветер, мой далекий горизонт.

Он осторожно положил Эрнеста мне на руки, затем в последний раз обнял нас.

— Одина за ним придет.

— Ясно.

Мы стояли молча, не находя слов. А потом он ускользнул в серый рассвет, оглянувшись лишь раз.

Половинка моего сердца ушла вместе с Чарли, и когда Эрнест лежал в моих объятиях, глядя бесхитростными глазками, я знала, что и вторая половинка скоро последует за ним.

Джинни была потрясена моим решением.

— Но... ты не можешь! Он же твой сыночек, и ты его любишь!

Я кивнула.

— Обожаю Эрнеста больше собственной жизни, поэтому и хочу, чтобы у него было все, что может предложить мир. Хочу, чтобы мальчик рос, процветал и гордился своим наследием, а не относился к нему как к скрытной, постыдной тайне. Возможно, мир изменится, возможно, однажды мы будем прославлять богатство других культур, кроме собственной, но пока этот день не наступил, он должен быть со своим народом, гордым народом. Ему нужен отец.

— Ему нужна его мать! — задохнулась Джинни.

Горло сжалось от подступающих слез.

— У него будет мать. Просто ею будет другая женщина.

Зима накрыла страну неистовой силой. Снег был густым, тяжелым и неумолимым. Во всем мире война угасала, — то были последние предсмертные муки отступающего врага.

Третьего декабря британский Отряд местной обороны официально прекратил свое существование — угроза вторжения исчезла. Восьмого декабря Иводзима подверглась тяжелому налету американской авиации за всю Тихоокеанскую войну. В среду, 13 декабря 1944 года, жена Чарли пришла забрать моего ребенка.

Она была маленькой, смуглой, с седеющими волосами, и проделала путь в четыре тысячи миль до моей двери.

— Могу я звать Вас Сильвией?

Первые слова Одины, обращенные ко мне. Я поняла, что Чарли не солгал — она действительно была хорошей женщиной.

Она взяла Эрнеста на руки, словно он всегда был рядом. Хотелось выхватить его обратно, закричать, чтобы она убралась. Однако когда я увидела ее темную руку на его темной щечке, то уверилась, что они подходят друг другу.

Я приготовила ей чай.

Пока она сидела с Эрнестом на коленях и улыбалась ему, когда он счастливо булькал, я рассказывала ей о его приязнях и неприязнях, о распорядке дня, о любимых игрушках.

Потом мы сидели в тишине, пока Одина не решила заговорить:

— Сильвия, я обязана изъясниться откровенно.

Я затаила дыхание, когда темные глаза сощурились при взгляде на меня.

— Я буду любить этого мальчика так, как будто родила сама. Я не смогла подарить Чарльзу ребенка, что всегда являлось большой печалью в нашей жизни. Поэтому обещаю, что мальчик ни в чем не будет нуждаться, и меньше всего в любви. Но Вы должны пообещать кое-что: не пишите, не связывайтесь с нами ни в коем случае. Вы решили остаться со своим супругом, — она замолкла, — а я решила остаться со своим. Мне нужна клятва. Не позволю, чтобы мою семью вновь разбили.

Я склонила голову и прошептала:

— Клянусь.

Пятнадцатого декабря майор Пайк позвонил и сообщил, что самочувствие Гарри было достаточно хорошим, чтобы его отправили домой на Рождество, однако в новом году придется вернуться в госпиталь для прохождения курса реабилитации.

22 декабря 1944 года Эрнест Уэматин Блэк отпраздновал свой первый день рождения, пересекая бескрайний Атлантический океан.

Мои груди были полны молока, которое не будет выпито. Когда очередной ребенок плакал, молоко начинало подтекать. Две недели спустя оно пропало, а слезы на щеках — высохли.

Любимый, это мое последнее письмо к тебе. Я сдержу свою клятву. Полностью понимаю решение твоей жены и смирилась с этим.

Заботься о нашем сыночке. Люби его, а я всегда буду любить вас.

Глава пятьдесят вторая

День девятый, июнь 2019

Фиона

Я прочитала последнее письмо и заметила, что дрожат руки. Снова посмотрела на стопку писем, уверенная, что что-то упустила, и уставилась на Джо.

— И на этом все? Это последнее письмо? Тут должны быть еще. Что случилось с Сильвией? Что случилось с Чарли и Эрнестом? Ничего не понимаю!

Джо покачал головой, такой же потерянный и растерянный, как и я. Парень продолжал наматывать голубую ленту на пальцы, глядя на письма, разбросанные вокруг.

Мы читали весь день и всю ночь, заказывали еду в номер, поскольку не хотели останавливаться, пока не дочитаем все письма до конца.

— Это история любви, — прошептала я Джо, проводя пальцами по выцветшему почерку, описывающему давний роман.

— Все может быть, — сказал он потрясенно. — Но не понимаю. Долли нигде не упоминается, а эти письма написаны женщиной по имени Сильвия. В этом и заключается загадка? Что Долли была... Сильвией. И предполагаю, что они были написаны некому Чарли Блэку. Но почему она ни разу не отправила их?

Я прочла последнее письмо, сложила его и положила обратно в конверт, чувствуя себя опустошенной. История Долли или Сильвии, кто бы их ни писал, довела меня до эмоционального срыва.

Мы думали, что письма дадут ответы на вопросы о Долли, но вместо этого появилось еще больше непоняток.

Я положила голову на грудь Джо и прижалась к нему.

— Печальная история, — вздохнула, — особенно тот момент, когда Гарри сказал Сильвии, что не сможет стать отцом, и та часть в конце, когда Одина сказала Сильвии, что она должна поклясться не связываться с ними. Всё надеялась на счастливый конец.

Джо закрыл глаза.

— Рискну предположить, что я знаю, почему Долли завещала эти письма: Сильвия была моей прабабушкой, а Чарли Блэк — прадедушкой. — Парень невесело рассмеялся. — Похоже, я нашел свое наследие: Мескваки, племя Фокс. Ну, частично нашел. Почему же Долли просто не сказала, что она Сильвия? Почему не сказала, что она моя прабабушка? Как понять? Зачем притворяться какой-то библиотекаршей из Милуоки?

Я задумчиво прикусила губу.

— А может Долли и вовсе не Сильвия. Возможно, женщина просто хранила письма, пока не нашла тебя, пока не нашла родственника Чарли.

— Поиски заняли у нее много времени, — он пренебрежительно фыркнул. — Эрнест, мой... дедушка... родился более семидесяти лет назад. Зачем столько времени ждать?

— Жена Чарли велела не связываться с ними.

— Но... это было чертову вечность назад! — закричал парень. — Почему никто не сказал мне? Мама знала? Знала, что мой донор спермы — сын Эрнеста? Наверно, я просто так запутался в поисках ответов, что пытаюсь найти хоть какой-то знак? — Он резко встал. — Мне позарез нужно убраться из этого номера, стены давят. Это... Не могу...

Он направился к двери.

— Я пойду с тобой.

— Нет, просто... мне нужно побыть одному. — Он слабо улыбнулся. — Я вернусь, Фи.

— Обещаешь?

Он наклонился и поцеловал в губы, дыханием обдав мое лицо.

— Обещаю.

После его ухода долго разглядывала стопку писем, бумага которых была настолько тонкой, что просвечивала. Я злилась на Долли за то, что она не объяснила Джо, что все это значит. Зачем оставлять столько вопросов без ответа? Зачем оставлять загадку? Зачем писать шифрами?

Я резко присела.

Шифры!

Вот оно! Сильвия и Чарли работали с шифрами, а Долли загадала ребус, код, который нужно расшифровать. Появилась догадка с чего начать.

Я достала ноутбук и приступила к поиску.

Джо вернулся через час, а я была так поглощена работой, что не услышала прихода.

— Чем занята?

Я вскрикнула, едва не выскочив из собственной шкуры.

— Напугал!

— Походу громко задышал, — парень улыбнулся, но глаза были серьезными.

— Прости, просто... смотри-ка! Я нашла Эрнеста!

Он тяжело уселся на диван.

— Что?

— Я подумала, раз Чарли был военным, то, возможно, Эрнест пошел по отцовским стопам, и оказалась прав! Я зашла в базу данных Национального архива о ветеранах: Эрнест Уэматин Блэк являлся морским пехотинцем. Погиб во Вьетнаме в семьдесят втором — ему исполнилось бы двадцать восемь. Ого, всего на пару лет старше меня, — я вздохнула. — Тут написано, что можно запросить его послужной список. Хочешь?

Джо потер глаза.

— И какой смысл?

— Я.. просто подумала, что тебе захочется узнать. — Я помедлила. — Нашла и информацию о Чарли. Он остался в армии, однако погиб в Корее, когда Эрнесту было всего восемь или девять лет. Вот думаю: слышала ли об этом Сильвия?

— Скорее всего, нет. Они не поддерживали связь, так что...

— И погляди! Мужчина был награжден Орденом Почета Конгресса США! — восхищенно воскликнула. — Это... обалдеть! Чарли был героем. О, — мой голос затих, — она была вручена посмертно. Он так и не узнал…

Джо уставился на экран, читая историю Чарли. Не могла прочесть выражение его лица.

— Я нашла и Сильвию, — тихо сказала я. — В британском правительстве хранятся записи о ее службе, однако инфу о ней нашла не там. Блетчли-Парк теперь является музеем, и у них есть список всех людей, которые там работали. Я нашла Чарли и Сильвию, а также их подругу Барбару.

Джо изумленно перевел взгляд на меня.

— Ты удивительная! Когда ты только успела все отыскать?

— Ну, слова Долли о загадках привели к мысли о шифрам — ведь именно в шифрах заключается вся эта история, верно? Тайны, закодированные сообщения, загадки! В интернете так много информации: нужно лишь расшифровать код и найти ответ!

— Покажи, где инфа о них в БП, — попросил голосом, зазвеневшим от интереса.

Я показала список имен на сайте, и он первым делом отыскал Сильвию Вудс.

— Ты прочла раздел? — поинтересовался он.

— Времени не хватило, занята была, — поддразнила я его.

Он быстро поцеловал меня, после чего вернул внимание к экрану.

— Сильвия Дороти Вудс, — прочитал. — Погоди — «Дороти»? Это же сокращенно от Долли, правильно понимаю? — парень откинулся назад, сцепив руки за головой. — Значит, Долли была Сильвией. Почему мне не сказала? — Джо продолжил читать: — „Служба в Женских вспомогательных военно-воздушных силах, Блетчли-Парк, с сорок второго по сорок третье, японские коды и шифры. Увековечена на стене шифровальщиков“.

— У них нет записей о том, что Сильвия работала там после того, как ее уволили из женских ВВС, — я перевела дух. — Чем же занималась после войны?

— Подожди, перемотай, — сказал Джо. — Смотри! Фотография Сильвии. Похожа на Долли?

Я вгляделась в лицо красивой молодой женщины с темными волосами и бледной кожей, смотревшейся так уверенно в безупречной униформе.

— Как-то не очень, — с сомнением ответила. — Кто знает. Попробую найти снимки, где она постарше.

Джо пролистывал другие записи Блетчли-Парка, я же принялась искать Сильвию/Долли в телефоне. Прошло несколько секунд, прежде чем я смогла вникнуть в смысл прочитанного.

— Джо, взгляни.

— Что такое?

— Некролог из английской газеты «Таймс» о Сильвии Дороти Вудс — родилась в двадцать втором году, умерла в 2016-м. — Я подняла глаза. — Она не Долли.

Он выхватил у меня телефон, читая статью.

— Там говорится, что ее пережил муж Гарольд Вудс. Некролог написан несколько лет назад.

— Попробуй найти некролог о Гарри.

Несколько минут поисков, и имя Гарри нашлось в другой газете.

Гарольд Уолтер Вудс, Орден за Выдающиеся заслуги и

Безупречную службу — Последний из немногих

Летчик-лейтенант Гарри Вудс, пилот Битвы за Британию, родился 25 ноября 1919 года в Гилфорде, графство Суррей. Умер 28 апреля 2017 года в Кэмберли в возрасте 98 лет.

Его жена, Сильвия Вудс, которая была шифровальщицей в Блетчли-Парке, умерла раньше него. У них не было детей.

— У них не было детей, — грустно произнесла. — И даты объясняют, почему Сильвия не искала Чарли или Эрнеста.

— В смысле?

— Она сказала, что не может бросить Гарри, и не бросила. Сдержала клятву Одине. Сильвия умерла, так и не узнав, что случилось с ее сыном.

— Но... как у Долли оказались письма? И почему она разыскала меня? Все так запутано!

— Понимаю, — я вздохнула. — Почему ты не оставила еще несколько подсказок? Кто ты, Долли?

— Подожди, — сказал Джо. — Вернись на сайт Блетчли-Парка.

— Ладно. Что искать?

— Есть другие фотографии Сильвии?

Появилось несколько совпадений на групповых снимках, однако это не помогло.

— Давай Чарли поищу, — предложила я.

Мы нашли мужчину и информацию о службе в штаб-квартире шифровальщиков и фотографией.

— Господи, — я тихо ахнула. — Вы как две капли воды. Только глаза у него темнее, а у тебя волосы длиннее.

— До чего же странно, — произнес Джо. — Мы могли бы сойти за братьев.

— А может, все куда проще — прадед и правнук. Это объясняет, почему Сильвия влюбилась в него, — я мягко улыбнулась. — Он был красивым.

Джо бросил на меня веселый взгляд, прежде чем обратил внимание на экран.

— Все складывается нелепо. Не могу в это поверить, — признался парень. — Я так долго искал ответов... хотел убедиться... а они все время были здесь.

Он протянул руку, прикасаясь к экрану.

— Его племенное имя было «Чоган». Мой прадед.

— Верно. «Ты не так потерян, как кажется» — вот что написала Долли в записке. Женщина знала.

Джо кивнул, его глаза были на мокром месте. Я сжала его руку.

— Возможно, удастся выяснить имя жены Эрнеста, если он был женат, или найти его имя в свидетельстве о рождении сына. Эта инфа подскажет, кто твой отец. Возможно, сможем его найти.

Парень выглядел неуверенно.

— Мама сказала, что отец умер.

Я не знала, как сказать, чтобы не расстроить его еще больше.

— А еще сказала, что он был проездом, но ведь семья Чарли тоже родом из Айовы. Думаешь, правду рассказывала?

Он закрыл глаза.

— Теперь я ни в чем не уверен.

— И мы до сих пор не знаем, кем была Долли. Но она могла быть подругой Сильвии, разве нет?

— Да, но их знакомство могло произойти в любой период жизни Сильвии, так что...

— Стоп! — вскричала, выпрямляясь. — А как же подруга Сильвии, Барбара? Она писала, что та собирается иммигрировать в Америку. Что, если Сильвия передала ей письма на случай... ну, непонятно на случай чего. Как думаешь?

— Я так устал, что не соображаю.

— Сейчас еще раз зайду на сайт музея Блетчли. Какая у Барбары фамилия? Какая-то чудная.

Джо потянулся к стопке писем, найдя нужное.

— Тантрам, — сказал он. — Барбара Тантрам, она тоже служила в женских военно-воздушных силах.

Много времени, чтобы найти ее, не потребовалось, и когда изображение открылось, я чуть не расплакалась.

— Это она! — прошептала я. — Это Долли.

В старом снимке я увидела прекрасную молодую женщину, которой когда-то была Долли. Ярко-красная помада, нанесенная на губы, была заметна даже на черно-белой фотографии.

— Уверена? — с сомнением спросил Джо, прищурив глаза.

— Конечно уверена! Взгляни на родинку на щеке — у Долли была похожая. Нет, не просто похожая, а точно такая же.

— Охуеть, — тихо сказал он. — Значит, действительно приехала в Америку, как и говорила. Вышла ли она замуж за Скипа?

— Это будет несложно выяснить. Поищу капитана Миллингтона. А как его вообще звали? Скип ведь всего лишь прозвище.

— Таддеус, — отозвался Джо. — Проверь записи о военной службе.

— О нет, — печально сказал я, найдя его. — Он тоже погиб в Корее. В том же году, что и Чарли. Интересно, они и тогда вместе служили?

Джо откинулся на спинку дивана.

— Значит, все, что женщина рассказывала, было правдой? — произнес он, отчего было неясно: утверждает ли он или задает вопрос. — Но ведь эти письма не открывали, пока мы их не прочитали.

— Не уверена, что Сильвия вообще их отправляла.

— Так зачем было их писать?

— Думаю... может... может, надеялась отправить их когда-нибудь, когда уже не будет связана своей клятвой.

— То есть после смерти Чарли и его жены?

— Нет, она поклялась себе, что не бросит Гарри, а останется и позаботится о нем. Хотя полагаю, что она всю жизнь заботилась о своей семье в Америке. Или Барбара. Возможно, Сильвия продолжала надеяться, что однажды снова встретится со своим сыном и письма все объяснят. Но вместо этого сдержала свои клятвы и хранила молчание. Наверное, она была удивительной женщиной.

— А Долли?

— Скорее всего, последовала за Скипом в Америку. Возможно, именно она присматривала за твоей семьей все эти годы. Она должна была выполнить обещание Сильвии. Однако Барбара не захотела кануть в старости, унеся с собой молчание и тайны.

— Столько тайн.

— Ага, три с половиной мужа? — Я устало рассмеялась.

Его лицо озарилось решимостью.

— Попробуй найти список актеров фильма «Все о Еве». Долли утверждала, что она снималась в этом фильме, и хочется знать, правду ли женщина сказала. Посмотрим, сможем ли найти в списке актеров Барбару.

Поиск не занял много времени. Спасибо интернетным богам!

— В списке имеются две Барбары: Барбара Бейтс и Барбара Уайт, однако фотографий нет. Нет, исключаем Барбару Бейтс, потому что она умерла в шестьдесят девятом.

— А Барбара Уайт?

— Не знаю. Ее роль в фильме — «Фанатка, берущая автографы». Нужно посмотреть фильм, чтобы знать наверняка, однако Долли говорила, что ее вырезали.

Джо выглядел задумчивым.

— Может, мы смотрим на историю не с правильного угла.

— То есть?

— Погугли Дороти Портер, библиотекаршу из Милуоки.

— Хорошо.

Поиск занял больше времени, поскольку пришлось проверить две местные газеты, «Сентинел» и «Таймс Уикли». После того, как нашли, то прочитали некролог вместе.

— Портер умерла за два месяца до того, как Долли приехала в Сидар-Корт.

— И тогда Барбара выдала себя за нее. Как, черт возьми, ей это удалось?

Джо вскинул бровь.

— Она была шифровальщицей на секретной военной базе в Британии. Не думаю, что достать нужные документы было в тягость. Знаешь ведь, какой смышленой она была. Львиная доля постояльцев Сидар-Корта не могли даже пользоваться пультом от телека. Барбара была совсем другой.

— До сих пор не понимаю: почему Барбара не рассказала, кто она такая. Женщина могла бы многое рассказать о Сильвии и Чарли.

— Потому что вся история рассказана в письмах, — тихо сказал он. — Она хотела, чтобы я знал, что... возможно... полагаю, она желала, чтобы я понял: все началось с любви.

— Так почему же не сказала, кто она такая?

— Может захотелось загадку оставить?

— Навряд ли когда-нибудь узнаем. Но, Джо, ее последнее большое приключение не было связано с поездкой в Лас-Вегас, понимаешь ведь?

— Конечно же, связано... что ты хочешь этим сказать?

Я помедлила, наблюдая за его лицом в поисках намека.

— Джо, ее последним приключением стала встреча с тобой.

Он сглотнул, в его янтарных глазах появилась неуверенность.

— Твоя прабабушка, Сильвия, сдержала обещание, данное Чарли, однако считаю, что она всегда приглядывала за твоей семьей — либо попросила Барбару. Так или иначе, все эти годы она знала, любила и заботилась о тебе. Но ее связывали тайны, клятва, данная жене Чарли. Она сдержала клятву, и считаю, что она сдержала обещание и перед самой собой.

— Какое обещание?

— Отыскать тебя.

Парень глубоко вздохнул.

— Я так долго хотел все узнать. Но все оказалось бессмысленным. Неважно, откуда ты родом, важно — куда идешь. Как считаешь, Долли пыталась сказать именно это, оставив загадку?

— Джо, — начала я, — это было нечто большее. Она хотела показать, что ты любим. Ею. — Я облизал губы. — И мною.

Его глаза метнулись к моим, а рот приоткрылся.

— Теперь ты знаешь истину о том, откуда родом, и это не единственная правда, Джо. — Я пожала плечами. — Я люблю тебя. Ничего не могу с этим поделать. Без понятия, чувствуешь ли ты то же самое... но Долли направила нас по этой дороге, так что... возможно, мы сможем проехать по ней еще чуток. Джо Фокс, не желаешь ли отправиться со мной в приключение?

Ответ начался с того, что он запустил руки в мои волосы и прикоснулся губами к моим, и закончился, когда разорвал поцелуй:

— Да, — ответил парень. — Хочу попутешествовать вместе с тобой, Фиона МакКлауд. Но путешествие не будет коротким. Просто чтоб ты знала.

В душе расцвели надежда и счастье.

— Просто чтоб я знала, — повторила, и моя улыбка сделалась еще шире.

— Фиона. — Он взял мою ладонь в свою: темная кожа на фоне бледной. — У меня перехватывает дыханье от тебя. Просто чтоб ты знала.

ЭПИЛОГ

Прошло три дня, прежде чем судмедэксперт выдал тело Долли. Как и предполагалась, вскрытие показало: Долли умерла от ишемической болезни сердца.

Что нас удивило, так это то, что в Сидар-Корте подтвердили: Долли указала Джо в качестве человека, с которым следует связаться в случае ее смерти, и с разрешением распорядится — неприятно было об этом даже думать — тем, что сделают с прахом, что означало: Джо предстоит договориться о кремации, а также придется за нее заплатить. Я, естественно, согласилась помочь.

По крайней мере, мне удалось сделать так, чтобы она выглядела достойно для отхода в мир иной, что нарушало миллион правил, хоть и в похоронном бюро Невады отнеслись к этому с пониманием и одобрили мой айовский сертификат.

Ощущалось так странно — вновь оказаться в похоронном бюро, смотреть на тело Долли, облаченное в лиловое платье, которое сшила для нее мадам Жюли. Я взяла с собой ее любимый лиловый для ногтей и розовую помаду.

Слезы полились сразу, затуманивая зрение, в то время как я тщательно и методично красила свою дорогую подругу.

— Как бы я хотела, чтобы Вы не покидали нас так рано, Долли, — я тихо плакала. — Или мне теперь звать Вас Барбарой? Знаю, что Вы устали и были готовы к уходу; надеюсь, с Вами приключиться нечто прекрасно. Спасибо огромное за все, что Вы для меня сделали. Но в основном спасибо за Джо. Вы правы — он хороший человек. И я люблю его.

Долли являлась неповторимой женщиной. Тогда я подумала: если повезет прожить еще много лет, то буду вспоминать этот момент и испытывать благодарность.

Она не хотела церемонии, ведь цена долгой жизни — пережить своих друзей, поэтому, когда тело увезли в крематорий, мы были единственными двумя скорбящими.

— Все еще не верится, что она так и не сказала нам правду, — я тяжело вздохнула.

Джо покачал головой.

— Говорила, просто по-своему. Она ни разу не лгала о своем настоящем «я». Стоит держаться за эти воспоминания. Барбара любила и тебя, Фи. Вот что важно. Помни об этом.

— Жаль, что наше общение с ней было недолговременным.

— Согласен. — Он обнял меня и сжал плечо. — Давай найдем самый большой фейерверк, какой только сможем, положим в него ее прах, доедим до Тихого океана, выпьем бутылку шампанского и запустим его над океаном?

Я засмеялась.

— Ей бы понравилось!

— Ладно, так и сделаем, но сначала мне нужно сходить в банкомат.

— О, у меня есть деньги, — сказала я. — Я экономила.

— Хотел бы я сказать, чтобы ты не тратила их, — проворчал он, — однако понадобятся деньги на бензин, чтобы доехать до Лос-Анджелеса.

Мы остановились у первого попавшегося банкомата, и я решила снять двести долларов. Этого хватит на несколько дней, если остановимся в дешевых мотелях.

Джо вставил карточку, уже с ужасом ожидая, что у него будет превышен кредит. И уставился на экран.

— Неужто все так плохо? — осторожно поинтересовалась я.

— Это... охренеть и не встать! — прохрипел он. — Посмотри, Фи! Я что, сплю?

Я посмотрела на экран, вскинув брови. Потом захохотала. Хохотала и хохотала, пока живот не заболел. Джо смеялся так сильно, что начал покашливать. Нервные прохожие обходили нас стороной.

Ведь тогда мы выяснили, в чем заключалась последняя тайна Долли.

Один миллион долларов.

На счету Джо.

Миллион долларов, который женщина выиграла в Вегасе.

Мы сели в лиловый «Кадиллак», посмеиваясь и держась за руки, и поехали на запад к океану.

КОНЕЦ

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Очень надеюсь, что вам пришлась по душе эта история.

В некоторых событиях я допустила некоторые вольности: например, хотя газета «Дейли Телеграф» и выпустила специальный кроссворд для набора криптографов, это произошло лишь в 1941 году, после того как Сильвия впервые прибыла в Блетчли-Парк.

Тем не менее, для меня было важно, чтобы как можно больше фактов оказались достоверными. К примеру, в Блетчли-Парке работало много женщин-шифровальщиц, и к концу войны их было втрое больше, чем мужчин. Я с удовольствием прочитала книгу «Девушки Блетчли» Тессы Данлоп.

В Блетчли работали и коренные американцы, говорящие на языке Фокс, легендарные радисты-шифровальщики, хотя Навахо более известны в этом аспекте.

Я не смогла найти доказательства тому, что радисты-шифровальщики когда-то посещали Блетчли-Парк, как и не смогла отыскать доказательств того, что не посещали. Порою жизнь страннее вымысла.

Группа из двадцати семи мужчин из племени Мескваки записалась в армию США в январе 1941 года; восемь из них обучались устной передачи данных кода. В 2013 году они были награждены Золотой медалью Конгресса США в знак признания их заслуг, однако, к сожалению, к тому времени все они погибли. Награда была принята членами общины Мескваки.

Хотела бы поблагодарить Джонатана Буффало из организации «Народ Мескваки» за проверку фактов в этой истории.

Даже если я сделала все возможное, чтобы передать колорит и честно рассказать о жизни во время Второй мировой войны, или о Строберри-Пойнт и дорожном путешествии, любые ошибки — мои и только мои... не забывайте, что это художественное произведение.

Дополнительные примечания есть в Приложении.

Спасибо,

Джейн x

ПРИЛОЖЕНИЕ

• Взгляните на стену шифровальщиков в Блетчли-Парк:

• https://bletchleypark.org.uk/codebreaker-wall/

• Приземлимся на одном крыле, молясь

• Дружинница — Женская земледельческая армия, известная как Дружинницы, заменили фермеров, ушедших на войну www.womenslandarmy.co.uk

• Реальные люди, работавшие в Блетчли-Парк, которые были упомянуты в «Лиловом „Кадиллаке“»: Алан Тьюринг, командир эскадрильи Роберт Хамфрис, военачальник Трэвис, Кристин Брук-Роуз, Джейн Фосетт, Мейвис Бейти, командир Так и бригадир Тилтман.

• Другие реальные люди, упомянутые в ходе повествования: Лорд Хо-Хо, Ола Рексрут.

• Кроули-Грейндж также является реальным местом.

Notes

[

←1

]

Джон Ройстон Эванс в возрасте 20 лет действительно был старшим радистом на пароходе «Бэрон Огильви», когда тот был торпедирован в сентябре сорок второго. Джон продолжал посылать сигналы бедствия, когда корабль начал тонуть, и действительно спас множество жизней, сумев спустить на воду спасательную шлюпку правого борта, за что и получил орден Британской империи. Однако он не работал в Блетчли, и я упоминаю его в книге только потому, что он приходился двоюродным братом моей покойной матери и заслуживает того, чтобы о нем помнили за героизм, который стоил ему душевного спокойствия. Сегодня мы называем это посттравматическим стрессовым расстройством. — Примечание автора.

[

←2

]

С яп. — Доброе утро. Как поживаете?

[

←3

]

С яп. — Нормально. Благодарю, лейтенант.

[

←4

]

Каламбур: В Америке судорогу называют «charley horse». Первое слово созвучно с именем сержанта Чарли Блэка. — Примеч. пер.

[

←5

]

Рональд Мантинг и Гарри Дейл — двое парней, погибших на корнуоллском пляже в 44-м: они наткнулись на мину, занесенную приливом. Парни были родом из северного Лондона, их отправили в Корнуолл из соображений безопасности. Их родители погибли во время Лондонского блица. Я перенесла их горькую историю на два года вперед. Увидев надгробие Рональда, я была глубоко тронута. — Примечание автора.

[

←6

]

Этот неприятный случай произошел с моей мамой в отеле в Ладлоу, Шропшир. Она была потрясена и расстроена не меньше, чем Сильвия в «Лиловом „Кадиллаке“». Подобная сцена также показана в фильме Ричарда Гира «Янки», основанном на реальных событиях. В 43-м в одной из деревень Лестершира группа белых американских военных полицейских начала измываться над чернокожими американскими солдатами возле паба. Британские выпивохи встали на сторону американских солдат. За этим последовали волнения. Семь американских военнослужащих были тяжело ранены, а более тридцати темнокожих солдат были впоследствии отданы под трибунал. Мне не удалось выяснить, были ли предъявлены обвинения членам парламента или донесения властям.

Кроме того известно, что Армия США запрещала афроамериканским солдатам жениться на британских возлюбленных. — Примечание автора.

[

←7

]

Слово можно истолковать и как «бита», и как «летучая мышь». — Примеч. пер.

[

←8

]

Каламбур: созвучие глагола «to lose» (потерять) с названием городка на юге Франции, Тулуза. — Примеч. пер.