◈ Автор: Стефани Бразер

◈ Книга: «Проданная сводным братьям»

◈ Серия: «Выставленная на аукцион — 1»

◈ Содержание: 19 глава + Эпилог

◈ Переводчик: Denika

◈ Редактор: Иришка К.

◈ Обложка: Wolf A.

Переведено для группы « Золочевская Ирина и её ДРУЗЬЯ »

Внимание!

Текст переведен исключительно с целью ознакомления, не для получения материальной выгоды. Создатели перевода не несут ответственности за его распространение в сети. Любое коммерческое или иное использование, кроме ознакомительного чтения, запрещено.

Приятного прочтения!

1. Цена невинности

Хонор

За несколько мгновений до начала аукциона я не могу усидеть на месте. Кремовый ковёр под моими босыми ногами мягок, но всё во мне натянуто, как лук, приготовленный к выпуску стрелы.

На экране моего компьютера высвечивается целевая страница аукциона, на цифровых часах отсчитываются секунды до начала торгов.

Пятьдесят девять секунд.

Моё изображение занимает половину экрана.

— Наденьте белое, — инструктировал организатор аукциона. — Белый цвет является синонимом девственности, и мы хотим, чтобы участники торгов были поражены вашей невинностью.

Когда я заколебалась, он напомнил мне, что это, вероятно, увеличит сумму ставок, а это, в конце концов, и было целью.

Пятьдесят одна секунда.

Платье, в котором я на фотографии, не слишком сексуальное. Несмотря на вырез с открытыми плечами и облегающий силуэт, в нём есть что-то скромное. Кремовый атласный бюстгальтер без бретелек и трусики под ним, я полагаю, неброские и девственные.

Я понятия не имею, что за мужчина покупает девственность незнакомки. Тот, кто хочет контролировать, завоевывать. Тот, кто хочет забрать у женщины что-то, что она никогда не сможет вернуть. Тот, кто хочет что-то сломать и забрать этот трофей разрушения. Захотят ли они сдержанную женщину или уверенную в себе женщину? Разве сломить покорного человека более привлекательно?

Эти вопросы слишком долго крутились у меня в голове, пока я делала фотографию.

Я решила смотреть в камеру, потому что я та, кто я есть. Храбрая. Способная преодолеть свои страхи. По крайней мере, я пытаюсь быть такой.

Тридцать девять секунд.

Может, я и невинна в сексуальном плане, но у меня была своя доля трудностей. Я видела и слышала вещи, которые хотела бы стереть из своей памяти, но не могу. Я научилась жить с воспоминаниями, которые цепляются за тайники, как тени, оставляя лишь крошечное отверстие для света в центре.

Двадцать пять секунд.

Я делаю глубокий вдох, задерживая его, чтобы расправить мышцы, опоясывающие мою грудную клетку, которая ощущается сжатой и похожей на тиски.

Количество участников, ожидающих в зале виртуальных торгов, неуклонно растёт.

— Вы будете пользоваться спросом, — сказал мне аукционист. — Светлые волосы и голубые глаза всегда в фаворитах, — он ухмыльнулся, как будто я должна чувствовать себя прекрасно от его заявления, но это не так.

Я не выбирала свою внешность. Это то, что я унаследовала от своей мамы. То, что снаружи, в любом случае, всего лишь оболочка.

Четырнадцать секунд.

Мои достижения и черты характера перечислены под изображением. Тем не менее, я готова поспорить на деньги, которых у меня нет, что большинству участников торгов всё это будет безразлично. Их интересует только моё тело и опыт наслаждения им. Неважно, что у меня есть разум со своими желаниями и нуждами.

Три секунды.

Я замираю перед экраном, когда обратный отсчёт подходит к концу.

Одна секунда.

Аукцион идёт в прямом эфире, и вместе с ним я внезапно начинаю осознавать каждую частичку своего физического «я»: шум крови в ушах, учащённый пульс моего сердца, напряжение моих мышц, как будто я готовлюсь к нападению, и шипение дыхания, когда оно проходит через мои губы в самый центр меня.

Я наблюдаю, как на экране появляются цифры.

Имена пользователей отображаются рядом с суммами ставок, которые растут так быстро и высоко, что у меня кружится голова, и я хватаюсь за край консоли из орехового дерева. Кажется, что земля уходит из-под ног с каждой новой ставкой, и с каждым новым повышением меня переполняет пьянящая смесь страха и надежды.

Это происходит на самом деле.

Деньги, которые мне нужны, чтобы расплатиться с долгами и войти в будущее, полное возможностей, достаточно близки, чтобы их можно было потрогать.

Вопросы мелькают в строке сообщений на экране по мере замедления ставок.

Вы бы приняли предложения на более чем одну ночь?

Я сажусь, чтобы ответить.

«Да», — я печатаю, зная, что возможность дополнительного времени только увеличит ценность ставок. Я была готова к этому. Аукционист предложил отказаться от первоначальных условий предложения, чтобы повысить цену ближе к концу.

Возникает ещё один вопрос:

Приняли бы вы предложение от трёх мужчин?

Трое мужчин? Я не готова к подобному вопросу. Отдать себя одному мужчине в обмен на деньги — достаточно трудное решение. Трое — это душераздирающе. Как бы трое мужчин лишили меня девственности? Мой рот приоткрывается, когда я пытаюсь представить, на что это могло бы быть похоже, представляю что-то, что кажется слишком жестоким, оскорбительным и ужасным.

Не часто мы сталкиваемся с вопросами, которые бросают вызов сути того, кто мы есть, и тому, как далеко мы готовы зайти, чтобы выкарабкаться из ямы и стремиться к несбыточным мечтам. Я никогда не думала, что это станет моей реальностью.

Я знаю, что аукционист наблюдает. Он видит вопрос и ожидает, что я отвечу. Прежде чем у меня появится шанс что-либо ответить, появляется другое сообщение от того же имени пользователя.

Мы были бы готовы заплатить больше.

Больше.

Насколько больше это того стоило бы? Сколько денег мне понадобится, чтобы подавить все свои тревоги и справиться с тем, что будет дальше? Прямо сейчас ставки находятся не там, где мне нужно, и я буду опустошена, если в конечном итоге мне придётся заключить контракт на сумму, которая не погасит все долги, в которых я тону.

Дрожащими пальцами я набираю слова, которые никогда не думала, что услышу от себя:

Да, но ставка должна быть вдвое больше последнего предложения от одного участника.

Мой желудок скручивает, но какой у меня выбор?

«Что изменят два лишних мужчины?» — спрашиваю я себя. Я всё ещё теряю то же самое. Мне всё ещё приходится жить с воспоминаниями до конца своей жизни. По крайней мере, с деньгами у меня будет причина оставить прошлое позади. Я могу запечатать всё это в коробку и похоронить.

Я представляю себе хитрое выражение лица аукциониста. Его комиссионные будут огромными, но я не могу сильно на него обижаться. Я бы никогда не дошла до этого сама.

Вдвойне.

Ставки растут. Выше. Выше. От текущей цифры у меня горят глаза, но этого всё равно недостаточно. Ещё одна заявка.

И ещё одна.

Выше.

Выше.

Неужели я действительно стою так много?

«Помни, ты — самое дорогое, что есть в моей жизни», — как сказала бы моя мама. Мы играли в игру, в которой я говорила ей, что люблю её больше, но она всегда качала головой и восклицала «невозможно» с таким сияющим выражением лица, что мне казалось, будто солнечный луч коснулся моей кожи.

Выше.

Выше.

И за каждым предложением стоит мужчина, у которого денег больше, чем здравого смысла. Мужчина, желающий купить вещь, которую редко дают в обмен на деньги, а не на любовь.

Выше.

Порыв дыхания покидает моё тело, как воздушный шарик, надутый слишком сильно и которому позволили сдуться между ослабевшими пальцами.

Позволят ли себе эти трое анонимов удвоить ставку, которая отображается на экране по истечении последних секунд? Есть момент, когда я думаю, что аукцион закончится тем, что boss69 предложит самую высокую цену. Даже имя пользователя, которое он выбрал, заставляет меня съёживаться. Затем, за секунду до окончания аукциона, объявляется двойная ставка.

Montg232527 выигрывает.

Откидываясь на спинку стула, я прижимаю горячие ладони к щекам, закрываю глаза и поджимаю губы, чтобы сузить свои быстрые вдохи и выдохи.

Montg (Монтг).

Должно быть, это странное совпадение, что победители выбрали это имя в качестве своего логина, в то время как дом Монтгомери — это место, где зародились все мои ночные кошмары. Вздрагивая при воспоминании о звуке, с которым кулак врезался в нежную плоть моей матери, я кладу руки на консольный столик и заставляю себя встать.

Звонит телефон, и я хватаю его, провожу пальцем по экрану и отвечаю кратким

— Алло.

— Хонор, я говорил вам, что у вас всё получится. Я был прав, не так ли?

— Вы были правы, — отвечаю я, стараясь, чтобы в моём голосе не было эмоций.

— Итак, три претендента, да? Я не ожидал, что это произойдёт.

— Я тоже.

— Что ж, я звоню, чтобы сообщить вам, что они подписали контракт. Один месяц, трое мужчин. И за это вы получаете двойную максимальную ставку.

— Один месяц? — я ахаю.

— Да. Согласно условиям аукциона, ставки принимаются в течение одного дня или одного месяца. Вы согласились на продление.

Грохот в моей груди такой, словно в паническом бегстве бизона. Читала ли я об этом в правилах и условиях? Я не помню, но многое из этого кажется чем-то, что происходит с кем-то другим.

— Вам нужно подписать контракт, — говорит он. — Согласно договорённости, вы должны быть доступны в указанное время и в указанном месте.

Я делаю шаг к компьютеру и нажимаю на ожидающий файл, пролистывая вниз, чтобы найти детали первой встречи.

В восемь часов вечера. Клуб «Скарлет». Там указан адрес, но он мне не нужен. Клуб «Скарлет» — клуб только для взрослых, расположенный в том же квартале, что и этот отель. Хотя аукцион не имеет никакого отношения к Клубу, аукционист сказал мне, что он направляет участников торгов туда, потому что это нейтрально и незаметно.

Информация об участниках торгов, и моя собственная будут отредактированы. Это соглашение строго анонимно, чтобы предотвратить преследование — или что ещё хуже — после завершения транзакции. Я использую программное обеспечение для цифровой подписи, чтобы скрепить сделку до того, как у меня возникнут сомнения или сожаление.

Иногда в жизни мы вынуждены идти вперёд. Наше прошлое скрывается за нами, держа в руках пистолет, жёстко вдавливая его в костный хребет нашего позвоночника, не позволяя отклоняться.

Это один из тех случаев.

***

В течение часа я слушаю аудиокнигу, сосредотачиваясь, лёжа на огромной роскошной кровати с закрытыми глазами. Я спокойно отдыхаю в вымышленном мире, где мужчины сражаются, чтобы защитить героиню женского пола от всех суровостей жизни.

И когда на моём телефоне звучит сигнал будильника, я пытаюсь сохранить чувство спокойствия и защищённости, окутывающее меня, как защитное одеяло.

Принятие душа — это странное переживание, как будто я готовлю животное к забою. Когда я мою промежность, я содрогаюсь при мысли о том, что я буду чувствовать там, когда всё это закончится.

Будет ли это приятно? Будет ли больно? Пойдёт ли у меня кровь?

Когда я одета и накрашена, я обуваю ноги в белые туфли на тонких каблуках, бросаю быстрый взгляд на себя в зеркало и провожу руками по белому платью, находя материал тёплым и шелковистым. Я надену маску на глаза, когда доберусь до клуба «Скарлет». Возможно, сегодня вечером я покажу этим мужчинам своё тело, но моё лицо останется закрытым, как и их.

Моя рука дрожит, когда я беру сумочку и достаю ключ-карту со столика у двери. В лифте я прижимаюсь спиной к прохладной зеркальной стенке, ощущая пространство между ног, которое никогда не ощущалось таким тёплым и тесным, как сейчас. Моё восприятие всего тела статично и непривычно, и я снова наблюдаю, как цифры уменьшаются, словно идёт обратный отсчёт времени. Десятый, девятый, восьмой и седьмой этажи. Мой желудок сжимается. Шестой, пятый, четвёртый и третий этажи. Я хватаюсь за перила, нуждаясь в точке опоры.

Второй.

Первый.

Раздаётся толчок, когда лифт останавливается, за которым следует гулкая пауза утробной тишины. Затем двери открываются, и я делаю шаг вперёд, в новую жизнь.

Это всего лишь короткая прогулка, но, кажется, проходит вечность, прежде чем добераюсь до входа в клуб «Скарлет».

Комната двадцать восемь находится на четвёртом этаже.

Я делаю глубокий вдох.

Один месяц.

И затем я буду свободна.

2. Маленький Воробышек

Лайл

— Предоставь Килиану найти самый модный публичный дом в городе.

Мой старший брат игнорирует меня, направляясь к лифту.

Это не публичный дом. Это эксклюзивный секс-клуб. Где-то в роскошном месте, где богатые и развратные предаются своим пристрастиям. Единомышленники встречаются, чтобы разобраться в своих сексуальных пристрастиях. А мы? Что ж, мы встречаемся с женщиной, чью девственность мы купили. Девственность и многое другое.

У меня смешанные чувства по поводу того, что я делю женщину со своими братьями, и я хотел бы зайти выпить в бар, который я заметил в углу вестибюля, но мы опаздываем, а Килу не терпится узнать, стоят ли его инвестиции всех тех денег, которые мы заплатили.

Мы выглядим так, будто пришли на грёбаную костюмированную вечеринку. Мой средний брат Нейт, всегда осторожный, настоял, чтобы мы надели маски. Это обычные чёрные маски, которые закрывают верхнюю часть нашего лица, но они нелепы.

Но лучше мы будем выглядеть глупо, чем кто-нибудь узнает нас и выложит нашу фотографию в Сеть, объяснил он. «Братьев Астон видели в чикагском секс-клубе». Нашему отцу это понравилось бы.

Я не думаю, что нам стоит беспокоиться. Судя по виду этого места, любой, кто может позволить себе прийти в Клуб «Скарлет», многое потеряет из-за плохой рекламы. Конфиденциальность была гарантирована в рамках контракта.

В лифте мои мысли возвращаются к нашей победительнице, которая на аукционе называла себя Маленьким Воробышком. Будет ли она выглядеть так же хорошо, как в Интернете? Прошло слишком много времени с тех пор, как у меня была девственница, и никогда анонимная. Секс уже довольно давно не доставлял особого удовольствия. Когда чего-то легко добиваешься, это никогда не приносит такого удовлетворения, но мой член возбуждается при мысли о Маленьком Воробышке, так что ночь обещает быть многообещающей.

Хотя я не уверен, как я отношусь к тому, чтобы делить её со своими братьями.

— Как это будет происходить? — спрашивает Нейт Килиана, как раз в тот момент, когда звонок указывает на наш этаж. — Кто на самом деле лишит её девственности?

— Конечно, это сделаю я, — сухой смешок Килиана не даёт никаких подсказок о том, серьёзен он или шутит.

— Почему ты должен решать? — говорю я.

Килиан резко поворачивает и ведёт нас по длинному узкому коридору с бесчисленными дверями вдоль стен. Может быть, мне было бы лучше выбрать случайную комнату и отправиться в собственное приключение, вместо того чтобы соглашаться с Килианом и его извращённой одержимостью.

Но Воробышек была очень привлекательной.

— Вообще-то, мы позволим нашей девственнице самой решать, — загадочно говорит Килиан, просовывая карточку в дверь двадцать восьмой комнаты. — Но тот, кто лишит её девственности, должен пригласить нас всех в комнату. Я этого не упущу.

Комната просторная и элегантная, но скудно обставленная, в ней есть только кровать, пара стульев и стол. Стены оклеены обоями с витиеватым рисунком, пара со вкусом подобранных чёрно-белых принтов с изображением обнажённой женской натуры в мягких тонах и большое горизонтальное зеркало рядом с кроватью.

Я перевожу взгляд на женщину, сидящую на краю кровати, сложив руки на коленях. Она крошечная, как следует из её имени, и я боюсь, что кто-нибудь из нас может переломить её пополам или, по крайней мере, повредить крыло.

Она не поднимает глаз, и когда мы подходим ближе, я вижу, что её сложенные руки дрожат, и она крепко сжимает их, пытаясь взять себя в руки.

Что привело её сюда? Судя по её великолепной фигуре, длинным шелковистым волосам и полным, надутым губам, держу пари, ей пришлось отбиваться от многих мужчин, чтобы сохранить свою невинность.

— Маленький Воробышек, — Килиан произносит эти слова одновременно как вопрос и утверждение, и её голова, наконец, поднимается, чтобы посмотреть на нас, и даже сквозь маску я вижу, как расширяются её глаза.

Женщина кивает и продолжает пристально смотреть.

Кто знает, чего она ожидала? Может быть, каких-нибудь пошлых стариков, чьи жены вышли за них замуж ради их банковских счетов, а потом отказались больше раздвигать ноги.

Вместо этого у неё есть мы трое, и, хотя она не видит наших лиц, она, вероятно, может сказать, что у нас гораздо больше энергии, чем у мужчин постарше.

Мы смотрим на неё в ответ, стоя плечом к плечу, образуя перед ней стену, предотвращая любой шанс на побег.

— Как это будет происходить? — спрашивает она. — Вас трое, а я могу подарить девственность только одному.

Кай делает шаг ближе к ней, засовывая руку в карман брюк и перенося вес на одну ногу.

— Я думаю, ты ошибаешься на этот счёт. Выбери число от одного до тридцати.

Сквозь кружево маски её глаза сужаются в замешательстве. Она ждёт объяснений, и когда их не последовало, она, наконец, говорит:

— Четыре.

Кай поворачивается и поднимает подбородок в сторону Нейта.

— Поздравляю, ты выбираешь первым.

Мне требуется мгновение, чтобы сообразить, что Килиан выбирает ту дату рождения, которая ближе всего к этому числу; он использовал эту систему случайного выбора, когда мы были детьми.

— Я возьму её киску, — немедленно говорит Нейт, в его голосе слышится удивление и, конечно же, удовлетворение.

— Ты будешь тем, кто заставит её истекать кровью, — молвит Килиан.

Маленькая девственница на кровати вздрагивает, хотя и пытается скрыть свою реакцию.

Он просит Воробышка выбрать ещё раз, и когда она говорит «двадцать восемь», улыбка Килиана становится хищной. Его день рождения тридцатого, мой — в середине месяца.

— Ты завладеешь её ртом, — говорит он мне с ухмылкой.

Воробышек сглатывает, возможно, сообразив, как Килиан собирается её взять, и её красивое бледное горло выглядит таким нежным, что мне интересно, с каким количеством меня она сможет справиться. Даже при честной ничьей у меня, как обычно, остаются объедки.

Конечно, минет — это здорово, но он ещё лучше, когда женщина знает, что делает. Будем надеяться, что эта девственница уже отсосала много членов, хотя, если судить по её невинному виду, это сомнительно.

Но я с нетерпением жду возможности заставить её заткнуть рот моим членом, и я начну первым.

Маленький Воробышек касается своего лица.

— Маска остаётся, верно?

— Конечно, — отвечает Нейт, когда Килиан колеблется. — Правила в контракте ясны. Анонимность должна быть сохранена. Ты можешь выбрать стоп-слово. Мы чисты, поэтому можем использовать презервативы, а можем и нет. Ты принимаешь противозачаточные?

Она кивает.

— Красный. Моё стоп-слово.

— Почему красный? — спрашиваю я.

— Это универсальное стоп-слово для клуба.

— Тогда это все. Мы оставим тебя, чтобы ты могла начать, — говорит Нейт, жестом приглашая Килиана следовать за ним к двери.

— Только её рот, — напоминает мне Кил. — Мы будем наблюдать, — он кивает на зеркало, которое с двух сторон выходит в соседнюю комнату.

Дверь закрывается с металлическим щелчком, а затем наступает тишина.

— Маленький Воробышек, да? — она наблюдает за мной, но когда я смотрю на неё, она сосредотачивается на руках, лежащих у неё на коленях, и молчит.

— Не хочешь ли чего-нибудь выпить? — спрашиваю я. Вдоль одной стены стоит барная тележка, на которой я замечаю свою любимую марку скотча.

— Нет, спасибо.

Я со всплеском наливаю себе в стакан немного, делаю глоток и поворачиваюсь к девушке, когда проглатываю. Она снова наблюдает за мной и быстро отводит взгляд.

Рядом с кроватью стоит бархатное кресло с золотой отделкой, царственное, как трон, и кажется подходящим местом для действия. Я сажусь, ставлю свой напиток на столик рядом с ним и снова смотрю на неё. Её спина выпрямилась, и теперь она не отводит взгляда.

— Давай сюда, — говорю я.

Её грудь поднимается и опускается с одним глубоким вдохом, прежде чем она встаёт. Её маленькие ручки разглаживают юбку платья, прежде чем она, наконец, делает шаг ко мне.

Рядом со мной декоративная подушка, которую я кладу на пол, приказывая ей встать на колени. Грациозно она опускается в позу, расправляя плечи и высоко поднимая голову, когда смотрит на меня снизу-вверх.

Она действительно красива. Онлайн-снимки не отдали должного её почти прозрачной коже и золотистым волосам. В модном платье, которое на ней надето, она бы отлично смотрелась на вечеринке в летнем саду, а я тот парень, который собирается отвести её за угол дома и заставить отсосать у меня.

Её волнистые волосы такие мягкие, какими кажутся. Я вытягиваю прядь вперёд и кладу её на её обнажённую ключицу. Слабый намёк на линию загара на её плече возбуждает моё желание. Гадая, где ещё есть кожа бледнее, я просовываю пальцы под вырез её платья и нахожу сосок. Я провожу по нему большим пальцем и опускаю платье вниз, так что её ложбинка выступает над тканью.

Она всё это время наблюдает за мной, её глаза под маской не отрываются от моих, пока я напрягаю её соски. Желая увидеть, насколько она храбрая, я провожу пальцами вверх по её шее, где её тёплая кожа пульсирует под моими прикосновениями.

Я провожу пальцем по её полным, бледно-розовым губам вдоль подбородка и ко рту, прежде чем просунуть большой палец между ними.

— Насколько ты на самом деле девственница? Много ли членов было в твоём прелестном ротике?

Маленький Воробышек сильно прикусывает, и я отдёргиваю большой палец.

— Попробуй провернуть что-то подобное с моим членом во рту, и увидишь к чему это приведёт.

С раздражённой настойчивостью я расстёгиваю ремень, делая этот процесс шумным и надеясь, что она нервничает из-за того, что сейчас произойдёт.

Её глаза расширяются при виде моего члена, и он даже не совсем твёрдый. Я обхватываю её подбородок ладонью, и она вздрагивает от моего прикосновения.

Поглаживая рукой её светлые волосы, я ненадолго погружаюсь в далёкое воспоминание, которое не могу полностью ухватить. Мягкие волосы, мои пальцы запутываются в них, скручиваются. Смех и улыбки.

Возвращаясь к настоящему, я кладу руку ей на затылок и притягиваю её вперёд. Мой член твёрд как скала, такой большой рядом с её тонкими чертами лица.

— Открой шире, — говорю я, наблюдая, как её губы приоткрываются, а розовый язычок ждёт чуть дальше. Я планировал не торопиться, но передумал. Я опускаю её голову и одним длинным движением ввожу свой член в её горячий маленький ротик, мой кончик вдавливается в заднюю стенку её горла, вызывая у неё рвотный позыв.

Я позволяю ей слегка отстраниться, затем снова насаживаюсь на неё, глубоко, сильно. На этот раз она не давится, и её поза становится решительной. Вызывающие голубые глаза встречаются с моими, и ощущение нарастает во мне так быстро, что мне приходится приложить усилия, чтобы держать его под контролем.

Я не собираюсь выкладываться в три приёма с этой девушкой. Разве моим братьям не понравилось бы поиздеваться надо мной по этому поводу?

Сделав пару медленных вдохов, я беру себя в руки и откидываюсь на спинку кресла, чтобы насладиться происходящим.

— Соси мой член, как будто это твоё любимое лакомство, Маленький Воробышек.

Я делаю ещё глоток скотча, пока она работает надо мной в своём собственном темпе, её язык скользит по основанию моего члена, её губы широко обхватывают его. У меня были гораздо более умелые минеты, но осознание того, что эта девушка нервничает, добавляет остроты ощущениям.

— Быстрее, — приказываю я, делая ещё глоток. Она подчиняется, её голова наклоняется надо мной с возрастающей скоростью. — Когда я кончу, ты будешь глотать. Может, тебе следовало называть себя Маленькой Ласточкой (прим. перев. — игра слов «Swallow» — означает «ласточка», а также «глотать»), а не Маленьким Воробышком.

В её движениях пауза на долю секунды, но она продолжает сосать меня так, что я почти начинаю думать, что ей это нравится. Это чувствуется в её тихих стонах и в том, как закатываются её глаза, когда я ворчу от удовольствия.

Я ставлю свой напиток и наклоняюсь вперёд, чтобы снова направить её. Последние пару минут ей было слишком легко. Крепко обхватив её затылок, я прижимаю её к себе, пока её губы не оказываются почти у моего основания, а мой член не вонзается в её горло.

Один, два, три таких толчка, и жар пробегает по моему позвоночнику. Мой член напрягается, а затем я снова толкаюсь глубоко, на этот раз выстреливая свою горячую сперму ей в рот и в горло.

Она принимает впечатляющее количество, но я выхожу, украшая её лицо и шею, прежде чем закончить.

Может, я и не получаю от этой девственницы ничего особенного, но я первый, кто оставляет свой след.

Она смотрит на меня снизу-вверх с выражением такой неуверенности, что это заставляет меня остановиться. Мы заплатили за это, но я не хочу видеть, как девушка плачет, или делать то, что последует дальше, невозможным для неё.

Схватив салфетку с тележки, я смачиваю её водой из кувшина и начинаю вытирать её дочиста. Я не тороплюсь стирать все следы того, что только что произошло, наблюдая, как поднимается и опускается её грудь в такт биению пульса.

Когда она сглатывает, её горло делает долгий нервный глоток. Симпатичный Воробышек — маленькая испуганная птичка. И ей есть чего бояться. Следующим будет Нейт, а после него — Килиан.

— Не волнуйся, — мягко говорю я, хотя беспокоиться — это именно то, что ей следовало бы делать. А затем, необъяснимо, я наклоняюсь, чтобы поцеловать её в красивые губы.

На секунду она застывает, но, когда я снова касаюсь её, с её губ срывается тихое дыхание с лёгким намеком на стон.

И я с удивлением понимаю, что ей, возможно, действительно нравится то, что мы с ней делаем.

3. Боль и восторг

Нейт

Когда мы с Килианом выходим из соседней комнаты и возвращаемся в двадцать восьмую, я не уверен, что ожидаю найти. Может быть, плачущую на полу девушку? Но, прищурившись сквозь маску, я вижу, что она сидит в кресле в углу. Лайл стоит у барной стойки, потягивая напиток. Он выглядит самодовольным, и его брюки расстёгнуты.

Наш воробей поднимает взгляд, когда за нами закрывается дверь. Возможно, она думает, что наступила своего рода отсрочка? Но она опускает глаза, когда видит, что мы направляемся к ней.

— Вам, детишки, было весело? — спрашивает Килиан, приподняв бровь.

Лайл просто ухмыляется и поднимает свой бокал.

Девушка выглядит измученной, как будто она только что отсосала десять членов, но я подозреваю, что большая часть этого скорее эмоциональная, чем физическая. То, что она делает, требует мужества. Я признаю это, даже если мои братья этого не понимают.

Я подхожу к ней и глажу её по волосам. Они гладкие и шелковистые, и мне интересно, каково было бы обхватить им мой член. Но сегодня в наши планы это не входит.

Взяв её за руку, я поднимаю её на ноги. Она выглядит ошеломлённой, а её губы припухли. Она делает шаг к кровати, но я удерживаю её на месте. Рано или поздно мы доберёмся до этого, но не сейчас.

Вместо этого я сажусь в кресло, широко раздвигая ноги. Я опускаю её вниз, устраивая её тело у себя на бедре, её ноги между моими. Она устраивается там, что очень похоже на её прозвище, как птица, готовая взлететь.

За исключением того, что она никуда не денется. Мы заплатили за неё хорошие деньги, и я намерен получить то, за чем пришёл.

Весь день, каждый божий день, я — голос разума. Миротворец, который обуздывает самые жестокие порывы Килиана. И кто удерживает Лайла от того, чтобы позволить его горячей голове управлять собой, но сегодня вечером я не терпеливый средний брат. Я даю волю чувствам, и единственный, кого можно контролировать, — это она.

Она дрожит, хотя всё ещё полностью одета. Её платье действительно выглядит немного помятым сверху из-за стараний Лайла. Но я хочу, чтобы она успокоилась, поэтому глажу её по волосам, успокаивая. Когда птичка больше не выглядит так, будто собирается взлететь, я лезу в карман и достаю отрез чёрного шелка.

Лайл открывает рот, чтобы что-то сказать, когда я закрываю ей глаза, но я пристально смотрю на него, и он молчит. Я завязываю повязку на её глазах позади волос, на мгновение оставляя их распущенными. Когда я касаюсь пальцами её маски, её собственные руки взлетают вверх, боясь, что её опознают.

— Всё в порядке, — говорю я своим самым спокойным голосом. — Я просто надену повязку на глаза под маску.

Она кивает, и я так и делаю. Хотя я могу видеть только нижнюю половину её лица, я знаю, что она смирилась с этим и многими другими унижениями сегодня вечером. Но я надеюсь, что она больше не будет воспринимать это таким образом, когда вечер закончится.

Мой член дёргается, когда я отвожу от неё взгляд. Мои братья молчат, сидя на кровати напротив нас, так что всё, что знает наш Маленький Воробышек, — это я. Мои руки в её волосах. Моё бедро под её сладкой маленькой попкой. Моё дыхание ласкает её кожу, когда я убираю волосы с её лица, заправляя их ей за уши.

Её тело расслабляется, и мои губы изгибаются в улыбке. Моя рука на её спине, исследуя то место, где шелковистая ткань переходит в теплую кожу. Интересно, она такая же раскрасневшаяся, как и её лицо.

Притянув её к себе, я прижимаюсь щекой к её макушке, баюкая её. Моя рука гладит вверх и вниз, и она кажется почти загипнотизированной, пока я не нахожу молнию на её платье и не тяну её вниз.

Она задыхается, но я крепко держу её, подавляя сопротивление. Когда я продолжаю поглаживать обнажённую кожу её спины, девушка снова замирает. Я целую её в лоб и опускаю руки к её плечам. Осторожно надавливая, я опускаю полоски ткани, которые натягиваются на её руки. По мере того, как я опускаю бретельки, обнажается всё больше и больше кремовой ложбинки. Она дрожит в моих объятиях, и я знаю почему. Платье едва облегает её сладкую грудь. Ещё одно прикосновение, и оно спадёт до талии.

Но я этого не делаю — пока.

Мои братья теряют терпение, но речь не о них.

— Встань, — шепчу я Воробышку на ухо. Она делает это, и, к её чести, она не делает ни единого движения, чтобы остановить падение платья на пол. Однако её дрожь усиливается. Я вижу это по её безупречной коже.

Я обхватываю её за талию и сажаю обратно к себе на колени, но на этот раз мои ноги сомкнуты, а её — нет. Она смотрит перед собой, её бёдра раздвинуты и оседлали мои. Её сладкая попка, одетая только в маленькие кружевные трусики, прижимается к моей эрекции.

— Поиграй со своими сосками. Сделай их твердыми.

Я вижу сквозь кружево её лифчика, что её розовые бутоны увенчаны тугими бусинами, но я хочу, чтобы она прикоснулась к себе. Она делает это нерешительно, водя указательными пальцами кругами по лифчику. Она ахает, когда я расстёгиваю молнию сзади. Теперь её пальцы приподнимают тонкую ткань вместо того, чтобы теребить эти маленькие твёрдые соски.

— Просунь пальцы под трусики.

Я чувствую, как она сглатывает, но она скользит рукой вниз по животу. Лифчик спадает, и Килиан с Лайлом любуются её безупречными сиськами.

Рука девушки замирает на низком поясе трусиков. Она слегка поворачивает голову в мою сторону.

— Это просто... а остальные...

— Это только мы? — я заканчиваю её вопрос. — Может быть. Только ты и я одни в этой комнате. Или другие могут быть здесь. Наблюдать за каждым твоим движением. Тебе бы этого хотелось, Маленький Воробышек?

Она стонет и извивается одновременно, что звучит и как «да», и как «нет».

— Потрогай свой клитор.

После недолгого колебания её пальцы скользят по плоскому животу и проникают под мягкий материал. Она напрягается, и я знаю, что она касается своего самого чувствительного места.

— Вот так, доставь себе удовольствие. Прикасайся к себе так, как ты делаешь, когда остаёшься одна, — мой голос низкий и рокочущий в её ухе.

Она кивает, её шелковистые светлые волосы прижимаются к моей щеке. Её спина выгибается, когда она гладит себя.

— Какая женщина трогает себя в присутствии незнакомого мужчины? — шиплю я ей на ухо, и она снова стонет. Я раздвигаю бёдра, заставляя её ноги раскрыться ещё больше. — Какая женщина демонстрирует себя таким распутным образом? Почти голая перед тремя мужчинами?

У неё перехватывает дыхание, когда я произношу слово «три», и я киваю своим братьям. Их глаза блестят, они оба протягивают руки, каждый кладёт руку на одно из её раздвинутых бёдер. Она подпрыгивает, когда они дотрагиваются до неё.

— Продолжай играть с собой, — приказываю я.

Килиан хочет рассмотреть получше. Он наклоняется вперёд, в его руке сверкает серебро. Затем её трусики оказываются на полу, разрезанные с обеих сторон, в то время как девушка визжит от удивления.

Господи, хорошо, что я завязал ей глаза. Даже у меня был момент тревоги, когда я увидел нож в руке моего брата. Но Килиан злой ублюдок, хотя и не полный ублюдок. Обычно ему удаётся оставаться на правильной стороне линии.

Обычно.

Теперь, когда наша Воробышек знает, что за ней наблюдают, Лайл хочет шоу.

— Засунь пальцы в свою киску, — говорит он.

— Нет, — резко отвечаю я. — Туда войдёт только мой член.

Лайл ухмыляется. Он думает, что я имею в виду прямо здесь и сейчас, но это не так. В этой ситуации нет ничего нормального, но всё равно это её первый раз, и он будет в постели.

Я обхватываю её сладкие груди, которые представляют собой идеальную горстку, пока она играет сама с собой. Её дыхание учащается, а бёдра двигаются, прижимаясь к моему твёрдому как камень члену через штаны.

Когда кажется, что она совсем близко, я подхватываю её и кладу на кровать. Я сажусь на неё верхом, мои руки прижимают её запястья к матрасу по обе стороны от её головы. Мой рот опускается, и я целую её долго и крепко, пока её стоны не наполняют комнату.

— Держите её за запястья.

Лайл и Килиан забираются на кровать рядом с ней, удерживая её руки в плену, как только что сделал я. Её великолепное тело извивается, и я не могу дождаться, когда заполню её. Я расстегиваю штаны и высвобождаю свою неистовую эрекцию. Я дважды сжимаю член в кулаке, прежде чем натянуть презерватив. Затем я беру её гладкие бёдра и раздвигаю их. Её кожа выглядит такой нежной. Я не могу удержаться, чтобы не провести пальцем по её девственной щелке. Она мягкая и влажная. Готовая для меня. Невинная, пока я не вжимаюсь в неё.

— Ты готова к этому? — спрашиваю её я. Она должна быть готова. Это была её идея. Она планировала это. Она договорилась, чтобы ей за это заплатили. Но я не это имею в виду. Она ждала этого с тех пор, как впервые почувствовала возбуждение между ног, с тех пор, как впервые влюбилась. Это важная веха в жизни любого человека, но особенно для молодой женщины, и я намерен сделать это особенным для неё.

Её дыхание учащается, но она кивает. Я располагаюсь между её ног, головка моего члена ударяется о её великолепные розовые складочки. Я прижимаю кончик к её чувствительному клитору, и она ахает. Всё её тело дрожит. Ожидание. Воробышек снова ахает, когда я подтягиваю её колени к груди. Лайл хватает одну ногу, поглаживая её гладкую кожу, а Килиан берётся за другую. Он ухмыляется, раздвигая её ещё больше.

Я прижимаю головку своего члена к её отверстию, и она напрягается. Моё сердце учащенно бьётся, пока я борюсь за контроль, сопоставляя её потребности со своими. Затем она делает глубокий вдох и прикусывает нижнюю губу, поворачивая ко мне лицо, как будто ищет связи через повязку на глазах. Она готова.

Наклонившись вперёд, я лишаю её девственности одним долгим толчком. Воробышек вскрикивает и вырывается из крепких объятий моих братьев. Я удерживаю себя внутри неё, наслаждаясь тем, как она сжимается вокруг меня.

— Она тугая? — спрашивает Лайл.

— Невероятно тугая. — Я отстраняюсь и снова вхожу в неё, наблюдая, как подпрыгивают её розовые соски, когда её тело раскачивается. Моя рука скользит по её кремовому бедру. — Это похоже на то, чего ты ожидала, Воробышек?

Она пытается отдышаться, когда я вхожу в неё длинными, плавными движениями.

— Это больше, — отвечает она, затаив дыхание, и мы с братьями смеёмся.

— Ты когда-нибудь думала, что потеряешь девственность, когда двое мужчин наблюдают за тобой и прижимают тебя? — я не могу удержаться, чтобы не подразнить её, желая заставить извиваться ещё сильнее.

Она качает головой, а затем вскрикивает, когда я снова глубоко проникаю в неё.

— Ты когда-нибудь думала, что даже не узнаешь имени мужчины, который забрал твою вишенку?

Она снова качает головой, на её щеках появляется слабый румянец. В мои намерения не входит стыдить её.

Мой палец находит её клитор, и она стонет.

— Ты собираешься кончить, когда мой член будет глубоко внутри тебя?

Она приближается. Интересно, насколько это связано с ситуацией. Если за ней перестанут наблюдать, то это будет чертовски интересный месяц. Я меняю свои толчки, некоторые жёсткие и быстрые, некоторые длинные и плавные. Мой палец ласкает её клитор, пока её грудь не вздымается, а хриплые всхлипы не наполняют комнату. Мои яйца сжимаются, когда приближается оргазм, сильный, как приливная волна, но я жду, пока она кончит. Затем я щиплю её за клитор и вхожу в неё до упора.

Крики девушки наполняют комнату, когда она сжимает мой член.

— Блядь, — шиплю я, когда волны удовольствия захлёстывают меня. Ощущения потрясающие. Она такая чертовски тугая, и теперь она доит мой член как профи. Может быть, чувство самодовольства из-за того, что я лишил её девственности при таких обстоятельствах, делает меня засранцем, но меня это не волнует.

Она извивается на кровати, как будто пытаясь вырваться, но её продолжающиеся стоны говорят об обратном. Кроме того, Лайл и Килиан крепко держат Воробышка, наблюдая за ней голодными глазами. Я продолжаю потирать её клитор даже после того, как мой член перестал пульсировать внутри неё. Она извивается, когда удовольствие становится слишком сильным, и я продолжаю двигать пальцем.

Я вытаскиваю член и вижу маленькую струйку крови у неё между ног. Кожа на её груди покраснела, а дыхание всё ещё тяжелое. Но я сосредотачиваюсь на её раскрасневшемся лице. Затем я вижу это, как раз перед тем, как она прикусывает губу — быстрая улыбка.

Это говорит мне всё, что мне нужно знать.

Лайл развязывает повязку на глазах, осторожно вытаскивая ее из-под маски, пока я застёгиваю молнию.

Затем мы все смотрим на Килиана. Он улыбается, глядя на тяжело дышащую девушку на кровати. Кто-то может счесть это очаровательной улыбкой, хотя и немного развязной. Но это мнение изменилось бы, если бы они посмотрели ему в глаза. Даже сквозь маску его взгляд голоден.

Хищный.

Опасный.

4. Сломать или быть сломленным

Килиан

— Моя очередь.

Маленький Воробышек дрожит так сильно, что я вижу это, рябь пробегает от её покрасневшего горла вниз. Я уверен, что не единственный, кто заметил её мимолетную улыбку после того, как Нейт трахнул её, но, если она думает, что я собираюсь быть с ней так же снисходителен, как и он, её ждёт сюрприз. Я могу очень долго играть со своей добычей.

— Ты хочешь, чтобы мы задержались?

— Нет, — я оборвал Лайла, прежде чем он смог закончить. — Я хочу, чтобы она была одна. Только она и я.

Сейчас она не улыбается.

То, как она нервно облизывает губы, делает меня твёрдым, как стальной прут. Она слышит угрозу в моём голосе и не хочет оставаться со мной наедине. Я понимаю это. Это то, что я хочу, чтобы она чувствовала. Пленница. Небезопасная.

Моей, чтобы делать с ней всё, что я захочу.

Она уже поняла, какую девственность она оставила, чтобы подарить мне? Никто не сказал этого прямо, но она должна понимать, что её ждёт. А если она этого не сделает, то узнаёт достаточно скоро.

Нейт смотрит на неё с беспокойством, и в его голосе звучит неуверенность.

— Я думаю, может быть, нам стоит остаться здесь. Помочь, знаешь ли.

— Вон. Вы заявили о своих правах. Теперь моя очередь.

Воробышек смотрит на них, потом на меня, потом снова обратно. Она сглатывает, и я наблюдаю, как работает её горло. Это наводит меня на всевозможные идеи, ни одна из них и близко не похожа на приличную. Некоторые из них едва ли законны. Может быть, она понимает, во что ввязывается, но я в этом сомневаюсь. Она была девственницей, чёрт возьми.

Лайл берёт Нейта за руку и тянет его за собой.

— Пошли. Мы все заплатили за это. Теперь очередь Кила.

Бросив быстрый взгляд на наш приз, затем слегка подозрительный в мою сторону, он кивает.

— Хорошо.

Мгновение спустя дверь за ними закрывается, оставляя только Маленького Воробышка и меня.

Она не встречается со мной взглядом. Её дыхание учащается, как только закрывается дверь, и мне нравится, как я заставляю её нервничать. Я собираюсь чертовски насладиться этим.

— Посмотри на меня, — положив согнутый указательный палец ей под подбородок, я заставляю её поднять взгляд, пока не смотрю прямо в эти большие, красивые голубые глаза. Её черты щекочут далекие воспоминания. Что-то в ней кажется знакомым, но я не могу вспомнить, что именно. Наверное, кто-то, кого я когда-то встречал. Или, может быть, она выглядит как знаменитость. Я не обращаю на них особого внимания, но иногда мне попадаются фотографии. Это не имеет значения. — Ты чертовски красива, даже под этой маской.

Её бледные черты раскраснелись. Она прикусывает нижнюю губу, но нервно, а не откровенно соблазнительно. Меня это всё равно соблазняет. Её трепет как грёбаный наркотик.

— Спасибо, — шепчет она, вероятно, не столько для того, чтобы ответить, сколько для того, чтобы заполнить тишину.

Отпуская её подбородок, я отступаю назад, чтобы раздеться. Я уже снял пиджак и обувь, когда мы начали, но теперь я намеренно расстёгиваю одну пуговицу за другой на своей рубашке.

Она следит за моими движениями, натягивая простыни, чтобы прикрыться, как загнанный в угол зверь, ищущий выход, надеясь, что хищник совершит ошибку.

Я не совершаю ошибок.

— Не прячься от меня. Я заплатил за это хорошие деньги. Убери простыню.

Девушка роняет её, как будто она обожгла её.

Моя рубашка сваливается кучей на кресло, и я расстёгиваю ремень. Щелчок пряжки кажется невероятно громким в тишине. Я позволяю своим штанам упасть и снимаю их. Выпуклость в моих трусах-боксерах невозможно не заметить, и её глаза расширяются, когда она видит. Если она поняла, к чему всё идёт, я не удивлюсь, если она передумает. Не то чтобы это имело значение. Не сегодня.

Я указываю на пол у себя между ног.

— Иди сюда. Достань его.

Она слезает с кровати и становится передо мной на колени, прежде чем взяться пальцами за резинку. Сделав глубокий глоток, она тянет.

Её удивленный вздох, когда мой член выскакивает наружу, приводит меня в восторг. Она стягивает мои трусы до конца, но не отводит с них глаз.

— Возьми его в руку. Поцелуй его, — мои приказы кратки и тихи, но они не терпят возражений. За неё заплачено, и она наша.

Моя.

Она повинуется, её тонкие пальцы, горячие, как огонь, обхватывают меня. Нежно целуя кончик, она гладит меня так, словно понятия не имеет, что делает. Я знаю, что она была девственницей, но ей ведь надо было хотя бы поработать руками, верно? По тому, как она себя ведёт, вы бы так не подумали.

Мой пиджак находится в пределах досягаемости, поэтому я тянусь за ним и роюсь в карманах, пока не нахожу маленький тюбик. Я могу быть жестоким, но я не собираюсь трахаться по сухому. Для собственного удобства, если не для чего другого. Я протягиваю это ей.

— Держи. Чем более мокрым ты меня сделаешь, тем меньше будет больно.

Если и были какие-то сомнения относительно того, что мы собирались сделать, то теперь они исчезли. Она берёт тюбик трясущимися руками и открывает крышку. Сначала она слегка брызгает на пальцы, затем трёт их друг о друга, чтобы прочувствовать это, прежде чем выдавить на ладонь побольше.

Когда она прижимает прохладную смазку к головке моего члена и опускается вниз по всей длине, чтобы распределить её, я, блядь, чуть не теряю самообладание. Это так чертовски приятно, и её озабоченный сосредоточенный взгляд слишком заметен.

Я должен остановить её.

— Хорошо. Более чем достаточно. Забирайся на кровать, колени на край, лицом вниз.

Она кивает и делает глубокий вдох, собираясь с духом. Когда она отворачивается от меня, я замечаю татуировку на её лодыжке. Она маленькая и изящная, изображение богато украшенной птичьей клетки с несколькими птицами внутри.

И снова, словно муха, жужжащая рядом с моим ухом, проблеск похороненного воспоминания прерывает мои мысли, но я отмахиваюсь от него, желая раствориться в этом моменте. Маленький Воробышек открывает мне потрясающий вид на её чётко очерченные лопатки, на ее стройную талию и на самую сексуальную задницу, которую я имел удовольствие видеть собственными глазами.

Задницу, которую я собираюсь осквернить.

Может быть, это из-за обстоятельств. Может быть, просто её фигура в точности в моём вкусе, но я ничего не ждал с таким нетерпением, как этого.

— Хорошая девочка, — шиплю я, когда она встаёт в позу. — Отодвинь свою задницу назад и раздвинь ноги шире.

И вот, дамы и господа, прекрасный пример позы, предназначенной для того, чтобы доставить удовольствие. Я делаю себе пару поглаживаний, просто чтобы убедиться, что я весь как следует скользкий, затем встаю позади неё.

Я выдавливаю ещё одну порцию смазки, направляя её прямо над её анусом. У неё перехватывает дыхание от внезапной первой капли. Большим пальцем я направляю скользкую жидкость вниз, распределяя её по краю, прежде чем надавить внутрь. Она ахает и сжимается вокруг него. Так чертовски туго. Через несколько мгновений у неё будет что-то гораздо большее, что она сможет обхватить.

Я втираю смазку в её кожу, пока мой большой палец легко не заскользит внутрь и наружу. Ей лучше быть готовой. А если это не так, что ж, она сама решила продать себя нам.

Держа одну руку на её бедре, направляя её попку ещё ближе к себе, я использую другую, чтобы прицелиться. Она подпрыгивает, когда мой член натыкается на неё, делая резкий вдох.

Я не тороплюсь. В конце концов, предвкушение — это, по крайней мере, половина дела. Направляя его рукой, я провожу головкой члена по всей ее заднице, убеждаясь, что всё скользкое, прежде чем слегка надавить. Ровно настолько, чтобы предупредить её о том, что сейчас произойдёт.

Мне нравится, когда она напугана. Мне не должно, но, чёрт возьми, мне нравится.

— Это будет больно? — спрашивает она нервным шепотом.

Я провожу свободной рукой по её боку и по плечу, крепко сжимая, как будто пытаюсь удержать её от побега. Она дрожит под моей ладонью.

— Будет ещё больнее, если ты напряжёшься.

Она кивает, и я наблюдаю за её лицом в зеркале, пока она пытается заставить своё тело расслабиться. Я увеличиваю давление.

Ох, блять.

Со стоном она принимает кончик. Она такая чертовски тугая, и становится только туже, когда я вхожу глубже. Затем удивлённый вздох, когда вся головка проталкивается внутрь.

Она сжимает простыни, сминая их в кулаках, сжимая так сильно, что костяшки пальцев белеют. Её дыхание учащённое, напряжённое, когда я всё больше и больше погружаюсь в неё. Примерно через каждый дюйм я останавливаюсь, немного отодвигаюсь назад, а затем продвигаюсь вперёд, вливая смазку глубже. Когда я, наконец, прижимаюсь бёдрами к её попке, полностью погружаясь, я останавливаюсь.

— О, Боже. Пожалуйста, скажи мне, что это всё, — шипит она, как будто не может представить, что может быть что-то большее. Это то, что нравится слышать парню.

— Ты приняла его весь, Маленький Воробышек. Весь грёбаный член.

Резкий выдох с шипением вырывается из её носа, затем она кивает.

— Похоже на то.

Я отстраняюсь, почти полностью выходя, и она стонет от внезапной перемены.

— Иди сюда, — положив руку ей на плечо, я притягиваю её к себе, пока её спина не прижимается к моей груди. Это позволяет мне прошептать ей на ухо: — Я собираюсь трахать твою задницу до тех пор, пока ты не сможешь ходить.

Мне нравятся её тихие, испуганные всхлипы. Это делает меня грёбаным ужасным человеком, но это тот, кто я есть. Или, по крайней мере, кем я стал. Я отбрасываю эту мысль — сейчас не время для самоанализа.

Когда я возвращаюсь, она сжимается вокруг меня, постанывая, когда я заполняю её обратно. Это возбуждение? Или боль? И то, и другое? В любом случае, это чертовски потрясающе.

Смазка нагревается, растекается, делает своё дело, и она приспосабливается ко мне. Я обхватываю рукой её горло, и она стонет. Чёрт, маленькой шалунье действительно это нравится? Я поднимаю другую руку к её груди, захватывая сосок кончиками пальцев и сжимая его, и в награду получаю шипение.

Я наслаждаюсь ощущением её горячей кожи на своей груди, её мягкой плоти в моей руке и биением пульса на её шее под моими пальцами. Я никогда не владел кем-то так безраздельно, и это опьяняет. Она моя, куплена и за неё заплачено. Контракт привязывает её ко мне. Деньги сковывают её. Даже если она захочет, она не сможет уйти от меня.

Мой следующий толчок не такой нежный. Или тот, что после. Я резко шепчу ей прямо в ухо, поскольку она ворчит каждый раз, когда я заканчиваю.

— Мои братья взяли тебя первыми, но приз получает тот, кто последним заявит о своих правах. Весь этот месяц ты будешь моей маленькой игрушкой, игрушкой, в которую я могу войти. Я собираюсь трахнуть тебя в любой момент, когда захочу. Везде. Тебе лучше понять, что ты нам продала.

— Да, — всхлипывает она, и этот звук — сексуальный выброс серотонина прямо в самые примитивные участки моего мозга.

Я сжимаю её горло, её дыхание затруднено под моей ладонью, и я толкаю и притягиваю её в такт своим толчкам. Мои бёдра хлопают её по заднице при каждом погружении, и она такая чертовски тугая. Я не могу сдерживаться так долго, как сейчас, но я хочу, чтобы она, чёрт возьми, почувствовала это. Каждый дюйм наказания.

Я даже не знаю, за что я её наказываю. За то, что продала себя? За то, что она такая чертовски красивая? Я сухо усмехаюсь. Может быть, я просто жесток.

Думаю, в этом виноват мой отец. Фрейд гордился бы мной.

Девушка задыхается. Я сжимаю слишком сильно.

Внезапным толчком я толкаю её обратно на кровать, чтобы схватить за бёдра и убрать руки с её соблазнительного горла. Мои пальцы, впиваясь в её плоть, белеют. Пока она хрипло дышит, я начинаю трахать её так сильно, как только могу, как будто хороший оргазм — это всё, что мне нужно, чтобы изгнать своих демонов.

Она вскрикивает. Я не знаю, от удовольствия это или от боли. Я действую инстинктивно, движимый таким первобытным влечением, что оно борется со мной за контроль.

Блядь.

Я чёртово животное. В этом есть сила, но также и беспокойство. Дискомфорт. Страх перед тем, кто я есть, перед тем, что вонзило свои когти глубоко в моё сердце. То, о чём я стараюсь не думать, если в этом нет необходимости.

Так проще.

Я не такой уж злой. Пару дней после этого она будет неуверенно ходить, но я подарю ей последний подарок на память обо мне.

Скользя одной рукой вниз по её бедру, я провожу по её гладкой коже в ложбинку между бёдер, где нахожу её мокрое влагалище. Его влажность — мой единственный признак искупления.

Она может притворяться испуганной и удивлённой, но её тело говорит правду. Ей это чертовски нравится.

Когда кончик моего пальца касается её увеличившегося клитора, она стонет, резкий звук вырывается из глубины её горла. Я не единственный, кто здесь становится первобытным.

Я тру клитор кончиком пальца, быстро и жестко, так же, как и мой трах. Она дрожит, её дыхание затруднено, и внезапно, с криком, она напрягается. Каждый её мускул напрягается, когда она сжимается вокруг меня.

Иисус, блядь, Христос. Это, пожалуй, самая сексуальная грёбаная вещь, которую я когда-либо видел.

От этого невозможно удержаться. Когда она взрывается, мои яйца сжимаются, и покалывание, сигнализирующее о скором освобождении, становится слишком сильным, чтобы я мог сдерживаться. С рёвом я вхожу до упора и удерживаю себя там. Я кончаю так сильно, что можно подумать, я выворачиваюсь наизнанку.

Может, это из-за обстоятельств, а может, просто из-за неё, но я не могу вспомнить, когда в последний раз кончал так сильно.

Опираясь всем весом на лицо и предплечья, она задыхается, втягивая воздух с хриплыми всхлипами. Я был слишком жесток с ней? Чего она, блядь, ожидала за то, сколько мы за неё заплатили?

Кроме того, она кончила, как чёртов товарный поезд. Ей это вполне понравилось. Чёрт, она дрожит достаточно сильно, чтобы доить мой член до сих пор. Я держу её за бёдра, чтобы она не могла оторваться от меня, пока я не буду готов, но она сопротивляется, как будто всего этого вдруг стало слишком много.

— Оставайся там, где ты есть, — рычу я, потому что здесь всё под контролем. — Ты никуда не пойдёшь, пока я не скажу.

Резко вздохнув, Воробышек напрягается. Можно подумать, я только что ударил её или что-то в этом роде. Какого хрена?

5. То, что было потеряно, найдено

Хонор

— Килиан?

Я думаю, это только мой разум шепчет имя, которое так настойчиво звучит в моём сознании, но когда мужчина позади меня замирает, я понимаю, что мои губы произнесли то же самое.

Это он. Мой сводный брат. Мальчик из моего прошлого, который жил только в моих воспоминаниях с тех пор, как моя мама увезла нас из Монтгомери-хауса посреди ночи и никогда не оглядывалась назад.

Мужчина, повторяющий фразу, которую его жестокий отец произносил снова и снова, когда хотел убедиться, что никто не посмеет перечить его желаниям или выйти из-под его контроля. Мужчина с такой же походкой, таким же пронзительным взглядом, с такими же губами глазами, которые то улыбаются, то насмехаются, как у его жестокого отца.

Так много сходства, которого я до сих пор не замечала.

Когда я оглядываюсь через плечо, лицо Килиана расслаблено, и я не уверена, от облегчения это или от шока. Услышал ли он меня?

Он выходит из меня, оставляя после себя пустоту, которая больше, чем просто физическая.

— Откуда ты знаешь мое имя? — шипит он, отстраняясь с таким самообладанием, что нет никаких признаков разрядки, которую он только что испытал, или напряжения, которое потребовалось, чтобы достичь этого. Как это возможно, когда моё тело изнемогает от удовольствия и нервного истощения?

Я хочу сказать ему, что знаю не только его имя. Мужчина, который пользовался моим ртом, и мужчина, который лишил меня девственности, также мои сводные братья. Лайл и Нейт. Неужели это они?

Конечно, это так и есть.

Теперь, видя это, я не понимаю, как я не осознавала этого раньше.

Но из-за моей тревоги, боли и удовольствия мне потребовалось слишком много времени, чтобы докопаться до истины.

Я продала себя трем мужчинам, которые когда-то были моими сводными братьями, но то, что они только что отняли у меня, ни один брат не должен отнимать у сестры.

И я не знаю, что делать. В моей голове проносится наша общая история. Дни, которые мы проводили, бегая по парку и играя в прятки, ночи, которые мы проводили в гостиной, смотря детские передачи по большому телевизору. Килиан и его братья были моими друзьями и товарищами по играм. На какое-то время они стали единственными родственниками, которые у меня когда-либо были.

Пока мне не пришлось уехать с мамой.

Первые несколько месяцев я так скучала по ним, что моя подушка всегда была мокрой перед сном. Хотя я была маленькой, я знала, что происходит в доме. Не только по маме, но и по мальчикам. Я знала, что без мамы насилие и гнев, которые обрушивал на них отец, будут только усиливаться.

Килиан, в частности, пострадал от рук своего отца. Может быть, потому, что он был старшим, а может быть, потому, что он был единственным, кто продолжал высоко держать голову и встречать разъярённого Дика Эстона, даже когда это только усиливало его гнев.

Когда я видела его в последний раз, он был бесстрашным ребёнком.

Теперь это мужчина, глаза которого горят под маской тем же самым взглядом, который я видела тысячу раз до этого.

Моё дыхание прерывистое, мысли путаются, я подавлена, потому что должна чувствовать отвращение и сожаление, но я не чувствую ничего из этого.

Килиан, Нейт и Лайл здесь. Они настоящие, цельные, сильные мужчины с телами, созданными для греха. Возможно, их отец пытался запугать их и избивать до тех пор, пока они не были сломлены, но у него ничего не вышло.

Этот огонь внутри них, который выплёскивался на мою кожу, оставляя синяки и сильное жжение, исцелил ту часть меня, которая всегда была уязвлена. Это та часть, которую я пыталась похоронить, потому что смотреть в лицо реальности ситуации, в которой они оказались, было слишком тяжело.

Килиан подходит на шаг ближе, его взгляд скользит по моим растрёпанным волосам и истерзанному телу, наконец, натыкаясь на мой широко раскрытый взгляд, в то время как я смотрю на него, не веря своим глазам.

— Кто ты? — шипит он. — В какую игру ты играешь?

Подозрение, сквозящее в выражении его лица, выводит меня из ошеломлённого молчания.

— Хонор, — тихо произношу я, и у меня перехватывает горло, когда произношу своё имя. — Я Хонор, Килиан.

Как только до Килиана доходят мои слова, он отшатывается. Это мимолётный момент, когда он кажется совершенно растерянным. Его грудь поднимается и опускается при двух глубоких вдохах, а руки опускаются по бокам. Затем, как будто он сложил все свои чувства в коробку и захлопнул крышку, его осанка выпрямляется, а лицо превращается в бесстрастную маску.

— Хонор, — выплёвывает он, как будто моё имя имеет отвратительный вкус у него во рту. Как будто он считает, что у меня вообще нет чести. Он делает шаг вперёд, и я прижимаюсь спиной к кровати, используя свои руки, чтобы увеличить расстояние между нами, но с каждым моим движением он продвигается вперёд, пока его руки не оказываются по обе стороны от меня на кровати.

Он совсем другой. Время заострило его челюсть и укрепило надбровные дуги. У него широкие плечи и мускулистые руки. Всё мальчишество покинуло его, и на смену ему пришли внушительная мужественность и скрытая дикость, бушующая ярость и негодование, скрываемые за тщательной маскировкой.

— Я должен был это заметить. — Он поднимает руку и касается кончиков моих волос, пока изучает их. — Я должен был обратить внимание на твои волосы.

Его пальцы скользят по моей голове, и он начинает развязывать ленту, которой крепиться моя кружевная маска.

Моё сердце бешено колотится в груди, но я стараюсь держать дыхание под контролем. Если я чему-то и научилась, живя с отцом Килиан, так это тому, что страх для мужчин, которым нужно доминировать, подобен подливанию керосина в огонь. Представляла ли я, что Килиан будет так похож на своего отца? Определённо нет. Он никогда не был жестоким. Он никогда не был брутальным. Может быть, серьёзным и сердитым из-за своей ситуации. Это было понятно. Но использовать жестокие слова своего отца? Это что-то новенькое.

Когда маска соскальзывает, Килиан всматривается в моё открытое лицо. В его глазах мелькает узнавание.

Я знаю, что похожа на свою мать. Возможно, для него это всё равно, что смотреть на человека, который исчез из его прошлого.

— Хонор, — тихо произносит он, и на секунду он становится похожим на того Килиана, которого я знала раньше. Мальчик, который читал мне сказки на ночь, когда я не могла уснуть. Мальчик, который не раз вставал передо мной, чтобы отвлечь внимание своего отца. А потом всё это исчезло.

Я хочу прикрыть своё тело, чтобы оно было защищено от его пристального взгляда, но я лежу поверх простыней, так что мне не за что зацепиться. Он видел всё, что только можно было увидеть, но от этого не легче находится перед ним обнажённой. Маска исчезла. Он знает меня. Не только каково это — проникать глубоко в моё тело, но и каково это — смеяться и плакать вместе со мной. За тот год, что мы провели вместе, мы разделили так много общего, и всё это висит между нами, как крошечные нити, связи, которые так легко можно было бы разорвать.

— Я не знала, — говорю я, прежде чем он успевает спросить.

— Не знала чего? — спрашивает он.

— Не знала, кто ты, пока всё не закончилось.

Килиан не отвечает, но его молчание наполнено недоверием. Он задаётся вопросом, не спланировала ли я всё это? Я не могу представить, что, по его мнению, я выиграю от этого и как я вообще этого добьюсь. Весь аукцион был анонимным. Единственным намёком, который дали эти мужчины, было их имя пользователя, но даже это не было очевидным. Я не выбирала их в качестве победителей аукциона. Они предложили самую высокую цену.

Я точно знаю, что они понятия не имели, что торгуются за меня. Это не было намеренным актом, направленным на то, чтобы соблазнить их почти сводную сестру.

Всё это просто ужасный поворот судьбы.

— Не имеет значения, кто ты, — в конце концов произносит он таким холодным тоном, что у меня мурашки бегут по коже на руках и груди. — Это то, на что ты надеешься, раскрывая себя? Неужели ты думала, что мы просто отойдём в сторону и позволим тебе нарушить условия контракта?

Дверь щёлкает, и, хотя я ничего не вижу за широкими плечами Килиана, я чувствую присутствие Лайла и Нейта в комнате.

Они наблюдали за нами?

Это глупая мысль, потому что, конечно, так оно и было. Килиан, возможно, хотел побыть со мной наедине, но всё это дело касается их троих. Какой бы ни была причина, по которой они приняли участие в аукционе и пришли в «Клуб Скарлетт», это была совместная операция.

— Что происходит, Килиан? — спрашивает Нейт.

Я думаю, они наблюдали за происходящим, но не слышали, что обсуждалось шёпотом.

— Наша прелестная маленькая девственница не незнакомка, — шипит Килиан.

По деревянному полу раздаются шаги, и вот слева от Килиана появляется Лайл, а справа от него — Нейт. Они пристально смотрят на меня и почти сразу узнают.

— Блядь, — бормочет Нейт.

— Хонор? — Лайл выдыхает, его горло сжимается так же сильно, как и моё. Я всё ещё ощущаю вкус его спермы у себя во рту и не знаю, что я чувствую по этому поводу.

— Именно. — Килиан выпрямляется, складывая руки на груди, отчего его бицепсы угрожающе выпячиваются.

Я быстро сажусь, подтягиваю ноги, чтобы прикрыть грудь, и крепко обхватываю их руками. Если бы я видела себя со стороны, я бы, наверное, почувствовала себя униженной из-за того, какой маленькой и жалкой я, должно быть, выгляжу, но моя нагота развеяла всю мою ярость или негодование.

— Как? — спрашивает Нейт.

— Чёртово дурацкое совпадение, — рычит Килиан. По крайней мере, он понял, что нет альтернативы тому, что судьба вмешивается в наши жизни. Однажды нас разлучили, а потом снова свела вместе таким ужасным образом.

Лайл отступает на шаг, словно ошеломлённый тем, что он со мной сделал, и тем, что это теперь значит. Нейт опускает глаза и издаёт долгий и хриплый звук, не в силах больше даже смотреть на меня. Но Килиан не сталкивается ни с каким кризисом, а если и сталкивается, то хорошо его скрывает. Улыбка мелькает в уголках его губ, и он наклоняет голову вправо.

— Это ничего не меняет, — произносит он. — Контракт остаётся в силе. По крайней мере, теперь нам не нужно носить маски. Мы можем видеть милое личико Хонор, и она может наблюдать за нами каждую минуту и каждое взаимодействие.

— Нет — я быстро выдыхаю, прежде чем успеваю обдумать своё сопротивление и то, что это может значить для меня. Контракт полон пунктов, и пока я не изучу его в деталях, я понятия не имею, есть ли у меня способ выйти из него, не ввязываясь в юридические разборки с людьми, достаточно богатыми, чтобы уничтожить меня. Я начинала с долгов, надеясь заработать на этом обмене достаточно, чтобы начать новую жизнь, но вместо этого моя старая жизнь снова тянет меня вниз.

Я думала, что возненавижу то, что они сделали со мной. Я думала, что буду презирать мужчин, которые считают морально оправданным покупать что-то ценное и незаменимое только потому, что у них достаточно денег. Я боялась боли и страшилась удовольствия, которое они могли мне причинить. Но они играли с моим телом, пока я не сломалась. Они заставили меня наслаждаться тем, что делали, хотя сама мысль об оргазме от рук грубых незнакомцев должна была казаться невозможной.

Килиан наклоняется вперёд и кладёт ладонь мне на горло. Он не сжимает меня, но угроза чувствуется. Сердце в моей груди бьётся в быстром, беспорядочном ритме, когда я смотрю в его ледяные голубые глаза, ожидая.

— Я думаю, ты забываешь, что ты принадлежишь нам, Хонор. Условия контракта ясны. Если ты не хочешь, чтобы всё это было напрасно, я предлагаю тебе очень тщательно продумать, что ты скажешь дальше.

Слёзы обжигают мне горло, и я невольно сглатываю. Я знаю, что Килиан чувствует это, потому что на его губах снова появляется тень улыбки.

— Мы не можем, — говорю я тихо, надеясь, что, если я буду менее категорична, он поймёт, в чём дело. Я не вижу Лайла или Нейта, но их реакции на то, что узнали, что я Маленький Воробышек, было достаточно, чтобы я почувствовала уверенность в том, что они захотят расторгнуть со мной контракт. — Это неправильно.

Килиан смеётся, а у меня такое чувство, будто моё сердце упало с десятого этажа.

— Почему? Потому что мы жили в одном доме более десяти лет назад? Ты действительно думаешь, что это имеет значение для моих братьев или для меня?

— Килиан, — в голосе Лайла слышится нотка предупреждения, и этого достаточно, чтобы вывести меня из оцепенения.

Перехватив руку Килиана, я отталкиваю его и быстро встаю, наклоняясь, чтобы поднять своё платье, брошенное в кучу. Прижимая его к груди, я выпрямляюсь во весь рост и смотрю на троих мужчин, стоящих передо мной, со всей уверенностью, на которую только способна.

— Я дала вам то, что вы хотели, не так ли? Я дала вам то, за что вы заплатили. Но теперь, когда мы это знаем, мы не можем продолжать. Ты, конечно, понимаешь это? — я не жду ответа, прежде чем натянуть платье через голову.

— В контракте всё чётко прописано, — говорит Килиан. — Если ты не выполнишь свои обязательства, деньги выплачены не будут. Всё это будет напрасно.

— Как ты можешь этого хотеть? — спрашиваю я, повышая голос, потому что, несмотря на панику, которую я испытываю по поводу того, что может произойти дальше, я могу думать только о том, какими мы были, когда были молодыми и невинными, и о том, как все невероятно хреново.

— Тебе это не обязательно должно нравиться, — продолжает Килиан. — На самом деле, я думаю, мне бы больше понравилось, если бы ты притворилась, что ненавидишь то, что мы с тобой делаем. Потому что это было бы притворством, не так ли, Хонор?

— Нет, — повторяю я. — Мы не можем.

У Килиана сводит челюсти, и Нейт с Лайлом поворачиваются к брату. Я жду, что они вмешаются, но они этого не делают.

— Не знаю, почему я ожидал от тебя большего, — произносит Килиан сквозь стиснутые зубы. — Конечно, ты откажешься от своих обязательств, как это сделала твоя мать.

От боли, которую я испытываю от его слов, у меня перехватывает дыхание, потому что, несмотря на то, что они произнесены с таким гневом и предназначены для того, чтобы ранить, они раскрывают что-то фундаментальное в Килиане. Всё это — маска, скрывающая его раны. Злоба в его тоне и резкость во взгляде — это потому, что он понятия не имеет, как ослабить бдительность. Я могла бы наорать на него за многое. Как моя мама плакала от чувства вины за то, что бросила их. Как я слышала, как она отчитывала Дика за то, как он обращался со своими сыновьями, и как она была опустошена, узнав, что ему удалось скрыться от следствия, воспользовавшись своим кошельком. Она чувствовала себя совершенно беспомощной, и это преследовало её. Но в данный момент ничто из этого не изменит Килиана, и я не позволю ему сделать из меня игрушку, чтобы ранить в извращенной игре мести.

— Просто забудь о деньгах, — говорю я. — Забудь, что ты когда-либо видел меня снова. Всё это было ошибкой.

Когда я направляюсь к двери, Лайл протягивает руку и берёт меня за запястье. Наши взгляды встречаются, и он открывает рот, чтобы заговорить, но не произносит ни слова. Одним легким рывком я освобождаюсь и выхожу за дверь так быстро, как только могут мои неуклюжие руки.

«Этого не может быть», — думаю я, поднося руку ко рту, и шок, наконец, овладевает моим телом. Я спешу по коридору, хотя всё болит: челюсть, соски, бёдра и между ног. Но, по большей части, моё сердце разбито.

Мои сводные братья купили меня и использовали. Они лишили меня удовольствия и боли.

Но хуже всего то, что они совсем не похожи на тех милых мальчиков, которыми были раньше.

Дик сломал их, как сломал мою маму, и осознание этого заставляет меня плакать.

6. Связывая ей крылья

Лайл

— Мы были близки в детстве. Я заставлю её передумать, — говорю я братьям, прежде чем последовать за Хонор к двери.

Она собирается войти в лифт, и я бросаюсь догонять её. Я не могу потерять её. Только не снова.

— Подожди! — я подхожу к ней как раз в тот момент, когда двери вот-вот закроются, и просовываю руку между ними. Она испуганно поднимает голову, привалившись к стене. По её лицу текут слезы.

— Хонор. — Так приятно снова произносить её имя после стольких лет, даже если она не смотрит мне в глаза, и это словно нож, вонзающийся мне в живот.

Мне всё ещё снится эта девушка, чаще, чем я хотел бы признать. Каждый раз, когда это происходит, я просыпаюсь с чувством опустошенности, и я всегда лелеял надежду, что смогу увидеть её снова.

Но не так.

— Хонор, прости.

Двери за мной закрываются, и её глаза расширяются от осознания того, что мы заперты в этом маленьком пространстве. Она отодвигается от меня подальше, и нож вонзается всё глубже.

— Ты не можешь уйти, — говорю я. — Мне нужно с тобой поговорить.

Она продолжает смотреть на мои губы, и я знаю, что она думает о том, что мы только что сделали в двадцать восьмой комнате. Что мы с братьями только что сделали с ней.

Когда я представлял, как увижу Хонор взрослой, я думал о ней как о девочке, которая почти стала мне сестрой. Она была моим другом. Но теперь мой член был у неё в горле. Я держал её и смотрел, как мой брат лишает её невинности, и теперь всё совершенно запуталось.

Всё не может вернуться к тому, что должно было быть... но, возможно, я этого и не хочу.

Двери со звоном открываются, но она остаётся неподвижной в своем углу.

— Куда ты идёшь?

Кажется, мой вопрос заставляет её действовать, и, не говоря ни слова, она проскальзывает мимо меня к двери, но я оказываюсь прямо за ней.

— Ты не можешь уйти, — я кладу руку ей на плечо, но, кажется, отчаяние в моём тоне заставляет её обернуться. — Я не позволю тебе уйти. Не в этот раз.

Она позволяет мне отвести её в дальний конец вестибюля, в нишу, где мы сможем уединиться. Я сажусь на край обитой бархатом скамьи и приглашаю её сесть тоже.

— Чего ты хочешь? — спрашивает она. Её слёзы прекратились, но голос дрожит.

Миллион вопросов роятся в моей голове, и все они борются за то, чтобы ответить первым, пока я пользуюсь возможностью изучить её — её хрупкие черты, прекрасную кожу и эти глаза — как я мог не узнать эти глаза?

— Почему ты здесь? Зачем ты это делаешь? — наконец, спрашиваю я.

Она гордо вздёргивает подбородок, и её потрясающие голубые глаза становятся холодными.

— А как ты думаешь, почему?

По общему признанию, это глупый вопрос. Какая ещё причина, кроме денег, могла побудить её пойти на такое соглашение?

— Что случилось? Причина, — спрашиваю я.

— Это не твоя забота.

Мои руки сжимаются в кулаки, и мне приходится намеренно разжать их. Меня убивает осознание того, что Хонор была в таком отчаянии, что пришла сюда… чтобы сделать это… с мужчинами, которых она считала незнакомцами.

Мне нужно знать, что толкнуло её на такой отчаянный поступок, но сейчас не время давить. Если я смогу убедить её придерживаться соглашения, у меня будет время поговорить с ней, когда она не будет так расстроена.

— В любом случае, сейчас это не имеет значения, — произносит она.

Она сломлена, но изо всех сил старается быть сильной. Мне приходится бороться с непреодолимым желанием схватить её в объятия и убежать отсюда, увезти её куда-нибудь и сделать так, чтобы всё было в порядке.

— Я ни за что не соглашусь на это... целый месяц... — она делает движение, чтобы встать, но я хватаю её за руку и заставляю остаться, мои мысли мечутся.

— Что, если мы сократим срок? Вместо месяца, всего неделя, и ты получишь все деньги.

Она смотрит на то место, где я её держу, но я не отпускаю её. Вместо этого я нежно сжимаю её руку и провожу по коже большим пальцем.

Я не уверен, что то, что я предлагаю, — хорошая идея. Не знаю, стоит ли мне заставлять её проводить с нами больше времени, особенно с Килианом, но я просто не могу позволить ей снова ускользнуть.

Она смотрит в потолок, размышляя, поэтому я повторяю свою просьбу.

— Всего неделя, и у тебя будет всё, что тебе нужно.

7. Притворись, что ненавидишь это

Нейт

— Ни в коем случае, черт возьми, нет, — рычит Килиан после того, как Лайл возвращает Хонор и объясняет свою идею. Мой старший брат свирепо смотрит на девушку, но она, очевидно, ничего так сильно не хочет, как уйти и забыть, что это вообще произошло. Лайл — тот, кто хочет, чтобы она осталась.

Выражение лиц моих братьев заставляет меня отказаться от мысли, что, хотя бы на одну ночь я могу освободиться и не быть чертовым миротворцем между ними.

— Просто выслушай меня, — говорит Лайл. Он вообще когда-нибудь раньше встречался с Килианом?

— Давай выпьем и обсудим это, — вмешиваюсь я. — В конце концов, это деловое соглашение. Мы можем обсудить его как разумные люди.

— Условия соглашения уже определены, — огрызается Килиан.

— Лайл? Не мог бы ты принести нам всем по бокалу скотча? И…? — я поворачиваюсь к Хонор.

— Белого вина, — тихо произносит она.

Когда мы выпиваем, Кил устраивается в кресле, напоминающем трон, а Лайл становится позади него. Я сажусь на кровать и похлопываю по месту рядом с собой в знак уважения. Последнее, что Хонор нужно, — это встретиться лицом к лицу со всеми нами троими. Вопреки тому, что она может подумать, сейчас мы не против неё. Или этого не должно быть.

Килиан осушает половину своего бокала и обращается к Хонор.

— Лайл не имеет права менять условия.

— Она собиралась уйти, — говорит Лайл, прежде чем Хонор успевает что-либо сказать.

— Давай выслушаем его, — взгляд, которым я одариваю Килиана, призывает к терпению. — Может быть, мы сможем прийти к новому соглашению, которое устроит нас всех.

— Я сказал ей о неделе, — говорит Лайл. — Это лучше, чем ничего.

— Значит, мы платим за месяц и получаем неделю? — Килиан бросает на Лайла свирепый взгляд. — Тебя не было в тот день, когда в бизнес-школе учили бизнесу?

Хонор делает глоток вина, словно для храбрости.

— Я не могу быть вашей... быть с вами месяц. Или неделю. Не сейчас, когда я знаю, кто вы.

— У меня сложилось впечатление, что тебе нужны деньги, — говорю я. На самом деле, она не очень много рассказывала нам об этом, но я её знаю, по крайней мере, знал раньше. Она ни за что не стала бы говорить об этом без особой необходимости.

— Знаю, но… я просто не могу.

— То, как дрожали твои бёдра, когда ты испытала оргазм, говорит об обратном, — сухо произносит Килиан. — Ты понимаешь, что ничего не получишь, если уйдёшь?

Она сглатывает.

— Понимаю.

Лайл садится на другой край кровати и похлопывает её по колену, как ему кажется, чтобы успокоить. Но я замечаю, как расширяются глаза Хонор, когда мы сидим по обе стороны от неё. Тем не менее, она остаётся на месте, чем я восхищаюсь.

— Пройдёт неделя, прежде чем ты это поймёшь, — продолжает Лайл. — Возможно, тебе даже станет легче, если ты знаешь, кто мы такие.

Я закатываю глаза. Моему младшему брату ещё многому предстоит научиться о переговорах — и о женщинах.

— Мы все пришли в эту комнату не просто так, — начинаю я. — Мы хотели чего-то или нуждались в чём-то. У нас всё ещё может получиться.

Яркая голубизна глаз Хонор, когда она смотрит на меня, почти заставляет меня запнуться на полуслове. Меня до сих пор поражает, что она выросла такой великолепной женщиной. Весь мир должен быть у её ног, но очевидно, что жизнь далась ей нелегко.

— Мы не согласимся на неделю, — заявляет Килиан. Очевидно, он не видит иронии в том, что минуту назад сказал, что Лайл не имеет права говорить за всех нас троих.

— Давайте мы сразу всё проясним, — предостерегаю я. — Это переговоры. Если мы сократим срок с месяца до недели, тогда, возможно, Хонор сможет дать нам то, что мы хотим.

Килиан усмехается.

— Например, что? Мы уже купили право использовать её тело так, как сочтём нужным, в течение месяца, — он допивает остатки скотча. — За исключением всего этого дерьма в контракте о стоп-словах и жёстких ограничениях.

— Так, может быть, мы могли бы... — я так и не успеваю закончить предложение.

Килиан с силой ударяет стаканом по столу рядом с собой и наклоняется вперёд, его глаза сверкают. Чёрт.

— А вот это может быть интересно. — Он склоняет голову набок, рассматривая женщину, сидящую перед ним. Насколько я знаю Килиана, его мозг анализирует всё, что он о ней знает, и решает, за какие рычаги нажать. — Маленькая Воробышек мучается чувством вины из-за неуместности этой ситуации. Как же это неправильно, что мальчики, с которыми она играла в детстве, засовывали свои члены в каждую её дырочку, и как ей это нравилось, что она кончала по нескольку раз. Она хочет денег, но не может смириться с мыслью о том, что ей придётся неделю мучиться чувством вины и стыда. — Его тёмные глаза скользят по мне, а затем по Лайлу, как будто он хочет убедиться, что мы внимательно слушаем его. — Так что, если мы избавим тебя от чувства вины и стыда, Хонор? Ты соглашаешься на отсутствие ограничений и стоп-слов; таким образом, мы можем взять всю вину на себя. Всё, что тебе нужно сделать, это подчиниться нашей воле. Расслабиться и принять это. Притворимся, что мы незнакомы… как будто ничего этого никогда не было.

Это больной и извращённый взгляд на вещи, но Килиан всегда был очарован человеческой психологией. Забавно, что он может читать других людей, как открытую книгу, но не может понять ни слова о своей собственной психике.

Хонор отшатывается от меня. Поверх её головы я вижу, как хмурится Лайл.

— Это прекрасно, — повторяет Килиан, самодовольно ухмыляясь.

— Я... я не могу... — заикается Хонор, и я понимаю, что для неё в этой комнате есть только один мужчина. Мы с Лайлом отошли на задний план, и её взгляд был прикован к Килиану.

— Ты можешь, — рычит он. — Ты была достаточно храброй, чтобы пройти через это с самого начала. Это ключ, Воробышек. Всё, что тебе нужно сделать, это сказать «да», и ты сможешь войти в эту дверь со всем, что тебе нужно. Ты не зря пожертвовала своей девственностью, — я начинаю протестовать, но никто из них не обращает на меня внимания.

— Я не буду, — настаивает Хонор. — Вы не можете заставить меня делать что-либо против моей воли.

— Конечно, мы не можем... Но это не будет против твоей воли, не так ли? Нет, если ты согласишься. В чём дело, Хонор? Ты боишься, потому что знаешь, что тебе это понравится? — он наклоняется вперёд и кладёт руку ей на бедро, забираясь под мягкую ткань платья. Хонор качает головой, но не отстраняется от его прикосновения.

— Тебе нравилось, когда Лайл трахал тебя в глотку, — безжалостно продолжает Кил. — Тебе нравилось, когда Нейт овладевал твоей киской. Я видел, как ты кончала. Тебе нравилась каждая минута этого, — он пприближается к кровати, отодвигая Лайла в сторону. Его лицо находится в нескольких дюймах от лица Хонор, а его рука скрывается под её платьем.

— Тебе даже понравилось, когда я трахнул тебя в задницу, — голос Килиана тих и убийственен. Я едва слышу его, но, судя по тому, как Хонор дрожит рядом со мной, я знаю, что она прекрасно его слышит. — Какой девушке это понравится? Ты должна была испытывать страх и отвращение, но кончила, как дикая кошка. Ты была чертовски мокрой, — он делает резкое движение рукой, и комнату наполняет вздох Хонор. — Ты всё ещё такая.

Её глаза остекленели, когда он погладил её под платьем.

— Я разумный человек. Так что я постараюсь облегчить тебе задачу. Если ты согласишься на неделю, можешь притвориться, что мы незнакомы. Ты можешь притвориться, что ненавидишь то, что мы с тобой делаем, если тебе от этого станет легче. Борись с нами. Кусай нас. Мне всё равно. Ты можешь притвориться, что тебя похитили и заставили, если это сделает всё это более приемлемым, — Кил опускает взгляд между ног Хонор, как будто там происходит что-то, открывающее новую истину. — О, тебе нравится эта идея, не так ли? Тебе это очень нравится.

Ноги Хонор дрожат, а спина выгибается, когда Килиан усердно работает над ней. Её рука опускается на моё бедро, сжимая, пока она борется с растущим давлением. Затем её ногти впиваются в меня, и она вскрикивает.

Килиан прижимается к ней губами, заглушая её стоны. Он овладевает её ртом, выжимая из неё всё до последней капли удовольствия. Когда он, наконец, отпускает Хонор, она прислоняется ко мне, совершенно обессиленная.

— Сколько угодно притворяйся, что тебе это не нравится, но я знаю, что это не так. Ты не можешь скрыть то, что тебя заводит, красотка. Ты хочешь изображать невинность, но на самом деле ты хочешь быть нашей добровольной жертвой, не так ли?

Хонор моргает, всё ещё ошеломлённая силой своего освобождения. Похоже, что Килиан сейчас серьёзно не в себе, но он не ошибается в ответах Хонор. Чем более жестоким и властным он становится, тем больше ей это нравится. Снаружи она невинна, но внутри такая же извращённая, как и мы.

— Мы заключили сделку? — он требует.

Мы с Лайлом затаили дыхание, когда вопрос повис в воздухе. Затем тихий голос произносит слово, которого я совсем не ожидаю.

— Да.

***

— Чёрт, — бормочет Лайл, когда «Клуб Скарлет» остается далеко позади. Килиан за рулём, а я на переднем сиденье. Мой младший брат сидит сзади один, после того как ему не удалось уговорить Хонор отвезти её обратно в отель. Забавно, что она согласилась быть нашей игрушкой на целую неделю, но не доверяет нам подвезти её и на несколько кварталов. — Не могу поверить, что это была Хонор.

— Я не могу поверить, что мы трахнули ее. Все мы.

Я не могу выбросить эту мысль из головы. Я продолжаю прокручивать в голове каждую секунду, когда прикасался к её бледной красоте, и теперь, когда я знаю, кто она, всё по-другому. Я лишил девственности нашу сводную сестру. Я был у неё первым. Хотя я знаю, что ей это доставило удовольствие, у меня в груди давит чувство, что это совсем не то, чего я хотел бы для неё.

— Что сделано, то сделано, — ворчит Килиан, но ему это тоже не нравится. Хонор всегда вызывала в нас сильные чувства, и такой поворот событий выводит это на новый уровень. Как может что-то настолько неправильное казаться таким приятным? У меня это никак не укладывается в голове.

— Но это ещё не всё. У нас впереди целая неделя.

Мой член возбуждается от этой мысли, в то время как разум продолжает твердить мне, как это чертовски неправильно. Не то чтобы я был ханжой. Я совершал извращения с бывшими подругами и знакомыми, но Килиан не отличается умеренностью. Если Хонор должна притворяться жертвой, как мы узнаем, что зашли слишком далеко?

Мысли Лайла направлены в другое русло.

— Интересно, почему она выбрала ник Воробышек?

— Помнишь, как вы кормили птиц, — говорю я, внезапно вспоминая. — В саду, который Виктория посадила на заднем дворе, — Килиан опускает плечи. Мы не часто говорим о матери Хонор.

— О да. Я забыл об этом, — голос Лайла смягчается. — Была одна малиновка, которая ела практически с руки Хонор. Она стояла так неподвижно, а когда малиновка улетала, смеялась так, будто это было лучшее, что с ней когда-либо случалось.

По мере того, как мы едем на север, воцаряется тишина. Цель нашего путешествия волнует всех нас. Монтгомери-хаус. Особняк, который принадлежал семье нашей матери на протяжении нескольких поколений. Место, где Хонор жила с нами.

Место, где нас ждёт наш отец.

Килиан уверенно сидит за рулём, но я чувствую, как его настроение портится. Лайла тоже. Нам нужно придумать план, как, чёрт возьми, Хонор и мы втроём переживём эту неделю, не причинив никому вреда. Если бы это зависело от меня, я бы дал ей денег и позволил уйти. Я бы подавил странное желание, которое она пробудила во мне, и похоронил все воспоминания, потому что я знаю, что так будет лучше для неё.

Но это не вариант. Только не с таким твёрдым намерением Килиана получить то, за что он заплатил.

Но я знаю своего брата. Дело не только в выгодном соотношении цены и качества. Для него это нечто большее, хотя он никогда бы в этом не признался.

И Лайл тоже. Он обожал Хонор, и, увидев её снова, он, должно быть, вспомнил всё это. Сможет ли он уйти сейчас? Скорее всего, нет.

Как всегда, мы не будем говорить об этом. Мы умеем скрывать свои чувства и притворяться, что их не существует.

И, как всегда, мысль о том, что мы увидим папу, выявляет худшую версию нас самих.

Я ни за что не позволю, чтобы это повлияло на Хонор. Мой отец уже достаточно предал её за одну жизнь. Я не позволю этой тьме когда-либо коснуться её, даже если для этого придётся заплатить ей деньги, посадить на самолёт и никогда больше не видеть её по истечении недели.

Но я молю Бога, чтобы до этого не дошло, потому что, несмотря на то, насколько всё это неправильно, я уже предвкушаю встречу с ней снова.

8. Озлобленный герой

Килиан

Монтгомери-хаус — это парадокс мрамора и горгулий, плюща и цветочных клумб, величественное нагромождение камней, искусно превращенное в чудовищное поместье. Он окружён достаточным количеством земли и лесов, чтобы изолировать его от остальной части района, если так можно назвать разрозненное объединение смехотворно дорогих объектов недвижимости, принадлежащих богатейшим из богачей. Это наше право по рождению, всё это часть семейного имущества, которое мы когда-нибудь унаследуем.

Я чертовски ненавижу это.

Слишком много воспоминаний, и не так уж много из них хороших.

Хонор часто играла здесь с нами. Прятки в лабиринте английского сада или купание в пруду за ним. Мы все вчетвером. Мы были единым целым, «грозная четверка», как называла нас Виктория. Пока эта сука не предала нас и не оставила с ним. После всего, что я сделал, чтобы защитить Хонор.

Теперь я мужчина, и сентиментальность — пустая трата времени, но в детстве это было чертовски больно.

Я объезжаю столетний фонтан и паркуюсь прямо перед входом — мраморным чудовищем с римскими колоннами и высокой верандой. Здание нависает надо мной, как дурной сон, огромная тень в свете звёзд. Это тяжёлое напоминание о том, кто мы такие и откуда пришли.

О том, кем мы должны быть.

Я выхожу первым, мне нужен свежий воздух, но Лайл и Нейт быстро следуют за мной. Хлопающие дверцы машины звучат как выстрелы в ночной тишине.

В глубине души я хотел остаться в клубе на всю ночь. Обнаружить Хонор под маской было шоком, но теперь, когда она наша, я хочу, чтобы мои грёбаные деньги стоили того. Моя спина вся в шрамах от всех тех побоев, которые я перенёс, и самое время получить что-то взамен. Если она пробудет у нас всего неделю, я собираюсь показать ей, как это делается, и, если она притворится, что ей это не нравится, будет ещё лучше.

Может, это и к лучшему, что она подождёт до завтрашнего вечера. Позволит её воображению немного поработать. А потом покажу ей, что её воображение — ничто по сравнению с реальностью того, что я собираюсь с ней сделать.

Массивная дубовая входная дверь с выбитой на ней фамильной печатью скрипит, когда я её открываю. Это такая же удачная метафора, как и любая другая, описывающая здешнюю жизнь. Снаружи она чертовски роскошна, но не нужно много усилий, чтобы показать, как мало к ней прилагается заботы.

— Он дома? — спрашивает Нейт. Он бросает взгляд в сторону западного крыла, где находится кабинет отца. Из-под двери в конце коридора пробивается свет.

— Какая, на хрен, разница? — Лайл пожимает плечами. — Старый мудак может гнить. У меня есть другие дела.

Дик-Мудак. Хонор, как ни странно, сама придумала это прозвище. Она была милой, как пирожок, но и умом тоже отличалась. Ричард Эстон для всего мира, Дик-Мудак для своих детей, настоящих или нет. Она не смогла бы подобрать для него более подходящего имени.

Если только это не был Насильник. Нарцисс. Жестокий, неуверенный в себе кусок дерьма. Существует так много возможностей.

Рычащий, прокуренный голос кричит:

— Сейчас середина грёбаной ночи. Где, чёрт возьми, вы были, парни? — его голос отчётливо слышен даже через дверь. Удивительно, как хорошо слышны звуки в старых величественных особняках. Я всегда знал, когда Лайл или Нейт приглашали к себе девушку, если это создавало общую картину.

Думаю, он дома.

— Ребята, делайте что хотите. Я разберусь с ним.

Нейт озабоченно морщит лоб.

— Кил, тебе не обязательно делать это в одиночку.

— Я знаю. А теперь отвали.

Они, вероятно, по привычке, поднимаются по лестнице в спальни. Это то, к чему они привыкли. Я никогда не мог отвести от них внимания, но я старался изо всех сил. В конце концов, я самый старший.

К чёрту мой комплекс героя, но если я не возьму всё под свой контроль, то кто же возьмёт?

Я расправляю плечи, расслабляя их. Папа в последнее время не решается прибегать к физической силе, но от старых привычек трудно избавиться. Он всегда был твёрдым сторонником принципа «пожалей розги, испортишь ребёнка», но я не думаю, что он когда-либо планировал, что будет делать, когда его дети вырастут и станут больше него.

Я не утруждаю себя стуком.

— Сейчас три часа грёбаной ночи, а вы тут торчите, как подростки. Собрание акционеров завтра ровно в девять, и я ожидаю, что вы все там будете. Вам не удастся поставить меня в неловкое положение, — он стоит спиной ко мне. Он широкий и мускулистый. Нет никаких сомнений, откуда у меня это. Даже в его возрасте он не слабак.

Что, чёрт возьми, не так с этой семьей, если первое, что я делаю, входя в кабинет отца, — готовлюсь к драке? Я уверен, что это многое объясняет.

Он находит в шкафу то, что искал, и поворачивается ко мне лицом. С гримасой и мрачным взглядом он перебирает бумаги на столе, чтобы выровнять их, затем откладывает на потом. Он опускается в своё массивное кожаное кресло, почти такое же старое, как и он сам.

— И если ты решил потрахаться с кем попало, тебе лучше быть осторожным. Последнее, что нужно этой семье, — это ублюдок, который всё усложняет.

Я смотрю на него в ответ, отгоняя воспоминания о том, как смотрел на него снизу-вверх, когда был мальчишкой. Когда его лицо искажалось от ярости, когда он расстегивал ремень. Я ненавижу, что он всё ещё заставляет меня испытывать подобные чувства. Но в наши дни мы в основном ссоримся словами.

— Ты единственный ублюдок, который когда-либо понадобится этой семье.

Он недовольно хмыкает. Интересно, что бы он сказал, если бы я рассказал ему о Хонор, но я не буду. Я разговариваю со старым сукиным сыном только тогда, когда это необходимо, и ему доставит удовольствие услышать, что у неё такие неприятности, что она вынуждена продавать себя. Он довольно часто называл её маму шлюхой.

Но мне это тоже нравится, так разве это делает меня чем-то лучше него?

Блядь.

— Что ж, теперь ты здесь, и мы оба не спим, так что иди посмотри на это, чтобы завтра мы оба были готовы. Если ты достаточно бодр, чтобы трахаться, значит, ты достаточно бодр, чтобы притвориться, что берёшь на себя ответственность, — он поворачивает свой ноутбук, чтобы мы могли просмотреть цифры. От необходимости сотрудничать с ним у меня во рту появляется привкус тошноты, но бизнес есть бизнес. И хотя Дик-Мудак, в наших общих интересах, чтобы семейный бизнес шёл хорошо, поэтому в тот день, когда он, наконец, выйдет из игры, мы с братьями сможем возглавить процветающую компанию.

Я устраиваюсь на своём стуле, готовясь к ночи обмена колкостями и надеясь, что он найдёт в себе силы разозлиться и ударит первым.

Выдаю желаемое за действительное.

Но если он это сделает, то, чёрт возьми, последним ударю я.

***

Моё настроение всё ещё было мрачным, когда следующим вечером я оказался у входа в клуб «Скарлет». Даже мысли о том, что нас ждёт Хонор, недостаточно, чтобы избавиться от неприятного привкуса во рту, но я подозреваю, что к концу вечера я почувствую себя лучше, если буду обращаться с ней так, как она того заслуживает.

— С папой мы тоже иногда справляемся, — говорит Нейт. Как бы я ни старалась это скрыть, они с Лайлом знают меня слишком хорошо.

Точно так же, как я знаю, что они не могут. Они никогда этого не делали, и, хотя я принимал на себя основную тяжесть, когда мы были маленькими, сейчас это по-прежнему моя работа. Я всегда буду делать всё возможное, чтобы оградить их от худшего в отце. Нет смысла всем нам страдать.

— Всё в порядке, — вру я.

И всё же, когда мы входим, я чувствую, как расслабляются мои плечи. Когда лифт качается, а мой желудок сжимается при подъёме, кажется, что моё тело знает, куда мы направляемся. Мы приближаемся к концу, и мне становится легче выбросить из головы нашу никудышную семейную жизнь.

Возможно, нам стоит оставить Хонор при себе, просто по этой причине. Мы могли бы платить ей больше. Если у нас чего-то и хватает, так это денег. Разве Виктория не гордилась бы тогда своей маленькой дочерью? Шлюха для братьев Астон.

Где Виктория? Судя по тому, как она всегда заботилась о Хонор, можно подумать, что она всё ещё присматривает за ней.

Я останавливаюсь перед комнатой двадцать восемь. Если Хонор выполнила свои инструкции, она ждёт нас внутри. Обнажённая. Стоящая на коленях. Ослеплённая. От этой мысли у меня натягиваются штаны.

Я открываю дверь.

Зрелище её стройной фигуры на полу, лицом к кровати, с шёлковым галстуком, повязанным вокруг лица, — это самая сексуальная вещь, которую я когда-либо видел в своей жизни. Резкий вздох Лайла говорит о том, что я не одинок.

Её задница в форме перевернутого сердечка напоминает мне о нашем первом разе вместе. Даже когда она опускает руки, видны выпуклости её тяжёлых сисек. Я хочу держать её за них, когда буду трахать ее в раскорячку. Я хочу погрызть их, погружая свой член в её задницу. Я хочу почувствовать, как она сжимается вокруг меня, когда давится членом другого парня. Так много возможностей.

И самое замечательное во всём этом то, что она согласилась позволить нам всё это сделать. Она тоже этого хочет, может быть, даже больше, чем ей это нужно.

Я взвешиваю в руках пучок гладких красных верёвок, уже планируя, куда их прикрепить и как связать её. Я не могу вернуть все те годы, что прошли с тех пор, как они с Викторией оставили нас гнить с нашим паршивым отцом, но я могу дать ей почувствовать, насколько мрачно и безнадежно это было.

— Привет, Хонор. Я надеюсь, ты готова к нам. Ради твоего же блага.

9. Охваченная огнём

Хонор

Я никогда не думала, что могу чувствовать себя настолько оторванной от собственного сознания. Когда Килиан, Нейт и Лайл прикасаются ко мне, слово «нет» с лёгкостью срывается с моих губ.

«Ты можешь притвориться, что мы незнакомы, — сказал Килиан. — Ты можешь притвориться, что ненавидишь то, что мы с тобой делаем, если тебе от этого станет легче».

Мне также не легче от этой мысли. Мы не чужие люди, и, как бы я ни старалась, я не могу ненавидеть ничего в том, что мы вместе.

Я чувствую себя живой так, как никогда не могла себе представить.

И я не могу понять, что значит хотеть отрицать их или бороться с ними, когда я желаю противоположного.

Что это значит — испытывать трепет от того, как они удерживают меня, вздрагивать от пут на запястьях, умолять их остановиться, но мысленно молиться, чтобы они продолжали?

Каждое прикосновение кажется запретным. Каждый момент, когда мы занимаемся этим, опасен и неправилен, но в то же время и верен, и это пульсирует во мне, как грохот перед бурей. Это первобытно и по животному — желать, чтобы мужчины подчинили тебя себе. Это незаконно — говорить им «нет» и воображать, что они меня оскорбляют, а потом радоваться, когда они игнорируют все мои протесты.

Прикосновение грубых пальцев к моей плоти или боль от их укусов приближают меня к освобождению. Резкого голоса Килиана в моём ухе, когда его братья овладевают моим телом, достаточно, чтобы вывести меня из себя.

Я чувствую, что потеряла представление о том, кто я такая и для чего всё это затевается. Удовольствие не входило в мои планы. Раскрытие глубин моих собственных сексуальных пристрастий не входило в мои планы.

Всё запутано, моё сердце туго стянуто верёвками из прошлого и настоящего, так же как мои ноги привязаны к кровати.

Они выглядят совсем по-другому, но я всё ещё вижу намёки на прошлое. Глаза Килиана, которые всегда были внимательными, по-прежнему похожи на бездонные озёра кристально чистой воды. Волосы Нейта немного темнее, чем у блондина из детства, но у них всё та же мягкая волна. У Лайла такие же длинные ресницы, которые обрамляют его угольно-чёрный взгляд и подчеркивают скулы. Я ищу что-то знакомое, хотя мне больно это находить.

— Хонор, — шепчет Лайл, зарываясь лицом мне между ног, его язык дразнит меня до безумия, и когда он доводит меня до оргазма, я вспоминаю, как мы бежали с ним рука об руку с холма, когда мы были детьми, и смеялись так сильно, что чуть не теряли сознание.

Сначала губы Нейта прикасаются к моим губам медленно и чувственно, углубляясь, пока я не начинаю стонать и вспоминать, как он оставлял мне конфеты под подушкой.

Они освобождают мои руки, чтобы я могла прикоснуться к ним, и каждое прикосновение моих пальцев к их коже кажется украденным и мимолётным.

Килиан вонзается в меня так, словно пытается разорвать меня на части силой своего оргазма, но, когда я провожу пальцами вверх по невероятной лестнице его пресса, я вспоминаю, как он велел мне спрятаться, когда его отец яростно барабанил в дверь его спальни.

Я помню, какими они были мальчиками, и мне трудно поверить, что мужчины, которых они мне показывают, — это те, кем они являются на самом деле. Возможно ли, чтобы жизненный опыт исказил душу человека до такой степени, что он перестанет походить на того, кем он был в начале? Могут ли трудности уничтожить нашу сущность?

Я не хочу верить, что это возможно.

Когда Килиан прижимается носом к моей шее, его пальцы запутываются в моих волосах, он шепчет:

— Борись со мной, — и я сопротивляюсь. Моя рука ударяет его по лицу, и в тишине комнаты раздаётся звук, похожий на выстрел. Нейт переносит свой вес на мою перевязанную ногу, с силой прижимая её к кровати, в то время как Лайл держит мои запястья и вытягивает их у меня над головой. Они сжимают меня так крепко, словно хотят, чтобы я была уверена в их силе, и я могу двигать только головой.

— Нет, — стону я, качая головой из стороны в сторону, мои глаза широко раскрыты от страха, но в глубине души я говорю «да»... сделай это… заяви на меня права… владей мной… сломай меня… уничтожь меня.

Бери всё, что тебе нужно, а я притворюсь, что мне это не нравится, если ты этого хочешь.

Когда Килиан проводит шершавым языком по моему набухшему клитору, я вскрикиваю и извиваюсь. Это уже слишком. Слишком хорошо и слишком ужасно. Но чем больше я хнычу, тем чаще он это делает, неустанно стремясь меня погубить. И в момент абсолютной ясности я осознаю нечто настолько мучительное, что слеза скатывается из моих глаз и, невидимая, падает на волосы.

Им нужно это — чувство власти и контроля. Это способ вернуть то, что они потеряли, бальзам для тех страданий, которые причинил им человек, который не любил своих сыновей так, как они того заслуживали.

— На вкус ты как капитуляция, — мрачно шепчет Килиан, уткнувшись мне в бедро. — Сладкая, как полное подчинение. — Его рот снова приближается к моей киске, и я извиваюсь в его руках, которые удерживают меня. — Ты бы позволила мне делать с тобой всё, что угодно, не так ли?

Он произносит это с ноткой насмешки в голосе, как будто моя готовность играть свою роль в этой игре говорит о моей слабости. Он считает, что я недостаточно сильна, чтобы постоять за себя. Он видит во мне худшее в себе и своих братьях.

Но он ошибается. Передача власти и контроля им — это такое же облегчение для меня, как и для них. Я достаточно сильна, чтобы дать им всё, что им нужно. Я достаточно вынослива, чтобы играть свою роль, зная, насколько это их исцеляет, какими бы запутанными они ни были.

Нейт настороженно наблюдает за Килианом. Долгое время брат защищал его, но теперь я вижу, что всё изменилось. Нейт — защитник, потому что Килиан слишком ранен, чтобы держать себя в руках и сохранять самообладание. Кажется, Лайл не отрывает глаз от моего лица, его взгляд становится почти гипнотическим, как будто с каждым мгновением его вера в то, что я действительно Хонор, действительно та девушка, которую он любил, когда был ребёнком, всё больше ускользает от него.

Они так сильно изменились, но и я тоже.

Я увидела в своей маме силу, которой старалась подражать. Я увидела в ней сопротивление и борьбу, которые теперь бурлят во мне.

Эти мужчины проведут эти дни со мной. Они будут чувствовать себя так, как будто они украли, отняли, расхищают, и, возможно, этого будет достаточно, чтобы помочь им справиться со своими желаниями. Возможно, им это больше не понадобится, потому что мысль о том, что они могут стремиться к такому контролю над другими людьми, для меня подобна цунами печали.

Я помню один день из нашего прошлого, когда моя мама ещё работала у них экономкой, до того, как Ричард Эстон сразил её наповал эффектным предложением. Мы, четверо детей, лежали на нашем обширном заднем дворе, как гигантская морская звезда, головами друг к другу в середине, а ногами наружу. Мои волосы запутались в их волосах, а солнце было таким ярким, что я не могла держать глаза открытыми дольше секунды. Мы говорили о глупостях, например, о том, кто самый сильный супергерой и какую суперсилу мы бы выбрали, если бы у нас была такая возможность. Я сказала, что хочу летать, как птица. Лайл хотел лазать, как Человек-паук. Нейт хотел быть сильным, как Невероятный Халк. Килиан долго не мог сказать нам о своём выборе, и когда он это сделал, я протянула руку и взяла его за неё.

«Я хочу уметь становиться невидимым», — вот что он сказал. Даже в то время, когда молодость притупляла моё восприятие, я знала почему.

Выбрал бы он всё ещё невидимость?

Или он предпочёл бы стать антигероем, способным захватить власть над миром?

— Хонор, — резко говорит он, возвращая меня в комнату. — Переверните её, — приказывает он своим братьям.

Они развязывают мои путы и бесцеремонно переворачивают меня, и Килиан, не теряя времени, раздвигает мои бёдра. Его член снова становится твёрдым, что не должно было произойти так быстро. Он хватает меня за волосы, прижимаясь ко мне своим горячим, тяжёлым телом. Нейт и Лайл разводят мои руки в стороны, раскладывая меня на кровати крестиком — знак, оставленный, когда имя не может быть написано.

Когда Килиан снова входит в меня, я испытываю острую боль, которая заставляет меня вскрикнуть, прежде чем за ней последует наслаждение. Он врезается в меня, как отбойный молоток, бесстрастно и механически. Я представляю, как его глаза закрываются от реальности комнаты, запирая его в его собственном мире, пока он пытается изгнать своих демонов.

— Борись со мной, — повторяет он, и я сопротивляюсь, хотя шансы на то, что я смогу освободиться, ничтожны. С каждым моим резким движением Килиан всё глубже овладевает мной, и моё сердце разбивается всё сильнее. Его пальцы впиваются в мою плоть так сильно, что остаются синяки, и, несмотря на то, что он безжалостен в погоне за собственным удовольствием, его рука скользит под моими бёдрами, кончики пальцев находят мой клитор и с идеальным нажимом высвобождают лёгкий оргазм, который грозит вывернуть меня наизнанку, как и его тоже охваченный удовольствием.

Мы, прижатые друг к другу, скользкие от пота, и грудь Килиана тяжело вздымается, когда он пытается восстановить дыхание. Я жду, что он выйдет из меня и пойдёт, чтобы налить себе выпить. Я готовлюсь к тому, что его толстый член покинет меня, но этого не происходит. Вместо этого он продолжает погружаться глубоко, медленно двигая бёдрами, и моё тепло и теснота вокруг него слишком приятны, чтобы от них отказываться. Затем Килиан нежно целует меня между лопаток, и моё сердце замирает.

Тишина в комнате напоминает гулкое эхо в заполненной водой пещере. Килиан застывает, как будто слишком поздно осознал, что делает, и не успел остановиться.

Всего один поцелуй. Кто бы мог подумать, что такая мелочь может быть такой острой, яркой и нежной?

Кто бы мог подумать, что простое прикосновение губ к влажной коже может разбить меня вдребезги?

Из моих глаз снова текут слёзы, на этот раз на подушку. Нейт и Лайл ослабляют хватку, когда Килиан вскакивает с кровати, оставляя меня опустошённой.

Лайл гладит меня по спине, убирая волосы с моего лица. Наши взгляды встречаются в тот момент, когда он понимает, что я плачу, и тихо ругается. Я знаю, что он хочет сказать или сделать что-то большее, чем делает, но он так же запутался в этой ситуации, как и все мы. Рука Нейта быстро скользит по моей спине, когда алкоголь, который наливает Килиан, попадает на дно бокала.

Лайл забирается на кровать и переворачивает меня на спину. Он прижимается своей щекой к моей, вытирая мои слёзы ссадиной на своей щеке.

В детстве мы были одного роста и часто терлись носами друг о друга и хихикали от ощущения покалывания. Помню, когда мама планировала свою свадьбу, я думала о том, что выйду замуж за Лайла, когда мы вырастем. Я нарвала цветов в саду и перевязала их ленточкой, чтобы сделать вид, что это букет. Желание схватить Лайла за лицо и крепко держать его, пока я спрашиваю его, помнит ли он и сможет ли снова стать тем милым мальчиком, такое сильное, но я сопротивляюсь, потому что знаю ответ.

Прошло слишком много времени.

Слишком много воды утекло.

Слишком много лет ожесточили их сердца.

«Вода может пробить трещины даже в самой твёрдой породе», — напоминает мне тихий голос в моей голове. Когда-то Гранд-каньон был просто высоким пустынным плато, и что-то такое мягкое, как вода, проходило сквозь него, как горячий нож сквозь масло.

Лайл покрывает поцелуями всё моё тело, теребя губами кончики моих набухших сосков, его рот горячий, влажный и открытый, когда он касается языком моего пупка. В тот момент, когда никто больше не обращает на меня внимания, я запускаю пальцы в его густые тёмные волосы, лаская затылок лёгкими, как перышко, движениями, от которых он замирает. Если один миг нежности от Килиана может пробить что-то во мне, возможно, многие украденные моменты нежности смогут сделать то же самое с ними.

«Но это всего лишь контракт», — думаю я. По истечении недели они бросят меня и перейдут к следующей девственнице, к следующей женщине, которую смогут взять и сломать.

Они не ищут любви, и я тоже.

Это не сказка, где сломленный тиран становится мягкосердечным героем. Я не принцесса, которую нужно спасать. Я прокладываю свой собственный путь и делаю всё, что необходимо, чтобы улучшить своё положение.

И всё же желание сделать всё возможное, чтобы помочь им найти свою собственную истину, непреодолимо.

Лайл двигается внутри меня, его челюсть напряжена, взгляд устремлён в какую-то точку над моей головой. Нейт снова берёт меня за руки, но ему не нужно меня удерживать. Моя уступчивость естественна для меня, и моя готовность уступать их желаниям является неотъемлемой частью того, кем я являюсь по отношению к этим мужчинам.

Его бедра слишком сильно прижимаются к моей чувствительной плоти, но я сосредотачиваюсь на мощи, заключённой в его теле, на явной силе и всепоглощающем доминировании в каждом движении его бёдер. Я раскрываюсь, как цветок на солнце, высвобождаясь резкими сокращениями, которые доводят его до мучительной кульминации. Как и его брат, Лайл кажется потерянным, когда заканчивает, его тело расслабляется, а лицо прижимается к моей шее. Тёплое дыхание обжигает мою кожу, когда он смягчается внутри меня.

— Хонор? — шепчет он, и это звучит как вопрос.

— До Луны и обратно, — шепчу я, и он замирает, словно ледяная вода капнула ему на позвоночник.

— Ты собираешься пролежать там всю ночь, как выброшенный на берег кит? — резко спрашивает Нейт, и когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, Килиан наблюдает за нами, прищурившись.

И вот игра начинается сначала.

Труднее прикоснуться к Нейту так, чтобы он смог дотянуться до меня, когда Лайл держит мои руки над головой, а Килиан завязывает верёвки вокруг моих лодыжек, чтобы снова привязать меня к кровати. Нейт проводит пальцами по тому месту, которое он прорвал первым, место, которое теперь заполнено семенем его братьев. Он закрывает мне рот рукой, когда проникает в меня, и я знаю, он боится, что я скажу ему что-то, что сделает его действия ещё более жесткими. Я кусаю его за пальцы, потому что именно этого он от меня и хочет. Я отворачиваю от него лицо, чтобы ему было труднее удерживать меня. Я дёргаю Лайла за руки, которые стали скользкими от нашего совместного пота, и за тугие путы на моих лодыжках. Я устраиваю им всем хорошее представление и наслаждаюсь каждой минутой, притворяясь, что не согласна с тем, как со мной обращаются, даже когда я летаю на свободе, ощущая свободу освобождения.

Но внутри маленькое зёрнышко надежды распускает свой сладкий первый листик. Потому что, когда Нейт кончает и теряет всю свою власть надо мной, оставаясь уязвимым и опустошенным, я шепчу:

— Я всё еще сплю с Банни на своей подушке, — и он смотрит на меня широко раскрытыми тёмно-синими глазами, как будто я залезла к нему в грудь и вытащила его все ещё бьющееся сердце.

10. Маловероятные защитники

Лайл

Я всё ещё не могу поверить, что Хонор согласилась встретиться с нами и выпить перед началом вечерних мероприятий. Я был уверен, что она ограничит наши контакты комнатой в клубе «Скарлетт», но после того, что она наговорила нам с Нейтом, я подумал, что стоит рискнуть и она, возможно, захочет поговорить.

Прошлой ночью я, казалось, несколько часов пролежал без сна, гадая, чего Хонор добивалась, вспоминая события нашего детства, в то время как мы использовали её тело для своего удовольствия. Я думал, что она говорила это, чтобы заставить нас чувствовать себя виноватыми, но эта мотивация не соответствовала выражению её лица.

Мне показалось, что она пыталась наладить контакт, но зачем? Она надеется, что мы вспомним, какой она была девочкой, и откажемся от нашего соглашения?

«На Луну и обратно», — сказала она, мгновенно перенеся меня в очень далёкое прошлое, в те времена, когда Виктория читала нам сказки на ночь. Я задал миллион вопросов женщине, которая собиралась стать моей мачехой: «Как далеко до Луны?», «Как вы туда добираетесь?», «Сколько времени занимает поездка?»… и Хонор разразилась смехом, уже в своём юном возрасте понимая, что это было выражение, а не буквальное описание.

После этого мы начали говорить это друг другу. Сначала мы вели себя глупо, но потом это стало обозначать нашу связь друг с другом. Мы говорили это всякий раз, когда один из нас нуждался в поддержке другого.

Вчера вечером она также принесла мягкую игрушку по имени Банни, которую Нейт подарил ей на день рождения в один год. Она повсюду носила эту игрушку с собой и настаивала, чтобы мы все относились к ней с должным уважением. При упоминании о Банни у Нейта был такой вид, словно он увидел привидение.

Но ничто не было таким шокирующим, как действия Килиана по отношению к Хонор.

Килиан настолько не похож на тёплого и пушистого человека, насколько это вообще возможно. В его словаре даже нет слова «нежный», но это единственный способ описать поцелуй, который он запечатлел на спине Хонор.

То, как он это сделал, потрясло меня до глубины души, как землетрясение, и сколько бы я ни думал об этом, я так и не смог понять, что происходит у него в голове. Он обращается с Хонор как с секс-игрушкой, такой грубый и бесчувственный, а потом... этот поцелуй.

Вся эта ситуация совершенно хреновая, но я не могу сожалеть о том, что она вернула Хонор в нашу жизнь, какой бы извращённой она ни была.

Когда мы приезжаем, Хонор уже сидит в баре отеля, выглядя до смешного сексуально в маленьком красном платье в обтяжку, которое всё больше обтягивает её бёдра, когда она наклоняется вперёд за своим напитком. Её волосы подняты, обнажая нежную шею, и не раз мне приходилось отводить взгляд от её бледной обнажённой кожи.

До сих пор трудно осознать, что игривая юная девушка, с которой я бегал босиком летом, — это та же самая женщина, которая сейчас сидит здесь в изысканных коричневых туфлях на каблуках, с тонкими ремешками, обернутыми вокруг её стройных лодыжек.

— Как поживает твоя мама? — спрашивает Нейт у Хонор, отвлекая меня от моих рассеянных мыслей.

Её тело напрягается, выражение лица мрачнеет, и я знаю, что она собирается сказать, ещё до того, как она ответит.

— Она скончалась.

Хонор поднимает подбородок и несколько раз моргает, сдерживая слёзы, которые наворачиваются на глаза.

Я хочу обнять её, но она не приветствует моего утешения.

— Мне жаль это слышать, — говорит Нейт, торжественно кивая.

— Что случилось? — спрашиваю я, надеясь, что ей не будет слишком больно обсуждать это.

— Рак. Рак яичников.

Не в силах сдержаться, я кладу руку ей на колено. Она смотрит на это, но не напрягается.

— Прости, — говорю я. — Когда она умерла?

— Прошёл почти год, — Хонор делает большой глоток своего напитка и выпрямляет спину. — А как же вы все? Как поживает ваш отец? — Нейт невольно затронул щекотливую тему, и теперь она отвечает ему взаимностью.

Килиан разражается лающим смехом.

— Хочешь знать, как дела у Дика-Мудака?

Нейт прочищает горло и делает глоток из своего бокала, без сомнения, беспокоясь о том, к чему это приведёт.

Когда Хонор приподнимает брови в ответ, Кил говорит:

— Он прошёл профессиональную подготовку клоуна, и теперь целыми днями развлекает пациентов в детской больнице.

Я не могу сдержать смешок при мысли о том, что наш дорогой отец занимается такой благотворительностью.

— А по выходным он спасает щенков, — добавляет Кил, сделав глоток виски. — Шучу. Он всё тот же старый мудак, каким был всегда, с тех пор как вы с матерью ушли от нас.

Нейт пристально смотрит на Килиана и начинает что-то говорить, но его прерывает приглушенный звонок.

— Извините. — Хонор кладёт на колени свою маленькую сумочку, которая до этого висела на спинке стула, и открывает крышку, чтобы показать светящийся экран своего телефона. Бросив лишь беглый взгляд, она отклоняет вызов и нажимает кнопку сбоку, предположительно, чтобы отключить его.

— Я всегда думала, что Дик-Мудак сбежит добровольцем в «Среду обитания для человечества», — говорит она, вызывая смех у нас с Нейтом и лёгкую улыбку у нашего старшего брата. Хонор всегда была такой умной, что заставляла меня и моих братьев смеяться даже в самые тяжёлые дни.

— Я бы с удовольствием посмотрел, как он занимается физическим трудом, — произносит Кил. — Доведи его до сердечного приступа.

— Где ты сейчас живешь, Хонор? — спрашивает Нейт, возвращая разговор на нейтральную территорию.

— Следующие несколько дней она будет жить в двадцать восьмой комнате, стоя на коленях, — отвечает Килиан, прежде чем она успевает ответить. — Пейте все. Время уходит впустую.

— У меня квартира на другом конце города, — говорит Хонор, игнорируя его. — А что насчёт вас?

— Мы всё ещё в Монтгомери-хаусе. Никому из нас особенно не нравится там жить, но поместье принадлежало семье нашей матери, — объясняет Нейт.

Хонор кивает.

— Так что однажды оно перейдет к вам. Скорее, если сможете вызвать сердечный приступ, — говорит она, бросив взгляд на Килиан. — А как у вас с работой? Семейный бизнес, я полагаю?

— Помимо всего прочего, — отвечает Нейт, когда клатч Хонор вибрирует от очередного входящего звонка.

Интересно, есть ли у неё парень. Как бы она ни была красива, я не могу представить, чтобы у неё не было парня, но я надеюсь, что это не так. Кроме того, ни один порядочный мужчина не позволил бы ей делать с нами то, что она делает.

У меня вертелось на кончике языка спросить её, зачем ей нужны деньги с аукциона, но я не хочу отталкивать её, особенно когда мы, кажется, начинаем ладить. На это должна быть какая-то серьёзная причина, потому что Хонор, которую я знал в детстве, никогда особо не заботилась о материальных благах. Она была полной противоположностью избалованности; она всегда казалась довольной тем, что имела. Могла ли она измениться за прошедшие годы?

Я уверен, что все мы в какой-то степени страдаем, но она так похожа на себя в детстве — та же улыбка, тот же острый ум, тот же смех. Я действительно хочу видеть, как она улыбается и смеётся чаще.

Я был несчастен, когда она ушла от нас. Я должен назвать это тем, чем это было на самом деле, — любовью. Я любил её, и теперь она снова появилась в нашей жизни, кажется такой знакомой, хотя между нами всё по-другому.

Я глупец, если думаю, что между нами может быть что-то большее, чем финансовая сделка?

Кил снова улыбается в ответ на что-то, что она сказала, а Нейт смеётся. Когда я в последний раз видел их такими? Хонор всегда была ярким светом в нашей жизни.

Её телефон снова вибрирует.

— Тебе нужно ответить? — спрашивает Нейт.

Килиан тянется через стол и хватает её сумочку с того места, где она висит. Зажав телефон в руке, он проводит пальцем по экрану и подносит его к уху.

— Кто это, чёрт возьми, такой? — рычит он.

Хонор тянется к телефону, но он остаётся вне пределов её досягаемости.

После паузы Килиан спрашивает:

— И зачем ты звонишь? — он на мгновение замолкает, прежде чем выпалить: — Я её семья. Её брат. — Его взгляд прикован к Хонор, блуждает по её телу, пока он слушает, кто бы ни был на другом конце провода.

Её брат, который проводит ночи, связывая её и трахая.

— Сейчас девять часов воскресенье. Это домогательство, — Килиан отключает звонок и бросает телефон обратно в сумку.

— Кто это был? Что происходит? — спрашиваю я.

Хонор выхватывает у моего брата свою сумочку и кладёт её позади себя на стул, как будто так она сможет восстановить нарушенное им уединение.

Она бросает на Килиана свирепый взгляд, но, когда он не отвечает на мой вопрос, поворачивается ко мне.

— Коллекторы, — говорит она.

— За...? — в какие неприятности она попала?

— Больничные счета, — отвечает она со смесью грусти и отвращения в голосе.

— За твою мать, — уточняет Нейт, и Хонор кивает.

— Несмотря на то, что она болела недолго, её врачи попробовали несколько агрессивных методов лечения. Начали приходить счета от поставщиков, о которых я даже не знала, и, хотя я установила для них планы оплаты, я не могла быть в курсе всех событий. Даже выплаты по социальному страхованию не помогают.

— Это полный пиздец, — говорю я. По крайней мере, теперь я знаю, почему она выставила на аукцион свою девственность, хотя, зная причину, я ещё больше расстраиваюсь из-за нашего соглашения.

Мы воспользовались её отчаянием.

11. Погашение долгов

Нейт

Хонор ждёт на тротуаре перед клубом, когда мы с Лайлом подъезжаем в половине десятого. Лайл спрыгивает с переднего сиденья и придерживает дверцу для Хонор. Сегодня она выглядит скромно, её волосы собраны в свободный пучок на затылке. Под бледно-розовым блейзером на ней белая блузка. Когда она садится во внедорожник, юбка такого же цвета сдвигается, открывая мне вид на её кремовые бёедра.

Мой член возбуждается при воспоминании о том, как прошлой ночью эти бёдра обхватывали меня за талию, но сегодня не об этом. Или, по крайней мере, сегодняшнее утро не для этого.

Лайл садится на заднее сиденье, и я выезжаю на оживленную улицу. Мой брат болтает с Хонор, пока я пробираюсь в хвосте уличного движения в час пик. Их непринуждённый разговор напоминает мне о том времени, когда они были детьми. Лайл тогда был тихим. Эта выходка так травмировала его, что он редко разговаривал с кем-либо, кроме нас с Каем. Но как только появилась Хонор, маленькая, худощавая и довольно тихая девочка, он не переставал болтать. Эти двое могли болтать часами. В конце концов Лайл открылся и её матери.

Боль наполняет меня, когда я мысленно вижу нежное лицо Виктории. Я думал, что знаю её. Я думал, что она никогда не покинет нас, не сбежит, как вор в ночи. Но, что бы она ни сделала, она не заслуживала умереть такой молодой. И Хонор не заслуживала того, чтобы потерять свою мать таким ужасным образом, а потом из-за этого погрязнуть в долгах.

Именно поэтому я сворачиваю между двумя воротами из кованого железа и выбираю место на большой парковке.

Хонор застывает, глядя в лобовое стекло. Её розовые щеки теряют свой румянец.

— П-почему мы здесь?

Лайл сжимает её плечо.

— Чтобы помочь.

— Я не хочу туда заходить, — Хонор качает головой.

Мой взгляд останавливается на уродливом здании перед нами.

— Ты была там с тех пор, как умерла твоя мама? — я мягко спрашиваю.

Она качает головой.

— Нет, и я не хочу.

— Это будет последний раз, когда тебе придётся это делать.

— Но почему? — в её голубых глазах невероятная тревога.

Лайл отвечает ей.

— Потому что они изводят тебя. Звонят в любое время суток.

— Да, но скоро деньги поступят на мой счет, и я смогу...

— Это ещё не скоро, — перебиваю я. — Всё закончится сегодня.

— Но…

На этот раз я наклоняюсь и беру её за подбородок. Она замолкает, глядя на меня снизу-вверх. Мой взгляд скользит от её встревоженных глаз к мягким губам. Я сокращаю расстояние и прижимаюсь губами к её губам.

Всё исчезает, кроме неё. Её сладкие губы приоткрываются, и я пробую их на вкус. Я почти ожидаю, что Лайл возразит, но он этого не делает. Он знает, что я делаю это ради Хонор.

Так почему же тогда мне так чертовски приятно? Хонор такая хрупкая и маленькая, но она отвечает на мой поцелуй, и её рука ложится мне на бедро, слегка сжимая. Когда она стонет, мой член снова дёргается, и я хочу взять её прямо здесь и сейчас.

Но я не могу.

Со вздохом я отстраняюсь, её сладость всё ещё на моих губах. Когда она открывает глаза, то выглядит немного ошеломлённой, но уже не такой расстроенной.

Хорошо.

Накрывая её руку своей, я говорю:

— Ты больше не одинока.

Я сжимаю её руку и не отпускаю, пока Лайл не открывает дверь и не берёт её за другую. Мы ни за что на свете не позволили бы ей одной попасть в больницу, с которой связано столько плохих воспоминаний.

Никто не должен делать что-то подобное в одиночку, особенно она. Эта мысль заставляет меня остановиться, когда я выхожу из машины. Предполагается, что на этой неделе будут проведены финансовые операции — с обеих сторон. Кто знает, увидим ли мы её когда-нибудь снова после того, как всё закончится? Я не должен давать ей никаких обещаний. Пока этот Дик-Мудак рядом, моя жизнь мне не принадлежит. Как и жизнь моих братьев. Но, по крайней мере, сегодня мы можем быть рядом с ней. Мне кажется правильным сделать что-то для девушки, которой она когда-то была, хотя я и не уверен, что узнаю ту великолепную женщину, которой она стала.

Внутри Хонор направляет нас в офис выставления счетов. Я уверен, что это место она знает слишком хорошо. Она дважды спрашивает нас, что происходит, но скоро сама все поймёт. Мы беспрепятственно продвигаемся по коридорам, двое высоких мужчин в деловых костюмах и дрожащая женщина в розовом.

Женщина за стойкой средних лет. Она смотрит поверх очков, приподняв бровь, когда мы подходим к ней втроем.

— Мы бы хотели оплатить счета этой молодой женщины.

Хонор тут же дёргает меня за рукав.

— Но денег ещё нет на моем счету, — шепчет она.

— Тем не менее, это всё равно твои деньги, — говорю я. — Пришло время избавиться от долговых инспекторов.

Женщина за стойкой внимательно выслушала нас.

— Если счет отправлен на инкассацию, то мы ничего не можем с этим поделать.

— Сколько она должна? — спрашивает Лайл.

Женщина смотрит на Хонор.

— Имя?

После секундного колебания Хонор сообщает женщине необходимую информацию.

Женщина что-то печатает на своём компьютере, а затем тихо присвистывает. Это не сулит ничего хорошего. Она, должно быть, постоянно видит счета на большие суммы.

— Хотите, я запишу сумму для вас? — она смотрит на нас с Лайлом.

— Нет, — говорит Хонор, собираясь с духом. — Они могут это услышать. Они мои... мои сводные братья.

По какой-то причине я с трудом сглатываю. То, чем мы сейчас занимаемся, не имеет отношения к сексу. Дело не в нашем дурацком соглашении, заключёенном на этой неделе. Речь идёт о связи, которая у нас была раньше и, возможно, когда-нибудь снова возникнет.

Женщина называет шестизначную сумму.

— Господи, — бормочет Лайл себе под нос. Для нас это не такая уж большая сумма, но не для Хонор. И это намного больше, чем кто-либо должен заплатить за потерю любимого человека.

Я тянусь за кошельком, и женщина за стойкой замечает это движение.

— Я же говорила вам, что большая часть денег уже в руках сборщиков долгов. Вы не можете оплатить их здесь.

— Давайте узнаем, что думает ваш менеджер. — Мой тон мягок, но что-то в моих глазах заставляет её кивнуть. Через минуту она возвращается с высоким худощавым мужчиной, который представляется мистером Мейерсом.

Я говорю ему, кто мы, и объясняю ситуацию. Сначала он занимает ту же позицию, что и женщина. Я перебиваю его.

— Ваша контора отправила её долги коллекторам, хотя Хонор была всего лишь ребёнком, который только что потерял единственного родителя. Если вы отправили долги туда, то можете и их аннулировать.

— Это невозможно, — начинает Мейерс. — Видите ли, мы...

— Я вижу, что вы обитаете в разрушающемся, наводящем тоску здании. Как кто-то может выздороветь в таком месте, я не понимаю. Но если вы можете помочь мне, то, возможно, я смогу помочь вам. — Я достаю свой телефон и захожу в свой онлайн-банк. — Мы с братьями можем пожертвовать полмиллиона на то, чтобы привести это место в лучший вид, начиная с онкологического отделения. — Я чувствую, как Хонор рядом со мной резко вздыхает, а затем замирает. — Это пожертвование поступит в конце недели, если Хонор больше не будут беспокоить звонки от сборщиков долгов.

Хонор прислоняется ко мне, её широко раскрытые глаза переводятся с Лайла на меня.

— Но…

Это мне кое о чём напоминает.

— Пожертвование будет сделано на имя Виктории Хэтэуэй.

Майерс выглядит ошеломлённым.

— Это очень великодушно, мистер Эстон, но остальное не в моей власти. Я никак не могу помешать...

— Вы в любом случае отзовёте своих собак, Мейерс. Возможно, разговор с нашими юристами поможет. — Я нажал кнопку на своём телефоне. — Да, это Нейт Эстон, — я на мгновение опускаю телефон, но не закрываю динамик, глядя Майерсу в глаза. — Фирма «Бартон, Роджерс и Хилл» в нашем распоряжении 24 часа в сутки, 7 дней в неделю. Мистер Бартон объяснит вам, что произойдёт, если эта больница или люди, которых она нанимает, продолжат преследовать Хонор по поводу медицинского долга, которого у неё больше нет. Мистер Бартон поговорит с вами сейчас.

Я передаю ему трубку. Мейерс открывает рот, чтобы заговорить, но не успевает вставить ни слова. Его лицо становится багровым, а затем белым, пока он слушает. Он быстро кивает, широко раскрыв глаза. Когда он, наконец, получает возможность заговорить, его единственными словами являются:

— Да. Да, сэр. Я понимаю. Да, сэр.

Хонор выглядит ошеломлённой, когда мы выходим из больницы.

— Это действительно конец?

— Да, — отвечаю я.

— И они больше никогда меня не побеспокоят?

— Нет.

— Но если они это сделают, просто дай нам знать, — с угрозой в голосе говорит Лайл.

Хонор тихо выходит из мрачного здания в последний раз. Она поднимает лицо к солнцу, и в тёплом свете блестят дорожки от слёз.

— Спасибо. Спасибо вам обоим.

— Всегда пожалуйста, — говорю я, и Лайл сжимает её руку.

Она молчит, пока он не открывает дверцу машины. Затем она смотрит на нас.

— Ребята, у вас действительно есть команда юристов, которые готовы накричать на кого угодно в любое время?

— Да, у нас есть такая, — честно отвечаю я. — Но это не те, кому я звонил.

Её розовые губки приоткрываются в удивлении.

— Тогда кому ты звонил? Кто так напугал этого человека?

Я обмениваюсь ухмылками со своим братом.

— Килиан.

12. Логово льва

Килиан

Звонит мой телефон. На экране мелькает «Маленькая Девственница». Какого хрена мне звонит Хонор? Разговоры в нерабочее время не предусмотрены контрактом, и за последние несколько дней у нас не очень-то развились отношения. И почему я, а не Лайл или Нейт? Именно они так сильно хотят спасти её. Хотят быть её друзьями. Вот и всё, что нужно для выполнения сделки.

— Килиан, — её голос хриплый и нервный. Как будто она боится, что дозвонилась до меня.

— Чего ты хочешь?

Она замолкает так надолго, что я начинаю сомневаться, не повесила ли она трубку, но затем раздаётся тихий шёпот:

— Мне нужна помощь.

— Опять?

Как будто трюка Лайла и Нейта с прощением долгов было недостаточно. Я невольно ловлю себя на том, что ухмыляюсь. Телефонный звонок Нейта, в котором говорилось о фальшивой юридической фирме, появился из ниоткуда, но отчитать этого парня и прикинуться агрессивным адвокатом было именно тем, что мне было нужно. Поддерживать друг друга без предупреждения и объяснений — давняя традиция братьев Астон. Эти ублюдки могли бы сказать мне, что мы собираемся отремонтировать гребаное больничное крыло, просто чтобы им было легче мочить свои члены в Хонор.

— У меня сломалась машина.

Её голос возвращает меня в настоящее.

— Я, блядь, не механик. Вызови эвакуатор.

Она фыркает на другом конце провода, наконец-то это что-то большее, чем притворство кроткой девственницы. Мне больше нравится, когда она сопротивляется.

— Я не могу себе этого позволить, ясно? И я прямо за углом.

— Мы только что купили для тебя онкологическое отделение. Сколько ещё денег тебе, блядь, может понадобиться? — скорее, на какую сумму, по её мнению, она, блядь, может нас выжать?

— Деньги с аукциона не поступят, пока сделка не будет завершена. Ты это знаешь. То, что мне не звонят сборщики долгов, ещё не значит, что у меня есть деньги на эвакуатор. Пожалуйста. — Я бы, наверное, всё равно забрал её, но меня заводит это «пожалуйста» с придыханием.

— Что ж, мне нравится слышать, как ты умоляешь. Не буду врать.

— Килиан.

— Отлично. Блядь. Просто напиши мне, где ты находишься, и я приеду за тобой. Потом ты сможешь показать мне, как ты благодарна. — Я вешаю трубку, прежде чем она успевает ответить. В этом проблема подобных сделок, не так ли? Ты покупаешь девушку на неделю, и внезапно она убеждается, что ты, чёрт возьми, принадлежишь ей. Но я собираюсь убедиться, что она зарабатывает на жизнь.

Когда я беру ключи, на моём телефоне появляется ссылка из её приложения с картой. Она не шутила. Всего в миле отсюда. Почему?

Меньше чем через пять минут я подъезжаю. На бампере её драндулета вмятина, а вокруг колёсных колодок появились следы ржавчины, и он бросается в глаза, как шорты-карго на торжественном мероприятии. Сомневаюсь, что на много миль вокруг найдётся ещё один такой же. Она нервно расхаживает рядом с ним, оглядываясь по сторонам.

В многоярусной белой юбке, доходящей ей до икр, и нежно-голубом топе, она совсем не похожа на нашу секс-рабыню в клубе, одетую во что попало, но от этого мне ничуть не меньше хочется перегнуть её через капот своей машины и трахнуть до одури. Может быть, мне стоит сказать ей, чтобы в следующий раз она оделась так же? Скромно. Невинно. Пока мы не сорвем с нее одежду.

— Спасибо, — с облегчением говорит она, когда я выхожу.

— Не волнуйся. Ты мне за это заплатишь. Натурой.

Она прикусывает нижнюю губу и перекатывает её. Непонятно, от нервозности это или от предвкушения, но на самом деле это не имеет ни малейшего значения, потому что в любом случае у меня встаёт. Я указываю на развалюху, которую она называет машиной.

— Что с ней не так? Помимо всего прочего?

— Я не знаю. Я просто... я подумала, что неплохо бы проехаться по старому району. Может, удастся взглянуть на дом, ну, ты понимаешь. Это было так давно, и я никогда по-настоящему не хотела возвращаться, но потом вы, ребята, вернулись в мою жизнь, и... — она замолкает, пожимая плечами.

Никогда не хотела возвращаться. Я могу в это поверить. Я тоже никогда не думал, что захочу её вернуть, учитывая то, как они сбежали. Но теперь у меня возникает садистское желание затащить её обратно в поместье и ткнуть им в лицо.

— Садись в мою машину.

— А как же моя...

— Я заберу её на буксире, но я готов убраться к чёртовой матери подальше от этого бельма на глазу. Что подумают соседи? — мой смех короткий и лишённый юмора.

Хонор садится на пассажирское сиденье, когда я завожу машину и трогаюсь с места.

— Почему ты позвонила мне, а не Нейту или Лайлу?

Она смотрит в окно, отворачиваясь от меня.

— Честно? Они не ответили.

Символично.

— Подними свою юбку.

— Что? Мы же не в…

— Сделай это. Я просто старался изо всех сил, чтобы заехать за тобой и починить твою машину. Помимо всего прочего, мы платим за тебя; я думаю, это меньшее, что ты можешь сделать.

Я что, ублюдок? Возможно. Но мы уже установили правила на эту неделю. Она наша, и она ничего не получит бесплатно. Не важно, насколько Лайл и Нейт готовы проливать за неё кровь, я придерживаюсь грёбаной сделки.

К тому же, ей это нравится. Каждый раз, даже когда мы оказываем ей сопротивление, она взрывается, как чёртова пушка, к тому времени, как мы заканчиваем. Затем она прижимается к Нейту и Лайлу, как кошка, ищущая ласки. Даже сейчас во взгляде, который она бросает на меня, таится огонь, хотя она и пытается отвлечь меня насмешкой.

Затем она подчиняется, дюйм за дюймом демонстрируя великолепные упругие икры и кремовые бёдра. Бросив ещё один взгляд в мою сторону, она натягивает юбку до упора, пока не обнажаются трусики бикини. Девственно-белые, с маленьким розовым бантиком спереди.

Ебать меня. Она это спланировала?

Если бы дорога домой была длиннее, я бы попросил её потрогать себя, пока я веду машину, но в этом районе слишком много глаз, и, какой бы сексуальной она ни была, у меня руки чешутся затащить её домой.

Хонор застывает, когда я открываю массивные ворота из кованого железа с фамильной монограммой моей матери на решётке. Они закрываются за нами на хорошо смазанных петлях. Длинная извилистая дорога к дому даёт ей возможность осмотреть поместье, погрузиться в воспоминания. Она смотрит в окно, её взгляд мечется по сторонам, пока она заново знакомится с ним.

Я хочу напомнить ей о том, что она оставила позади.

Она ахает, когда деревья расступаются и в поле зрения появляется главное здание. Я подъезжаю к дому и останавливаюсь. Она почти сразу же выходит из машины, юбка падает, прикрывая её.

Входная дверь открывается, и мы видим Лайла и Нейта. Должно быть, они увидели нас из окон.

— Хонор, — произносят они в один голос, одинаково хмурясь в замешательстве; как будто они близнецы. Насмотревшись на неё, они переключают своё внимание на меня, удивлённо поднимая брови. Можно подумать, я только что поджёг машину и провозгласил себя королем или ещё какую-нибудь безумную чушь.

— У неё сломалась машина, — вот и всё объяснение, которое я даю. — Вы, клоуны, собираетесь придержать дверь, как джентльмены, или как?

Хонор бросает на меня взгляд.

— Никогда бы не подумала, что ты будешь так похож на Дика-Мудака, когда вырастешь.

В кои-то веки я даже не знаю, что, черт возьми, сказать. Я? Похож на Дика-Мудака?

Провожая взглядом, как она покачивает задницей, поднимаясь по лестнице, я перечисляю всё, чем я похож на своего отца, и, по крайней мере, в моём воображении, этот список чертовски короток. Я совсем не такой, как он, и никогда не буду таким, как он. Избивающий детей, сквернословящий, самовлюблённый, бессердечный, всё контролирующий засранец.

И она, блядь, только что сравнила меня с ним.

Он женился на этой семье. Я был рождён для неё. Когда один из нас уйдет, я позабочусь о том, чтобы это был он.

— Не могу поверить, что стою здесь.

Вытянув шею, Хонор смотрит на люстру восемнадцатого века, висящую над фойе. Ей всегда нравилось, как она сверкает хрусталем. Виктория украшала её к Рождеству. Я совсем забыл об этом. Я не знаю, должно ли меня радовать или беспокоить то, что присутствие Хонор здесь навевает такие воспоминания. По крайней мере, это одни из хороших воспоминаний.

— Для меня это тоже странно. Почти как в старые добрые времена. — Нейт улыбается. Он такой чертовски доверчивый. Как будто это из-за ностальгии, а не из-за большой зарплаты, которую она ожидает.

— Можно мне посмотреть сады? Прошло так много времени.

Она уже идёт к задней части дома, а Нейт и Лайл следуют за ней, как комнатные собачки. И всё же, я тоже иду за ней, так кем же это меня делает?

Радостный вздох, когда Хонор распахивает французские двери на заднюю террасу, звучит более искренне, чем мне хотелось бы признать. Это всего лишь живые изгороди, пруд и прочее дерьмо. Возможно, она начинает заманивать и меня.

— Они выглядят так же, как и раньше. И скворечник! Он всё ещё там! Вы сохранили его.

— Папа не виноват, это точно, — говорит Лайл с жестоким смехом. — Он хотел сровнять всё с землей. Хорошо, что Кил дал ему отпор.

При словах Лайла Хонор поворачивается и смотрит на меня широко раскрытыми глазами, приоткрыв свои полные губы ровно настолько, чтобы разыграть моё воображение.

Блядь.

Внезапно мне стало трудно смотреть ей в глаза.

— Я сделал это, чтобы досадить ему. Не бери в голову. Когда вы с Викторией сбежали, это был удар по его самолюбию. Я просто позаботился о том, чтобы держать это напоминание при себе, чтобы вонзить нож поглубже. Стоило потратить деньги на ландшафтных дизайнеров, только чтобы разозлить его.

Она упирает руки в бока и сердито смотрит на меня.

— Я была грёбаным ребёнком. Мы все были такими. Ты правда обвиняешь меня?

— Всё, что я хочу сказать, это то, что если ты думаешь, что я говорю, как Дик-Мудак, то, возможно, подумай о том, что я, вероятно, не единственное яблоко, которое недалеко упало от яблони. Как только у тебя появятся деньги, ты сразу же отправишься на хуй, как это сделала Виктория. У нас деловое соглашение. Не думай, что это что-то большее.

— Ты действительно думаешь, что я просто тешу ваши кошельки ностальгией? Я не из тех, кто покупает девственницу по Интернету. Откуда мне было знать, что это будете вы, ребята? В чём, собственно, заключался мой план? — Нейт поднимает руку, но она проталкивается мимо него, её глаза гневно сверкают.

— Очевидно, это не входило в твои планы, но сейчас ты пользуешься этим в полной мере. Может быть, ты и обвела Нейта и Лайла вокруг пальца, но я на это не куплюсь, — мой голос дрожит от напряжения, и мне требуется вся моя сила воли, чтобы говорить спокойно. Хонор ушла. Виктория ушла. Они не замечали наших одиноких ночей. Как отец усиливал насилие, потому что был чертовски зол. Как мне приходилось вставать между ним и моими братьями снова и снова. Как всё превратилось в отстой. И теперь она ожидает, что мы будем ей доверять? Поверим, что она здесь по-настоящему? Всегда есть кто-то, кто продает всякую чушь, но я не покупаюсь. — Я тебе не доверяю и никогда не поверю.

Она резко выдыхает, её красивые глаза сужаются, а ноздри раздуваются. Я ожидаю, что она накричит на меня, но вместо этого она поворачивается к Нейту и, тщательно контролируя себя, говорит:

— Я здесь закончила. Не мог бы ты, пожалуйста, отвезти меня домой?

— Но... — начинает Лайл, и Нейт делает резкий жест, чтобы прервать его.

Я смотрю прямо в пылающее лицо Хонор.

— Отлично. Мы возьмём плату за помощь на дороге на следующем сеансе, — затем я направляюсь к парадной части дома, держа ключи в руке.

— Нет, я хочу, чтобы Нейт меня подвёз, — слышу я её голос у себя за спиной.

— Я за рулём. Поторопись. Я чертовски ненавижу ждать.

Чем скорее мы покончим с этим дерьмом, тем лучше.

13. Теряя хватку

Хонор

Напряжение в машине просто смехотворное. Килиан ведёт машину, держа одну руку на руле, а другую сжав в кулак на коленях. Нейт едет рядом с ним, время от времени поглядывая на брата, как будто боится, что тот снова сорвётся. Лайл рядом со мной, но его взгляд устремлён в окно, и от него исходит неугомонная энергия, как будто он хочет сказать мне миллион вещей, но ни одна из них не была бы одобрена его братьями.

В моей груди переплетённый клубок чувств борется за господство. Негодование из-за неуместного гнева и недоверия Килиана. Печаль из-за несчастья, которое я ощущаю в каждом из них. Тоскую по тому времени, когда я могла бы поговорить и посмеяться с каждым из них без этих барьеров, выстроенных из подозрительности.

Я чувствую себя так, словно барахтаюсь в темноте, пытаясь пережить эту неделю, чтобы выполнить условия контракта, наслаждаясь общением с ними и ненавидя себя за это. Мысль о том, что наше совместное времяпрепровождение подходит к концу, не даёт мне покоя, обещая облегчение и панику одновременно.

Я бы не выдержала и месяца, но, учитывая, что на горизонте осталось всего несколько дней, времени не хватает.

«Не хватает времени на что?» — спрашиваю я себя.

Достаточно времени, чтобы преодолеть эту атмосферу и найти способ разобраться с прошлым. Достаточно времени, чтобы помочь этим людям, попавшим в тиски того, чего я хочу, чтобы они победили.

— Ты здесь живешь? — спрашивает Нейт, глядя на моё здание, в то время как Килиан останавливает машину именно там, где указал GPS.

— Да, — отвечаю я, берясь за ручку.

— Ты пойдёшь не одна, — говорит Килиан. Он выходит из машины прежде, чем я успеваю возразить, и Нейт с Лайлом следуют за своим братом.

Я изучаю их, прежде чем ответить.

— Я в порядке. Я живу здесь пять лет.

Лайл фыркает, как будто мысль о том, что я в опасности в этом районе, причиняет ему боль.

— Мы проводим тебя до двери, — произносит Нейт, прежде чем Килиан успевает снова разозлиться. Я думаю, он беспокоится, что острый язычок Килиана ранит меня. Он не понимает, что за каждым резким замечанием и репликой я вижу войну, которая ведётся внутри его брата.

— Если ты чувствуешь, что должен, — говорю я.

Открыв своим ключом входную дверь, я поёживаюсь от невыносимого запаха готовящейся пищи, который витает на лестничной клетке. Кто-то также оставил пакет с мусором у своей двери, поленившись специально сходить к мусорным контейнерам за домом. Я быстро прохожу мимо и поднимаюсь по лестнице на второй этаж, не желая рисковать лифтом.

Вставляя ключ в замок, я оборачиваюсь и вижу, что все трое мужчин уставились на простую зелёную дверь. Хочу ли я пригласить их войти? Захотят ли они вообще войти?

Возможно, дело не в моей безопасности, а в том, что им нужно видеть моё личное пространство, вторгаться не только в моё тело. Позже мы должны встретиться в клубе «Скарлет», но я не знаю, захотят ли они этого после всего.

«У нас мало времени», — шепчет мой разум.

— Нам нужно идти, — твёрдо говорит Килиан, но Лайл делает шаг вперёд, и Нейт тоже. Похоже, любопытство пересилило старшего брата.

Квартира, которую я раньше делила с мамой, небольшая, с двумя спальнями, одной ванной комнатой и кухней открытой планировки. Мы украсили её настолько, насколько нам позволил владелец, чтобы она была свежей и чистой, с тёмным диваном, яркими подушками и небольшим квадратным столом и стульями. Хотя я чувствую себя совершенно голой, приглашая их в свой дом, я стараюсь делать вид, что мне всё это нравится. Бросив ключи на тумбочку у входной двери, я оборачиваюсь и вижу, что все они смотрят на незнакомое место.

— Могу я предложить вам что-нибудь выпить? Кажется, у меня есть сок или вода?

Килиан делает шаг вперёд, его взгляд притягивают наши с мамой фотографии, которые стоят в ряд на приставном столике. Он берёт серебряную рамку, на которой мы изображены лежащими на траве в соседнем парке, наши золотистые волосы сливаются на фоне зелени. Снимок был сделан примерно через год после того, как мы покинули Монтгомери-хаус, и к маме наконец-то вернулась её улыбка. Я не упускаю из виду, как изгибаются его губы, когда он снова опускает рамку.

— Нам пора, — повторяет он.

— Я бы выпил немного сока, — говорит Лайл, следуя за мной в маленькую кухню. Я достаю стакан из шкафчика и открываю маленький холодильник. Полки почти пусты, потому что я редко бывал дома. Когда я встречаюсь взглядом с Лайлом, на его лбу проступает настоящая боль. Боль или жалость.

— Вот, — говорю я, когда наливаю. Он неохотно берёт стакан, как будто жалеет, что попросил. Теперь ему придётся выпить немного из моего скудного рациона.

Я перевожу взгляд на Нейта, который тоже рассматривает фотографии, и не замечаю, как Лайл протягивает руку, чтобы коснуться моих волос, пока не ощущаю нежное прикосновение его пальцев.

— Они как золотые нити, — говорит он. — Такие же, как в детстве.

— Не всё должно измениться, — тихо отвечаю я, глядя в его глубокие карие глаза и чувствуя, как тоска сжимает моё сердце.

Когда он наклоняется, чтобы поцеловать меня в губы, я не удивляюсь. Это неизбежно. Мы находимся в такой близости, и все, чем мы были друг для друга после окончания аукциона, было связано именно с этим. Но мы не в клубе «Скарлет», и правила того, что происходит здесь, в моём пространстве, неясны.

Я хочу, чтобы его губы прижались к моим. Мне нужно прикосновение его языка. Я жажду его рук и его твёрдого тела, как наркоман, зацикленный на следующей порции. Но я хочу большего. Я хочу узнать его изнутри, как это было много лет назад. Я хочу быть личностью в его жизни, а не просто участником сделки.

Когда его руки обвиваются вокруг моей спины, я слышу, как Килиан что-то бормочет себе под нос. Его несогласие ожидаемо. Это выходит за рамки условий контракта. Это вне его контроля. Конечно, ему это не понравится. Но когда руки Лайла пробегают по моей заднице, и он поднимает меня, обхватывая моими ногами свои бёдра, я чувствую присутствие его братьев позади себя.

— Моя комната дальше по коридору, — говорю я, когда он касается губами моей шеи, обдавая кожу горячим дыханием.

— Как насчёт клуба «Скарлет»? — спрашивает Килиан.

— Что насчет него? — спрашивает Лайл, уже направляясь в нужном направлении.

Моя кровать невелика, а комната в два раза меньше двадцать восьмой, но это не имеет значения. Всё, что мне нужно, — это они. Всё, чего я хочу, — это они.

Лайл садится на голубое стеганое одеяло, положив руки мне на бёдра. Нейт сзади берёт меня за подол футболки и стягивает её через голову. Лайл расстёгивает мой лифчик спереди, позволяя моей груди лечь в его ждущие ладони. Я закрываю глаза, когда он мнёт мои соски, прижимая мою уже возбужденную и влажную киску к твердому выступу своего члена. Когда я открываю глаза, я понимаю, что Килиан не прикасался ко мне.

Где он?

Я нахожу его стоящим у моей тумбочки, и в его руке фотография, на которой мы вчетвером, одетые в наши лучшие воскресные наряды, стоим у скворечника в саду Монтгомери-хауса. Лайл продолжает мять мою нежную плоть, а Нейт перекидывает мои волосы через плечо, чтобы поцеловать в шею, но моё внимание приковано к Килиану и морщинке между его бровями, когда он обнаруживает, что у моей кровати стоит их фотография.

Он понятия не имеет, что я думала о них каждый день, пока мы были в разлуке. Он понятия не имеет, что я так сильно тосковала по ним, что мама поставила фотографию в рамку, чтобы мне было на чём сосредоточиться.

Когда он, наконец, поднимает взгляд, на его лице читается недоумение. Он хочет спросить, почему здесь эта фотография. Он хочет знать, что это значит, но он никогда не спросит, потому что спросить — значит признаться, что ему не безразличен ответ.

По выражению его лица я понимаю, что Киллиан не готов к разговору. Он не готов выслушивать какие-либо объяснения или подвергать сомнению своё восприятие мира. Всё, что у меня есть, — это моё тело, мои руки, которыми я могу ласкать, мои губы, которыми я могу целовать, и моя киска, которая приведёт этих троих мужчин на вершину наслаждения и даже дальше. Так что, если это всё, что у меня есть, я этим воспользуюсь.

Согласно контракту и соглашению, за секс всегда отвечали Килиан, Нейт и Лайл. Они держали бразды правления в своих руках и руководили действиями, но теперь они на моей территории. Возможно, если я изменю это, они будут воспринимать меня менее пассивно. Может быть, я смогу показать им, что это может быть гораздо больше, чем просто оплачиваемое и контролируемое удовольствие. Я нервничаю, потому что у меня нет никакого сексуального опыта за пределами клуба «Скарлет» и моего опыта общения с этими мужчинами. Но я научилась действовать, и я изучала, что нужно, чтобы вывести их из себя. Возможно, это шаг за пределы моей зоны комфорта, но я должна попытаться.

Я легонько толкаю Лайла в грудь, пока он не вынужден лечь на спину. На мгновение его глаза расширяются, но, когда я наклоняюсь, чтобы поцеловать его, весь его шок уже забыт. Его руки сжимают мои бёдра, и он заставляет меня покачиваться назад-вперёд, но я беру его за запястья и отрываю их от своего тела, прижимая к кровати. Когда он пытается высвободить их, я качаю головой.

Позади меня Нейт прочищает горло, но не возражает, как и Килиан. Они оба наблюдают, как я расстёгиваю молнию на одежде Лайла и достаю его член. Они наблюдают, как я приподнимаю подол своей юбки, сдвигаю трусики в сторону и одним ловким движением опускаюсь на него. Стон, вырывающийся из глубины груди Лайла, заставляет мою киску сжаться, и его руки поднимаются к моим бёдрам, слегка сжимая их, прежде чем я опускаю их обратно.

Темп, который я задаю, медленный и томный. Мои пальцы задирают его рубашку и исследуют тёплую кожу, кружась вокруг пупка и спускаясь по мягкой дорожке волос ниже. Я облизываю палец и трогаю себя, выгибаясь назад, чтобы он мог видеть, и страдальческое выражение на его лице словно сжимает моё сердце в кулак.

— Ты ощущаешься так хорошо, — говорю я ему. — Ты наполняешь меня. Ты сводишь меня с ума.

Я поворачиваюсь и вижу, что Нейт смотрит на меня так, словно видит человека, о существовании которого даже не подозревал. Я словно пегас, появляющийся из пасти Горгоны, прекрасный сюрприз, явившийся из темноты. Когда я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на Килиана, его брови приподняты, в них читаются боль и неуверенность. Его руки свисают по бокам, сжатые в кулаки.

— Прикоснись ко мне, — говорю я ему. — Прикоснись ко мне, и когда Лайл закончит, я буду твоей и Нейта.

Хотя я почти ожидаю, что Киллиан будет сопротивляться, он этого не делает. Тепло разливается по моему телу, когда они оба располагаются позади меня, один покрывает поцелуями мою шею, другой проводит рукой по моей груди.

Глаза Лайла плотно закрыты, его грудь вздымается от сдержанности, с которой он позволяет мне двигаться над ним, а не говорит, что мне делать. Я наслаждаюсь каждой секундой, чувствуя, как набухает его член, а мой клитор становится невероятно чувствительным под моей рукой.

Я хочу, чтобы мы были вместе, как бы трудно этого ни было достичь. Я хочу ощутить этот момент чистого освобождения вместе с ним, потому что знаю, что это нас как-то свяжет. Это могут сделать переживания, особенно прекрасные.

Я ускоряю движение пальца, зная по тому, как он сжимает одеяло, что он почти у цели. Я думаю о том, как он заставил меня попробовать его на вкус в тот первый день, и о том, каково это было, когда мой рот принадлежал ему, и когда он со стоном боли отпускает меня, я откидываю голову назад, так что волосы падают мне на спину, и проваливаюсь в забытье.

Кажется, что время не всегда течет с одинаковой скоростью, и когда я прихожу в себя после оргазма, я осознаю, что не знаю, как долго все они наблюдали за мной. Лайл протягивает руку и касается моей щеки мимолётным жестом, от которого у меня учащённо бьётся сердце. Килиан нетерпеливо берёт меня под мышки и оттаскивает от своего брата. Влага стекает по моим бёдрам, когда я сопротивляюсь попытке Килиана поставить меня на четвереньки. Ему нравится брать меня сзади, потому что я не могу наблюдать за выражением его лица, а ему не нужно прятаться. В двадцать восьмой комнате он добивается своего, но на моей кровати я добиваюсь своего.

Вырываясь из его хватки, я поворачиваюсь к нему лицом, придавая лицу решительное выражение.

— Мой дом, мои правила, — говорю я.

— Дом? — Килиан оглядывается по сторонам, как будто думает, что его подлое притворство выведет меня из себя. Он не понимает, что я предпочла бы прожить тысячу жизней в этой маленькой квартирке, а не одну в особняке Ричарда Астона.

— Мои правила, — повторяю я. — На спине или ничего, — его хмурый вид настолько преувеличен, что это почти комично, и он так долго колеблется, что я поворачиваюсь к Нейту.

Умного мужчину не нужно учить дважды. Быстро расстегнув ремень и молнию, он ложится на кровать, держа член в руке. Когда я забираюсь на него, он смотрит на меня снизу-вверх с весёлой улыбкой на губах. Он ценит мои усилия с Килианом. В этом я уверена. Его большая рука ложится мне на затылок, пальцы скользят по тёплым волосам, и он притягивает меня к себе для поцелуя. Это всё, что я могу себе позволить. На этот раз я обхватываю его руками за голову, оседлывая его толстый член, в то время как мои волосы щекочут его щёки. Я удерживаю его взгляд, изгибаясь всем телом так, что мой клитор касается его таза, сознавая, что сперма Лайла покрывает нас обоих.

Килиан не двигается, чтобы прикоснуться ко мне, а я не оборачиваюсь, чтобы обратить на него внимание, потому что всё моё внимание приковано к Нейту.

— Ты выглядишь как богиня, — произносит Нейт, затем прикусывает губу. Он теряет контроль над своим возбуждением, именно так, как я этого хочу. Я могла бы кончить снова, если бы он надавил большим пальцем на мой клитор, но это означало бы отпустить его руки, а я наслаждаюсь своей властью больше, чем вторым оргазмом. Я хочу видеть, как он разваливается на части, так близко, что я почувствую его облегченное дыхание на своих губах. Мы движемся вместе, как океан, набегающий на берег, как ветерок, заставляющий ветви раскачиваться туда-сюда, и я наблюдаю за всем этим, чувствуя, как он пульсирует внутри меня, как его большое тело напрягается между моих мягких бёдер, и это прекрасно.

Только когда он улыбается, а его щеки розовеют от удовольствия, я отпускаю его руки и позволяю ему прикоснуться ко мне.

Обернувшись, я замечаю, что Килиан смотрит на меня так свирепо, что я задаюсь вопросом, уступит ли он когда-нибудь или предпочтёт покинуть эту крошечную квартирку с синими яйцами и неистовой эрекцией. Возможно, он никогда не сможет смириться с тем фактом, что позволил другим руководить собой и в результате не потерять свою душу. Но я твёрдо намерена приложить все усилия, чтобы показать ему это.

— Ты знаешь правила, — говорю я. — Если ты этого хочешь... — я провожу рукой по своей груди, задерживаясь, чтобы пощипать сосок, пока его глаза следят за моими движениями. — Ты должен лечь на спину.

— К чёрту всё это, — говорит он, поворачиваясь, чтобы сделать шаг к двери. — Тебе нужно добраться до двадцать восьмой комнаты, а потом я возьму тебя так, как того захочу.

— Это правда, — тихо отвечаю я. — В двадцать восьмой комнате ты можешь брать, но в моей комнате я отдаю. Вот в чём разница.

То, как напрягается его спина, когда он делает паузу, заставляет меня затаить дыхание.

«Повернись», — шепчу я про себя. «Повернись».

Когда он этого не делает, я соскальзываю с Нейта и босиком направляюсь к Килиану, опуская юбку на пол. Он замирает, когда я кладу руку ему на середину спины, на то место, где у него остались шрамы от его братьев и от меня. Неподвижен, когда я целую его в плечо через тёплую рубашку. Неподвижен, когда я обхожу его и касаюсь его щеки пальцами. Растерянные сапфирово-голубые глаза смотрят на меня сверху-вниз, как будто я говорю с ним на иностранном языке.

— На кровать, — тихо говорю я. — И я дам тебе то же, что давала твоим братьям.

— Почему с тобой всегда так трудно? — говорит он, протягивая руку, чтобы обхватить мою челюсть. — Почему ты не можешь просто делать то, что тебе говорят?

— Это тот самый случай, когда чья бы корова мычала, — улыбаюсь я, а потом чуть не вспыхиваю, когда тень улыбки касается его губ.

Я расстёгиваю его ремень, не сводя с него взгляда. Расстегивая его брюки, я достаю его член и дважды сжимаю его в руке. Я наклоняюсь, проводя языком по головке, и наслаждаюсь дрожью, которая пробегает по всему телу Киллиана, а когда выпрямляюсь и кладу руку ему на грудь, он не сопротивляется моему давлению. В отличие от своих братьев, он не пытается прикоснуться ко мне, и мне не нужно прижимать его руки к простыням. Когда я прижимаюсь к нему, он на мгновение закрывает глаза, погружённый в физические и психологические ощущения, которые это ему доставляет. Я глажу его по щеке, желая укрепить связь между нами, потому что секс — это не только прикосновения. Мысленно мы тоже испытываем удовольствие и боль. Доминирование Килиана обеспечивает ему безопасность, но, когда я сверху, ему приходится доверять. Ему приходится уступить тому, за что он цепляется, и именно эта уступка заставляет слезу скатиться с моих глаз. Он наблюдает, как она скатывается по моей щеке и падает с моего подбородка на его рубашку. Я не произношу ни слова, но миллион слов услышан и понят.

Требуется много времени, чтобы он кончил, много времени, чтобы мы достигли момента, который я никогда не могла себе представить. На глазах у его братьев я разбираю Килиана по частям, и когда мы закончим, когда я буду изнемогать от удовольствия, а он потеряется в своём, всё, на что я могу надеяться, — это то, что он позволит мне снова собрать его воедино.

Сегодня.

Завтра.

Или, может быть, когда контракт будет завершён, мы сможем стать теми, кто мы есть на самом деле.

14. Узы, которые связывают

Лайл

В клубе всё по-другому. По крайней мере, между Хонор, Нейтом и мной. Несмотря на то, что она была со мной всего несколько часов назад, я отчаянно хочу обладать ею снова, и как только мы оказываемся вместе за закрытой дверью двадцать восьмой комнаты, мы с Нейтом снимаем с неё одежду, кусочек за кусочком, покрывая поцелуями её кожу.

Мы буквально сталкиваемся лбами, когда оба одновременно приступаем к ласканию её киски. После того, как я выигрываю место, Нейт сосредотачивается на её груди, и мы вдвоём работаем над тем, чтобы она кончила, причём не один раз, а дважды, в течение нескольких минут.

Тем временем Кил, ссутулившись, сидит в кресле, потягивая виски, время от времени наблюдая за происходящим, но в остальном демонстрируя незаинтересованность.

Для кого-то другого это было бы неочевидно, но для нас с Нейтом совершенно очевидно, что внутри него идёт война, даже более ожесточённая, чем та, что обычно бушует. То, что Хонор сделала в своей квартире, является доказательством того, что всё это значит для неё больше, чем просто контрактные обязательства, и то, как отреагировал Килиан, тоже сыграло ему на руку.

После того, как мы с Нейтом кончаем в неё, Кил допивает остатки своего напитка и поднимается из кресла, расстегивая ремень.

— Веселье окончено, — говорит он, его глаза темнеют и становятся угрожающими.

Радостная улыбка, озарявшая лицо Хонор, мгновенно исчезает, когда Килиан достаёт из ящика стола повязку. Он отворачивает её от себя, связывает и пользуется её телом, как будто она для него ничего не значит.

Обхватив рукой шею Хонор и впиваясь пальцами в её нежную плоть, Килиан, как одержимый, проникает в её киску, затем в её попку, где он получает своё удовольствие, казалось бы, не думая о ней. Она сопротивляется изо всех сил, постанывая от удовольствия сквозь стиснутые зубы, как будто сам факт, что мы можем доставить ей удовольствие, является чем-то извращённым и ужасным. Я жду, что она скажет стоп-слово, но она этого так и не делает.

Когда Килиан заканчивает, он приводит себя в порядок и направляется к двери, приглашая нас с Нейтом следовать за ним таким тоном, который даёт нам понять, что он не приемлет возражений.

Когда мы уходим, Хонор сидит на краю кровати, высоко подняв подбородок, смотрит прямо перед собой, стараясь выглядеть равнодушной к обращению с ней моего брата.

— Увидимся завтра, — говорю я ей, желая, чтобы она повернулась в мою сторону.

— Пока, Лайл, — отвечает она, не отрывая взгляда от стены перед собой.

Я неохотно следую за братьями в холл.

— Что всё это значит? — спрашиваю я Килиана, как только мы заходим в лифт.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает он, нажимая на кнопку вызова гаража, хотя мы уже трогаемся с места.

— Почему ты так себя ведёшь с ней?

Мой старший брат смотрит на меня с подчёркнуто нейтральным выражением лица, как будто мы говорим о погоде.

— Ты имеешь в виду нашу девственницу? Я просто взял у неё то, что мы купили и за что заплатили.

— Она для нас нечто большее, и ты это знаешь.

— Что бы ты к ней ни чувствовал, не переноси это на меня. И я бы хотел, чтобы ты помнил, что это всего лишь финансовое соглашение. Не более того.

Он может говорить себе это, но я знаю, что он в это не верит. Я бросаю взгляд на Нейта, который лишь приподнимает бровь, выходя вслед за Килианом.

***

Вернувшись в Монтгомери-Хаус, я собираюсь немного поработать перед сном, но у Дика-Мудака другие планы на этот вечер. Килиан говорит нам с Нейтом, что он разберётся с папой, и мы направляемся к лестнице, когда старик выходит в коридор.

— Все вы. Сюда. Немедленно. — Он стоит за дверью, ожидая, пока мы втроём пройдём мимо него, как будто мы всё ещё дети, и он только что застукал нас за разглядыванием фотографий обнажённых женщин в Интернете.

— Что происходит, папаша? — спрашивает Килиан, и его небрежный, насмешливый тон дает Дику-Мудаку понять, что ему абсолютно наплевать, что наш папа чем-то недоволен.

— Это действительно хороший вопрос, сынок. — Он делает ударение на последнем слове, как бы напоминая Килиану, кто здесь главный, но на нашего старшего брата это не производит впечатления, и он плюхается на диван у самой дальней от папиного стола стены.

— До моего сведения дошло, что вы трое, ребята, недавно потратили очень крупную сумму, — говорит Дик-Мудак.

Сначала я подумал о пожертвовании Нейта больнице, но оно ещё не было опубликовано. По мере того, как приходит осознание, у меня в животе зарождается страх.

— Что меня больше всего озадачивает, — продолжает Дик, — так это то, почему мужчины Астон — какими бы молодыми и неопытными они ни были — должны платить за секс.

У нас троих есть личные счета. Он не должен видеть, на что мы тратим деньги.

— В чём проблема? — спрашивает он, оглядывая всех нас. — У вас проблемы с выносливостью? Вам обязательно трахать девственниц, которые не почувствуют разницы?

Какого хрена? Независимо от того, какая банковская выписка могла попасть в руки старика, я абсолютно уверен, что на аукционе не было указано «Секс с девственницей».

— Откуда ты знаешь, на что мы тратим деньги? — Нейт никогда не теряет самообладания, но в его тоне слышится тревога.

— Настоящие мужчины должны иметь возможность заполучить любую женщину, какую захотят, — говорит папа. — Это жалко.

Мы все трое пристально смотрим на него, и меня бесят не его обвинения, а тот факт, что он вторгается в нашу личную жизнь.

— Откуда ты это знаешь? — спрашивает Нейт с необычной резкостью в голосе.

— Я должен защищать свои активы, — говорит Дик, заходя за свой стол. — И я сделаю всё необходимое, чтобы обеспечить лояльность семьи. Я всегда присматривал за вами троими.

Килиан встаёт и пересекает комнату, чтобы взглянуть отцу в лицо.

— Мы взрослые мужчины. Что, чёрт возьми, ты имеешь в виду, говоря, что присматриваешь за нами?

Дик лезет в верхний ящик стола и достаёт конверт. Он выкладывает несколько больших глянцевых снимков и раскладывает их на столе.

— Что за хрень?! — Килиан рычит, когда папа поворачивает снимки к нему.

У меня по спине пробегает холодок. Это фотографии из бара отеля. Мы с Хонор. Старый добрый папочка установил за нами слежку.

— Прелестная малышка, — говорит папа, глядя сверху вниз на снимок Хонор, на котором видны её ножки. — Я уверен, с ней было очень весело, но действительно ли она стоила всех этих денег? Это отвратительно — платить за вишенку какой-то юной девушки.

Я вздохнул. Он не знает, что это Хонор. Ракурс снимков не показывает её полного сходства с Викторией, и, к счастью для неё, он почти не обращал на неё внимания, когда она жила под этой крышей.

Я перевожу взгляд на Нейта, который, похоже, пришёл к тому же выводу, что и я. Папа, может, и злится, что мы потратили деньги на секс, но он бы взорвался, как грёбаный вулкан, если бы узнал, что женщина на фотографиях — его давно потерянная, почти падчерица.

— Пошли, — говорит Нейт, дергая Кила за рукав.

— СТОЙ ТАМ, ГДЕ СТОИШЬ! — любимая папина фраза, от которой у него изо рта брызжет слюна.

— Знаешь, что самое отвратительное и жалкое? — говорит Кил отцу, полностью игнорируя призывы Нейта и его разглагольствования. — Тебе нечем заняться, кроме как вмешиваться в нашу жизнь. В чём дело? Ты больше не можешь так делать? Ты завидуешь, что у нас что-то происходит?

Старика буквально трясёт от нарастающего гнева.

— Нужно ли тебе напоминать, что у тебя не было бы денег на то, чтобы трахать маленьких шлюшек, если бы не я и не бизнес нашей семьи? — говорит папа, и его чёрные глаза, как пули, нацелены прямо на Кила.

Конечно, папа много работает, но у нас даже не было бы нашего бизнеса без денег, которые поступали от маминой семьи, и папа это знает. Ничто не бесит Кила больше, чем заявления отца о кредите, как будто он какой-то финансовый гений.

На этот раз Нейт говорит суровее:

— Да ладно, Кил. Оставь это в покое.

Я подхожу к нашему старшему брату, чтобы силой вытащить его из комнаты, потому что по его глазам я вижу, что он собирается сказать — какое оружие он собирается пустить в ход, — но осознание приходит ко мне слишком поздно.

Кил хватает со стола фотографию.

— Хочешь знать, кто эта прелестная маленькая девственница? Хочешь знать, чью вишенку мы сорвали? Посмотри на неё, отец. — Он протягивает фотографию Дику, одновременно перебирая остальные, в поисках фотографии, на которой лучше всего видно её лицо.

— Узнаешь её? — требует ответа Килиан. — Эти светлые волосы? Большие голубые глаза? — на лице Дика появляется замешательство, когда Кил выплёвывает: — Это Хонор, отец, дочь женщины, которая так тебя ненавидела, что бросила всех нас, чтобы ей больше никогда не пришлось видеть твоё лицо.

Глаза Дика так расширяются, что могут лопнуть кровеносные сосуды.

— И мы лишили её не только девственности, отец, — продолжает Килиан с преувеличенным ликованием. — Мы всё ещё жестко трахаем её каждую ночь.

Как он посмел? Как он, блядь, посмел? Прежде чем я осознаю, что делаю, моя рука отводится назад, и я замахиваюсь, чтобы ударить своего старшего брата в челюсть.

15. Сражаться или бежать

Нейт

— Прекрати! — кричу я, но этого недостаточно. Я встаю между Лайлом и Килианом как раз в тот момент, когда последний бросается вперёд. Я вскидываю руки, разводя их в стороны.

Лайлу удается сдерживаться, и он рад, что не принял удар на себя, но он всё ещё чертовски зол на Килиана. Только на самом деле он злится не на Кила, а на отца. Жаль, что Лайл этого ещё не понял.

— Ты ублюдок, — кричит он, почти теряя сознание от ярости. Пытаясь сдержать их, я смотрю на папу. Его челюсть всё ещё опущена, и я вижу, как он пытается осознать тот факт, что его бывшая падчерица была нашей игрушкой всю неделю. Но затем его замешательство сменяется весельем, когда я разнимаю своих братьев. Придурку нравится, когда мы вцепляемся друг другу в глотки. Ему нравится, когда он выводит нас из себя.

Он не заслуживает такого удовольствия.

— Вон отсюда! — требую я, глядя сначала на Лайла, а затем на Кила. Они, конечно, игнорируют меня. Они всё ещё пытаются добраться друг до друга, и я зажат между ними. — Вы просто даёте этому Дику-Мудаку то, чего он хочет.

Это доходит до них. Сначала Килиан, затем Лайл отступают. Я подталкиваю Лайла к двери. Он отталкивает меня и топает к выходу. Когда Килиан направляется за ним, я хватаю его за руку.

— Не делай ничего необдуманного.

Он пристально смотрит на меня, а затем кивает. Лайл начал эту ссору, но, учитывая настроение Кила, он вполне может взорваться и покончить с этим.

Я остаюсь в комнате наедине с отцом. Его глаза блестят, когда он смотрит на меня сверху вниз.

— Вы мальчики, больные извращенцы.

— Неужели? — я смотрю на него, стараясь вложить в свой тон как можно больше презрения. — Как ты думаешь, у кого мы этому научились?

— Это ещё не всё, — фыркает Дик-Мудак.

— Возможно, стоит подумать над этим, — огрызаюсь я. — А также над остальным. Ты обращался с Хонор так, словно она была никем. Ты заставил её чувствовать себя паршиво. Мы заставили её чувствовать себя хорошо.

— Обращаясь с ней как со шлюхой? — он усмехается. — Её мать тоже была шлюхой. Что Виктория думает обо всём этом?

Всё, что я могу сделать, это покачать головой. У этого человека нет чувств. У него нет души. И он не заслуживает того, чтобы знать правду или тратить моё время.

Я поворачиваюсь на каблуках и выхожу из его кабинета.

***

Килиан и Лайл в главном коридоре возле библиотеки. До драки пока не дошло, но их слова звучат горячо и ожесточенно. Я протискиваюсь между ними.

— Идите за мной, — рявкаю я, не замедляя шага.

Я прохожу по коридору и поворачиваю налево, к задней части дома. За мной раздаются шаги. Я не останавливаюсь, пока не выхожу через заднюю дверь. Ночной воздух освежает, когда я выхожу в сад. Рядом журчит вода в фонтане. Виктория была так горда, когда установила его. Хонор была очарована птицами, которые прилетали туда на водопой.

Лайл стоит рядом со мной, не сводя глаз с ухоженных клумб. Когда я в последний раз был здесь? Или, когда мы в последний раз были здесь втроём? Я не могу вспомнить.

Килиан проходит мимо нас.

— Куда ты идёшь?

— В гараж, — его тон резкий.

— Зачем?

— Я собираюсь в клуб «Скарлетт».

Чёрт.

— Даже не думай об этом, — говорит Лайл с угрозой в голосе. — Мы и так достаточно от неё сегодня взяли.

— Она наша на всю неделю.

Лайл атакует, и я снова оказываюсь между ними. Это уже второй раз за один день, но на самом деле у меня такое чувство, что я провёл в таком положении большую часть своей жизни.

— Её там даже нет, Кил, — говорю я умиротворяющим тоном.

— Тогда мы поедем к ней домой.

— Нет. — Я хватаю его за руку. — Только не так. Ты злишься не на неё.

— Но я хочу трахнуть её.

— Этого не произойдёт. — По другую сторону от Килиана появляется Лайл, но я отрицательно качаю головой. Лучше я сам разберусь с этим. — На этой неделе есть правила.

— Их не должно было быть, — угрюмо говорит Кил. — Разве не так мы договаривались? Мы берём её только на одну неделю вместо четырёх, а взамен не должно быть никаких грёбаных правил. Это то, что заводит её больше всего, не так ли?

— В любом случае, я не позволю тебе вымещать на ней свою злость, — твёрдо говорю я. — Какого чёрта ты сказал Дику-Мудаку, что это Хонор?

Лайл застывает в ожидании ответа Килиана. Наконец, он говорит:

— Я хотел стереть ту снисходительную ухмылку с его лица.

— Это не сработало. Ему на неё наплевать, — я вздыхаю, и моё дыхание растворяется в тёплом ночном воздухе.

— Он просто использует это как ещё одну вещь, которую можно держать над нашими головами, — бормочет Лайл.

— Кого это, на хрен, волнует? — говорит Кай.

— Нас, — отвечаю я, а затем поднимаю руку, чтобы старший брат не перебивал. — Нас не должно волновать, что он думает, но мы должны с ним мириться. Мы работаем с ним. Живём с ним.

— Это нужно изменить, — решительно говорит Лайл.

Всё гораздо сложнее, и Лайл это знает. И всё же, не похоже, что он неправ.

— Согласен, но пока этого не произошло, мы должны выступить против него единым фронтом.

— Зачем? — требует ответа Килиан. — Я же сказал вам двоим, что разберусь с ним. Если бы вы оставили это в покое, то я бы дрался с ним, а не с вами, ребята.

— Мы больше не маленькие дети. Ты не обязан нас защищать. — Даже когда я говорю это, мне интересно, поверит ли Кил когда-нибудь в это. Возможно, для него мы всегда будем младшими братьями, которых он должен защищать.

Лайл садится на невысокую каменную стену, и его голос разносится в темноте.

— Может, это и не будет иметь значения. В конце концов, Дику-Мудаку всегда было наплевать на Хонор.

Я киваю.

— Но нам нет. И до сих пор это так.

Килиан чертыхается.

— Вы что, двое, живёте в какой-то альтернативной вселенной? — он нажимает кнопку на своих часах. — Чёрт возьми, сейчас два часа ночи среды. Это значит, что послезавтра наша неделя закончится, и мы её больше не увидим.

— Ты этого не знаешь, — настаивает Лайл.

— После того, как мы с ней обошлись? — Килиан рычит. — Какая женщина осталась бы с нами после этого?

— Она могла бы, если бы мы изменили своё отношение к ней, — тихо говорю я.

— Да? Что вы двое собираетесь делать? Появитесь у неё на пороге с розами? Эта неделя не для этого. И подумайте, сколько раз мы её отталкивали. Она тоже получает удовольствие от этого. — Килиан внезапно выглядит уставшим. — Она такая же испорченная, как и мы. Как мог кто-то из нас не иметь такого воспитания, которое у нас было?

С этим никто не спорит. Затем говорит Лайл.

— Может быть, мы сможем измениться. Хонор смогла.

Килиан усмехается.

— Да, она превратилась из милого ребёнка в женщину, которая продаёт своё тело тому, кто больше заплатит.

На мгновение мне кажется, что Лайл собирается вскочить и ещё раз ударить Кила, но, к его чести, он остается на месте.

— Сейчас она сильная. Она говорит сама за себя. Если она смогла сделать это с тремя мужчинами, которые купили её, она сможет сделать это с кем угодно. Она изменилась.

— Думаю, так и есть, — соглашаюсь я.

— Это не имеет значения. Если вы двое думаете, что эта неделя закончится тем, что мы вчетвером отправимся встречать закат, вы обманываете себя. Но для меня это не имеет никакого значения, — произносит Килиан, направляясь к дому. — В любом случае, у меня есть ещё два дня, чтобы поиграть с этим маленьким зрелым телом, и я намерен извлечь из этого максимум пользы.

Мы с Лайлом ещё долго сидим в тёмном саду после того, как Килиан и его резкие слова ушли.

***

В среду вечером мы идём по уже знакомому коридору к комнате Хонор. Несмотря на то, что остался ещё один день, мне кажется, что… окончательный. Как будто сегодня вечером всё изменится. Или, может быть, я просто не в себе после ссоры, которая произошла между нами троими сегодня утром.

Я пытаюсь убедить себя, что всё кончено, что это в прошлом. Но по дороге сюда мы были странно официальны друг с другом. Никто из нас не забыл слов, которыми мы обменялись.

Меня переполняет разочарование, потому что это именно то, чего хочет Дик-Мудак. Это то, чего он всегда хотел. Вбить клин между нами и ослабить нашу связь. Хотя мы все трое это знаем, мы всё равно попадаемся в его ловушку.

Лайл был прав в том, что нам нужно измениться. Вопрос в том, как нам это сделать?

И тут в дверях появляется Хонор, одетая в белую блузку на пуговицах и короткую юбку, как и просил её Кил перед сегодняшним сеансом. Он что-то задумал, но я не знаю, что именно.

В этом наряде она выглядит чем-то средним между повзрослевшей школьницей и сексуальной секретаршей, одновременно невинной и агрессивно соблазнительной. Её светлые локоны рассыпаны по плечам, как золотые ленты. Клянусь, с каждой ночью, когда мы занимаемся этим, она становится всё прекраснее.

При виде неё у меня поднимается настроение. Я быстро делаю шаг и первым захожу в комнату, заключая её в объятия. Мне так чертовски приятно ощущать её маленькое тельце, когда я притягиваю её к себе. Я зарываюсь носом в её шелковистые волосы и делаю глубокий вдох. Затем я покусываю её за ухо, и она хихикает.

— Похоже, кто-то рад меня видеть, — молвит она.

— Нас таких двое, — Лайл берёт её за руку и поворачивает к себе. Она тает в его объятиях. Он целует её — очень долгим поцелуем — и, кажется, не хочет отпускать.

Хонор улыбается и вытирает рот тыльной стороной ладони, поворачиваясь, чтобы поприветствовать Килиана. Но её улыбка исчезает, когда она замечает выражение его лица.

Ой-ой-ой.

Хонор берёт себя в руки и смотрит ему прямо в глаза — то, что большинству сотрудников нашего офиса не удаётся, когда он в таком настроении.

— Плохой день? — спрашивает она.

— Ты можешь всё исправить, — хрипло говорит он.

— Я была бы рада. — Похоже, она действительно так думает. — Хочешь сначала выпить, или нам стоит...

— Мы должны сделать это интересным. — В глазах Килиана появился опасный блеск, который мне не понравился. Я думаю, мы вот-вот узнаем, что он планировал. — В конце концов, наша неделя почти закончилась.

Хонор бледнеет, но стоит на своём.

— Что ты подразумеваешь под «интересным»?

Килиан снимает пиджак и складывает его, прежде чем повесить на стул.

— На этой неделе мы были к тебе довольно снисходительны.

— Я бы так не сказал, — начинает Лайл, но Килиан не обращает на него внимания и начинает заигрывать с Хонор.

— Помнишь, что я сказал тебе в ту первую ночь? Что ты могла бы притвориться, что тебе это не нравится? Что ты могла бы притвориться, что мы тебя заставляем? — он расстёгивает три верхние пуговицы своей рубашки. — Ты не выполнила свою часть сделки, Хонор.

— Ч-что ты имеешь в виду? — её взгляд скользит по его лицу и по медленным, обдуманным движениям его рук.

— Признайся, тебе понравилось всё, что мы с тобой делали.

— Может быть, сначала нам стоит отвлечься на минутку и чего-нибудь выпить. — Я кладу руку на плечо Килиана, но он стряхивает меня, его мышцы напряжены.

— Пришло время поднять ситуацию на ступеньку выше, — говорит он Хонор.

— Кил... — я пытаюсь ещё раз.

— Что? — он пристально смотрит на меня. — Мы можем делать с ней всё, что захотим, в течение недели. Это то, чего я хочу.

Лайл встаёт перед Хонор, защищая её.

— Нейт прав, нам нужно выпить и обсудить это.

Хонор обходит его и поворачивается к Килиану. Прошлой ночью Лайл сказал правду — она изменилась. Она намного сильнее, чем я о ней думал.

— Что именно ты хочешь сделать? — Хонор выглядит встревоженной... но в то же время любопытной. У меня внутри всё переворачивается. Всего неделю назад она была девственницей, а теперь она, или, по крайней мере, какая-то её часть, хочет знать, о каком новом уровне разврата думает мой брат.

— Мне нужна испуганная, дрожащая девственница, за которую я заплатил, — рычит Килиан. — А не наглая женщина, которая соблазняет нас одного за другим и садится на нас верхом.

— Что ты имеешь в виду?

— Всё просто, — произносит Килиан. — Моя цель — трахнуть тебя так, как мне заблагорассудится. Твоя цель — на сегодня — не дать этому случиться. Брыкайся, кричи, беги к двери — делай что хочешь. Сегодня вечером я хочу острых ощущений от погони.

— Нет, — тут же отвечает Лайл. Я согласен с ним, хотя мой член в штанах твердеет. То, чего хочет Килиан, извращённо, но я не могу отрицать, что часть меня заинтригована.

— Это выйдет из-под контроля, — говорю я, игнорируя своёе возбуждение. — Кто-то может пострадать.

Хонор наклоняет голову, глядя на Килиан.

— Значит, это как... ролевая игра? Как будто я твоя пленница и должна попытаться сбежать?

— Что-то в этом роде, — тихо говорит Килиан.

Хонор, кажется, испытывает противоречивые чувства, переводя взгляд с меня на неё и обратно, но я не могу не заметить, как её твёрдые соски проступают сквозь шёлк блузки. Господи, может быть, мы четверо действительно облажались.

— Я сделаю это, — говорит она.

Килиан бросается вперёд, но я кладу руку ему на грудь.

— У неё есть стоп-слово, — требую я.

Он хмурится.

— Мы же договорились раньше — никаких стоп-слов в обмен на сокращение срока контракта до недели.

— Это что-то особенное, и ты это знаешь, поэтому мы даём ей стоп-слово, — я поворачиваюсь к Хонор. — Если ты скажешь «Воробышек», мы остановимся. Все прекратиться в тот же момент. Согласны? — последняя фраза была обращена к Лайлу, на лице которого отражались озабоченность и вожделение.

— Согласен, — говорит он, и мы все трое смотрим на Килиана.

Наконец, он кивает.

— Согласен. — Его взгляд становится хищным, когда он снова смотрит на Хонор. — Ты готова?

16. Переворачивание страницы

Килиан

Хонор поджимает губы, нервно наблюдая за мной. Даже Лайл и Нейт выглядят немного встревоженными. Это моя игра, и мы все это знаем.

— Должна ли я попытаться дать отпор? — спрашивает она, глядя мимо нас на выход. Это бессмысленный вопрос. Нас трое, а она одна. У неё нет ни единого шанса, но самое интересное — это борьба. Сражение. Никто не покинет эту комнату, пока мы не оттрахаем её до бесчувствия.

— Никаких запретов. Если ты не сможешь нас остановить, мы будем брать, что хотим, пока не покончим с тобой.

Покончим с тобой.

Эти слова эхом отдаются у меня в голове. Мы так близки к концу. И тогда депонирование вернет деньги Хонор. Она возьмёт их и свалит, как это сделала Виктория, снова бросив нас.

На этот раз мое сердце не будет разбито. Я отказываюсь сожалеть. Чёрт возьми, я даже буду рад, что она ушла. С тех пор, как она вернулась, наша жизнь превратилась в сплошной бардак, но скоро мы заплатим сполна.

Так почему же у меня щемит в груди при этой мысли? Должно быть, это изжога.

— Когда мы начнем? — взгляд Хонор скользит по Нейту, затем по Лайлу, затем снова по мне.

До сих пор я сохранял каменное выражение лица, но, наконец, позволяю себе ухмыльнуться.

— Сейчас.

Её глаза расширяются. Её грудь вздымается под блузкой, когда она удивлённо выдыхает. Она ожидала, что у неё будет больше времени? Шанс всё спланировать? Вся идея в том, что мы трахнем её, и она это знает. Это игра, в которой ей не победить. Я просто хочу увидеть, как она старается. Потому что чем больше она борется и чем больше отталкивает меня, тем легче мне будет её отпустить.

Она бросается к Лайлу, пытаясь проскользнуть мимо него, пока он всё ещё застигнут врасплох. С нетерпеливой улыбкой и рефлексами, выработанными в детстве у двух братьев, он наносит ответный удар. Чтобы убежать от него, она запрыгивает на кровать и переворачивается на другой бок. Он хватает её за юбку, но также быстро отпускает. Она вскакивает на ноги, её лицо пылает, а глаза лихорадочно ищут дорогу мимо нас.

Блядь, в таком виде она выглядит так сексуально.

Лайл забирается на кровать, в то время как Нейт преграждает ей путь к отступлению. Я отступаю, давая ей шанс. Игра не будет весёлой, если мы сразу бросим её на кровать.

К её чести, Хонор сообразительна. Она всегда была такой. Можно подумать, что девочке трудно играть в пятнашки с тремя сильными парнями, но даже когда мы были маленькими, её было трудно поймать. Она делает вид, что уходит влево, и Нейт, одураченный, перегибает палку и даёт ей пространство для броска справа.

Если и есть какие-то сомнения в том, что ей это понравится, то они развеиваются её смехом, когда она проскальзывает мимо него. Этот смех возвращает меня в английский сад за домом. Только на этот раз наказанием за поимку будут не просто шуточки. Но ей это тоже понравится.

Хонор проносится мимо Нейта, но поднимает взгляд слишком поздно. Она оказывается в моих объятиях, тёплая, мягкая и извивающаяся. После недолгой борьбы я перехватываю её запястья и выворачиваю их за спину, прижимая её грудь к своей. Ей приходится вытянуть шею, чтобы посмотреть на меня снизу-вверх.

— Отпусти!

— Это, черт возьми, маловероятно, — смеюсь я. Вместо этого я наклоняюсь, чтобы уткнуться лицом в её шею. Делая глубокий вдох, я вдыхаю её запах — что-то фруктовое в её шампуне, немного пота, пьянящий оттенок нервозности. Это опьяняет. Чувствует ли она, как сильно я прижимаюсь к ней?

Я впиваюсь зубами в чувствительную кожу её горла, и Хонор задыхается.

От внезапного толчка она пытается оттолкнуть меня. Я почти теряю хватку, но не совсем. Её лицо напряжено от сосредоточенности, и она извивается у меня под мышками, как раз в тот момент, когда Нейт и Лайл достигают её. Я киваю, и они кивают, между нами устанавливается молниеносная связь. Нам троим никогда не нужны слова. Я отпускаю Хонор, и они готовы принять мои слова.

Она пытается убежать, но они хватают её за запястья и разводят их в стороны, заставляя её широко раскинуть руки. В этой позе её грудь выставлена вперёд, как будто она предлагает мне свои великолепные сиськи. Она смотрит на меня снизу-вверх, высоко подняв подбородок, с явным вызовом.

Чертовски сексуальна.

— Отлично. Вы поймали меня. И что теперь? — её голос дрожит от напряжения.

Я усмехаюсь.

— Теперь мы возьмём то, что принадлежит нам, — схватив её за лацканы блузки, я распахиваю её.

Она ахает, когда пуговицы разлетаются по комнате и со звоном падают на пол. Пока парни заводят ей руки за спину, я натягиваю рубашку ей на плечи и спускаю её до запястий. Лайл связывает ей запястья.

Хонор выбрасывает ногу так быстро, что это свидетельствует о каком-то занятии по самообороне, когда она убегала. Я едва успеваю увернуться, но всё равно больно ударяюсь бедром. Нейт и Лайл тянут её назад, выводя из равновесия.

— Вот теперь мы поговорим, — я приподнимаю её подбородок согнутым указательным пальцем, заставляя не сводить с меня пристального взгляда. — Сразись со мной, Хонор. Заставь меня заслужить мой приз.

Свободной рукой я сжимаю её грудь, исследую кончиками пальцев узорчатую чашечку лифчика, пока не нахожу её затвердевший сосок под шёлком. Её сиськи чертовски идеальны, но мой взгляд прикован к губам. Я наклоняюсь и целую их.

Хонор кусает меня за губу, но мне, чёрт возьми, всё равно. Когда я, наконец, насытился поцелуем и отстранился, я почувствовал вкус крови.

Порочная улыбка искривляет её губы, а красивые большие глаза горят от возбуждения.

— Ты хочешь, чтобы я боролась? Я буду бороться.

— Я бы не хотел, чтобы было по-другому.

Я делаю выпад и обхватываю рукой её горло. Её пульс учащается, артерия на шее пульсирует под моей ладонью. Она кажется такой маленькой, такой хрупкой. Такой мягкой.

Она извивается в моей хватке, но не вырывается. Лайл наклоняется к ней сзади и покусывает её плечо. Даже Нейт теперь увлёкся этим, проводя рукой по её упругому животу, в то время как другой исследует изгиб её задницы. Дыхание Хонор участилось, а грудь покраснела.

Наклонившись ближе, я прошипел ей на ухо:

— Так легко сдаёшься? Ты притворяешься, но на самом деле хочешь этого. Это тебя заводит. Тебе это нужно — чтобы все мы брали то, что купили, чтобы все мы заставляли тебя делать именно то, что мы от тебя хотим. Все мы, глубоко внутри тебя.

Она резко выдыхает.

— Нет, — хнычет она, но облизывает губы, и когда я провожу большим пальцем по её подбородку, она закрывает глаза и откидывает голову на плечо Лайла в знак покорности.

— Спусти с неё трусики.

Нейт, заняв наилучшую позицию, запускает руку ей под юбку. Хонор сжимает бёдра вместе, скрещивая их, чтобы усложнить движение, но когда мы контролируем её равновесие, ему не требуется много усилий, чтобы спустить их до лодыжек. Они белые, девственно чистые. Не то чтобы она больше не была девственницей, но именно так всё и начиналось. Она всегда была только нашей. Никто не прикасался к ней, кроме нас. Даже когда она уйдёт, на ней навсегда останется наш след.

Это напоминание делает меня твёрдым, как сталь.

Всё ещё держа её за горло, я толкаю, заставляя её отступить назад. Нейт и Лайл поддерживают её, пока её икры не касаются кровати, затем позволяют ей упасть на спину. Хонор вскрикивает от удивления. Через мгновение я оказываюсь на ней, оседлав её бёдра.

— Развяжи ей запястья, — приказываю я, расстёгивая пряжку своего ремня. Кожаный ремень легко выскальзывает из петель, когда я вытаскиваю его и складываю вдвое. Внезапным рывком я заставляю обе половинки ремня щёлкнуть, и в комнате раздаётся эхо. Хонор дёргается подо мной, следя за моими движениями большими глазами. — Привяжи их к изголовью кровати.

После секундного колебания Лайл и Нейт заводят её запястья назад и укладывают на кровать. Изголовье кровати сделано из вертикальных прутьев, и я использую два из них и ремень, чтобы закрепить её. Затем мы раздеваемся, по очереди следя за тем, чтобы она не могла высвободиться. Когда наши твёрдые члены освобождаются, она поджимает нижнюю губу.

Что? Она думает, что мы закончили играть? Я беру её лифчик обеими руками и дёргаю. Она кряхтит, когда он натягивается на ней, а затем защёлка с треском поддаётся. Я не могу снять его полностью, но всё же задираю, чтобы он остался у неё на предплечьях.

— Мой лифчик... Он стоил...

— Я куплю тебе ещё три.

Я сжимаю одну из её полных грудей, затем зажимаю сосок между большим и указательным пальцами. Хонор резко выдыхает, когда я сжимаю, а затем ещё раз, когда Лайл наклоняется, чтобы взять его в рот, успокаивая. Нейт ложится на другую, и тогда она закрывает глаза и издаёт тихие стоны.

Ей снова всё даётся слишком легко.

— Борись с нами. Сражайся. Притворись, что ты этого не хочешь.

— Я не могу… — она дёргает себя за путы, затем пытается изогнуться подо мной.

Я позволяю ей покрутиться, затем переворачиваю её, обнажая эту потрясающую попку. Юбка уже задралась, но я откидываю её до конца, открывая кремовую кожу. Она требует моего внимания, просто находясь у меня перед глазами. Я шлёпаю её, и этот звук эхом отражается от стен. Её плоть вздрагивает, а на ягодице появляется красная отметина в форме ладони. Хонор кричит и вырывается, но поскольку я держу её за бёдра и запястья связаны, ей некуда деваться.

— Хорошая девочка, — шиплю я, проводя рукой по её нежной коже. На этот раз, вместо того чтобы отстраниться, она выгибает спину и прижимается ко мне попкой, словно умоляя о большем.

Лайл даёт ей следующий шлепок, ухмыляясь, когда оставляет отметину на её другой ягодице.

— О боже, — стонет Хонор в простыни и на этот раз остаётся на месте. Если уж на то пошло, она старается приподнять свою задницу повыше.

Нейт помогает, поднимая её на колени, открывая нам. Её киска блестит, и когда я просовываю пальцы ей между ног, она становится влажной от предвкушения.

Я, чёрт возьми, больше не могу ждать. Занимая позицию, я выпрямляюсь. Резкий вдох вырывается из её носа, когда Хонор чувствует головку моего члена у своего входа, и затем я погружаюсь в неё на всю длину.

Мы стонем вместе.

Когда я сказал, что буду рад, когда она уйдёт, я, чёрт возьми, солгал. Я провожу кончиками пальцев по её гладкой коже, по её всё ещё сияющей заднице и поднимаюсь выше, чтобы обхватить руками её талию. Используя её бёдра в качестве опоры, я подталкиваю Хонор вперёд, пока внутри не остаётся только мой член, затем сильно тяну её назад, заставляя трахать меня. Заставляя её взять всё, что я могу ей дать. Её стоны, когда мои бёдра соприкасаются с её бёдрами сзади, исходят откуда-то из глубины её горла. Я буду скучать по тому, что она здесь, ждёт меня каждую ночь.

Для нас. Это, блядь, самая извращённая часть. Для всех нас она шлюха. Девушка из нашего прошлого, которая пришла напомнить нам о том, кем мы были. В моей голове проносятся воспоминания о хороших временах, о плохих временах, о худших временах, когда она исчезла из нашей жизни, но я отталкиваю их все. Затем я отталкиваю её. Хонор падает на кровать с удивлённым стоном. Она делает меня чертовски слабым, и мне нужно снова взять себя в руки.

— Мы трахнем её как следует. Если она здесь для всех нас, она примет нас всех, — я указываю на кровать. — Лайл, ложись на неё. Смажься.

Я переворачиваю Хонор на спину и с помощью Нейта сажаю её на Лайла. Всё ещё привязанная к изголовью кровати, она ложится ему на грудь. Нейт хватает её за лодыжки и держит открытой, пока Лайл целится. Она сосредоточенно хмурится, пока мы медленно насаживаем её на него, пока её попка не оказывается прижатой к его бедрам, а он глубоко внутри неё.

— Блядь, Хонор, в тебе так хорошо, — стонет он, обхватывая ладонями ее грудь. — Никогда не покидай нас.

Я стараюсь не закатывать глаза, хотя меня гложет то же чувство. Я чёртов лицемер, но пока она ничего не узнает, мы все можем выйти из этой ситуации, сохранив то, что осталось от нашего достоинства.

— Посмотри на меня.

Она поднимает голову, чтобы посмотреть, и Нейт помогает, вплетая руку в её волосы. Несмотря на пот на её лице, несмотря на дискомфорт от того, что она связана, и несмотря на то, что она знает, что вот-вот получит нас всех сразу, она встречает мой взгляд, не моргая. Как будто она провоцирует меня сломать её, зная, что я не смогу.

Блядь.

Её грудь поднимается и опускается в такт быстрому дыханию, когда я принимаю позу. Я обхватываю руками её приподнятые бёдра, чтобы она не выскользнула, а затем толкаюсь глубже. Она стонет, Лайл стонет, а я, чёрт возьми, рычу, когда меня окутывает её упругость. Когда мы оба в ней, мы едва можем пошевелиться.

Хонор извивается и двигает бёдрами. Господи, это для того, чтобы получить больше, а не для того, чтобы сбежать. Я ещё даже не начал трахать её, но она уже двигается вверх и вниз по нашим членам, словно не может насытиться ими. От этого мне хочется взять её ещё сильнее.

Я вгоняюсь в неё, наполняя её всем, что у меня есть. Лайл делает то же самое снизу.

— Нейт, не стой просто так. Трахни её в рот.

Он, наверное, не получит минет мирового класса из-за всех этих отвлекающих факторов, но я никогда в жизни не был так чертовски возбуждён. Мы четверо никогда не были так чертовски близки, как сейчас, и у меня от этого болит голова. Блядь.

Блядь.

Блядь.

Я не собираюсь позволять ей соблазнять меня подобным образом. Чтобы одурачить меня, заставить думать, что после стольких лет всё в порядке. Как будто она не бросала нас. Неужели это я, чёрт возьми, не прав?

Пора с этим покончить.

Хонор выгибает спину и борется с путами. Её дыхание быстрое и прерывистое. Румянец разливается по всему телу, от лица до мягких бёдер, и она двигает бёдрами так, словно хочет поглотить нас целиком. Когда я кладу пальцы на её скользкий клитор, это всего лишь завершающий штрих. Хонор напрягается, её мышцы сжимаются, когда она приближается к краю. Она кончает как взрыв, как приливная волна, накрывающая нас четверых, её крик заглушается членом Нейта.

Она сжимается вокруг меня, и я понимаю, что, чёрт возьми, долго так не продержусь. Не могу так долго. Она — это слишком. И для Лайла тоже, когда он глубоко входит и стонет. Мгновение спустя я следую за ней, полностью входя в неё и отпуская, пока её спазмы выдаивают меня досуха. Нейт стонет, и я думаю, что он тоже теряет самообладание. Я продолжаю тереть её клитор, стараясь продлить этот момент, потому что это оно и есть. Я знаю, что это так.

Я, блядь, больше так не могу. Если мы будем продолжать в том же духе, мы никогда не сможем остановиться, и что это мне даст? Трахать её в ярости каждый день, пытаясь забыть всё, из-за чего я зол?

— Воробышек!

Проходит много времени, прежде чем я осознаю, что Хонор только что что-то сказала.

— Что?

— Воробышек!

Ещё немного размышляю, прежде чем, наконец, понимаю, что это такое. Стоп-слово.

Блядь.

Я отпускаю её и выхожу.

— Что не так? Господи Иисусе.

Она скатывается с Лайла, в то время как Нейт спешит расстегнуть ремень и освободить ее руки, затем сворачивается калачиком.

— Я... Я могу кончать только так сильно. Слишком сильно. — Затем, как будто в комнате не осталось ни капли напряжения, она хихикает. — Если вы, парни, будете продолжать в том же духе, вы меня убьёте. Но метод превосходный.

Проходит мгновение, прежде чем Нейт усмехается, облегчённо выдыхая. Он садится на кровать рядом с ней и проводит руками по её волосам.

— Мы бы никогда не причинили тебе вреда.

Лайл смеётся вместе с ней и переворачивается на бок, чтобы обнять её и прижать к себе.

— Никогда, — шепчет он ей на ухо.

Они вообще слушают себя? «Никогда? Ни в коем случае?» Вместо того, чтобы остаться с ними на кровати, я встаю и начинаю искать свою одежду.

— Это закончится завтра. Блядь, мы должны покончить с этим сейчас. Мы не зря потратили свои деньги. Вот и всё.

— Что? — Хонор отодвигает Лайла в сторону, чтобы сесть и посмотреть на меня. Трудно игнорировать сексуальный румянец, всё ещё покрывающий её великолепные сиськи, но я заставляю себя выдержать её обвиняющий взгляд. Она горда, её не смущает её нагота, даже если сексуальные отношения давно позади. — Вот и всё? Всё, что ты видишь в этом, — это финансовая сделка. Я для тебя просто собственность? То, от чего ты можешь отказаться. Я думала, что теперь мы стали чем-то большим.

— Большим, типа как? — я развожу руками. — Чего ты ждёшь от нас? Мгновенного прощения, потому что ты классная? Ты хочешь, чтобы я заискивал перед тобой, как Нейт и Лайл? Некоторые из нас всё ещё не в себе. Я никогда не прощу Викторию за то, что она сбежала, оставив нас разбираться с последствиями. Оставив меня защищать этих двух идиотов, — я поворачиваюсь, чтобы убедиться, что она видит шрамы на моей спине, прежде чем взять со стула свою рубашку.

Я хочу, чтобы она представляла себе каждый удар, который я получал, и чувствовала вину.

— Я была ребенком. Ты не знаешь, каким Дик-Мудак был со…

— Как и мы, Хонор. Грёбанные дети. И она — вы обе — оставили нас с ним. Я, чёрт возьми, мог это вынести, но Нейт и Лайл? Было плохо, когда ты была рядом, но как только ты ушла? Мы... — я замолкаю. Почему я вываливаю всё это на неё? Она, блядь, этого не заслуживает. Наши жизни принадлежат только нам, и теперь, когда всё это дело вот-вот закончится, это, чёрт возьми, не её дело. — На хуй всё это. Нейт. Лайл. Мы уходим. Сегодня последний вечер. Никаких завтра. Я сообщу в депозитарий, чтобы тебе заплатили деньги. У твоей мамы закончились деньги нашего отца, и я надеюсь, тебе понравится тратить наши. Я надеюсь, что эти деньги принесут тебе то счастье, которого ты заслуживаешь. Желаю тебе приятной жизни.

Нейт и Лайл спешат одеться. Я, конечно, потом от них наслушаюсь об этом, но кровь гуще воды. Братство превыше всего. Это прекрасно. Они могут злиться, как им заблагорассудится, но мне больше не нужны никакие напоминания, никакие золотые обещания, никакое притворство, что каким-то образом всё наладится. Этого не может быть и никогда не будет.

Остальные всё ещё застегивают ремни и натягивают рубашки, когда я захлопываю за нами дверь. Когда за нами, наконец, приезжает лифт, Хонор всё ещё не вышла из комнаты.

Часть меня думала, что она попытается остановить нас. Этот факт только подтверждает мою точку зрения.

Блядь.

17. Полумесяц

Хонор

Тяжело слышать гневные слова. Слышать их, когда ты знаешь, что это неправда и когда в их основе лежит глубокая, мучительная обида, — это разрушительно.

У моей мамы было много качеств, но ни одно из них не было плохим. Килиан выставляет её эгоистичной женщиной, которой всегда было всё равно, но он не знает, что произошло на самом деле. Всё, что он знает, — это то, что Дик придумал, чтобы насмехаться над своими сыновьями и подорвать их доверие к миру ещё больше, чем у него самого.

Когда Килиан, Нейт и Лайл выходят из комнаты, которая стала такой важной частью моей жизни, они оставляют меня опустошённой и совершенно потерянной.

Мне требуется много времени, чтобы собрать себя по кусочкам и одеться. Мой лифчик порван, а на блузке осталось всего две пуговицы, но я кутаюсь в них, как могу. Куда подевались мои трусики? Мне просто придётся поплотнее запахнуть свой свитер.

Я задерживаюсь в комнате двадцать восемь, зная, что это последний раз, когда я вижу это место. Трудно определить, какие воспоминания я хочу оставить, уходя. Вначале я была напугана, но смирилась с тем, что сделаю всё возможное, чтобы изменить свои обстоятельства. По иронии судьбы вселенная вернула Лайла, Нейта и Килиана в мою жизнь и показала мне, что сделали с ними годы, проведённые с их отцом. Переживания, которые не должны были доставлять мне удовольствия, что-то разбудили во мне. То, что мы были вместе, тоже изменило их, или, по крайней мере, мне так показалось.

Натягивая свитер, я смотрю на кровать и кресло — места, где я потеряла свою невинность и осознала собственную силу, места, где я испытала жестокость и уязвимость трёх мужчин, которых когда-то любила.

Трёх мужчин, которых я всё ещё люблю.

И я понимаю, что жалею только о том, что расторгла контракт. Тогда я не знала того, что знаю сейчас. Я и представить себе не могла, что буду чувствовать то, что чувствую. Я и представить себе не могла, что когда-нибудь захочу большего. Они заплатили за моё тело, но, взявшись за дверную ручку, я понимаю, что отдала бы им своё сердце бесплатно.

Мне было бы легко поверить во все полные ненависти слова, которые срывались с губ Килиана, и не обращать внимания на их взгляды, когда они уходили. Я могла бы притвориться, что между нами ничего нет, взять деньги и начать жить так, как я планировала, никогда не оглядываясь назад.

Было бы проще проигнорировать свои чувства и их горечь и оставить прошлое в прошлом, потому что, заставив их посмотреть правде в глаза, они не смогут продолжать отношения со своим отцом.

Семья была для меня всем, но моя мама была доброй и любящей. Она всегда ставила меня на первое место. После нашего отъезда у братьев Астон остался только бессердечный, жестокий Ричард, который научил их любви и привязанности. Неудивительно, что они так мучаются.

Следует ли ожидать, что они будут так же преданы своему отцу, как я была предана своей матери?

Нет!

Это слово взрывается в моей голове с такой же яростью, с какой кулак Дика врезался в нежную плоть моей мамы. Дик Астон не заслуживает преданности от своих сыновей. Он не заслуживает больше ни минуты их внимания или притворства в отношениях отца и сына, если они вообще ещё существуют.

Они заслуживают того, чтобы кто-то любил их такими, какие они есть, и я хочу быть таким человеком. Я пыталась показать им, как это могло быть, когда мы были вместе в моей квартире. Но как только мы вернулись в клуб «Скарлетт», всё, казалось, было забыто.

Когда я открываю дверь в коридор, мне снова кажется, что я делаю шаг в новую жизнь.

Уйти — это самый простой путь, но я готова к трудностям. Это должна быть я, потому что я единственная, кто избежал Дика и его злобы. У меня был шанс прожить счастливое детство с любящими родителями. Я могу поверить, что с любовью в нашей жизни всё может стать лучше, потому что я стала свидетелем этой истины.

Лайл, Нейт и Килиан — нет.

Но что я могу сделать, чтобы изменить их мнение обо мне? Что я могу сделать, чтобы показать им, что мы созданы друг для друга? Наша любовь не должна просто существовать в прошлом. Мы не должны отталкивать её.

Выйдя из клуба «Скарлетт», я останавливаюсь на мгновение, чтобы несколько раз глубоко вдохнуть ночной воздух. Луна начинает свой цикл, словно коса, рассекающая небо, возвещая о новом начале.

Что этот цикл будет означать для меня?

Что нужно сделать, чтобы показать Килиану, Нейту и Лайлу, что они не должны оставаться в ловушке прошлого? Будущее ещё не написано, и наша история не обязательно должна завершиться.

Направляясь к своей машине, я начинаю составлять план.

Слова ничего не значат для Килиана. Его стены слишком толстые, как городские укрепления, возведённые для защиты его уязвимого центра. Думаю, я могла бы достучаться до Нейта и Лайла, но они так тесно связаны со своим братом, что это не имело бы значения.

Мне нужны доказательства. Мне нужны документы, опровергающие все обвинения, которые он выдвинул против моей мамы, и все обвинения, которые эти обвинения бросили на меня. Мне нужно показать Килиану, что то, что, по его мнению, произошло много лет назад, не является реальностью.

Стены, которые он возвёл, стоят на шатком фундаменте. Всё, что мне нужно, — это заставить их слегка пошатнуться, и, возможно, его щит рухнет, и он впустит меня.

***

Дома я трачу пять минут, чтобы принять душ и переодеться в свежие джинсы и красивую белую блузку. Я расчёсываю волосы и надеваю золотистые босоножки, надеясь, что, если я буду выглядеть красиво и нежно, Килиан перестанет сопротивляться мне.

Я просматриваю мамины папки, пока не нахожу нужные мне документы, и как можно быстрее собираю их в пластиковую папку. Они дороги мне, потому что я знаю, что они — моя единственная надежда, но, если они послужат этой цели, я их уничтожу. Цепляться за свидетельства несчастливых времён — всё равно что позволять облаку вечно нависать над вашим домом.

Я покончила с облаками и перестала позволять прошлому управлять мной.

Теперь Килиану, Нейту и Лайлу тоже нужно провернуть это.

По дороге в Монтгомери-хаус у меня такое чувство, будто я плыву под водой. Вокруг меня люди живут своей жизнью, но я равнодушна ко всему, кроме своих почти сводных братьев.

Стоит ли мне вообще так о них думать после всего, что мы сделали?

Наверное, нет.

Но как ещё я могу их описать? Мы не друзья. Мы не любовники. Всё, чем мы являемся друг для друга, может быть обёрнуто воспоминаниями и удовлетворёнными желаниями. Они использовали моё тело и решали свои проблемы, а я впитывала всё это, надеясь, что они поймут, что это значит для меня больше.

***

Когда я сворачиваю на широкую подъездную дорожку, ведущую к Монтгомери-хаус, моё сердце учащенно бьется в груди. Они будут здесь? Проснутся ли они? Придётся ли мне столкнуться с нависшим надо мной Диком, прежде чем я смогу приблизиться к его сыновьям?

Несмотря на то, что я взрослая женщина, одной мысли о нём и страхе, который он вызывал у всех нас, достаточно, чтобы меня бросило в дрожь. То, что он сделал с мамой, запечатлелось в моей памяти так же ясно, как и прежде.

Дверь становится огромной, и мой палец зависает над звонком, когда я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Я должна это сделать. Другого выхода нет.

«Они прислушаются ко мне», — говорю я себе. Они услышат, что я хочу сказать, и все будет хорошо. Мне не придётся терять их снова.

На этот раз я достаточно сильна, чтобы бороться за них.

Я достаточно взрослая, чтобы противостоять Дику и отстаивать правду.

Когда в доме раздаётся звонок, я отступаю на шаг, чтобы хоть как-то отдалиться от того, кто откроет дверь. Воспоминание об испуганном лице моей мамы, когда она смотрела на меня с этого самого места в ту ночь, когда мы уходили, пронзает меня насквозь.

Я слышу, как кто-то стоит по ту сторону двери, прежде чем она распахивается. Килиан стоит в дверном проёме, одетый в брюки, в которых он покидал клуб «Скарлетт», и расстёгнутую рубашку.

— Хонор.

Его имя на моих губах звучит совсем не так, как тогда, когда он шептал его раньше. Оно звучит совсем не так, как тогда, когда он выплёскивал свой гнев и снова попадал в паутину лжи из прошлого.

Это звучит глухо, и у меня перехватывает дыхание.

— Мне нужно с тобой поговорить.

— Мне больше нечего сказать, — его рука лежит на краю двери, и он пододвигает её на несколько дюймов, как будто собирается закрыть у меня перед носом.

— Кто там? — раздаётся изнутри голос Дика.

— Тебе пора уходить, — предупреждает Килиан, и его глаза расширяются ровно настолько, чтобы показать, что он беспокоится о том, что я нахожусь рядом с его отцом. Он думает, что ему снова придётся встать между нами. Я знаю, что он сделал бы всё, чтобы защитить меня, и что всё, что он сказал, было отчасти попыткой избежать того, чтобы я снова оказалась втянута в эту ужасную ситуацию.

Он защитил бы нас всех, если бы мог, но не сегодня.

Сегодня пришло моё время поменяться ролями.

Шагнув вперёд, я прижимаю ладонь к его горячей обнажённой груди со всей силой, на какую только способна. Вечно непоколебимый, Килиан, он полон решимости настоять на своём. Если он не впустит меня, я обойду его стороной.

Проходя мимо, я вдыхаю запах дома, в котором для меня нет ничего, кроме призраков.

— Хонор, — рука Килиана на моём плече крепкая, но его прикосновение кажется заботливым. Теперь от пальцев синяков не будет.

— Мне нужно тебе кое-что показать. Мне нужно, чтобы ты понял.

— Здесь нечего понимать. Просто уходи. Садись в свою машину и никогда не возвращайся. Ты можешь уехать навстречу закату с деньгами. Ты можешь уйти и никогда не оглядываться. — Он делает судорожный вдох и, подумав, добавляет: — Ты заработала каждый доллар, каждый грёбаный цент.

— Я не уйду, Килиан. Только не без вас троих. Не в этот раз.

18. Истина сделает вас свободными

Лайл

Я иду на кухню за пивом, когда слышу голос Хонор. Сначала я думаю, что у меня разыгралось воображение, но потом слышу папин голос, более громкий, чем обычно. Кил и Нейт тоже, но к тому времени, как я добираюсь до фойе, я обнаруживаю, что происходит странное противостояние, все четверо держатся на некотором расстоянии друг от друга, и никто не произносит ни слова.

Наконец, Дик нарушает молчание.

— Кто тебя сюда пригласил? — он требует от Хонор, которая является таким воплощением светловолосой доброты, что в этих тёмных стенах она не имеет смысла.

Я выхожу в центр группы.

— Ей не нужно приглашение, — повернувшись к Хонор, я спрашиваю: — Почему ты здесь? Ты в порядке?

Её ярко-голубые глаза обводят остальных мужчин, прежде чем вернуться к моему взгляду.

— Я… Мне есть что вам показать, — сделав глубокий вдох, она добавляет: — Всем вам.

Что бы она ни делала в этом доме, это, очевидно, требует большого мужества. Даже если она не хочет здесь находиться, она должна быть здесь.

— Пойдём, присядем.

Лёгким прикосновением к её плечу я веду её в гостиную. Когда она садится в кресло, то крепко сжимает папку обеими руками.

Я присаживаюсь на край дивана, ближайший к ней, а Нейт садится рядом со мной. Кил и папа остаются стоять, отец едва переступает порог.

Хонор снова глубоко вздыхает и опускает взгляд на свои колени, прежде чем поднять голову и выпрямить спину.

— У тебя много мыслей о моей маме, — говорит она, глядя в основном на Кила, но также поглядывая на нас с Нейтом. — Мыслей, которые не соответствуют действительности. Я принесла документы, чтобы показать тебе правду.

— В чём дело? Что происходит? — папа ёрзает, но не подходит ближе.

— Иди в свой кабинет, — говорит Кай, едва взглянув на него. — Это тебя не касается.

— Вообще-то, касается, — произносит Хонор, повышая голос, в котором смешиваются нервозность и решимость. — Ваш отец забивал вам головы ложью о моей матери, и я здесь, чтобы всё исправить.

Старик пренебрежительно хмыкает, но остаётся на месте.

— Он жестоко обращался с моей матерью. Он неоднократно бил её, — Хонор морщится, оглядывая нас. — В первый раз она простила его, потому что потом он нашёл какое-то оправдание, но, когда он сделал это снова, она вызвала полицию. К сожалению, полицейское управление ничего не предприняло по этому поводу, потому что, очевидно, деньги говорят гораздо громче, чем женщина с чёрными и синими отметинами.

У меня скручивает живот при мысли о том, что Дик мог ударить Викторию или любую другую женщину. Глаза Нейта расширяются, а Кил мрачнеет от этой информации. Я представляю, что эта новость удивила их так же, как и меня, и в то же время, это прям как нельзя лучше подходит для придурковатого человека. Я всегда предполагал, что у него просто жесткие отношения с нами, но, к сожалению, то, что говорит Хонор, не так уж сложно представить.

— Она смогла подать заявление в полицию, и у меня здесь есть его копия, — Хонор достаёт из своей папки листок бумаги и протягивает его мне.

Мои глаза успевают прочесть только название, прежде чем я передаю его Нейту. Мне не нужно читать, чтобы поверить в то, что она нам говорит, и я не хочу знать подробности. После беглого просмотра Нейт передаёт бумагу Килиану, который бегло просматривает документ, и по мере того, как он это делает, хмурое выражение его лица становится всё глубже.

— Конечно, она выдумывала грязную ложь, — говорит Дик. — Она всего лишь коварная охотница за деньгами. Экономка, у которой идеи выше её уровня.

Челюсть Хонор сжимается, а рука дрожит, когда она достаёт ещё один листок, на этот раз сложенный.

— Полиция сделала снимки, — молвит она и протягивает мне листок, но я передаю его Нейту, даже не взглянув на него.

— Мы уехали, прихватив с собой только верхнюю одежду, — продолжает Хонор. — Работая здесь, моя мать скопила достаточно денег, чтобы позволить себе внести залог за крошечную однокомнатную квартиру. Она устроилась на работу сразу после отъезда, а с деньгами всегда было туго. Что касается твоей идеи о том, что моя мать эгоистично бросила вас здесь, — говорит она, глядя прямо на Килиана, — это ранит больше всего, потому что она любила вас троих и не хотела оставлять вас здесь.

Она достаёт ещё несколько листов бумаги.

— Она встречалась с двумя разными юристами. Она хотела забрать вас с собой, когда мы уезжали, но законных возможностей для этого не было. В качестве последнего средства она сообщила о вашем отце в Службу по делам детей и семьи, но, по-видимому, их недосмотр тоже не шёл ни в какое сравнение с деньгами Дика. Моя мама плакала, когда уезжала отсюда, и в последующие месяцы я много раз заставала её плачущей, и вы можете поверить, что её горе никак не было связано с отсутствием Дика. Мне жаль, что она не смогла помочь вам лучше, но вы должны знать, что она старалась. Она действительно старалась, — на последних словах Хонор заливается слезами, и я подскакиваю, чтобы погладить её по спине.

— Почему ты здесь пытаешься изобразить свою мать какой-то святой? — спрашивает папа, подходя к камину. — Почему бы ей самой не прийти сюда, если она хочет переписать историю?

— Виктория скончалась в прошлом году, — объясняет Нейт.

— О, как жаль, — в голосе отца звучит преувеличенная жалость. — Похоже, эта сучка получила по заслугам.

— Следи за своим грёбаным языком! — кричу я, когда Хонор задыхается.

Дик отшатывается, удивлённый моей вспышкой, но всё ещё с вызывающим видом.

Хонор выпрямляется и поворачивается всем телом от Дика к Нейту и Килиану. Её голос дрожит, но она говорит решительно:

— Я хотела, чтобы вы трое узнали правду, и я хочу, чтобы вы знали, что жизнь не обязательно должна быть такой для вас. Вы не можете изменить то, как вас воспитывали, но в будущем вы можете выбрать что-то другое. Вы заслуживаете лучшего, чем то, что происходило в вашей семье в этом доме.

Она поднимает взгляд на меня, а затем на каждого из моих братьев, которые не сводят с неё глаз.

— Вы заслуживаете любви, и я хочу быть тем человеком, который подарит вам эту любовь. Мы были в разлуке столько лет, но это никогда не казалось правильным. Я хочу, чтобы вы были со мной. Я хочу, чтобы мы снова были вместе.

Прежде чем кто-либо из нас успевает что-либо сказать, Дик взрывается, подходит к Хонор и спрашивает:

— Что, чёрт возьми, происходит? Ты думаешь, что можешь просто прийти сюда и…

Когда его рука тянется к её руке, у меня перед глазами всё краснеет… Папа бьёт Викторию. Отец бил нас с Нейтом, когда мы были маленькими. Доводил нас до слёз, а потом ругал за слабость. Килиан принял удар на себя. Отец избивал свою семью, как будто это было нормально, как будто мы это заслужили, как будто мы не достойны ничего лучшего. Он и пальцем не тронет Хонор.

— Нет! — я бросаюсь на него, отталкивая от неё с такой силой, что он натыкается на столик и падает, но быстро встаёт на ноги. — Ты не тронешь её. Ты больше никогда никому не причинишь вреда! Ты — ничто! Ты меня слышишь?

Он пытается выбежать из комнаты, но я хватаю его за руку и поворачиваю к себе, желая, чтобы он посмотрел мне в лицо, хотя его вид вызывает у меня отвращение.

— Ты — жалкое подобие мужчины, и ты сейчас получишь своё лекарство.

Я отвожу руку, прицеливаясь, но Нейт оказывается рядом и удерживает меня.

— Лайл! Оставь его. Он того не стоит.

Отец вырывается из моих рук и отступает на безопасное расстояние, но, когда Килиан подходит ближе, сжимая руки в кулаки, папа спешит к двери.

— Она грязная маленькая шлюха, — говорит он, бросая в ответ прощальный взгляд и выходя из комнаты. — Больше ничего.

Я поворачиваюсь к Хонор. Она потрясена вспышками гнева Дика, но не так сильно, как я ожидал. Вместо этого она настороженно смотрит на нас троих.

— Не волнуйся, — молвлю я, протягивая к ней руки, — мы не позволим ему причинить тебе вред.

Она слегка кивает.

— Я знаю… Я знаю, что вы этого не позволите. И мне всё равно, что он думает о моей маме или обо мне, но мне не всё равно, что думаете вы.

19. Отказаться от призраков

Килиан

На мгновение мы все замолкаем, пока резкие слова Дика-Мудака эхом отдаются в наших ушах. Затем я опускаю взгляд на бумаги в своей руке, которые Виктория хранила все эти годы. Нейт тоже не хотел смотреть на фотографию, но я заставил себя развернуть её. И снова я принимаю на себя основную тяжесть ответственности за своих братьев. От старых привычек трудно избавиться.

Блядь.

Лучше бы я этого не делал. Иисус Христос. Вид отметин Виктории вызывает у меня зуд, как будто они должны заживать заново. Как же мы этого не заметили?

Когда я поднимаю взгляд, то вижу, что Хонор наблюдает за мной большими сияющими глазами. Слеза медленно скатывается по её щеке, но она крепко сжимает губы, ожидая моей реакции.

Я защищал своих братьев, а иногда и Хонор, но я никогда не понимал, что должен защищать и Викторию тоже.

И что теперь? Неужели я всё испортил? Весь мой гнев, вся моя ненависть, всё моё одиночество, и что у меня осталось взамен? Неудача и достаточно шрамов, внутренних и внешних, на всю жизнь?

— Я сожалею.

Глаза Нейта расширяются, а Лайл резко поворачивает голову в мою сторону. Они, наверное, никогда раньше не слышали, чтобы я произносил эти слова, и у меня нет привычки сожалеть о чём-либо, но на этот раз я сожалею. Я должен сожалеть.

Хонор слегка кивает, но выражение её лица не меняется.

— О чём? — спрашивает она. Эти прекрасные голубые глаза не отрываются от меня, как будто все зависит от моего ответа.

Есть так много вещей, о которых стоит сожалеть. Сколько из них она примет?

— Прости, что не смог защитить тебя и Викторию. За то, что не остановил его. — Я качаю головой и отвожу взгляд. Это звучит слабо даже для моих собственных ушей. — Я не знал.

— Килиан, — её мягкий голос пробует моё имя на вкус, словно оно имеет странный новый вкус. У неё перехватывает дыхание. — Ты был ребёнком. Мы оба были такими.

— Но я защитил их, — огрызаюсь я и указываю на Нейта и Лайла. — У меня был долбаный долг, и я его выполнил. Но я подвёл тебя.

— Кил... — в голосе Лайла слышится сожаление. — Это никогда не было твоим долгом. Мы должны были поддержать тебя. Мы просто... — он замолкает, не желая этого признавать.

— Боялись. Я знаю. Мы все были напуганы, — вздохнув, я снова смотрю на фотографию. Виктория. Впервые за долгое время я могу думать о ней без злости. Не чувствуя обиды и утраты, которые охватили меня в тот день, когда я понял, что она ушла.

Затем я поднимаю взгляд на Хонор. У неё тоже есть отметины, даже если они не видны на поверхности. Я вижу её сходство с Викторией не только в горделивом выступе подбородка или округлом разрезе глаз, но и в морщинках боли на её лице, в морщинках беспокойства на лбу, когда она наблюдает за мной. С выражением беспокойства, которого я не заслуживаю.

Всё это время я хотел думать, что она недостаточно хороша для нас, но теперь я не уверен, что я достаточно хорош для неё. Что я за человек, если срывался на неё с яростью ребёнка, причиняя физическую и эмоциональную боль, чтобы залечить собственную рану? Мне стыдно.

— Прости, что осуждал тебя. За то, что осуждал Викторию. Я всегда думал... чёрт, я много о чём думал, но, очевидно, не понимал, — она сломила меня. Меня, который всегда все контролирует. Меня, который всегда командует. И теперь я тот, кто всё испортил. — И даже после того, как я причинил тебе боль, ты вернулась, чтобы объясниться, попытаться спасти меня. Всё должно было пойти не так.

— Судьба дала нам второй шанс. Всем нам, — она смотрит на остальных, и лёгкая улыбка изгибает её полные губы. Непостижимо, что кто-то настолько красивый и любящий мог появиться на свет, живя в Монтгомери-хаусе под каблуком у моего отца. — Я не могу позволить вам потратить его впустую. Никому из вас. Никому из нас.

Нейт облизывает губы, переводя взгляд с одного на другого.

— Ты вернулась ради нас. Ради всех нас? Ты действительно этого хочешь после всего что произошло? — даже я не могу не заметить надежду в его голосе. — На что это будет похоже? Мы будем жить вместе? Продолжим ли мы ходить в клуб? Как мы будем...

Хонор останавливает его, приложив палец к его губам.

— Ты слишком много думаешь. Я пришла сюда, я открылась вам. Теперь вы знаете всё. Даже в самых смелых мечтах я не ожидала, что моими покупателями будете вы трое, но теперь я так рада. Независимо от того, куда мы пойдём дальше, мы сделаем это, зная всю историю. Но я снова полюбила вас всех и не хочу расставаться с вами без необходимости. Одного раза было достаточно.

Все оборачиваются, чтобы посмотреть на меня. Это естественно. Нейт и Лайл уже обнимают её за талию. Вопрос в том, найдётся ли место и для меня, и хочу ли я, чтобы оно там было.

— Ты уверена, что это то, чего ты хочешь? Я обращался с тобой как с дерьмом. Чёрт, теперь, когда я думаю о том, как мы обошлись с тобой в клубе. Я выплеснул свой гнев и сожаление, и ты всё это приняла. Ты действительно хочешь меня? — мои кулаки сжимаются. Я мог причинить ей боль. Что, если я действительно это сделал?

Меньше всего я ожидал, что Хонор подойдёт ко мне, обхватит меня руками и прижмется щекой к моей груди. Проходит несколько удивлённых мгновений, прежде чем я неловко отвечаю на её объятия.

— Ты же знаешь, мне понравилось, — бормочет она, сжимая меня сильнее. — Ты такой сексуальный, когда изображаешь из себя мистера Пугающего. Тебе лучше не прекращать это только потому, что тебе жаль. Теперь ты можешь заняться этим со мной в своей постели, а не в клубе «Скарлетт».

Кажется, что сейчас совершенно неподходящее время для возбуждения, но она тихо хихикает, когда ощущает его у себя на животе, а затем прижимает меня ещё крепче.

— Блядь, Хонор, — мой хриплый шёпот вызывает у неё лёгкое хныканье.

Лайл улыбается мне.

— Я полагаю, мы все согласны?

— Похоже на то, — говорит Нейт. Он подходит ближе, чтобы положить руку на поясницу Хонор, прежде чем опустить её к заднице.

Чёрт, я не знаю, сработает ли это, но я собираюсь попробовать. Хонор никогда не сдавалась, даже после того, как я причинил ей зло, и она этого заслуживает. Она заслуживает того, чтобы я сделал всё возможное, чтобы она была счастлива. Я прижимаю её к себе ещё крепче. На этот раз я не собираюсь её отпускать.

— Что нам делать с Диком-Мудаком? — спрашивает Лайл. — Мы не можем позволить ему уйти безнаказанным, не так ли?

Я качаю головой.

— Нет, чёрт возьми. Тогда он сам выкрутился, но теперь он не единственный, кто может позволить себе шикарных адвокатов. Я натравливю на него всю нашу команду, и на этот раз самую настоящую, а не «Бартон, Роджерс и Хилл». — Нейт смеётся над нашей любимой фальшивой юридической фирмой. — Если есть хоть какая-то надежда, что срок давности ещё не истек, я засажу этого ублюдка за решётку. В худшем случае, если мы не сможем его упрятать, у нас на него достаточно улик, чтобы быть уверенными, что он никогда больше не переступит порог этого чёртова дома. Пришло время заставить их вернуть наше право, данное нам по праву рождения.

Хонор вытягивает шею, чтобы посмотреть на меня. На этот раз она позволяет слезам течь свободно.

— Ты можешь это сделать? Правда?

— Я могу и, чёрт возьми, сделаю это. Я не всегда мог защитить вас всех, но на этот раз я сделаю это правильно. Папа больше никогда не причинит вам вреда. И, чёрт возьми, я не могу поверить, что говорю это, если ты захочешь переехать к нам, я хочу, чтобы Монтгомери-хаус стал местом света, которого он всегда заслуживал. Это были хорошие времена, когда мы играли в саду. Когда мы наблюдали за птицами и мечтали научиться летать, как они. Я не думаю, что это когда-нибудь осуществится без тебя.

— Килиан, — шепчет она.

Мы все трое обнимаем Хонор, её маленькое тельце — это то, что связывает нас вместе.

Сработает ли это? Я не знаю, но мы, чёрт возьми, обязательно попытаемся. Хонор сняла с нас бремя, которое, как я думал, мы так и будем нести до самой могилы, не решаясь на это.

— Знаете, вы, парни, действительно сексуальны, когда становитесь такими жёсткими, заботливыми и всё такое, — в голосе Хонор слышится дрожь, и её рука скользит по моей груди. — И у меня уже много лет не было возможности заглянуть в ваши спальни. Мистер Оллифант всё ещё наблюдает за Лайлом с книжных полок? На стенах у Нейта до сих пор обои с трансформерами? — она поднимает глаза и хихикает. — Ты всё ещё спишь с мишкой Тедди?

Блядь, я не могу сдержать смех.

— Возможно, ты обнаружишь, что кое-что изменилось, но почему бы тебе не позволить нам показать тебе это? Мы начнём с моей комнаты, а потом пройдёмся по всем комнатам.

Её улыбку я хотел бы видеть на её лице каждый день, всю оставшуюся жизнь.

— Мне бы этого хотелось. Мне бы этого очень хотелось.

Эпилог

Вчетвером навсегда

Нейт

Шесть месяцев спустя

— Это мило, — со вздохом говорит Лайл. Я понимаю, почему он так думает. Хонор сидит рядом с ним на скамейке, прижавшись к его боку. Его рука обнимает её за плечи, а ноги поджаты в сторону.

— Мне здесь нравится, — голос Хонор звучит так же радостно, как у кошки. — Кто бы мог подумать, что у вас есть беседка с подогревом?

Это небольшое преувеличение. Обогреваются только сиденья на скамейках, хотя в центре есть большая лампа обогрева, которая отлично справляется с этой задачей.

— Мы знали, — отвечаю я. Беседка стала сюрпризом для Хонор несколько недель назад, на каникулах. Поскольку зимы в Чикаго могут быть неприятными, мы внесли несколько изменений.

— Но я имею в виду, я даже не знала, что беседки могут отапливаться, — говорит она.

— Почему гидромассажные ванны должны доставлять все удовольствие? — голос Кила лениво разносится в ночном воздухе. — Но это идея. Мы могли бы установить и джакузи.

— Нет, — говорит Хонор после минутного раздумья. — Мне нравится этот сад таким, какой он есть.

— Это потому, что ты потратила месяцы, чтобы сделать его идеальным, — Лайл целует её в висок.

Я смеюсь.

— Мы даём тебе карт-бланш на ремонт всего особняка, а ты проводишь всё своё время, копаясь в саду. Какова мать, такова и дочь.

Хонор улыбается на это.

— Когда я жила здесь, я всегда чувствовала себя счастливее всего в этом месте. Кроме того, я уже много лет живу в квартире. Пришло время мне заняться развитием.

— У тебя хорошо получается, — произносит Кил. Некоторое время назад Хонор, вероятно, усмотрела бы в его словах скрытый мотив, но не сейчас. Я тоже так не думаю.

Хонор легко кладёт руку Лайлу на грудь и быстро целует его. Затем она подходит к скамейке Килиана и прижимается к нему. Она часто так делает, меняясь между нами троими. Держит нас всех рядом.

Никто из нас не возражает.

— Мне здесь нравится, — повторяет она. — Идеально.

— Так и есть, — соглашаюсь я, собираясь с мыслями. — Мне нравится здесь, внутри, теперь, когда Дик-Мудак ушёл, но с этими комнатами связано много воспоминаний, как хороших, так и плохих. Эта беседка — как новый старт, вызывающий только положительные ассоциации.

Лайл кивает.

— Мне тоже всегда больше всего нравилось в саду, — он улыбается Хонор. — Может быть, потому, что ты часто бывала здесь.

На несколько минут воцаряется дружеская тишина. Приятно вдыхать свежий ночной воздух. Затем я приступаю к делу.

— Кто-нибудь хочет выпить?

Три голоса отвечают утвердительно.

— Хотите, я схожу за напитками? — спрашивает Хонор.

Обычно мы приносим напитки с собой. Лайл любит хороший скотч, Кил предпочитает виски, а Хонор обычно пьёт белое вино. Мой любимый напиток — бурбон, но сегодня мы ничего из этого не пьём.

Лайл ухмыляется и лезет в сумку, стоящую у его ног.

— Нет. Мы будем пить шампанское, чтобы отпраздновать твой завтрашний знаменательный день, — он достаёт бутылку «Кристал» и торжественно открывает её.

Я достаю поднос с бокалами, которые прятал от неё, и Лайл наливает. Тем временем Хонор сияет.

— Вам, ребята, не обязательно было это делать.

Кил сжимает её плечи.

— Не каждый день мы отправляем нашу девочку в колледж, — он выглядит совершенно расслабленным, обнимая её одной рукой. Только когда наш отец исчез из нашей жизни, я понял, каким нервным был Кил раньше. Даже когда он излучал непринуждённую уверенность, его плечи и подбородок всегда были напряжены.

Он больше не такой, и мы должны поблагодарить его за это. Я крепко целую Хонор прежде чем вручить ей бокал шампанского.

— За лучшую, чёрт возьми, студентку, которую когда-либо видел Университет Лойолы, — говорю я, поднимая свой бокал. Хонор краснеет в знак протеста, но тоже улыбается. Мы чокаемся бокалами, прежде чем выпить. Когда я снова сажусь на скамейку, Хонор садится рядом со мной. Я рад, что она решила, что теперь моя очередь.

— Я буду просто счастлива, если сдам все свои экзамены, — молвит она, прижимаясь ко мне.

— Ты сдашь, — заверяю я её.

Но она всё ещё сомневается.

— Я не была лучшей ученицей в старшей школе.

— Это была не твоя вина, — перебивает Лайл. — Ты работала по выходным и после школы до позднего вечера. У тебя почти не оставалось времени на учёбу.

Я этого не знал, но в этом есть смысл. Зарплата матери-одиночки в Чикаго не так уж велика. Я клянусь как-нибудь расспросить Хонор подробнее об этом, но я рад, что она поделилась этой историей с Лайлом. Эти двое доверяют друг другу всё, совсем как в детстве.

— У нас есть кое-что для тебя на завтра, — говорю я.

Хонор насмешливо смотрит на меня и легонько шлёпает по руке.

— Вам, парни, пора прекратить это делать. Вы уже подарили мне новую машину, телефон и эту беседку, — произнося последнюю фразу, она жестикулирует, и шампанское выплескивается из её бокала. Лайл собирается наполнить его, но я хмурюсь, и он наливает ей ещё немного. Последнее, что нужно Хонор, — это похмелье в первый день занятий.

— Закрой глаза, — говорю я ей, и она делает это с радостной улыбкой. Я достаю коробку, которую положил рядом с беседкой. Несмотря на обогревающую лампу и мерцающие огоньки на крыше, всё ещё довольно темно, что позволяет легко спрятать сюрпризы. Я кладу подарок ей на колени. — Можешь открыть ее.

Хонор взвизгивает.

— Вы подарили мне рюкзак!

— Он нужен каждому хорошему студенту, — произносит Лайл. Хотя, вероятно, не каждому новому студенту достается такой рюкзак, который сделан из кожи и стоит сотни долларов.

Хонор уже открыла сумку и с удовольствием изучает содержимое.

— Вот пенал. И блокнот. И запасная зарядка. Мне нравится! — она улыбается мне и кладёт руку мне на бедро.

— Всё стандартно, — говорю я ей. — Но каждый из нас выбрал что-то особенное, что ты можешь добавить к этому. Вот моё, — я протягиваю ей розово-золотую бутылку для воды и быстро целую её. — Чтобы у тебя не было обезвоживания во время учёбы.

— Спасибо. Мне нравится этот цвет.

Килиан встаёт и протягивает ей белую коробку.

— Наушники с шумоподавлением! — восклицает она, открывая их.

— Чтобы ты могла заниматься в библиотеке, — отвечает он.

Хонор улыбается ему.

— Я думала, ты подаришь мне что-нибудь непристойное.

Он ухмыляется.

— Возможно, и так… Ты узнаешь об этом завтра вечером, когда вернёшься домой.

Она хихикает, примеряя наушники.

— На ощупь они приятные.

— На тебе они тоже хорошо смотрятся, — в тему говорит Кил, снимая их. — Хотя, между прочим, я предпочитаю закрывать тебе глаза.

Лайл подходит и вручает подарок, который он выбрал.

— Это журнал планирования.

Хонор рассматривает журнал в кожаном переплёте, а затем обнимает его в знак благодарности. Если бы мне нужно было угадать, я бы сказала, что это её любимый подарок из трёх. В её жизни было не так уж много места для надежд и мечтаний, но всё меняется, и Лайл всегда первый, кто поощряет её к осуществлению своих мечтаний.

Хонор бережно укладывает наши подарки в новый рюкзак и устраивается рядом с Лайлом.

— Видишь? Теперь ты абсолютно готова, — говорю я. — Ты будешь лучшей ученицей, какую когда-либо видели твои учителя.

На мгновение лицо Хонор напрягается. Кажется, она в равной степени обеспокоена и взволнована завтрашним днём. Но затем выражение её лица становится озорным.

— Мне нравится, когда вы трое учите меня.

Это вызывает у меня улыбку. Вскоре после переезда Хонор сказала нам, что, поскольку она больше не девственница, она хочет улучшить свои сексуальные навыки — не то чтобы у кого-то из нас были какие-то претензии на этот счёт. Сначала мы подумали, что она шутит, но она убедила нас, что говорит искренне. В конце концов, мы сдались — какой мужчина откажет великолепной молодой женщине, которая хочет научиться доставлять ему больше удовольствия?

После долгих обсуждений и поддразниваний — в основном в спальне — мы решили, что будем придерживаться того порядка, который использовали в ту первую ночь в клубе «Скарлетт». Это означало, что Лайл научил её новым способам сводить нас с ума своим ртом. Мой член дёргается, когда я размышляю о том, как хорошо она этому научилась. Я научил её разным позам и тому, как использовать внутренние мышцы, чтобы улучшить половой акт, и, ого, у неё это получается прирождённо. И они с Килианом потратили много времени, практикуясь в этом. Я не уверен, что женщина может многое сделать для улучшения в этой области, но они всегда выходят из спальни полностью удовлетворёнными.

— Непослушная девчонка, — комментирует Лайл, покусывая её за мочку уха. — Выбрось свои мысли из головы.

— По крайней мере, до завтрашнего вечера, — добавляю я с усмешкой. Мы втроём уже обсудили несколько идей, как свести её с ума от удовольствия после первого учебного дня.

Она надувает губки.

— Почему бы не сегодня вечером?

— Потому что завтра у тебя важный день.

— У вас тоже, — замечает она. — Проводите вашу первую большую встречу.

Я склоняю голову набок. Хотя я и стараюсь, чтобы братья этого не заметили, я нервничаю из-за предстоящего заседания совета директоров. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Дик-Мудак был полностью исключён из семейного бизнеса. Потребовалось много юридических ухищрений и немало угроз, но он окончательно исчез. Из наших домов. С нашего рабочего места. И из нашей жизни.

Какое-то время мы вчетвером обсуждали, как использовать улики, которые Виктория сохранила, чтобы подать на него в суд, но в конце концов решили, что лучше смотреть в будущее вместе, чем тратить время на таких подонков, как он. Итак, мы позволили нашей юридической фирме делать своё дело, и, боже мой, они это сделали. Никто из нас не видел Дика-Мудака уже довольно давно. Последнее, что я слышал, — что он был на мели и жил во Флориде.

Надеюсь, мы больше никогда его не увидим.

— У Нейта всё получится, — говорит Кил, и я благодарно улыбаюсь своему старшему брату. Мы втроём взяли в свои руки бразды правления семейной корпорацией, и после нескольких неурядиц она процветает. Но Лайл и Кил настояли на том, чтобы именно я имел дело с правлением, что одновременно и льстит, и немного пугает.

Хонор садится рядом со мной, отвлекая меня от моих мыслей.

— Ты сразишь их наповал, — говорит она, и затем её маленькие холодные ладошки обхватывают моё лицо. Все мои тревоги улетучиваются, когда мои губы накрывают её губы. По моей коже разливается тепло, и кажется, что этот волшебный момент будет длиться вечно. Когда мы отстраняемся подышать свежим воздухом, Лайл смеётся.

— Что? — спрашиваю я, слишком расслабленный, чтобы обидеться.

— Я как раз говорил Килиану, что, возможно, Хонор не стоит надеяться, что ты сразишь правление наповал. Некоторые из этих парней довольно старые.

Хонор хихикает.

— Хорошая мысль.

— Готова зайти внутрь? — спрашиваю я её.

— Пока нет, — отвечает она. — Мне так нравится эта беседка.

Лайл улыбается.

— Да, у нас сложилось такое впечатление.

Хонор удовлетворённо вздыхает.

— Для меня очень важно, что она в саду.

Мы с братьями переглядываемся.

— Разве большинство беседок не такие? — спрашивает Кил.

Хонор мягко улыбается.

— Да, конечно, но я имела в виду, что для меня очень важно, что это место находится в саду моей матери. Это место больше всего напоминает мне о ней.

— Мне тоже, — говорит Лайл.

— Я так рада, что мы встретились, — молвит Хонор, и кончик её носа розовеет. — Я имею в виду, я рада по очевидным причинам, например, потому, что я безумно люблю вас, ребята.

— Не забывай о сногсшибательном сексе, — дразнит Килиан.

Она улыбается ему.

— Поверь мне, я не забуду, — затем её взгляд становится задумчивым. — Но я хочу сказать, что я так рада, что наконец смогла доказать вам, что моя мама тоже любила вас. Она так сильно хотела спасти вас

— Она спасла, — говорю я.

Хонор печально качает головой.

— Она пыталась.

— Она сделала это, — говорю я более решительно. — Она вытащила тебя, значит, она спасла тебя. А потом ты спасла нас.

Хонор открывает рот, чтобы что-то сказать, но слова не идут с языка.

— Он прав, — говорит Лайл. — Ты спасла нас.

— Как? — слабым голосом спрашивает Хонор.

— Разве это не очевидно? — Кил говорит с недоверием. — Мы снова вместе. Мы — семья. Ты снова сделала нас семьёй.

— Но… вы трое всегда были...

— Мы не всегда были семьёй. — Я размышляю, как это объяснить. — Мы были скорее товарищами по несчастью. Мы помогали друг другу пережить детство, но это никогда по-настоящему не покидало нас. Мы никогда не могли по-настоящему освободиться, пока не появилась ты.

— И теперь мы смотрим вперёд, а не назад, — добавляет Лайл.

Хонор берёт меня за руку и сжимает её.

— Я тоже жила прошлым, — тихо говорит она. — Я так крепко держалась за воспоминания о своей матери, потому что думала, что она — это всё, что у меня есть. Теперь я знаю лучше.

Я поглаживаю её по руке, крепко прижимая к себе. Хонор придвигается ближе, и низ её брюк задирается, открывая татуировку на лодыжке. Протянув руку, я легонько провожу по ней кончиком пальца.

— Ты обратила внимание на птиц, выгравированных на дереве над нами? — я киваю в сторону деревянных планок, которые обрамляют край сводчатой крыши.

Хонор кивает.

— Они красивые.

Хотя сейчас слишком темно, чтобы как следует разглядеть их, на гравюрах изображены несколько птиц, парящих в облаках.

— Мы специально сделали их из-за этого, — я дотрагиваюсь до её татуировки.

Хонор выглядит озадаченной.

— Я думала, это воробьи, которые напоминают вам о нашем времяпрепровождении в клубе «Скарлетт».

Килиан тихо смеётся.

— Мы вряд ли забудем ту неделю в ближайшее время. Особенно учитывая, что мы продолжаем воспроизводить самые пикантные моменты.

На этот раз я не в шоке.

— Птицы на твоей татуировке в клетке. Мы вырезали птиц на дереве, чтобы напомнить тебе, что теперь ты свободна. Никто и никогда больше не сможет тебя удержать.

Хонор приоткрывает рот, когда смотрит на меня.

— Свободна?

Я нежно целую ее в висок.

— Да, милая, ты вольна жить своей жизнью так, как тебе хочется.

— Но... но… птицы в клетке представляют не меня. Или не только меня, — поясняет она, пока я гадаю, к чему она клонит. — Их четверо. Они представляют нас.

В воздухе повисает потрясенная тишина. Затем Лайл говорит то, что, вероятно, у всех нас на уме.

— Но у тебя была эта татуировка ещё до того, как мы встретились с тобой в клубе «Скарлетт».

— Да, у меня она была, — Хонор смотрит на него затуманенными глазами.

Килиан встаёт и подходит к ней.

— Подожди. Ты хочешь сказать, что сделала татуировку, изображающую нас четверых, ещё до того, как встретила нас снова? Когда ты не была уверена, что когда-нибудь увидишь нас снова? — он гладит её шелковистые волосы, глядя на неё сверху-вниз.

— Да.

Лайл опускается перед ней на колени.

— Почему?

— Потому что я так по всем вам скучала, — отвечает Хонор. — И я знала, что не я одна оказалась в ловушке. Когда мы были детьми, мы все были в ловушке, — её голос полон эмоций, и она прочищает горло. — Я надеялась, что однажды мы все будем свободны... и что однажды мы встретимся снова.

— Похоже, твоё желание исполнилось, — хрипло произносит Лайл.

— О нет, — говорит она. — Нет, я получила гораздо больше, чем хотела, — она встаёт и смотрит на птиц на столбах над нами. — Мы свободны. И мы вместе.

— Похоже, наше желание сбылось, — говорю я, прижимаясь к ней. Лайл встаёт и обнимает её спереди. Кил целует её в шею с другой стороны.

— Я люблю вас, ребята, — говорит Хонор, пытаясь обнять нас всех сразу.

Три голоса говорят ей, что мы тоже её любим.

Я говорю это от всего сердца, и я знаю, что мои братья тоже так думают.

Иногда самое несовершенное начало приводит к счастливейшему концу.

Бонусная глава

Хонор

Три года спустя

— И как же это сработает? — спрашиваю я, присаживаясь на краешек кровати в нашей огромной спальне. Примерно через полгода после начала моего пребывания в Монтгомери-Хаусе мы решили оборудовать три спальни, чтобы всем нам было комфортно. Здесь есть абсолютно всё, что нам нужно, включая огромную кровать, которая подходит всем нам.

— Ты нам скажи, — говорит Нейт. Одетый только в чёрные боксеры, сидящий, расставив ноги и подперев голову рукой, он напоминает мне скульптуру под названием «Мыслитель».

— Ну, я думаю, есть несколько вариантов. — Я поднимаю руку, чтобы начать считать, одновременно обдумывая все возможные способы, с помощью которых они могут оплодотворить меня. Это не совсем то сексуальное начало, на которое надеялась, но я научилась быть терпеливой и принимать тот факт, что отношения между четырьмя людьми — это просто более мягкий подход. — Вы все могли бы принять участие, чтобы никто не знал, кто папа, или, поскольку я всегда хотела иметь больше трёх детей, я думаю, вы все по очереди можете завести со мной ребёнка.

Килиан стоит, облокотившись задницей об стол из орехового дерева, и потирает лицо рукой, как будто разговор напрягает его последние нервы.

— Если вы выберете этот вариант, — продолжаю я, — вы можете расположить их в возрастном порядке, по возрастанию или по убыванию. Или вы можете бросить кости, или вытянуть соломинки, или подбросить монетку.

— Именно так я и представлял, что буду оплодотворять свою жену, — стонет Килиан.

— Не-а, — Лайл швыряет в Килиана подушкой, но она промахивается и падает на деревянный пол. — Ты, наверное, представлял себе что-то с гораздо большим количеством веревок.

Волчья ухмылка, которой одаривает меня Килиан, говорит о том, что Лайл попал в точку. В последнее время Килиан забыл о своём желании наказать меня за прошлое, но это не помешало ему стать доминантом. Мне повезло.

— Хонор имеет право спрашивать нас, чего мы хотим, — говорит Нейт.

Килиан встаёт из-за стола и пересекает комнату, похожий в своих чёрных джоггерах на пантеру. Татуировка, идущая от его правого бедра к левой стороне груди, всегда заставляет моё сердце замирать. Четыре свободно летящие птицы, нанесённые чернилами на его коже, служат постоянным напоминанием о нашем путешествии. У Нейта и Лайла похожие татуировки, у Нейта на спине, а у Лайла на правой руке.

А у меня? Я решила сделать их на своём сердце.

К моему удивлению, Килиан опускается передо мной на колено, поднимает мою руку и прижимает её к тёплой коже своей груди.

— Что ты хочешь сделать, Хонор? Мы говорим о твоём теле. В начале этого процесса мы получаем массу удовольствия, но самое трудное приходится делать тебе.

— Килиан, — шепчу я, тронутая его заботой. — Я просто хочу знать, что вы все счастливы. Это решение, которое принимается на всю жизнь. Мы должны сделать это правильно.

Килиан смотрит сначала на Нейта, а затем на Лайла.

— Мои братья — моя плоть и моё сердце. Их ребёнок был бы похож на моего ребёнка, и я знаю, что они чувствовали бы то же самое.

Нейт садится справа от меня, Лайл — слева, оба кладут руки мне на бёдра. Я бросаю взгляд на Лайла, ища поддержки. Он слегка кивает головой, и в уголках его проникновенных тёмных глаз появляются морщинки от мягкой улыбки.

— Мы согласны, - говорят они в унисон.

Килиан продолжает:

— Итак, не имеет значения, кто будет тянуть соломинку или бросать кости. Не имеет значения, кто будет первым, а кто последним. Важно только то, что мы создаём с тобой семью.

Я моргаю, чувствуя, как слёзы застилают мне глаза, и чувствую укол вины за то, что подумала, что Килиан отнёсся бы к этому решению так же собственнически, как и к другим вещам в жизни.

— Я чувствую то же самое, что и Кил, — говорит Лайл.

— Я тоже, — соглашается Нейт. — Я не могу представить, что буду делать это без участия моих братьев. Это было бы неправильно.

С трудом выдыхая воздух, который застрял у меня в груди, я поворачиваюсь, чтобы поцеловать сначала Нейта, затем Килиана и, наконец, Лайла.

— Это то, чего ты хочешь? — спрашивает Килиан. — Потому что, если нет, мы можем подумать ещё раз.

— Это то, чего я хочу, — твёрдо отвечаю я. А затем, улыбнувшись, начинаю отодвигаться на кровати. — Но вам, парни, лучше подготовиться. Время для разговоров закончилось. У меня прямо сейчас овуляция.

Лайл

Мы с братьями переживаем необычный момент нерешительности, прежде чем решиться на честный поступок. Очевидно, что они чувствуют серьёзность ситуации так же сильно, как и я.

Вместе мы собираемся начать новую жизнь. Мы собираемся привести кого-то нового в нашу семью.

В моей памяти всплывает воспоминание о том, как юная Хонор бежит по саду, а длинные золотистые волны ее волос развеваются позади неё. Я надеюсь, что у нас будет маленькая девочка, которая будет похожа на неё, но у нас будет ещё много времени для размышлений. Девять месяцев, начиная с сегодняшнего дня, если всё пойдёт хорошо.

Бросив короткий взгляд на каждого из нас, Нейт поворачивается и следует за Хонор к середине нашей огромной кровати. Я присоединяюсь к ним, Килиан следует за мной по пятам, и мы втроём занимаем наши любимые места, хотя нет такой части её тела, которая не заслуживала бы ежедневного поклонения.

Сняв с неё шелковые шорты, Нейт, не теряя времени, просовывает голову ей между ног, его язык раздвигает её складочки, и Хонор выгибает спину при его первом прикосновении.

Я вытягиваюсь вдоль неё, переплетая свои ноги с её, моя ладонь находит её грудь, а мой рот ищет её губ. Она улыбается мне, когда я приближаюсь, и вижу, как в её глазах отражается важность момента.

Сегодня мы не просто развлекаемся. Мы не просто занимаемся любовью. Мы создаём еще одну связь между нами четырьмя.

Я глажу её по щеке и беру за подбородок, удерживая её лицо неподвижным, в то время как мои братья уже заставляют её тело извиваться от удовольствия.

— Я люблю тебя, Хонор. Всегда любил и всегда буду любить.

— Я знаю, — говорит она, и её мягкий голос полон эмоций. — Я тоже тебя люблю. Всех вас.

Её взгляд скользит по моим братьям, а затем возвращается ко мне, когда я требую ещё одного поцелуя.

Моя рука снова находит её грудь, мои пальцы играют с её соском так, как, я знаю, она любит, в то время как Килиан посасывает и покусывает другой сосок. Между нами троими она вскоре стонет мне в рот, с нетерпением ожидая большего.

Нейт тоже читает её знаки и опускает свои боксеры, в последний раз пробуя её на вкус, прежде чем принять позу, упираясь своим членом в её вход. Он снова смотрит на нас с Килиан, желая разделить с нами этот момент, затем его глаза встречаются с глазами Хонор, и он входит в неё одним долгим плавным толчком.

Выражение удовольствия на лице Хонор делает мой член ещё твёрже, чем он был до этого. Несколько мгновений она наблюдает за Нейтом, но в конце концов её глаза закрываются, а голова откидывается назад в экстазе, когда её тело откликается на него.

Обычно мы втроём жестко трахаем её, потому что Хонор это нравится, но сегодня Нейт трахает её медленно и размеренно, каждое движение глубокое и целенаправленное. Он тоже не задерживается так долго, как обычно. Как только Хонор кончает, он опустошает себя и остаётся в ней ещё долгое время после этого. Поцеловав её в лоб и губы и признавшись в любви, он, наконец, отодвигается, освобождая место для меня.

Улыбка Хонор, когда я вхожу в неё, возможно, самое прекрасное, что я когда-либо видел. То, как её глаза встречаются с моими, когда я начинаю двигаться в ней, заставляет меня чувствовать себя супергероем и напоминает мне, что я самый счастливый мужчина в мире. Что ж, один из трёх самых удачливых.

Я тоже долго не протяну. Мысль о том, чтобы оправдать доверие, превратить это в нечто большее, заставляет меня слишком сильно сдерживаться. Я возбуждаю её, прижимая палец к её клитору, и когда её киска пульсирует вокруг моего члена, я отпускаю её, вливая в неё всё, что у меня есть глубоко внутри.

Когда Килиан приступает последним, он часто теряет терпение, и я жду, когда он скажет «моя очередь», пока задерживаюсь в Хонор, но он не торопит меня. Когда я наконец выхожу из игры, надеясь, что мои ребята — пловцы олимпийского уровня, я касаюсь губами губ Хонор и получаю в награду ещё одну несравненную улыбку.

Мой старший брат, ухмыляясь, устраивается между ног Хонор.

— Думаю, у нас здесь больше шансов, чем у большинства.

— В три раза больше шансов, — соглашается Нейт.

— Я не знаю... — говорит Хонор, и её щёки заливаются румянцем. — На всякий случай, я думаю, нам лучше продолжать попытки всю ночь напролёт.

Нейт

— Не забывай дышать, — говорю я, чувствуя себя нелепо в зелёном халате и шапочке, которые нас заставили надеть в больнице.

— Да, Лайл, ты выглядишь так, будто вот-вот потеряешь сознание, — ухмыляется Килиан. По правде говоря, лицо Лайла побледнело. Но сейчас я сосредоточен не на нём.

— Я разговаривал с Хонор.

Несмотря на напряжение на её лице, она выглядит красивой. Её глаза горят яростью, как у женщины-воина. Хорошо, ей это понадобится. Не важно, как сильно мы её любим и поддерживаем, это то, что она должна сделать сама.

Приходит новая акушерская медсестра, и мы вынуждены повторять процедуру ещё раз, когда она спрашивает, почему мы все трое находимся в палате.

— Семейная традиция, — объясняю я. — В каждом поколении при рождении первенца присутствуют представители предыдущего поколения.

Это было неубедительно, но мы хотели, чтобы медицинский персонал сосредоточился на Хонор и ребёнке, а не на наших нетрадиционных отношениях.

Кроме того, мы вчетвером придерживаемся четкого подхода к этому вопросу, и это всё, что имеет значение. Килиан, Лайл и я считаем Хонор своей женой. И она думает о нас как о своих мужьях.

— Сожми мою руку, если нужно, — молвит Килиан. Мы говорили людям, что он отец ребёнка, но на самом деле никто из нас не знает наверняка. И никому из нас нет до этого дела. Всё, что волнует меня и моих братьев, — это чтобы ребёнок и Хонор были здоровы.

Хонор ахает, и акушер-гинеколог говорит ей тужиться. Лицо Килиана бледнеет, в то время как лицо Лайла начинает зеленеть. Но это то, ради чего мы тренировались.

— Встань с другой стороны от неё, — рявкаю я на Лайла. Через мгновение он это делает. Он убирает волосы с её лица и целует её в лоб. К счастью, медицинский персонал занят, потому что они думают, что он её шурин.

— Держите ее ноги, — говорю я. Кил и Лайл должны это знать. Мы потратили бесчисленное количество часов, готовясь к этому моменту. Несмотря на серьёзность ситуации, Килиан ухмыляется.

«Держи ее за ноги», — это то, что мы часто говорим друг другу в разных ситуациях.

Врач говорит ей тужиться, и Хонор кричит, когда она надавливает на них. Она изо всех сил сжимает руки моих братьев, и я вижу, как они стараются не поморщиться. Я всегда думал, что это клише, когда такое происходит в кино, но, очевидно, это реальность.

Тридцать минут спустя Хонор совершенно выбилась из сил. Она откинулась на подушку, её белоснежная кожа покрылась потом. На лицах Кила и Лайла тоже читается напряжение. Мы все трое взяли бы эту боль на себя, если бы могли, но это то, что она должна сделать сама.

Когда приходит время тужиться снова, становится ясно, что ей осталось совсем немного. Я встречаюсь взглядом с Килианом, и он кивает.

— Мы позаботимся об этом ребенке наилучшим образом, — говорит он ей тихим и ровным голосом. — Мы собираемся позаботиться о том, чтобы у ребёнка была счастливая, здоровая и безопасная жизнь. Ничто не помешает нам дать этому ребёнку всё, чего нам не хватало в детстве. Я обещаю тебе. Мы сделаем всё, что в наших силах.

— Обязательно, — говорит Лайл, и я говорю то же самое.

— Но сейчас ты единственная, кто может помочь малышу появиться на свет. Как только малыш появится на свет, мы будем окружать его любовью, но сейчас всё зависит от тебя, Хонор.

— Мы знаем, что ты справишься, — добавляю я. — Ты станешь самой замечательной мамой на свете — и это начинается прямо сейчас. Тебе нужно приложить все усилия, чтобы мы смогли встретиться с нашим ребёнком, — мне абсолютно безразлично, что думают врачи и медсёстры о наших отношениях. Я поглаживаю голую икру Хонор. — У тебя получится, мамочка.

На её ресницах повисают слёзы, когда она кивает. Она явно собирается с силами, а затем напрягается всем телом.

— Хорошо, — говорит одна из медсестер. — Сделай это ещё раз, вот так.

Я хватаю Хонор за лодыжку, когда она делает самый сильный толчок. Я хочу прикоснуться к ней, когда она производит на свет нашего ребёнка. Мы с братьями осыпаем её словами ободрения, которые, я сомневаюсь, что она вообще слышит, но ей это и не нужно. Она полностью сосредоточена.

У неё получилось.

Затем ещё один толчок — и ещё один крик — и вот уже ребёнок на руках у доктора. Я в полном восторге от новой жизни, которую мы создали. Я восхищаюсь силой своей жены.

И я по уши влюблён в этого нового крошечного человечка.

— Это мальчик, — говорю я.

Слёзы градом катятся по щекам Хонор, когда Кай и Лайл целуют её.

— Ты потрясающая, — слышу я, как Лайл говорит ей об этом.

Когда ребёнка прикладывают к груди Хонор, я понимаю, что цикл прерван. Этот прекрасный маленький мальчик не узнает пренебрежения и мучений. Он не узнает о разрушительной силе родительской жестокости. Всё, что он узнает, — это любовь.

Я вижу любовь в комнате — она почти видна, вибрирует вокруг нас, как гидролокатор. Врачи и медсёстры не имеют значения. Всё, что имеет значение, — это наша маленькая измученная компания: Хонор, Килиан, Лайл, малыш и я.

Мы семья, и всегда будем ею.

Это единственное, что имеет значение.

Килиан

Ещё четыре года спустя

— Нет, Оливер, — терпение Хонор на исходе из-за того, что наш сын командует другими детьми на вечеринке по случаю своего трёхлетнего дня рождения.

Я знаю, что трудно сказать наверняка, но бывают дни, когда я задаюсь вопросом, не мне ли повезло обрюхатить нашу сексуальную жену с первого раза. Он такой своенравный и решительный, что кажется мне до жути знакомым. Я могу только надеяться, что смогу стать таким отцом, каким наш отец никогда не был.

Нет, не надеюсь. Я буду.

А это значит, что нужно объяснить моему — нашему — сыну, что он не всегда может быть главным, и даже если он старше некоторых, я надеюсь, это не его работа — всегда командовать. Или принять на себя основную тяжесть жестокого обращения, с которым, я надеюсь, он никогда не столкнётся. Нет, если у меня будет право голоса на этот счёт.

Пока Нейт и Лайл гоняют других детей по двору, играя в салочки, я забираю Оливера, чтобы отвести его в тихую гостиную для небольшой беседы один на один. Как мужчина с мужчиной, если хотите. Хонор с благодарностью смотрит на него, прежде чем её отвлекает один из его друзей, который хочет ещё один хот-дог. Роскошные поместья и богатые семьи не имеют значения. Дети по-прежнему любят простые вещи.

Наш небольшой разговор был коротким. По крайней мере, трёхлетний ребёнок может сосредоточиться только тогда, когда на кону стоят пирожные, тортики и хот-доги. Прежде чем отпустить его, я взял с него торжественное обещание вести себя хорошо. Правда, сначала нужно заплатить налог на объятия.

Я никогда не думал, что мне подойдёт эта затея с отцовством. Чёрт, честно говоря, полная противоположность. Учитывая то воспитание, которое у нас было, я хотел быть уверенным, что мне никогда не грозит опасность перенести эту боль на другое поколение. Но я здесь, и мне это даже нравится. Мы все любим Оливера, и он любит нас, но я всегда чувствовал, что у нас с ним особая связь, что-то особенное. Наверное, каждый отец чувствует то же самое. Может быть, когда-нибудь я спрошу других, но сейчас я просто наслаждаюсь этим.

— Я не могу поверить, что он послушает тебя, — раздаётся голос Хонор, когда она обнимает меня сзади. Я кладу свои руки на её и чувствую их тепло на своей коже. Она прижимается головой к моей спине.

— У нас были лучшие и худшие дни, — я тихонько хихикаю. — Я отчётливо помню битву на гороховом и морковном холмах прошлой ночью, и мне до сих пор кажется, что я её проиграл.

Она смеётся вместе со мной, приятно вибрируя. Может быть, когда Оливер будет в постели…

— Ты хорошо с ним ладишь, — прерывает она ход моих мыслей.

— Может быть, мне всё-таки суждено было стать отцом. Кто бы мог подумать, чёрт возьми?

— Я очень на это надеюсь. У меня скоро будет ещё один ребёнок и всё такое.

— Да, именно так... Подожди, что? — я разворачиваюсь и хватаю её, хихикающую, за плечи. — Что ты только что сказала?

— Наверное, мне следовало подождать окончания вечеринки, чтобы рассказать вам всем вместе, но я не смогла сдержаться. Так что, я надеюсь, ты имел в виду то, что сказал.

Я крепче прижимаю её к себе.

— Блядь, да. У тебя будут дети, и я буду продолжать заботиться о них. Мы о них позаботимся.

После того, как Хонор обняла меня в ответ, она выскользнула из моих объятий.

— Мне тоже нужно рассказать об этом остальным, — говорит она с озорной улыбкой.

Чёрт возьми. У меня голова идет кругом, но в хорошем смысле.

— Тогда я разберусь с детьми, пока ты соблазняешь Нейта и Лайла.

— Хороший мальчик.

Если бы я только побольше слышал об этом в детстве, но никогда не поздно наверстать упущенное.

Я не мой отец и, благодаря Хонор, никогда им не буду.

Конец