ЯЗЫЧНИКИ

Развращенные грешники (книга 2)

Шеридан Энн

Шеридан Энн

Шеридан Энн

ЯЗЫЧНИКИ: Развращенные грешники №2

Авторское право © 2021 Шеридан Энн

Все права защищены

Впервые опубликовано в 2021 году

Энн, Шеридан

ЯЗЫЧНИКИ: Развращенные грешники №2

Эта книга — художественное произведение. Имена, персонажи, места и происшествия — плод воображения автора. Любое сходство с реальными событиями или людьми, живыми или умершими, является полностью случайным.

Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена, сохранена в поисковой системе или передана в любой форме или любыми средствами без предварительного письменного разрешения издателя, а также иным образом распространена в любом виде переплета или обложки, отличном от того, в котором она опубликована, и без наложения аналогичных условий, включая это условие, на последующего покупателя.

Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен НЕ в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его по сети интернет. Просьба, после ознакомительного прочтения, удалить его с вашего устройства.

Перевод выполнен группой: delicate_rose_mur

Присоединяйся ко мне онлайн!

Присоединяйся ко мне онлайн!

www.facebook.com/SheridansBookishBabes

www.facebook.com/SheridansBookishBabes

Для получения дополнительной информации о сериале "Развращенные грешники" и всех других моих работах присоединяйтесь к моей группе Facebook — "Книжные малышки Шеридан".

Здесь мы несем чушь, извращаемся по поводу сексуальных мужчин и пытаемся забыть, что иногда мир — дерьмовое место. :)

Давай, нажми присоединиться! Я знаю, ты хочешь!

Увидимся там!

Если у вас сели батарейки после ПСИХОВ, то это предупреждение о том, что нужно идти за новыми! Т ...

Если у вас сели батарейки после ПСИХОВ, то это предупреждение о том, что нужно идти за новыми! Также добавьте вино в список покупок, потому что оно вам понадобится!!

Пожалуйста, наслаждайтесь изображением того, как я сбрасываю вашу задницу с обрыва!

Введение

Введение

Мерцай, мерцай, маленькая звездочка.

Идут язычники, наносить новые шрамы.

Убийство превращается в мучительное прощание.

Я никогда не узнаю, умру ли.

В семье ДеАнджелис назревает война, и эти язычники - злобные главари, дергающие за ниточки своих пешек, чтобы устроить величайшее шоу - шоу, которое гарантирует сладкую-сладкую победу.

Только за победу придется заплатить.

Вопрос в том, на что они готовы пойти, чтобы получить то, о чем всегда мечтали?

Они преследовали и похитили меня. Позволили мне поверить, что я могу им доверять, и я по глупости поверила. Я влипла глубже, чем могла предположить, и теперь нет пути назад.

Когда пролилась кровь, я убежала при первой же возможности. Это была моя самая большая ошибка.

Не. Убегать.

Это вбивали мне в голову с того момента, как меня похитили.

Пули в грудь достаточно, чтобы решить мою судьбу, и сколько бы я ни кричала, они отказываются верить в мою невиновность. Они жаждут крови и не остановятся, пока не увидят, как жизнь исчезает из моих глаз.

Эти язычники - всего лишь бессердечные, жестокие монстры, какими их всегда знал мир, и они держат все карты между своими коварными пальцами. Их боятся их собственные плоть и кровь. Отец запер их в тюрьме ради всеобщего блага, но их не сдержать, больше не сдержать.

Эта война только что приняла худший оборот, и путь к свободе может стоить мне жизни. 

"Развратные грешники" — это новый взрослый, мрачный, обратный гарем, современный романтический сериал. Он содержит откровенный сексуальный контент, графическое насилие, злоупотребление наркотиками и грубую лексику. Рекомендуется для зрелых читателей. 

"Развращенные грешники" запланированы как серия из четырех книг.

1

1

Запах бензина витает в воздухе, доносясь от обломков рядом со мной, когда я смотрю в дуло пистолета Романа. Его глаза темнеют, когда в ночи раздается выстрел. Я вздрагиваю, когда из глубины моей груди вырывается грубый, полный ужаса крик, я уверена, что мертва. Но когда Роман падает на меня и едва успевает ухватиться за разбитую машину, мои глаза расширяются от ужаса.

Вздох задерживается в моих легких, когда я мысленно проверяю свое тело. Нет ни жгучей боли, ни крови, ни жизни, утекающей из моих пальцев. Эта пуля должна была достаться мне, но каким-то образом я все еще дышу.

Фары разбитой машины заливают мягким светом территорию, а воздух наполняет болезненное проклятие Романа. Он хватается за бок, когда недоверие проступает в его обсидиановых глазах. Я в ужасе смотрю на него, и когда он убирает руку с талии, света как раз хватает, чтобы я увидела ярко-красную кровь, просачивающуюся через его рубашку спереди, пачкая пальцы.

— Нет, — выдыхаю я, когда он нависает надо мной, пистолет все еще в его руке, когда он опускает тяжелый взгляд, замечая пятно, быстро расползающееся по его талии.

В его взгляде пульсирует ярость, и не нужно быть гением, чтобы понять, что это не то место, где я хотела бы быть. Весь ад вот-вот вырвется на свободу, а я застряла на земле с осколком стекла, торчащим из моего живота. Бежать некуда. Спрятаться негде.

Я тяжело сглатываю, когда его глаза снова встречаются с моими.

— Не двигайся, черт возьми.

Роман разворачивается, мгновенно настигая стрелка на обширном участке. Мужчина не один. Двое других стоят по обе стороны от него, все трое высоко подняли пистолеты. Отсюда трудно разглядеть, но в этих мужчинах есть что-то пугающе знакомое.

— Кто они? — Я задыхаюсь, тихий всхлип вырывается из моего горла в тот момент, когда слова слетают с моих губ. Я рукой сжимаю осколок стекла, а пятками зарываюсь в прохладную траву, отчаянно пытаясь ускользнуть от Романа и того, что неизбежно обернется смертельной перестрелкой.

Никто не станет стрелять в одного из братьев ДеАнджелис и рассчитывать на то, что ему удастся избежать смерти. Если уж ты настолько глуп, что решил выстрелить, то лучше сделать это наверняка. К несчастью для этих ублюдков, они только что решили свою судьбу, но я не могу найти в себе силы ненавидеть их, потому что их безрассудство только что подарило мне драгоценные секунды. Без них я бы уже была мертва.

Не прошло и мгновения, как трое незнакомцев начинают рассредоточиваться, понимая, что один пропущенный выстрел в Романа подвергает их жизни непосредственной опасности. Без сомнения, сегодня они умрут, вопрос лишь в том, умру ли я вместе с ними?

Роман следит за каждым их шагом, каким-то образом умудряясь внимательно следить за всеми тремя, пока они движутся в разных направлениях.

Гнев заливает его лицо, и он сжимает челюсть, явно не в настроении разбираться с этим дерьмом, в то время как его сердце настроено убить меня за преступление, которое, по его мнению, я совершила против Маркуса. Он неумолим, жесток и смертоносен. Такой человек, как Роман, не станет задавать вопросы. Он сначала действует, а потом думает, и это может быть моим единственным шансом сохранить себе жизнь.

Роман стонет и приседает, прячась за разбитой машиной, когда оглядывается на меня, в его горящих глазах читается сильное раздражение. Его челюсть сжата, дыхание затруднено. Ясно, что пулевое ранение в поясницу причиняет ему боль, но этого недостаточно, чтобы замедлить его. Он машина, солдат, таким, каким его вырастил отец.

Он тянется ко мне, и я вздрагиваю, когда он обхватывает своей сильной рукой стекло, торчащее из моего живота. Мои глаза расширяются, когда я понимаю, что он собирается сделать.

— Нет, нет, нет, нет, нет, — вырываюсь я, страх переполняет мое и без того ноющее тело.

Чертовски поздно.

Он хватает стекло и выдергивает его из меня, когда жгучая боль пронзает мой живот.

— ЧЕРТ, — кричу я, и мои глаза наполняются слезами. Стекло отлетает в сторону, разбиваясь вдребезги на широкой подъездной дорожке, но Роман не дает мне ни секунды прийти в себя. Он хватает меня за руку и сильно дергает, подтягивая ближе к разбитой машине и пряча от троих мужчин, которые хотят его смерти.

— Не двигайся, блядь, — снова требует он, запах бензина в воздухе становится сильнее.

Я смотрю в его смертоносные глаза, все еще пытаясь отстраниться от человека, который хочет оборвать мою жизнь.

— Какое это имеет значение? — Я плююсь, высвобождая руку и сдерживая стон, поскольку каждое легкое движение напоминает мне, что я только что попала в автомобильную аварию. — Ты все равно хочешь моей смерти. С таким же успехом я могла бы попытать счастья с этими ребятами.

Роман наклоняется и сжимает мой подбородок своими сильными пальцами, не давая возможности вырваться.

— Ты никуда не пойдешь, — рычит он, безжалостный в своей крепкой хватке. — Ты застрелила моего брата, и подобное дерьмо не останется безнаказанным. Не обольщайся, Шейн, ты умрешь от моей руки, но не таким образом. Я хочу чувствовать, как твои крики разрывают мои барабанные перепонки, когда твоя жизнь медленно ускользает.

— Я этого не делала, — кричу я, кажется, в миллионный раз. — Эта сука в капюшоне застрелила его. Она сказала мне бежать, она хотела, чтобы я ушла, и я сказал ей "нет". Я хотела остаться с ним. Я бы никогда не причинила ему такой боли. Почему ты мне не веришь?

Роман усмехается и оглядывается на троих медленно приближающихся мужчин, наконец отпуская мой подбородок.

— Мой замок - гребаная крепость, Шейн. Никто не войдет и не выйдет без моего ведома. Я знал, что ты чертовски тупая, но я не считал тебя лгуньей.

Ярость пульсирует в моих венах, сама мысль о том, что меня называют лгуньей, действует мне на каждый нерв. Я много кем являюсь, но не лгуньей.

— Я не лгу, — выплевываю я сквозь сжатую челюсть, поднимаясь с прохладной травы, чтобы лучше защитить себя, когда мне следовало бы попытаться убежать. — После всего, через что ты заставил меня пройти, ты действительно думаешь, что я бы сделала что-то подобное? Ты тратишь свое время, преследуя меня, когда должен пытаться найти ее. Ты держал меня взаперти, черт возьми. Если я это сделала, то откуда, черт возьми, взялась эта машина? Где бы я взяла пистолет? Твоя глупость заключается в том, что ты позволяешь ей уйти.

Роман смеется, наблюдая за мной, как за каким-то жалким раненым животным, ковыляющим рядом, которого он собирается пристрелить, просто чтобы положить конец его страданиям. Он встает, не сводя с меня своего презрительного взгляда, пока проверяет свой пистолет. Мы слышим тихие звуки, издаваемые тремя боевиками, подкрадывающимися ближе, и Роман медленно поворачивается, более чем готовый уничтожить их, о пулевом ранении он почти не думает.

Он оглядывается на меня, в его глазах читается безмолвное предупреждение, и просто так он уходит, ускользая в темноту, как смертоносная тень, намеревающаяся воскресить гребаных мертвецов... или, по крайней мере, добавить нескольких человек в их эксклюзивный клуб, предоставив им вечное членство без права возврата.

Тишина заполняет дом, пока у меня кружится голова, потеря крови начинает мешать моему зрению... Или, может быть, это из-за удара головой во время аварии. Я почти уверена, что разорвала старые швы, но какое это имеет значение, когда меня собираются нарезать ломтиками? Я могла бы также помочь процессу.

Тишина становится громче, и с каждой секундой нервы превращаются в мертвый груз, а стойкий запах бензина делает ситуацию намного хуже. С тихим стоном я перекатываюсь на колени и выползаю из-за обломков, отчаянно желая увидеть, что происходит. Роман не сказал мне, кто были эти парни, но если бы мне пришлось выдвинуть предположение, я бы сказала, что это люди его отца. Никто другой не был бы настолько глуп, чтобы прийти сюда и вот так выстрелить в Романа. Хотя я быстро начинаю понимать, что мужчины в этом долбаном мире не часто бывают наделены мозгами.

Все думают, что они лучше других, сильнее, мудрее, свирепее. Они все дураки, полагающие, что у них есть защита Джованни, хотя никто не сравнится с Романом, Маркусом и Леви. Быть одним из людей Джованни - это то же самое, что нарисовать мишень прямо в центре своего лба и расхаживать перед кучкой психопатов, вызывая их на выстрел.

Я замечаю, как Роман проскальзывает в тень кустов, его тело едва различимо в темноте. Он стоит ко мне спиной, но я не сомневаюсь, что он каким-то образом все еще наблюдает, все еще ждет, когда я сделаю глупый шаг, просто чтобы дать ему еще один повод покончить с моей жизнью.

Он делает еще один шаг и исчезает из виду, оставляя меня смотреть ему вслед, мое сердце беспорядочно колотится. Мой желудок скручивает от нервов, когда мое тело тяжелеет с каждой секундой. Сегодняшний вечер был гребаным беспорядком, но я пока не собираюсь умирать.

Женщина в капюшоне положила начало череде событий, которые даже она не смогла бы предвидеть. Несмотря на ее дерьмовый план побега, я думаю, что она на самом деле пыталась защитить меня или, по крайней мере, пыталась увести меня подальше от братьев, но, возможно, она просто хочет убрать меня с ее пути. Она очень напомнила мне Ариану, желавшую завладеть тремя мужчинами в этом мире, которыми нельзя было завладеть.

Боже, я ненавижу эту суку. Если бы был какой-то способ вонзить когти и уничтожить Ариану, не разрушая при этом себя, я бы это сделала. Она пиявка, у которой стояк на Романа, и из-за этого она считает себя вправе издеваться надо мной.

Эта сука в капюшоне застрелила Маркуса и забрала его у меня как раз тогда, когда я думала, что мы с ним начинаем строить что-то вроде... блядь, я не знаю, как это называется. Это точно не отношения, и я была бы в полной заднице, если бы назвала это дружбой. Мы что-то строили, это точно. Происходили изменения, и динамика между нами менялась. Он не доверял мне, и я чертовски уверена, что не доверяла ему, но мы двигались в этом направлении. Между нами могло бы быть что-то хорошее, но сейчас он лежит на своей кровати, истекая кровью, а руки его брата вонзились глубоко ему в грудь. Независимо от того, что произойдет здесь сегодня вечером, я ни за что не смогу увидеть его снова.

Леви и Роман сделают все, что в их силах, чтобы спасти его, но они также собираются сделать все, что в их силах, чтобы покончить со мной, и, судя по тому, что я узнала о братьях ДеАнджелис, они не остановятся, пока не получат именно то, что хотят.

Черт. Этой сучке лучше надеяться, что она никогда больше не перейдет мне дорогу, потому что я превращу ее жизнь в сущий ад, хотя, надеюсь, парни наконец увидят, что я говорю правду. Тогда мне не придется беспокоиться о том, чтобы превратить ее жизнь в сущий ад; они сделают это за меня и превратят это в спектакль, удостоенный премии "Оскар".

Проходят минуты, прежде чем я слышу характерные звуки драки, взглядом осматриваю широкий двор, отчаянно выискивая ее. Ворчание и стоны эхом разносятся в темноте, и мои нервы на приделе, мне ненавистна мысль о том, что я не знаю, где находится каждый из мужчин.

Раздается выстрел, заставляющий меня подпрыгнуть, и как только я замечаю еще троих мужчин, проскальзывающих на территорию, надо мной нависает тень. Мои глаза расширяются, и я делаю глубокий вдох, готовая закричать, но его большая рука зажимает мне рот, заглушая звук.

Игнорируя пронзительную боль в животе, я брыкаюсь, отчаянно пытаясь освободиться, пока он отрывает мои грязные колени от земли. Пальцами я впиваюсь в его кожу, и чувствую, как мои ногти проникают в его плоть.

— Аааа, черт, — выплевывает мужчина, швыряя меня на землю и зажимая окровавленную руку.

Упираясь пятками в землю, я отползаю назад, едва чувствуя слезы, которые свободно текут по моему лицу и капают на ключицу. Он смеется, наблюдая за моей жалкой попыткой сбежать, когда идет вперед, преследуя меня, как дикое животное. Мы двигаемся почти одновременно к передней части разбитой машины, и когда свет фар наконец падает на него, я узнаю в нем одного из мужчин, которые пробрались в мою комнату и вытащили меня прямо из постели.

Гнев пульсирует во мне, и я хватаю пригоршню грязи и бросаю ее ему в глаза. Он чертыхается, и это небольшое отвлечение дает мне всего мгновение, чтобы подняться на дрожащие ноги. Не оглядываясь, я бросаюсь вперед, мне насрать, в каком направлении я направляюсь, просто отчаянно хочу убежать.

Прижимая руку к кровоточащему животу, я пытаюсь сохранить себе жизнь. Мужчина рычит от отчаяния и бросается за мной со скоростью молнии, пока пуля не просвистывает мимо моего лица.

Рев прекращается, когда тяжелое тело мужчины падает на землю, но я едва успеваю оглянуться, как знакомый голос Романа разносится по территории.

— УБИРАЙСЯ ОТСЮДА НА ХРЕН. БЕГИ.

Я в ужасе осматриваюсь по сторонам и вижу, что там больше, чем просто горстка людей Джованни. Их там чертова толпа, и все они держат его на прицеле.

Как правило, Роман никогда не говорит мне бежать. Его безрассудная уверенность перевешивает вероятность того, что все может пойти не так, как он хочет. Даже загнанному в угол, бежать - не вариант. Для него сказать мне бежать сейчас могло означать только одно - Роман ДеАнджелис наконец-то встретил достойного соперника.

Я не из тех, кто ждет и испытывает свою удачу, я взлетаю, как гребаная летучая мышь. Я бегу по твердой земле, с каждым шагом я взмываю ввысь к густому лесу, окружающему массивный замок. Отдаленная мысль о том, что мой отец где-то здесь, мелькает в моем сознании, но он - наименьшая из моих проблем.

Низко свисающие ветви и кусты цепляются за мою кожу, оставляя неглубокие порезы на плоти, когда я проношусь мимо них, всепоглощающий страх слишком велик, чтобы даже почувствовать боль. Я подкашиваюсь, но продолжаю бежать, не зная, сколько еще людей Джованни прячется в лесу.

БАХ!

Громкий взрыв разрывает территорию, звук оглушительный, когда сила взрыва подбрасывает меня в воздух. Я кричу, и падаю головой вперед в густые деревья, когда обжигающий жар ударяет мне в спину. Огонь охватывает территорию, и когда я падаю на землю, мое сердце бешено колотится.

Я опускаюсь на колени, оглядываясь на открытое поле.

Машина. Я чувствовала запах бензина в воздухе с момента аварии, но мысль о взрыве никогда не приходила мне в голову. Так вот почему Роман сказал мне бежать?

Мои глаза широко раскрыты, я в ужасе смотрю слева направо, когда огонь освещает лес вокруг меня. Оттолкнувшись, поднимаясь на ноги, не обращая внимания на боль, переполняющую мое тело. Я должна выбраться отсюда. Должна обрести свободу.

Темнота ужасающая, и с каждым шагом кажется, что она поглощает меня целиком, но я не позволю ей меня одолеть. Я переживу эту ночь, и когда снова засияет солнце, эта сука восстанет, как гребаный ангел. Хотя, возможно, мне больше не к чему возвращаться. Маркус ни за что не выживет, и я уверена, что Роман будет мертв в течение часа. Как только приспешники Джованни покончат с Романом, они отправятся за Леви.

Пронзительный свист прорезает воздух, и я спотыкаюсь, когда позади меня раздается знакомый звук ударов лап по твердой земле. Страх сжимает мою грудь, я уверена, что Роман послал своих волков разорвать мое горло на куски плоти, но когда волк приближается ко мне и подстраивается под мой темп, страх растворяется в отдаленном гудении. Я не вижу волка в темноте, но я знаю, что он здесь, либо наблюдает за мной, либо следит за тем, чтобы я не сделала ничего такого, из-за чего меня убьют, прежде чем у Романа появится шанс сделать это самому.

Волк выступает в роли моего защитника, выдвигаясь вперед и ведя меня сквозь деревья, пока звуки войны Джованни эхом разносятся по владениям позади меня.

Я замедляю темп, голова начинает кружиться. Я не смогу долго бежать, и, словно почувствовав мое беспокойство, волк останавливается и оглядывается на меня, его темные глаза блестят в слабом лунном свете.

Он пристально смотрит на меня, и я не могу отделаться от мысли, что этого бы не произошло, если бы он бегал с кем-нибудь из братьев. Черт, держу пари, даже волк считает меня жалкой.

Собрав всю оставшуюся у меня энергию, я толкаюсь вперед и следую за волком сквозь густеющие деревья, пока не падаю вперед, приземляясь на четвереньки, зажимая рану на животе.

— Я не могу, — хнычу я, слезы текут по моему лицу, когда волк подходит ко мне сбоку и толкает в ребра, заставляя продолжать. — Это слишком.… Я не могу.

Низкий рык вибрирует внутри большого ублюдка, и он скалит на меня зубы, безмолвное сообщение, говорящее мне шевелить задницей, или он потащит меня туда по одной конечности за раз. Издавая прерывистый крик и чувствуя, что он не оставляет мне выбора, я ползу по лесной подстилке, ставя одно колено перед другим и скуля, когда мелкие камешки и веточки впиваются в мою кожу.

Волк ведет меня прямо в темную, одинокую пещеру, и облегчение пульсирует в моих венах, как глоток виски у алкоголика в состоянии ломки. Холодная пещера жуткая и, вероятно, полна секретов, которые я никогда не захочу знать, но сейчас это мое единственное спасение.

Мои стоны эхом разносятся по пещере, когда я ударяюсь спиной о натуральную каменную стену. Я хватаюсь за свое тело, крепко держась и давя на рану, откидываю голову назад, закрываю глаза и посылаю безмолвную молитву богу, о существовании которого я даже не подозреваю. В такие моменты, как этот, я должна надеяться, что где-то есть что-то большее, какой-то ангел-хранитель, присматривающий за мной, когда я не могу сделать это сама. Я еще не готова умереть.

Кровь продолжает литься, моя энергия быстро иссякает, и когда дрожь начинает охватывать мое тело, большой волк придвигается ко мне, прижимаясь всем весом и кладя голову мне на колени, одаривая меня своим теплом. Запуская пальцы в его мех, я прижимаю его к себе, зная, что рано или поздно кто-нибудь придет за мной, и когда это произойдет, я буду готова.

Я зашла слишком далеко, чтобы просто бросить все сейчас, и, несмотря на то, как сильно мне нужно бежать от братьев ДеАнджелис, сейчас они нужны мне больше, чем когда-либо, потому что без них у меня нет шансов уничтожить их отца.

2

2

Мягкое рычание волка, вибрирующее в его груди, - мой первый сигнал о том, что что-то не так.

Я распахиваю свои усталые глаза, и обнаруживаю нависшую надо мной темную тень, а его сильная рука обвивается вокруг моей лодыжки. Я мельком вижу Романа, его лицо скрыто темнотой, и ничего, кроме ярости, не пульсирует в его темных глазах. За долю секунды он поворачивается ко мне спиной, его длинные волосы собраны в беспорядочный пучок, когда поздний лунный свет проникает через отверстие пещеры.

Громкий вздох вырывается из глубины меня, мои глаза расширяются от недоверия. Это невозможно. Шансы были против него. Их было слишком много. Он должен был быть мертв.

Брызги крови покрывают его кожу, его когда-то белая рубашка полностью испачкана темно-красным, но невозможно сказать, какой процент этой крови принадлежит ему. В него стреляли всего несколько часов назад. Он должен был лежать без сознания на земле, изнывать от боли, а не бродить по лесу в поисках своей следующей жертвы.

Его ногти впиваются в мою плоть, и сдавленный крик застревает у меня в горле, когда он тянет меня за лодыжку, увлекая за собой. Из-за чего спиной тяжелым стуком падаю на землю, и я вскрикиваю, мое тело слишком устало, чтобы сопротивляться ему.

— НЕЕЕЕТ, — хнычу я, отчаянно пытаясь освободиться, зная, что после того дерьма, которое он только что вынес от рук своего отца, больше никаких игр не будет. Он говорит серьезно, и на этот раз он не будет валять дурака. Гоняться за мной по замку и слушать страх в моем голосе, когда я плакала, хныкала и визжала, было просто его разминкой. Прострелить шины моей машины - это была предварительная игра, но теперь он готов к главному событию, и я знаю, что он не остановится, пока от моего сердца не останется лишь шрам и дымящееся месиво у его ног.

Роман тащит меня ко входу в пещеру, моя спина царапается о твердый, неровный камень, когда большой волк идет рядом с Романом, даже не взглянув в мою сторону. Он знает своего хозяина и будет верен ему до конца своих дней.

У меня начинается головокружение, резкие движения оказываются непосильными для моего измученного тела.

— Остановись, — кричу я, хватаясь за лодыжку, другой ногой ударяя его по запястью и надеясь, что при каком-нибудь повороте судьбы я смогу освободиться, но даже если бы я это сделала, куда бы я пошла? Роман ДеАнджелис - гребаный зверь. Он выследит меня за считанные секунды, его здоровенный волк найдет меня по запаху, как сочный стейк с его именем. — Отпусти меня.

Каждое слово, с трудом вырывающееся из моего горла, похоже на стон поражения. Я могу плакать и бороться до тех пор, пока мой мир не почернеет, но мы оба знаем, что здесь есть только один конец игры. Все это время, вся боль, страх и ужас, все это только вело к этому, но я не удивлена. Несмотря на их дикие обещания не причинять мне вреда, я всегда знала, что мое время в этом мире ограничено.

Прутья, камни и низкие ветки царапают мою кожу, а голова продолжает кружиться, ударяясь о каждый камень на своем пути. Я пытаюсь схватиться за живот, кровь все еще сочится из меня болезненными волнами, но я больше не могу этого делать. Надвигается темнота, и я в ужасе от того, что произойдет, когда солнце решит снова засиять.

— Пожалуйста, — всхлипываю я, слезы текут по моему окровавленному лицу, когда я пяткой упираюсь в его руку, отчаянно пытаясь убрать ее со своей вывихнутой лодыжки. — Я этого не делала. Это была не я.

Я повторяю эти слова снова и снова, надеясь, что он хотя бы раз остановится и услышит меня, но это бесполезно. Он не из тех, кто меняет свое мнение. Он доводит дело до конца, каким бы хреновым оно ни было. Он гребаный псих насквозь. Чертов язычник, у которого встает перед смертью.

Черт возьми. Почему меня должна была похитить кучка долбанутых братьев с проблемами с отцом?

— Роман, — кричу я, требуя его внимания, но не получаю ничего, кроме его спины. — РОМАН. УСЛЫШЬ МЕНЯ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ. Я ЭТОГО НЕ ДЕЛАЛА. ОТПУСТИ МЕНЯ.

Разочарованный рык вырывается из его груди, и в тот же момент он отпускает мою лодыжку, с громким стуком опуская вес моего тела на твердую землю. Он поворачивается ко мне, его высокая, широкая фигура нависает надо мной, как злобный преследователь, приближающийся к своей последней одержимости. Волк останавливается, оборачиваясь, чтобы посмотреть на мое неизбежное падение, в его угольно- черных глазах нет даже намека на раскаяние.

Пятками я впиваюсь в землю, цепляясь за упавшую ветку, и я использую ее, чтобы оттолкнуться, руки дрожат по мере того, как он приближается.

— Я слышу тебя, — говорит он мне, его глубокий тон низкий и наполненный смертельным ядом, звук, от которого у меня по спине пробегают мурашки. Его голова наклоняется в сторону, этот злобный шрам заставляет меня попытаться убежать. — Единственная проблема в том, что ты была там одна. Пистолет был в твоих руках. Вина лежит на твоих плечах, и теперь мой брат мертв.

Я ошеломлена, его слова проникают прямо в мою разбитую душу.

— Нет, — требую я, снова упираясь пятками, увеличивая расстояние, между нами, пока мои слова с трудом преодолевают комок, застрявший у меня в горле. — Нет. Я отказываюсь в это верить. Ты лжешь. Он не мертв. Этого не может быть.

— Итак, расскажи мне, — говорит он, подходя ко мне и присаживаясь на корточки, снова кладя руку мне на лодыжку и притягивая меня обратно к себе. — Как ты думаешь, что я сделаю с девушкой, которая отняла жизнь у моего брата?

У меня болит грудь, сердце бешено колотится, когда истинная тяжесть ситуации ложится на мои плечи.

Маркус мертв.

Ушел. Эта гребаная психованная сука в капюшоне забрала его у меня, и у меня никогда не будет шанса все исправить, никогда не будет шанса наблюдать, как кровь отливает от ее тела, когда я забираю ее жалкую жизнь. Маркус был сладостью в этом мрачном мире, солнцем в этой надвигающейся тьме. Он был ебанутым на голову, он был законченным психом, у которого был стояк на цепи, наркотики и тугую киску. И хотя он заставил меня пройти через ад, он также открыл мне глаза на образ жизни, в котором я и не подозревала, что нуждаюсь. Он мог бы что-то значить для меня, мог бы быть чем-то большим, если бы я ему позволила, а теперь его нет.

Леви и Роман собираются... Черт возьми, я даже думать об этом не могу.

Я не просто девушка, которая, по их мнению, стреляла в него,

Рыдания вырываются из моей груди, когда глаза Романа темнеют и сужаются до раздраженных щелочек. Он наклоняется ко мне, его пальцы прижимаются к зияющей ране у меня на животе.

— Помолись, императрица, — выплевывает он, его тон насмешливый и полный злых тайн, когда я кричу, боль слишком велика, чтобы ее выносить. Его губы кривятся в безумной ухмылке, и вокруг меня опускается тьма.

Горячая, обжигающая боль пронзает меня, когда пара рук проникает глубоко в мой живот. Я открываю глаза, и громкий, испуганный вздох срывается с моих губ. Ослепляющий белый свет затуманивает зрение, когда моя грудь приподнимается над жесткой поверхностью, отчаянно пытаясь облегчить проливной жар. Сильные руки обхватывают меня за плечи, заставляя опуститься обратно с непреодолимой силой, и когда руки погружаются глубже, ощупывая мое тело, я кричу изо всех сил.

Звезды танцуют в моих глазах. Я никогда не знала, что такая боль вообще возможна.

Мое сердце тяжело колотится в груди, и я слышу его в ушах, оно бьется в нечеловеческом темпе, говоря мне, что оно вот-вот остановится. Я пытаюсь дышать сквозь него, зажмурив глаза, но это слишком. Я не могу с этим справиться.

— ОСТАНОВИСЬ, — кричу я, мои руки хватаются за что-то бархатистое, но упругое и сильное. — СДЕЛАЙ ТАК, ЧТОБЫ ЭТО ПРЕКРАТИЛОСЬ.

Что-то острое впивается в меня, разрывая мою плоть. Я борюсь с давлением на плечи, отчаянно пытаясь убежать от того, что, черт возьми, вызывает эту агонию. Вот оно. Должно быть, именно так ощущается смерть. Должно быть, это моя версия ада.

Злой смех прорезает мои страдания, и мои глаза снова распахиваются, борясь с ослепляющим белым светом. Я несколько раз моргаю, заставляя себя сосредоточиться на мужчине, стоящем надо мной. Роман нависает над моей головой, его темные, смертоносные глаза впиваются в мое лицо, наблюдая за болью в моих чертах.

— Остановись, — кричу я, безжалостно рыдая и умоляя прекратить эту агонию. Я не знаю, что, черт возьми, он со мной делает, но я знаю, что он держит поводья. В его руках власть. Так было всегда.

— Ничего не поделаешь, императрица, — говорит он, проводя языком по нижней губе, как будто никогда в жизни не был так возбужден. — Ты была очень непослушной девочкой.

— Держи ее неподвижно, — раздается грубый голос сбоку от меня.

Мой широко раскрытый, испуганный взгляд падает на Леви, который стоит у стола, умело держа иголку с ниткой в окровавленных пальцах. Он напевает себе под нос, наслаждаясь моментом, в блаженном неведении о том, какой хаос обрушивается на меня, как будто в данный момент он не засовывает другую руку глубоко в мое тело.

Его обсидиановые глаза смотрят поверх кончика острой иглы, и болезненная усмешка появляется на его полных губах, когда он ныряет обратно, вонзая иглу прямо в мою плоть. Еще одна горячая, обжигающая боль разрывает меня, и я кричу, вскидывая руки. Ногтями глубоко впиваюсь в талию Леви, царапая его кожу, как горячий нож масло.

— ПРЕКРАТИ! — кричу я, прекрасно понимая, что они обошли стороной обезболивание в этой дерьмовой домашней операционной.

Как будто только сейчас осознав, что мой желудок связан с остальной частью моего тела, брови Леви хмурятся, и он поворачивается, чтобы встретить мой затравленный взгляд. Его глаза отвратительны, наполнены болью и яростью. Он совсем не похож на того Леви, который трахал меня на крыше, на спокойного и довольного мужчину, который играл на барабанах. Этот человек прямо здесь - смертоносный брат ДеАнджелис, о котором я всегда так много слышала в новостях. Он безжалостный психопат, который бессердечно убивает по прихоти, он человек, который выжмет из жертвы все крики до последнего, прежде чем жестоко лишить ее жизни с гребаной улыбкой на лице.

Как я могла позволить себе видеть что-то иное в этих порочных людях?

Его рука движется внутри меня, и я с ужасом наблюдаю, как уголки его губ приподнимаются в кривой ухмылке, пока он вслепую вонзает иглу обратно в мое тело. Ногтями я врезаюсь глубже, когда его кровь скапливается под моими пальцами, но я сомневаюсь, что он даже замечает.

— Почему я должен останавливаться? — спрашивает он, его тон лишен всяких эмоций. — Мне так весело.

Тошнота клубится глубоко в моем животе, и я вижу темные пятна, танцующие перед глазами, предупреждая меня, что у меня есть всего несколько мгновений, прежде чем я снова потеряю сознание. Мой взгляд возвращается к Роману, который удерживает меня, его сила не похожа ни на что, что я когда-либо испытывала раньше, но как только его темные глаза возвращаются к моим, я чувствую, как пальцы Леви двигаются внутри меня за мгновение до того, как он вонзает иглу еще глубже, пронзая мою поврежденную плоть.

Навязчивый крик вырывается из моего горла, и я отворачиваюсь, зажмурив глаза, когда запах крови захлестывает меня. Он не останавливается, не смягчается, даже не дает мне возможности вздохнуть, пока слезы текут по моему грязному лицу.

Роман прижимается сильнее, его сильная рука оказывается рядом с моим лицом. Я даже не думаю, просто открываю рот и со всей силы впиваюсь зубами в его теплую плоть, отчаянно пытаясь облегчить боль любым доступным способом.

Роман не двигается, не вздрагивает и даже не обращает внимания на боль, когда мои зубы впиваются в его руку, и когда Леви вытаскивает иглу из моего живота, а я отпускаю его руку, он берет меня за подбородок, приподнимая его, пока мои глаза не фокусируются только на нем.

— Вот она, — говорит он мне, жар и желание отражаются в его смертоносном обсидиановом взгляде. — Настоящая Шейн пришла поиграть.

3

3

Резкий, болезненный вдох вырывается из горла, когда я прихожу в себя, очнувшись в слишком яркой комнате с руками и ногами, пристегнутыми к маленькому хирургическому столу. Окинув взглядом комнату, я обнаруживаю, что Леви и Роман стоят рядом, не выпуская меня из поля зрения ни на секунду.

Пульсирующая боль пронизывает все мое тело, но шок от того, что я жива, каким-то образом поглощает ее, пусть и немного, но это не имеет смысла. Они хотят моей смерти больше всего на свете, так какого черта они спасли меня? Они верят мне? Они нашли девушку и поняли, что я говорила правду? Что они облажались больше, чем когда-либо раньше?

Нет. Этого не может быть. Если бы они знали о существовании этой сучки в капюшоне, они бы смилостивились или, по крайней мере, дали бы мне хоть какое-то обезболивающее, пока я исцеляюсь. Я бы не лежала на этой хирургической койке, не имея возможности двигаться, бежать, и уж точно не чувствовала бы, как руки Леви двигаются внутри меня, пока он накладывает швы. Их игры только начинаются.

Леви сидит справа от меня, прижавшись спиной к стене, и я не могу избавиться от ощущения, что что-то не так. Он выглядит почти раскаивающимся... Сломленным, уничтоженным в мире, которым он правит. Его брат умер, так что я понимаю, у него есть полное право чувствовать себя гребаной оболочкой, но это не дает ему права разрывать мое тело голыми гребаными руками. Хотя какая разница? Я никуда отсюда не уйду.

Я перевожу взгляд на Романа, прежде чем Леви замечает мой пристальный взгляд. Роман сидит, взгромоздившись на стол, похожий на тот, к которому я привязана, его спина прижата к стене. Его рубашка исчезла, и он сжимает в руке пинцет, на его лице застыло мрачное выражение.

Мои глаза расширяются, когда пинцет глубоко погружается в его поясницу, нащупывая пулю, которая застряла там так много часов назад. Тихий вздох срывается с моих губ, и его темные глаза тут же встречаются с моими. Он прищуривается, когда тьма окутывает его черты, возвращается тот извращенный, порочный мужчина.

Он встает, роняя пинцет на стол, когда я чувствую тяжелый взгляд Леви, устремленный на его брата, вероятно, оценивающий технику Романа. Бьюсь об заклад, эти ублюдки даже садятся друг с другом после своей жестокой резни, чтобы обсудить все, что произошло, давая советы и критикуя, придумывая, как быть еще более извращенными во время своей следующей небольшой вылазки. Вероятно, это один из самых ценных моментов их сближения, которым их отец действительно может гордиться.

Роман шагает прямо в мою сторону, пока я не чувствую, как мои пальцы касаются его теплой кожи, как засохшая, разбрызганная кровь его врагов трется о мою руку. Потребность вырваться пронзает меня насквозь, но со связанными руками и телом, испытывающим сильнейшую агонию, я ни черта не могу с этим поделать.

Его кожа мягкая, но я чувствую под ней крепкие мускулы, которые напоминают мне, на что способен такой мужчина, как этот. У меня было более чем достаточно дел с Романом ДеАнджелисом, и я хорошо знаю его возможности.

Роман кладет руку на стол рядом со мной, прижимая внутреннюю сторону запястья к моим ребрам. Он делает то же самое другой рукой и медленно наклоняется ко мне, его лицо оказывается всего в нескольких дюймах от моего.

Я с трудом сглатываю, опасаясь того, что этот язычник приготовил для меня. Его губы кривятся в злой ухмылке, и я почти чувствую, как взгляд Леви останавливается на его старшем брате.

— Время игры, — бормочет Роман, и эти два слова имеют больший вес, чем любое другое слово в отдельности.

Слезы наворачиваются на мои глаза, но я борюсь с ними, не позволяя им пролиться, и качаю головой.

— Нет, — говорю я ему, мой голос срывается от страха. — Я уже говорила тебе; я этого не делала. Пожалуйста, просто дай мне шанс, и я расскажу тебе точно, что произошло.

Роман смеется.

— Шанс? Императрица, у тебя было больше шансов, чем у кого-либо, кто когда-либо был под моей защитой. Твое время для шансов прошло. Жаль, однако, что Маркус был единственным, кому это понравилось бы больше всего, а теперь его нет, и он никогда не сможет ощутить сладостный звук твоих криков, эхом разносящихся по длинным коридорам, пока твоя жизнь утекает прочь.

— Ты болен, — выплевываю я, стиснув челюсть, когда гнев захлестывает меня, грудь сжимается при резком напоминании о смерти Маркуса.

Его темные глаза искрятся смехом, и он придвигается чуть ближе, его голос понижается почти до шепота, пока я сдерживаю слезы горя.

— Захватывающе, не правда ли?

Я не отвечаю. Какой в этом смысл? Он настроен по-своему, и, видя, что Леви не произносит ни слова, я могу предположить, что он более чем счастлив мириться с бредом Романа.

— Я должен быть честен, — продолжает Роман. — Ты удивила меня. Я не думал, что ты продержишься здесь дольше, чем несколько жалких дней, но вот мы здесь со всей этой историей. Это пустая трата времени. Ты могла бы далеко продвинуться в этом мире. Я знаю, Маркус возлагал на тебя большие надежды. Черт возьми, этот ублюдок подписал бы свидетельство о браке только для того, чтобы назвать тебя своей.

Боль поселяется в моей груди, мое сердце разбивается в миллионный раз, я не могу поверить, что Маркуса действительно больше нет. Всего несколько коротких часов назад он был похоронен глубоко внутри меня, заставляя меня чувствовать себя по-настоящему живой. Он заснул, держа меня в объятиях, чего я никогда не считала возможным, когда дело касалось такого мужчины, как Маркус ДеАнджелис.

Видя боль в моих глазах, Роман смеется и приподнимается, давая мне еще немного пространства, но не осмеливается отойти от края хирургического стола.

— Почему? — Я хриплю из-за острого комка в горле. — Зачем утруждать себя спасением меня? Ты вытащил то стекло из моего живота, ты сказал мне бежать, когда люди твоего отца приближались. Ты убедился, что я была достаточно далеко от машины, прежде чем она взорвалась. Зачем ты это сделал, если все равно собирался убить меня? Зачем притащил меня сюда и вылечил раны? Тебе следовало просто позволить этому парню свернуть мне шею. Какой смысл спасать меня?

Лицо Романа смягчается, и всего на мгновение я представляю, как из его уст слетают самые сладкие слова, говорящие мне, что ему невыносима мысль потерять и меня, что вид меня сломленной и уничтоженной убил бы все хорошее, что осталось в его черной душе, что он не мог убить женщину, за защиту которой его младший брат так упорно боролся. Но когда он снова наклоняется ко мне и его голос понижается до приглушенного шепота, по моему телу пробегает холодок.

— Суть в том, — бормочет он, и этот глубокий тон пронзает меня насквозь, как лезвие, — что я не могу наслаждаться убийством, если ты уже мертва.

Жгучая ярость пульсирует во мне, как рой разъяренных пчел, и когда Роман отступает всего на дюйм, я не могу позволить возможности ускользнуть у меня из рук. Я сгибаю запястье настолько сильно, насколько позволяют жесткие ремни, и с мстительной силой я погружаю пальцы глубоко в пулевую рану на его талии. Впиваясь ногтями в его плоть, я позволяю ему почувствовать мой гнев так же, как я чувствовала руки Леви глубоко внутри себя, но, когда ублюдок даже не вздрагивает, меня захлестывает беспомощность.

— Я ненавижу тебя, — киплю я, желая, чтобы все было по-другому, чтобы я все еще боролась в своей дерьмовой квартире, так и не встретив братьев ДеАнджелис.

Его смертоносный взгляд впивается в мой, яд волнами сочится из него.

— Ты лгунья, Шейн Мариано, — бормочет он леденящим душу тоном, на мгновение опуская взгляд к своей талии, замечая, как моя дрожащая рука опускается вниз, а его кровь покрывает мои пальцы.

Я качаю головой, слезы теперь свободно текут по моим щекам.

— Я не лгала.

— Ты солгала о том, что стреляла в Марка, — говорит он, продолжая, как будто я не произнесла ни слова. — И сейчас ты лжешь.

Я сжимаю челюсть, когда под поверхностью бушует дикий шторм.

— Я не гребаная лгунья.

Его палец скользит по моей ключице, спускается между грудью стараясь обойти каждый синяк, покрывающий мою кожу, прежде чем, наконец, остановиться на моем зашитом животе. Его обсидиановые глаза возвращаются к моим, когда я чувствую, как Леви встает и медленно направляется к нам через комнату.

— Ты не ненавидишь меня, — говорит он, завладевая всем моим вниманием, пока мое сердце бешено колотится в груди. — Ты не смогла бы ненавидеть меня, даже если бы попыталась. Ты хочешь меня, ты хочешь знать, каково это - чувствовать мои руки по всему своему телу, чувствовать, как мои губы двигаются вместе с твоими, быть единственной женщиной, которая могла бы укротить дикого зверя внутри меня. Даже после всего, через что я заставил тебя пройти, ты все равно встанешь передо мной на колени. Ты не ненавидишь меня, императрица, ни капельки, и этот холодный, суровый факт не вызывает ничего, кроме ненависти к самой себе.

— Ты ошибаешься, — выплевываю я.

Он цокает, раздражающий звук мгновенно действует мне на нервы.

— В том-то и дело, — бормочет он, когда я чувствую, как Леви встает рядом со мной. — Я никогда не ошибаюсь, и в глубине души ты это знаешь. Быть со мной и моими братьями, запертой в нашем маленьком доме с привидениями, было гребаным событием в твоей жалкой жизни. Тебя трахали сильнее, чем когда-либо прежде, ты испытала больше захватывающих эмоций, чем когда-либо чувствовала, и, черт возьми, Императрица, тебе даже удалось отрастить гребаный хребет, но этого недостаточно, чтобы спасти тебя.

Леви встречает тяжелый взгляд Романа поверх меня, прежде чем переводит свой холодный взгляд на меня. Его пальцы играют с моим ремешком, и когда он высвобождается, я делаю глубокий вдох, только сейчас осознавая, насколько стеснительными были ремешки.

— Я даю тебе последний шанс, — говорит мне Леви, наклоняясь еще ниже и поправляя хирургическую кровать, пока я не сажусь. — Расскажи нам точно, что произошло с Маркусом прошлой ночью, и, если ты будешь честна, мы можем даже быстро убить тебя. Соври нам еще раз, и ты испытаешь на себе весь гнев братьев ДеАнджелис. Выбор за тобой.

Я смотрю ему в глаза, ненавидя эту его версию. Он не тот мужчина, которого я начинала узнавать, не тот, кто держал мое колено под обеденным столом своего отца, не тот человек, который присматривал за мной, куда бы я ни пошла, не тот человек, который подхватил меня на руки после того, как нашел в лесу, сломленную и избитую после пыток в ванне. Тот шептал бы нежные слова ободрения, желая, чтобы со мной все было в порядке, желая, чтобы я выкарабкалась, но этот мужчина, который стоит рядом со мной, лишен всяких эмоций. Как будто кто-то щелкнул выключателем, и человечность покинула его, не оставив ничего, кроме леденящего душу человека из худшего кошмара каждого ребенка.

Я сжимаю пальцами его запястья.

— Я этого не делала, — умоляю я его, позволяя ему увидеть истинную боль и мучение, скрытые глубоко в моих глазах. — Я бы никогда не причинила Маркусу такой боли. Клянусь, я говорю вам правду.

Он качает головой.

— Это невозможно. Никто не может войти в наш дом без нашего ведома. Ты лжешь нам, Шейн, и сейчас самое время признаться во всем.

— Не поступай так со мной, Леви, — умоляю я его, сжимая его запястье, желая, чтобы он вернулся ко мне, нашел ту доброту, которая, я знаю, похоронена глубоко внутри него. Я быстро смотрю на Романа, прежде чем снова перевожу взгляд на Леви. — Женщина проскользнула в мою спальню посреди ночи. Я плохо спала. Маркус дал мне экстази, которого я никогда раньше не пробовала. Я словила кайф и увидела тень. Сначала я подумала, что схожу с ума, но потом она вошла в мою комнату. Она была в черном плаще с капюшоном, доходившем до самых ног. Ее лицо было закрыто, но я могла видеть, что у нее были грязные светлые волосы.

— Удобно, — усмехается Роман. — Меня тошнит от твоей дерьмовой истории. Последний шанс. С кем ты работала? Кто-то должен был дать тебе этот пистолет. Это была Ариана? Она добралась до тебя во время ужина у моего отца?

— Что? — Я выдыхаю. — Нет. Ты настолько ебанутый, что просто предполагаешь, что все до единого стремятся заполучить тебя? Ариана ничего не хотела во время того делового ужина, кроме как оторваться. Она грязная шлюха, но она, блядь, не дура. Она разозлилась, когда я ей отказала, но я чертовски уверена, что она не замышляла какой-то гребаной мести вам, засранцы. Кроме того, — добавляю я, мое разочарование берет верх надо мной, — если бы я была настолько глупа, чтобы попытаться убить Маркуса, я бы перерезала ему горло, пока он спал, а потом сбежала, спасая свою гребаную жизнь. Только идиот стал бы стрелять из пистолета в вашем дурацком замке. Эта сука меня подставила. Она сказала мне уходить. Она не хотела, чтобы я была здесь, но я сказала ей "нет". Я не хотела уезжать, и после всего, что произошло с твоим отцом и гребаными братьями Миллер, я знала, что здесь я в большей безопасности, но она этого не допустила.

— Да ладно тебе, Шейн, — смеется Роман. — Ты можешь придумать что-нибудь получше. По крайней мере, постарайся, чтобы это было правдоподобно. Ты ожидаешь, что мы поверим, что какая-то сука в капюшоне просто забрела в наш дом посреди ночи, не предупредив ни нас, ни даже волков о своем присутствии. Каким-то образом подогнала машину для побега к гребаным дверям и узнала код, чтобы пройти через вход. Правильно.

— Клянусь, я говорю правду, — киплю я, пытаясь оторвать спину от стола, но боль, пронзающая живот, удерживает меня на нем. — Она пробралась в мою комнату, и когда я попыталась разбудить Маркуса, она вытащила пистолет и сказала мне не делать этого. Она сказала, что хочет, чтобы я убралась отсюда, что она не хочет, чтобы я проходила через то же дерьмо, которое вы сотворили с ней. Она сказала, что вы трое принадлежите ей, так что, может быть, тебе стоит спросить себя, со сколькими сумасшедшими сучками ты трахался. В этом дерьме виновата не я, это все ты.

Леви рычит и берет меня за подбородок, заставляя снова поднять на него взгляд.

— Тебе лучше быть чертовски осторожной с тем, на что ты намекаешь, потому что это очень похоже на то, что ты обвиняешь нас в смерти нашего брата.

— Может, и так, — выплевываю я, тот же самый мстительный гнев клокочет глубоко внутри меня. — Я не знаю, кто эта сучка, но она чертовски уверена, что знает вас.

Рука Леви опускается на мое горло, его глаза враждебно сужаются.

— Что Ариана предложила тебе за то, чтобы ты убила нас?

Гребаный ад.

Я впиваюсь ногтями в его сильную руку, отчаянно пытаясь отдернуть ее, мое дыхание становится резким и неглубоким.

— Я же сказала тебе, она не имеет к этому никакого отношения, хотя я бы, черт возьми, не стала ее винить, если бы она попыталась.

— Что ж, к счастью для тебя, у нее никогда не будет шанса, — рычит Роман.

Леви отпускает меня, и я издаю веселый смешок.

— Ты думаешь, мне должно быть не все равно, что ты делаешь с этой сукой? Я ничего ей не должна, но ты причиняешь боль только себе. В конце концов, ты тот, кто впитывает каждое ее слово еще со средней школы. Расскажи мне, мне интересно, как она заманила знаменитого Романа ДеАнджелиса. Она держит тебя на поводке, как собаку? Шлепает тебя по заднице, когда ты плохо себя ведешь?

Роман протягивает ко мне руку так быстро, что я не вижу пистолета, пока он не прижимается прямо к моему виску, металл холодит мою липкую кожу.

— Нет, — говорит Леви, вскидывая руку и отводя пистолет от моей головы. — Нет, пока мы не получим ответы.

Разгоряченный взгляд Романа не отрывается от моего, и в мгновение ока он выхватывает пистолет и стреляет.

БАХ!

Я вздрагиваю, боль пронзает меня от движения, когда пуля пролетает прямо мимо моей головы, глубоко вонзаясь в стену позади меня.

— ЧТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, С ТОБОЙ НЕ ТАК? — Я кричу, упираясь руками в его грудь, чтобы заставить его отступить, но мое тело слишком слабо, чтобы сдвинуть его хотя бы на дюйм. — Я ЖЕ СКАЗАЛА ТЕБЕ, ЧТО Я, БЛЯДЬ, ЭТОГО НЕ ДЕЛАЛА. Это сделала сучка в капюшоне. Я отказалась бежать, и она сказала, что заставит меня. Она застрелила его. Не я. Я пыталась остановить ее. Я кричала, чтобы она не делала этого. Он видел ее. Маркус видел ее, я знаю, что видел.

— НУ, МАРКУС, БЛЯДЬ, МЕРТВ, — рычит Роман, его голос звенит у меня в ушах громче, чем выстрел.

Слезы текут по моему лицу, и я оглядываюсь на Леви, отчаяние пульсирует во мне, как никогда раньше.

— Я … Я не делала этого… Почему вы просто не можете мне поверить? Я бы не причинила Маркусу такой боли. Я этого не делала. Это была не я.

Леви молча наблюдает за мной, пока слезы падают и капают мне на грудь.

— Прости, малышка, — говорит он, его глаза темнеют, как призрачные тени в самую холодную ночь, нет ни намека на сожаление в этих обсидиановых ямах пыток. — Недостаточно хорошо.

И вот так Леви кивает Роману, который поворачивается и выходит из маленькой комнаты, прихватив с собой пинцет. Я смотрю на Леви, когда дверь за Романом захлопывается, оставляя нас наедине в мертвой тишине. Я знаю, что это будет ад.

Он подходит ближе, и мое сердце колотится от страха, в ужасе от того, что он приготовил для меня. Он наклоняется и натягивает ремень обратно на мое тело, сильно затягивая его, пока дыхание не выбивается из моих легких.

— Не двигайся, малышка, — говорит он мне, скользя взглядом по моему телу. — Будет чуточку больно.

4

4

Дрожь охватывает мое тело, когда я слышу навязчивый звук барабанов Леви, доносящийся из глубины замка. Прошло больше двадцати четырех часов с тех пор, как он ушел отсюда, оставив меня в кровавом месиве. Он был холоден и расчетлив, используя все, что знал обо мне, используя мои собственные страхи и кошмары против меня.

То, как он связал меня, как взял нож и водил им по моей коже. Я никогда так не кричала. Ни когда они впервые похитили меня, ни когда гнались за мной по лабиринту, ни даже когда столкнулась лицом к лицу со смертью.

Леви жесток. Он безжалостен и лишен каких-либо достойных человеческих черт. Он не причинил мне такой боли, как Лукас Миллер, он не оставил меня задыхаться или истекать кровью на столе, но каким-то образом его гребаные игры разума были намного хуже всего, что я когда-либо испытывала.

Леви ДеАнджелис - псих. Он получал удовольствие от моей боли, ему нравилось, как я вздрагиваю, когда он приближался ко мне, но каждый раз, когда он встречался со мной взглядом, что-то там, глубоко внутри него, говорило ему, что он должен остановиться. Но годы безжалостных пыток со стороны его отца, внушавшего сыновьям, что сдаваться - это слабость, были тем голосом, который поддерживал его, пока он не довел дело до конца.

Остановиться - значит проявить слабость, а Леви ДеАнджелис кто угодно, только не слабак.

Так какого черта я лежу здесь в луже собственной крови, отчаянно желая простить его? В глубине души он - разбитая частичка, которой нужен луч солнца, чтобы пробиться сквозь тьму. Его барабаны дают ему освобождение от пут, но в тот момент, когда он кладет палочки обратно, путы затягиваются, и он застревает в этом безжалостном цикле.

Почему я так поступаю с собой? Пока я не начну видеть в них плохих парней, я никогда не освобожусь от этого.

Впрочем, Роман… он может пойти и трахнуть осла, мне все равно. Он черствый и жестокий. Когда Леви остался пытать меня, я увидела проблеск нерешительности в его глазах, но не в глазах Романа. Он был готов пойти на убийство, покончить со всем этим одним движением руки, но он этого не сделает, пока не получит ответы, которые, как ему кажется, он ищет.

Братья возвращались несколько раз, сменяя друг друга и подходы, оба они были полны решимости сломить меня, оба безжалостны в своей тактике, своих манипулятивных маленьких интеллектуальных играх и отвратительных навыках. Я никогда так не желала смерти, как от их рук. Черт возьми, я думала, что быть схваченной Лукасом Миллером - худшее, что могло со мной случиться. Как я могла предположить, что трое мужчин, которые поклялись защищать меня, окажутся теми самыми людьми, которые уничтожат меня?

Я смотрю в потолок, меня трясет, но почти невозможно сказать почему. Может быть, мне холодно, может быть, это из-за чистого страха, а может быть, мне просто нужно закрыть глаза и отоспаться от умственного и физического истощения. Все, чего я хочу, это убраться отсюда и никогда не оглядываться назад, но этого никогда не случится. С того момента, как пуля вонзилась в грудь Маркуса, моя судьба была решена. Я должна принять это. Черт, Роману и Леви, вероятно, это понравилось бы. Это значительно облегчило бы им пытки. В конце концов, никому не нравится ходить на работу только для того, чтобы все время быть с кем-то, кто на них кричит.

К черту это и к черту их. Черт возьми, даже если я каким-то образом выберусь отсюда, куда я пойду? В моей квартире уже живет какой-нибудь другой бедолага, и я могу гарантировать, что после миллиона пропущенных смен у меня больше нет работы. Бьюсь об заклад, моему сраному домовладельцу понравилось вычищать мой прикроватный столик и обнаруживать, какая я маленькая шлюха. Покойся с миром, Тарзан. Это было весело, но не обманывайтесь, как только я смогу, я заменю этого маленького ублюдка Тарзаном 2.0.

Мой мочевой пузырь требует освобождения, а желудок - хорошей еды, но я точно не стану полагаться на братьев ДеАнджелис. Наверняка они надеются, что я просто описаюсь, чтобы они могли прийти сюда и унизить меня еще больше. Хотя наблюдать за тем, как мочатся взрослые люди, для них не в новинку. По роду своей деятельности они видели буквально все.

Я осматриваю комнату, отчаянно пытаясь отвлечься от... всего. Мое тело болит, мой мочевой пузырь ненавидит меня, а сердце переполнено горем от того, что Маркус не выжил, но сейчас я не могу позволить себе зацикливаться на этом. Я должна сосредоточиться на себе, сосредоточиться на том, чтобы выжить.

Я не обратила особого внимания на комнату, в которой нахожусь. Здесь много чего происходило, и каждый раз, когда я думала, что у меня будет минутка побыть наедине с собой, чтобы наконец вздохнуть, один из братьев возвращается, чтобы заморочить мне голову. Мне требуется всего минута, чтобы осознать, что я уже бывала в этой комнате раньше. В один из первых дней после того, как братья похитили меня. Я сидела здесь, откинувшись на спинку этой самой хирургической кровати и раздвинув ноги, ожидая, пока врач проведет тщательный медицинский осмотр. Он ввел мне в руку противозачаточный имплант... или, по крайней мере, я думаю, что это противозачаточный имплант. Никогда нельзя быть слишком уверенной, когда речь заходит о братьях ДеАнджелис. Там также где-то вставлено устройство слежения, хотя я предполагаю, что они каким-то образом связаны.

Врач умер всего через несколько минут после нашего приема, и отчасти это из-за моего болтливого характера. Он пытался мне помочь. Он предупредил меня о том, что случилось с Фелисити и одно это высказывание стоило ему жизни. Братья поклялись мне, что парень действительно заслужил это, что он не был хорошим человеком и что его детям было лучше без него, но что они знают? Не похоже, что у них есть хороший отец, с которым можно его сравнить.

Я взяла себе за правило не думать о встрече с доктором. На самом деле, многое из того дерьма, с которым я столкнулась в этом замке, было отодвинуто на задний план в моем сознании. Ничто из этого на самом деле не было хорошим, если не считать нескольких случаев, связанных с крышей, цепями и наркотиками, засунутыми мне в задницу. Но здесь я ловлю себя на том, что вспоминаю тот момент с доктором. Он подробно описал мне противозачаточное средство, которое он вводил мне в руку, и в конце был достаточно любезен, чтобы оставить мне пакет, полный средств первой помощи на случай, если я окажусь в дерьмовой ситуации, и, черт возьми, если это не дерьмовая ситуация, то я не знаю, что это такое.

Если бы я могла каким-то образом добраться туда, дотянуться до высокого шкафа, в котором он оставил пакет, тогда я смогла бы привести себя в порядок. Надеюсь, там найдется какое-нибудь сильное обезболивающее, чтобы облегчить боль, которая полностью охватила мое тело. Я бы все отдала за коктейль с морфием, просто чтобы иметь возможность десять минут полежать на этом долбаном маленьком хирургическом столе, не чувствуя выворачивающей внутренности боли, которая терзала мое тело последние двадцать четыре часа.

Я останавливаю взгляд на высоком шкафу, в груди тяжесть опустошения. Добраться отсюда туда намного сложнее, чем должно быть. Мое тело достигло истощения, и вот я здесь, хочу, чтобы оно продолжало двигаться, продолжало бороться, нашло облегчение, зная, что, если меня поймают, я заплачу за это своей жизнью.

Ремни оставили свободными, но они все равно слишком тугие, чтобы их можно было легко снять. Если бы у меня были силы, я могла бы высвободиться, но какой ценой? Швы глубоко в моем животе обречены разорваться, а остальные порезы и синяки, покрывающие мое тело, будут болеть до тех пор, пока я не перестану двигаться. Не говоря уже о том, что единственным выходом из этой ситуации - соскользнуть на дно стола и упасть на землю. После того, как я попала в аварию и Роман протащил меня через лес, мое тело не собирается прощать меня за то, что я позволила дальнейшие пытки.

Но разве у меня есть выбор? Оставаться здесь и страдать, как одна из их многочисленных жертв, - это не то, на что я способна. Конечно, я могу убегать при каждом удобном случае, но бег означает, что я также борюсь. Черт возьми, они не хотели держать меня рядом из-за моего отношения "да, босс". Им нравится мой вспыльчивый характер, им нравится, когда я сопротивляюсь им на каждом шагу, и им чертовски нравится, когда я говорю им "нет"... особенно Маркусу.

Закрывая глаза, я делаю глубокий вдох и думаю обо всем этом. Я втягиваю свой едва заметный живот и, мысленно приготовившись, начинаю извиваться, проклиная себя за то, что боль возвращается в полную силу. От каждого незначительного движения внутри меня натягиваются стежки, они рвутся и лопаются, слезы немедленно наполняют мои глаза, но я не смею остановиться. Я толкаю себя сильнее, зная, что если остановлюсь сейчас, то никогда не доведу дело до конца. Это как бразильская эпиляция - нужно просто решиться на это. В противном случае вы распластаетесь на полу в ванной, одна нога поставлена на ванну, другая - на унитаз, к киске приклеен воск, в глазах слезы, а на сердце тяжесть сожаления.

— Просто сорви их, как пластырь, — бормочу я себе под нос, пытаясь найти в себе волю продолжать.

Медленно продвигаюсь вдоль стола, мои бедра и плечи застревают в ремнях, и я вынуждена крутануться, чтобы освободить их.

— Ах, черт, — хнычу я, движение вызывает жгучую боль, пронзающую мой живот, но я продолжаю, зайдя слишком далеко, чтобы даже подумать о том, чтобы сдаться сейчас.

Моя задница освобождена, и когда я головой проскальзываю под первый ремень, выдыхаю с облегчением. Я почти на месте. Так чертовски близко. Я чувствую вкус свободы. Черт возьми, даже не знаю, какова моя версия свободы прямо сейчас, но все, что угодно, кроме того, что ты привязана к этому столу, - огромная победа.

Я справляюсь с нижним ремнем и, как и ожидалось, падаю прямо с края хирургической кровати, падаю, как тяжелый мешок с дерьмом, без малейшей энергии, чтобы удержать равновесие. Хриплые всхлипы, вздохи и сопение наполняют комнату, и я делаю все, что в моих силах, чтобы сдержать их.

Превозмогая агонию, я переворачиваюсь на колени и не обращаю внимания на кровь, растекающуюся по полу подо мной. Мои колени скользят в крови, когда глубокие порезы на спине взывают об облегчении. Я почти уверена, что, раз я сползала со стола, порезы снова открылись, но это наименьшая из моих проблем. Если я каким-то образом переживу это, то смогу сосредоточиться на получении помощи, в которой отчаянно нуждаюсь.

Добравшись до конца комнаты, пальцами сжимаю маленький письменный стол, за которым доктор сидел во время нашего приема. Собрав все свои последние силы, я подтягиваюсь, когда болезненные стоны и кряхтение наполняют комнату. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, стараясь вести себя как можно тише, зная, что даже малейший шум насторожит парней, даже несмотря на то, что Леви колотит в свои барабаны наверху. Черт возьми, я бы не удивилась, если бы братья установили здесь какое-то видеонаблюдение, следя за тем, чтобы их маленькая игрушка оставалась именно там, где они ее оставили.

Мои ноги дрожат, когда я подбираю их под себя, и боюсь, что даже малейшее движение может привести к тому, что я упаду, поэтому крепко держусь одной рукой за стол, когда смотрю на верхнюю часть шкафа.

Прерывисто выдыхая, я поднимаюсь на цыпочки, всхлипывая, когда боль обжигает мой живот. Я так близко. Я не сдамся сейчас.

У меня кружится голова, но я заставляю себя двигаться дальше, борясь изо всех сил, пока пальцами наконец, не хватаюсь за дно шкафа. Слезы застилают мне глаза, затуманивая зрение, пока я пытаюсь просунуть пальцы под дверь. Стиснув челюсти, я преодолеваю боль, заставляя себя подниматься выше, пока дверь, наконец, не открывается. Не теряя ни секунды, я хватаюсь за пакет и выдергиваю его, позволяя ему упасть к моим ногам. Изнеможение обрушивается на меня, и я падаю окровавленной кучей рядом с ним.

Я ударяюсь спиной о шкаф, слезы текут из моих глаз, разбиваясь о грудь и смешиваясь с засохшей кровью. Я делаю три медленных вдоха, отчаянно пытаясь унять боль и дать себе хотя бы мгновение покоя, прежде чем снова заставлять себя проходить через ад.

Секунды тянутся мучительно медленно, и, прежде чем я успеваю опомниться, я хватаюсь за маленький белый пакет и вожусь с застежкой-молнией. Содержимое вываливается мне на колени, как и мои кишки, если я не потороплюсь и не возьму себя в руки.

Обезболивающие падают с моих коленей на испачканный кафель, и я хватаю их, как наркоманка, отчаянно нуждающаяся в следующей дозе. Мои пальцы дрожат, когда я пытаюсь открыть маленький контейнер, и я мгновенно ненавижу себя, когда они высыпаются на пол. Схватив три, я отправляю их в рот и морщусь, проглатывая их на сухую.

Мое дыхание становится затрудненным, поскольку движение отнимает всю мою энергию, но я буду давить на себя до тех пор, пока физически не смогу продолжать. Собрав все бинты, которые попались на глаза, я приступаю к работе, начиная с живота. Я прикусываю губу, прижимая бинт к коже, оказывая давление, чтобы попытаться унять кровотечение. Кровь мгновенно просачивается сквозь бинт, и я делаю двойную перевязку, чтобы сохранить немного для порезов на ногах, руках и спине.

Вдох. Выдох. Надавить. Закричать.

Слезы текут по моему лицу, и я вынуждена прикусить тыльную сторону руки, чтобы заглушить крик, когда агония становится слишком сильной.

Я повторяю этот процесс до тех пор, пока не остается ни одного бинта, а затем нахожу спиртовые салфетки, чтобы быстро отмыть засохшую кровь, испачкавшую мою кожу. Прошло несколько часов с момента последнего визита парней, и я знаю, что мое время ограничено. Если я смогу, по крайней мере, выбраться из этой комнаты и спрятаться где-нибудь на достаточно долгое время, чтобы восстановить часть своей энергии, у меня, возможно, появится шанс побороться.

Взяв последнюю спиртовую салфетку, я слышу тихий стук, когда что-то падает на плитку под ней. Опустив взгляд, я нахожу маленькое стерильное лезвие, которое, должно быть, было спрятано под грудой бинтов, салфеток и других принадлежностей. Я задерживаю взгляд на нем на долгое мгновение, смотрю на него так, словно он бросает мне вызов поднять его.

Я тяжело сглатываю и делаю еще один тяжелый вдох, ненавидя мысли, крутящиеся в моем измученном сознании.

Я не могу. Это безумие. Но разве у меня есть выбор?

Мои руки дрожат, когда они нависают над маленьким лезвием, и, собрав все силы до последней унции, я сжимаю его между пальцами и подношу ко рту. Я разрываю зубами тонкую стерильную упаковку и, прежде чем позволить себе отказаться от этого дерьмового маленького плана, глубоко вонзаю лезвие себе в руку.

Прикусив язык, я заставляю себя не закричать, поскольку мои руки продолжают дрожать. Кровь скапливается под моим порезом, когда лезвие вспарывает плоть на моей руке, болезненно рассекая мышцу. Слезы текут по моему лицу, и я тяжело дышу, из глубины горла вырываются резкие выдохи.

Образы Лукаса Миллера, удерживающего меня, начинают всплывать в моей голове, его нож глубоко вонзается в мою кожу, когда мой мир рушится вокруг меня, но я преодолеваю это, полная решимости довести дело до конца, несмотря на ужас, пульсирующий в моих венах.

Кровь стекает по моей руке, скапливаясь подо мной, и как раз в тот момент, когда я думаю, что не справлюсь с этим, я чувствую маленькое противозачаточное устройство, спрятанное глубоко в мышце. Облегчение захлестывает мою грудь, и я бросаю лезвие, лихорадочно роясь в маленьком пакете в поисках пинцета.

— Черт, — хнычу я, выныривая с пустыми руками, прежде чем снова опустить взгляд на беспорядок, который я только что сотворила со своей рукой. Я качаю головой, зная, что мне нужно сделать, но у меня не хватает на это духа. Я ударила Маркуса ножом в гребаную руку, пережила всю эту чушь Лукаса и нашла в себе мужество выстрелить своему собственному чертову отцу в колено. Если я смогла сделать это, то смогу сделать что угодно.

Блядь. Блядь. Блядь. Блядь.

Прерывисто вздохнув, я обещаю себе, что если я каким-то образом справлюсь с этим, то раскошелюсь на новый “McClitoris 3000” и... Я иду на это.

С громким шипением втягивая воздух, пальцами впиваюсь в окровавленную плоть, ощупывая ее, пока, наконец, не обвиваюсь вокруг маленького противозачаточного импланта. Тошнота пульсирует во мне, мое тело слабеет с каждой секундой, и как раз в тот момент, когда я думаю, что не смогу продолжать, я хватаюсь за маленькое устройство и выдергиваю его из своей руки с низким, болезненным стоном.

Маленький имплант с грохотом падает на пол, когда я хлопаю себя по руке, отчаянно пытаясь остановить кровотечение.

— Срань господня, — выдыхаю я, сглатывая кровь во рту и пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Я смотрю на него, переводя дыхание, и когда кровь останавливается, я вижу маленький зеленый мигающий огонек, смотрящий на меня в ответ. Подвергнуть себя такому аду стоило того.

Потребность раздавить маленькое устройство слежения захлестывает меня, но я оставляю его в покое, пиная ногой под стол. Я не могу рисковать, раздавив его и включив какую-нибудь бесшумную сигнализацию на телефонах парней. Оно того не стоит. А пока мне нужно убраться к чертовой матери из этой комнаты.

Я тащусь через маленькую комнату, оставляя за собой кровавый след. Рукой сжимаю дверную ручку, и тяну ее вниз, позволяя двери распахнуться, и падаю вперед, приземляясь плашмя на живот. Тихо стону, но с открытой дверью я на шаг ближе к свободе. Сейчас я не могу перестать плакать из-за этого.

Подтягивая под себя руки и колени, я проползаю через дверной проем, медленно продвигаясь по нижнему этажу, пока не оказываюсь в огромном бальном зале, который я когда-то считала самым впечатляющим помещением в замке.

Ползя, я направляюсь в другой конец комнаты и прислоняюсь к одной из множества дорогих статуй, расставленных по всей комнате. Я прикусываю губу, чтобы не застонать от боли, и когда я, наконец, поднимаюсь на ноги, я иду вперед, более чем когда-либо полная решимости убраться отсюда к чертовой матери.

Цепляясь за белые стены, я оставляю свой след каждым маленьким шагом, который делаю, сдерживая каждый стон боли. Наконец выбравшись из бального зала, я вижу впереди длинный коридор, тот самый коридор, который ведет прямо ко входной двери.

— Давай, — бормочу я себе под нос, заставляя себя продолжать.

Мои колени сопротивляются мне при каждом шаге, отчаянно нуждаясь в том, чтобы подкоситься. Черт возьми, если это случится, я буду ползком пробираться к двери и спускаться по гребаным ступенькам. Все, что я знаю, это то, что я не могу остановиться.

К черту Романа и Леви. Адьос, ублюдки. Я ухожу отсюда сегодня же. Леви может взять свой чертовски горячий секс на крыше и свой огромный член и засунуть его в свою чертову задницу. И когда я буду уезжать в закат, надеюсь, он будет наблюдать за мной из окна, когда я оттолкну его и убегу из пределов его досягаемости, как будто моя задница в огне.

От этого мысленного образа мои шаги замедляются, и я, спотыкаясь, идя по коридору, взгляд прикован к входной двери.

— Еще чуть-чуть, — бормочу я себе под нос. — Давай.

Я собираюсь это сделать. Я собираюсь выбраться отсюда, и когда я это сделаю, весь мир будет принадлежать мне. Я не собираюсь сидеть сложа руки и прятаться до конца своей жизни. Я буду выжидать, и когда придет время, я наваляю им так, как никто раньше. Они дураки, если думают, что их отец - их самая большая угроза, потому что они никогда не предвидят моего появления.

Делая свой последний шаг, я достигаю входной двери, облегчение тяжело пульсирует в моих венах. Какие бы таблетки я ни приняла, они заставляют меня чувствовать, что я могу совершить невозможное, и, хотя боль все еще отдает предпочтение моей голове, моя способность преодолевать трудности возросла.

Мои окровавленные пальцы сжимаются вокруг дверной ручки, когда я ощущаю на губах сладкий запах свободы, но, когда я дергаю за нее, она заедает, запирая меня. Я пытаюсь снова и снова, и паника захлестывает меня.

— Нет, — выдыхаю я, переводя взгляд на массивную дверь. — НЕТ!

Горячие слезы наворачиваются на моих глаза, когда моя грудь тяжело вздымается. Я забыла о клавиатуре, об электрическом замке Джованни, удерживающем братьев взаперти, как пленников, в их собственном доме, удерживающем их взаперти здесь, со мной.

ЧЕРТ!

Я опускаюсь на колени, опустошение обрушивается на меня, как гребаный шторм, и сдавленные рыдания застревают у меня в горле. Моя голова падает вперед, ударяясь о тяжелую дверь.

— Блядь. Блядь, блядь, блядь.

Холодок пробегает по моей спине, когда на меня падают две большие тени.

— Так, так, — слышу я грубый тон Романа, пронзающий тишину. — Похоже, кто-то так и не усвоил свой урок.

Я разворачиваюсь, прижимаясь ноющей спиной к двери как раз вовремя, чтобы увидеть, как Леви низко наклоняется, его руки обвиваются вокруг моей талии, как две непреодолимые силы.

— НЕЕЕЕЕТ, — кричу я, пытаясь вырваться, но уже слишком поздно. Он перекидывает меня через свое большое плечо и удерживает, обхватив руками мои ноги сзади.

— Не волнуйся, малышка, — звонко произносит Леви, в его глубоком голосе слышится волнение. — Я обещаю, нам будет очень весело.

5

5

ЛЕВИ

По комнате разносится ритмичный писк кардиомонитора Маркуса, и только этот звук помогает мне сохранять спокойствие. Мои пальцы чешутся от барабанных палочек, но даже они не могут унять ярость, бурлящую в моих венах.

Как, черт возьми, она могла так с ним поступить? Это все было частью ее безумной игры? Подобраться достаточно близко, чтобы нанести удар? Заставить нас пасть? Это чертовски грязно, но мы не должны были так удивляться. В этом мире единственные люди, на которых я могу положиться, - это мои братья.

Черт, Маркус не предвидел, что она придет, но будь я проклят, если позволю ей разыгрывать, то же дерьмо со мной. Этого, блядь, никогда не случится. Черт, если она не усвоит свой урок после попытки убить моего брата, тогда я, черт возьми, позабочусь о том, чтобы она знала, что никогда больше не выступит против нас.

Шейн, блядь, Мариано. Я не собираюсь лгать, у этой маленькой сучки стальные яйца. Если бы я не был так чертовски зол на нее, я бы наклонил ее над этим гребаным хирургическим столом и трахал в эту тугую задницу, пока она не кончит.

Будь она проклята. Эта ее дерьмовая власть надо мной летит к черту вместе с ее тугой маленькой пизденкой. Блядь, да она будет там в своей стихии. Держу пари, она даже встала бы на четвереньки перед дьяволом и позволила бы ему поступить с ней по-своему. Но с ней шутки плохи, потому что такая девушка, как Шейн Мариано, собирается вонзить свои драгоценные маленькие коготки и править его чертовым королевством, пока не сожжет все дотла вокруг него.

Она гребаное пламя.

Тихий стон разносится по комнате, и мы с Романом поворачиваем головы к нашему брату. Маркус - гребаный боец, и будь я проклят, если бы он позволил гребаной пуле свалить его вот так. Черт, я бы сам убил его, и, блядь, мне бы это понравилось.

Я перевожу взгляд на Романа, который сидит в полной тишине в другом конце комнаты. Он был таким с тех пор, как Шейн впервые сбежала. Она проникла ему под кожу глубже, чем он когда-либо признается, и он чертовски зол, что позволил этому случиться. Роман всегда был защитником, тем, кто занимается дерьмом, с которым, по его мнению, мы с Маркусом не сможем справиться. Он наш гребаный старший брат, но у него самое тяжелое сердце, которое я когда-либо видел. Он взваливает на свои плечи всю эту тяжесть, и именно поэтому он был тем, кто пошел за ней. Он не думал, что я смогу справиться с этим, не думал, что я должен был это делать. Черт, он уже знает, каково это - потерять женщину, в которую был влюблен, и он не хотел, чтобы это случилось со мной, но, черт возьми, я далек от того, чтобы влюбляться в эту маленькую лгунью.

В последнее время наш отец использует нашу маленькую игровую площадку для своих игр, и хотя его люди взяли наш дом штурмом, чтобы найти одного из своих пропавших пленников, наш отец возложит на нас личную ответственность, если Маркус умрет. Роман не сводит глаз с Маркуса, зная, что весь ад обрушится на нас в тот момент, когда наш брат испустит последний вздох. Хотя нашему отцу потребуется время, чтобы восстановить свою охрану после того, как он отправит сюда волну ублюдков. Любой бы подумал, что этот засранец уже усвоил свой урок, но этот ублюдок не настолько умен.

Мой отец получит по заслугам, и когда он это сделает... Черт возьми, это будет прекрасное событие - то, что мы будем праздновать долгие годы.

Глаза Маркуса медленно открываются, и облегчение, разливающееся по моим венам, не похоже ни на что, что я когда-либо испытывал раньше. Я сажусь прямее, когда Роман делает то же самое, наклоняясь вперед, чтобы быть ближе к нашему самому ебанутому, любимому брату.

— Марк? — Роман бормочет, его лицо пепельное, а ужас в глазах сияет, как два маяка света в самую темную бурю, наконец-то позволив себе быть уязвимым для своих эмоций.

Маркус кладет руку на грудь, и когда боль становится заметной, его лицо искажается жестокой гримасой.

— Что за хрень? — он бормочет, делая глубокий вдох и пытаясь сесть, стоны и кряхтение вырываются при каждом его движении.

— Не строй из себя гребаного героя, — быстро говорю я, наблюдая, как он устраивается обратно на кровати, тоже чертовски недовольный этим. — У тебя разойдутся швы.

Марк бросает на меня злобный взгляд, но, блядь, это лучшее, что я когда-либо видел.

— Леви прав, — говорит Роман. — Тебе нужно оставаться на месте несколько дней, чтобы раны зажили. Пуля чуть не пробила тебе сердце. Мы чуть не потеряли тебя, чувак.

Марк хмыкает, морщит лицо и проводит рукой по груди, не в силах сдержаться. Он опускает взгляд, замечая толстую повязку на груди, прежде чем поднять взгляд на капельницу, прикрепленную к запястью. Он бормочет что-то себе под нос и безжалостно срывает капельницу, прежде чем выбросить ее.

— Где она, черт возьми? — спрашивает он, переходя сразу к делу.

— Не беспокойся о ней, она никуда не денется, — говорит Роман. — Мы пока не собираемся ее убивать. Мы подумали, что ты захочешь оказать нам эту честь. Но клянусь, парень, если ты будешь слишком долго тянуть с этим, я не могу гарантировать, что не опережу тебя.

Странное чувство разрывает мне грудь от того, как легко он говорит о лишении Шейн жизни, но я держу рот на замке. Роману не понравилось бы, если бы я передумал. В конце концов, мужчины ДеАнджелис не меняют своего решения. Мы делаем вывод и придерживаемся его, и Шейн знает это. Она знала о последствиях того, что произойдет, если она нажмет на курок, и она все равно это сделала. К черту мое сердце и чувство вины, омрачающее его, нам нужно довести это до конца.

— Блядь, — бормочет Марк, закатывая глаза, и снова обращает внимание на меня. — Кто она, черт возьми, такая? Было слишком темно. Я не смог хорошенько разглядеть ее из-под капюшона.

Я выпрямляюсь, и бросаю взгляд на Романа, в то время как мое сердце начинает биться немного быстрее в груди.

— О чем, черт возьми, ты говоришь? — спрашиваю я, когда лицо Романа приобретает болезненный оттенок бледности. — Какой капюшон? В тебя стреляла Шейн.

— Шейн? — Спрашивает Марк, стиснув зубы, когда Роман медленно встает. — Шейн пыталась остановить ее. Вошла сука в гребаном черном капюшоне и выстрелила в меня. Если бы не Шейн, она бы точно попала мне между гребаных глаз. Скажи мне, что ты не позволил этой сучке уйти?

Я качаю головой, сжав руки по бокам, потребность отбивать ритм на своих барабанах тяжело пульсирует в моих венах, когда меня охватывает ужас, образы последних двадцати четырех часов проносятся в моей голове, как гребаный фильм, проигрываемый в HD качестве.

— Мы... мы думали, Шейн застрелила тебя, — говорю я, оглядываясь на Романа, мои глаза широко раскрыты от ужаса за то, что мы натворили.

Маркус откидывает одеяла, ярость изливается из него, когда Роман стоит в мертвой тишине, ужас обрушивается на его плечи точно так же, как это происходит со мной. Маркус соскальзывает с кровати с болезненным стоном, скорее всего, разрывая каждый шов на своей груди. Он подходит ко мне, встречаясь взглядом.

— СКАЖИ МНЕ, ЧТО ТЫ ЭТОГО НЕ СДЕЛАЛ? — рычит он, видя ужасающую правду, сияющую в моих глазах, когда он пошатывается на ногах, кровь быстро отливает от его щек. Он хватает меня за ворот рубашки, пытаясь притянуть к себе, но он слишком слаб. — ЧТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ТЫ С НЕЙ СДЕЛАЛ?

ЧЕРТ! Что мы, блядь, наделали?

Чувство вины давит на меня, и я падаю на колени, мой желудок скручивает от отвращения. То, что я с ней сделал, те мучения и ужас... ЧЕРТ. Она никогда меня не простит. Все это время она пыталась рассказать нам, она кричала до посинения, а я просто продолжал причинять ей боль, я просто продолжал, называя ее гребаной лгуньей и требуя правды.

Шейн... моя драгоценная гребаная Шейн. Что я наделал? Что я за монстр?

Маркус оборачивается и смотрит на Романа, едва держащегося на ногах.

— ТЫ, — выплевывает он, шагая через комнату, как будто ему только что не делали операцию по спасению жизни. — ЕСЛИ ТЫ ТРОНЕШЬ ХОТЬ ОДИН ГРЕБАНЫЙ ВОЛОСОК НА ЕЕ ТЕЛЕ, Я ПРОЛЬЮ ТВОЮ ЧЕРТОВУ БЕСПОЛЕЗНУЮ КРОВЬ.

Роман смотрит на Марка, медленно качая головой с потухшими глазами, он готов вырвать свое сердце, умолять Марка взять его и раздавить своими умелыми руками. Маркус отступает назад и одним тошнотворным ударом бьет Романа кулаком по лицу, отбрасывая его назад к стене, и я не сомневаюсь, что если бы у него хватило энергии, он бы выпотрошил его прямо там, без малейшего чертового намека на раскаяние.

Не говоря больше ни слова, Маркус поворачивается и встречает мой жесткий взгляд.

— Если она не выживет, я возложу личную ответственность на вас обоих, ублюдки. То, что мы запланировали для нашего отца, покажется детской забавой по сравнению с тем, что я сделаю с вами.

Я киваю, с трудом сглатывая комок в горле.

— Если она умрет, я, черт возьми, буду умолять тебя об этом.

Маркус выбегает из комнаты, полный решимости найти свою девушку и все исправить, но Роман окликает его вслед.

— Подожди, — говорит он, его голос полон сожаления, ненависти к самому себе и опустошения. — Есть кое-что, что тебе нужно знать.

Маркус останавливается как вкопанный, оборачивается и смотрит на Романа таким взглядом, какого я никогда не видел.

— Что? — рычит он, дикой интонации в его голосе достаточно, чтобы даже у меня кровь застыла в жилах.

Роман вздыхает, его взгляд опускается в пол.

— Мы... — он съеживается, его взгляд медленно поднимается, чтобы встретиться со взглядом нашего брата, когда он хватается за край кровати, чтобы удержаться на ногах. — Мы сказали ей, что ты мертв.

Маркус просто смотрит, не шевеля ни единым гребаным мускулом, пытаясь удержаться от того, чтобы не пустить пулю прямо нам в головы. Каждый из нас облажался в прошлом, у всех нас были моменты, которые мы пытались забыть, но ничего похожего на этот.

— С этого момента, — говорит Маркус, его тон понижается до убийственного шепота, угроза звучит громко и ясно. — Она ваша чертова королева, ваша гребаная императрица.

Роман кивает, и вот так просто Маркус разворачивается и выходит за дверь, гнев волнами исходит от него, четкий сигнал, что как только он найдет Шейн, он придет за нами, и нам лучше быть чертовски готовыми.

Я задерживаю вгляд на моем старшем брате, человеке, на которого я равнялся всю свою жизнь, моем единственном образце для подражания, друге и доверенном лице. Я в ужасе смотрю на него.

— Что, черт возьми, мы наделали?

6

6

ШЕЙН

Дверь распахивается с громким стуком, ударяясь о внутреннюю стену моей хирургической тюремной камеры. Я резко открываю глаза, ужас пульсирует в моих венах, когда мое сердце приходит в движение, бешено колотясь, как гребаная гроза, надвигающаяся на океан.

— НЕТ, — всхлипываю я, слезы уже наворачиваются на глаза при одной мысли о том, что Роман и Леви вернулись за добавкой. — Пожалуйста, нет.

С меня хватит. Я так больше не могу. Кроме как пустить мне пулю в голову, они больше ничего не могут со мной сделать.

Они сломали меня.

С меня хватит.

Больше никаких побегов. Больше никаких сражений. Мне больше нечего отдать. Возможно, они увидят разницу и будут снисходительны ко мне. Возможно, они сжалятся и, наконец, избавят меня от страданий. Кого я обманываю? Это братья ДеАнджелис. Они не жалеют и уж точно не допускают убийств из милосердия. Они будут доводить меня до предела, пока я не превращусь в жалкую кучу ничтожества, забытую и униженную, и только тогда они положат конец моей никчемной жизни.

Они не изменят своего мнения. Они слишком слепы, чтобы увидеть правду, слишком упрямы в своих поступках, чтобы даже прислушаться к голосу разума. Я сделала все, что могла, и теперь мне приходится страдать от последствий действий кого-то другого, от рук людей, которые, как я думала, могли бы значить гораздо больше.

— Я, блядь, убью их, — бормочет голос, когда я слышу шаги по кафельному полу, приближающиеся ко мне. Я инстинктивно отстраняюсь. — Шшш, детка, — продолжает он, знакомый тон прорывается сквозь мой страх. — Теперь я здесь. Они больше не причинят тебе вреда. Клянусь, со мной ты в безопасности. — Руки опускаются на мои ноги и быстро движутся вверх по телу, пока я отчаянно пытаюсь сморгнуть слезы, которые застилают мне зрение.

Я вздрагиваю от знакомого прикосновения, тут же отбрасывая их ногой.

— НЕ ПРИКАСАЙСЯ КО МНЕ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ! — кричу я, в моем голосе слышен неподдельный ужас, явный признак того, во что они меня превратили.

Я была дурой, позволив себе подобраться так близко к этим мужчинам. Я знала, на что они способны. Мне следовало держаться на расстоянии.

— Это я, — говорит голос, сильно вцепляясь в удерживающие меня ремни, отчаянно пытаясь освободить меня. — Это Маркус. Тебе не нужно бояться. Роман и Леви больше не причиняют тебе боли, они знают, что ты этого не делала, и, черт возьми, они сделают все возможное, чтобы загладить свою вину. Я клянусь тебе, Шейн. Ты здесь в гребаной безопасности. Все кончено.

Я резко поворачиваю к нему голову, мои глаза расширяются, когда я смотрю на него, не веря своим глазам.

Нет. Это уловка. Маркус мертв. Мне сказали, что он мертв, но вот он стоит прямо передо мной.

Маркус смотрит на меня в ответ, его красивое лицо-маска чистого ужаса, когда он осознает, что именно его братья сделали со мной. Его грудь обнажена, и я разинула рот, увидев, как из-под толстой повязки на его груди сочится кровь. Его кожа бледная, и ясно, что ему не следует вставать с постели, но у меня нет сил ругать его за глупость, поскольку я едва могу поверить, что он здесь, стоит передо мной, как гребаный ангел мщения, чтобы спасти мою гребаную жизнь.

— Марк... — Я дышу, глазами обвожу каждый чертов дюйм его тела, медленно наполняясь слезами... черт, я не знаю слезами чего. Облегчения? Радости? Счастья? Неверия? — Я… Я думала, что ты мертв. Мне сказали, что ты мертв.

— Я знаю, детка, — говорит он, наконец-то снимая ремни и отрывая их от моего тела, прежде чем потянуться ко мне. Его руки обвиваются вокруг меня, как будто я самое ценное, что он когда-либо видел, когда он крепко обнимает меня, ему насрать на мои травмы, ему просто нужно, чтобы я была рядом, и, черт возьми, я думаю, что мне это тоже нужно.

Он слегка отстраняется, глядя в мои затравленные глаза.

— Ты действительно думаешь, что меня может сразить гребаная пуля? — он ухмыляется, пытаясь казаться самоуверенным, но его усталость и боль перевешивают все остальное. — Я Маркус ДеАнджелис. Я гребаный бог.

— Я... — громкий всхлип прерывает мои слова, и он притягивает меня обратно, его рука опускается на мой затылок и медленно проводит по моим спутанным волосам, делая все возможное, чтобы успокоить меня, пока я плачу в него. Всепоглощающее горе и облегчение потрясают меня, как никогда раньше.

— Ты в безопасности, — шепчет он, боль в его голосе слишком реальна. — Я собираюсь позаботиться о тебе.

Я прижимаю руки к его сильному животу, его кожа липкая на ощупь, когда я отталкиваю его на шаг назад, просто желая принять его.

— Как? Я... — Я обрываю себя и делаю несколько медленных вдохов, пытаясь осознать реальность. — Они подумали, что это я, — говорю я ему. — Я пыталась объяснить. Я кричала, но они не слушали. Они просто продолжали.… было так больно, и они не останавливались. Я... я просто...

— Я знаю, и поверь мне, они будут наказаны за то, что они сделали с тобой, — говорит он, беря мое лицо в ладони и заглядывая глубоко в глаза, молча обещая мне весь мир. — Я не позволю им выйти сухими из воды, Шейн. Я позабочусь о том, чтобы они загладили перед тобой двойную вину.

Я качаю головой.

— Я больше никогда не хочу их видеть, — говорю я ему, и горячие слезы застилают мне глаза при одной мысли о том, что они будут в моей жизни. — Пожалуйста, не заставляй меня.

Сожаление мелькает в его темных глазах, и, не говоря ни слова, я знаю, что этого не произойдет.

— Прости, детка. Это не вариант, по крайней мере здесь. Тебе больше не нужно их бояться.

— Они пытали меня, Маркус. Не бояться их легче сказать, чем сделать, — хнычу я, когда его взгляд опускается на мой обнаженный живот, отмечая ужасные травмы от автомобильной аварии. — Ты не видел, что они сделали со мной. Это не у тебя в голове образы, воспоминания о руках Леви внутри тебя, пока Роман держал тебя. Ты не знаешь, каково это - спасать свою гребаную жизнь, когда твой брат гонится за тобой, так что не оскорбляй меня, говоря, что мне больше не нужно их бояться.

Маркус тяжело вздыхает, встречаясь со мной взглядом.

— Не думай, что из-за моего имени, я никогда не убегал, спасая свою жизнь. Я был именно в такой ситуации, Шейн. Я знаю эти шрамы так же хорошо, как свои собственные. — Он замолкает на мгновение, перенося свой вес на хирургическую койку, его голос постепенно слабеет, боль просвечивает все ярче. — Я знаю своих братьев. Я знаю их методы, потому что они такие же, как у меня, и поверь мне, когда я говорю, что они обошлись с тобой легко.

Я хмурюсь, когда отодвигаюсь на кровати, незаметно давая ему больше места для отдыха.

— Зачем им это делать? — Я спрашиваю. — Я думала, они хотели моей смерти.

Он качает головой.

— Они действительно хотели твоей смерти, но они предположили, что ты застрелила меня, и хотя мы, возможно, немного не в себе, мы верны нашим братьям. Они ждали, выживу ли я, потому что, если бы это ты застрелила меня, они знали, что я бы хотел убить тебя сам.

Мои глаза расширяются, слова, слетающие с его губ, пугают меня до глубины души.

— А если бы ты умер?

— Иерархия, — говорит он. — Роман старший, поэтому он бы принял на себя убийство.

— Это так хреново, — говорю я, когда он медленно опускается на кровать рядом со мной и берет мою руку в свою. — Я им этого не прощу.

Он пожимает плечами.

— Это твое решение, — говорит он. — Это случилось, этого не изменить, но я знаю своих братьев, и они будут бороться, чтобы заслужить твою прощение до конца своих жизней, если это потребуется. Они навеки у тебя в долгу... Если только ты не хочешь сделать все интересным и поквитаться.

— Поквитаться? — Я ворчу. — И как, черт возьми, я должна это сделать?

— Я мог бы удерживать их, пока ты набрасываешься на них с мачете, но это не очень весело, так как Роман будет просто лежать и терпеть.

Я в ужасе смотрю на него.

— Ни в коем случае. Переебать твоих братьев с помощью мачете - это не обсуждается, как бы хорошо это сейчас ни звучало. Я знаю, тебя заводит подобное дерьмо, но, в отличие от тебя, у меня есть мораль. Кроме того, если им суждено оказаться на дне, то это будет мой фирменный пиздец.

Раздается тихий стук в дверь, и я поднимаю взгляд, чтобы обнаружить Леви, стоящего в дверном проеме, Романа чуть позади него с двумя массивными волками, выглядывающими в щели.

— Кто окажется на дне? — Леви нервно спрашивает, его голос дрожит и не уверен, чего я никогда не слышала от этого зверя.

Маркус встает, проклятие слетает с его губ, когда боль пронзает его грудь.

— Ты чертовски хорошо знаешь, кто, — говорит он с сильным раздражением в голосе.

Леви кивает, опустив глаза в пол, принимая то, что грядет, без вопросов. Он поднимает взгляд из-под густых ресниц, его обычно бронзовая, теплая кожа приобретает болезненный оттенок белизны.

— Могу я войти? — спрашивает он, неуверенность в его тоне выводит меня из себя. — Твои раны нужно осмотреть, и наложить швы...

— Ты, блядь, заблуждаешься, если думаешь, что я позволю тебе приблизиться ко мне, — выплевываю я, ненависть в моих глазах пронзает его насквозь, в то время как я изо всех сил стараюсь не расплакаться, сам вид его отбрасывает меня назад, на последние сорок восемь часов, к каждому моменту, когда его руки опускались на мое тело.

— Пожалуйста, — бормочет Роман, подходя ближе к Леви, в его обсидиановых глазах тяжелое сожаление, он выглядит абсолютно недовольным собой. — Твои раны необходимо промыть и перевязать должным образом. В противном случае ты можешь подхватить инфекцию, и процесс заживления займет больше времени. Пожалуйста, просто позволь нам привести тебя в порядок, и тогда, клянусь, мы больше никогда к тебе не прикоснемся, если только ты не попросишь.

Я снова смотрю на Маркуса, который, похоже, вот-вот упадет в обморок.

— Ты не можешь это сделать? — Спрашиваю я, доверяя ему всю себя, несмотря на тот факт, что, с какой стороны ни посмотри, в его жилах все еще пульсирует кровь ДеАнджелисов.

— Давай, детка, — говорит Маркус, его дыхание становится поверхностным и затрудненным. — Я знаю, что ты не слепая. Я едва ли продержусь еще минуту, прежде чем погаснет свет. Я знаю, это тяжело, но ты можешь доверять им. Они не причинят тебе вреда.

Я качаю головой.

— Тогда я подожду, пока ты восстановишь свою энергию. Я не хочу, чтобы они прикасались ко мне.

— Шейн, — бормочет Леви, медленно проходя в дверь. — Посмотри на себя. Ты порвала внутренние швы, когда пыталась сбежать отсюда, и у тебя проступила кровь через все повязки на теле. Ты не можешь рисковать и ждать. Нам нужно как можно скорее дать тебе лекарства и морфин. Твой организм долго этого не выдержит. Пожалуйста, просто позволь нам сделать это для тебя.

— ТЫ СДЕЛАЛ ЭТО СО МНОЙ, — кричу я, слезы жгут мне глаза, когда я пытаюсь сесть. — Ты стоишь здесь, требуя, чтобы я безоговорочно доверяла тебе, доверила тебе свое тело, когда ты ничего не сделал, кроме как разрушил его. Ты причинил мне боль, Леви. Ты должен был быть хорошим. Ты уничтожил меня. Как я могу доверять тебе, если ты не смог сделать то же самое для меня?

— Мне жаль, — говорит он с опустошением, написанным на его лице, те самые два слова, которые братья однажды пообещали мне никогда не произносить. — Если бы я мог вернуть все это назад, клянусь тебе, я бы это сделал.

— Я же говорила тебе, — повторяю я срывающимся голосом. — Я говорила тебе столько раз, но ты не слушал. Каждый раз. Ты отказывался верить, что вы двое могли что-то упустить, что бедная похищенная девчонка могла говорить правду. Вместо этого ты предпочел сомневаться во мне, несмотря на все признаки, говорящие тебе, что ты ошибался. Ты предпочел поверить, что я пыталась навредить Маркусу, что я каким-то образом доберусь и до тебя, и теперь твоя ошибка обошлась тебе дороже, чем ты можешь себе представить.

— Что ты хочешь этим сказать? — Спрашивает Роман, его глаза сузились, он осторожно наблюдает за мной, когда Леви падает на колени в изножье моей кровати, его лоб опускается на жесткий матрас.

Я сжимаю челюсть, гнев закипает глубоко внутри, когда я смотрю на двух мужчин, которые выглядят как совершенно незнакомые люди, а не как те, которых я привыкла видеть.

— Это значит, что если раньше я не хотела вас доставать, то после того, что вы со мной сделали, можете быть уверены, что теперь я точно хочу. Вам нужно быть начеку. Я поправлюсь, и когда я это сделаю, вы двое будете стоять там и принимать по стойке смирно.

Роман отводит взгляд, как только тело Маркуса обмякает рядом со мной. Я судорожно вздыхаю и поворачиваюсь в его сторону.

— Маркус? — Требую я, тряся его за руку, паника пронзает меня, как пуля, вылетающая из патронника. — Маркус? Черт. Очнись.

— Он просто потерял сознание, — бормочет Роман. — С ним все в порядке, он скоро придет в себя, но ты можешь не увидеть этого, если не позволишь нам подлатать тебя.

Я качаю головой, хватаясь за край хирургической кровати, чтобы попытаться сесть.

— Если вы, парни, так хороши в том, что делаете, то у вас не должно возникнуть проблем с тем, чтобы объяснить все мне. Вы, засранцы, никогда больше не притронетесь ко мне, даже если это будет означать спасение моей жизни. Это понятно?

Плечи Леви опускаются еще больше, а когда Роман смотрит на меня, в его взгляде сквозит сожаление.

— У тебя внутренние швы, которые нужно зашить, Шейн. Не будь дурой, потому что хочешь доказать свою точку зрения. Знай свои пределы. Я знаю, что ты хочешь держаться от нас подальше, но делая это, ты только причиняешь себе еще большую боль.

— Да пошел ты, Роман, — рявкаю я, кипя от злости каждой каплей энергии, оставшейся в моем теле, ненавидя то, что после всего, что я сделала, чтобы сохранить себе жизнь, он все еще сомневается, как далеко я зайду. — Я сказала, что могу это сделать.

Роман оглядывается на Маркуса, прикидывая варианты, и я не сомневаюсь, что он рассматривает возможность нокаутировать меня и сделать это самому, но он не посмеет, не сейчас и особенно не тогда, когда Маркус потом надерет ему задницу. Он и так влип, и, судя по тому, как Леви опирается на колени, Романа абсолютно некому поддержать.

Роман вздыхает и проходит через комнату, прежде чем ввести код к запертому шкафу и вытащить оттуда столько средств первой помощи, что хватило бы на целую больницу. Он оглядывается на Леви, ловит его взгляд, прежде чем указывает на их потерявшего сознание брата.

— Подвинь его. Ей понадобится все пространство, которое она сможет получить.

Леви кивает и встает, его голова все еще низко опущена, когда он подходит к хирургической кровати и тянется к своему брату. Я инстинктивно вздрагиваю, и он замолкает, встречая мой взгляд своим сокрушенным.

— Прости, — бормочет он, удерживая мой взгляд слишком долго. Я вынуждена отвести взгляд, и, как будто предполагая, что его недоделанные извинения должны были все исправить, он вздыхает и притягивает Маркуса в свои сильные объятия, его опустошение видно ярко и четко.

Я смотрю, как Леви выходит из маленькой комнаты вместе с Маркусом, выходя отсюда с моим единственным защитным одеялом и неся его так легко, как будто он держит новорожденного ребенка. Убрав Маркуса с дороги, я медленно возвращаюсь на середину кровати и не спускаю глаз с Романа, пока он собирает все, что мне понадобится, чтобы снова зашить себя.

Он кладет все на край кровати, стараясь не задеть своей кожей мою.

— Ты уверена? — спрашивает он, поднимая глаза, чтобы встретиться с моим испуганным взглядом.

— Конечно, я не уверена, — бросаю я ему в ответ. — Я бы все отдала, чтобы не быть в таком положении, но это чертовски лучше, чем позволить тебе трогать меня руками.

Роман не отвечает, просто опускает взгляд обратно на принадлежности для оказания первой помощи и начинает готовить то, что мне нужно. Между нами повисает мгновение тишины, и когда Роман берет маленькую иглу и начинает что-то отмерять, Леви возвращается в комнату, к счастью, оставляя дверь широко открытой. Хотя не похоже, что я смогла бы убежать от них, даже если бы попыталась.

Леви стоит в другом конце комнаты, его тяжелый взгляд прикован к моему телу и скользит по каждой царапине, синяку и порезу, даже по тем, к которым он не имел ни малейшего отношения.

— Что? — Рявкаю я, свирепо оглядывая комнату и ненавидя то, как сильно эти потрясающие темные глаза, кажется, все еще взывают ко мне.

Он мягко качает головой, как будто не может подобрать нужных слов, замешательство искажает его идеальное лицо.

— Я просто... — он обрывает себя, прижимая руку к груди. — Что-то … болит прямо здесь. Я никогда не чувствовал такого… Я не знаю, что это такое.

Я тяжело вздыхаю и обращаю свое внимание на средства первой помощи в руках Романа.

— Это горе. Сердечная боль. Сожаление. Скорбь. Отчаяние. Называй это как хочешь. Это то, что происходит, когда ты облажаешься, и весь твой гребаный мир рушится вокруг тебя. Хотя я и не ожидаю, что кто-то вроде тебя поймет, на что это похоже. Ты никогда не знал, что значит заботиться о ком-то, не имеющим такую же ДНК.

— Мне это не нравится.

Мой ядовитый взгляд впивается в его темные глаза.

— Тебе не нравится это чувство? Или тебе не нравится тот факт, что глубоко внутри ты все еще слабый человек, который абсолютно не контролирует свои эмоции? Ты ничем не лучше остальных из нас.

Его взгляд становится жестче, и на минуту я, должно быть, забываю, с кем, черт возьми, разговариваю, но он не отвечает, просто опускает взгляд обратно на раны, покрывающие мое тело.

— Вот, — говорит Роман, кладя маленький шприц рядом с моей рукой, осторожно, чтобы его пальцы не соприкоснулись с моими. — Это обезболивающее, чтобы обезболить область. Тебе нужно ввести его по всей ране, вводя совсем немного по мере продвижения.

Я тяжело сглатываю и беру маленькую иглу для анестезии, ведь я много раз видела это, работая в баре, когда все становилось слишком буйным и нужно было вызывать скорую помощь. Я ненавижу втыкать иглы так же сильно, как и любой другой человек, но проделать это с собой - значит испытать себя. Хотя это не может быть хуже, чем выковыривание устройства слежения из моей руки. Единственное отличие - надеюсь, на этот раз я ничего не почувствую.

Прерывисто выдыхая, я подношу иглу к коже и смотрю, зная, что пока анестетик действительно не начнет действовать, будет нестерпимо больно. Затем, испуганно зашипев, я втыкаю кончик иглы в свою ноющую кожу.

— Ах, черт, — ворчу я, кривя губы в усмешке.

— Еще немного, — инструктирует Роман, оставляя всю эту ерунду на потом, чтобы убедиться, что я не причиню себе еще больше боли. — Тогда введи обезболивающее.

Я делаю, как он говорит, и после небольшой паузы перехожу к следующему участку и повторяю процесс снова и снова, пока в шприце не остается анестетика. — Сколько времени это должно занять?

— Несколько минут, и ты сможешь начать накладывать швы, — бормочет он, подготавливая набор для наложения швов и вкладывая несколько таблеток мне в руку, снова стараясь не прикасаться ко мне. — Прими это. Они помогут унять боль, пока я не найду тебе что-нибудь посильнее.

Я на мгновение встречаюсь с ним взглядом, прежде чем нерешительно проглотить таблетки, и прежде, чем поднести их ко рту, Леви встает, его темные глаза вспыхивают от беспокойства.

— Позволь мне сначала принести тебе бутылку воды, — говорит он, опустив взгляд в пол, и, не дожидаясь ответа, выходит из комнаты.

Ни слова не сказано между мной и Романом, пока мы ждем возвращения Леви, и это самые жестокие моменты молчания в моей жизни. Проклятия, крики и гнев вертятся у меня на кончике языка, умоляя вырваться на свободу, но я проглатываю каждое из них, сейчас не время для этого.

Леви возвращается мгновение спустя и протягивает мне бутылку. Инстинктивно я тянусь к ней, моя кровь стынет в жилах, когда его пальцы касаются моих. Я отстраняюсь так быстро, насколько это в человеческих силах, забирая воду с собой и ненавидя боль, которая читается на его лице, но ни капли не испытывая к нему жалости.

Бутылка с водой все еще запечатана, и у меня вырывается вздох облегчения, прежде чем я кладу таблетки в рот и открываю воду. Они легко проходят, и холодная вода, попадающая на дно моего пустого желудка, только напоминает мне, насколько я чертовски голодна.

— Хорошо, ты должна быть готова начать, — говорит Роман, привлекая все мое внимание, когда кладет набор для наложения швов рядом со мной. Он раздвигает границы дозволенного, когда его пальцы оказываются чертовски ближе, чем раньше, и мое тело напрягается, ожидая, что он отпрянет от меня. Черт, он, наверное, завидует, что его младшему брату каким-то образом удалось выйти сухим из воды, прикоснувшись ко мне, и я не накричала на него, но в отличие от Леви, у меня сохранились яркие воспоминания о Романе, который преследовал меня по замку, авария и его пистолет, нацеленный мне прямо между глаз. У нас с Романом никогда не будет все хорошо, как бы он ни старался. Есть вещи, от которых девушка просто не может оправиться.

Пытаясь отвлечься от трагических воспоминаний, роящихся в моей голове, я беру в руки иглу, проверяю, насколько онемела рана, и встречаю тяжелый взгляд Романа. Чем скорее я покончу с этим, тем скорее вернусь к Маркусу и его теплые руки крепко обнимут меня за талию.

— Что мне делать?

7

7

Пар заполняет ванную комнату, когда я выхожу из душа и оборачиваю вокруг себя полотенце, осторожно протирая заживающие раны. Прошло два дня с тех пор, как Маркус очнулся, и два дня с тех пор, как со мной обращаются как с чертовой королевой этого замка, и я чертовски ненавижу это.

Не поймите меня неправильно, кучка сексапильных мафиози, обращающихся со мной так, словно из моей задницы светит солнце, - это то, о чем я мечтала в самых смелых мечтах, но от осознания того, почему они это делают, меня тошнит. В этом нет ничего искреннего, просто двое брутальных мужчин сожалеют о своем решении считать меня куском мяса на столе мясника. Я уверена, что как только их чувство вины исчезнет, исчезнет и их потребность обращаться со мной как с членом королевской семьи.

После того, как я вытираюсь и приоткрываю дверь, пар рассеивается, и я отчетливо вижу незнакомку, смотрящую на меня в зеркало. Это не та девочка, которой я выросла, не та, которая до смерти боялась своего отца и прошла через ад, просто чтобы выжить. Это не та девушка, которая нашла в себе мужество уйти, когда ей едва исполнилось восемнадцать, которая каким-то образом преодолела четыре года дерьма, чтобы, наконец, выйти, с другой стороны, более сильной женщиной. Эта девушка, смотрящая на меня в ответ, незнакомка. Я уже почти не узнаю себя.

Мое тело покрыто большим количеством порезов и синяков, чем у меня когда-либо было в жизни. Больше, чем я когда-либо получала от своего отца за все восемнадцать лет ада с ним. У меня глубокие мешки под глазами, щеки начали впадать, и я слишком хорошо вижу свои ключицы сквозь кожу.

Мне нужно вернуться к нормальной жизни. Мне нужно обрести свободу, счастье и здоровье, а это не место для исцеления, особенно с тремя задумчивыми ублюдками, которые могут наброситься на тебя в мгновение ока. Не говоря уже об их отце, который любит выставлять бесчисленное количество охранников на территории, чтобы они нападали при первых признаках движения.

Гребаный Джованни. Ненавижу этого парня. Он кусок дерьма, хотя ад, через который он заставил меня пройти, совсем не похож на тот ад, который он обрушивал на своих сыновей на протяжении всей жизни.

Черт, мне снова становится жаль этих ублюдков. Я должна перестать думать о них как о сломленных душах или как о жертвах в их огромном замке. Они монстры; даже Маркус - прямой результат того, что создал их отец. С ними нельзя играть, им нельзя доверять, и уж точно, черт возьми, их нельзя любить.

Высушив волосы полотенцем и наблюдая, как они влажными волнами падают мне на спину, я бросаю полотенце в корзину и беру свой великолепный шелковый халат цвета шампанского с бортика огромной ванны. Продев руки в рукава, я удовлетворенно вздыхаю. У меня никогда раньше не было халата, особенно такого роскошного. Это самая мягкая вещь, которую я когда-либо носила, и я не собираюсь лгать, поскольку мое тело все еще сильно болит, это единственный предмет одежды, который я смогла надеть за последние два дня, но я его просто ненавижу. У меня есть этот необыкновенный дар только благодаря тому, что парни сделали со мной.

Повсюду появляются дурацкие подарки. Дорогие духи в гостиной, бриллиантовый браслет на прикроватном столике, ожерелье в подарочной коробке в столовой. Это становится безумием, но я не дура. Мне нравятся блестящие вещи, и чем дольше я буду держать рот на замке по этому поводу, тем дольше будут поступать подарки. На данный момент было получено по меньшей мере шести подарков, и это всегда что-то маленькое, профессионально завернутое с прикрепленной запиской. Ни в одной из записок не указано, от кого это, но я предполагаю, что от Леви. Роман слишком упрям для такого дерьма.

Взяв две длинные части кушака, болтающиеся у меня по бокам, я завязываю свободный узел на талии, осторожно, чтобы не затянуть туго ни на одной из своих травм. Мой пристальный взгляд скользит по моему отражению в зеркале, и, чувствуя себя более женственной, чем за последние недели, я поворачиваюсь и выхожу из своей ванной.

Становится поздно, и у меня приглушен свет, поэтому я не замечаю Романа, маячащего в углу, пока не становится слишком поздно. Мое сердце начинает биться быстрее, выпрыгивая прямо из моей гребаной груди, когда все мое тело вздрагивает и немедленно замирает.

От легкого вздрагивания мягкий шелк соскальзывает с моего плеча и широко раскрывается, обнажая изгиб моей груди и заставляя меня с тревогой хвататься за материал, прежде чем он упадет еще ниже, и вся моя грудь вываливается наружу. Только все остальное не имеет значения, когда я смотрю на Романа, окутанного тьмой. Он нерешительно делает шаг ко мне, и я ахаю, когда лезвие, крепко зажатое в его умелой руке, блеснуло в мягком лунном свете, льющемся через мое окно.

— Что ты делаешь? — Я поспешно отступаю на шаг и крепче вцепляясь в халат, мое горло все еще хрипит и болит от бесконечных криков, которые я издавала в течение последних нескольких дней.

Роман поднимает руку, растопырив пальцы в знак невинности, прижимая рукоятку ножа к ладони силой только большого пальца.

— Я не собираюсь причинять тебе боль.

Я не прекращаю пятиться, пока моя спина не упирается в стену спальни, и только тогда Роман останавливается, давая мне немного пространства. Я смотрю в сторону двери, которая на данный момент на несколько миль ближе к Роману. Если мне придется бежать, я никогда не добегу.

— Не надо, — бормочет он, так легко читая мои мысли, хотя он был в подобных ситуациях больше раз, чем я могу сосчитать, он знал бы каждый тип реакции, который только может быть, и знал бы, как перехитрить каждую из них. — Я же сказал тебе, я не собираюсь причинять тебе боль.

Я усмехаюсь.

— Прости, если у меня небольшие проблемы с доверием к тебе. В конце концов, эти шрамы на моей спине появились не сами по себе.

Он опускает глаза, и на мимолетную секунду я вижу, как волна сожаления захлестывает его, полностью подавляя. Хотя все прошло быстрее, чем пришло, его способность маскировать свои эмоции не похожа ни на чью другую.

— Я понимаю, — говорит он, его тон формальный и прямой, а не тот, к которому я привыкла, разговаривая с этими парнями. Обычно они предпочитают немного игры разума в своей болтовне. В конце концов, что интересного в нормальном разговоре, если они не заставляют девушку наложить в штаны, даже не дойдя до вопроса "Как дела?"

— Я здесь не для того, чтобы просить прощения. Я знаю, что это не то, что дается легко. Тебе придется научиться снова доверять мне, верить, что у меня хорошие намерения, когда дело касается тебя, и я понимаю, что, возможно, буду пытаться заслужить это доверие всю оставшуюся жизнь.

— Не задерживай дыхание, — говорю я ему, и мое тело постепенно начинает расслабляться, хотя я, конечно, сохраняю дистанцию. — Хотя, если подумать, может, тебе и следовало бы.

Роман просто смотрит на меня, нисколько не оценив мой комментарий. Хотя, он был бы дураком, если бы думал, что сможет спрятаться в самом темном углу моей спальни с ножом после всего, через что он меня заставил пройти, и не получить ни капли дерьмового отношения. Мир устроен не так, и уж точно не так устроена я. Он слишком много раз преследовал меня по этому замку, чтобы не знать этого.

— Почему ты здесь, Роман? — Я вздыхаю, когда он не прилагает усилий, чтобы ускорить это дерьмовое шоу.

Он осторожно подбрасывает нож в воздух, но не сводит с меня темного взгляда, пока тот крутится у него перед лицом. Лезвие опускается, и он ловит его рукой, острый край впивается в ладонь. Он не вздрагивает, несмотря на боль, которую, я знаю, он должен чувствовать. Вместо этого он просто протягивает руку, предлагая мне взяться за рукоять.

Все, что я могу сделать, это пялиться на него, зная, сколько силы заключено в этом клинке, но я не дура и определенно не в настроении для его игр.

— Возьми его, — настаивает он после того, как я более чем ясно даю понять, что не собираюсь следовать его примеру, особенно когда речь идет о ноже. Он знает, как я отношусь к ножам, с тех пор как Лукас Миллер решил использовать меня для хирургической практики.

Я скрещиваю руки на груди и устремляю на него взгляд, который мог бы соперничать с его собственным.

— Какого черта я взять его?

— Потому что, — говорит он, подходя ближе, пока его лицо не оказывается всего в нескольких дюймах от моего, заставляя мое сердце ускориться на несколько оборотов. — Это единственная возможность, которую я собираюсь тебе предоставить, чтобы свести счеты. Соглашайся или уходи.

Я таращусь на него, слишком поглощенная его словами, чтобы даже признать, насколько он чертовски близок.

— Что, блядь, это должно значить? — Спрашиваю я, хотя чертовски уверена, что уже знаю.

— Не будь дурой. Ты знаешь, что я предлагаю, — говорит он мне, его высокая фигура нависает надо мной, хотя с протянутым клинком я внезапно не чувствую себя такой запуганной. — Я получал удовольствие от того, что причинял тебе боль, и я бы покончил с твоей жизнью, если бы ты все же зашла достаточно далеко. Это было бы просто. Быстрый удар по горлу, и все было бы кончено. Я предлагаю тебе шанс сравнять счет. Возьми нож, Шейн.

Мой взгляд встречается с его, и я задерживаю его на мгновение, прежде чем, наконец, протягиваю руку и беру нож в свою. Ручка гладкая, холодная и темная, как и все аспекты души Романа. Я прижимаю палец к самому острию, и слегка надавливаю, наблюдая, как кончик впивается в кожу, но не протыкает ее полностью.

На изогнутом лезвии остался тонкий слой крови с ладони Романа, яркое напоминание о том, насколько эта штука на самом деле острая. Я отпускаю палец с острия и позволяю лезвию опуститься в мою руку, наблюдая, как единственная капля крови стекает с его конца. Она попадает на дорогой шелк моего халата, и только когда она полностью впитывается, я поднимаю взгляд и встречаюсь с разгоряченным взглядом Романа.

— Позволь мне прояснить, — начинаю я, отталкиваясь от стены и наблюдая, как он движется вместе со мной, отступая на шаг, вероятно, впервые в своей жизни. — Тебе доставляло удовольствие причинять мне боль. Ты гонялся за мной по замку, вероятно, твердым, как гребаный камень, когда я кричала, повторяя тебе снова и снова, что я этого не делала. Ты прострелил шину машины и устроил аварию, которая легко могла оборвать мою жизнь, а затем преследовал меня, пока я убегала с осколком стекла, торчащим из моего живота. Ты тащил меня через лес. Ты оставил шрамы по всему моему телу. Ты держал меня, пока твой брат делал мне операцию. Я не спала, Роман. Я чувствовала, как его руки двигаются внутри моего тела, и теперь, после всего, ты приходишь в мою комнату с ножом и предполагаешь, что если у меня будет шанс разрезать твою плоть, то это внезапно все исправит?

Не говоря больше ни слова, я вонзаю нож ему в грудь, лезвие проходит по всей длине его широких грудных мышц, все еще поблескивая в лунном свете. Хотя лезвие не протыкает его кожу насквозь, я все равно получаю сладчайшее удовлетворение от того, как напряглось его тело.

Я обхожу его и подхожу к двери, держа ее открытой и молча ожидая, когда он поймет намек и выйдет отсюда. Только этот ублюдок не двигается.

— Я знаю, что ты и твои братья мало что знаете о том, как быть нормальными гребаными людьми, но позволь мне дать тебе подсказку, — рычу я. — Когда женщина стоит у своей двери с нахмуренным выражением лица, это твой сигнал убираться к чертовой матери.

Он качает головой и бросает нож на мою кровать, поворачиваясь, чтобы посмотреть на меня сверху вниз.

— Я вижу это в твоих глазах, Шейн. Ты хочешь этого. Ты хочешь причинить мне боль так же, как я причинил боль тебе. Ты хочешь слышать мою боль, чувствовать, как моя кожа становится липкой от твоих прикосновений. Ты хочешь, чтобы я боялся, что моя жизнь ускользнет так же, как боялась ты.

Мои глаза сужаются, гнев пульсирует в моих венах, и, не раздумывая, я возвращаюсь к нему, чувствуя, как меня переполняет сила от того, что такой человек, как Роман ДеАнджелис, в моей власти.

— Не сомневайся во мне ни на секунду, — киплю я. — Я хочу этого больше, чем ты можешь себе представить. Я мечтаю о том, что почувствую, если расправлюсь с тобой так же, как ты хотел поступить со мной, но я вижу тебя насквозь, Роман ДеАнджелис, и ты не более чем потерянный мальчишка, отчаянно нуждающийся в том, чтобы кто-то пришел и спас его. Но вбей это в свой толстый гребаный череп - это буду не я. Если ты сделаешь это, возьмешь нож и позволишь ему прорезать твою кожу, это не принесет мне никакой пользы. Это не сравняет счет. Все, на что он годится, - это заставить тебя чувствовать себя лучше из-за того ада, в который ты меня втянул из-за своей неосмотрительности и неспособности доверять кому-либо, кто не является тобой. Я отказываюсь давать тебе что-либо, что заставит тебя чувствовать себя меньшим монстром, и я отказываюсь вести себя так, чтобы стать еще большим монстром. Груз того, что ты сделал, ляжет на твои плечи, он будет поглощать тебя до самой смерти, и это будет самой сладкой местью, которую я когда-либо получу.

Роман пристально смотрит на меня, его пылающие глаза прикованы к моим в молчаливой битве воли, но я ни за что не уступлю ему. Ему не удастся сорваться с крючка, слегка изрезавшись, а я не собираюсь отдавать часть своей души только для того, чтобы ему стало легче из-за того, что он сделал. Я знаю свои границы, и с этого момента Роман ДеАнджелис не будет их нарушать.

Я стою на своем, отказываясь быть слабее, и после небольшой паузы Роман разворачивается и направляется к двери, оставляя нож посреди моей кровати, словно бросая вызов, заставляя меня ударить его прямо в спину. Он переступает порог и останавливается, оглядываясь на меня.

— Я знаю, ты никогда не простишь меня, но в один прекрасный день тебе придется научиться принимать меня, потому что, несмотря ни на что, ты никуда не денешься. Ты застряла здесь, точно так же, как и мы.

— Чего ты не понимаешь, Роман, так это того, что именно тебе придется научиться жить со мной. С этого момента я королева этого чертового замка, а ты кусок дерьма, который пытался ее уничтожить, — говорю я ему. — И для протокола, это улица с двусторонним движением. Я должна научиться доверять тебе, чтобы выжить в этом мире, но ты должен сделать то же самое для меня. Ты хочешь, чтобы я слепо доверяла тебе, но ты не доверял мне, когда это было важнее всего. Я говорила тебе, что не делала этого, но ты отказался слушать. Ты даже не слышал меня, когда я кричала, так что пока ты не не пойдешь мне навстречу, нам с тобой абсолютно не о чем говорить. С этого момента ты для меня мертв.

И с этими словами он выходит из моей комнаты, оставляя меня стоять тут, в то же время ненавидя то, что он прав. Наша ситуация не меняет того факта, что все мы четверо - пленники в этом замке, и долгие, бесконечные дни будут пыткой, если они будут наполнены ненавистью, гневом и болью. Всем было бы чертовски легче, если бы мы все могли научиться жить как одно целое, чему, как я думала, мы научились еще до того, как началось все это дерьмо. Но, пытаясь облегчить жизнь себе, я буду облегчать жизнь и им, и прямо сейчас это последнее, чего я хочу. Итак, с этого момента пытки - мои лучшие друзья. Адская жизнь того стоит, если это означает, что они пойдут ко дну вместе со мной. Кроме того, у меня есть Маркус с его злым язычком, умелыми пальцами и дьявольской потребностью сделать меня своей маленькой грязной шлюхой. На данный момент он - все, что нужно этой девушке.

8

8

Мягкий скрип разносится по моей комнате, когда дверь медленно распахивается. Я смотрю прямо на дверь, мое сердце выпрыгивает прямо из груди, как будто история вот-вот повторится. С тех пор как Роман ушел отсюда несколько часов назад, в моей голове был еще больший беспорядок, чем обычно. Так что, еще один незнакомец, пробирающийся в мою комнату посреди ночи, не сможет ухудшить ситуацию.

Не проронив ни звука, я наклоняюсь поперек кровати, сдерживая крик боли, тянусь и включаю лампу, которая мирно стоит на моем приставном столике, что именно то, что я должна была сделать в ту ночь, когда Сучка “Капюшон” пробралась в мою комнату. Считайте, что я официально проинформирована о последствиях незнания того, кто и что находится вокруг меня.

Воспоминания о женщине в капюшоне кружатся у меня в голове, когда темная тень входит в мою комнату, но когда свет от моей лампы заливает пространство, я вижу, как один из огромных волков пробирается к моей кровати. Он садится своей мохнатой задницей на пол и смотрит на меня снизу вверх, его темные глаза почти такие же страшные, как у его хозяев.

— Чего ты хочешь? — Бормочу я, стараясь не шуметь, чтобы не предупредить парней о том, что я проснулась. Иначе они прибегут сюда с какой-нибудь ерундовой отговоркой, будто просто проверяли мои раны, а не следили за мной, чтобы убедиться, что я не пытаюсь сбежать в пятьдесят третий раз.

Волк поворачивает голову к двери, не отрывая от меня взгляда, и я не могу избавиться от ощущения, что он пытается мне что-то сказать.

— Я не говорю по-волчьи, — говорю я ему, почти уверенная, что это тот самый волк, которому Роман приказал следовать за мной в лес. Хотя уже довольно темно, так что я не могу быть слишком уверена. Это здоровенное создание отвело меня в безопасное место и согревало в той пещере, но в ту секунду, когда появился Роман, маленький предатель оставил меня, и теперь я понимаю, что он просто пытался сохранить мне жизнь, чтобы Роман мог повеселиться. А я-то думала, что все животные должны быть в чем-то невинны, но оказалось, что этот волк так же испорчен, как и его хозяева. Разница лишь в том, что волка нельзя винить за его поступки.

Волк, кажется, свирепо смотрит на меня, не в восторге от моего непослушания, хотя как я могу уступить его требованиям, когда я абсолютно понятия не имею, чего хочет этот ублюдок? Это все равно, что пытаться понять, каковы скрытые мотивы братьев ДеАнджелис в отношении меня - это бесполезно. Я чертовски уверена, что они даже сами не знают.

Я пристально смотрю в ответ на большой комок меха, почти вызывая его на движение. Если этот ублюдок хочет быть упрямым мудаком, тогда я более чем счастлива сидеть здесь всю ночь.

— Я жду, — говорю я ему. — Объясни свое появление.

Из его груди вырывается тихое рычание, и я бледнею, мои глаза расширяются от ужаса, задаваясь вопросом, понимает ли этот ублюдок каким-то образом, что я веду себя как злобная сука. Он не двигается, не моргает и не издает больше ни звука, пока я, наконец, не сдаюсь и не делаю свой ход.

Я откидываю одеяло и с трудом принимаю сидячее положение, ненавидя то, как мои мышцы в глубине живота взывают о мести. Поворачиваясь, я опускаю ноги на мягкий ковер, и пальцы ног мгновенно погружаются в желанную мягкость под ними.

Когда я поднимаюсь с кровати и хватаю свой шелковый халат, волк встает и направляется к двери, оглядываясь на меня, чтобы убедиться, что я понимаю, что нужно следовать за ним. Вздохнув, я запахиваю халат и следую за большим волком.

Он идет с высоко поднятой головой, слишком гордый собой за то, что так легко смог манипулировать мной, заставляя выполнять его приказы. Мы выходим в длинный коридор, и он идет медленно, каким-то образом понимая, я еще не набрала полную скорость.

— Итак... — Говорю я, опуская глаза и встречаюсь с его угольно - черным взглядом. — У тебя есть миссис Волк? Щенки? Может быть, подружка на стороне? Я знаю, что на это смотрят неодобрительно, но я знаю, как вы, маленькие грязные уродцы, любите сношаться, взбираясь на каждую волчицу, с которой сталкиваетесь. Держу пари, Маркус научил тебя всему, что знает сам.

Волк фыркает и отворачивается, чтобы посмотреть в конец коридора, у него нет абсолютно никакого желания раскрывать все пикантные подробности, но если бы мне пришлось предположить, я бы сказала, что этот парень - ловелас.

Комок шерсти ведет меня прямо по коридору и, наконец, останавливается перед дверью спальни Маркуса. Он смотрит на меня с самодовольным выражением лица, прежде чем влететь в комнату Маркуса и забрать угощение прямо из рук ублюдка.

Я прислоняюсь к дверному косяку, глядя на Маркуса, который садится на своей кровати, выставляя напоказ свою широкую татуированную грудь с раной, открытой всему миру. Я поджимаю губу в тонкую линию, и когда волк разворачивается и выскакивает обратно за дверь, выполнив свою миссию, я остаюсь в изумлении смотреть на мужчину, в то, что все еще не могу поверить, что он прямо передо мной.

— Знаешь, есть более практичные способы привлечь внимание девушки, чем посылать за ней пса- посыльного.

Маркус усмехается.

— Если бы он знал, что ты назвала его псом-посыльным, он бы сразу перегрыз тебе глотку.

— Неужели? — Я ухмыляюсь, скрещивая руки на груди, веселье разгорается в моей груди, как быстрый пожар. — Похоже, он не возражал, когда я назвала его волчьей версией развратной шлюхи.

Маркус приподнимает бровь, высоко выгибая ее, а его губы растягиваются в дьявольской ухмылке.

— Иди сюда.

Я ухмыляюсь ему в ответ.

— Какого черта я должна подходить к тебе?

— Не искушай меня, Шейн, — говорит он, его глаза темнеют от голода. — Ты чертовски хорошо знаешь, что я вылезу из этой гребаной кровати и притащу твою задницу сюда. Делай, как тебе сказано.

— Ааааа, так вот как это будет, да? — Спрашиваю я, мои глаза мерцают от беззвучного смеха. — Знаешь, с этой большой зияющей дырой в середине твоей груди, держу пари, что сейчас, вероятно, единственный раз, когда я могла бы убежать от тебя.

Маркус прищуривается, глядя на меня, и в одно мгновение откидывает одеяло.

— Не рассчитывай на это.

Мои глаза расширяются, как блюдца.

— Какого черта ты творишь? — Кричу я, подбегая к нему и кладя руки ему на плечи, чтобы удержать его тупую задницу в постели, наплевав, что звук моих криков разбудит двух других дьяволов, которые живут в этом замке. — Ты что, дурак? В тебя стреляли два дня назад. Тебе нужно оставаться в постели.

Маркус смеется и обхватывает меня рукой за талию со скоростью, к которой я не была готова, опуская меня на себя, его твердый член крепко прижат к моей киске.

Он не произносит ни единого чертова слова, просто смотрит на меня своими смертоносными глазами, безмолвным сообщением передавая между нами - его план сработал безупречно.

— Ты мудак, — бормочу я, не в силах злиться на него.

Он прижимается ко мне, и я смеюсь, когда его глаза сверкают.

— Ты бы предпочла, чтобы я пришел к тебе?

Я издаю стон. Он чертовски хорошо знает, что я бы надрала ему задницу, если бы он рискнул встать с кровати, прийти, чтобы пошалить в моей комнате. Хотя я уверена, что он нашел бы способ заслужить мое прощение. В отличие от своих придурковатых братьев.

— Хорошо, прекрасно, — бормочу я, мои руки опускаются на напряженные мышцы его живота. — Ты победил, но тебе действительно нужно было посылать волка? Он смотрит на меня, как на жевательную игрушку.

Маркус приподнимает бровь, в его глазах читается любопытство.

— Ты бы предпочла, чтобы я послал за тобой одного из своих братьев? — спрашивает он. — Волки со временем проникнутся к тебе. Они не самые приятные ублюдки, с которыми можно поладить.

Я закатываю глаза.

— Ты чертовски хорошо знаешь, что я бы не предпочла твоих братьев. Что бы я предпочла, так это позволить себе провести ночь в постели, не беспокоясь о том, что кто-нибудь прокрадется в мою комнату.

Маркус усмехается и снова трется своим толстым членом о мою киску.

— И пропустить все это? — дразнит он, протягивая руку и нежно развязывая шелковый кушак у меня на талии, пока он не падает свободно. Его пальцы скользят под мой халат, поднимаясь по плечу и отодвигая материал в сторону, позволяя халату упасть до талии, обнажая мое голое тело.

Моя кожа мгновенно реагирует. Мои соски напрягаются, когда дрожь пробегает по спине, мое тело жаждет его прикосновений.

— У тебя крыша поехала, если ты думаешь, что я собираюсь тебя трахнуть, — говорю я ему, изо всех сил стараясь сосредоточиться на чем угодно, кроме его мозолистых пальцев, скользящих по моей коже. — У тебя пулевое отверстие в груди. Не говоря уже о том, что его бы следовало перевязать прямо сейчас. Если бы ты лежал достаточно спокойно, держу пари, я могла бы видеть сквозь рану. Последнее, что тебе нужно, это чтобы я скакала на тебе сверху.

— Напротив, — говорит он, и его глаза темнеют от самого ужасного вида голода. — Это именно то, что мне нужно.

Жар заливает меня, когда я наблюдаю, как его дьявольский взгляд блуждает по моему телу. Его пальцы блуждают по изгибу моей груди и опускаются ниже талии, его мягкие прикосновения скользят по моей коже и щекочут меня во всех нужных местах. Затем резким толчком он тянет меня вперед, и я прижимаюсь к его груди, стараясь не давить на его пулевую рану, поскольку в этом положении мой клитор трется о его жилистый член, дразня и соблазняя меня, как он и намеревался.

— Ты можешь управлять мной так, как захочешь, — шепчет Маркус, его губы нежно касаются чувствительной кожи моей шеи, заставляя меня отклониться в сторону, отчаянно нуждаясь в большем. — Когда еще ты получишь такой полный контроль, как сейчас? Я лежу на спине, и мне некуда двигаться. Я в твоей власти, Шейн. Возьми от меня то, что, я знаю, тебе нужно. Возьми все в свои руки, детка, как я знаю, ты этого хочешь.

Ну, блядь.

Маркус двигает бедрами подо мной, и хотя в глубине души я знаю, что должна отстраниться, что я должна дистанцироваться от него, у меня ни за что на свете не хватит самоконтроля. Он может думать, что находится в моей власти, но он никогда так не ошибался. Маркус ДеАнджелис - гребаное оружие, и любая женщина испугалась бы того, что может натворить такой мужчина, как этот.

Маркус протягивает руку, его толстые пальцы обхватывают мою челюсть, и приближает мое лицо к своему. Прежде чем я успеваю даже испустить нуждающийся вздох, он притягивает меня к себе, прижимается своими теплыми губами к моим и доминирует надо мной, несмотря на свое заявление о передаче контроля.

Он крепко целует меня, и я отвечаю ему с двойным усилием, давая ему понять, насколько я на самом деле возбуждена. Его рука опускается с моей челюсти, путешествуя вниз к основанию горла, и когда он нежно сжимает его, я покачиваю бедрами взад-вперед, позволяя ему почувствовать, насколько я влажная для него.

Маркус стонет, и этот звук подобен выбросу адреналина, несущемуся по моим венам, полностью беря контроль и заставляя меня впервые за несколько дней почувствовать себя живой, но это никак не сравнится с тем, как мой клитор трется о его бархатистый член.

К черту мои раны. К черту его пулевое отверстие. Лучшего исцеления, чем это, не найти.

Слегка приподнимая бедра, я опускаюсь между нами и обхватываю пальцами его член, крепко сжимая его, прежде чем двигать кулаком вверх-вниз, позволяя большому пальцу обхватить его кончик, чтобы почувствовать эту маленькую капельку влаги.

— Черт возьми, Шейн, — бормочет он глубоким голосом, полным отчаяния. — Возьми меня. Всего меня.

И, не говоря больше ни слова, я направляю его толстый, длинный член к своему входу и медленно опускаюсь на него, пока он растягивает мои стенки и заполняет меня до чертовых краев. Я судорожно втягиваю воздух, мои глаза закатываются, когда другой рукой он берет меня за бедро.

— Черт, Марк, — стону я, не смея пошевелиться, пока мое тело приспосабливается к его размерам, желая впитать каждую частичку удовольствия, которое только он может предложить.

— Я знаю, — бормочет он, его губы нежно касаются моих, в то время как его член подергивается, заставляя нас обоих застонать, когда я сжимаюсь вокруг него. — Мне нужно, чтобы ты, блядь, пошевелилась. Твоя маленькая тугая киска доведет меня до смерти.

Приподнимаясь с его груди, я кладу руки ему на живот. Когда я провожу языком по нижней губе, он становится загипнотизированным.

— Я думала, мяч на моей площадке? — Напоминаю я ему, медленно качая головой. — Контроль за мной. Я сделаю ход, когда буду готова.

Его пальцы впиваются в мое бедро, а из его груди вырывается тихое рычание. Его глаза вспыхивают дьявольской тьмой, которая полностью поглощает меня, и когда на моем лице появляется усмешка, я не могу удержаться, чтобы не качнуть бедрами назад, чтобы почувствовать, как его толстый член медленно движется внутри меня.

Не имея возможности ухватиться за тугую кожу его живота, я опускаю руку на его бедро. Переплетая свои пальцы с его, и начинаю двигаться бедрами вперед, снова принимая его, я сильно сжимаю его руку, запрокидывая голову в чистом экстазе.

— Блядь, — стону я, вытягивая шею, в то время как другой своей рукой опускаюсь к груди, медленно блуждая по мягкому изгибу моей груди и оставляя за собой дорожку из мурашек.

— Черт, детка. Продолжай прикасаться к себе, — говорит он мне, его глаза трепещут от всепоглощающего удовольствия, пока я продолжаю двигаться на нем, сжимая свои стенки и крепко зажимая его. — Вот так.

Я не смея остановиться, медленно набирая темп, чувствуя, как длинный член Маркуса медленно входит и выходит из моей киски, мое возбуждение распространяется, между нами. Его пламенный взгляд остается прикованным к моему телу, наблюдая за тем, как оно движется, наблюдая за тем, как мои пальцы дразнят мои соски и как они скользят по моей чувствительной коже. Только когда я опускаю их ниже и в полной мере тру о мой ноющий клитор, его глаза загораются желанием.

— Черт, Шейн, я должен попробовать тебя на вкус.

Не сбиваясь с ритма, я смотрю ему в глаза и поднимаю пальцы, блестящие от моей влаги, прежде чем провести ими по губам. Мое возбуждение размазывается по губам, поблескивая в мягком свете из коридора, и я наблюдаю за тем, как желание накатывает на него.

Хватаясь за спинку кровати, я медленно начинаю наклоняться к нему, не прекращая своих мучительных медленных движений вверх и вниз по его члену, постанывая, пока он скользит глубоко внутри меня, его член ударяет меня прямо туда, где я в нем нуждаюсь.

Мое лицо оказывается прямо напротив его, и я замираю всего на мгновение, наблюдая, как он поднимает подбородок, слишком готовый принять мое предложение, но он должен знать, что это никогда не бывает так просто, когда дело доходит до передачи контроля.

— Это все мое, — говорю я ему, как только мои губы растягиваются в усмешке, и прежде, чем у него появляется шанс взять то, что ему не принадлежит, я провожу языком по нижней губе, пробуя себя на вкус.

Маркус вздрагивает, его рука на моем горле мягко сжимается, прежде чем он притягивает меня ниже и целует так чертовски глубоко, забирая то, что осталось от моего возбуждения. Его язык проникает в мой рот, борясь за господство, и только когда я начинаю задыхаться от нехватки кислорода, он отпускает меня.

— То, что я даю тебе контроль, не означает, что я должен играть по твоим правилам, — говорит он мне, его глаза загораются, как чертов фейерверк, а на лице появляется самодовольное выражение.

Огонь горит во мне, и когда я отстраняюсь от него, я не могу не поднять эту игру на ступеньку выше. Держась за спинку кровати, я использую ее, чтобы удержаться на ногах. Мне нужно доказать Маркусу, что несмотря ни на что, когда контроль за мной, все играют по моим правилам.

Я жестко трахаю его, слегка приподнимаясь на коленях, чтобы иметь возможность подпрыгивать на нем сверху. Я поднимаюсь достаточно высоко, чтобы почувствовать его кончик у своего входа, прежде чем с отчаянным стоном опускаюсь обратно. Я беру его снова, и он наблюдает, как мои сиськи подпрыгивают от моих движений.

— Черт возьми, — шипит он сквозь сжатые челюсти, его пальцы впиваются в мою кожу. — Еще раз.

Я даю ему то, что ему нужно, откинув голову назад в экстазе, и, несмотря на мое благоразумие, он приподнимается, прислоняясь спиной к изголовью кровати, прежде чем обвить рукой мою талию и крепко прижать меня к своему телу.

— Трахни меня сильнее, — требует он. — Сожми эту маленькую тугую киску. Я хочу, чтобы ты, блядь, владела мной.

Твою мать. Этот мужчина.

Я беру его сильнее и быстрее, моя кожа быстро покрывается липким слоем пота, и когда я зажмуриваюсь, его губы прижимаются к моему горлу, посасывая и покусывая мою чувствительную кожу. Его рука скользит вниз по моему телу, сживая ягодицу, прежде чем скользнуть дальше и почувствовать, как моя киска принимает его член. Его пальцы скользят по моему возбуждению, и он распространяет его вверх по моей заднице, заставляя меня осознать, что когда дело доходит до Маркуса ДеАнджелиса, я никогда по- настоящему не смогу себя контролировать. Затем без предупреждения он вталкивает в меня свои пальцы.

Я тихо выдыхаю, когда мои глаза закатываются.

— Еще, — стону я, прижимаясь к нему, и, черт возьми, он не разочаровывает, давая мне именно то, что мне нужно.

— Черт, Марк, — кричу я, чувствуя знакомое напряжение глубоко внутри, когда моя задница сжимается вокруг его пальцев. — Я собираюсь кончить.

— Держись за это, детка, — говорит он мне, другая его рука сжимает мое бедро. — Я собираюсь последовать с тобой.

Я наклоняю голову вперед, и впиваюсь зубами в его плечо, отчаянно желая освободиться, и когда я опускаюсь на него и сжимаюсь вокруг него, это все, что мне нужно, чтобы перешагнуть через край. Мой оргазм разрывает меня на части, и я издаю тихий вскрик, пальцами впиваюсь в спинку кровати, когда мой мир рушится, моя киска бьется в конвульсиях вокруг толстого члена Маркуса.

— О, черт, черт, черт, — кричу я, запрокидывая голову, когда чистый экстаз пульсирует по моим венам, полностью захватывая меня.

Маркус с шипением втягивает в себя воздух, когда его теплое семя изливается в меня, и я никогда не чувствовала себя такой чертовски возбужденной.

— Черт, Шейн, — бормочет Маркус, когда я насаживаюсь на его член, замедляя темп, пока бедрами не начинаю мягко раскачиваться взад-вперед.

Я задерживаю дыхание, встречая его тяжелый взгляд.

— Я, эээ... — Я начинаю, мои губы растягиваются в смущенной ухмылке. — Я не хотела действовать так жестко. Надеюсь, я не причинила тебе боли.

— Сделала мне больно? Детка, ты вернула меня к гребаной жизни.

Тихий смех вырывается из моей груди, когда убираю руку со спинки кровати и опускаю на его сильную шею. Его пальцы касаются моей кожи, нежно лаская более серьезные повреждения.

— Ты в порядке? — спрашивает он, не отводя от меня глаз.

Я киваю, восторг разливается по моему телу и заставляет меня чувствовать себя более непринужденно, чем когда-либо за последние дни.

— Я в порядке, — говорю я ему, ненавидя то, насколько хорошо это ощущается, поскольку близость к Маркусу ДеАнджелису, вероятно, будет стоить мне жизни. Черт возьми, его братья более чем доказали мне это.

Он выдыхает, и когда к нему приходит серьезность, страх наполняет мой желудок.

— Мы должны поговорить о том, что...

— Не надо, — говорю я, обрывая его. — Не порти все, спрашивая меня о своих братьях.

— Мне жаль, детка. Я должен знать, каков твой план. Они мои братья, двое мужчин, которые всегда прикрывали мою спину. Я чертовски ненавижу их за то, что они сделали с тобой, так что я понимаю. Но если ты планируешь перерезать им глотки во сне, тогда ты должна дать мне знать, чтобы я, блядь, не убил их первым. Я бы никогда не отнял это у тебя.

Я таращусь на него, гадая, правильно ли я его расслышала, но, увидев ужас на моем лице, он отстраняется, его брови хмурятся в замешательстве.

— В чем дело? — спрашивает он, его большой палец мягко скользит взад-вперед по моей коже. — Перерезать им глотки слишком просто? Тебе нужно, чтобы я научил тебя кое-чему более... кровожадному? О! — добавляет он, его глаза расширяются от возбуждения. — А как насчет кастрации? Ты в хорошем положении для этого, особенно с Леви. Он сделает это для тебя в любой день. Ублюдок никогда бы этого не предвидел.

— Что... черт возьми, с тобой не так? Я не кастрирую твоих братьев.

Его лицо вытягивается.

— О, даже не самую малость? Ты могла бы просто срезать головку или, может быть, просто отрезать яйца? Тогда они, вероятно, все еще могли бы трахаться. Это может быть немного больно, но они гребаные животные. Они преодолеют боль.

— Ты сумасшедший, — говорю я ему, останавливаясь, чтобы посмотреть на него, неуверенная, действительно ли он шутит. — Я, ммм... Я не знаю, серьезно ли ты сейчас.

Маркус пожимает плечами.

— Чертовски серьезно, детка, — говорит он, и выражение его лица становится серьезным. — Они подняли на тебя руки, когда поняли, что ты значишь для меня, и если лишить их жизни - это то, что тебе нужно, чтобы иметь возможность спать по ночам с тобой, то так оно и есть. Это будет отстойно, и, конечно, я, вероятно, буду чертовски обижен на тебя за это, но я найду способ жить с этим.

Я качаю головой, мое сердце бешено колотится в груди, отчаянно нуждаясь спросить его, что он имеет в виду, когда говорит "они знали, что ты значишь для меня", но у меня есть дела поважнее. Мне придется вернуться к этому позже.

— Я не заберу у тебя твоих братьев. Я не хочу… Я не могу даже переварить мысль о том, чтобы лишить их жизни. Они думали, что я застрелила тебя, и я знаю, что это не оправдание, и я абсолютно понятия не имею, почему защищаю их прямо сейчас, но понимаю, почему они причинили мне боль. Я просто чертовски зла, что у них не хватило духу поверить мне, когда я сказала, что не делала этого. Они были напуганы, они не знали, выживешь ли ты, и в их глазах я была той, кто забрала тебя. В тот момент им нужно было кого-то обвинить, и, к сожалению, это должна была быть я.

Маркус качает головой.

— Нет, это не нормально. Это неприемлемо.

— Я согласна, — говорю я ему, нуждаясь в том, чтобы он сохранял спокойствие. — Я найду способ заставить их заплатить за то, что они сделали, не причинив им вреда... или, может быть, я могла бы причинить им совсем немного боли, но я не буду отнимать у них жизни. Это слишком просто. Я хочу, чтобы они жили с сожалением, жили со знанием того, что они сделали со мной.

Маркус смеется, его губы кривятся в зловещей ухмылке.

— Нас не учили такому, — объясняет он. — Если кто-то облажался, у него отнимают жизнь. Это одна из причин, по которой Леви был так разбит. Он не готов умирать и думает, что смерть приближается к нему. Роман, однако, годами жил взаймы. Он уже смирился со своей судьбой.

— Я не собираюсь их убивать! — Я поспешно отступаю, мысль о том, что Роман уже приготовился к смерти, не дает мне покоя.

— Я понимаю это, — говорит Маркус. — Но тебе нужно понять, что творится у них в головах. Они чертовски опустошены из-за этого.

Я опускаю взгляд и слезаю с его колен, устраиваясь рядом с ним и отказываясь встречаться взглядом с его обсидиановыми глазами.

— Это их вина, — бормочу я. — Я надеюсь, что они будут страдать из-за этого. Они решили не доверять мне, и я не должна нести вину за это. Если они боятся, что я попытаюсь убить их посреди ночи, то это их вина. После всего, через что мы прошли, они уже должны были узнать меня лучше, и тебя это тоже касается.

— Хорошо, — говорит он, его большая рука опускается на мое бедро. — Я понял. Ты хочешь, чтобы они страдали молча, но что это дает мне?

Поднимая глаза, я встречаю его тяжелый взгляд, неуверенная в том, что он мог иметь в виду. Хотя, когда дело доходит до братьев ДеАнджелис, я редко понимаю, что, черт возьми, происходит.

— Что ты имеешь в виду?

— Мои братья, — поясняет он. — У тебя есть свой способ разобраться с ними, но меня это ужасно не устраивает.

Поднимаюсь на колени, и широкая улыбка расплывается на моем лице. — Маркус ДеАнджелис, ты же не станешь просить у меня разрешения поиздеваться над собственными братьями, не так ли?

Он смеется и обхватывает меня за талию, прежде чем сильно прижать к своей груди, вспоминая, кто он, черт возьми, такой.

— Полагаю, что нет.

И вот так его губы опускаются на мои, и я забираюсь обратно к нему на колени, более чем готовая повторить все еще раз.

9

9

У меня болит живот, когда Маркус крепко спит, более чем довольный, тем, что я в его объятиях. С другой стороны, я почти не спала несколько дней, даже когда Маркус был в безопасности рядом со мной. Хотя, кто мог бы винить меня? Этот замок не совсем то место, которое кричит о безопасном убежище, и в последний раз, когда я засыпала с Маркусом, все было не так уж хорошо. Этот замок - мой ад. Меня пытали и держали здесь в плену те самые люди, которые спят прямо по коридору. Я была бы сумасшедшей, если бы верила, что здесь я в безопасности.

Маркус перекатывается, его рука оказывается прямо на моем животе, и я резко, с болью втягиваю воздух, когда беззвучные слезы заливают мои голубые глаза.

— Святая матерь сладкого младенца Иисуса, — шиплю я сквозь стиснутую челюсть, хватая его тяжелую руку и пытаясь оттолкнуть ее от себя. — Отвали от меня, ты, большая куча дымящегося болотного дерьма.

Маркус стонет и кряхтит во сне, вероятно, разозленный тем, что у меня хватило наглости потревожить его сон.

— Ммммм, что случилось? — бормочет он, крепче обнимая меня и притягивая ближе, что в идеальном мире мне бы понравилось.

— МОИ ШВЫ, ПРИДУРОК. УБЕРИ ОТ МЕНЯ РУКИ!

— О, ЧЕРТ! — Маркус отшатывается назад, его глаза распахиваются, когда он падает обратно на кровать. Он хватает толстое одеяло и стягивает его вниз, чтобы осмотреть мой живот, осторожно проводя по нему пальцами в темноте, чтобы убедиться, что каждый стежок все еще на месте. — Я причинил тебе боль?

— Нет, — говорю я ему, хотя мы оба знаем, что я лгу. Я пододвигаюсь к краю кровати и оглядываюсь на него, когда его лицо вытягивается. — Мне просто нужно отойти. У меня уже давно спазмы.

Он закатывает глаза и собирается встать.

— Пойдем, я покажу тебе, где самое вкусное, — говорит он, читая мои мысли, чертовски хорошо зная, что я собиралась пойти и обыскать каждый шкафчик внизу, пока не найду обезболивающие, которые наверняка помогут мне потерять сознание.

Мои глаза расширяются от ужаса, когда он пытается подняться с кровати вслед за мной.

— Нет, — говорю я, откидываясь назад и вдавливая его в матрас. — Не будь идиотом. Я отойду на минутку, а потом вернусь прямо сюда. Ты не можешь вставать и ходить еще несколько дней.

— О, пожалуйста, — усмехается он, снова устраиваясь поудобнее, но не в силах скрыть боль, написанную на его лице. — Я гребаный зверь. Я мог бы ходить вокруг тебя кругами.

— Точно, — смеюсь я, наблюдая, как его голова падает на подушку и его поглощает глубокий сон. Я качаю головой, не в силах отвести взгляд от этого зрелища. Он выглядит таким умиротворенным и невинным, когда спит. Жесткие черты его лица разглаживаются, и темнота, кажется, рассеивается. Он выглядит таким чистым, хотя, держу пари, его мечты совсем не такие.

Яростная ревность пронзает меня, когда я хватаю свой шелковый халат и на цыпочках выхожу из его комнаты, не желая снова его будить. Я никогда не могла так заснуть, даже когда была одна в своей квартире и моей самой большой проблемой было прятаться от отца. Жизнь никогда не была добра ко мне. Каждая ночь всегда была борьбой. Мне приходилось включать телевизор с почти беззвучным звуком, ровно настолько, чтобы заглушать шум оживленного города за окном. Свет приходилось выключать, но я не выносила полной темноты. Потом, когда у меня все было так, как мне нравилось, я часами смотрела в потолок, и в голове у меня кружилась мысль о том, что кто-то вломится в мою дверь... Кто-то совсем как братья ДеАнджелис.

Кто бы мог подумать ...

Здесь достаточно светло, так что мне не приходится утруждать себя поиском выключателя, когда я выхожу в длинный коридор. Я вижу почти идеально, хотя красться в темноте, когда Роман и Леви рядом, вероятно, тоже не лучшая идея. Я могу только представить, что было бы со мной, если бы они приняли меня за кого-то другого.

Добравшись до лестницы, я останавливаюсь, чтобы перевести дух. Всего тридцать ступенек. Я справлюсь. По крайней мере, я надеюсь, что справлюсь. Ходить по прямой не так уж плохо. Мне не нужно так сильно сосредотачиваться, и уж точно не так сильно напрягаться, но лестница? Черт возьми. Кто бы мог подумать, что спуск по лестнице вызовет у меня такую панику?

Я хватаюсь за перила изо всех сил и собираюсь сделать свой первый шаг вниз. Боль немедленно пронзает мой живот, мышцы сжимаются, и я молча проклинаю себя за то, что не попросила обезболивающие раньше.

Я делаю еще шаг, потом еще, прежде чем мое дыхание превращается в громкое шипение от боли. Черт возьми, было бы намного быстрее, если бы я просто бросилась с лестницы головой вперед. По крайней мере, так я не смогла бы остановиться, пока не достигну низа.

Я с трудом делаю еще один шаг, прежде чем прямо у меня за спиной раздается грубый смешок. Я едва успеваю ахнуть, как Леви подхватывает меня на руки и летит вниз по оставшейся части лестницы, Роман следует за ним по пятам.

— Отпусти меня, — кричу я, мой голос эхом разносится по каждой из пустых комнат.

Леви опускается на нижнюю ступеньку и ставит меня обратно на ноги, поддерживая, пока не убеждается, что я удерживаю равновесие. Я отталкиваю его руки и поспешно отхожу от него, радуясь вспышке боли, промелькнувшей на его лице.

— Извини, — бормочет он, когда Роман присоединяется к нему. — Тебе было больно. Просто так было проще.

Я прищуриваюсь, глядя на него, ненавидя то, как они стоят вместе, словно непреодолимая сила, оба более чем готовы сразить меня в любой момент, но, оглядев их, я понимаю, что они оба полностью одеты.

— Куда, черт возьми, вы направляетесь? — Спрашиваю я, пытаясь скрыть боль, которая разрывает мой живот, когда я рассматриваю их черную одежду, которую они обычно надевают, когда собираются кого-нибудь искалечить.

— Дела, — бормочет Роман, не желая говорить больше, чем это, хотя он и так сказал достаточно. Я точно знаю, какими делами они планируют заняться сегодня вечером. — Почему ты не в постели? Тебе следует отдыхать. Разгуливая повсюду, ты только разорвешь свои швы.

— Не то, чтобы это тебя касалось, но я пыталась раздобыть что-нибудь, чтобы облегчить боль, — говорю я ему, всего через несколько мгновений после того, как начинаю расспрашивать его об их маленькой деловой прогулке, когда он прерывает меня.

— Облегчить боль? — Спрашивает Леви, его глаза расширяются, а спина выпрямляется. — У тебя все еще болит? Сейчас должно быть уже легче. По крайней мере, достаточно, чтобы ты смогла поспать.

Я усмехаюсь, скрещивая руки на груди. Очевидно, что этот парень не испытывал такого дерьма, когда твои кишки разрывались в клочья, как у меня... Хотя трудно оценить, какие вещи эти парни натворили за свою жизнь.

— Ну, если бы я не провела ночь, трахаясь с Маркусом, доведя его до комы, то, вероятно, не испытывала бы такой сильной боли. Но знаешь что? Если бы меня не похищала и не пытала кучка психованных придурков, то я бы вообще не испытывала боли. Но всякое дерьмо случается, верно?

— Давай, детка, — говорит Леви, подходя ко мне и заставляя меня отстраниться, прежде чем он, наконец, понимает намек и останавливается. — Когда это прекратится? Я же сказал тебе, мы больше не причиним тебе вреда. Никогда больше. Я хочу все исправить, но ты даже не даешь мне шанса заслужить твое прощение.

Я выгибаю бровь, и смотрю прямо в его великолепные темные глаза.

— Больно, не так ли? — И вот так он понимает мой план игры, они оба понимают. Хотя после того, как всего несколько часов назад Роман ворвался в мою комнату с ножом, он должен быть хорошо знаком с моим маленьким дьявольским планом.

Леви нерешительно отступает назад, его взгляд проясняется, когда он тяжело вздыхает.

— По крайней мере... позволь мне достать для тебя обезболивающее. Они находятся высоко в шкафу, и ты не сможешь дотянуться до них, не поранившись при этом.

Я выдерживаю его пристальный взгляд еще мгновение, прежде чем, наконец, киваю.

— Хорошо, — бормочу я, опуская взгляд и отводя глаза. Леви, не теряя ни минуты, мчится в сторону огромной кухни и оставляет меня со своим братом.

Я поворачиваюсь, чтобы последовать за Леви, не желая оставаться наедине с Романом, хотя не понимаю, почему я предпочла бы Леви. Они оба одинаково виноваты.

— Остановись, — говорит Роман, его доминирующая альфа-личность каким-то образом восстанавливается после его жалкого выступления в моей спальне. Я игнорирую его, насколько могу, и продолжаю двигаться, даже отдаленно не собираясь уступать его воле. Он стонет и следует за мной.

— Шейн. Остановись, — требует он более настойчиво, от тона его голоса у меня мурашки бегут по спине.

Я не могу удержаться и оборачиваюсь, пронзая его жестким взглядом.

— Какого черта ты начинаешь мне приказывать? Я хочу свои гребаные обезболивающие таблетки, чтобы вернуться в постель и притвориться, что ничего этого не было.

Он подходит ко мне ближе, его взгляд такой же жесткий, как всегда.

— Когда, блядь, ты перестанешь валять дурака и встретишься с нами лицом к лицу, как гребаная крутая сука, которой я тебя знаю?

— Зачем мне это делать? — Я огрызаюсь на него. — Я не хочу иметь с тобой ничего общего. Я не какой-то помешанный на любви щенок, который собирается вешаться на вас, троих засранцев. Я ваша пленница. Возможно, ты забыл об этом. Но чего ты не забудешь, так это того, что я здесь не для того, чтобы заставить тебя чувствовать себя лучше из-за того, что ты причинил мне боль. Если ты хочешь заслужить мое прощение, тогда сделай это, докажи мне, что я должна доверять тебе, но чего ты не собираешься делать, так это подходить ко мне вот так и пытаться силой запихнуть это мне в глотку. Это не так работает.

— Черт возьми, Шейн. Ты действительно думаешь, что я знаю, как это работает? Мне никогда в жизни не приходилось зарабатывать чье-либо прощение, потому что все, кому я когда-либо причинил боль, чертовски мертвы, и на то есть веские причины, — рычит он. — Для меня и моих братьев существует либо черное, либо белое, между ними нет ничего промежуточного. А ты? Черт возьми. Ты прямо посреди всего этого, там, куда никто из нас никогда раньше не отваживался ступать. Так что, прости меня за то, что я не имею ни малейшего гребаного представления, как с тобой обращаться. Ты для меня загадка, гребаный взрыв сверхновой.

Я смотрю на него снизу вверх, моя грудь вздымается от тяжелого дыхания, в то время как он смотрит на меня в ответ. Его глаза безумны от беспокойства, а руки сжаты в кулаки. Ни один из нас не произносит ни единого чертова слова, и по мере того, как напряжение между нами растет, мое сердце только учащается.

Я тяжело сглатываю, готовясь сказать ему, как сильно я его презираю, когда он подходит ко мне вплотную, его сильная рука обвивается вокруг моей шеи, и он притягивает меня, мое тело прижимается прямо к его. Вздох срывается с моих губ, и прежде, чем я успеваю оттолкнуть его, мягкие губы Романа опускаются на мои.

Он целует меня глубоко, этот поцелуй полон силы и сожаления, и, черт возьми, в нем столько гребаной страсти. Я упираюсь рукой в его широкую грудь, пытаясь оттолкнуть, но когда его губы скользят по моим, а язык проникает в мой рот, я погружаюсь в него, мои глаза закрываются от непреодолимой потребности.

Тихий стон вырывается из глубины моей груди, когда я превращаюсь в пластилин в его руках, впитывая каждую частичку его тела, когда я целую его в ответ. Его рука остается на моем затылке, удерживая меня там, пока его пальцы запускаются в мои волосы. Другой рукой он сжимает мою талию и медленно обвивает бедра, исследуя мое тело так, как у него никогда не было возможности сделать раньше, и в этот момент я вся его. То есть до тех пор, пока я не вспоминаю, что, черт возьми, сделали со мной эти руки.

Паника захлестывает меня. Что, черт возьми, я делаю?

Я отрываю свои губы от его, используя каждую последнюю унцию силы во мне, чтобы оттолкнуть его. Я ударяю рукой с громким ШЛЕПКОМ его по лицу, и мы оба смотрим друг на друга, совершенно ошарашенные.

— Какого черта, по-твоему, ты делаешь? — Я кричу, моя грудь вздымается от беспорядочных вздохов, ладонь саднит от удара.

Роман просто стоит неподвижно, его глаза широко раскрыты и полны замешательства, и кажется, что он даже сам себя не понимает.

— Я, эээ..

Леви возвращается в поле зрения, отводя мой взгляд от Романа, когда волна вины захлестывает меня, хотя так не должно быть. Все, что было у нас с Леви раньше, теперь исчезло, и мы с Маркусом не являемся эксклюзивными партнерами, так что технически я вольна целовать кого угодно, но это не должно иметь значения, потому что я никогда не позволю Роману сделать это снова.

— Держи, — говорит Леви, бросая таблетки мне в руку и передавая стакан воды, переводя взгляд с меня на Романа, его брови хмурятся. — Прими это. Они крепкие, так что сработают быстро.

Я киваю и тут же отправляю их в рот, глядя куда угодно, только не на двух мужчин, суетящихся вокруг меня. Прижимая прохладный стакан к губам, я делаю небольшой глоток и проглатываю таблетки, ненавидя то, что все еще чувствую вкус Романа. Это опьяняет. Забудьте об этом. Он опьяняет. Он всегда был таким с самого начала, но он не мой, и я никогда не хочу, чтобы он был моим.

Я чувствую, как взгляд Леви впивается в меня, когда отрываю бокал от губ, его глаза прищуриваются на меня.

— Что здесь происходит? — спрашивает он, понизив голос.

— Ничего, — огрызается Роман, поворачивается спиной и направляется к двери. — Поторопись. Я хочу покончить с этим, пока мы не упустили свой шанс. Отец дал нам всего неделю свободы, и у нас быстро заканчивается время.

Леви смотрит на меня еще секунду, прежде чем броситься вслед за своим братом, и когда они исчезают в коридоре, я смотрю им вслед, не в силах понять, что, черт возьми, только что произошло, или почему я не могу не окликнуть их.

— Подождите, — спешу я, и мои ноги непроизвольно следуют за ними по длинному коридору в сторону входной двери. — Куда вы идете?

Роман замолкает, его спина напрягается, когда Леви останавливается и поворачивается ко мне.

— Это просто бизнес, — говорит он. — Иди и ляг на диван. Маркус поможет тебе подняться наверх, когда проснется.

Я качаю головой и подхожу к нему.

— Что за дело? — Спрашиваю я. — Дурацкие поручения вашего отца или это личное? — Я делаю паузу и наблюдаю, как взгляды Леви и Романа становятся жестче, молча отвечая на мой вопрос. Сегодняшний вечер напрямую связан с их планом свержения их отца, и, черт возьми, я хочу участвовать.

Роман встает рядом со своим братом.

— Ты не хочешь принимать в этом никакого участия, императрица, — говорит он, впиваясь в меня взглядом, как будто читает мои мысли.

— Ты ни черта не знаешь о том, чего я хочу, Роман, — говорю я, медленно подходя к ним. — Но ты можешь быть чертовски уверен, что если твой план по свержению твоего отца все еще находится в разработке, то я буду прямо там, чтобы посмотреть, как этот ублюдок сгорит. Я не какая-нибудь жалкая сучка, которая будет сидеть сложа руки и наблюдать со стороны. Я уже слишком много потеряла, чтобы не пожинать плоды. Так что, если вы строите империю, считайте, что я официально возглавляю игру.

И вот так я шагаю мимо них к двери, останавливаясь только тогда, когда они не следуют за мной.

— Поторопитесь, мальчики. Часы тикают.

Леви смотрит на своего старшего брата, и между ними возникает безмолвное общение, прежде чем они оба вздыхают и кивают, подчиняясь каждой моей воле и требованию, как и должны.

— Если ты, блядь, встанешь у меня на пути, — рычит Роман, шагнув ко мне, в его глазах бушует ярость не только из-за того, что его обыграли, но и из-за того, что он показал свои истинные карты, поцеловав меня. — Тогда твоя голова окажется на разделочной доске.

— Вау. Угрозы смертью, да? — Я смеюсь, приподнимая бровь, зная, что даже если бы он захотел, он бы никогда больше не причинил мне боли. — Если мое прощение - это твоя конечная цель, то я должна предупредить тебя, ты уже двигаешься в неправильном направлении. Но не обольщайся, если сегодня я встану у тебя на пути, то единственная приемлемая реакция - отойти на хрен в сторону.

Затем, вот так просто, Леви проходит мимо меня, направляясь к внутренней двери гаража и широко распахивая ее для меня.

— После тебя, — говорит он мне, наблюдая, как я прохожу мимо, прежде чем я слышу его тихое бормотание позади меня. — Это должно быть интересно.

10

10

Роман останавливает черный "Эскалейд" у роскошного особняка в нескольких часах езды от города. Он огромен, но в нем нет ничего общего с замком парней или даже с семейным домом их отца. Хотя ясно, что этот продукт старых денег, как и все остальное в этом долбаном мире мафии, в который меня втянули.

Подъездная дорожка длинная и ветреная, но, когда Роман выключает фары и подъезжает ближе ко входной двери, я вижу дом во всем его великолепии, даже темная ночь не может скрыть его красоты.

— Что случилось? — Спрашивает Леви, глядя на меня с переднего пассажирского сиденья. — Ты странно выглядишь.

— Это просто... этот дом, — говорю я, разглядывая замысловатые линии двухэтажного здания из песчаника с высокими колоннами и круглыми балконами, выходящими на обширные владения вокруг. — Я никогда не видела ничего подобного. Сколько мастерства потребовалось, чтобы построить это, сколько воображения, чтобы создать такой дизайн. Это как сцена из фильма.

Роман усмехается.

— Ну да, в идеальном мире он был бы моим.

Я хмурюсь, когда смотрю на него э, а он глушит двигатель. — Что это должно означать?

— Это собственность моего дяди, подаренная ему после того, как мой отец запер нас и назначил его своим заместителем. Предполагалось, что эта должность достанется мне, когда я достигну совершеннолетия, а вместе с ней и это имущество.

Я в шоке смотрю на него, а он смотрит в лобовое стекло, притворяясь, что не видит, как я разинула рот в зеркале заднего вида.

— Это... немного угнетает, — бормочу я, бросая взгляд на Леви. — Предполагалось, что вы с Маркусом тоже унаследуете классную недвижимость?

— Да, — говорит он, и его темные глаза становятся жестче. — В настоящее время она занята нашими младшими кузенами, живущими нашей жизнью, в то время как мы заперты.

— Ни хрена себе, — выдыхаю я. — Так что мы здесь делаем? Вы ведь не собираетесь убить своего дядю, правда?

Роман смеется.

— Нет, его прибережем напоследок, вместе с нашим отцом. Он уехал по делам на последнюю неделю, и у нас появилась прекрасная возможность исправить ошибки, допущенные его сыном, Антонио. Он свинья, недостойная носить фамилию ДеАнджелис.

Холодок пробегает по моей спине, и что-то подсказывает мне, что сегодняшний вечер обещает быть неприятным, но волнение, зарождающееся в их глазах, показывает мне, как сильно они ждали этого момента.

— Маркус знает, что вы делаете это без него?

Леви ухмыляется, берясь за ручку двери и широко распахивая ее. Он оглядывается на меня.

— Не беспокойся о Маркусе, — говорит он. — Сегодня вечером тебе стоит побеспокоиться о том, чтобы не оказаться у нас на пути. Антонио без колебаний использует тебя в качестве живого щита, особенно когда поймет наши намерения. Он из тех, кто рвется в бой. Сначала он обязательно выпустит несколько пуль, и, учитывая, что он знает, что ты что-то значишь для нас, ты, скорее всего, станешь его целью.

Чтож, блядь.

— Идешь? — пробормотал Роман, выходя из "Эскалейда" и оглядываясь на меня. — Хотя, я пойму, если ты предпочтешь спрятаться в машине. Все может стать немного... грязным.

Невысказанное оскорбление застывает у него на губах, когда я усиливаю свой свирепый взгляд и отталкиваю его, потянувшись к дверной ручке. Я помогаю себе выйти, избегая протянутой руки Леви исключительно из злости, и я не упускаю из виду, как темнеют его глаза, когда я прохожу мимо него, как будто его здесь вообще нет.

Обходя "Эскалейд", я стою впереди, чертовски хорошо зная, что мне не следует быть здесь, и что один неверный шаг или оплошность могут поставить нас всех в дерьмовую ситуацию, но, несмотря на то, как я ненавижу парней, я знаю, что они защитили бы меня ценой своих жизней, даже если бы для этого пришлось пожертвовать своей собственной.

Леви и Роман стоят по обе стороны от меня, мы все трое разглядываем массивный дом, который должен был принадлежать Роману.

— Итак, как мы должны это сделать?

Роман хмурится и смотрит на меня так, будто я никогда раньше не организовывала взлом, но... он прав. Я точно никогда такого, блядь, не делала.

— Мы войдем прямо в дверь.

— Хм. Так просто?

— А чего ты ожидала?

Я пожимаю плечами, когда мы начинаем двигаться к украшенной великолепной резьбой лестнице, ведущей к впечатляющему входу.

— Я не знаю. В фильмах обычно лазают по деревьям и врываются в дом через окна второго этажа.

Леви хмыкает, изо всех сил пытаясь скрыть ухмылку, появившуюся на его восхитительных губах.

— Мы не гребаные домушники.

— Да ну? — Я спорю. — Только не говори мне, что из всех домов, в которые ты вламывался, ты ни разу ничего не украл.

На его лице появляется виноватое выражение, и он быстро стирает его, но слишком поздно, и этот образ уже запечатлелся в моем мозгу.

— Так я и думала, — бормочу я себе под нос, понижая голос, когда мы подходим к входной двери, но в моем молчании нет необходимости, поскольку Роман подходит прямо к двери и выбивает ее тяжелым ударом ноги.

Дверь разлетается в щепки, слетая прямо с гребаных петель, и я разеваю рот от ужаса.

— Ты же всех разбудил, — киплю я, обводя взглядом фойе, как будто на меня вот-вот набросятся придурки слева, справа и в центре.

— В этом и смысл, — бормочет Роман, небрежно проходя через разрушенный вход, его ботинки раздавливают расщепленное дерево на полу.

Нерешительно я следую за ним, стараясь ни на что не наступить, понимая, что я слишком торопилась, чтобы найти одежду и пару ботинок, оставив себя в одном шелковом халате, на который Леви не может перестать пялиться. Хотя ни для кого не секрет, что парни ушли бы без меня, если бы я хотя бы попыталась отойти от них и помчаться наверх, чтобы переодеться.

Леви следует за мной, прижимая руку к моей спине, чтобы помочь мне переступить через разрушенную дверь, и хотя его прикосновение заставляет меня вздрагивать, мне вроде как нужно, чтобы он был рядом.

Проходя мимо входа, Роман ведет меня по территории, как будто он знает каждый маленький уголок, каждую крошечную дорожку и камень, которые делают дом таким красивым.

— Ты придумал его, не так ли? — Бормочу я, отказываясь поднимать глаза и видеть самодовольное выражение на его лице.

— Конечно, блядь, я. Построил его своими собственными, черт возьми, руками, — гордо говорит он, заставляя меня съежиться при мысли о комментариях, которые я сделала в машине о том, каким блестящим воображением, должно быть, обладал дизайнер. Черт возьми, ну почему я всегда открываю рот слишком рано? Хотя, не буду врать, я в некотором роде впечатлена. Теперь понятно, почему он так переживает из-за того, что у него отняли это место. Это должно было быть его домом, собственностью, в которой он вырастит семью и состарится, а теперь его дядя воплощает в жизнь его мечту. Черт, я бы тоже разозлилась.

— КТО ТАМ? — доносится голос из глубины дома, заставляющий мою спину напрячься. Леви подходит чуть ближе, и я не сомневаюсь, что он готов спасти меня, если начнется настоящий ад.

Роман останавливается у входа в массивную официальную гостиную и молча приглашает меня войти, и, поскольку рука Леви все еще лежит у меня на пояснице, я прохожу во впечатляющую комнату. Естественно, свет выключен, и разглядеть мельчайшие детали комнаты почти невозможно, но из того, что я могу разобрать, она чертовски великолепна.

Боковую стену занимают огромные окна, каждое изысканно украшено дорогими занавесками, которые были отодвинуты по бокам. Вдоль стены должно быть не менее десяти окон, охватывающих, как я предполагаю, всю длину дома. Черт возьми, если бы всю мебель убрать с дороги, в этой комнате можно было бы устраивать самые лучшие вечеринки.

Здесь могут разместиться по меньшей мере сто человек, и ясно, что эта комната была спроектирована специально для того, чтобы хозяин дома проводил какие-то очень важные встречи, хотя встречи, которые будут проводиться здесь, определенно не те, к которым я хотела бы иметь какое-либо отношение.

— ТЫ, БЛЯДЬ, ВЫБРАЛ НЕ ТОТ ДОМ, ЧТОБЫ ВЛОМИТЬСЯ. ТЫ ЗНАЕШЬ, КТО Я? — произносит голос, от которого у меня по спине пробегает холодок.

Роман посмеивается про себя.

— Черт, — говорит он, глядя на Леви. — Ты это слышишь? Даже не увидел нас, а уже до смерти напуган.

Леви смеется и ведет меня к потрясающему дивану. Я сажусь и наблюдаю, как Роман выбирает самый темный угол, чтобы сесть, в то время как Леви обходит спинку моего дивана, всегда находясь рядом.

— Что нам делать? — бормочу я, бросая взгляд на Романа, который сидит, положив пистолет на бедро.

— Мы подождем. Он придет к нам. Не нужно искать его.

— И что потом? Мы просто убьем его?

— Что-то вроде этого. — Его глаза искрятся возбуждением, и это выводит меня из себя. Кажется, я всегда забываю, как сильно они любят этот долбанутый маленький образ жизни. Это их владения, их рай. Зачем им вообще хотеть чего-то другого?

Рука Леви опускается на мое плечо, и я смотрю на него, когда он прижимает палец ко рту в универсальном знаке тишины.

— Шшш, — шепчет он. — Прислушайся.

Я хмурюсь, когда Леви убирает руку с моего плеча. Я концентрируюсь на тяжелой тишине, пока мое внимание не привлекает отчаянный звук, с которым кто-то мечется из комнаты в комнату наверху.

На моем лице появляется болезненная улыбка, и я не могу понять, почему она так сильно меня это возбуждает. Парень думает, что ведет себя осторожно, передвигаясь по особняку, как будто у него есть преимущество, но его тяжелые шаги подобны карте, ведущей нас прямо к нему. Как и сказал Роман, нам не нужно беспокоиться о том, чтобы найти его, он сам придет к нам.

В комнате повисает тяжелая тишина, и по мере того, как секунды идут, мои нервы крепнут. Антонио требуется почти пять долгих минут, чтобы спуститься вниз, и еще несколько, прежде чем он отваживается перейти на эту сторону особняка, но, когда он это делает, Роман и Леви направляют оружие в сторону входа, убеждаясь, что у них будет преимущество.

Проходит мгновение, прежде чем Роман бросает взгляд на Леви и кивает в сторону входа в официальную гостиную. Я смотрю в том направлении, и задерживаю дыхание, видя, как в комнату проникает дуло пистолета, за которым вскоре следует лицо их кузена.

Антонио долгую секунду вглядывается в комнату, разглядывая своих кузенов, прежде чем взглянуть на меня прищуренными глазами. Он оглядывает комнату, вероятно, задаваясь вопросом, где Маркус, но не похоже, чтобы братья собирались раскрывать секреты, особенно те, которые позволят этому мудаку узнать, что Маркус сейчас один, слаб и уязвим.

Смирившись со своими поздними посетителями, Антонио нерешительно входит в комнату, держа пистолет наготове.

— Кузены, — сияет он, его фальшивая чушь просвечивает громко и ясно. — Какой неожиданный визит.

11

11

Роман медленно встает, и Антонио вздрагивает, переключая все свое внимание на него, но при этом каким-то образом умудряясь не сводить глаз с Леви.

— Неужели это было так? — спрашивает Роман. — Неожиданно?

Антонио тяжело сглатывает.

— Конечно, — говорит он, переводя взгляд с одного брата на другого. — Ваш отец дал вам задание на этой неделе, над которым, я полагаю, вы все еще работаете, учитывая, что я еще не слышал никаких новостей.

— Срань господня, ты говоришь как напыщенный болван, — издеваюсь я, смеясь над этим идиотом, прежде чем осознаю, что произнесла эти слова вслух. Он бросает на меня жесткий взгляд, я опускаюсь на диван, прикрывая рот рукой, чтобы снова не сболтнуть лишнего. В конце концов, несмотря на то что Роман и Леви служат защитой, Антонио все еще мафиози и, вероятно, с легкостью может всадить мне пулю между глаз.

Роман вздыхает, возвращая внимание Антонио к себе.

— Ты прав насчет этого, — говорит он. — Мои братья и я работали над миссией, которую поставил перед нами наш отец, что странно, учитывая, что она привела нас именно в этот дом.

Антонио хмурится.

— Что? — выпаливает он, в глубине его темных глаз читается замешательство. — Это невозможно. Я ничего не изготавливаю, и точно знаю, что мой отец тоже не имеет к этому никакого отношения.

— О, мы знаем, — говорит Леви, выходя из-за дивана и стратегически становясь передо мной. — Мы те, кто крадет это дерьмо прямо из-под носа нашего отца, делает ребрендинг его продукта и получает от него чертовски большую прибыль. Это хорошая маленькая игра, которую мы затеяли, но единственная проблема в том, что наш отец становится немного... расстроенным, и, к несчастью для тебя, нам нужно на кого-то спихнуть вину. Головы должны покатиться, и как, черт возьми, мы могли бы продолжать вести наш бизнес, если бы это были наши головы? Ты понимаешь нашу маленькую дилемму, не так ли?

— Нет, — говорит Антонио, качая головой. — Он все поймет. Вам это с рук не сойдет. Мой отец...

— Твой отец дурак, раз бросил тебя здесь на этой неделе, точно такой же, как и ты, не предвидевший этого. Нам дали неделю свободы. Тебе следовало подготовиться. Тебе следовало нанять охрану.

— Я сделал это, — выпаливает он, — Точно так же, как и все остальные в семье ДеАнджелис. Они никогда не последуют за вами. Они слишком сильно вас боятся.

— Именно так, — говорит Роман. — Вот почему мы должны начать все сначала. Отсеять всех тех, кто слишком слаб, чтобы противостоять нам, слишком слаб, чтобы руководить этой семьей и процветать в ней.

Его глаза расширяются, он только сейчас осознает, как далеко могут зайти братья.

— Но мой отец...

— О, тебе не нужно беспокоиться о своем отце, — говорит Роман, осторожно подходя к нему. — Твой отец скоро присоединится к тебе.

— Вам это с рук не сойдет, — повторяет он, выплевывая слова, как яд изо рта.

— В этом-то все и дело, — говорит Леви. — Нам уже сошло.

Холодок пробегает по моей спине, когда эти слова пронзают мою грудь. В том-то все и дело, что нам уже сошло. Я не в первый раз слышу это предложение, но, черт возьми, надеюсь, что в последний. Они сказали мне то же самое в тот вечер, когда нарядили меня в старое платье своей матери и угостили ужином. От этого воспоминания у меня до сих пор мурашки бегут по коже.

Антонио вздергивает подбородок, решая действовать силой.

— Ваш отец снесет вам головы за это. Когда он обнаружит, что вы снова пытаетесь свергнуть его, он расправится с вами, как с гребаными животными, которыми вы и являетесь.

До меня доходит одно слово, и я обнаруживаю, что поднимаюсь на ноги, подхожу к Леви и смотрю на Антонио.

— Опять? — Спрашиваю я. — О чем ты говоришь?

Антонио усмехается.

— Ну, ну, эта маленькая шлюха снова обрела дар речи, — мрачно бормочет он. — Скажи мне, они взяли тебя с собой, чтобы я мог насладиться тобой, прежде чем они убьют меня?

Я делаю шаг вперед, заслоняя Леви плечом, показывая ему, какая у нас здесь динамика.

— Я задала тебе вопрос.

— Почему бы тебе не спросить своих маленьких дружков?

— Мы с тобой оба знаем, что они не делятся информацией добровольно. Но вот мы здесь, над тобой нависла угроза смерти, а ты, кажется, изо всех сил стараешься держать рот на замке. Итак, я спрошу тебя еще раз, что ты имеешь в виду?

Антонио бросает взгляд на Романа, вероятно, уверенный, что, если бы он разгласил информацию, ему оторвали бы голову, но, черт возьми, похоже, так все и закончится, что бы он ни сказал здесь сегодня вечером.

— Продолжай, — говорит ему Роман. — Поделись с Шейн, почему мы выбрали тебя, чтобы ты взял вину на себя. Дай ей понять, какой ты бесхребетный змей.

Антонио тяжело сглатывает, прежде чем оглянуться на Леви.

— Да ладно, чувак. Это древняя история.

— Древняя история? — Леви смеется. — Древняя история для кого? Для тебя? Может быть, но для нас это так же свежо, как будто это произошло вчера. Ты здесь, живешь в доме Романа, спишь в его постели, ешь его еду, в то время как мы заперты, как заключенные, и этот груз лежит на твоих плечах.

— Нет, — выдыхает Антонио. — Это было решение вашего отца. Если вам нужно кого-то обвинить, вымещайте это на нем.

— Мы доверяли тебе, Тони, — говорит Леви смертельным и леденящим душу тоном. — Мы выросли как братья. Мы бы дали тебе все, если бы ты только держал рот на замке, но ты не смог. Ты хотел все это для себя. Ты хотел заполучить ключи от королевства, но они были не твои, и ты не мог их забрать.

Я хмурюсь, едва следя за рассказом.

— Что случилось?

Роман ухмыляется и подходит к своему двоюродному брату, заходя ему за спину и заставляя парня замереть, когда его голова странно наклоняется, что говорит мне о том, что он превращается в свое альтер-эго серийного убийцы.

— Антонио был нам как брат, — объясняет он, глядя на меня своими маниакальными глазами, убеждаясь, что я ловлю каждое его слово. — Как сказал Леви, мы вместе росли, вместе тренировались, вместе учились выживать, но в нем было что-то еще. Разве не так, Тони? — спрашивает он, сильно тыча пистолетом ему в спину, заставляя Антонио вздрогнуть, когда его жизнь проносится у него перед глазами. — Тони был жадным. Он хотел править королевством точно так же, как и мы, и какое-то время нам это в нем нравилось. Он мог бы править на нашей стороне, и нас было бы не остановить.

— Пожалуйста, Роман, — заикается Антонио, его глаза вспыхивают, возвращаясь к Леви, умоляя изо всех сил. — Я могу все исправить. Клянусь, я вытащу вас оттуда. Вы будете свободными людьми.

Роман смеется и снова обращает свое внимание на меня, его глаза темнее, чем я когда-либо видела.

— Десять лет назад мы решили свергнуть нашего отца. Мне едва исполнилось девятнадцать, но я увидел в своих братьях то, чего не видел никто другой. Мы бы процветали, когда бы весь мир был у наших ног. Мы собирались забрать все, но Тони этого было недостаточно. Он, как и все мы, понимал, что если бы мы выбыли из игры, он бы в конечном итоге унаследовал все это. Поэтому он установил мишень у нас на спинах. Он пошел к нашему отцу, только не стал вмешиваться, и вот мы здесь, десять лет спустя, заперты, как игрушечные солдатики нашего отца.

Слезы щиплют мне глаза, когда я снова смотрю на Романа и ловлю себя на том, что придвигаюсь ближе к Леви. Несмотря на мои чувства к ним прямо сейчас, невозможно не видеть, как предательство Антонио разорвало их на части, и, черт возьми, я, возможно, теряю себя здесь, но я хочу, чтобы они получили то, что им причитается. Я хочу, чтобы они правили семьей ДеАнджелис. Я хочу, чтобы они процветали и свергли своего отца, и, черт возьми, я хочу, чтобы они заставили Антонио страдать. Если бы не он, их отец никогда бы не запер их. Роман был бы заместителем Джованни и жил бы в этом прекрасном доме, который он построил, в то время как Маркус и Леви были бы свободные, живя той жизнью, о которой они всегда мечтали для себя.

Антонио испортил их планы, и за это я буду наслаждаться, наблюдая за его страданиями.

Вздернув подбородок, я подхожу к Антонио и встаю перед ним, не упуская из виду то, как Роман держится за него чуть крепче, следя за тем, чтобы он ничего не предпринял.

— Посмотри на себя, — бормочу я, с отвращением оглядывая его тело сверху вниз. Отсутствие мускулов, плохо очерченные скулы и глаза, которые так похожи на те, что я знаю, только намного тусклее. Честно говоря, я никогда не была так разочарована. — Ты жалок. Ты как копия своих двоюродных братьев, только что-то пошло не так.

Леви хихикает у меня за спиной, и я воспринимаю это как намек на продолжение.

— Я тебя не знаю и не хочу знать, потому что из того, что я только что услышала, ты никто иной, как бесхребетный, бьющий в спину кусок дерьма, который не заслуживает править даже гребаным сэндвичем, не говоря уже о гребаном королевстве. Но кого ты обманываешь? У тебя нет того, что для этого нужно. Конечно, у тебя могло быть стремление попасть туда, но что бы ты сделал, достигнув вершины? Ты был бы свергнут в считанные секунды.

Я смеюсь про себя, ухмыляясь проигравшему, прекрасно представляя, чем закончилось бы его правление, особенно с такими людьми, как Роман, Маркус и Леви, которых нужно остерегаться.

— Ты действительно думаешь, что у того, кто наложил в штаны при первых признаках взлома, есть все необходимое, чтобы остаться у власти, когда есть такие люди, как Роман, Маркус и Леви, претендующие на твое место? Твое горло было бы перерезано в считанные секунды, но сейчас тебе не нужно беспокоиться об этом. Роман собирается убить тебя сегодня вечером, и, черт возьми, тебе лучше не пролить ни капли крови на его дорогие полы.

Быстро взглянув в обсидиановые глаза Романа, я вижу, как в них пульсирует неподдельный трепет, и, черт возьми, почему это делает меня такой счастливой? Я оглядываюсь на Антонио, ухмыляясь тому, как дрожат его колени, а кожа становится липкой от нервозности.

— Я могу сказать по блеску в глазах Романа, что ему это действительно понравится. Мне просто жаль, что Маркуса не будет здесь, чтобы посмотреть шоу. Но ты не волнуйся, я сниму это специально для него. Это будет как его собственный, приватный фильм. Держу пари, ему это понравится. Это будет похоже на то, что все его рождественские праздники наступят одновременно.

Леви смеется, и когда я оборачиваюсь и вижу всепоглощающую гордость на его лице, что-то согревает мое мертвое, холодное сердце. Хотя, как только этот момент закончится и мы вернемся в “Эскалейд”, я знаю, что все обязательно вернется на круги своя.

— Давай, — говорю я ему, кивая в сторону Антонио, прежде чем протянуть руку. — Дай мне свой телефон, чтобы я могла записать это для Маркуса.

Леви шагает ко мне, не сбиваясь с ритма, когда протягивает мне свой телефон.

— Приватный фильм был бы великолепен, но ты же знаешь Маркуса, он любит быть в центре событий. Тебе лучше позвонить ему по FaceTime.

Я улыбаюсь ему, ненавидя то, как сильно мне нравится, как его глаза искрятся радостью.

— Мне нравится ход твоих мыслей.

— Ха, — усмехается он. — Это ты сейчас так говоришь.

Я качаю головой, просматривая контакты Леви.

— Не порти хороший момент.

Леви смеется и проходит мимо меня, становясь прямо перед своим кузеном, когда я нажимаю "Вызов" и поднимаю трубку.

— Это будет весело. Прямо как в старые добрые времена, только теперь ты тот ублюдок, который будет валяться на земле и молить о пощаде.

Антонио выплевывает что-то ядовитое по-итальянски, но я игнорирую его и мило улыбаюсь на экран. Раздается три гудка, прежде чем Маркус отвечает на звонок, и передо мной появляется его красивое суровое лицо. Ему хватает одного взгляда на меня, и он хмурится.

— Шейн? — спрашивает он. — Что, черт возьми, происходит? Почему у тебя телефон Леви?

— СЮРПРИЗ! — Кричу я, переключая камеру, чтобы запечатлеть его братьев и Антонио на заднем плане.

— Не злись, но я немного отвлеклась, когда спустилась вниз за обезболивающими, и в итоге оказалась на экскурсии. Но Роман вроде как объяснил, что произошло с этим ублюдком, и, понимая, что ты не можешь присутствовать здесь лично, я не хотела, чтобы ты пропустил все самое интересное.

Маркус приподнимает бровь, на его лице появляется удивление.

— Черт возьми, детка. Не буду врать. Это почти так же сладко, как проснуться оттого, что твоя маленькая тугая киска опускается на мой член. Вау! Это Антонио? Привет, чувак. Как дела? Давно не разговаривали, — говорит он, ухмыляясь в камеру, прежде чем продолжить. — Послушай, чувак, я действительно хотел бы быть там и проводить тебя, но так уж вышло. Надеюсь, ты сгниешь в аду, маленький предательский засранец. О, и, кстати, я трахал твою маму, когда нам было по шестнадцать. Она была немного неряшлива, но, черт возьми, она знала, что делала.

— Пошел ты! — рычит Антонио за мгновение до того, как раздается громкий выстрел.

Пронзительный крик вырывается из меня как раз в тот момент, когда рука Леви обвивается вокруг моей руки и он швыряет меня на пол. Телефон скользит под один из многочисленных журнальных столиков, и я выглядываю из-за него, чтобы увидеть, как Антонио выскальзывает из рук Романа и выплевывает еще несколько сердитых слов по-итальянски. Его пистолет направлен на меня, и я вскрикиваю как раз в тот момент, когда он стреляет снова, пуля едва не попадает в меня, проносясь мимо моего лица и пробивая окно позади меня.

Я падаю на пол, опускаясь еще ниже.

— Блядь, — выдыхаю я. Леви предупредил меня, что это может обернуться неприятностями и что Антонио увидит во мне мишень, но, черт возьми, я на самом деле не думала, что это произойдет. Хотя тот факт, что Антонио смог нанести два удара, только показывает, что у него действительно есть определенный уровень мастерства, но он вряд ли сможет сравниться с Романом и Леви. По крайней мере, я надеюсь, что нет.

Я прижимаюсь лицом к дорогой плитке, и как раз собираюсь похвалить Романа за его безупречный вкус в домашнем декоре, когда слышу знакомый тон Маркуса.

— ШЕЙН, — орет он в трубку. — Что, черт возьми, происходит? Я ни хрена не вижу.

— О, черт. Извини, — я протягиваю руку под стол и хватаю телефон. Смесь адреналина и обезболивающих, пульсирующая в моих венах, значительно облегчает преодоление боли.

Я переворачиваю телефон, давая Маркусу лучший обзор, когда Роман снова тычет своим пистолетом в спину Антонио, делая три быстрых выстрела, ни один из них не смертельный, но их определенно достаточно, чтобы вызвать медленную и мучительную смерть, давая им достаточно времени, чтобы сначала поиграть с ним.

Антонио падает на пол, и я съеживаюсь, наблюдая, как его кровь проливается на пол.

— Черт, бормочу я. — Я сказала ему, чтобы он не проливал кровь. Ты знаешь, какая потребуется чистка, чтобы вывести это пятно?

— Ты издеваешься надо мной, детка. Брызги крови лучшая часть, — говорит Маркус. — Не могла бы ты подойти поближе? Мне нужно увидеть, как жизнь покидает его.

— О, да. Конечно, — сияю я, более чем счастливая протянуть руку помощи там, где это необходимо.

Я ползу по полу и оказываюсь распростертой на плитке, мое лицо всего в нескольких дюймах от лица Антонио, когда я поднимаю камеру, чтобы Маркус увидел.

— Привет, чувак, — говорю я, глядя в потускневшие глаза Антонио. — Тяжелая ночка, да? Держу пари, ты хотел бы быть где угодно, только не здесь.

Антонио плюет в меня, и я съеживаюсь, с отвращением отстраняясь.

— Не плюй, блядь, в мою девушку, чувак, — рычит Маркус в трубку. — Кто знает, какие микробы носила в себе такая маленькая сучка, как ты.

Прежде чем он успевает ответить, Леви хватает Антонио за руку и поворачивает его так, что он смотрит в высокий потолок, демонстративно избегая встречаться с острыми взглядами братьев.

— Мне не нужно напоминать тебе, что случается с мужчинами, которые начинают нести чушь, — говорит Леви, напоминая мне о той ночи, когда мы были в промышленной зоне с Дрейвеном Миллером. В ту ночь у него вырвали язык... и еще кое-что, и что-то подсказывает мне, что Антонио вот-вот присоединится к этому маленькому эксклюзивному клубу.

Леви присаживается на корточки и засовывает руку прямо в рот Антонио, съеживаясь, когда ублюдок кусает его так сильно, что у него идет кровь, но небольшой укус никогда не останавливал Леви. Мне следовало бы знать, я кусала его больше раз, чем могу сосчитать.

Роман наклоняется, хватает Антонио за нижнюю челюсть и отрывает ее, одним легким щелчком ломая кости, позволяя Леви свободно вытащить язык. Затем, без секундного предупреждения, Леви проталкивает короткий кинжал прямо в центр, как будто собирается сделать пирсинг, удерживая его во рту.

— Ты смотришь, Марк?

— Да, чувак, — говорит Маркус, перекрывая ворчание и приглушенные крики Антонио, возбуждение в его голосе свободно разносится по большой гостиной. — Сделай так, чтобы брызги летели. НЕТ, ПОДОЖДИ. Думаешь, ты сможешь выстрелить?

Роман усмехается, отступая назад, чтобы проверить все углы.

— Ни за что на свете. Сначала он получит по своему здоровенному носу, а если он будет стрелять отсюда, то попадет прямо в голову, и тогда игра будет окончена.

Я смотрю на них, разинув рот.

— Что, черт возьми, с вами не так? — Роман и Леви прекращают свои занятия, чтобы посмотреть на меня, прежде чем я закатываю глаза и ухожу с дороги. — Я знаю, что вы, ребята, воспитывались немного... по-другому, но, конечно, у вас есть немного здравого смысла? Если не можете зайти сверху или снизу, заходите сбоку. Тогда не будет мешать ни нос, ни мозг.

И Роман, и Леви переводят свои взгляды на Антонио, прежде чем отойти в сторону и изучить этот совершенно новый ракурс.

— Ну, черт возьми, — говорит Роман с признательностью, прежде чем оглянуться на Леви. — Она правильно подметила. Это может сработать, даже с такой плохой меткостью, как у тебя.

— Заебись, чувак. У меня, блядь, идеальный прицел.

Маркус усмехается и снова обращает свое внимание на меня.

— Что я тебе говорил? Ты будешь идеальной женой мафиози.

— Ты должен прекратить нести эту чушь, — говорю я ему, оглядываясь на Леви и обнаруживая, что он стоит надо мной с пистолетом, направленным в лицо Антонио.

— О, черт. ПОДОЖДИТЕ! Дайте мне сначала уйти с дороги. Вы, ребята, и так уже достаточно поиздевались надо мной. Мне не нужно случайное пулевое ранение в дополнение к моей коллекции шрамов.

Рука Леви дрожит, когда я отодвигаюсь в сторону, и когда его глаза скользят по моим, я вижу, как тьма снова накрывает его.

— Ну и зачем тебе понадобилось говорить что-то подобное? Теперь у меня в голове полный сумбур. Я не могу сосредоточиться.

— К черту это, — говорит Роман, отталкивая его с дороги и вытаскивая пистолет быстрее, чем Маркус успевает вытащить свой член. — Я сделаю это.

— Ни за что на свете, — огрызается Леви, нанося удар прежде, чем Роман опережает его, и заставляет меня подпрыгнуть, когда громкий ХЛОПОК эхом разносится по комнате.

— Твою мать, — выдыхаю я, кровь веером разлетается по комнате, поражая все и вся на своем пути. Тошнота подкатывает глубоко к моему животу, когда мои губы кривятся в презрительной усмешке. — Это так чертовски мерзко.

— ХА! — смеется Маркус. — Это было блестяще. Где язык? Он его достал?

Я оглядываюсь на Антонио, чье лицо приобрело призрачно-белый оттенок, и быстро понимаю, что у него осталось всего несколько драгоценных мгновений жизни, прежде чем закроется книга о том, что, как я уверена, было жалким существованием. Но есть более важные вещи, о которых стоит беспокоиться, потому что в его окровавленном рту нет языка, и уж точно он не лежит безвольно у моих ног.

— Ммм... он достал язык, но я не могу сказать, куда он делся.

— Тогда найди его. Тебе нужно принести его мне.

— Что? — Я задыхаюсь. — Я не собираюсь заворачивать эту штуку и нести домой. Вероятно, у меня от этого будет ЗППП.

— Ты должна это сделать, детка. Этот язык стоил мне десяти лет жизни. Он нужен мне на полке, как гребаный трофей.

— Технически, — вмешивается Леви, — он должно быть у меня на полке. Я выстрелил в него.

— Только потому, что я подал тебе идею. Возьми глазное яблоко, а еще лучше, одно из его яиц. Этот язык принадлежит мне.

Роман присаживается на корточки, его тошнотворный взгляд задерживается на теле Антонио.

— Я хочу его позвоночник, — бормочет он, от мрачности в его тоне по моей коже пробегают мурашки.

— Ооооооокей, — медленно произношу я, отворачиваясь от почти мертвого тела и начиная поиски языка. — Это стало слишком странным для меня. Я ухожу.

И вот так я заканчиваю разговор, зная, что приятная часть закончена, и когда я обнаруживаю, что окровавленный язык беспорядочно разбросан по комнате, я слышу раздраженный тон Леви, который что-то бормочет себе под нос.

— Черт возьми, он мертв. Я хотел хоть раз почувствовать, как бьется его сердце в моей руке, прежде чем раздавить его.

12

12

Банка с измельченным языком болтается у меня в руке, и я стараюсь сдержать рвотные позывы, но, если честно, это трудно сделать из-за того, как Роман вел машину обратно в замок, а эта штука подпрыгивала в банке, как будто у нее была своя жизнь... ну, я думаю, когда-то была. В любом случае, это чертовски отвратительно, и после того, через что Роман и Леви заставили меня пройти, я едва могла поверить, когда они отказались подержать его для меня.

Эти чертовы придурки.

Я почти ненавижу себя за то, что наслаждаюсь сегодняшним вечером, но списываю это на сильные обезболивающие, которые пульсируют в моем организме. Я уверена, что если бы мой разум был ясен, я бы увидела ужас, который творился вокруг меня, вместо того, чтобы поощрять его. Черт возьми, вид блеска в глазах парней чуть не вывел меня из себя. Видеть их в своей стихии, доминирующими и расставляющими свои ловушки, чтобы нагнуть семью ДеАнджелис, - это не что иное, как самое горячее зрелище, которое я когда-либо видела. Это настоящий позор, что они кучка психованных язычников, иначе я бы позволила себе по-настоящему влюбиться в таких волевых, могущественных мужчин. Знаете, не принимая во внимание тот факт, что они меня пытали. Это как бы убивает атмосферу.

Дверь “Эскалейда” закрывается за мной, и когда я возвращаюсь в замок, пытаясь не обращать внимания на баночку в руке, мой болезненный живот напоминает мне, что прошло слишком много времени с тех пор, как я накачивала себя обезболивающими. Мне следовало поесть и залечить раны, прежде чем вылезать из постели и трахаться с Маркусом. Но что я могу сказать? Вечер был волнующим. На мгновение это заставило меня забыть, как сильно я их ненавижу. Это было самое близкое к счастью чувство, которое я испытывала за долгое время... Пока мы не сели обратно в машину, и их каменное молчание не вернуло меня к моим мучительным мыслям и воспоминаниям.

Оставив парней позади себя, с собственными отвратительными трофеями, символизирующий их величайшую победу, я шагаю по огромному замку, полная решимости донести это дерьмо до Маркуса и избавиться от него. Миновав внушительную гостиную, я обнаруживаю Маркуса, сидящего на диване с мрачным выражением на красивом лице. Повернув назад, я упираюсь плечом в стену и смотрю на Маркуса, изучая его боковой профиль, когда он смотрит из окна в кромешную тьму.

— “Привет, чувак” ("Howdily doodily" - Фраза персонажа из мультсериала "Симпсоны"), — говорю я, застонав про себя в тот момент, когда эти слова прозвучали, понимая, что такой парень, как Маркус, с его воспитанием, скорее всего, не поймет эту фразу.

Мягкий, хриплый смешок срывается с его губ, когда уголок рта чуть приподнимается.

— Толстый Тони всегда был моим любимым.

Я усмехаюсь и иду в гостиную, ставя баночку с языком на кофейный столик перед ним.

— Вау, я не должна удивляться, — говорю я ему, опускаясь рядом с ним, смело беру его руку в свою, прежде чем нежно провести большим пальцем по красному шраму, который я оставила на его теплой коже. — Я думала, что тебе больше понравился бы Шестерка Боб.

— О, это так, — говорит он, его губы приподнимаются еще чуть-чуть. — Шестерка Боб всегда говорил так, как Тони никогда не мог, но у Тони была такая сила, о которой Боб мог только мечтать. Это игра власти, детка. Чтобы стать могущественным, нужно объединиться с силой, иначе в итоге окажешься со своим гребаным языком в банке.

Я смотрю снова на банку, и дрожь пробегает по моей спине, прежде чем я быстро меняю тему, нуждаясь в том, чтобы мои мысли были где угодно, только не там.

— Что ты здесь делаешь? — Спрашиваю я. — Ты знаешь, что твои братья устроят тебе неприятности.

— Пошли они нахуй, — говорит он. — Я был заперт в этой кровати несколько дней. Мне нужно было выбраться. Кроме того, не так весело сидеть взаперти в той комнате, когда тебя нет рядом, прячущейся под моими одеялами.

Мои щеки заливаются ярким румянцем, вспоминая, как я скользнула под одеяло и взяла его в рот после второго... или, может быть, третьего раза, когда я трахнула его ночью. Но что я могу сказать? Я просто не могла насытиться им. Черт, если бы сейчас его что-то явно не сводило с ума, я бы, наверное, уже стояла на коленях, с полным ртом и слезящимися глазами, захлебываясь его толстым членом.

— Сейчас, сейчас, — поддразниваю я. — Не будь таким грубым.

Маркус закатывает глаза и кладет мою руку себе на колени, прежде чем испустить глубокий вздох.

— Расскажи мне, что ты помнишь о той сучке в капюшоне, которая стреляла в меня.

Я хмурюсь, когда смотрю на него, застигнутая врасплох его вопросом. Он старательно избегал темы сучки в капюшоне, так что это было последнее, что я ожидала услышать из его уст.

— О, ммм… Я действительно мало что могу тебе рассказать. Ее голова была опущена, и капюшон закрывал большую часть лица, но у нее были светлые волосы, какие-то длинные и спутанные, как будто их давно не мыли.

— Рост?

— Невысокий, — констатирую я. — Может быть, на дюйм ниже меня, но я могу ошибаться. Не похоже на то, что мы стояли спина к спине с рулеткой и рисовали маленькие линии над нашими головами на гипсокартоне.

— Шейн, — ворчит Маркус, явно не в настроении выслушивать мой бред.

— Извини, — бормочу я, но я просто не уверена, что все это действительно очень полезно. — Была середина ночи, и было темно. Ты не можешь полагаться на мою память, особенно после того, что произошло после этого. Я целенаправленно пыталась забыть все это.

Маркус качает головой.

— Не надо. Первобытный страх и эмоции от этих переживаний - вот что заставляет тебя добиваться большего. Это величайший катализатор, который ты только можешь получить, он постоянно делает тебя сильнее. Это придаст тебе сил всегда стремиться к большему и никогда не возвращаться к тем же обстоятельствам, которые сломают тебя.

Я таращусь на него, совершенно сбитая с толку тем странным взглядом, которым он смотрит на мир.

— Если это твоя речь "учись на своих ошибках", то над ней нужно поработать.

Маркус закатывает глаза и возвращается к делу, его взгляд возвращается к банке.

— Что она сказала? Расскажи мне точно.

Я пытаюсь вспомнить тот момент, когда сучка в капюшоне пробралась в мою комнату.

— Она пыталась сказать мне, что мне нужно бежать от вас всех. Что она не хотела, чтобы вы, ребята, причинили мне боль так же, как вы причинили ее ей.

— Причинили ей боль? Что, черт возьми, это должно значить?

— Откуда, блядь, мне знать? — Я огрызаюсь в ответ. — Не похоже, что эта сучка предлагала пригласить меня куда-нибудь посидеть и поболтать за булочками с джемом. — Маркус бросает на меня непонимающий взгляд, и я вздыхаю, продолжая перечислять маленькие кусочки, которые я могу вспомнить. — Она хотела, чтобы я сбежала, но я отказалась, потому что мы только что обсудили всю эту чушь типа ‘С вами, ребята, мне здесь безопаснее’, и ей это не понравилось, но это явно было ее главной целью. Она повторила это несколько раз, с каждым разом все больше злясь на то, что я не упала на колени и не поблагодарила ее за такую замечательную возможность, и тогда она сказала мне, что если я не выполню ее просьбу, она заставит меня бежать.

— Именно тогда она выстрелила в меня, зная, что мои братья предположат худшее, — заканчивает за меня Маркус.

— Вот именно, — говорю я. — Хотя был один момент, я не могу точно вспомнить, что побудило ее сказать это, но она назвала вас всех своими, как будто вы все когда-то что-то значили для нее, а может быть, и до сих пор.

Губы Маркуса сжимаются в тонкую линию, и я смотрю на него, мое сердце учащенно бьется.

— Ты знаешь, кто это, не так ли?

Он смотрит в мою сторону, в его глазах застыло сожаление.

— Светлые волосы, ты сказала? — Я киваю, и он на мгновение закрывает глаза, как будто не может поверить в то, что собирается сказать. — Черт, я... этого не может быть. Я видел, как она умерла прямо у меня на глазах, но все указывает на то, что это Флик.

Я судорожно втягиваю воздух, хмурясь, когда наблюдаю за замешательством, искажающим его лицо.

— Фелисити? — Спрашиваю я, мой вопрос звучит скорее как озадаченное ворчание. Я смотрю вниз и указываю на татуировку ‘Фелисити’ покрывающую ребра Маркуса. — Эта Фелисити? Как, Фелисити - почти невеста Романа.

— Именно, — подтверждает он.

Я качаю головой, яростная ревность пронзает меня при мысли, что женщина, которой когда-то принадлежали все их сердца, все еще может быть где-то там. Но более того, она рядом и более чем готова попытаться украсть их у меня. Черт возьми, она подготовлена и готова застрелить их, если это означает разлучить нас.

— Нет, — говорю я. — Это не имеет смысла. Она мертва. Вы все видели, как она умерла. Фелисити больше нет, и вы не должны позволять себе надеяться на мертвую женщину. Вы только навредите себе. Это должен быть кто-то другой, другая женщина, с которой вы, ребята, жестоко обошлись, кто-то, кто все еще надеется вернуть вас.

— Больше никого нет, — говорит он мне. — Все дороги ведут к ней.

Я падаю обратно на диван, жестокая ревность пронзает меня, как нож, но когда Маркус смотрит на меня сверху вниз, эта ревность превращается в смущение.

— Посмотри на себя, — смеется он. — Я и не подозревал, что моя маленькая стокгольмская воительница такая ревнивая. В чем дело? Беспокоишься, что она ворвется сюда и заберет меня у тебя?

Я прищуриваюсь и сурово смотрю на него, нисколько не впечатленная его бредом.

— Больше похоже на беспокойство, что она собирается ворваться сюда и снова попытать счастье, только на этот раз она будет целиться между глаз, — бормочу я. — Но для протокола, я не ревную, а жажду мести. Эта сука стреляла в тебя. Неважно, кто она, я хочу придушить ее, даже если для этого придется во второй раз забрать ее у Романа.

— Хорошо, — медленно произносит Маркус, наблюдая за мной на секунду дольше, чем необходимо, чтобы хорошо прочесть мои эмоции. — Тебе не о чем беспокоиться. Была это Флик или нет, сучка закончит в неглубокой могиле за то, что она сделала. Ты не можешь жить и рассказывать эту историю, особенно когда в ней замешан брат ДеАнджелис.

— Разве я этого не знаю? — ворчу я.

Маркус смеется, и я бросаю на него свирепый взгляд в ответ.

— Тебе лучше не смеяться над моими страданиями, — огрызаюсь я.

Он сжимает мою руку, когда он поднимает ее и прижимается губами к костяшкам моих пальцев.

— Я не смеюсь, — говорит он, ухмылка все еще играет на его теплых губах. — Просто ты сказала, что не ревнуешь. Ты дерьмовая лгунья, но это очаровательно.

Я высвобождаю руку и фыркаю, снова уставившись на дурацкую баночку с языком.

— Я не очаровательная и не лгунья, — бормочу я, более чем осознавая, что лгу прямо сейчас. — Я - рассказчик загадок, и никогда не выдаю того, что у меня на самом деле на уме.

— Да, — усмехается он. — Ты лгунья, но только когда это имеет значение.

Я вздыхаю и закидываю ноги на кофейный столик, уверенная, что мне, вероятно, следует принять обезболивающее прямо сейчас, если я вообще планирую сегодня ночью поспать.

— Ты поэтому здесь? — Спрашиваю я. — Ты думал о том, что произошло?

Маркус кивает.

— Я не мог снова заснуть после твоего телефонного звонка, и без того, чтобы кто-то здесь запихивал мне в горло обезболивающее, мой разум не был таким затуманенным. Я смог начать собирать все воедино и понял, что в ней было что-то знакомое, но я не мог понять, что именно. Хотя в этом просто нет никакого смысла. Это сводит меня с ума.

— Если бы это действительно была она, тебе не кажется, что ты бы узнал ее? Я имею в виду... тон ее голоса, или ее запах. Ты месяцами переживал из-за ее смерти, страстно желая ощутить ее присутствие. Я просто думаю, что если бы это действительно была она, внутри тебя что-то щелкнуло бы, и ты бы просто понял.

— Возможно, — говорит он. — Но я не был влюблен в нее. Я не цеплялся за те вещи, которые были в ней. Если бы она позвонила мне прямо сейчас, я бы не узнал ее голос, не так, как Роман. Подобные вещи для меня не имели значения.

— Может быть, тебе стоит поговорить с ним об этом, — предлагаю я, и та же самая вспышка ревности мертвым грузом давит мне на грудь, когда воспоминание о губах Романа на моих возвращается в мою голову. — Я уверена, что он смог бы ответить на некоторые вопросы, на которые я не могу. Он был ей ближе всех. Он бы знал ее манеры, ее голос, то, как она двигалась.

— Нет, — говорит он, и его резкий тон возвращается. — Я не могу говорить с ним об этом, пока нет. Я не могу дать ему надежду, что она все еще жива, если это не так. Однажды это убило его. Я не могу сделать это снова.

— Но...

— Нет, — говорит он более твердо, хватая меня за подбородок и глядя прямо в глаза, напоминая мне парня, которого я впервые встретила, когда приехала сюда. — Мой ответ - нет. Ты не должна произносить ни единого слова об этом, если только это не будет сделано со мной наедине. Ты меня понимаешь?

Я с трудом сглатываю и киваю.

— Да, хорошо, — говорю я, вырывая подбородок из его хватки. — Я понимаю. И ничего не скажу. Даю тебе слово, но, если ты еще раз так меня схватишь, Маркус ДеАнджелис, я собираюсь воспроизвести сцену, как Леви отрезает язык Антонио, но вместо этого это будет твой член. Понял?

Он прищуривает взгляд, медленно поднимает подбородок, и в мгновение ока эта суровость исчезает, как будто ее никогда и не было.

— Черт возьми, девочка. Тебе стало слишком уютно в этом замке. Я думал, тебе нравится, когда я тебя хватаю.

— Нравится, — отвечаю я ему. — Но только когда моя спина прижата к стене, а твой член всего в нескольких дюймах от того, чтобы врезаться в меня. Кроме того, я не твоя тряпичная кукла. Я достаточно наслушалась этого дерьма от Леви и Романа. И от тебя мне это не нужно.

— Хорошо, — говорит он. — С этого момента я груб только тогда, когда ты умоляешь меня об этом, но имей в виду, если ты нарушишь свое слово, я нарушу свое.

Я протягиваю мизинец.

— Заключим сделку.

Маркус просто смотрит, понятия не имея, какого хрена я делаю. Поэтому я протягиваю руку и обвиваю его мизинец своим, не утруждая себя объяснением условий клятвы на мизинчиках, потому что, честно говоря, ему, вероятно, насрать.

— Итак, — говорит он, высвобождая мизинец и с болезненным стоном тянется к кофейному столику, прежде чем схватить упаковку обезболивающих и бутылку воды. — Брызги крови. Расскажи мне все об этом. Я не слышал, как кровь лилась дождем по комнате. Скажи мне, что это было вкусно. Я так чертовски зол, что эти придурки бросили меня. Я мечтал о том дне, когда смогу покончить с жизнью этого предателя. Антонио и я были самыми близкими по возрасту, поэтому, не считая моих братьев, он был моим лучшим другом, единственным, кроме моей ближайшей семьи, кто понимал меня настоящего. Мне не нужно было прятаться с ним, так что это предательство задело меня сильнее всего. Но, черт возьми, ты сделала меня самым счастливым ублюдком на свете, предоставив мне место в первом ряду на представлении всей моей жизни.

Я смотрю на него снизу вверх, мои брови низко опущены, когда он высыпает несколько таблеток себе на ладонь и делит их на две части: горку для себя и горку для меня. Он передает их мне, и я отправляю их прямо в рот, когда он протягивает мне бутылку воды. Они легко скользят по горлу, и я возвращаю бутылку обратно, чтобы он мог сделать то же самое.

— Я знаю, что несу много дерьма, но я когда-нибудь говорила вам, насколько вы, парни, ебанутые на самом деле? Я имею в виду, блядь. Ваш отец пропустил несколько важных шагов, воспитывая вас. Как… ты знаешь, что это ненормально - видеть сны об убийстве людей и получать удовольствие от звука их крови, разбрызгивающейся по кафелю? Не пойми меня неправильно, это, конечно, забавно, но я почти уверена, что вы единственные ублюдки в мире, которые спорят о том, какую часть тела оставить себе в качестве трофея.

— Хммм, — бормочет он, откидываясь на спинку дивана, когда его рука опускается мне на плечо. — Как странно. Все эти годы я думал, что это совершенно нормально. Я обязательно расскажу о родительских неудачах моего отца во время нашей следующей деловой встречи.

— Отличный план, — говорю я ему, не в силах сдержать ухмылку, расползающуюся по моему лицу. — Только постарайся, чтобы мое имя не слетело с твоего грязного рта, когда будешь это делать.

— Считай, что дело сделано.

И вот так я вытягиваю ногу и сбиваю банку с языком прямо со стола - с глаз долой, из сердца вон, - что дает мне лишь крошечную толику покоя, чтобы закрыть глаза и прижаться к Маркусу, наконец-то давая себе шанс погрузиться в мирный сон, в моей голове остается только один вопрос.

— Маркус? — Спрашиваю я, отказываясь смотреть на него, слишком боясь увидеть, что может промелькнуть в его глазах. — Ранее сегодня вечером в твоей комнате, когда мы говорили о том, что твои братья сделали со мной, ты прокомментировал, что они знают, что ты чувствуешь ко мне, и... что это значит? Что ты чувствуешь ко мне?

Маркус устраивается подо мной и притягивает меня немного крепче, прежде чем опустить подбородок и прижаться губами к моим волосам. Он долго не двигается, и тишина быстро заполняет воздух, пока он думает, что сказать, стараясь не смягчать свои слова.

— Я не хочу, чтобы это причинило тебе боль, но я, черт возьми, не знаю. Я не влюблен в тебя, если это то, о чем ты спрашиваешь, но я знаю, что если бы ты умерла или сбежала, это убило бы меня. Я никогда раньше не был влюблен, я не знаю, как это должно быть, но просто знай, что ты значишь для меня намного больше, чем кто-либо другой, кто когда-либо переступал порог этой двери. Ты кое-что значишь для меня, Шейн. Кое-что важное, и я не хочу это упускать.

Я киваю, прижимаясь к нему, его слова посылают волну тепла по моему телу.

— Хорошо, — говорю я ему, чувствуя, что проваливаюсь в беспамятство. — Но если бы это изменилось, если бы что-то случилось, и ты вдруг не почувствовал необходимости держать меня рядом, ты бы дал мне знать?

— Этого не случится, — говорит он так чертовски уверенно. — А теперь спи, у тебя была долгая ночь.

13

13

РОМАН

РОМАН

След от укуса Шейн остается на моей руке, и я смотрю на идеальный оттиск ее зубов, синяки и шрамы, леденящее душу напоминание о том аде, через который она прошла от моих рук шесть дней назад.

Я - самое ужасное, что с ней когда-либо случалось. Я знал, что этот мир убьет ее, просто не ожидал, что это произойдет так скоро и от моей руки. Она должна была процветать здесь, она должна была быть нашей гребаной королевой, а теперь она даже не может взглянуть на меня.

Что, черт возьми, я наделал? Она кричала, пока у нее не сдали легкие, она плакала и умоляла нас выслушать, умоляла нас остановиться, но я этого не слышал. Я не мог видеть сквозь собственную ярость, что она говорит правду, что она прикрывает наши спины точно так же, как мы должны были прикрывать ее. Все, что я мог видеть, это истекающего кровью Маркуса на ее кровати, Леви -прижимающего руки к его груди, изо всех сил пытающегося сохранить ему жизнь, и убегающую Шейн с одним лишь страхом в глазах.

Я даже не остановился, чтобы усомниться в этом. Мой разум был настроен решительно. Она сделала это и должна заплатить.

Я все еще чувствую тепло ее крови на своих руках, когда вытащил осколок стекла из ее живота, давление ее тела, извивающегося подо мной, когда я удерживал ее, чтобы Леви сделал ей больно. Эти образы проносятся в моем сознании подобно потокам, постоянно поднимаясь и угрожая затянуть меня под свою пенистую поверхность. Те же самые крики, от которых я получал удовольствие, преследуют меня, напоминая о том, что я натворил.

В свое время я убил бесчисленное множество людей. Я видел, как они захлебывались собственной кровью, чувствовал запах страха в воздухе, когда их жизни были жестоко отняты, и мне это чертовски нравилось. Я всегда смывал кровь со своих рук и переходил к следующей жертве, но я не могу этого сделать сейчас, только не с Шейн. Ее кровь запятнала мои руки, и сколько бы я ни оттирал ее, следы никогда не исчезнут.

Она заслуживает гораздо лучшего, чем этот мир, но я никогда не отпущу ее. Не сейчас не после того, как почувствовал вкус этих губ на своих. Я увяз слишком глубоко, и хуже всего то, что она даже не знает. Она понятия не имеет, какое влияние оказывает на меня и моих братьев, даже на Маркуса. Он никогда не признается ей, насколько глубока его привязанность. Черт возьми, этот ублюдок даже сам этого не знает. Он влюблен в нее и ни хрена не понимает, потому что его никогда не учили, что значит любить.

Нас приучили верить, что любить - значит быть слабыми. Это одна из причин, по которой мой отец забрал у меня Ариану. Мы были слишком близки, слишком реальны, и он, блядь, не мог этого вынести. Какой это был, блядь, жестокий урок.

Пытаясь отогнать навязчивые мысли на задний план, я сосредотачиваюсь на следе от укуса Шейн. Он все еще красный и воспаленный, даже спустя столько дней. Но с того момента, как Маркус проснулся и подтвердил, что она говорила правду, этот укус служил постоянным напоминанием, ни на мгновение, не позволяя мне забыть о том, что я сделал.

Этот след от укуса служит символом слабости, обещанием заслужить ее прощение, клятвой быть лучшим мужчиной для нее. Не то чтобы она когда-нибудь приняла бы меня после того, что я сделал, но у меня нет ничего, кроме времени, чтобы загладить свою вину перед ней, быть всем, что ей нужно в этом мире, пока она, наконец, не увидит, насколько чертовски хорошим я мог бы быть. Теперь она вошла во вкус. Я почувствовал, как она растаяла в моих объятиях, как впитала мой поцелуй, словно это были ее последние мгновения на земле, и готова ли она признать это или нет, она что-то чувствует ко мне, и именно поэтому мне невыносимо видеть, как ее укус исчезает с моей руки.

Макая иглу тату-машинки обратно в маленькую чернильницу, я сразу же возвращаюсь к работе. Наслаждаясь болью от тонкой иглы, впивающейся в мою кожу, я начинаю свой набросок, более чем когда-либо полный решимости видеть эту отметину на своей руке до конца своих дней.

Я никогда не забуду, что я с ней сделал, и это послужит мне напоминанием о ее боли, напоминанием о том, что я отнял у нее.

Черт, одно только выражение ее глаз, когда она укусила меня, будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь. Я мог бы отстраниться, но даже заставляя ее испытывать эту ужасную боль, я все равно хотел предложить ей хоть малейшее облегчение. Насколько это, блядь, отвратительно? Я хотел, чтобы она наказала меня. Я хотел, чтобы она выместила свою боль на мне, и я, черт возьми, сделаю это снова.

Проходят минуты, пока я фиксирую каждую мельчайшую деталь ее укуса, следя за тем, чтобы покраснение и вмятины были там, где надо, поскольку тяжесть вины за то, что я натворил, давит мне на плечи. Я ни хрена не хочу пропустить, когда дело доходит до этой татуировки. Она должна идеально отражать, насколько это было хуево.

Я уже наполовину затеняю глубокие борозды, оставленные ее зубами, когда что-то привлекает мое внимание, и я поднимаю взгляд на дверь своей спальни и обнаруживаю, что Шейн заглядывает внутрь. Ее плечо прижато к дверному косяку, выражение лица расслабленное, но напряженность в ее глазах говорит мне, что это совсем не так.

Я перестаю делать тату, чтобы не испортить ее, и продолжаю пристально смотреть на нее, внутри меня нарастает нервозность. Раньше я мог читать ее как гребаную книгу, но на этой неделе она была такой замкнутой. Она для меня гребаная загадка, и появление ее в моей спальне - пока что самая большая тайна.

Она смотрит на меня с опаской, и не секрет, что она не уверена, стоит ли ей здесь находиться. Она мне больше не доверяет, и я, блядь, ее не виню. Раньше она смотрела на меня так, будто я храню тайны мира, но теперь в ее потрясающих голубых глазах нет ничего, кроме темноты и боли, и это убивает меня.

— Что тебе нужно? — Спрашиваю я, делая все возможное, чтобы в моем голосе не было обычной резкости, желая, чтобы она знала, что, несмотря ни на что, ей рады. Но, если быть до конца честным, для меня не естественно звучать угрожающе.

Ее взгляд опускается на мою руку, и в ее глазах мелькает намек на сожаление, сожаление, которое я не совсем понимаю. — Что ты делаешь? — Нерешительно спрашивает она, хмуря брови и медленно делая еще один шаг в мою комнату.

Я поворачиваю руку так, чтобы она могла ясно видеть свой идеальный след, оставшийся на моей коже навечно.

— Я не мог допустить, чтобы это исчезло.

Ее глаза расширяются от ужаса, когда она врывается в мою комнату, хватает меня за руку и вытягивает ее перед собой, чтобы лучше видеть.

— Это мои зубы? Что, черт возьми, с тобой не так? Зачем ты это сделал? — Визжит она, с громким стуком опуская мою руку обратно на стол, отчего маленькие чернильницы дребезжат. — Ты с ума сошел? Подожди, конечно, ты сумасшедший. Что за гребаный глупый вопрос.

Я приподнимаю бровь, терпеливо ожидая, когда она выложит все, и только когда я думаю, что она закончила, даю ей свое объяснение.

— Это напоминание, — говорю я ей. — Когда я смотрю на отпечаток твоих зубов, я вижу боль в твоих глазах так ясно, как будто это происходит прямо у меня на глазах. Я не хочу забывать, что я сделал с тобой, Шейн. Я не позволю, чтобы это со временем было замято под ковер. Вот это, — говорю я, указывая на полузатененную работу, — это гарантия того, что я никогда не облажаюсь, как делал раньше. Это мотивация, которая мне нужна, чтобы быть лучше, добиваться большего успеха.

Шейн сжимает челюсть и отводит взгляд, не желая встречаться со мной взглядом.

— Я все еще думаю, что у тебя крыша поехала, — бормочет она, не готовая говорить со мной на таком глубоком уровне, и кто, черт возьми, станет ее винить?

Мой тяжелый взгляд задерживается на ее лице до тех пор, пока у нее не остается выбора, кроме как посмотреть в мою сторону.

— Почему ты здесь, Шейн?

Она тяжело сглатывает, и в ее затравленном взгляде мелькает нервозность.

— Я, ммм ... у меня кое-что на уме, — объясняет она. — И я не хочу, чтобы мне отвечали какую-то чушь, танцуя вокруг да около. Мне нужна холодная, суровая правда.

Я сижу, терпеливо ожидая, пока она размышляет, хватит ли у нее смелости спросить меня о том, что ей нужно знать. Проходит мгновение, и я выгибаю бровь, когда слова не слетают с ее губ.

— В чем дело? — Спрашиваю я, возвращаясь к своему обычному беззаботному тону.

Она выдыхает и устремляет на меня тяжелый взгляд, только выглядит она как волчонок, пытающийся зарычать.

— Почему ты сказал мне, что Маркус мертв?

Я выпрямляю спину, и мышцы напрягаются, когда я смотрю на нее. Я ожидал многого, что сорвется с ее губ, но не этого, по крайней мере, пока. Рано или поздно она должна была прийти за ответами, но я был уверен, что она еще не готова. Черт, может, это и до сих пор не так, но я не собираюсь отказывать ей, только не после того, что я сделал.

Глядя ей прямо в глаза, я говорю ей холодную, суровую правду именно так, как она просила, зная, что это не то, что она хочет услышать.

— Я должен был знать, в чем заключается твоя преданность, — говорю я ей. — Мне нужна была твоя грубая, честная реакция на известие о смерти Маркуса. Мне нужно было увидеть, как это ранило тебя и ранило ли вообще.

Ее глаза ищут мои, она недоверчиво качает головой.

— Ты гребаный монстр, — бормочет она, ее голос понижается до низкого шепота.

Я киваю, зная это слишком хорошо.

— Да, это так.

— Итак, что случилось? — спрашивает она. — Мое горе было недостаточно правдоподобным? Неужели слез и душевной боли было недостаточно, чтобы убедить тебя? Я была в ужасном состоянии, и все же ты все еще сомневался во мне.

Вздернув подбородок, я позволяю ей увидеть ужас в глубине моих глаз.

— Я действительно сомневался в тебе, — говорю я ей, медленно поднимаясь и направляясь к ней. Она отступает на шаг, прежде чем решает стоять на своем, на каком-то уровне зная, что я не собираюсь причинять ей боль. — Я не доверял тебе. Я усомнился в твоей преданности и хотел увидеть, что тебе будет больно так же, как мне.

Она хмурит брови, и страх мгновенно исчезает из ее взгляда, только чтобы смениться замешательством.

— Так же как тебе? Что это должно значить? — требует она, становясь немного прямее. — С Маркусом все было в порядке, и ты это знал. Из-за чего тебе должно было быть больно? Из-за меня? Потому что я снова пыталась сбежать? Потому что я позволила себе сблизиться с твоими братьями, но не с тобой? В этом нет никакого гребаного смысла. Тебе не из-за чего было страдать, кроме твоих собственных чертовых действий.

Я сжимаю челюсть, когда ее слова задевают что-то твердое внутри меня, что-то, во что я отказываюсь верить, что оно существует. Я подхожу ближе, ненавидя то, как ясно она может видеть сквозь жесткую внешность, над совершенствованием которой я работал годами.

— Зачем ты на самом деле здесь? — Требую я, прищурившись, глядя в ее голубые глаза и чувствуя, как гнев поднимается высоко в моей груди, только гнев направлен на меня самого за то, что я не смог скрыть настоящего мужчину, который сидит глубоко, человека, которого мой отец заставил меня похоронить.

Шейн снова смотрит на меня, не отступая от безжалостного жестокого взгляда, направленного в ее сторону.

— Я хочу, чтобы ты потренировал меня.

Я усмехаюсь.

— Ты, блядь, шутишь, да? Зачем мне это делать?

— Потому что я попросила тебя об этом, — кипит она, подходя ближе ко мне и сильно толкая меня в грудь. — Потому что, несмотря на то дерьмо, через которое ты заставил меня пройти, у меня все еще есть воля к выживанию.

— Нет.

— Это не переговоры, — говорит она мне. — Ты прикасаешься ко мне, а взамен учишь меня выживать. Я не ожидаю, что научусь расправляться с кем-то вроде тебя, кто тренировался всю свою жизнь, но, по крайней мере, ты научишь меня уклоняться, чтобы такие придурки, как ты, больше не смогли причинить мне боль.

Я качаю головой. После того дерьма, которое устроили ей братья Миллер, у меня были все намерения обучить ее, но не сейчас. Она не готова. Я протягиваю руку и провожу пальцами по ее плечу, наблюдая, как она вздрагивает от моего прикосновения и отстраняется.

— Как, черт возьми, ты ожидаешь, что я буду тренировать тебя, когда ты не можешь вынести мысли о моих прикосновениях? — Я хватаю ее за талию и сильно притягиваю к своей груди, мгновенно ощущая сладкий вкус невинности, которую я так сильно хочу разрушить. — Тебе невыносимо находиться рядом со мной, и все же ты хочешь, чтобы я швырял тебя по тренировочному ковру, подкрадывался сзади и ставил тебя в ситуации, похожие на ситуацию будто ты заложница, и тебе нужно выбираться? Ты слишком слаба. Ты не готова.

— Мне все равно, — кипит она, поднимая руки между нами и отталкиваясь от моей груди, заставляя себя освободиться. — Я разберусь с этим, но чего я не сделаю, так это не уйду отсюда, не получив именно того, что я хочу.

— Ты сама не знаешь, чего хочешь.

Она прищуривает глаза, и если бы взгляды могли убивать, я бы уже был мертв.

— Не делай вид, что тебе что-то известно о том, чего я хочу.

— Я почувствовал твои губы на своих, — говорю я ей, снова подходя к ней в плотную, отказываясь оставлять ей какое-либо личное пространство, но, черт возьми, это она настаивает, что справится с этим. — Я почувствовал, как твое тело растворилось во мне. Я запомнил твой стон. Я точно знаю, чего ты хочешь.

— Хорошая работа, — выплевывает она. — Ты смог прочитать реакцию моего тела на тебя, но это ничем не отличается от того, как оно реагирует на Маркуса или Леви. Поздравляю, в тебе нет ничего особенного, просто ты один из многих. Единственная разница в том, что они имели меня, пробовали меня на вкус, чувствовали, как я кончаю на их твердые, как камень, члены, в то время как ты можешь только мечтать об этом.

Черт возьми, моя маленькая Императрица играет на убой, и, черт возьми, это ужалило, как гребаная сука, но ничто и никогда не заставляло мою кровь кипеть сильнее.

— Вот в чем дело, — продолжает она. — Мы с тобой оба знаем, что, если бы Маркус мог, я бы попросила его, но он не может, по крайней мере, не сейчас. Я не буду просить Леви, потому что этот ублюдок только вываливает на меня все свои дерьмовые чувства и вину, а я и близко не готова к тому, чтобы мне это навязывали. Итак, ты - все, что у меня осталось. Ты - задумчивый засранец, который сам себя боится. Мы гарантировано сможем сделать это без того, чтобы ты умолял меня простить тебя. Ты - мой лучший шанс, поэтому будешь тренировать меня так же, как и любого другого.

— А когда я прикоснусь к тебе?

— Я испугаюсь, — выплевывает она в ответ. — Я буду помнить, что ты сделал со мной, и я буду ненавидеть каждую гребаную секунду этого, но, черт возьми, я надеюсь, что каждый раз, когда я отворачиваюсь от тебя, это заставляет тебя чувствовать себя дерьмово. Если ты сделаешь это и тебе каким-то образом удастся научить меня, как ускользать от таких людей, как ты, тогда я, возможно, даже подумаю о том, чтобы снять тебя с крючка.

Я хмурюсь, и выдерживаю ее пристальный взгляд.

— Ты же не всерьез, — бормочу я. — Ты простишь меня?

Она качает головой, ее глаза сужаются до смертоносных щелочек.

— Ну вот, ты снова сомневаешься в моих словах, — кипит она. — Но это не то, что я сказала. Я сказала, что сниму тебя с крючка. Я ни хрена не говорила о том, что прощу тебя, и ты был бы дураком, если бы предположил, что я когда-нибудь смогу.

Я долго выдерживаю ее взгляд, прежде чем, наконец, обреченно вздыхаю.

— Хорошо. Мы начнем на следующей неделе, как только тебе станет лучше.

— Нет, — огрызается она. — Мне надоело откладывать это. К черту швы. Я хочу быть готовой. Мы начинаем сегодня вечером. — Затем, не сказав больше ни слова, она поворачивается и выходит за дверь.

Я смотрю ей вслед в полном недоумении. Никто никогда не врывался сюда с требованиями и не выходил сухим из воды, не потеряв при этом своей жизни... или, по крайней мере, нескольких пальцев. И все же каким-то образом ей удается растоптать меня, и я позволяю этому случиться.

Гребаный ад.

Опустившись обратно в кресло, я беру свою тату-машинку как раз в тот момент, когда на столе рядом со мной звонит телефон, и вот так все мое гребаное настроение рушится. Имя моего отца высвечивается на маленьком экране. На мгновение я задумываюсь о том, как сладко было бы швырнуть телефон через всю комнату и смотреть, как он разбивается о твердые каменные стены замка. Но потом мне придется заказать новый телефон и пройти долгий, болезненный процесс восстановления данных со старого, и, честно говоря, к черту все это. Нет ничего более утомительного, чем запоминать свой гребаный пароль, а затем пытаться разобраться с чертовым облаком.

Вздохнув, я откладываю тату–машинку и беру телефон, поднимаясь со своего места, когда нажимаю “принять” и подношу телефон к уху.

— Отец, — ворчу я, когда Леви появляется в дверях и наблюдает за мной прищуренным взглядом, ненавидя звонки моего отца так же сильно, как и я.

Я включаю громкую связь, чтобы Леви мог слышать, пока я шагаю к окну своей спальни, глядя на обширные владения, которые одновременно являются нашей тюрьмой.

— Скажи мне, что ты не настолько гребаный идиот, чтобы убить собственного чертова кузена. Это все пропитано твоим зловонием.

Я оглядываюсь на Леви и замечаю ухмылку на его губах.

— О чем, черт возьми, ты говоришь? — Я плююсь, мысленно кипя от его тона. — Какого кузена? Мы никого не убивали... ну, по крайней мере, никого важного для тебя.

— Антонио, — бормочет мой отец. — Он был убит во владениях своего отца прошлой ночью. Ты уверен, что не имеешь к этому никакого отношения?

— Ты имеешь в виду в моих владениях? — Я спрашиваю. — Но скатертью дорога этому маленькому засранцу. Он сам напросился, особенно после того, что он с нами сделал. Если бы я только мог добраться до него первым. Это позор, я ждал того дня, когда мне придется лишить его жалкой жизни.

— Он сам напросился? — он повторяет, как будто я говорю на другом гребаном языке. — Что, черт возьми, ты хочешь этим сказать?

Леви шагает вглубь моей комнаты, засовывая барабанные палочки в задний карман джинсов.

— Наверное, трахнул не ту сучку, — объясняет он. — Ты же знаешь, что он был занят женой Роналду, верно? Это был только вопрос времени. Ты же знаешь, каким становится Роналду, когда кто-то посягает на то, что принадлежит ему.

— Роналду? — Спрашивает отец, мысль о том, что кто-то из наших многочисленных кузенов имеет к этому какое-то ебаное отношение, не укладывается у него в голове. Такое дерьмо, как это, вызовет адскую цепную реакцию. — Ты уверен?

Леви ухмыляется, когда его ядовитый взгляд скользит, по-моему.

— Так же уверен, как и в том, что однажды я положу конец твоей жалкой жизни.

Аааа, блядь. Этому жалкому идиоту просто необходимо было выйти за рамки дозволенного. Ему просто чертовски повезло, что мой отец слишком занят, пытаясь придумать, как разобраться с этим беспорядком, прежде чем он превратится в гребаную кровавую бойню. В конце концов, как только новости дойдут до отца Антонио, он будет жаждать крови Роналду, а как только Роналду похоронят, его отец придет за отцом Антонио. Это будет похоже на гребаное волшебство - наблюдать, как один за другим они будут падать, как гребаные мухи, пока никого не останется. Моим братьям и мне даже не придется пошевелить чертовым пальцем.

Мой отец пропускает комментарий Леви мимо ушей.

— Что у вас с этими новыми производителями? У вас остался всего один день. Вам лучше разобраться с этим.

Я закатываю глаза и вздыхаю.

— Мы нашли одного из его дилеров. Но дальше тупик. Он не захотел назвать нам имя, поэтому мы его прикончили, — говорю я, вспоминая своего старого дилера Джулиуса, который на собственном горьком опыте узнал, что значит воровать у нас. Хотя, это позор, потому что он был чертовски хорошим дилером. Давайте просто надеяться, что его новый приемник сможет дергать за те же ниточки и даже больше, но, если он обманет меня, его постигнет гораздо худшая участь, чем его босса до него.

— Черт, — бормочет отец. — Осталось двадцать четыре часа, парень. Не испорти все.

Линия обрывается, и я поворачиваюсь к Леви с ухмылкой на лице.

— Ты слышал его. У нас есть двадцать четыре часа непрерывной свободы. Нам лучше их использовать.

Его глаза темнеют точно так же, как мои, и на краткий миг укол вины пронзает мою грудь при мысли о том, что я оставляю Маркуса здесь, но он будет более чем не против, если Шейн составит ему компанию в его постели. Хотя, она наверняка разозлится, когда я не появлюсь на сегодняшней тренировке. Она думает, что справится с этим, но она даже отдаленно не готова. Уходя сейчас, я оказываю ей услугу.

— Давай, блядь, сделаем это, — говорит Леви, и мгновением позже мой тату-машинка заменена на пистолет, и я выхожу за гребаную дверь, более чем готовый напомнить этому городу, кому он, блядь, принадлежит.

14

14

ШЕЙН

ШЕЙН

Огромный волк раздавливает меня, когда опускает свое тяжелое тело мне на колени и устраивается как дома. Его брат... или сестра, запрыгивает на диван рядом со мной и накрывает меня как одеялом, они вдвоем почти душат меня.

— Какого хрена ты делаешь? — Требую я, ненавидя то, что мне вроде как нравится, когда они отдают предпочтение мне, а не своим чертовым, психованным хозяевам.

Я высвобождаю значительную часть своего тела и смотрю вниз на больших ублюдков.

— Вам, ребята, просто нужно, чтобы кто-то любил вас, не так ли? — Спрашиваю я, чувствуя, что мое дерьмовое настроение медленно начинает улетучиваться. Я должна была начать тренироваться с Романом вчера вечером, так что вполне естественно, что мне захотелось придушить этого ублюдка, когда я пришла на тренировку, на которую он совершенно не собирался приходить. Я кипела из-за этого всю ночь, ну, пока Маркус не предложил мне занятие получше. Но, черт возьми, этот засранец получит новую порцию, как только я его увижу.

Они отсутствовали всю ночь, и, по словам Маркуса, у них было несколько старых друзей, которые забыли, как это волнующе - провести с ними ночь. Естественно, пришло время им напомнить, и я не смогла сдержать холодок, пробежавший по моей спине. Я слишком хорошо знакома с их дружелюбием и никому не желаю этого. Я не видела их все утро, так что предполагаю, что они все еще сводят счеты, но в тот момент, когда они вернутся, Роман получит чертовски хорошую взбучку, и это будет лучшее время в моей жизни.

Волки смотрят на меня снизу вверх, как на какую-то приемную мать, пытающуюся принять их как своих, и когда я откидываюсь на спинку дивана, довольная тем, что меня раздавливают их огромные размеры, я рукой зарываюсь в их густой мех, почесывая им головы.

— Так, типа… мы уже друзья? — Спрашиваю я, только чтобы получить резкий взгляд от того, кто лежит у меня на коленях, молча говоря мне заткнуться нахуй.

Я закатываю глаза и толкаю его локтем, но он не двигается ни на дюйм.

— Послушай, ты, большой щенок-убийца, если ты собираешься использовать меня как собачью постель, то меньшее, что ты можешь сделать, это не быть маленьким дерьмом, — говорю я ему, когда в воздухе разносится отвратительный, острый запах. — О, черт возьми, нет, — кричу я, задерживая дыхание, когда щенок-убийца поднимает голову, смотрит мне прямо в глаза и высовывает свой дурацкий язык, его глаза искрятся смехом.

Запах разносится по комнате, поглощая меня своим слишком сильным зловонием, и я не могу сдержать рвотный позыв.

— Ладно, ублюдки. Отстаньте от меня.

Я упираюсь руками им в бока и толкаюсь, пока они, наконец, не понимают, что нужно дать мне пространство. Они не торопятся спускаться вниз, стараясь показать, насколько они недовольны сложившейся ситуацией. Когда я, наконец, поднимаюсь на ноги и выбегаю из комнаты, чтобы глубоко вдохнуть чистый воздух, они бегут за мной.

— Ради всего святого, что не так с вашими кишками? — Спрашиваю я, входя в огромный обеденный зал, а два волка следуют за мной по пятам.

Я врываюсь в большие двойные двери, и, как всегда, в это время дня, на длинном дубовом столе расставлено множество блюд. Мой желудок урчит от доносящегося запаха. Уже далеко за полдень, а я все утро просидела в гостиной, ожидая, когда Роман и Леви вернутся домой после ночи веселых убийств. Я была слишком зла на них, чтобы беспокоиться о завтраке, но теперь я едва могу дождаться.

Последние несколько дней я ела мягкую пищу, поскольку это все, с чем смогли справиться мое пересохшее горло и желудок, но я завязала с этим дерьмом. Если я собираюсь вернуться к прежнему образу жизни и научиться процветать, то мне нужно начать правильно питаться.

Наполнив свою тарелку и опустив задницу на любимое место Романа, я набрасываюсь на еду, запихивая ее в больное горло и усыпляя дракона, который живет внутри. Я съедаю половину, когда мое внимание привлекает движение справа от меня, и я нахожу двух волков, терпеливо сидящих и пускающих слюни над моим обедом.

Я выгибаю бровь, и я оглядываюсь на стол.

— Вы, ребята, голодны или что-то еще?

Тот, что побольше, встает, его глаза расширяются от волнения, которое, кажется, пульсирует в нем.

— Ну, черт, ты должен был что-нибудь сказать. — Я встаю и просматриваю ассортимент, задаваясь вопросом, из чего состоит вкусное блюдо для волка. Я имею в виду, что, вероятно, мне следует отказаться от салатов и выбрать хорошие сочные стейки. Держу пари, они оценят это дерьмо по достоинству.

Я наполняю несколько тарелок и ставлю их на пол, уверенная, что у них, вероятно, где-то здесь есть свои миски для еды. Один волк встает, едва давая мне шанс убраться с его пути, прежде чем он врывается со своими острыми зубами, в то время как другой терпеливо ждет, не торопясь.

Оглядывая комнату, я проверяю наличие мисок для воды и усмехаюсь про себя, когда нахожу две простые белые миски для собак под одним из множества впечатляющих каминов. Схватив фломастер с длинного стола позади меня, я подхожу к их пустым мискам из-под воды и беру их.

Усмехаясь про себя, я пишу ‘ДИЛ’ и ‘ДОУ’ на мисках, до краев наполняю их водой и ставлю обратно.

— Ну вот и все, — говорю я, гордясь своей работой и еще больше тем, что у больших волков наконец-то есть имена. В конце концов, эти волки - больше, чем просто оружие, они наши домашние животные, а всех домашних животных нужно любить и заботиться о них.

Более крупного и энергичного из них с иссиня-черным мехом и вонючими кишками будет звать Дил, а его брата - или, может быть, сестру - более спокойного и терпеливого, с более мягким лицом, теперь будут звать Доу. Вместе они станут знаменитыми волками Дил и Доу ДеАнджелис, которых боятся все, кто осмеливается встать у них на пути.

Я смеюсь про себя, возвращаясь к своему недоеденному обеду, когда по замку разносятся знакомые звуки барабанов Леви, и мои глаза расширяются.

— ВОТ УБЛЮДКИ!

Дил и Доу едва обращают на меня внимание, когда я вырываюсь из столовой и несусь вверх по лестнице, испытывая облегчение, когда мой живот перестает кричать на меня. С той ночи прошла неделя, и, хотя боли все еще много, моя повседневная рутина стала намного проще.

Следуя за боем барабанов, я врываюсь в спальню Леви без стука. На самом деле я никогда здесь не была и уверена, что комната полна всевозможных секретов, которые я буду более чем счастлива исследовать в другой раз. А сейчас этому ублюдку нужно надрать задницу.

Как только дверь распахивается, он прекращает играть и смотрит в мою сторону, и на мгновение я замираю от редкого вида его раздетого тела. Его тело не похоже ни на что, что я когда-либо видела. Такое широкое и подтянутое. Он - произведение искусства с этими потрясающими татуировками, и у меня слюнки текут при виде этого.

— Где, черт возьми, ты был? — Я требую ответа. — И что более важно, где, черт возьми, твой придурок брат? Я часами сижу с этими здоровенными волками в гостиной и жду вас, придурки.

Словно не осознавая, что делает, он снова начинает тихонько барабанить, чтобы было легче поддерживать беседу.

— Мы дома уже как несколько часов, — говорит он, чувствуя, как мышцы на его руках перекатываются, изгибаются и подпрыгивают при каждом ударе.

— Нет, не были, — парирую я в ответ. — Я бы увидела, как вы вошли.

Он пожимает плечами, прежде чем подмигивает, а его губы растягиваются в дьявольской ухмылке.

— Вошли через задний ход.

Я сжимаю челюсть, закрываю глаза и пытаюсь не поддаваться его дьявольскому обаянию.

— Задний ход? — Я визжу. — Что, черт возьми, с вами не так? Кто так делает?

Он хмурит брови, когда ногой начинает играть на басу, колено медленно покачивается, а глаза по-прежнему прикованы ко мне.

— В чем дело, Шейн? — Спрашивает он, когда я вижу, как мягко колышется его член сквозь серые треники, когда его колено подпрыгивает.

Мой взгляд опускается вниз по его телу, я быстро становлюсь загипнотизированной этим зрелищем и внутренне ненавижу себя за то, что мое влечение к нему так чертовски очевидно. И черт возьми, я совсем забыла, насколько я была без ума от этого парня на барабанах. Может быть, дело в том, что он бьет по ним с такой решимостью, что я чувствую вибрации прямо в своем теле... или, может быть, дело просто в его члене.

Даже не осознавая этого, я придвигаюсь к нему ближе.

— Я, ммм… Роман, — говорю я, совершенно сбиваясь с толку и пытаясь вспомнить, какого черта я так разозлилась на них. Ну знаете, помимо всей этой истории с пытками. — Он должен был тренировать меня прошлой ночью. Мне нужно знать, как защитить себя.

Леви проводит языком по своим полным губам, когда его взгляд опускается вниз по моему телу, наблюдая за тем, как я реагирую на него.

— Он не упомянул об этом, — объясняет он. — Прошлая ночь была нашим последним шансом на свободу. Наш отпуск от отца заканчивался. Нужно было использовать это время с толком.

Я скрещиваю руки на груди и с трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

— И вы использовали? — Бормочу я, мой голос едва слышен из-за барабанной дроби Леви, которая становится быстрее, громче и более беспорядочной, басы вибрируют прямо у меня в груди.

— А ты как думаешь? — бормочет он, в его глазах разгорается желание. — Разве я когда-нибудь упускал возможность?

К черту все. Почему я снова его ненавижу?

Я подхожу еще ближе, обхожу его площадку, провожу пальцами по прохладным барабанам, задерживая дыхание, когда палочки опускаются рядом с моими пальцами, с силой отскакивая от барабана. Жар заливает меня, и я знаю, что ни за что на свете не смогу устоять перед ним.

— Что ты делаешь? — осторожно спрашивает он, видя то же желание в моих глазах. Он качает головой, слишком хорошо понимая, к чему это ведет, но, в отличие от меня, у него хватает самообладания, чтобы сдерживаться, хотя я и не думаю, что он хочет этого. — Не надо, Шейн. Ты этого не хочешь.

— О, но я хочу, — мурлычу я, позволяя своим пальцам опуститься к центру груди и медленно провожу между грудью, раздвигая шелковый материал моего халата. Он спадает с моего плеча, и легкий ветерок из маленького открытого окна касается моей кожи.

Я развязываю маленький кушак на талии и позволяю шелку упасть прямо с моего тела, растекаясь по полу у моих ног, прежде чем переступить через него и медленно обойти Леви. Пальцем нежно касаюсь верхней части его ладони, когда его барабанная дробь замедляется, отвлекаясь на мое прикосновение.

Кисть провожу по его сильной руке, свободно струясь по теплой коже, пока я не достигаю его плеча. Я подхожу прямо к нему сзади и прижимаюсь всем телом к его спине, закрывая глаза от сильного удовольствия чувствовать его таким. Несмотря на то, что каждая моя мысль твердит мне, что я должна отстраниться от него, что я должна испытывать отвращение к самой себе, я просто не могу. Он держит меня именно там, где хочет, и я не посмею остановиться, не сейчас, не до тех пор, пока он не насытит меня больше, чем я хочу, и мои колени не задрожат подо мной.

Рукой я скольжу по его плечу к широкой груди, и я чувствую, как его сердце бьется как вызов, заставляя мое биться намного быстрее, и, черт возьми, я здесь ради этого.

— Шейн, — бормочет он с явным предупреждением в голосе.

— Я хочу, чтобы ты трахнул меня, пока играешь на своих барабанах, Леви, — говорю я ему, наклоняясь к нему и чувствуя, как мои сиськи прижимаются прямо к его спине. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня так чертовски сильно, что я забуду, почему ненавижу тебя.

— Тебе невыносима мысль о моих прикосновениях, — напоминает он мне. — Как, блядь, ты думаешь, что я дам тебе то, что тебе нужно?

— Как я и говорила, — говорю я, опуская руку к его спортивным штанам и ощущая его твердый как камень член через мягкий материал. Я просовываю руку внутрь и обхватываю пальцами его толстый член. — Дай мне то, что я хочу. Заставь меня забыть, почему я ненавижу твои прикосновения. Замени эти воспоминания чем-нибудь таким, что заставит меня кричать по совершенно новой причине.

Я рукой двигаю вверх-вниз, и мы оба стонем, когда я отстраняюсь от него и поворачиваюсь к нему боком, моя грудь оказывается на уровне его полных губ.

— Однажды ты сказал мне не играть с тобой в игры. Если я чего-то хочу, мне нужно попросить об этом. Ну вот я здесь, Леви. Я прошу и не собираюсь просить снова. Итак, что это будет? Трахнешь меня, пока играешь, или я пойду и трахну Маркуса вместо тебя. Выбирай сам.

Я кулаком сжимаю вокруг его члена, прежде чем сделать паузу, в воздухе витает безмолвная угроза, которую, я знаю, он не сможет принять.

— Блядь, — ворчит он, откидываясь назад и обвивая рукой мою талию, и одним легким движением поднимает меня к себе на колени, чтобы я удобно устроилась на нем, а моя голая киска прижалась прямо к его пульсирующему члену.

— Когда ты выбежишь отсюда, ненавидя меня, помни, что ты сама напросилась на это.

— Я бы сказала, что доверяю тебе, но ты не услышишь.

Леви сжимает челюсть, когда его рука снова сжимается вокруг моей талии, слегка приподнимая меня, когда он снимает спортивные штаны, позволяя своему толстому члену высвободиться. Он выпрямляется, и я чувствую, как кончик его члена медленно движется вокруг моего входа, смешиваясь с моей влажностью и доказывая, как сильно я этого хочу.

Без предупреждения он опускает меня обратно, и его толстый член погружается глубоко в меня, широко растягивая, когда из глубины моей груди вырывается удовлетворенный стон.

— О, черт, — бормочу я, руками обвивая вокруг его шеи и крепко вцепляюсь, в то время как ногами обхватываю его талию, удерживая себя на месте.

Его колено подпрыгивает подо мной, когда его нога ударяет по басовому барабану, и я ахаю, его член вздрагивает глубоко внутри меня, когда мое тело подпрыгивает, импульс от его колен скользит вверх и вниз по его члену с жестоким наслаждением.

Леви не пропускает ни единого такта, повторяя это снова и снова, прежде чем взяться за барабанную палочку и погрузиться в свой опьяняющий ритм. Его тело напрягается вокруг меня, изгибаясь и перекатываясь с каждым отработанным движением, когда я подпрыгиваю на его члене.

От его низких стонов у меня по спине пробегают мурашки, и я чувствую себя женщиной больше, чем когда-либо прежде. Я сжимаю свою киску, позволяя ему почувствовать, насколько сильно я могу его сжать.

— Черт, Шейн, — рычит он, когда я запрокидываю голову назад, практически повисая на его сильной шее, выгибаю спину и приподнимаю свои сиськи.

Его взгляд опускается на мое тело, проходя мимо моих дико подпрыгивающих сисек, прежде чем посмотреть вниз, между нами, туда, где мы соединяемся, наблюдая за тем, как моя киска двигается по нему, покрывая его член своими сладкими, блестящими соками. И точно так же его опьяняющий ритм поднимается на ступеньку выше, принося с собой совершенно новую интенсивность.

— ЛЕВИ! — кричу я. — ДА.

Бас. Силок. Хай-Хэт. Бас. Бас. Силок. Там-Тамс. И, черт возьми, он снова бьет по этому басу.

Моя киска сжимается, напряжение внутри меня быстро нарастает, когда он миллион раз доказывает, что все именно так, как я всегда думала. Это чертовски превосходно, и, черт возьми, я едва могу дышать.

Наши тела покрываются потом, и одним быстрым движением Леви притягивает мое тело обратно к своему, прижимая меня прямо к нему. Мои губы опускаются к его шее, пробуя его на вкус, целуя и наслаждаясь тем, как он стонет, когда мой язык скользит по его теплой коже. Я прикусываю, не настолько сильно, чтобы пошла кровь, но достаточно, чтобы дать ему понять, как сильно я в этом нуждаюсь, и, черт возьми, он знает, как удовлетворить женщину.

Его член врезается глубоко в меня, и без предупреждения или даже мысли о моем ноющем клиторе я кончаю, его безжалостный член доставляет мне удовольствие наилучшим из возможных способов и уничтожает меня, как никогда раньше. Я взрываюсь вокруг его члена, разлетаясь на миллион крошечных кусочков, тяжело дыша и выкрикивая его имя, пока не уверяюсь, что каждый ублюдок в этом замке с привидениями знает, что, черт возьми, здесь происходит.

— Ах, черт, — рычит Леви, снова входя глубоко в меня и выпуская свою порцию, наполняя меня своим теплым семенем. Моя киска продолжает биться в конвульсиях вокруг него, безжалостно сжимаясь, когда я закрываю глаза, чувствуя, как удовольствие разливается по моему телу, опаляя каждое нервное окончание электризующим, восхитительным жжением.

Его ритм замедляется, когда его грудь быстрыми движениями поднимается и опускается напротив моей, и, черт возьми, я не думаю, что когда-либо так кончала, особенно без какой-либо стимуляции моего клитора. Это основание для гребаной премии, но не буду врать, она чувствует себя обделенной.

От двери комнаты Леви доносится громкий хлопок, и я резко поворачиваю голову, замечая Романа, прислонившегося к дверному косяку.

— Что за шоу, — аплодирует он, его лицо превращается в бесстрастную маску, он отчаянно пытается скрыть свои истинные чувства. — Ты хочешь научиться защищать себя, тогда тащи свою задницу вниз. Сейчас же.

Ярость пронзает меня от его дерзости, и я убираю руки с шеи Леви, более чем готовая соскочить с его колен и уничтожить его слабоумного брата.

— Где, черт возьми, ты...

Роман уходит еще до того, как фраза слетает с моих губ, и я стискиваю челюсти, более чем когда-либо полная решимости устроить самый настоящий ад. Хотя этого звучит недостаточно. Как вызвать демона и заставить его выполнять мои приказы? Я никогда не была сильна в математике, но уверена, что смогу начертить пятиугольник.

Леви кладет барабанные палочки поверх своей тарелки и встречается со мной взглядом, в этих глубинах темноты сквозит настороженность.

— Ты в порядке? — он задает вопросы.

Я киваю, зная, что он имеет в виду не своего брата.

— Хотя бы ненадолго ты заставил меня забыть, — говорю я ему, медленно раскачивая бедрами взад-вперед, постанывая от сладкого удовольствия. Черт, держу пари, такого парня, как Леви, никогда не трахали медленно.

Он хмурит брови, и я наблюдаю, как удовольствие пронзает его, как гребаный нож в грудь. Он действительно никогда не испытывал ничего подобного.

Его рука опускается на мою талию, а другая опускается к моей заднице, скользя вниз к самым запретным частям моего тела, пока я продолжаю раскачиваться взад-вперед, чувствуя, как его член входит и выходит из меня, словно чувственный массаж, потирая и растягивая мои стенки.

Закрываю глаза, наклоняю голову вперед, и я ничего не делаю, только чувствую, как моя рука скользит вниз между нами и нежно поглаживает мой клитор.

— О Боже, — стону я, мои неуловимые движения заставляют теплое семя Леви просачиваться из меня и растекаться между нами, создавая лучший беспорядок.

Моя киска сжимается, когда мой клитор кричит от счастья, и когда мои бедра раскачиваются чуть быстрее, принимая Леви под более глубоким углом, еще один оргазм разрывает меня, медленный и мучительно интенсивный.

Моя киска снова сотрясается, и я не смею остановиться, продолжая двигать бедрами, пока его пальцы впиваются в мою кожу. Затем, как раз в тот момент, когда он собирается кончить, я отстраняюсь, упираясь ногами в пол и лишая его самых плотских позывов.

— Ты заставил меня забыть на некоторое время, — повторяю я, и его лицо вытягивается от осознания. — Но ты и я... мы никогда не будем прежними.

И с этими словами я переступаю через его сильные бедра и выхожу из его комнаты, не имея ничего, кроме беспорядка между ног и худшего в мире набора синих шаров позади меня.

15

15

Не торопясь, я появляюсь в тренировочном зале через сорок пять минут после того, как Роман потребовал моего внимания, с самодовольной ухмылкой, растянутой на моих губах. Этот гребаный болван не мог подумать, что ему сойдет с рук то, что он подставил меня прошлой ночью, а потом оставил меня в ярости на диване на все утро ждать его сучью задницу.

Нет, жизнь никогда не бывает такой простой, и если незначительные неудобства - это способ довести его до грани безумия, то это именно то, что я собираюсь сделать. Хотя трудно сказать, как далеко мне придется зайти. Он, вероятно, уже несколько раз был на грани безумия, так что я не удивлюсь, если у него выработался иммунитет. Кроме того, выводить Романа из себя -одно из моих самых любимых занятий, и он знает это лучше, чем кто-либо другой. Возможно, было бы неплохо вернуться к нормальной жизни здесь.

Я врываюсь в дверь, убедившись, что она с громким стуком отскакивает от внутренней стены, но это не пугает его, как я надеялась. Это даже не заставляет его вздрогнуть. Черт, все, что я получаю от него, это прищуренный взгляд, когда он сжимает руки в кулаки.

— И как, блядь, ты объяснишь это? — требует он, делая медленные, глубокие вдохи, пытаясь успокоить свои беспорядочные, дикие эмоции.

— Это, — говорю я. — Называется полным дерьмом. Ты не можешь на меня злиться за то, что я немного опоздала, в то время как у тебя хватило наглости не явиться вообще. Пошел ты, Роман. Я не твоя боксерская груша. Если ты сказал, что собираешься что-то сделать, то сделай это. Я думала - ты человек слова.

Он широко разводит руки и указывает вокруг себя.

— Я здесь, не так ли?

Я скрещиваю руки на груди, и мне хочется возненавидеть себя за то, что поставила себя в такое положение, но разве у меня есть выбор? С тех пор как я приехала сюда, меня швыряли, как гребаную тряпичную куклу, и я не позволю этому случиться снова. Я не буду слабой, даже если это означает позволить Роману подойти слишком близко для удобства, я так и сделаю.

— Ты мудак, — киплю я, останавливаясь в дверях, чтобы посмотреть на него в ответ, но меня отталкивают с дороги, когда Маркус и Леви заходят следом за мной, чтобы посмотреть шоу.

— Мы можем просто... — стонет Роман, его разочарование берет верх, когда он делает паузу, чтобы перевести дыхание. — Давай покончим с этим. Нужно разобраться со многими основами.

Мной овладевает серьезность, и я делаю все, что в моих силах, чтобы оставить свои проблемы за дверью и смотреть на него всего лишь как на моего инструктора по самообороне. Я прохожу вглубь комнаты и ступаю на мягкий мат для тренировок, останавливаясь прямо перед Романом. Я сохраняю дистанцию, все еще не решаясь подойти слишком близко. Хотя, у меня не было проблем, когда это был Леви. Возможно, я держу немного больше обиды на Романа, чем на Леви. В конце концов, у меня были зачатки отношений с Леви еще до того, как началось все это дерьмо. На каком-то уровне мне казалось, что я знаю его намного больше, хотя насколько хорошо кто-то может по-настоящему знать одного из братьев ДеАнджелис?

— Тебе придется подойти ко мне поближе, иначе ничего не получится.

Я нервно выдыхаю и пытаюсь скрыть дрожащие руки, но он заметил это гораздо быстрее, чем я.

— Я не собираюсь причинять тебе боль, императрица, — говорит он, понижая голос, чтобы сохранить наш разговор в тайне от своих братьев, пытаясь скрыть тот факт, что глубоко внутри он не тот бессердечный солдат, которого стремился создать его отец. — Это будет нелегко. Мне нужно дотронуться до тебя, и я повалю тебя, прижму к себе, схвачу точно так же, как я это делал той ночью. Тебе это наверняка не понравится. Ты закричишь и скажешь мне, чтобы я отвалил на хрен, но я не собираюсь этого делать, и это заставит тебя ненавидеть меня еще больше.

Я качаю головой, моя решимость берет верх над всем остальным.

— Я не буду, — настаиваю я.

— Будешь, — говорит он мне, его тон не меняется, когда он делает быстрый шаг ко мне.

Он вытягивает руку, и его пальцы обвиваются вокруг моего горла, прежде чем притянуть мое тело ближе к себе. Страх сковывает меня, и громкий, оглушающий крик обжигает мое горло, как никогда раньше. Мои руки бьются о его крепкие тиски, а паника пронзает меня, как пуля.

— ОТПУСТИ МЕНЯ, — кричу я, моя грудь сжимается, когда в горле образуется острый комок.

Роман немедленно отпускает меня и просто смотрит на меня понимающим взглядом, без намека на обычное самодовольство, когда он доказал свою точку зрения менее чем за секунду.

Маркус вбегает, становясь между мной и Романом, когда я отступаю на несколько шагов, образы и воспоминания проносятся в моей голове, как рой шершней-убийц, уничтожая все на своем пути. Я прерывисто вздыхаю, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, в то время как мои руки отчаянно трясутся по бокам.

— Нет, — говорит Маркус, с презрением глядя на своего брата, прежде чем медленно повернуться ко мне. — Ты не готова. Вместо этого я буду тренировать тебя.

— Не будь гребаным идиотом, — говорит Роман. — Один пропущенный удар в грудь, и ты упадешь, как мешок с дерьмом. Я этого не допущу. Она тренируется со мной. Ей просто придется подождать, пока она не сможет находиться рядом со мной без приступов паники.

Я хмурюсь, когда я обхожу Маркуса.

— Ни хрена подобного. Я же сказала тебе, мы начинаем это прямо сейчас. Я хочу учиться.

Роман качает головой.

— Этого не случится. То, что я только что сделал, схватив тебя вот так, - ерунда, и ты не смогла вынести моих прикосновений. Что произойдет, когда я схвачу тебя за лодыжку и потащу через комнату? Ты обмочишься и начнешь орать как сука, думая, что ты снова в той пещере? Посмотри фактам в лицо, Шейн. Ты не готова.

Я подхожу к нему ближе, вызывающе вздергивая подбородок, страх перед повторением истории сильнее, чем память о прошлом.

— Я могу это сделать, — выплевываю я, мой голос срывается от беспокойства и нервозности, в то время как решимость в моих глазах сияет намного ярче. — А теперь тренируй меня.

Роман и Маркус наблюдают за мной долгое, напряженное мгновение, прежде чем Маркус, наконец, отходит и возвращается в другой конец комнаты с Леви, они оба наблюдают за мной слишком пристально, но не они привлекают мое внимание.

Роман просто стоит там, его взгляд задерживается на моем жестком взгляде. Он снова делает шаг ко мне, и мои колени начинают дрожать, потребность отступить пронзает меня. Прошлой ночью в его комнате все было по-другому. Я знала, что он не собирается прикасаться ко мне, и чертовски хорошо знала, что он не причинит мне вреда, но прямо сейчас я дала ему разрешение прикасаться ко мне любым способом, который он сочтет нужным, и то, что он собирается со мной сделать, скорее всего, повторит те ужасные вещи, которые он уже делал.

— Хорошо, — наконец говорит он низким и угрожающим тоном, заставляя страх разливаться по моей крови, как свинец. Он обходит меня, не сводя с меня взгляда ни на секунду. Я чувствую, как он останавливается прямо у меня за спиной, и страх от того, что он стоит там, почти сводит с ума.

— Урок номер один, — говорит он, бросаясь ко мне, его рука обвивается вокруг моей шеи, когда он тянет меня в удушающий захват, другая его рука опускается на мой рот, не давая мне возможности закричать. — Никогда не поворачивайся спиной к своему врагу. Когда я обхожу тебя, ты идешь со мной. Всегда оставляй себе преимущество.

Затем просто так он отпускает меня, слегка подталкивая, чтобы оттолкнуть от себя, зная, что мне нужно личное пространство. Я хватаю ртом воздух, но не потому, что он загородил мне доступ к нему. Я разворачиваюсь, чтобы встретиться с ним лицом к лицу в тот момент, когда моя паника взята под контроль. Я смотрю Роману прямо в глаза.

— Сделай это снова, — говорю я ему, с трудом сглатывая комок в горле. — Так, как Лукас Миллер схватил меня в клубе и как приспешник твоего отца схватил меня перед тем, как взорвалась машина. Научи меня, как выбираться из этого.

Роман наблюдает за мной, в его глазах мелькает сомнение.

— Ты уверена? — спрашивает он, когда Леви медленно начинает приближаться к нам.

Я киваю.

— Я уверена.

Проходит мучительный момент, прежде чем он, наконец, соглашается и указывает на пространство перед собой.

— Иди сюда, — говорит он низким голосом, изо всех сил стараясь, чтобы в нем не прозвучала угроза, в чем он явно не очень силен.

Мои колени дрожат, когда я медленно становлюсь обратно перед Романом, и на этот раз он медленно подходит в плотную ко мне. Он обхватывает рукой мое горло и сжимает ровно настолько, чтобы я почувствовала это, другая его рука зажимает мой рот, оставляя мне достаточно места, чтобы закричать, если понадобится.

Я чувствую его дыхание на своей коже возле уха, когда его тело прижимается к моему.

— Хорошо, — говорит он. — Если кто-то держит тебя вот так, он, более чем вероятно, попытается тащить тебя назад.

Я киваю, навязчивое воспоминание кружит в моей голове, как колесо обозрения на сомнительной городской ярмарке.

— Что мне делать? — Спрашиваю я робким и нервным голосом, приглушенным его рукой.

Он проводит мизинцем по моим губам.

— Хватайся за него, — говорит он. — Я собираюсь обнять тебя крепче, и когда я это сделаю, ты отдернешь мой палец так далеко, как только сможешь, одновременно ударяя локтем мне в живот. Ты измотаешь нападающего, и в большинстве случаев он будет вынужден отпустить тебя. Когда это произойдет, беги вперед и кричи о помощи.

Я киваю, прокручивая в голове свои шаги.

Мизинец. Локоть. Бежать.

Это не так уж сложно.

— Ты готова? — спрашивает он.

Я киваю, и он, не колеблясь, обнимает меня крепче. Меня охватывает паника, но я придерживаюсь своего списка инструкций. Схватив его за мизинец, я отдергиваю его назад, и когда его рука отдаляется от моего рта, я бью его локтем в живот, зная, что Роман выдержит удар несмотря на то, что всего неделю назад был ранен в поясницу.

Он отпускает меня и сгибается пополам, слегка съежившись. Он был готов, хотя, если бы я застала его врасплох, я уверена, что смогла бы вывести его из строя.

Оторвав Романа от себя, я мчусь вперед и натыкаюсь прямо в объятия Леви. Он ловит меня и ставит на ноги, хватая за плечи и удерживая мой взгляд, пока не убедится, что со мной все в порядке.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

— Да, — говорю я, тяжело вздыхая. — Подобные вопросы приведут только к тому, что ты останешься с посиневшими яйцами. Кстати, как все прошло? Ты принял холодный душ или был вынужден дрочить следующие двадцать минут, потому что никто не чувствовался так хорошо, как я?

Леви толкает меня обратно к Роману.

— Давай еще раз. С ней все в порядке.

Роман усмехается и ловит меня, хватая за руку и возвращая в исходное положение.

— Хорошо, на этот раз без предупреждения. В одну секунду ты танцуешь со своими друзьями в клубе, в следующую секунду тебя утаскивают, ясно? Я хочу, чтобы ты отреагировала инстинктивно, и на этот раз одновременно мизинец и локоть.

Роман отступает на несколько шагов, занимая свое место позади меня, чтобы я не могла видеть, как он приближается. Он выжидает несколько мгновений, позволяя этому затянуться, чтобы сделать все более спонтанным, затем слишком быстро оказывается рядом и хватается рукой за мое горло, как гребаный психопат. Он тут же оттаскивает меня назад, точно так же, как если бы был на охоте.

Совершенно забыв о мизинце, я бью его локтем в живот, гораздо сильнее, чем раньше, и когда он ослабляет хватку на моем горле, мой кулак летит прямо вниз, ударяя его прямо между ног.

Роман падает на колени, прежде чем упасть вперед и опереться на ладони.

— Твою мать, — ворчит он, надувая щеки, прежде чем медленно выдохнуть. — Это не входило в мои планы.

Я морщусь, чувствуя небольшую жалость к этому парню, но, с другой стороны, он держал меня и мучил.

— Извини, я запаниковала, — говорю я ему. — Но, по крайней мере, я освободилась, верно? Это круто.

Роман качает головой.

— ЭТО. НЕ. БЫЛО. ЧАСТЬЮ. ГРЕБАНОГО. ПЛАНА.

— Тебе некого винить, кроме себя, — говорю я ему, гордость бурлит глубоко в моем животе от того, что я смогла ускользнуть от одного из знаменитых братьев ДеАнджелис. — Это казалось слишком реальным. Ты не сказал мне, что собираешься начать тащить меня. Я не была готова.

— Что я могу сказать? — ворчит он. — Таскать ничего не подозревающих женщин за горло - одно из моих любимых занятий. Я немного увлекся.

Я пожимаю плечами.

— Невинная ошибка, — говорю я ему, горя желанием продолжить. — Вставай. Давай повторим.

Роман поднимает руку и отмахивается от меня.

— Леви. Ты - следующий, чувак. Мне просто нужна минута... может быть, две.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на Леви, и он морщит лицо.

— Ты ведь не собираешься заодно и мне врезать, правда?

— Кто знает? Все это часть острых ощущений, тебе не кажется?

Леви вздыхает и подходит ближе. — Отлично, — говорит он, его татуировки выглядывают из выреза футболки, умоляю меня укусить в этих местах. — Но мы попробуем что-нибудь другое. Нам нужно многое успеть.

Следующий час пролетает незаметно, парни обучают меня всему, что они знают о техниках уклонения, но, если быть до конца честной, они немного подзабыли ее, поскольку обычно уклоняться приходится не им. Роман и Леви показывают мне, чего они хотят от меня, иногда демонстрируя это на мне, а иногда используя друг друга. Только когда они используют друг друга, в этом есть тонкая жестокость, которая говорит мне, что их обычные тренировки совсем не нежные. Время от времени Маркус вставляет свои пять копеек через всю комнату, и поскольку он не стоит здесь, передо мной, парни быстро игнорируют его в пользу собственных советов, которые только приводит в ярость дьявольского бога на другом конце комнаты.

С течением времени становится легче сосредоточиться, легче принять ощущение их прикосновений к моему телу и их общую близость. Только все летит к чертям, когда Роман неожиданно нападает на меня, хватая за тело и швыряя на тренировочные маты. Я прижимаюсь спиной к мату, и он наваливается на меня сверху, своим весом прижимая меня к полу.

Крик ужаса вырывается из меня еще до того, как я понимаю, что произошло, и через короткое мгновение я заставляю себя дышать.

— Я не собираюсь причинять тебе боль, — напоминает он мне, его темные глаза непримиримо впиваются в мои, требуя сосредоточиться. — Освободись.

С трудом сглатываю, решимость накатывает на меня волной, и я выкладываюсь по полной, отбиваясь от него, пока он удерживает меня, его мастерство слишком продвинуто для моих ограниченных знаний. Если бы мы были в клубе, и он напал бы на меня с далеко не респектабельными намерениями, я была бы в полной заднице.

Он не успокаивается, и я слышу, как Леви рядом инструктирует меня, что делать, в то время как Маркус рычит с другого конца комнаты, давая мне противоречивые советы. Разочарование быстро угнетает меня, и мои движения становятся небрежными, медленными и предсказуемыми.

Безнадежность захлестывает меня, и как раз в тот момент, когда я собираюсь сдаться и признать поражение, два огромных волка врываются в открытую дверь тренировочного зала. Они несутся ко мне, их свирепое рычание эхом разносится по комнате, когда они обнажают зубы.

Мои глаза вылезают из орбит, когда они вбегают со скоростью молнии, едва давая мне шанс закричать, прежде чем они окружают нас.

— Черт, — ворчит Роман, подтягиваясь выше и обхватывая руками мое лицо, удерживая меня под собой и защищая от их яростной атаки, уверенный, что эти дикие животные наконец-то сломались.

Я слышу, как Леви подходит ближе, а рычание волков продолжается. Они проходят мимо моей головы, останавливаясь надо мной, и когда Роман медленно отрывается от меня, его глаза омрачены замешательством, я понимаю, что большие волки рычат не на меня. Они рычат на Романа, и, черт возьми, они недовольны тем, как он меня прижимает.

Роман отстраняется от меня, поднимая руки, чтобы показать свою невиновность, и когда он встает, волки движутся вперед по обе стороны от меня, становясь между мной и Романом.

— Что, черт возьми, происходит? — Спрашивает Маркус, каким-то образом оказавшийся рядом со мной. Он хватает меня за руку и, несмотря на свою рану, одним быстрым движением поднимает на ноги.

Я качаю головой, не имея ни малейшего представления.

— Я… Я не знаю, — говорю я, наблюдая, как они надвигаются на Романа, готовые разорвать его в клочья. — Я думала, они были верны вам. Я им даже не настолько нравлюсь.

Роман усмехается.

— Не были, — говорит он. — Они все равно дикие животные. Они не преданы никому, кроме самих себя. Должно быть, что-то произошло за последние двадцать четыре часа, потому что, когда я уходил прошлой ночью, у них не было ко мне претензий.

Я пожимаю плечами.

— Я не знаю. Я накормила их твоим обедом и наполнила их миски водой, но, кроме этого, я ничего не сделала.

Роман вздыхает, его тело немного расслабляется.

— Черт возьми, — бормочет он. — Они защищают руку, которая их кормит, и, видя, что ты накормила их гребаным деликатесом, они устраивают шоу для Шейн. Поздравляю, ты увела моих волков у меня из-под носа. А теперь отзови их.

Мои глаза вылезают из орбит.

— Что? — Я вскрикиваю. — Как, черт возьми, я должна это сделать?

— Твои волки, — говорит он. — Твоя проблема.

Я сжимаю челюсть, его раздражающее отношение полностью портит мне настроение. Черт, возможно, мне следует спустить их и преподать ему один-два урока, но, в отличие от парней, во мне нет такой жестокой натуры. Хотя это не объясняет, почему мне понравился тот визит во владения их дяди на днях.

Вздохнув, я рявкаю на волков.

— Эй, засранцы, — требую я, мой тон полон власти. Они реагируют мгновенно, их рычание прекращается, когда они оглядываются на меня. — Прекратите это дерьмо. — Не издавая больше ни единого рыка, они отступают, выпуская Романа из своей хватки, прежде чем убраться отсюда, как будто им на все наплевать.

Я изумленно смотрю им вслед. У меня действительно есть своя стая?

— Что, черт возьми, только что произошло? — Бормочу я, когда знакомый звук машин, несущихся по подъездной дорожке, наполняет комнату, вселяя в мою грудь страх, который возникает только тогда, когда Джованни собирается выкинуть какую-нибудь извращенную хрень.

— Черт, — говорит Маркус, его охватывает разочарование. — Волки сейчас - наименьшая из наших проблем. Думаю, отец пришел запереть нас. Наша неделя свободы официально закончилась.

16

16

Входная дверь распахивается, и я с отвращением наблюдаю, как четверо вооруженных охранников врываются в фойе, их пистолеты наготове и заряжены, они ведут себя как кучка сверхпривилегированных придурков из спецназа. Они кружат по фойе, причем один из них не сводит глаз с трех сыновей Джованни, которые изо всех сил стараются выглядеть скучающими.

— Не двигайтесь, мать вашу, — говорит один из охранников, вставая прямо перед тремя парнями и наставляя на них пистолет, в то время как остальные продолжают искать угрозы. Я усмехаюсь и прислоняюсь спиной к стене, скрещивая руки на груди. Насколько нелепыми должны быть эти парни, чтобы оставить всего одного охранника присматривать за тремя братьями? К тому времени, как он успеет сделать один выстрел, два других брата навалятся на него, заставляя его пожалеть о каждом решении, которое он когда-либо принимал.

Это шутка, и Джованни был дураком, одобряя это дерьмо, если только ему не нравится наблюдать за тем, как его сыновья без особых усилий расправляются с его охраной.

Мгновение спустя возвращаются трое других охранников.

— Все чисто, — говорят они в свои крошечные рации, висящие у них на плечах, заставляя меня смеяться. Они действительно сделали все возможное для этого особого случая. Хотя, я думаю, их последняя встреча с Романом на подъездной дорожке прошла не совсем так, как планировалось. Им нужно каждое преимущество, которое они могут получить.

Мгновение спустя Джованни врывается в парадную дверь в сопровождении еще шести охранников, и я закатываю глаза, когда он входит в фойе и тут же с отвращением смотрит на своих сыновей.

— Сыновья, — говорит он, вздергивая подбородок, когда охранники рассредоточиваются вокруг него. — Я полагаю, семь дней - это достаточный срок для выполнения вашей задачи. Мы удалимся в обеденный зал. У меня есть несколько вопросов относительно вашего кузена, Антонио, и других... дел, которыми вы занимались в течение недели. После этого вы проводите меня к этому ублюдку, который меня подсиживает, а дальше я сам разберусь.

Роман выпрямляется, делая шаг вперед, чтобы подчеркнуть это, и, слишком хорошо зная, что ему некого передать, он подыгрывает.

— Конечно. Давай не будем терять времени.

Роман разворачивается на каблуках и направляется к огромному обеденному залу, охранники следуют его примеру, не выпуская его из поля зрения ни на мгновение, но когда Маркус и Леви не шевелят ни единым мускулом, я ловлю себя на том, что ухмыляюсь. Они слишком чертовски хитры, отделяясь друг от друга и вынуждая охрану разойтись. Это умный ход, который они должны были предвидеть.

Охранник сталкивается лицом к лицу с Леви, преувеличенное чувство власти плохо маскирует его страх. В глазах Леви мелькает знакомый огонек озорства, как у взволнованного ребенка рождественским утром.

— Шевелись, — выплевывает охранник, упирая пистолет прямо в живот Леви и глядя на него сверху вниз. Этот взгляд заставил бы меня упасть на колени, но не Леви.

Леви ухмыляется, склонив голову набок таким образом, который раньше казался мне чертовски пугающим, только теперь это меня только заводит.

— Скажи - пожалуйста, — насмехается он, зная, что у парня не хватит духу нажать на спусковой крючок.

Охранник стискивает челюсть, и как раз в тот момент, когда он собирается устроить гораздо большую сцену, Джованни отталкивает его с дороги. Не сбиваясь с шага, он запускает пальцы в ворот футболки Леви и притягивает его к себе, пока его лицо не оказывается всего в нескольких дюймах от лица сына.

— Я здесь не для того, чтобы валять дурака, — рычит он таким низким тоном, что я чувствую вибрацию прямо в груди. Он сильно толкает Леви в том направлении, где только что исчез Роман. — Шевели своей задницей.

Леви смеется и после паузы, сжалившись над своим стариком, уходит.

— Всегда рад, отец, — бросает Леви через плечо. — Всегда чертовски приятно.

Маркус смеется и смотрит на меня сверху вниз, прежде чем поднять подбородок, молча показывая мне следовать за Леви. Я не сбиваюсь с ритма, следуя за ним, в то время как Маркус пристраивается позади меня, не позволяя моей спине оставаться незащищенной. Маркус идет с высоко поднятой головой, несмотря на боль, которую он, должно быть, чувствует внутри, но он не осмеливается показать, что был ранен, особенно когда в замке так много других мужчин.

Джованни следует за нами со своими людьми, и когда мы входим в огромный обеденный зал, я нахожу Романа уже сидящим на своем любимом месте, устремив злобный взгляд на своего отца.

Охранники рассредоточиваются веером по комнате, и, оглядываясь на Маркуса, он бросает на меня острый взгляд - холодное напоминание о том, что в присутствии Джованни ДеАнджелиса мне было бы разумнее оставаться видимой, а не услышанной.

Я киваю и обхожу массивный стол, прижимаясь к стене позади того места, где сидит Роман, - самое дальнее от Джованни место, откуда почти один из самых быстрых путей к отступлению через смежную кухонную дверь.

Я зорко слежу за Джованни, как и его сыновья, и ни один из нас ему ни в малейшей степени не доверяет. Он делает шаг вперед и занимает место за массивным столом, как будто имеет полное право находиться здесь. Черт возьми, он даже ведет себя так, будто это его сыновья мешают ему. Его высокомерие не знает границ, и это только еще больше выводит меня из себя.

— Антонио, — говорит Джованни, обводя взглядом комнату и останавливаясь на каждом из своих сыновей. — Что вам известно о его убийстве?

Я делаю глубокий вдох, мое сердце выпрыгивает прямо из горла, когда я делаю все возможное, чтобы не показать, что я что-то знаю об этом. Черт, если бы Джованни хоть на секунду подумал, что я что-то знаю, меня бы пытали, выведывая информацию, и, черт возьми, я бы сломалась, как гребаный прутик. Я не могу снова пройти через что-то подобное. Я нервничаю, но, видя беззаботные выражения лиц парней, делаю все, что в моих силах, чтобы расслабиться и вести себя спокойно.

Роман вздергивает подбородок, его пристальный взгляд прищуривается на отца.

— Я уже объяснял тебе это, — говорит он. — Тони трахался с Моник в течение трех лет. Роналду должен был рано или поздно узнать, но скатертью дорога. Давно пора кому-нибудь вцепиться когтями в этого маленького стукача. Я просто в бешенстве, что Роналду опередил меня. Я бы дорожил каждым мгновением, проведенным наедине с этим мудаком.

Маркус усмехается с другого конца комнаты, бросая острый взгляд на старшего брата.

— Нет, если бы я добрался до него первым.

Джованни хлопает ладонями по столу.

— Это, блядь, не шутка, — рычит он, и его голос разносится по всему гребаному замку.

— По-моему, звучит как гребаная шутка, — бормочет Леви, бросая осторожность на ветер.

Джованни встает, его стул отлетает назад в приступе ярости.

— Ты хоть представляешь, к каким последствиям это приведет? Если Роналду убил твоего кузена, война гарантирована. Твой дядя не остановится, пока голова Роналду не окажется в его руках.

Два волка врываются в двери столовой. Они останавливаются у входа, их острые взгляды блуждают по комнате, и, судя по тому, как встает дыбом шерсть у них на загривках, они могут более чем уловить напряжение.

Пристальные взгляды Дил и Доу возвращаются ко мне, и, немедля, они проходят через комнату, охранники вздрагивают при каждом мягком шаге. Они опускают свои мохнатые задницы по обе стороны от меня, и я тяжело сглатываю, ненавидя то, как Джованни наблюдает за ними и обращает внимание на эти новые отношения защиты, которые у них сложились по отношению ко мне.

Голова Доу оказывается прямо у моих ребер, когда она садится рядом со мной и толкает меня носом в бок, безмолвно давая понять, что прикрывает мою спину. Я ерзаю рядом с ней, пряча руку, зарываясь в ее густой черный мех, нуждаясь в ее утешении больше, чем я могла себе представить.

— Черт возьми, отец, — говорит Роман, снова наклоняя голову, отвлекая внимание от меня и волков, возвращаясь к захватывающему разговору. — Звучит так, будто ты хотел бы, чтобы именно мы лишили его жизни.

Джованни разочарованно фыркает и падает обратно на свое место, его тяжелый золотой браслет звякает по столу.

— Почти так и есть, — выплевывает он. — Ваш дядя пришел бы за вами, но он слишком слаб. Он бы этого не пережил, и на этом бы все закончилось. Но как только мой брат лишит жизни Роналду, цепочку событий, которые последуют, уже не остановить. Это будет началом конца. Семья ДеАнджелис будет сокращаться до тех пор, пока никого не останется.

Что. За. Ебаный. Пиздец. Как будто они, так и планировали. Как странно.

Сила расцветает глубоко в моей груди, и я должна заставить себя не ухмыляться, как гребаная ведьма-психопатка, при одной мысли о том, что семья ДеАнджелис разрывает себя на части изнутри.

Леви откидывается на спинку кресла, потягивая виски.

— Только скажи, отец. Мы были бы более чем счастливы вмешаться. Ты знаешь, что у нас есть сила остановить это прямо сейчас. Все, чего это будет стоить тебе, - это нашей бессрочной свободы.

Страх мелькает в глазах Джованни, прежде чем он призывает на помощь все свои силы и скрывает это, как каждое убийство, которое он когда-либо совершал.

— Нет, — рычит он низким и угрожающим тоном, точно зная, что на самом деле означает для него свобода его сыновей. — Об этом не может быть и речи.

Роман смеется.

— Позволь мне прояснить. Ты предпочел бы рискнуть развязать гражданскую войну и потерять три четверти своей семьи, разрушив свое королевство, чем освободить своих единственных сыновей? Ты настолько боишься нас, отец?

— Выслушай меня, и выслушай хорошенько, — выплевывает Джованни сквозь зубы. — Я тебя не боюсь. Вы кучка потерянных маленьких мальчиков, которые не знают, где провести черту. Нет, я вас не боюсь, я вас презираю.

В комнате нарастает напряжение, и оба волка застывают по бокам от меня. Я крепче сжимает мех Доу, пока делаю все возможное, чтобы отпрянуть и раствориться в стене позади меня. Выяснение отношений с самым высокопоставленным членом семьи ДеАнджелис - это не то место, где я хотела бы быть. Черт, этим волкам лучше быть готовыми утащить мою задницу отсюда в стиле Джейкоба и Ренесми, иначе мне крышка.

Я внимательно наблюдаю за парнями, не сводя глаз с каждого из них, в ужасе от того, что это перерастет в кровавую баню, но каждый из них просто сидит неподвижно, выглядя слишком расслабленным, но здесь это ничего не значит. Эти братья обладают сверхъестественной способностью в мгновение ока срываться с нуля до сотни.

Тишина сгущается, и я наблюдаю за моментом, когда Маркус решает, что с него хватит. Его глаза заостряются, а уголок рта растягивается в легчайшей улыбке, которую никто другой в этой комнате не смог бы увидеть. Я задерживаю дыхание, неизвестность давит мне на плечи, когда он сжимает свой нож и с отработанным, внушающим благоговейный трепет мастерством запускает его через всю комнату.

Я смотрю на лезвие, мои глаза расширяются от ужаса, когда оно чисто рассекает воздух, прежде чем пронестись прямо перед лицом Джованни, срезая самый верхний слой тонкой кожи, который находится на кончике его носа. Нож не останавливается, проносясь по воздуху, пока, наконец, не вонзается в стену, изящная рукоятка выступает всего в нескольких дюймах от лица одного из охранников.

Комнату заполняет тишина, и она такая чертовски громкая, что можно услышать, как булавка упадет на изысканную плитку. Леви пристально наблюдает за своим отцом, как кровь собирается на поверхности его кожи, стекая с кончика носа, когда Роман стискивает челюсть, злясь на Маркуса за такой глупый трюк.

Мое сердце бешено колотится в груди, когда охранники готовятся, но Джованни просто поднимает руку, молчаливо призывая подождать, пока его жесткий взгляд останавливается на Маркусе. Я тяжело сглатываю. Я уже прошла через страх о мысли, что он мертв, и хотя я, вероятно, могу слышать, как бьется его сердце в этой тяжелой тишине, что-то глубоко внутри меня подсказывает мне, что он уже мертв.

Джованни встает и берет салфетку, прежде чем демонстративно вытереть каплю крови с кончика носа. Он роняет испачканную салфетку на пол, и я в ужасе наблюдаю, как он медленно подходит к Маркусу, становясь прямо за ним. Маркус пристально смотрит на Романа, и я не сомневаюсь, что если Джованни попытается что-нибудь предпринять, один быстрый кивок Романа приведет к тому, что Маркус оборвет жизнь своего отца.

Рука Джованни обвивается вокруг шеи Маркуса спереди и крепко сжимает ее, в то время как другая рука скользит вниз по груди, останавливаясь только тогда, когда его рука оказывается прямо над заживающими швами. Затем без предупреждения его рука сжимается, сдавливая плоть под ней.

— Это был смелый шаг, — кипит Джованни, в то время как Маркус продолжает пристально смотреть на Романа, даже не вздрагивая, несмотря на ту боль, которую он, должно быть, испытывает.

Мое сердце болит, разбиваясь на миллион крошечных кусочков, когда Дил рычит справа от меня, оскалив зубы в гневе. Джованни бросает взгляд на волка, прежде чем ухмыльнуться и, наконец, отпустить сына, оставив футболку в пятнах крови, но все, что имеет значение, это то, как, черт возьми, он узнал. Парни уж точно ни слова не сказали бы своему отцу о стрельбе, и я знаю, что точно не говорила... Так кто же?

Джованни смеется, оставаясь слишком близко к Маркусу, на мой взгляд.

— Теперь к делу. Где, черт возьми, этот производитель?

— У меня есть вопрос получше, — заявляет Леви, вставая в один рост со своим отцом и наклоняясь вперед, упираясь костяшками пальцев в большой дубовый стол. Он не сводит с отца своего ядовитого взгляда. — Скажи мне еще раз, где моя мать?

Джованни долго смотрит на него, нахмурив брови.

— Она похоронена в фамильной усыпальнице ДеАнджелисов на моей территории, там же, где и была всегда. Почему ты спрашиваешь меня об этом?

— Правда? — спрашивает он. — Мы давно там не были. Возможно, на вашем следующем деловом ужине мы нанесем ей визит. Мне действительно интересно, что мы могли бы там найти.

Я задерживаю дыхание, мой взгляд возвращается к Джованни, который просто смотрит, понимание появляется в его безжизненных глазах.

— Где мой производитель? — требует он, отказываясь комментировать женщину, запертую в морозильной камере на самом верху этого самого замка, женщину, которая должна была быть для него всем, его женой и матерью его детей. Я могу только представить, как она умерла. Бьюсь об заклад, это была не лучшая жизнь, наполненная страданиями от его жестоких рук. Она была бы для него такой же собственностью, какой я должна быть для его сыновей.

Роман стоит рядом с Леви.

— Видишь ли, в этом-то все и дело, — говорит Роман с ухмылкой на губах. — У нас нет твоего производителя.

Джованни выглядит растерянным.

— Что ты только что сказал?

— Ты меня слышал. У нас его нет. Мы не знаем, кто он. Не знаем, где его искать. Если быть до конца честным, нам это даже не интересно.

Джованни хватает нож, который лежит на столе как желанное оружие, и глубоко вонзает его в полированный дуб.

— Я дал тебе неделю, чтобы найти этого ублюдка, а ты говоришь мне, что потерпел неудачу? Какого черта ты делал все это время?

Роман пожимает плечами.

— Был занят, — говорит он. — Мне нужно было свести другие счеты. Вроде как не хватило времени заниматься твоими проблемами.

Джованни выдергивает нож из стола и швыряет его в Романа. Мое сердце колотится в груди, когда его рука взлетает с невозможной скоростью, ловя лезвие между указательным и средним пальцами всего в нескольких дюймах от его глаз.

Из моего горла вырывается вздох, когда Джованни рычит, в то время как его сыновья просто смотрят на него, как на ребенка, у которого началась истерика. Я думаю, это именно то, что происходит, когда они в миллионный раз доказывают, что он потерял над ними всякий контроль. Только он продолжит свои экстравагантные выходки на деловых обедах, потому что, как только остальные члены семьи узнают, что их самое опасное и смертоносное оружие обладает собственным разумом, они все убегут восвояси.

Он возвращается на свое место, но остается стоять, опираясь на стол почти так же, как это делает Леви.

— Что ты знаешь? — выплевывает он, в его глазах ярость, какой я никогда раньше не видела. — Ты сказал, что нашел дилера.

— Совершенно верно, — говорит Роман, слегка кивая. — Дилер, чья преданность своему боссу намного перевесила его страхи перед тобой. Он ничего не сказал, даже не раскаялся.

Джованни качает головой, в его глазах появляется замешательство.

— Это невозможно, даже самые страшные люди ломаются при мысли об имени ДеАнджелис. — Он начинает расхаживать по полу, в то время как Дил становится скучно рядом со мной, и он трусит к своей миске с водой.

Маркус замечает его движение и смотрит вниз на волка, его глаза подозрительно сужаются, прежде чем снова взглянуть на меня.

— Что, черт возьми, ты сделала с их мисками для воды?

Мои глаза вылезают из орбит. Какого хрена, по его мнению, он поднимает этот вопрос и привлекает ко мне внимание подобным образом?

— Это... — Я начинаю, с трудом сглатывая, когда взгляд Джованни поворачивается ко мне, в глубине его глаз читается раздражение из-за того, что я говорю в его присутствии. — Я, эммм... — Черт. Я прерывисто выдыхаю и набираюсь смелости, чтобы обрести дар речи. — С меня было достаточно. Волкам нужны были имена, так что это то, что я сделала.

Маркус, прищурившись, смотрит на меня.

— Дил и Доу?

Я киваю.

— Да, Дил и Доу. Печально известные волки Дил Доу.

Роман уставился на меня, его глаза расширились.

— Ты украла моих гребаных волков у меня из-под носа, а потом имела гребаную наглость назвать их в честь гребаного силиконового члена?

Я пожимаю плечами и оглядываюсь на волков, которые выглядят такими чертовски счастливыми от того, что на них обратили внимание, адский Дил даже поднимает голову и демонстрирует свою невероятную родословную и блестящую шерсть.

— Мне не жаль, — ухмыляюсь я, сдерживая смех. — Тебе следовало назвать их, когда у тебя был шанс. Что сделано, то сделано. Кроме того, это написано фломастером, и им это нравится. Они приняли свои имена, и теперь пути назад нет.

— ХВАТИТ ОБ ЭТИХ ГРЕБАНЫХ ИМЕНАХ, — рычит Джованни. — ПОЧЕМУ ЭТА МАЛЕНЬКАЯ ШЛЮХА ВСЕ ЕЩЕ ОБРАЩАЕТСЯ К ТЕБЕ ТАК, СЛОВНО У НЕЕ ЕСТЬ ПРАВА В ТВОЕМ ДОМЕ?

Маркус встает, уравнивая счет три на три и посылая волну нервозности по охранникам, когда он обращает свой свирепый взгляд на своего отца.

— Потому что она имеет права, и однажды она, блядь, станет править миром, который ты создал. Будь осторожен, дорогой папочка. Шейн - не маленькая сучка, какой ты ее считал. Она - гребаная богиня.

Что ж, блядь.

Джованни оглядывается на меня, и того, что я вижу в глубине его глаз, достаточно, чтобы свести в могилу любого. Он отталкивается от стола и медленно обходит его, преследуя меня, как гребаный хищник, в то время как его сыновьям ничего не остается, кроме как наблюдать. Он встает прямо передо мной, и я не упускаю из виду, как Роман перемещается, незаметно подходя ближе к своему отцу.

— Ты ничто, — выплевывает в меня Джованни, медленно придвигаясь еще ближе, пока я не чувствую его отвратительное дыхание на своей коже. — Я прикончу тебя в один из этих славных дней. Запомни мои слова, девочка. Я уничтожу тебя.

Холодок пробегает по моей спине, и когда он наклоняется еще ближе, а я закрываю глаза, мысленно готовясь к худшему, ровный тон Леви разносится по комнате.

— Это конкурирующая семья, — говорит он, заставляя отца вздрогнуть и обернуться, чтобы взглянуть на сына, удерживая его взгляд и требуя объяснений. — Производитель. Это единственное, что имеет смысл. Это должна быть другая семья, которая переезжает. Иначе с чего бы дилеру бояться сломаться? Он не местный, он не знал.

Джованни отходит от меня, его взгляд устремлен вдаль, он глубоко задумался, а я выдохнула. Роман на мгновение ловит мой взгляд, молча проверяя меня, и я киваю несмотря на то, что на самом деле не уверена.

— Другая семья? — Джованни спрашивает, показывая, что это семя идеально засело в его сознании. — Кто?

Роман качает головой.

— Семья Моретти, — предполагает Роман. — Известно, что в прошлом они уже влезали в наш бизнес. Что мешает им попробовать снова?

— Нет, — говорит Джованни. — Джиа Моретти-гребаная сука, но она не глупа. Она бы не посмела.

Джованни замолкает, обдумывая то, что он только что сказал, и по мере того, как секунды идут, его челюсть сжимается все сильнее.

— ЧЕРТ, — рычит он, его руки сжимаются в кулаки по бокам. Он оглядывается на своих охранников и вот так просто выбегает из столовой, его люди следуют за ним, как дурной запах, и, наконец, прекращают это дерьмовое шоу.

— Итак, — говорит Маркус, его взгляд перемещается на меня, прежде чем опуститься на волков. — Тебе действительно нужно было так их называть?

Я пожимаю плечами. — Либо так, либо Бол и Сак. (Ball Sack-мешочек с яйцами) Выбирать было трудно, но я думаю, что в конце концов приняла правильное решение.

17

17

Роман тянется через стол, хватает бутылку виски и подносит ее прямо к губам, откидываясь на спинку кресла.

— Черт, я ненавижу этого ублюдка, — говорит он, когда мы слышим знакомые звуки захлопывающейся входной двери за приспешниками его отца. Он делает большой глоток виски, прежде чем опустить бутылку только для того, чтобы швырнуть ее через всю комнату и послушать, как она разбивается о стену.

Леви ворчит, опускаясь обратно на свое место.

— Ну, вот и кончился этот гребаный виски, — говорит он, не имея другого выбора, кроме как потянуться за бутылкой бурбона.

Я вздыхаю и прохожу через комнату, прихватив на ходу несколько салфеток. Я сажаю свою задницу на стол перед Маркусом и свешиваю ноги по обе стороны от него. Его сильные руки сжимают мои бедра, думая, что ему вот-вот повезет, но он только стонет, когда я тянусь к его окровавленной футболке и стягиваю ее через голову.

— Дерьмо, — бормочу я, видя беспорядок, который оставил после себя его отец. Я немедленно принимаюсь за работу, прижимая салфетку к его ране, пытаясь остановить кровотечение. — Я думаю, это придется зашивать заново.

Маркус опускает взгляд и убирает мою руку со своей груди, чтобы увидеть беспорядок внизу.

— Черт возьми, — бормочет он себе под нос, подтверждая мои подозрения и побуждая Леви встать и пройти через комнату. Он проходит на кухню и через мгновение возвращается с небольшой аптечкой первой помощи в руке.

Леви подходит ко мне и хватает стул Маркуса, прежде чем развернуть его лицом к себе.

— Вот, — говорит он, протягивая ему бутылку бурбона. — Тебе это понадобится.

Маркус берет бутылку и подносит ее к губам.

— Как, черт возьми, он узнал? — спрашивает он, его глаза сужаются до щелочек, когда он погружается в свои мысли.

— Я задалась тем же вопросом, — говорю я ему, пока Леви использует стол рядом с моей задницей, чтобы оборудовать хирургическое место. — В этом нет никакого смысла. Я сомневаюсь, что кто-нибудь из вас, ребята, случайно упомянул об этом вскользь, и я чертовски уверена, что не проболталась об этом. Итак, откуда он мог знать? У него есть камеры? Он что, наблюдает за нами?

Роман качает головой.

— Нет, если бы у этого ублюдка здесь были камеры, он бы нас давно убил.

— Что тогда? — Спрашиваю я, оглядываясь через плечо на Романа, пока Леви принимается за работу, минуя обезболивание.

Губы Романа сжимаются в жесткую линию, и на мгновение его глаза становятся черными как смоль.

— Сучка в капюшоне, — говорит он. — Кто же еще?

Мой взгляд возвращается к Маркусу, и его темные глаза сужаются, он точно знает, что у меня на уме, но прежде, чем у него появляется шанс остановить меня, слова сами срываются с моих губ.

— Маркус думает, что это была Фелисити, но он слишком большая сучка, чтобы сказать тебе.

Рука Леви останавливается на груди Маркуса, а Роман просто смотрит, выглядя гребаным ангелом мщения. Маркус вздыхает, осознав, насколько велика банка фасоли, которую я только что рассыпала по всему полу.

Роман встает, его глаза прикованы к моим, когда яд начинает пульсировать в его венах.

— Что, черт возьми, ты только что сказала?

Я поворачиваюсь на столе, втискиваясь между тремя братьями.

— Перестань вести себя так, будто я сказала это только для того, чтобы поиздеваться над тобой. Ты слышал, что я сказала.

— Фелисити мертва, — говорит он, гнев клокочет в его тоне. — Я видел, как она умирала на моих гребаных глазах. Я держал ее, когда она испускала свой последний вздох, а теперь ты хочешь прийти ко мне с этим дерьмом, пытаясь сказать, что женщина, носящая моего ребенка, - это шлюха, стрелявшая в моего гребаного брата?

Я пожимаю плечами и сжимаю губы в тонкую линию.

— А что, если она не умерла?

— Она была мертва, Шейн. Я убил больше людей, чем ты можешь себе представить. Я знаю гребаную разницу между мертвыми и живыми. Я проигрывал этот момент снова и снова. Она, блядь, мертва.

Я с трудом сглатываю, оглядываясь на Маркуса, который стал ужасно тихим.

— У женщины, которая стреляла в Маркуса, были грязные светлые волосы. Я видела, как они выглядывают из-под капюшона, потому что они были длинными. Она была ниже меня ростом, стройная, и по ее голосу я поняла, что она прошла через какое-то дерьмо. Она называла вас всех ‘моими’, как будто у нее были личные отношения с каждым из вас. Она сказала мне бежать, потому что не хотела, чтобы то, что случилось с ней, случилось и со мной. Просто... ты должен видеть это так, как вижу я. Кто еще это мог быть? Есть ли какая-то другая девушка, которую ты прятал, кто-то еще, о ком ты мне не рассказал?

Леви качает головой.

— Больше никого не было. По крайней мере, никого, с кем мы все были близки. Было много девушек.

— Все они похоронены в лесу, — бормочет Роман, его разум явно переполнен горем.

— Но что, если это так? Что, если она жива все это время?

Роман встает, опираясь на стол и бросая на меня тяжелый взгляд.

— Ты, блядь, меня не слушаешь, — говорит он. — Как это может быть Фелисити? Я видел, как она умирала у меня на руках. Пять гребаных месяцев назад. Она истекла кровью на полу подо мной. Мои колени были пропитаны ее кровью, и я почувствовал тот самый момент, когда она обмякла в моих руках. Она перестала дышать. Ее сердце перестало биться. ОНА. БЛЯДЬ. УМЕРЛА. Это не она.

Я с трудом сглатываю и снова смотрю на Маркуса. Он мог ошибиться. Это могла быть какая-то другая девушка, которая думала, что братья ДеАнджелис поступили с ней неправильно, которая думала, что у нее есть какие-то нелепые права на них, но мое нутро подсказывает мне доверять своим инстинктам, верить в невозможное.

Понимая, что сейчас не время развивать тему, я вздыхаю и оглядываюсь на Леви, наблюдая, как он умело погружает маленькую иглу в грудь Маркуса и без усилий устраняет проблему.

— Кто такая Джиа Моретти? — Спрашиваю я, переводя взгляд обратно на Романа, чтобы убедиться, что с ним все в порядке после того, как я сбросила бомбу. — Я думала, план состоял в том, чтобы свалить все это на Антонио.

— Так и есть, — говорит он мне, не отрывая глаз от того, что делает, пока Маркус осушает бутылку бурбона. — Все дороги в конечном итоге ведут обратно к Антонио, но почему бы нам немного не повеселиться, прежде чем мы туда доберемся?

На моем лице появляется ухмылка, и я качаю головой, веселье слишком настоящее.

— Так кто же она тогда? Жена босса? Похоже, она горячая штучка.

Роман усмехается.

— Джиа-гребаный босс. Она глава семьи Моретти, и не та, кого хочется встретить в темном переулке. По сравнению с ней мы выглядим детской забавой.

Мои глаза вылезают из орбит, и я оглядываюсь на Маркуса, ожидая, что он скажет мне, что Роман издевается надо мной. Но он приподнимает бровь и кивает, и, черт возьми, блеск в его глазах говорит мне, что он не просто впечатлен этой женщиной, но и немного влюблен.

— Вот дерьмо. Разве она не разозлится, что ты свалил вину за это дерьмо на нее?

Роман пожимает плечами.

— Возможно, — говорит он, что-то темное вспыхивает в его глазах, когда он достает из-под стола еще одну бутылку виски, что мгновенно заставляет брови Леви раздраженно опуститься. — Есть две вещи, которые такие люди, как мы, ненавидят. Не быть признанными за наши... достижения и быть обвиненными в чьих-то еще.

— Значит ли это, что тогда она придет за вами?

Маркус усмехается.

— Нет, только не Джиа. Она неравнодушна к нашему отцу, поэтому придет за ним, прежде чем за нами, но ей нравится выжидать. Он будет мертв прежде, чем она получит свой шанс, а мы уже поднимемся. Я не удивлюсь, если она изменит свою позицию. Она умная женщина. Она знает, что для нее хорошо. Она будет держаться от нас подальше, и мы окажем ей честь, держась подальше от нее.

Осмысливая это и желая дать Леви возможность поработать над Маркусом, я соскакиваю с края стола и обхожу Романа, прежде чем опуститься на стул рядом с ним.

Он прищуривается, глядя на меня, когда я протягиваю руку и беру яблоко из корзины с фруктами. Я откусываю большой кусок и, оглядываясь на него, обнаруживаю, что его взгляд все еще прикован ко мне.

— Что ты делаешь? — спрашивает он, больше всего на свете любя уединение.

Проглотив кусочек, я оглядываюсь на Леви и Маркуса и вижу, что они уже погрузились в приватную беседу, вероятно, пытаясь выработать между собой график траха, при котором все участники будут довольны, как никогда.

Поворачиваясь обратно к Роману, я вздыхаю и позволяю себе быть уязвимой всего на мгновение.

— Я, эээм… я не хотела действовать тебе на нервы или будить плохие воспоминания, когда сказала, что Фелисити была единственной, кто... ну, ты понимаешь. Я просто хотела, чтобы ты знал, что у меня на уме, — объясняю я. — Маркус рассказал об этом мне, когда мы вернулись от Антонио, и с тех пор это несколько раз крутилось у меня в голове. Я просто думаю, что если бы она была все еще жива, все стрелки указывали бы на нее.

Роман качает головой.

— Ты же не думаешь, что я провожу каждый гребаный час своей жизни, желая, чтобы она была еще жива? Черт возьми, Шейн. Ты, блядь, понятия не имеешь, да? Выбрось эту идею из головы. Она была хорошей и честной. Последнее, что она когда-либо сделала бы, это причинила бы боль Маркусу. Ты не понимаешь, о чем говоришь.

Я киваю и медленно провожу рукой по столу, пока мой мизинец не прижимается к его, зная, что после того, что он сделал со мной, я не должна чувствовать вину за то, что затронула что-то настолько болезненное, но я чувствую. Это есть, и то, что это причиняет боль, убивает меня.

— Как я уже сказала, в мои намерения не входило поднимать этот вопрос, чтобы причинить тебе боль. Мне просто нужно было высказать свою теорию, потому что я знала, что Маркус не собирается этого делать.

Роман отстраняется от меня, как будто мое прикосновение причиняет ему физическую боль, и все внутри меня обрывается. На прошлой неделе все было наоборот; я вздрагивала каждый раз, когда он приближался ко мне, и, хотя обстоятельства совсем другие, я вроде как это понимаю.

— Я планировал жениться на ней, — говорит он мне, понизив голос. — Маркус сказал тебе об этом? У меня было кольцо и все остальное. Все, что оставалось сделать, это сделать предложение, и она была бы полностью моей. Но я ждал. Я хотел сделать это для нее особенным. Я хотел подождать, пока не смогу вытащить ее из этого гребаного замка, поэтому по глупости пошел к своему отцу, думая, что всего на одну ночь он даст нам пропуск на свободу, чтобы ей не пришлось тайком убегать отсюда, как какой-нибудь заключенной. Я хотел, чтобы это была ночь, которую она не сможет забыть.

Я качаю головой, уже видя боль в его глазах при рассказе этой истории, и учитывая, что его братья не знали, уверена, что это первый раз, когда он заставил себя сказать это вслух.

— Я получил свободу, и кольцо было у меня в кармане. Я подумал, что впервые в жизни что-то идет правильно. В ее утробе рос мой ребенок, и я собирался дать ей все, что она хотела.

Роман тяжело вздыхает, эта история подействовала на него сильнее, чем я ожидала.

— В ту ночь, как раз перед тем, как мы должны были уходить, появился мой отец и привел нас прямо в эту самую комнату. — Он делает паузу, его взгляд опускается на стол, где его руки сжимаются в кулаки. — Она была так чертовски напугана. Она ненавидела его, как и ты, но у нее не хватило мужества противостоять ему. Она восприняла его оскорбления так, как будто заслужила их.

— Что случилось? — бормочу я, мои слова застревают из-за комка в горле, слезы наполняют мои глаза, его невыносимая боль сильнее, чем я могу вынести.

— Он не одобрял ее как жену, не думал, что она достаточно сильна, чтобы быть достойной фамилии ДеАнджелис... и ребенка, — говорит он срывающимся голосом. — Я никогда не хотел ребенка, никогда не думал, что в моем будущем будет ребенок. Мы с братьями заключили соглашение в детстве. Фамилия ДеАнджелис должна была закончиться на нас, но у этого ребенка были другие планы. Это удивило меня до чертиков и открыло мне глаза. Я прошел путь от того, что никогда не хотел ребенка, до того, что жил и дышал только ради этого будущего ребенка. Я собирался уничтожить своего отца только для того, чтобы у этого ребенка было детство, которого у меня никогда не было. Я не мог позволить тому, что случилось со мной и моими братьями, стать его будущим.

— Появление моего отца в ту ночь было худшим, что могло с нами случиться. Он не знал о беременности Фелисити, и план состоял в том, что он никогда не узнает, — говорит он, его темные глаза на мгновение вспыхивают в моих, прежде чем он снова опускает сжатые кулаки. — Мы собирались прятать этого ребенка до того дня, когда сердце моего отца перестанет биться, но, когда он появился и увидел эту крошечную округлость ее живота, он не смог этого вынести.

Роман делает паузу, воспоминания слишком сильны, и именно тогда я замечаю, что Леви и Маркус замолчали. Я оглядываюсь на них и вижу, что они погружены в свои мысли, спокойно слушая рассказ Романа о прошлом, в то время как навязчивые воспоминания проникают в них, как яд в их вены.

По моему лицу скатывается слеза, и я судорожно вздыхаю, чувствуя пальцы Романа на своей щеке.

— Не плачь, Шейн. Уже пролито достаточно слез.

Я с трудом сглатываю и отстраняюсь, вытирая руками лицо и вытирая глаза.

— Он убил ее прямо здесь, у вас на глазах, не так ли?

Роман кивает.

— Он дал мне выбор. Я мог бы либо спасти ее жизнь и жизнь моего ребенка, либо спасти свою собственную, и тебе лучше, черт возьми, поверить, что я сдался быстрее, чем ты могла себе представить. Ничто не могло лишить моего ребенка жизни, и я знал, что мои братья пошли бы до конца. Они воспитали бы моего сына так же, как это сделал бы я. Поэтому мой отец приказал надеть на нас шоковые ошейники, затем встал у меня за спиной и вытащил самый острый кинжал, который у него был.

Роман останавливается, его пальцы нежно касаются красного шрама, который тянется от верхней части брови, через веко и вниз к верхней части скулы.

— Я был готов умереть, но мой отец не оценил, насколько быстро я был готов пожертвовать своей жизнью ради них. Я был его солдатом, — говорит он, подражая тону своего отца. — Он вложил в меня слишком много времени и усилий, а все, что я сделал, это доказал ему, каким слабым я стал. Любить - значит быть слабым. Он бы не стал тратить мое мастерство и свою преданность делу на что-то подобное, на что-то настолько тривиальное. Так что в наказание я получил этот шрам, а она получила пулю прямо в грудь.

Из меня вырывается громкий вздох, и я в ужасе смотрю на него, мои глаза расширяются, а грудь сжимается, когда боль разрывает меня на части.

— Нет, — выдыхаю я, слезы текут по моему лицу. Не раздумывая, я бросаюсь к Роману, широко раскидывая руки, прежде чем обнять его. Моя задница падает к нему на колени, когда я утыкаюсь лицом в изгиб его шеи. — Мне так жаль, — бормочу я, мои слезы пачкают его футболку. — Я понятия не имела, что все так плохо. Мне не следовало поднимать эту тему.

С другого конца комнаты доносится тихое:

— Я предупреждал тебя, — и, если бы я не была так занята, держа Романа так, словно он был моим единственным спасением, я бы отмахнулась от Маркуса.

Роман напрягается подо мной и после короткой паузы расслабляется, его руки обвиваются вокруг моего тела, крепко прижимая меня к своей груди.

— Все в порядке, — бормочет Роман. — Тебе нужно знать, потому что, нравится тебе это или нет, ты можешь столкнуться с такой же ситуацией. Тебе нужно знать, что на самом деле значит быть здесь. Находясь рядом с нами, ты находишься прямо на линии огня. Наш отец сделал бы все, чтобы контролировать нас, держать что-то над нашими головами и заставить нас быть преданными, и когда до этого дойдет, а так и будет, он придет за тобой. Это факт. Здесь нет никаких "если". Ты должна быть готова.

Я отстраняюсь и встречаюсь с ним взглядом, уже смирившись со всем, что он только что сказал.

— Я знаю, — говорю я ему. — Это не игра для меня. Черт возьми, шрамы на моем теле должны были уже сказать тебе это. Я хочу голову вашего отца за тот ужас, который он обрушил на семьи моего города, за все невинные жизни, которым он причинил боль, за тебя и твоих братьев... за меня. Я не хочу быть слабой. Я не хочу, чтобы меня считали посмешищем. Я хочу, чтобы вся семья ДеАнджелис боялась звука моего имени так же, как они боятся вашего. Я хочу быть такой же могущественной, как Джиа Моретти, и ты сделаешь так, чтобы это произошло.

Роман наблюдает за мной, и я не сомневаюсь, что Леви и Маркус тоже внимательно наблюдают.

— Ты уверена насчет этого? — спрашивает он. — Есть большая разница между тем, чтобы быть рядом с кем-то и быть гребаным игроком высшего уровня. Ты больше никогда в жизни не будешь спать спокойно. Ты понимаешь это?

Я киваю, вспоминая тот порыв, который испытала, когда у Антонио отняли жизнь, облегчение, когда парни вышли из тени, чтобы разобраться с Дрейвеном Миллером, и неистовую радость, когда они доминировали в помещении. Я не просто хочу этого, я жажду этого. Мне это нужно. Этот мир собирается развратить меня худшими способами, но я уже слишком глубоко увязла, и теперь пути назад нет.

— Я знаю, во что ввязываюсь, — говорю я ему, прежде чем оглядываюсь на Маркуса и Леви. — Я хочу этого. Я хочу быть прямо там, с вами, ребята. Мне надоело бояться. Я хочу высоко стоять.

— Хорошо, — говорит Роман, крепче обнимая меня за талию и поднимая нас обоих на ноги. — Тогда возвращайся в тренировочный зал. У нас есть работа, которую нужно сделать.

18

18

Темнота окутывает “Эскалейд”, пока мы летим по городским улицам глубокой ночью.

— Куда, черт возьми, мы направляемся? — Спрашиваю я, хватаясь за поручень, когда Роман проносится над лежачим полицейским, как какой-нибудь гонщик Формулы-1.

Маркус смотрит на меня, его рука прижата к груди, словно он пытается удержать свое сердце от падения прямо в дыру. Он был слишком упрям, чтобы признать, что не готов выйти сегодня. Он просто должен был быть здесь со своими братьями, хотя я вижу разочарование и боль, скрытые в его глазах. Этому мудаку следовало бы вернуться в свой дурацкий замок, поджав ноги, и безумствовать там, пока все в его распоряжении. Но бизнес есть бизнес, и с этим ни хрена не поделаешь.

Идиот.

— Помнишь ту ночь, когда мы пошли в клуб, чтобы встретиться с нашим дилером? — Cпрашивает Маркус.

Тьма затопляет мою душу.

— Как я могла забыть? Это была та ночь, когда вы, парни, позволили Лукасу добраться до меня.

Жесткий взгляд Романа устремляется в зеркало заднего вида, посылая ядовитый взгляд, проникающий прямо в мою душу.

— Позволили? — выплевывает он. — Ты думаешь, мы позволили этому случиться?

Издав тяжелый стон, я прищуриваюсь в ответ, чтобы убедиться, что он видит мое раздражение ясно, как божий день, несмотря на темноту, окружающую “Эскалейд”.

— Ты еще больший идиот, чем я думала, если ты хоть на секунду подумал, что я и впрямь считаю, что вы позволили этому случиться. Я была там, помнишь? Я точно знаю, как это произошло. Это называется шуткой, Роман. Расслабься.

Если бы взгляды могли убивать... черт возьми.

На моих губах растягивается ухмылка. Ничто в этом мире не заставляет меня чувствовать себя более живой, чем вонзать нож прямо в сильную спину Романа и крутить его до тех пор, пока он не заскулит, как маленький ребенок. Простое знание того, как глубоко я нахожусь под его кожей, - мой эликсир жизни. Это как навязчивая идея, которой я не могу насытиться. Но Роман намного больше, чем человеческая подушечка для булавок, и он доказал мне это после визита своего отца. Неудивительно, что он такой жесткий, такой замкнутый и сломленный. Я бы тоже была такой, если бы страдала так, как он.

Напрашивается вопрос: как, черт возьми, он до сих пор не выступил против своего отца? Братья известны своей импульсивностью. Они безрассудны и упрямы, но терпение, которым они обладают, когда дело доходит до падения их отца, просто астрономическое.

Он удерживает мой взгляд дольше, чем я могу выдержать, заставляя меня снова посмотреть на Маркуса. Роман предпочел бы съехать в кювет с этой чертовой дороги, чем быть первым, кто отведет взгляд.

— Что ты говорил? — Спрашиваю я, Роман оставил мой разум в полном тумане от его безжалостного, вызывающего привыкание взгляда.

— Я говорил, — продолжает Маркус, в его тоне слышится раздражение из-за того, что его прервали. — Сегодня вечером мы проверим замену последнего парня, посмотрим, есть ли у него все необходимое, чтобы работать под нашим началом.

— А если нет?

Маркус приподнимает бровь, его глаза блестят от мрачного возбуждения.

— Ну, я уверен, ты помнишь, что случилось с последним парнем.

Я тяжело сглатываю, ненавидя порыв, который сотрясает мое тело. Последний парень подрезал братьев, украв пару штук прямо у них из-под носа, а, как известно, Роман, Маркус и Леви - единственные придурки в городе, которым позволено безнаказанно совершать такие коварные поступки. Его застрелили прежде, чем он получил возможность молить о прощении. Его приятель взял на себя главную роль с дополнительным стимулом, что он будет вознагражден, если сможет вернуть деньги, украденные другим парнем.

Нервы залегли глубоко в моем нутре. С тех пор прошло всего несколько недель, и парень понятия не имел, что продавал его бывший босс, знал лишь горстку его клиентов, так что удача была не на его стороне. Ему придется серьезно потрудиться, чтобы распродать весь продукт и произвести впечатление на братьев. Готова поспорить, парень обделался после встречи с нами. Я знаю, потому что я бы тоже так сделала, и отрицать это невозможно. Но он сделал это сам. Он поднял руку и вызвался заключить сделку с тремя дьяволами ДеАнджелис.

— Вам не кажется, что вы слишком высоко подняли планку для этого парня? — Я спрашиваю. — Откуда вы знаете, что он собирается доставить товар? Он сказал вам, что даже не знал, что продает его друг, и теперь он должен каким-то образом пойти туда и продать целую кучу этого дерьма. Я не знаю... — Я размышляю. — Я думаю, этот парень подведет вас.

Леви качает головой.

— Не подведет.

— Почему ты так уверен?

Леви оборачивается, чтобы встретиться со мной взглядом, как раз в тот момент, когда Роман устремляется на другой конец города и направляет нас в сторону самой суровой части города.

— Посмотри, куда мы направляемся, Шейн, — говорит он. — Любой, кто живет здесь, что-то повидал в своей жизни. У них у всех есть связи, и они знают, как получить то, что нужно, когда им это нужно. Этот парень устраивал для нас шоу на прошлой неделе. Не может быть, чтобы он не знал точно, чем торговал его друг. Он едва вздрогнул, когда в парня выстрелили, и первым поднял руку. Это его момент. Он хотел этого, так что я не сомневаюсь, что он добьется своего.

— Кроме того, — добавляет Роман низким и таинственным тоном, снова встречаясь со мной взглядом в зеркале заднего вида. — Как он может подвести нас, когда шоу заправляет красивая девушка?

Мои брови хмурятся, и я наблюдаю за ним мгновение, его истинная дьявольская сущность просвечивает все сильнее и сильнее с каждой секундой.

— Что это должно значить? — Нерешительно спрашиваю я, мои нервы бушуют глубоко внутри, пока полностью не берут верх.

— А как ты думаешь, что это значит? — спрашивает он, его глаза блестят от темноты. — Не прошло и двенадцати часов с тех пор, как ты сказала нам, что хочешь процветать в этом мире, что ты хочешь быть могущественной. Итак, вот твой шанс, императрица. Недостаточно научиться стрелять из пистолета или перерезать кому-то горло, тебе нужно доказать мне, что у тебя есть все необходимое, чтобы руководить этим гребаным шоу.

Я оглядываюсь на Маркуса. Конечно, он собирается вмешаться и сказать Роману, что я еще не готова, что его предложение настолько хреново, насколько это возможно, но этот ублюдок не произносит ни слова.

— Ты шутишь, да? — Требую я, мой голос повышается и становится истеричным. — Я не могу этого сделать. Я даже не знаю, что я должна сказать, или сделать... или, черт возьми. Это выше моего понимания. Ты не можешь быть серьезным. Ты с ума сошел?

— Итак, ты хочешь сказать, — продолжает Роман, — что не можешь справиться с давлением?

Вот ублюдок.

Я сжимаю челюсть, мысль о том, что Роман думает, что я не справлюсь с этим, мгновенно вскипает в моей крови, и, черт возьми, это не оставляет мне абсолютно никакого выбора, кроме как ворваться туда и каким-то образом провернуть дело.

Черт, это делает меня кем-то вроде гангстера или... как там еще называют босса дилера? Для этого есть другое название, кроме "преступник"? Возможно, наркобарон? Нет, это, кажется, не подходит. Босс организованной преступности? Вор в законе? Наркоторговец?

Черт, все они звучат глупо.

Наклонившись вперед на своем сиденье, я обхватываю рукой грудь Романа и приближаюсь подбородком к нему, пока он продолжает вести машину так, будто я даже не пошевелилась.

— Не беспокойся обо мне, — бормочу я низким и убийственным голосом. — Я справлюсь с давлением.

— Ты уверена в этом? — спрашивает он, когда подъезжает к небольшому, заброшенному дому. — Это твой единственный шанс. То, что ты сделаешь там сегодня вечером, определит, с какой репутацией ты выйдешь отсюда, репутацией, которая последует за тобой в могилу. Если ты все испортишь, то станешь не более чем посмешищем.

— Единственное посмешище, которую я здесь вижу, - это ты, — говорю я ему.

Леви подавляет смех и быстро поправляет себя, не желая, чтобы кулак старшего брата поздоровался с его челюстью.

— Как это будет, Шейн? — спрашивает он, бросая взгляд на меня, наблюдая, как я медленно ослабляю хватку уже на горле Романа.

Я выдерживаю его пристальный взгляд мгновение, прежде чем кивнуть несмотря на то, что каждое мое нервное окончание говорит мне, что это ужасная идея.

— Я справлюсь.

— Хорошо, — раздраженно бормочет Маркус, напоминая мне, что он все еще зол, что я проболталась Роману о его теории о Флик. — Мы на месте.

Аааа, черт.

Мои руки дрожат, когда они падают обратно на колени, и я бросаю взгляд на ветхий дом. Перед газоном есть старые проволочные ворота, которые определенно знавали лучшие времена. Два окна в доме заколочены, и глубокой ночью трудно сказать наверняка, но я почти уверена, что по всей ширине дома есть ряд пулевых отверстий.

Это не то место, где я должна находиться, но я просто должна была пойти и глупо заявить, что это та жизнь, которую я хотела, и на этот раз я не могу винить братьев за новый ад, который мне предстоит пережить.

Я обхватываю дверную ручку, и как только собираюсь нажать на рычаг и открыть ее, быстро понимаю, что никто из парней не делает попытки выйти вместе со мной. Я поворачиваюсь и смотрю на них широко раскрытыми от ужаса глазами. — Вы же серьезно не собираетесь отправить меня туда одну? — Я сомневаюсь, что моя решимость сделать это зашла так далеко. Без угрозы братьев, стоящих за моей спиной, я просто глупая девчонка, забредшая в сумасшедший дом и требующая все их наличные. Я никогда не выйду оттуда живой.

— Мы и не собирались, — говорит Леви, его брови удивленно приподнимаются. — Мы просто подумали, что сначала тебе может понадобиться некоторое оружие, но, если ты думаешь, что сможешь справиться со всем этим самостоятельно - действуй. Мы будем ждать здесь.

Я прищуриваюсь и смотрю на него, ненавидя то, как беззаботно они относятся ко всему этому, как будто это не самая большая, самая хуевая вещь, которую я когда-либо совершала. Может, они забывают, что большинство детей не росли в мафии, не играли с оружием и не изучали лучшие способы убийства своих врагов. Не поймите меня неправильно, у меня был период, когда я спала с ножом под подушкой, но этим дело и ограничилось.

Я не утруждаю себя ответом на его комментарий. Какой в этом смысл? Они все знают, что я думаю по этому поводу. Вместо этого я просто жду, пока Леви снова поворачивается к бардачку и достает маленький пистолет. Он протягивает его мне, и когда он вкладывает холодный металл в мою руку, я чувствую, как будто весь мир внезапно лег на мою ладонь.

Ощущение ложной власти пронзает меня, потрясая до глубины души, но я делаю все, что в моих силах, чтобы скрыть беспокойство.

— Ты понимаешь, что с этим делать? — Спрашивает Маркус, глядя на меня так, как будто боится, что я могу случайно выстрелить в него. Хотя волноваться должен не он.

Я бросаю на него взгляд, опуская пистолет, чтобы никого не пристрелить.

— Мне удалось подстрелить своего отца, не так ли? — Напоминаю я ему, это воспоминание с беспокойством засело у меня в голове.

Маркус ухмыляется.

— Да, — говорит он, прежде чем мягко пожать плечами и задуматься про себя. — Не тот выстрел, который сделал бы я, но достаточно эффективный.

— Что с ним вообще случилось? — Я размышляю, отвлекаясь от того, на чем мне следовало бы сосредоточиться.

— Не думай об этом, — говорит мне Маркус, его глаза блестят какой-то долбаной мрачностью, которая говорит мне отойти от темы, как будто она может поразить меня в любой момент.

Мои губы сжимаются в жесткую линию, и я ловлю себя на том, что снова смотрю на Романа.

— И как это должно произойти? — Спрашиваю я, мой голос понижается от нервов и смущения, я чувствую себя не просто не в своей лиге и ненавижу признавать это. — Мне просто ворваться туда и начать требовать то, что вам причитается?

— Это один из вариантов, — задумчиво соглашается он. — Грязный, но опасный. Если ты ворвешься туда с оружием наперевес, он запаникует и начнет защищаться, а когда такой ублюдок начинает защищаться, он сначала стреляет, а вопросы задает потом. В конце концов ты получишь то, что тебе нужно, но это можно сделать проще, не причиняя телесных повреждений и не ставя себя в худшую ситуацию.

Я выгибаю бровь, желая, чтобы он просто сказал мне то, что мне нужно знать.

— Не говори со мной о худших ситуациях, — бормочу я, мое раздражение начинает брать надо мной верх.

— Хладнокровно, спокойно и собранно - вот как ты хочешь подойти к этому делу, — наконец говорит он, игнорируя мою насмешку. — Успокойся. Иди туда уверенно и не позволяй ему запугивать тебя. Ты босс, а он гребаная сука, нанятая для выполнения работы. Возьми то, что принадлежит тебе, и не позволяй ему видеть, как ты чертовски напугана.

Я отвожу взгляд.

— Я не напугана.

Он усмехается, его губы растягиваются в веселой усмешке.

— Верно.

Тяжело вздыхая, я беру себя в руки.

— Хорошо. Давай сделаем это. Я хочу поскорее покончить с этим, чтобы мы могли убраться отсюда.

Парни не раздумывают и начинают действовать. Роман глушит двигатель, когда Леви и Маркус выскакивают из своих дверей, не заботясь ни о чем на свете, заставляя меня отчаянно тосковать по их уверенности и беззаботности. Может быть, это годы жестоких расправ и попыток скрыться привели к появлению этих холодных, жестких, неприкасаемых мужчин, но что бы это ни было, сейчас я хочу, чтобы у меня была хоть капля этой магии.

К тому времени, как мои пальцы сжимаются вокруг дверной ручки, и я толкаю ее, Роман оказывается рядом, придерживает дверь снаружи и наблюдает, как я выхожу из “Эскалейда”. Он не произносит ни слова, и я благодарна ему за это. Я нахожусь в зоне риска и боюсь, что еще одна речь типа "у тебя все получится" заставит меня убежать обратно в безопасность “Эскалейда” и доказать им, что я не более чем мошенница, играющая в переодевания.

Тьма окутывает тихую улицу, распространяя волну тишины по всему району, и что-то подсказывает мне, что люди, которые здесь живут, знают, когда встать на защиту соседа, а когда, черт возьми, запереть свои двери и спрятаться подальше. После того, как они увидели черный "Эскалейд", катящийся по их тихой улице, настал как раз такой момент.

Маркус отпирает входную калитку и придерживает ее для меня, позволяя мне пройти первой и взять инициативу на себя. Проходя мимо, я натянуто улыбаюсь ему, и выражение его глаз говорит мне, что он полностью верит в то, что я смогу это сделать.

Мягкий свет пробивается сквозь щели в заколоченном окне, и я слышу слабый звук тяжелого металла, доносящийся из дерьмовых колонок, когда певец кричит о... блядь, я не знаю, о чем его песня. Его крик похож на кошачий вой глубокой ночью, его невозможно разобрать. Но это говорит мне о том, что парень, с которым мы сегодня встречаемся, будет готов к тому моменту, когда мы войдем.

Я стою впереди и в центре, а три дьявола из ада за моей спиной, и когда я подхожу к старой, обшарпанной двери и поднимаю кулак, чтобы постучать, Леви прочищает горло. Мой кулак застывает в воздухе, и я быстро оборачиваюсь к нему и вижу, что он слегка качает головой.

Правильно, конечно. Не стучать. Стучать - это не круто.

Вместо этого я опускаю руку на дверную ручку, и я вздрагиваю от нервного напряжения. Затем, прежде чем дать себе шанс выругаться, я резко дергаю ее.

Ни хрена не происходит.

— Она заперта, — киплю я, в панике оглядываясь на Леви.

— Тогда выломай ее.

— Я думала, это должно было быть хладнокровно, спокойно и собранно.

Уголки его губ приподнимаются в кривой ухмылке.

— В какой-то степени.

Разочарованно выдыхая, я отступаю на шаг, готовясь выломать эту дверь, надеясь, что я еще не предупредила парня внутри о нашем маленьком визите. Хотя, если он до сих пор не заметил "Эскалад", стоящий перед домом, то это его вина.

Делая глубокий вдох, я заставляю себя сломать эту дверь. Это не совсем то, в чем я практиковалась, но я думаю, что всем нам нужно с чего-то начинать. Откидываясь назад, я собираю все свои силы, и как только я поднимаю ногу, рука Романа опускается мне на плечо.

— Уйди с гребаного пути, — бормочет он, зная мои возможности гораздо лучше, чем я сама.

Не говоря больше ни слова, он проходит мимо меня, и прежде, чем я успеваю притвориться, что раздражена, он заносит ногу и выбивает старую деревянную дверь. Он ломает ее на миллион кусочков, петли напрочь срываются с рамы, и кажется, что он делал это уже тысячу раз.

Я приподнимаю бровь, более чем впечатленная. Интересно, установят ли ребята пару замков на двери, чтобы я могла попрактиковаться.

Не желая упускать этот момент удивления, я прохожу в маленький дом, задыхаясь от отвратительного запаха.

— Что это за хрень? — Я плюю.

Маркус ухмыляется, напоминая мне того извращенного психопата, которого я впервые встретила.

— Это, красотка, запах твоего будущего. — Я таращусь на него, совершенно не понимая, о чем он говорит, пока он не вздыхает и не посвящает меня в секрет. — Это разлагающееся тело. Кто-то здесь более чем облажался.

Отвратительно.

— Шевелись, — бормочет Роман, его рука надавливает мне на спину, чтобы подтолкнуть меня вперед. — Ты захочешь найти его раньше, чем он найдет тебя.

Черт. Хорошее замечание.

Я двигаю своей задницей, следуя за звуками дерьмового, орущего хэви-метала, пока не врываюсь в маленькую гостиную, и мне в лицо ударяет густой туман. Я откашливаюсь от дыма, машу рукой перед лицом и вижу парня, который сидит на диване, уставившись прямо перед собой, под кайфом, как гребаный воздушный змей, и понятия не имеющий, что мы вообще здесь, но не он привлек мое внимание.

Парень, которого я видела в клубе, стоит над пакетом с деньгами, яростно запихивая его поглубже в старую спортивную сумку, и на его лице не написано ничего, кроме ужаса. Таблетки парней разложены на столе маленькими кучками по десять штук, и я наблюдаю, как дилер хватает таблетки пригоршнями и засовывает их вместе с наличными.

Не проходит и секунды, как дилер вскидывает голову и видит нас. На его лице появляется облегчение, а руки замирают глубоко в спортивной сумке.

— Черт, — выдыхает он, с облегчением прислоняясь к столу, пока мой взгляд обшаривает остальную часть комнаты в поисках разлагающегося тела, но ничего не находит. — Я думал, вы копы, проводящие облаву.

Я приподнимаю бровь и шагаю к нему, в то время как парни держатся позади высокого чувака на диване. Дилер наблюдает за мной с любопытством на лице, и я не упускаю из виду, как его взгляд постоянно перебегает с меня на троих внушительных мужчин у двери в его гостиную.

Мой взгляд скользит по столу, и я провожу пальцем по беспорядочно разбросанным таблеткам и наличным, которые он не успел спрятать в сумку.

— Почему ты так подумал?

Видя, что парни оставляют эту маленькую игру на мое усмотрение, он сосредотачивает все свое внимание на мне.

— У кого еще хватило бы наглости ворваться сюда посреди ночи? Я ожидал, что вы, ребята, придете за деньгами только через несколько дней.

— Планы меняются, — бормочу я, совершенно не представляя, каким был первоначальный план. Мой взгляд отрывается от стола, чтобы встретиться с ним, и я делаю все, что в моих силах, чтобы подражать дерзкой уверенности парней и их жестоким взглядам. — Мне кажется, ты пытался сбежать.

Его глаза вылезают из орбит, страх охватывает его от моего предложения, и, черт возьми, сила, которая сотрясает меня от того, что я могу вызвать такую реакцию, не похожа ни на что, что я когда-либо чувствовала.

— Нет, — выпаливает он, его взгляд возвращается к трем братьям. — Клянусь, я думал, это полицейская облава. Я хотел убрать отсюда все твое дерьмо, чтобы они его не забрали. Я не забыл, что вы сделали с Джулиусом, когда он не смог справиться с работой, и со мной этого не произойдет.

Я обхожу стол, подходя к мужчине слишком близко, и от меня не ускользает то, как Маркус вздрагивает у меня за спиной, едва сдерживаемый рукой Романа.

— Скажем, я тебе верю, — говорю я дилеру. — Похоже, у тебе еще много товара, который нужно реализовать.

Он кивает.

— Верно, — говорит он, в его глазах появляется паника. — Но у меня есть ваши деньги. Все.

Мои брови хмурятся, и я бросаю взгляд на парней, видя такое же замешательство в их темных глазах.

— Как это возможно? — Я спрашиваю. Я не гений математики и, конечно, не изучала бизнес в школе, но я знаю основы, что-то тут не сходится.

— Выслушай меня, — выпаливает парень, бросаясь через комнату и заставляя меня дернуться в сторону пистолета, засунутого сзади в мои штаны. Он хлопает ладонью по выключателю, бросается обратно к старой спортивной сумке и переворачивает ее вверх дном. Когда содержимое выливается, половина падает на пол, и я чувствую, как парни подходят, чтобы рассмотреть поближе. Что-то подсказывает мне, что обычно их сделки заканчиваются не так, но парни ничего не говорят, ожидая, когда я возьму инициативу в свои руки.

— Продолжай, — говорю я ему, пока он отчаянно пытается отделить наличные от таблеток.

— Я, эээ… Я не хотел преподносить это вам в таком беспорядке. Я планировал отправиться завтра за портфелем, как у Джулиуса, — объясняет он. — Как я уже сказал, я ждал вас не раньше, чем через несколько дней. Я думал, что буду лучше подготовлен.

— Деньги есть деньги, — говорю я ему. — Не имеет значения, как они преподносятся, главное, что они есть.

Он тяжело сглатывает и опускает взгляд обратно на стол.

— Итак, эээ … Я уверен, вы знаете, что я не единственный дилер в городе, — говорит он, имея в виду людей, которых Джованни, скорее всего, нанял продавать точно такой же продукт, только под другим брендом. — Возможно, я увел у них клиентов с помощью небольшой лжи и взял двойную плату, заявив, что это более мощные таблетки, предназначенные для получения более быстрых и длительных эффектов.

Я приподнимаю бровь, неуверенная, нормально ли это по отношению к парням, но не собираюсь лгать, я впечатлена.

— Ты считаешь себя бизнесменом, да?

Парень тяжело сглатывает и кивает.

— Да, я имею в виду... Если вы не против. Я не хотел наступать кому-то на пятки или менять что-то, что вы, ребята, уже внедрили, но у меня возникло ощущение, что я могу делать все так, как мне нравится, если в конце концов вы получите ваши деньги.

Взглянув на Романа, я ловлю его легкий кивок и снова поворачиваюсь к дилеру.

— Это прекрасно, до тех пор, пока ты осознаешь, что подрывать позиции дилеров Джованни - не самый умный ход. Однако ты несешь ответственность за свой собственный бизнес-план, поэтому, если и когда они узнают, чем ты занимаешься - это твоя вина. Ты не получишь нашей защиты, пока не заслужишь ее и не будешь вознагражден.

Парень кивает, и я не могу не почувствовать исходящую от него позицию паиньки, задаваясь вопросом, как, черт возьми, он вообще оказался замешан в этом мире. Снаружи он кажется таким суровым со своей металлической музыкой, острой челюстью и ядовитым взглядом. Но у него деловой склад ума, и если бы ребята принимали на работу, этот парень должен был бы быть первым в их списке.

Он кивает.

— Все в порядке. Я понимаю.

— Хорошо, — говорю я, снова опуская взгляд на стол. — Покажи мне, как ты продвинулся.

Дилер выдвигает стул и опускается на него, прежде чем начать собирать наличные. Большая часть денег уже была разделена на стопки, так что он быстро отсчитал первоначальные пятьдесят тысяч, которые был должен ребятам.

— Это то, что вы просили, — говорит он, подвигая ко мне стопку, а затем протягивает мне еще одну, гораздо меньшую. — А это дополнительные 2 тысячи, которые задолжал Джулиус, — добавляет он, переводя взгляд на Романа. — Ты упомянул, что если я компенсирую это, то получу бонус.

Роман прищуривается, видя, что на столе осталось еще много наличных, и учитывая, сколько еще таблеток ему предстоит продать, я бы сказала, что парень это заслужил. Роман кивает, и вот так просто парень вздыхает с облегчением и снова обращает свое внимание на меня.

— Есть лишние тридцать штук плюс возможность получить еще пятнадцать. Обычно я продаю дохрена в пятницу и субботу вечером, так что до тех пор мне хватит, но мне понадобится больше товара… ну, знаете, при условии, что вы хотите, чтобы я продолжал продавать для вас.

Я киваю.

— Ты хорошо поработал, — говорю я ему, сгребая 52 тысячи и кидая их обратно в спортивную сумку, прежде чем просмотреть на оставшиеся деньги и разделить их. Я протягиваю ему десять штук. — Считай это своим бонусом за хорошо выполненную работу, — говорю я, прежде чем сунуть ему еще пять. — А это - твой стимул вернуть ту же сумму при следующей встрече.

Парень смотрит на меня, и, учитывая, в какой дыре он живет, я могу с уверенностью предположить, что пятнадцать штук - это больше денег, чем ему когда-либо давали.

— Ты, блядь, издеваешься надо мной, — выдыхает он, его глаза расширяются от недоверия.

— Ты делаешь для нас хорошую работу, и мы вознаграждаем тебя, но обмани нас, как это сделал твой друг, и ты окажешься в неглубокой могиле. Это понятно?

Он яростно кивает, и я боюсь, что его чертова голова вот-вот слетит с плеч.

— Да, мэм, — быстро отвечает он. — Я вас не подведу.

Мэм? Черт возьми.

— Позаботься об этом, — говорю я, хватая сумку и оставляя ему оставшиеся таблетки. — Жди свежую партию таблеток до выходных, — говорю я ему, ни на секунду не сомневаясь, что парни, скорее всего, удвоят его запасы и будут гонять его, пока он не иссякнет.

Не говоря больше ни слова, я поворачиваюсь и выхожу из дома этого парня, а мои три зверя следуют за каждым моим шагом. Мое сердце бешено колотится в груди, пока мы не выходим через разбитую входную дверь.

— Что это было, черт возьми? — Я дышу, глубоко вдыхая свежий воздух.

— Неплохо, — говорит мне Леви, забирая тяжелую спортивную сумку у меня из рук. — Тем не менее, ты показала себя идеально, я видел, как нервы просвечивали, как гребаный маяк, но я не думаю, что он это заметил. В тебе еще есть потенциал.

— Спасибо, — бормочу я, протискиваясь к выходу через маленькую калитку.

— Не будь самоуверенной, — говорит мне Роман. — Это не всегда дается так легко. В следующий раз тебе, возможно, придется просто пустить кому-нибудь пулю в лоб.

Я прерывисто вздохнула, все еще не в силах поверить, что только что забрала семьдесят с лишним тысяч долларов нарко-денег во время вторжения в дом и ушла, как будто я была непобедима.

— Это было странно опьяняюще, — говорю я им, хватаясь за ручку двери и дергая ее на себя, оборачиваясь к трем задумчивым мудакам позади меня. — Но вы должны мне чертову выпивку.

19

19

Звезды пляшут по ночному небу, пока Роман везет нас обратно в город, подальше от зоны бедствия, которую их новый любимый дилер называет своим домом.

— Куда мы теперь идем? — Спрашиваю я, чувствуя головокружение, поскольку кайф от того, что я такая крутая задница, все еще разливается в моей груди.

Роман усмехается.

— Домой. Мы сделали то, что должны были сделать.

Мое лицо искажается от разочарования.

— Серьезно? Мы едем домой? — Спрашиваю я. — Это отстой. Мы должны пойти куда-нибудь и отпраздновать. Сегодняшний вечер был потрясающим. Никто не умер, я не увидела это разлагающееся тело, и, блядь, я охренительно отыграла. Кроме того, помнится, я сказала вам, что вы все должны мне выпивку, и я ожидаю оплаты скорее раньше, чем позже. Нет, — выпаливаю я, вспоминая, что больше не принимаю "нет" в качестве ответа. — Сейчас. Я хочу оплаты сейчас.

— Жестко, — смеется Роман, хотя его смех не кажется таким веселым или искренним. — Ты можешь выпить в замке. Мы уже нарушили правила нашего отца, выйдя на улицу сегодня вечером. Мы не можем рискнуть слишком многим за одну ночь, не попавшись.

— Он прав, — говорит Леви. — Ты хоть представляешь, сколько звонков было бы сделано в полицию за одну только поездку сюда? Нас разыскивают по всей стране, мы в каждом гребаном списке "самых разыскиваемых", многие из них с приказом стрелять на поражение. Мы не можем оставаться на свободе дольше, чем нужно. Кроме того, тебя когда-нибудь задерживало ФБР? Это не весело. Я не планирую делать это во второй раз.

Я издала тяжелый стон, более чем разочарованная их поведением "старика, который ложится спать к 7 часам вечера".

— Боже, для самых опасных мужчин на планете вы точно знаете, как испортить настроение женщине. Разве такие парни, как вы, не должны знать пару вещей о том, как хорошо провести ночь? Потому что... и я не имею в виду это в плохом смысле, но вы говорите как кучка гребаных зануд, которые слишком боятся своего папочки, чтобы нарушать комендантский час.

Роман нажимает на тормоз, а Маркус бормочет проклятия рядом со мной, его челюсть стиснута, а глаза суровы. “Эскалейд” с визгом останавливается в центре городской улицы, и если бы это произошло через двенадцать часов, город был бы забит телами.

Роман разворачивается на своем сиденье, наклоняясь к центру, и прежде, чем мои глаза успевают вылезти из орбит, он оказывается рядом, запуская свои толстые пальцы в ворот моей рубашки и притягивая меня к себе. — Какого хрена ты только что сказала? — требует он, пока я пытаюсь передать ту холодную, спокойную и собранную атмосферу, которая была в переулке.

— Ты слышал меня, — гордо говорю я ему, не позволяя ему услышать колебания в моем тоне. — Ты слишком боишься папочки, чтобы нарушать правила. Поживи немного, почему бы и нет?

— Еще раз произнесешь эти слова в мой адрес, и, клянусь чертовым Богом, Шейн, я сломаю челюсть, из которой они выскочили.

— Тогда докажи это, — бросаю я вызов. — Забери меня отсюда. Дай себе свободу и перестань жить по его правилам. Ты слышишь, как за нами гонятся сирены? Ты видишь, как ФБР крадется из-за угла? Нет. Мы свободны. Сегодняшняя ночь - наша, чтобы отрываться и получать удовольствие. Когда тебе в последний раз удавалось это сделать?

Глаза Романа сужаются до щелочек, пока я выдерживаю его взгляд, заставляя себя не сломаться, и когда мы слышим знакомый звук, с которым Маркус раскуривает косяк, его пальцы разжимаются ровно настолько, чтобы я смогла высвободиться.

— Какого хрена ты творишь? — Спрашивает Роман, глядя на своего младшего брата.

Маркус делает долгую, тяжелую затяжку, и я наблюдаю, как он выпускает идеальное кольцо дыма.

— Ты слышал девушку. Она бросила вызов, а я не из тех, кто упускает возможность, хорошо провести время. Мы везем ее веселиться в стиле ДеАнджелис, и если она умрет от алкогольного отравления, то это ее вина. Давай дадим ей то, о чем она просила, — говорит он, прежде чем сделать еще одну долгую затяжку. — Мне просто нужна минута, чтобы осознать это. Если я собираюсь куда-то сегодня вечером, то хочу насладиться этим... На самом деле, — добавляет он, бросая взгляд вперед, чтобы встретиться с удивленным взглядом Леви, — у тебя есть какие-нибудь таблетки? Мне нужно что-нибудь посильнее.

— Пошел ты, — говорит Леви, ухмыляясь в ответ брату при мысли о том, чтобы пойти и надраться, как кучка буйных подростков. — Ты не примешь ничего крепче из-за обезболивающих, которыми я тебе уже напичкал. Есть тонкая грань между тем, чтобы облажаться, и тем, чтобы хорошо провести время. Ты не умрешь сегодня ночью, братан.

Роман усмехается.

— Никто, блядь, не умрет, потому что никто, блядь, не никуда пойдет.

— Все круто, чувак, — смеется Маркус, наклоняясь вперед, чтобы хлопнуть его по плечу. — Просто высади нас и можешь тащить свою сучью задницу домой.

Ярость горит в его глазах, когда он тянется назад, хватает Маркуса за руку и тянет его вперед ровно настолько, чтобы ударить ублюдка прямо в челюсть. Маркус смеется громче, когда я отлетаю к креслу, полная решимости убраться с дороги, если это каким-то образом перерастет в тотальную драку на заднем сиденье машины, но, по-видимому, одного удара Роману достаточно, чтобы выпрямиться на водительском сиденье.

— Ты напрашиваешься на неприятности.

Маркус потирает рукой подбородок, пока Леви смотрит шоу, как будто это телевидение в прайм-тайм. Черт, все, что ему нужно, это порция попкорна с тройным маслом, и он будет счастлив.

— Не, чувак, — говорит Маркус. — Мы просим свободы, которой были лишены последние десять лет. Сделай это, брат. Присоединяйся к восстанию.

Я пожимаю плечами, не в силах скрыть озорную усмешку.

— Мы могли бы провести голосование, — поддразниваю я, точно зная, как это закончится. Роман пристально смотрит на меня в зеркало, и я вздыхаю, прежде чем пододвинуться к краю своего сиденья и перегнуться через его. Он настороженно наблюдает за мной, поскольку в прошлый раз, когда я делала это, я обхватила его рукой за горло и эпически потерпела неудачу в попытке задушить его.

Я опускаю руки на каждое из его плеч, одна рука тянется вниз по его крупному телу, а другая ложится на его грудь, ощущая учащенное биение его сердца под ней.

— Давай, здоровяк, — мурлыкаю я, пока моя рука медленно блуждает по его широкой груди. — Когда ты собираешься забрать то, что принадлежит тебе по праву? Пойдем с нами. Мы даже можем сходить в ваш любимый дайв-бар или найти одного из тех придурков, с которыми вам нужно свести счеты; все, что поможет тебе расслабиться и хорошо провести время. Я даже не буду пытаться убежать от вас, ребята. Я просто хочу пойти куда-нибудь и хорошо провести время. А завтра все вернется на круги своя. Я даже не буду ныть, когда ты набросишься на меня со своим обычным Романовским дерьмом.

Его рука ложится на мою, лежащую у него на груди, и он держит ее неподвижно, пока его большой палец двигается взад-вперед по моей коже, но, учитывая то, как он все еще смотрит на меня через зеркало, я сомневаюсь, что он даже осознает, что делает.

В "Эскаладе" воцаряется тишина, напряжение нарастает, все с нетерпением ждут окончательного решения Романа. Хотя это не значит, что мы бы просто не поехали без него, как предлагал Маркус, но если бы он был там, это было бы правильно.

Роман вздыхает, и его тяжелый взгляд, наконец, отрывается от моего, прежде чем сфокусироваться на пустой городской улице через лобовое стекло.

— Ладно, — наконец говорит он, сдаваясь. — Но мы делаем это по-моему.

Его нога давит на газ, и по инерции я отлетаю назад на сиденье, только Роман сжимает мою руку, не отпуская ни на секунду. Он мчится по городу, и всего через несколько поворотов Маркус и Леви, кажется, расслабляются, как будто точно знают, куда Роман нас везет.

"Эскалейд" останавливается у винного магазина, и пока Леви выходит, я начинаю перечислять всевозможные вещи, которые мне нужны, чтобы провести сегодняшний вечер. Только после четвертого пункта Леви снова смотрит на меня с отсутствующим выражением лица.

— Ты же не ожидаешь, что я все это запомню, не так ли?

Я вздыхаю и высвобождаю руку из крепкой хватки Романа. Я выталкиваю себя через дверь и ступаю на асфальт.

— Какого хрена ты, по-твоему, делаешь? — Шипит Леви, оглядываясь по сторонам и дважды проверяя, что никто не собирается выбежать на нас.

Я поднимаю на него взгляд, на моем лице ясно читается замешательство.

— Что? — Требую я. — Прекрати так на меня смотреть.

Он качает головой и хватает меня за руки, притягивая ближе к себе, чтобы я каким-то образом не сбежала несмотря на то, что я сказала Роману, что не стану этого делать.

— Кто-нибудь может тебя увидеть, — шипит он, понизив голос. — Может, ты и забыла, что должна быть похищенной пленницей, но весь остальной мир - нет.

— Поправка, — ухмыляюсь я ему, направляясь к винному магазину. — Весь остальной мир думает, что меня до смерти растерзал медведь. Кроме того, в той старой жизни я была никем. Поверь мне, все уже забыли, кем, черт возьми, я была.

Леви притягивает меня ближе и засовывает руку в задний карман моих джинсов, при этом хорошенько приложившись к моей заднице.

— Это невозможно, Шейн. Никто никогда не сможет тебя забыть.

Десять минут спустя я выхожу из винного магазина с чертовски дерьмовой ухмылкой на лице, а Леви идет рядом со мной, держа в руках массивную коробку с ассортиментом. Очевидно, выбрать что-то одно гораздо сложнее, чем кажется. Черт, Маркус и Леви - тому доказательство. Я никогда не захочу выбирать между ними, но если они захотят взять меня одновременно, у меня не будет никаких проблем и с этим.

Мы возвращаемся в машину, и в течение следующих двух минут Роман снова останавливает "Эскалейд".

— Где мы, черт возьми? — Спрашиваю я, глядя на пустые городские улицы и не видя вокруг нас ничего, кроме высотных зданий. — Я не вижу никаких клубов или баров.

— Мы не собираемся в клуб или бар, — говорит Роман, когда Маркус берется за горлышко бутылки виски и начинает нашу маленькую вечеринку пораньше. — Ты хочешь жить на грани, императрица, тогда это то, что мы собираемся сделать.

Взгляд Романа перемещается вверх, и у меня сводит живот, когда я следую за его взглядом прямо на самый верх самого высокого здания, которое я когда-либо видела.

— Это, эээ... не совсем то, что я имела в виду.

— Либо крыша, либо ничего, — говорит он. — Я не рискну посадить кого-либо из моих братьев в тюрьму из-за твоей потребности повеселиться. Итак, что же это будет? Мы можем поехать домой или подняться наверх.

— Наверх, — говорю я ему, мои губы растягиваются в возбужденной ухмылке, когда мои пальцы сжимаются вокруг дверной ручки. — Всегда наверх.

Ребята следуют моему примеру, и через несколько мгновений мы минуем охрану здания и входим в темный лифт.

— Как, черт возьми, вы это сделали? — спрашиваю я, жалея, что у нас нет возможности включить свет, но, очевидно, это привлекло бы слишком много внимания. — Сигнализация должна была сработать.

Леви ухмыляется, когда дверь лифта закрывается за нами.

— Было бы чертовски хреново, если бы мы не могли попасть в наше собственное чертово здание.

Мои глаза вылезают из орбит, но я сомневаюсь, что они смогли бы разглядеть это в такой темноте.

— Оно ваше? — Бормочу я, думая о том, сколько могло бы стоить такое здание.

Никто не реагирует, пока лифт плывет вверх по этажам, а мой желудок сводит странная тошнота от укачивания, которая случается каждый раз, когда я сажусь в один из них. Тишина начинает меня убивать, но, учитывая, насколько высокое это здание, у меня такое чувство, что мы едва преодолели половину пути.

Подъем на вершину занимает не менее минуты, прежде чем дверь открывается и теплый ветерок проникает внутрь.

— Срань господня, — выдыхаю я, глядя в ночь, чтобы увидеть окружающий нас широкий простор городских огней. Я выхожу из лифта, парни идут рядом со мной, разинув рты от благоговения. — Я никогда не видела ничего подобного.

Нас окружают высотные здания, но ничто не сравнится по высоте с тем, на котором мы стоим. Это, должно быть, самое высокое здание в городе.

Ветер дует не переставая, но чего еще я должна была ожидать от такой крыши? Я должна быть просто благодарна, что он обдувает меня, смахивает волосы с лица, а не бьет в другую сторону и не сталкивает меня с этой гребаной крыши.

Мы подходим к краю, и я выглядываю из-за края, сердце бешено колотится в груди.

— Это буквально определение безумия, — размышляю я, когда Леви опускает большую коробку с напитками и начинает рыться в поисках того, что ему нужно.

Я наблюдаю за ним пристальным взглядом, наслаждаясь мягким сиянием городских огней, которое касается его кожи. Он просто потрясающий. Все трое такие, и хотя я с радостью сообщу и Маркусу, и Леви, что именно я думаю об их красивой, суровой внешности, я не осмелюсь и пикнуть Роману ни словом. Хотя… Я думаю, можно с уверенностью сказать, что он точно знает, какое влияние оказывает на меня.

Я не могу удержаться и широко раскидываю руки, закрывая глаза, когда ветер развевает мои волосы.

— Боже. Это чертова жизнь, — выдыхаю я, изображая Кейт Уинслет на "Титанике". — Разве это не заставляет вас чувствовать себя такими чертовски свободными?

Парни не реагируют, но я знаю, что они это чувствуют. Иначе зачем бы им приводить меня сюда?

Мы передаем бутылки с крепкими напитками по кругу, и я демонстрирую свое мастерство, смешивая все свои любимые коктейли и полностью расслабляясь впервые, как мне кажется, за многие годы. Из-за нехватки пищи в моем желудке, не требуется много времени, чтобы кайф пронесся по моему организму, и я почувствовала себя гребаной богиней на вершине мира.

Сделав еще глоток, я подхожу к самому краю, чувствуя, как сила пульсирует в моих венах. Сегодня вечером я была в огне, и ничто не сможет меня этого лишить. Ветерок - мой лучший гребаный друг, и как только я чувствую, что могу летать, сзади ко мне прижимается чье-то тело, и черная повязка опускается мне на глаза.

Тихий вздох вырывается из глубины меня, и моя рука опускается к его бедру, крепко сжимая, в ужасе от того, что одно небольшое колебание и я действительно полечу через край. За последние несколько месяцев я пережила все невзгоды, но есть некоторые вещи, от которых девушка просто не сможет оправиться. Мои мозги, разбрызганные по всему тротуару, определенно являются одной из них.

— Что ты делаешь? — Я дышу, когда руки медленно начинают двигаться по моему телу.

— Шшшш, — шепчет он, из-за его низкого тона невозможно сказать, кто из братьев прижат ко мне. Его руки сжимаются на моей талии, когда его умелые губы опускаются к моей шее, заставляя хриплый стон сорваться с моих губ. Моя рука ложится поверх его руки, когда она скользит по моему телу, проскальзывая под ткань майки и скользя по моей коже.

Святоооое дерьмо. Меня что, сейчас трахнут?

Еще одно твердое тело прижимается ко мне сбоку, нависая надо мной с намерением уничтожить меня. Мое сердце начинает биться быстрее, когда возбуждение пульсирует в моих венах. Его рука опускается на мое бедро, медленно двигаясь вверх по ноге, пока его толстые пальцы не проникают спереди в мои брюки и не наполняют все, что находится ниже границы, самым жестоким видом потребности.

Вот об этом я и говорю. Девушка может смириться с их безумием.

Тихий вздох вырывается из глубины моей груди, и я тянусь к нему, прижимая пальцы к его напряженному прессу. Ни один из них не произносит ни единого чертова слова, и невозможно сказать, кто есть кто, но я так этому рада.

Его рука проникает глубже в переднюю часть моих брюк, в то время как руки на моей талии хватают хлипкую ткань майки и срывают ее с моего тела, позволяя теплому ночному бризу коснуться моей обнаженной кожи. Он, не теряя ни секунды, отпускает ткань и позволяет ей развеваться на ветру, прежде чем его руки скользят по моему телу, обхватывая мою грудь, в то время как его большие пальцы скользят по моим соскам, чувствуя, как они каменеют под его прикосновениями.

— О, черт, — тихо стону я, наклоняя голову к опытному мужчине, стоящему у меня сбоку, желая почувствовать больше поцелуев его брата на своей шее.

Его руки опускаются ниже в мои брюки, скользя по клитору и заставляя меня вздрогнуть. Его большой палец скользит по нему кругами, пока он продолжает продвигаться к моему входу, медленно просовывая два толстых пальца глубоко в меня. С моих губ срывается страстный стон, говорящий им, насколько я готова к ночи извращенного траха на крыше.

Крепкая хватка обвивается вокруг моего подбородка и поворачивает голову в противоположном направлении, и прежде, чем я успеваю понять, что происходит, губы накрывают мой рот. Я погружаюсь в его поцелуй, наслаждаясь ощущением его языка, скользящего у меня во рту и завладевающего каждым моим желанием.

Руки продолжают двигаться по моему телу, дразня мои сиськи, лаская мой клитор, касаясь моей талии, но по мере того, как поцелуй поглощает меня, я понимаю, что есть нечто большее, чем просто четыре руки.

Откидываясь всем телом назад, я пытаюсь сосредоточиться на том, что чувствую вокруг себя. Твердая грудь у меня за спиной, упругий пресс слева и... протягивая руку вправо - толстые, сильные бедра, способные уничтожить женщину одним легким движением..

Что, во имя милого младенца Иисуса, здесь происходит? Должно быть, мне это померещилось. Все трое?

Твою мать.

Руки Маркуса, Леви... и Романа на моем теле доставляют мне неоспоримое удовольствие. Черт, зная мою удачу, Роман, наверное, дуется на другой стороне крыши, а у меня есть ночной охранник, который очень доволен тем, что ему удалось немного развлечься во время дежурства.

Нет, они слишком собственники, чтобы делиться с кем-то еще. Это точно Роман. Хотелось бы только знать, кто из них, кто. Стоит только ветерку сменить направление, и я почувствую их неповторимые ароматы.

Нервы у меня на пределе, но повязка на глазах помогает. Здесь нет никаких сомнений. Это они заставляют меня чувствовать, и, черт возьми, я никогда не думала, что мне это так нужно.

Я выгибаю задницу назад, и чувствую, как сильно твердый член прижимается к моей спине. Не желая упускать остальных, я протягиваю руки влево и вправо, скользя по их безупречным телам, пока не нахожу верхнюю часть их брюк. Я просовываю руки внутрь, и мои глаза закрываются под повязкой, когда мои пальцы обхватывают два массивных бархатистых члена.

Руки за моей спиной опускаются к поясу моих брюк и дергают их вниз, всего на мгновение вытаскивая пальцы из моей киски, пока материал скользит по моим ногам. Их стаскивают с моих ног, и я отбрасываю их пинком, когда слышу знакомый звук расстегиваемой пряжки ремня позади меня.

Я раздвигаю ноги, широко развожу их, и, не сбиваясь с ритма, те же самые толстые пальцы снова проникают внутрь меня, когда я чувствую, как легкий ветерок касается моей киски.

Хриплый стон вырывается из меня, когда я снова чувствую этот твердый член у себя за спиной. Он подходит ближе и прижимается ко мне, и вот так я понимаю, что не уйду с этой чертовой крыши без того, чтобы этот член не вошел глубоко в мою задницу. Не. Имеет. Значения. Как.

Эти руки вызывают привыкание, слишком сильное, поскольку они блуждают по моей коже и заставляют меня чувствовать себя более живой, чем когда-либо.

Двое по обе стороны от меня спускают штаны и дают мне больше свободы, чтобы я могла работать с их восхитительными, большими членами. Мои кулаки поднимаются и опускаются, а большие пальцы блуждают по их головкам и кружат над маленькой бусинкой влаги на вершине. Меня пронзает дрожь, и я не могу удержаться, чтобы не отпустить их и не поднести большие пальцы ко рту, пробуя каждого из них на вкус одновременно.

Из моего горла вырывается стон, когда парни, кажется, придвигаются еще ближе, их решимость и желание не знают границ. Взяв их снова, я устраиваю шоу, достойное их внимания, в то время как эти толстые пальцы продолжают проникать глубоко в мою киску.

Нуждаясь в большем, я прижимаю свою задницу назад, и тот, кто стоит у меня за спиной, читает каждую мою потребность, как гребаную дорожную карту, как указания, высеченные на камне. Он обнимает меня, его пальцы прижимаются к моему рту, молча требуя, чтобы я открылась пошире. Я делаю именно так, как он хочет, и его пальцы проскальзывают между моих губ. Мой язык скользит по ним, покрывая их, пока он не решает, что этого достаточно, и не вытаскивает их.

Тихий вздох вырывается из глубины меня, когда его влажные пальцы мгновенно опускаются на мою задницу, распространяя влагу вокруг моей дырочки, пока он не толкает их внутрь меня. Я двигаюсь назад, вбирая их глубже, и чувствую его улыбку на своей шее.

Он работает с моей задницей, подготавливая меня к тому, что должно произойти, пока умелые пальцы его брата тщательно трахают мою киску.

Мои тихие вдохи быстро превращаются в требовательные вздохи, когда они сотрясают мой мир, как никогда раньше. Блядь, я стою на самой высокой точке города, совершенно голая, блядь, на краю крыши высотки, а трое братьев ДеАнджелис боготворят мое тело, как будто они не могут без него жить. Это, несомненно, лучший момент в моей жизни. Я никогда не чувствовала себя такой живой, такой чертовски сильной.

Брат справа от меня опускается на колени, заставляя меня выпустить его бархатистый член. Он двигается подо мной, каким-то образом оказываясь у меня между ног, при этом никто из нас не падает с чертовой крыши, и я прикусываю губу, когда он протягивает руки и обхватывает мои бедра.

Пальцы выходят из моего влагалища, и тихий крик нарастает в моей груди, пока братья не начинают опускать меня вниз. Мои колени широко раздвинуты, и с умелой точностью я опускаюсь прямо на его член, наполняющий меня до краев, когда я чувствую, как его твердые яйца ударяются о мою задницу.

— Твою мать, — стону я, сжимая член его брата в кулаке, заставляя его вздрогнуть, напоминая мне, какой властью я обладаю прямо сейчас.

Мои бедра начинают раскачиваться, принимая его еще глубже с каждым движением, я опускаю руку на его плечо, чтобы не упасть. Я чувствую, как брат позади меня опускается на колени, когда его рука опускается на мои бедра, замедляя мои движения. Он придвигается ближе, пока я не чувствую его член у своей задницы, и я наклоняюсь вперед, предоставляя ему весь доступ, в котором он нуждается.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь расслабиться. Это не то, что я делала много раз, и те несколько раз, когда мне это удавалось, были катастрофой. Но я знаю, что парни позаботятся обо мне и заставят меня пожалеть, что мы не делали этого все это время. Он начинает толкаться в меня, и я крепче сжимаю член, подпрыгивающий у моего лица, когда принимаю его глубоко.

Я выдыхаю, привыкая к тому, как он растягивает меня, и когда мой сосок втягивается в чей-то рот, я сосредотачиваю все свое внимание на этом, помогая своему телу расслабиться перед их долгожданным вторжением. Они ждут меня, позволяя мне решить, когда я буду готова продолжить, и через короткое время я снова начинаю двигаться, пробуя, покачивая бедрами вперед и назад, чувствуя, как каждый из них движется внутри меня одновременно.

— О, Боже мой, — бормочу я, стискивая челюсти, когда ошеломляющее удовольствие пронзает меня. Мои ногти впиваются в плечо того, за чье плечо я держусь, пока я постепенно привыкаю к этому и начинаю использовать свое тело на полную катушку. Не могу сказать, что я когда-либо принимала двух парней одновременно, но, черт возьми, это здорово. Я никогда не была такой наполненной, такой растянутой и желанной. Это не похоже ни на что, что я когда-либо испытывала.

Их тела движутся вместе с моим, а мой кулак продолжают двигаться вверх и вниз, и когда мне становится слишком удобно, я поворачиваю голову к члену, подпрыгивающему у моего лица, и притягиваю его ближе. Мой язык выскальзывает наружу, увлажняя губы, и находит его головку прямо там.

Снова высунув язык, сразу же пробуя его на вкус, и я не могу удержаться, чтобы не накрыть член своим ртом полностью. Моя голова мотается вверх-вниз, доставляя его прямо в горло, когда я чувствую, что все их взгляды устремлены на меня. Мой язык блуждает вверх-вниз, кружа и дразня его кончик, в то время как моя рука остается у его основания, крепко сжимая.

Его рука зарывается в мои волосы, собирая их в кулаке, чтобы взять под контроль мой ритм, но он не осмеливается это сделать. Он позволяет мне взять инициативу в свои руки, пока мое тело раскачивается на двух членах, спрятанных глубоко внутри меня.

Пальцы сжимаются на моей коже, и я знаю, что завтра проснусь с идеальной картой исчезающих синяков, которая точно скажет мне, где они были.

Моя киска сжимается, когда пальцы опускаются к моему клитору, массируя тугими кругами и подводя мое тело прямо к краю. Один член трется о мои стенки, и я стону от того, что другой член прокладывает себе путь к задней стенке моего горла.

Моя задница растянута до предела, и в любой момент я превращусь в гребаное извивающееся месиво на этой крыше.

Чувствуя знакомое жжение глубоко в животе, я двигаю бедрами быстрее, принимая одного глубже, в то время как другой немного выходит, как хорошо смазанная машина, всегда дающая мне именно то, что мне нужно. Я тяжело дышу вокруг члена во рту, когда мои соски пощипывают и дразнят, хватают за ягодицы и сжимают, в то время как мой клитор яростно потирают, зажигая мое тело.

Я принимаю все это, отчаянно желая быть их единственной маленькой шлюхой.

ЧЕРТ. Это все и даже больше.

Я двигаюсь все быстрее и быстрее, мое отчаяние берет верх и поглощает каждую мою мысль. Парни стонут и кряхтят, но я слишком далеко зашла, чтобы даже пытаться понять, от кого исходят звуки, пока, наконец, мой мир не рушится, и мой оргазм разрывает меня, как гребаный взрыв.

Моя киска разрывается на части, и я вскрикиваю, звук приглушается толстым членом у меня во рту. Моя задница сжимается и содрогается в конвульсиях, когда мое тело разрушается самым лучшим, черт возьми, способом, но я не смею остановиться, наслаждаясь этим и впитывая каждую чертову унцию удовольствия.

Мои глаза закатываются, когда пальцы впиваются в мою кожу, парни так близки к пределу, и, черт возьми, я хочу этого. Я хочу, чтобы они наполнили меня своим семенем. Я хочу чувствовать, как они изливаются в меня и заявляют на меня права самым первобытным из возможных способов.

Я хочу принадлежать им. Принадлежать полностью, и, черт возьми, на меньшее я не соглашусь. Мне следовало бы бежать куда глаза глядят, особенно после того, что Роман и Леви сделали со мной, но я не могу. Я навсегда укоренилась в их жизнях. Я никуда не уйду. Я доведу это до конца. Хорошее, плохое и уродливое.

Мой сногсшибательный кайф продолжается, сотрясаясь в спазмах, конвульсиях и вибрациях, когда член, погруженный в мою задницу, толкается вперед, погружаясь в меня намного глубже. Я вскрикиваю, крепче хватаясь за плечо передо мной, чтобы не дать нам всем свалиться с края гребаной крыши, когда рука в моих волосах сжимается сильнее, и я ощущаю вкус его оргазма у себя во рту, принимая его теплое семя прямо в мое горло.

Я проглатываю все, что у него есть, когда его брат вонзается в мою киску, хватая меня за талию с яростным первобытным стоном. Он отдает мне все, что у него есть, и изливает в меня себя, заявляя, что я принадлежу ему.

Я стону, наслаждаясь каждой чертовой секундой этого, продолжая двигаться, покачивая бедрами взад-вперед, одновременно толкаясь задницей в его брата. Он ускоряет темп и еще одним жестоким толчком жестко кончает, выстреливая свой заряд глубоко в меня.

Мое тело замедляется, и когда толстый, бархатистый член вынимают из моих губ, мое тело опускается вперед от изнеможения. Я ударяюсь о твердую грудь, и он поддерживает меня, пока его брат медленно выходит из моей задницы, проявляя осторожность и относясь ко мне со всем видом уважения.

У меня перехватывает дыхание, когда я утыкаюсь лицом в тело подо мной, пытаясь найти в себе силы подняться, но я никогда не была такой измученной. Я знаю, что пришла сюда с намерением повеселиться, но это не совсем то, что я имела в виду. Однако это было невероятно и гораздо лучший план, чем тот, который я придумала.

Проходит мгновение, прежде чем чьи-то руки обхватывают меня за талию, отрывают от их брата и помогают подняться на ноги. Повязка на глазах остается, когда мне через голову натягивают просторную рубашку, которая спадает до колен, прикрывая меня. Я вздыхаю, ощущая исходящий от меня запах Маркуса. Когда повязка сползает с моего лица, я обнаруживаю его стоящим передо мной, в то время как Роман и Леви уже сидят на краю крыши с напитками в руках и свесивши ноги над городом. Вздыхая, я понимаю, что никогда не смогу разобраться, кто где был во время всего этого опыта.

— Ты в порядке? — Спрашивает Маркус, его взгляд блуждает по моему телу, в то время как Роман старательно игнорирует меня, более чем довольный притворяться, что он не имеет к этому никакого отношения.

Я улыбаюсь ему, зная, что, несмотря ни на что, Роман просто не может устоять передо мной, как и его братья. Они разрушили и забрали что-то внутри меня точно так же, как я намерена поступить с ними.

— Я никогда не чувствовала себя лучше.

И с этими словами я опускаюсь рядом с Леви, беру его напиток прямо из его рук и выпиваю его залпом, чувствуя, как их теплая сперма медленно вытекает из меня.

20

20

Нервы сотрясают мое тело, пока Маркус ведет меня через их жуткую маленькую подземную игровую площадку. Из всего, что я собиралась сделать сегодня, это было определенно не это. До того, как он пришел и потребовал, чтобы я прогулялась с ним, мой день должен был состоять только из лечения моего ужасного похмелья. Видимо, в двадцать два года я должна просто отмахнуться от этого дерьма.

Мудак.

Возможно, моя ночь безрассудной пьянки была не самой блестящей идеей, но я не собираюсь лгать, у этой крыши определенно были свои преимущества. Привилегии, которые я захочу увидеть снова. Я имею в виду, что если девушка испытала на себе всех трех братьев ДеАнджелис сразу, пути назад уже нет. Обычный миссионерский секс один на один официально испорчен для меня, но, если быть честной, все было испорчено, когда Маркус впервые дотронулся до меня в той гребаной маленькой камере.

Почувствовав мое волнение, Маркус кладет руку мне на поясницу и ведет через подземную игровую площадку. Это чертовски жутко, и после того, как всего полторы недели назад я прострелила здесь своему отцу колено, я надеялась, что мне никогда больше не придется сюда приходить. Здесь холодно и все пространство залито самыми ужасающими флуоресцентными лампами, которые демонстрируют каждую каплю засохшей крови на полу. Черт, даже эха наших шагов по холодному бетону достаточно, чтобы по моему телу пробежали мурашки.

Мы проходим мимо множества пустых камер, но, когда мы начинаем проходить мимо камер, покрытых брызгами крови и болтающимися телами, у меня сводит живот. Чем глубже мы заходим, тем больше становится окровавленных и избитых мужчин, кричащих на меня; одни требуют свободы, другие просят воды, в то время как третьи выкрикивают оскорбления и сексистские оскорбления.

— Что здесь происходит? — Бормочу я, стараясь говорить так тихо, что Маркусу приходится напрячься, чтобы расслышать меня. — Всех этих людей не было здесь на прошлой неделе.

Его губы сжимаются в жесткую линию, и он кивает.

— Я знаю, — бормочет он. — Похоже, мой отец использует нашу игровую площадку немного чаще, чем мы предполагали. По крайней мере, это объясняет, почему все его люди были здесь той ночью. Он, должно быть, что-то задумал. Держу пари, эти придурки не ожидали увидеть Романа там в таком состоянии.

Я киваю, вспоминая все это слишком отчетливо.

— Он практически разорвал их в клочья, говорю я ему. — Я не понимаю, как он все еще жив. Столько охранников против всего лишь одного человека. Это невозможно.

— Когда у тебя такая подготовка, как у нас, — говорит он, с болезненным желанием оглядывая камеры, — возможно все.

— Прекрати, — говорю я ему, возвращая его внимание к себе, а не ко всем тем вещам, которые он хотел бы сделать с заключенными своего отца. — Мы здесь для того, чтобы научить меня стрелять, а не для того, чтобы ты начал мечтать обо всех тех ужасных вещах, которые тебе хотелось бы совершить.

Маркус ухмыляется, его взгляд темнеет от возбуждения.

— Я знаю, — говорит он мне. — Но не лучше ли научиться стрелять по настоящей мишени? В конце концов, стрельба по неподвижной мишени сильно отличается от смелости, необходимой для того, чтобы действительно застрелить человека.

Я, прищурившись, смотрю на него.

— Сколько тебе было лет, когда ты впервые в кого-то выстрелил?

Его лицо задумчиво морщится, пока мы продолжаем проходить мимо буйствующих заключенных.

— Эээ, может быть, семь или восемь, — размышляет он, наблюдая, как на моем лице появляется ужас. Он смеется и кладет руку мне на плечо, как будто это самый непринужденный разговор, который у нас когда-либо был, хотя, я думаю, при его образе жизни так оно и есть. — Это не то, что ты думаешь. Я практиковался в стрельбе с Леви. Роман уже знал, что он делает с оружием, поэтому ему не нужно было тратить столько времени, как нам, и это просто... вроде как случилось. Я не хотел стрелять ему в задницу. Это был несчастный случай.

— Подожди, — говорю я, замедляя шаг, чтобы сфокусироваться на его глазах. — Кому ты выстрелил в задницу?

Он морщится и смотрит на меня сверху вниз, как будто нарушает какой-то договор, просто обсуждая это со мной.

— Роману, — наконец признается он, и веселая усмешка растягивает его губы. — У него все еще есть шрам, но я поклялся до гробовой доски никогда больше не говорить об этом.

Я не могу удержаться от смеха и сразу же чувствую себя виноватой из-за этого, когда вспоминаю заключенных вокруг меня.

— Что случилось?

— Итак, мы с Леви только что закончили, чистили оружие и убирали его, но Роман только что закончил свою собственную тренировку и вел себя как гребаный мудак. Он всегда был таким. Я вроде как ненавидел этого парня. Он многого ожидал от нас. Он хотел, чтобы мы всегда были лучше, добивались большего. Наших возможностей для него никогда не было достаточно, но теперь, став взрослым, оглядываясь назад, я вижу все таким, каким оно было, — говорит он, делая паузу, поскольку сбивается с мысли. — Роман хотел, чтобы мы были лучшими, потому что меньшего было бы недостаточно для нашего отца, а когда ты недостаточно хорош, ты все равно что покойник. Он видел то, что мы, будучи слишком молодыми и наивными, не могли понять. Я думаю, этот засранец защищал нас даже тогда.

— А, благородный джентльмен, как всегда, — смеюсь я, все еще думая о дырке от пули в заднице Романа.

— В общем, — продолжает он, — мы складывали все наше барахло обратно, и Роман пришел сказать нам, что сделанные нами выстрелы были недостаточно хороши, и он был прав, они были дерьмовыми. Но тогда я не мог контролировать себя, иногда до сих пор не могу. Это привело меня в ярость, и я просто потерял контроль и нажал на гребаный курок.

Я резко выдыхаю, когда он совершает свою небольшую прогулку по дорожке воспоминаний, посмеиваясь про себя над приятными временами, которые у него были в детстве.

— Пуля попала прямо ему в задницу, и ублюдок завизжал, как маленькая сучка. Мой отец держал меня за яйца, но это стоило того, чтобы увидеть, как этот придурок следующие несколько месяцев будет сидеть на одном из этих надувных пончиков.

Я изумленно смотрю на него, когда мы наконец проходим мимо последнего заключенного и входим в ультрасовременную зону для стрельбы, которую парни построили здесь внизу.

— Значит, он просто позволил тебе выйти сухим из воды? — Спрашиваю я, обводя взглядом ряды оружия и мишеней, к большинству из которых прикреплено лицо их отца.

Маркус смеется и задирает рубашку, чтобы показать мне поблекший шрам, скрытый в красивых линиях его татуировки.

— Не-а, этот засранец забрал мою почку за ту пулю, несколько лет спустя, а затем продал ее на черном рынке, чтобы купить свою первую машину, но я не могу его винить, та машина была отличной. Единственной в своем гребаном роде.

— Срань господня, — выдыхаю я, широко раскрыв глаза. — Я не знаю, радоваться мне или грустить из-за того, что у меня никогда не было брата или сестры.

— Радоваться? — спрашивает он. — Какого черта ты радуешься тому, что у тебя нет брата или сестры? Это была хорошая история о братстве. Мне сошло с рук то, что я выстрелил ему в задницу, а ему досталась почка. Это беспроигрышная ситуация. Разве ты не слышала часть о машине? Единственной в своем роде.

Я качаю головой, не в силах понять, насколько далеко он зашел на самом деле.

— Знаешь, каждый раз, когда я начинаю убеждать себя, что ты такой же, как все мы, ты идешь и доказываешь мне, насколько я на самом деле ошибаюсь.

Он хмурит брови, когда берет пистолет, осматривает его, прежде чем снова взглянуть на меня.

— Что это должно означать? Как еще братья могут проявлять привязанность и связь?

— Когда-нибудь слышал о футболе или видеоиграх? — Я смеюсь, нервно беру пистолет, который он протягивает мне, и смотрю на него так, словно он может ударить меня в любой момент. — Я имею в виду, у меня нет брата, но я почти уверена, что так и должно быть.

Маркус усмехается и встает прямо у меня за спиной, меняя мою позу и поворачивая лицом к мишени в конце полосы.

— Я бы предпочел гореть в аду со всеми придурками, которых я туда отправил, — говорит он мне. — Теперь сосредоточься. Ты знаешь основы, но при нашей работе ты не можешь позволить себе промахнуться. Скорость и точность имеют решающее значение.

В течение следующих нескольких часов Маркус рассказывает мне все, что мне нужно знать, и хотя я далека от совершенства и у меня есть еще много времени, чтобы прийти сюда, я могу уверенно пользоваться оружием. Хотя, смогу ли я на самом деле нацелить его на другого человека - это еще одно препятствие, с которым мне придется бороться.

Три часа превращаются в четыре, и когда мои руки болят так сильно, что я больше не могу нажать на курок, он, наконец, ослабляет хватку. Это заставляет меня задуматься, на что была бы похожа тренировка с их отцом. Маркус сейчас обходится со мной мягко, но чтобы добраться до элитного уровня, на котором они находятся, их обучение было бы жестоким, последовательным и ужасающим; таким, какого ни один ребенок никогда не должен был выносить.

Мы начинаем собирать вещи и после долгого пути обратно отсюда наконец выходим на теплое послеполуденное солнце. Маркус не может удержаться и оглядывается по сторонам, как солдат, чтобы убедиться, что в нас не целятся издалека, но все, что мы видим, - это близнецов Дил и Доу, мчащихся вдалеке, лавируя между большими деревьями в начале густого леса.

Мы возвращаемся к парадному входу в замок, и я погружаюсь в свои мысли.

— Могу я спросить тебя кое о чем? — Бормочу я, чувствуя, что вот-вот переступлю какую-то невидимую черту, о которой я никогда не подозревала.

Любопытство вспыхивает в его темных глазах, когда он наблюдает за мной, и после короткой паузы он кивает.

— В чем дело?

— Я никогда по-настоящему хорошо не сплю после выпивки, поэтому сегодня утром я проснулась довольно рано и просто бродила по замку, когда увидела Леви. Он спускался по лестнице, ведущей в комнату Белоснежки, и он казался ... отстраненным, как будто его разрывает на части присутствие здесь вашей мамы. После этого он вернулся в свою комнату, но не спал, просто все утро играл на барабанах, как будто пытался забыть ее.

Маркус тяжело вздыхает и останавливает меня у подножия лестницы, не желая заводить этот разговор ближе к замку.

— Леви был молод, когда она умерла, ему было всего четыре или пять лет. Он не помнит ее, не так, как мы с Романом, — объясняет он. — Я думаю, у него осталось всего одно воспоминание о том, как она читала ему сказку на ночь за несколько ночей до того, как ее убили, и он держался за это крепче, чем за что-либо еще. Теперь, когда она здесь... по крайней мере, осознавая, что она здесь, он чувствует, что подвел ее. Мы все чувствуем то же самое, но это ударяет по нему сильнее всего.

— Черт, — бормочу я, чувствуя, что должно быть хоть что-то, что я могу сделать, чтобы помочь ему.

Маркус кладет руку мне на поясницу и начинает вести меня вверх по лестнице.

— У нас с Романом, — продолжает он, — есть бесчисленное множество воспоминаний, к которым можно вернуться, но все, что есть у Леви, - это та единственная сказка на ночь и ее разлагающееся тело наверху. Я не виню его за то, что он пытается удержать его.

Я киваю, ненавидя то, что их боль причиняет боль и мне.

— Почему твой отец так поступил с ней?

Он качает головой.

— Гребаный вопрос века, — бормочет он, ни на секунду не сомневаясь, что вытянет из него информацию, даже если это будет последнее, что он сделает. — Мы всегда верили, что она была похоронена в семейной усыпальнице на территории моего отца. Черт возьми, каждый гребаный год мы выбирались из этой адской дыры и рисковали отправиться на могилу, только чтобы увидеть ее, но после всех этих лет, она оказывается брошена гнить в одиноком замке. Мы могли бы помочь ей, похоронить где-нибудь в хорошем месте.

— Ты сделаешь это, — говорю я ему, — и после этого заставишь своего отца заплатить.

— Чертовски верно, — говорит он, тянется к входной двери и стонет, когда она не открывается. — Черт. Я думал, что оставил ее открытой.

Мои глаза расширяются, когда я смотрю на большой замок.

— Как, черт возьми, мы должны вернуться?

Маркус отступает назад и осматривает массивное здание.

— Никогда не думал, что мне понадобится снова вламываться, — бормочет он, когда его взгляд перемещается в дальний угол собственности и осматривает огромный, заросший лабиринт, по которому они гнались за мной всего несколько коротких недель назад. — Как ты относишься к тому, чтобы снова немного прогуляться по лабиринту?

— Гребаный ад, — бормочу я, от этой мысли у меня начинается крапивница. — Какие у меня еще есть варианты?

— Подняться наверх через подвалы.

— Черт, — вздыхаю я. — Лучше лабиринт.

Мы начинаем пробираться к массивным изгородям лабиринта, и я смотрю на него, вспоминая, насколько пугающим было находиться по другую сторону этой штуки. Хотя сейчас уже далеко за полдень и светит солнце, наверняка там будет и вполовину не так страшно.

— Я хотела спросить тебя еще кое о чем, — говорю я, понимая, что второй наводящий вопрос, касающийся его матери, вероятно, не самый умный ход, но, черт возьми, я уже в ударе.

Маркус смотрит на меня и приподнимает бровь, пытаясь придумать лучший способ переправить нас на противоположную сторону этой изгороди.

— Да? — медленно произносит он.

— Помнишь ту первую ночь, когда вы, ребята, нарядили меня в то черное платье?

Он прищуривается, глядя на меня, ему не нравится направление моих расспросов.

— И?

— Это действительно было одно из старых платьев вашей матери? — Размышляю я, нервно поглядывая на него. — Потому что я знаю, что вы, парни, немного не в себе, но получать удовольствие от случайной цыпочки, одетой в старую одежду вашей мамы, просто странно.

Из него вырывается воющий смех, когда он пытается перелезть через изгородь.

— Черт возьми, детка. Как давно ты хотела спросить меня об этом?

Я пожимаю плечами.

— Некоторое время.

Он качает головой, когда ветки ломаются под его весом, и опускается на землю рядом со мной.

— Это было платье не моей матери, — смеется он, отряхивая неглубокий порез, начинающийся у локтя и спускающийся до запястья. — Я не знаю, чье это было гребаное платье, но оно выглядело на тебе чертовски хорошо.

— О, — выдыхаю я, облегчение пульсирует в моих венах. — Значит, вы, ребята, не заводитесь от…

— Ни за что на свете, — смеется он. — Нас заводит твой страх. Леви просто нравится трахаться с такими цыпочками. Сказать им что-нибудь настолько отталкивающее, что у них мурашки пойдут по коже. Из-за всего происходящего я и забыл, что он тебе это сказал.

Что-то успокаивается в моей груди, и, понимая, что их проблемы с мамочкой не такие уж хреновые, как я думала, я подхожу к Маркусу и предлагаю ему свою ногу.

— Тебе придется подкинуть меня, — говорю я ему, и мы оба быстро понимаем, что это единственный выход.

— Хорошо, — говорит он. — Но для протокола: если ты упадешь лицом на другую сторону, это не моя вина.

Хватаю его за плечо, когда он делает упор под моей ногой, встречаюсь с ним взглядом и киваю.

— Договорились, — говорю я ему. — А теперь заставь меня летать.

После пятнадцати долгих минут попыток Маркуса катапультировать мое тело вверх и через высокие стены лабиринта, мы, наконец, входим через заднюю дверь, отделавшись лишь несколькими незначительными царапинами и ушибами. Мы входим, смеясь, и через несколько мгновений слышим удивленный тон Романа, разносящийся по массивному замку.

— Эй, Марк. Где ты, черт возьми, был? Подойди и посмотри на это.

Мы следуем на звук его голоса, и чем ближе мы подходим, тем легче различить знакомый голос ведущего новостей, рассказывающего миру свою последнюю сенсационную историю.

Войдя в большую гостиную, мы обнаруживаем, что Роман и Леви вертятся вокруг своего огромного телевизора, слишком взвинченные, чтобы иметь возможность расслабиться на одном из своих многочисленных роскошных диванов. Когда мы входим, Роман оглядывается, и я не упускаю из виду, как его глаза скользят по моему телу и задерживаются на лице.

— Что случилось? — Спрашивает Маркус, проходя вглубь гостиной и бросая взгляд на телевизор, понимая, что все происходящее имеет какое-то отношение к этим новостям.

— Зацени это, — говорит Леви, хватая пульт дистанционного управления и нажимая на перемотку, внимательно следя за тем, чтобы не вернуться слишком далеко назад.

Я протискиваюсь между Маркусом и Романом, хмуря брови, пока Леви доводит дело до нужного места и включает воспроизведение.

— Срочные новости, — говорит потрясающая ведущая новостей, и ее платиновые волосы мгновенно заставляют меня позавидовать тому, что у меня никогда не было денег, чтобы покраситься также, не говоря уже о том, чтобы поддерживать этот цвет после. — Война семьи ДеАнджелис продолжается.

Странный трепет пронзает меня, и я выпрямляюсь, когда ловлю каждое ее слово, наблюдая, как на экране появляется изображение мужчины, которого я никогда не встречала.

— Роналду ДеАнджелис был найден мертвым в доме своей семьи вчера поздно вечером. Это произошло всего через несколько дней после того, как его двоюродный брат Антонио ДеАнджелис был убит в своем семейном поместье за городом. Оба этих человека связаны с мафиозной семьей ДеАнджелис и оба являются племянниками Джованни ДеАнджелиса. Полиция начала расследование этих жестоких убийств, но неизвестно, связаны ли они.

В новостях рассказывают о более мелких деталях этих убийств, а я таращусь на экран, не в силах поверить в происходящее.

— Срань господня, — выдыхаю я, когда Леви убавляет громкость, не интересуясь деталями, которые мы уже знаем. — Все произошло именно так, как вы, ребята, предсказывали.

— Конечно, блядь, так и произошло, — с гордостью говорит Леви. — Просто смотри. Мой отец будет в ярости, когда в течение часа позвонит Роману, чтобы убедиться, что это были не мы, но он уже знает правду. Это был отец Антонио, Виктор, мстивший за смерть своего сына.

— И что теперь? — Спрашиваю я, когда Маркус подходит ближе к телевизору, хватает пульт и снова прибавляет громкость, досматривая оставшуюся часть сюжета.

— Теперь мы расслабляемся и смотрим, как разворачивается шоу, — говорит Роман, проходя через комнату и наполняя маленький бокал идеально круглыми кубиками льда и своим дорогим виски. — Наш отец - старший из пяти сыновей. Джованни, Виктор, Джозеф, Филипп и Луи. Виктор - заместитель нашего отца; у него пятеро собственных сыновей. Что ж, теперь, когда мы убили Антонио, их число сократилось до четырех. Джозеф, насколько нам известно, остается чистым. Он не хочет иметь ничего общего с семейным бизнесом. Филипп такой же грязный, как и Виктор, хотя он будет держаться подальше от этой конкретной войны, потому что у него две маленькие дочери. Луис - младший из наших дядей, а Роналду был его единственным сыном.

Я падаю на диван, пока пытаюсь обдумать все, что он только что сказал и разобраться в генеалогическом древе ДеАнджелисов, но, думаю, мне понадобится кто-нибудь, чтобы составить его.

— Это... куча людей, которых вам нужно убрать с дороги.

Роман качает головой.

— Не совсем. Некоторые из них умрут прискорбно, но тщательно спланировано, чтобы те, кто выживет в конце, легко переметнулись на темную сторону. Нам не придется беспокоиться об их преданности, поскольку они уже принадлежат нам.

Я тупо смотрю в другой конец комнаты, отключившись от новостей, которые идут на заднем плане.

— Итак, кто следующий?

Леви опускается рядом со мной, его рука опускается на спинку дивана.

— Мое предположение? Один из оставшихся сыновей Виктора. Они вспыльчивы, и после того, как узнали, что Роналду убил их старшего брата, его смерти им будет недостаточно. Они жаждут крови и нападут на жену Роналду или на его отца... скорее всего, на его отца, учитывая отношения Антонио с Моник. Но они слишком неопытны, чтобы противостоять такому человеку, как Луи. Он убьет их, и как только он сделает это, он отправится за Виктором.

— Но мяч на площадке Луи, верно? После того, как Виктор убил Роналду. Сейчас должна быть его очередь мстить, а не сыновей Виктора.

— Технически, да, — говорит Роман. — Но в реальном мире ты наносишь удар, когда можешь. Война - это игра, в которой нельзя прощать, и она несправедлива. Луи - терпеливый человек, который предпочел бы мир в семье, но как только сыновья Виктора придут за ним, и он почувствует вкус крови, его уже будет не остановить. По крайней мере, до тех пор, пока не вмешается Филипп.

— Ни хрена себе, — выдыхаю я, протягиваю руку и забираю дорогое виски Романа прямо у него из рук. Я выпиваю его залпом, прежде чем у него появляется шанс спасти его, нуждаясь в дозе больше, чем в следующем вдохе. — Это... буквально безумие.

— Один за другим падут его солдаты, — медленно произносит Роман, его глаза темнеют от его зловещего плана. — Мой отец теряет свое ближайшее окружение, и каждая смерть приближает нас на шаг к свободе и власти.

— Просто подожди, пока дело не дойдет до жен, — бормочет Маркус, в его дьявольских глазах появляется возбуждение. — Ариана и не поймет, что ее поразило. — И не прошло и секунды, как он плюхнулся на большой двухместный диван в другом конце комнаты и оглянулся на Леви с веселой ухмылкой. — Знаешь, Шейн подумала, что ты говорил серьезно, когда сказал ей, что черное платье принадлежало маме? Она думала, что мы заперты в этом большом замке и развлекаемся с цыпочками, одетыми как наша покойная мать.

— Ну, блядь, — смеется Леви. — Мы по уши в дерьме, но даже мы знаем, где провести черту.

21

21

Обернув теплое полотенце вокруг тела, я примостилась на краю ванны - пар все еще витает в воздухе. Мне никогда не везло на ванные комнаты с теплым полом и полотенцесушителем, но теперь, когда я испытала это удовольствие, назад дороги нет.

Сладкий запах теплого ванильного сахара напоминает мне о доме, когда я достаю свой любимый лосьон из сумки с туалетными принадлежностями, которую парни прихватили из моей квартиры, и выдавливаю немного на ладони. С тех пор, как я здесь, мои ноги повидали многое, но на этой неделе им дали шанс по-настоящему зажить. Глубокие порезы от беготни по лесу и царапанья по асфальту не пошли им на пользу, и хотя им предстоит пройти долгий путь, прежде чем я смогу признать их как полностью зажившие, они выглядят и чувствуют себя намного лучше, чем были.

Болезненный стон вырывается из глубины моей груди, когда я втираю лосьон в больные ступни, прежде чем медленно продвигаюсь вверх по икрам и делаю все возможное, чтобы свести к минимуму видимость каждого из моих шрамов. Некоторые из них легко исчезнут, но другие будут существовать до скончания времен.

Я нахожусь на полпути к нанесению лосьона на нижнюю часть тела, прежде чем зеркало, наконец, распотевает, и я сосредотачиваюсь на шрамах, которые труднее скрыть. Боль разрывает мою грудь с каждым рубцом, на котором я сосредотачиваюсь, вспоминая точный момент, когда я его получила.

Выцветающие бороздки там, где Лукас Миллер оставлял свои отметины, беспорядочно переплетаются с неглубокими порезами, которые Леви и Роман оставили на моей коже. Самые старые шрамы для меня ничего не значат, просто серебристые линии, оставленные разгневанным мужчиной, подпитываемым властью и контролем. Но мой желудок сводит волнами ужаса и горя, когда я смотрю на сморщенные красные раны, которые рассказывают совсем другую историю. Это предательство - то, от чего я, возможно, никогда не излечусь; ни морально, ни физически.

Большую часть утра я провела, тренируясь с парнями внизу, и, как и в прошлый раз, Леви и Роман выкрикивали приказы, а Маркус стоял в стороне, желая, чтобы именно он повалил меня на задницу. Правда, потом он бы еще и поцеловал ее как следует.

Не имея никаких других планов на остаток ночи, я снимаю заколку с волос, и мои длинные темные локоны мягкими волнами спадают по спине. Полотенце падает на пол, когда я выхожу из своей ванной, чувствуя себя в миллион раз лучше, чем за последние недели.

Мягкий шелковый халат привлекает мое внимание, и я подхожу к нему, не желая лишних хлопот с переодеванием в это время суток.

Я просовываю руки в рукава шелкового халата и позволяю мягкому материалу касаться моей кожи. Я никогда к этому не привыкну. Всего за несколько недель я превратилась из узницы в королеву замка с привидениями, и мне это чертовски нравится. Но то, что парни делали со мной на крыше того высотного здания, когда ветерок овевал мое обнаженное тело, - моя любимая часть всего этого опыта. Это было так чертовски здорово, что с тех пор я не могу выбросить это из головы, и когда я свободно завязываю халат и позволяю прекрасному шелку упасть с моего идеально намазанного лосьоном плеча, я точно знаю, чем будет наполнен наш вечер.

Я провожу языком по нижней губе, и, бросив долгий взгляд в зеркало в спальне и ущипнув себя за щеки для естественного румянца, понимаю, что это самое лучшее, что может быть.

Моя рука скользит по полированным перилам, когда я спускаюсь по лестнице. Барабаны Леви грохочут по замку, и я следую за их гипнотическим звучанием, точно вспоминая, что он может сделать с женщиной, играя на этих барабанах.

Прогуливаясь по нижнему уровню замка, я нахожу парней, прячущихся в огромной комнате, которую они использовали для вечеринки, которую устроили в ту самую ночь, когда я попала в поле зрения Дрейвена Миллера. Леви сидит в другом конце комнаты за своей ударной установкой, его глаза уже прикованы к моим, пока он играет, отчего мое тело мгновенно покрывается жаром.

Роман сидит на том же диване, на котором был с Арианой до того, как она решила воспользоваться испуганной похищенной девушкой, в то время как Маркус слоняется у бара, наливая себе выпить и делая большую затяжку косяка.

Я чувствую на себе горячий взгляд Маркуса, когда прохожу через комнату, и я знаю, как легко было бы поставить его на колени. Леви взял бы меня в любом случае, я хочу его, но проблема здесь в Романе.

Мы не говорили о том, что произошло на той крыше. Этого избегали сильнее, чем я пыталась избегать своего отца. Но если я смогу просто подойти к нему достаточно близко, чтобы он прикоснулся ко мне так, как, я знаю, он хочет, тогда я знаю, что его братья не сильно отстанут, и я получу именно то, что хочу.

Я устремляю свой голодный взгляд на Романа, и когда я шагаю к нему, он поднимает подбородок, чувствуя мое приближение. Он смотрит в мою сторону, и когда его взгляд встречается с моим, между нами ярко вспыхивает тот обычный огонь. От него не ускользает голод в моих глазах, и когда мои руки опускаются к шелковому кушаку на талии и медленно развязывают его, я вижу отражение того же голода в его глазах.

Глаза Романа прищуриваются, и я не упускаю из виду, как Леви пропускает ритм на своем барабане, слишком поглощенный наблюдением за мной. Краем глаза я замечаю Маркуса, когда он выходит из-за стойки. Он медленно следует за мной, как будто преследует меня, как одну из своих многочисленных жертв, и во второй раз за сегодняшний вечер я чувствую себя чертовой богиней. Только богиня могла бы завладеть вниманием этих троих мужчин.

Роман ставит свой бокал на маленький кофейный столик и откидывается на спинку дивана. Я встаю перед ним, позволяя своему шелковому халату распахнуться на дюйм, демонстрируя полоску кожи в центре моего тела.

Его голодный взгляд скользит по мне, рассматривая как очередное блюдо, когда я молча подхожу еще ближе. Я вижу вопрос на его губах, он хочет спросить меня, какого хрена я веду себя с ним так дерзко, но после его поцелуя в фойе и его дерзости со мной на той крыше мяч на моей стороне, я могу делать все, что захочу.

Леви продолжает играть на своих барабанах, и интенсивный ритм синхронизируется с моим учащенно бьющимся сердцем, заставляя кровь мчаться по моему организму и распространяя адреналин по всему телу, делая меня храбрее, чем я должна быть. Двигая плечами, я позволяю шелковому халату скользнуть по моей коже и растечься у моих ног, прежде чем податься вперед и упереться коленом в мягкую подушку рядом с сильным бедром Романа.

Он не делает движения, чтобы прикоснуться ко мне, и я на мгновение замираю, моя уверенность уже падает, но адреналин слишком силен, толкая меня вперед. Я опускаю руку на его плечо, и, пока переношу свой вес, я поднимаю другое колено и сажусь ему на колени. Руку медленно перемещаю с его плеча на затылок.

Ногтями впиваюсь в его волосы, пока не получается схватить в пригоршню его темные локоны, откидывая его голову назад и заставляя посмотреть мне в глаза. Я удерживаю его взгляд, а он наблюдает за мной в ответ, каждый из нас заворожен, тяжело дыша, когда потребность пронзает наши тела. Затем без предупреждения я прижимаюсь своими губами к его губам.

Я крепко целую его, беря от него именно то, что мне нужно, точно так же как он сделал со мной в фойе. Он мгновенно реагирует на мой поцелуй, двигая своими губами вместе с моими, а его рука наконец-то оказывается на моей талии, обхватывает меня и притягивает к себе еще сильнее, пока моя голая киска не оказывается прижатой прямо к его члену, напряженному под серыми тренировочными штанами.

Его губы растягиваются в улыбке, когда я целую его глубоко, наши языки борются за контроль, пока я не вынуждена отстраниться, чтобы перевести дыхание. Его пальцы впиваются в мою кожу, прижимая меня к себе крепче, чем когда-либо, и это именно так, как я думала, будет с ним. Такой мощный и напористый, доминирование всегда на его стороне. Роман не из тех, кто отказывается от контроля, и сейчас все не будет иначе.

Другую руку он запускает в мои волосы и, как и я, оттягивает мою голову назад, пока мой позвоночник не выгибается дугой, а сиськи не упираются в него. Его губы опускаются на мою шею и сильно впиваются в нее, пока не оставляют на коже синяков. В прошлом я ругала мужчин за это, но, черт возьми, то, как его язык скользит по моей чувствительной коже, убивает меня самым лучшим образом.

— О черт, — стону я, мои глаза закрываются от переполняющего меня удовольствия.

Он отпускает мои волосы, и мое тело расслабляется рядом с ним. Я возвращаю свое лицо к нему, отчаянно нуждаясь снова почувствовать его губы на своих, и как раз перед тем, как мои губы прижимаются к его губам, я чувствую, как его толстые пальцы скользят между моих раздвинутых ног и проникают внутрь меня.

Я задыхаюсь ему в рот, как раз в тот момент, когда его губы накрывают мои, заглушая мои стоны, а его пальцы начинают работать внутри меня, массируя стенки и изгибаясь так, что мои глаза закатываются. Мои бедра прижимаются к нему, нуждаясь в большем и желая, чтобы я могла просто протянуть руку, между нами, освободить его огромный член и скакать на нем всю ночь напролет, но, судя по тому, как Маркус подходит немного ближе, а барабанная дробь по комнате замедляется, это вполне может быть еще одним потрясающим групповым проектом.

Пальцы Романа воздействуют на меня так же, как он смотрит на жизнь - жестоко, доминирующе, грубо и контролирующе. Но есть также намек на бескорыстие, когда он дает мне именно то, что мне нужно, не заботясь при этом о своих собственных желаниях.

Но ненадолго.

Я поднимаюсь на колени, освобождая больше места, между нами, прежде чем протянуть руку и почувствовать его твердый член через спортивные штаны. Мои пальцы сжимаются на его поясе спереди, и как раз в тот момент, когда я вот-вот почувствую эту бархатистую кожу под своими пальцами, он перехватывает мою руку, останавливая меня.

— Нет, — говорит он, не сбиваясь с ритма, продолжая работать пальцами глубоко внутри меня.

Я отстраняюсь и встречаюсь с ним взглядом, в замешательстве хмуря брови. Возможно, он все еще не уверен в том, как должна работать наша маленькая динамика. Он колебался со мной с самого начала, так что мне не следовало ожидать ничего другого. Нависая над ним, я прикасаюсь губами к его сильной шее, проводя ими по его коже, и движусь вверх к чувствительному местечку под ухом.

— Давай, Роман, — бормочу я, прижимаясь к его руке, когда он заставляет меня чувствовать себя живой. — Отпусти себя. Я хочу, чтобы ты был со мной.

Все его тело напрягается, когда его пальцы замирают глубоко внутри меня.

— Роман? — Спрашиваю я, отстраняясь, чтобы встретить его разгоряченный взгляд, только в нем нет ничего разгоряченного. Его темные глаза холодны как лед и полны ярости. — Роман? — Я спрашиваю снова. — Что случилось?

Он вырывает из меня свои пальцы так яростно, что я задыхаюсь, но прежде, чем этот вздох слетает с моих губ, его рука обнимает меня за талию и крепко прижимает к себе. Он разворачивает меня спиной к себе, удерживая мои колени по обе стороны от своих бедер, прижимая мое тело вплотную к своей сильной груди.

Роман удерживает мое тело внизу, его рука обхватывает мою грудь, сжимая и пощипывая, в то время как другая его рука решительно скользит вниз по моему телу. Я не получаю ни секунды предупреждения, прежде чем его пальцы возвращаются к моему влагалищу, толкаясь глубоко в меня грубыми, решительными толчками, в то время как его братья наблюдают за этим, нахмурив брови.

— Это то, чего ты хочешь? — он резко говорит мне в ухо. — Ты хочешь быть моей маленькой шлюхой? Хочешь, чтобы я присоединился к твоему маленькому долбаному гарему со своими братьями? Хочешь трахать нас всех, пока ты, блядь, ходить не сможешь?

Я с трудом сглатываю, когда он грубо обращается с моим телом, и обнаруживаю, что киваю.

— Да, — выдыхаю я, зная, что хочу его больше всего на свете, чтобы они все трое были только мои, но не понимая, почему это кажется таким неправильным. Это не то, что я себе представляла, не то, о чем я просила.

Он трахает меня пальцами, входя глубоко в меня снова и снова, в то время как его хватка на моей груди усиливается, когда он проводит большим пальцем по бугристой, чувствительной вершине. Я пытаюсь расслабиться от его прикосновений, зная, что если бы я просто расслабилась и приняла его темную сторону, мне бы, вероятно, это понравилось, но мои слова словно щелкнули выключателем внутри него, и он вымещает свой гнев на моей киске.

Я пытаюсь отстраниться от него, желая отрегулировать угол, под которым он входит в меня, но его хватка слишком сильна, и я оказываюсь в ловушке.

— Прекрати, — я ловлю себя на том, что произношу это срывающимся голосом и едва слышным шепотом, что заставляет меня повторить это снова. — РОМАН. ПРЕКРАТИ.

Он тут же вытаскивает пальцы и ослабляет хватку вокруг моего тела.

— Ты, блядь, слишком отчаянно этого хочешь, — шепчет он мне на ухо, его голос словно кислота на моей коже. — Ты не хочешь этого. Ты, блядь, понятия не имеешь, о чем умоляешь.

Я едва успеваю отдышаться, как он сталкивает меня со своих колен, и, хотя он этого и не хотел, я соскальзываю с края дивана и падаю на пол. Затем, не удостоив меня ни единым взглядом, он тянется за своим напитком и уходит.

Слезы щиплют мне глаза, когда я задаюсь вопросом, что, черт возьми, только что произошло. В одну секунду он был увлечен этим. Он давал мне именно то, что я хотела, улыбался мне и подбадривал меня. В следующую секунду он наказывал меня за то, что я хотела с ним чего-то настоящего. Я хочу ненавидеть его.

Чувствуя взгляд Маркуса с противоположного дивана, я поднимаю голову и встречаю его затравленный взгляд. Я ожидаю, что он скажет мне не обращать на это внимания, что это ничего не значит, но он просто сидит и смотрит на меня так, как будто не может быть более разочарован. Он поворачивается и уходит в противоположном направлении, оставляя меня с чувством унижения на полу и напоминая мне, что это не те нормальные парни, с которыми я привыкла иметь дело. Они психопаты. Язычники. Хладнокровные убийцы. А я всего лишь посмешище.

Слезы наполняют мои глаза и стекают по лицу, капая с подбородка на грудь. Мои пальцы вцепляются в шелковый халат на полу, и я натягиваю его, чтобы прикрыться, удивляясь, как я могла позволить этому случиться. Я потеряла бдительность. Я позволила себе испытывать какие-то чувства к кучке мужчин, которые даже не знают, что значит проявлять заботу.

Я кладу голову на руки, и как только рыдания начинают нарастать глубоко в моей груди, две руки обхватывают меня под мышки и тянут на диван. Я падаю в объятия Леви, и он крепко прижимает меня к себе, позволяя мне поплакать у него на плече.

Проходит мгновение, и когда его рука начинает поглаживать мою руку вверх и вниз, я слышу мягкий рокот его глубокого голоса, наполняющий комнату.

— Дело не в тебе, — говорит он мне. — Это все из-за него. Ты просишь его открыться тебе, и хотя он хочет этого, он не знает, как это сделать. Это злит его. Он всегда был так хорош во всем, был лучшим, любимцем, и он видит, как легко мы с Маркусом смогли впустить тебя, и это ломает его.

Я качаю головой, мои брови хмурятся в замешательстве.

— Я не прошу его влюбиться в меня. Я прошу его впустить меня, узнать его так, как я узнаю тебя.

— Я знаю, — бормочет Леви. — Есть одна вещь, которую тебе нужно понять о Романе, прежде чем пытаться сблизиться с ним. Он не подчиняется приказам, и ему нужно всегда держать себя в руках. Фелисити пришлось научиться всему этому на собственном горьком опыте, но он не позволит какой-то женщине прийти и начать играть с его эмоциями, а это именно то, что ты делаешь. Он не доверяет себе, когда не может ясно видеть, что ждет его впереди. Затем добавь к этому чувство вины, которое давит на него из-за того, что он вообще испытывает какие-то чувства к тебе так скоро после смерти Фелисити.

Я выдыхаю, съеживаясь, когда осознаю, что натворила.

— Черт возьми, я даже не подумала о ней.

— Роман видит мир в черно-белых тонах, и прямо сейчас ты морочишь ему голову и заставляешь видеть все серые оттенки между ними, — объясняет он, крепко обнимая меня. — Потребуется некоторое привыкание, но дай ему время, и он придет в себя. Хотя после этого ему понадобится некоторое пространство.

— Если он не был готов, почему он присоединился к нам на крыше в тот день?

Леви вздыхает, и я поднимаю подбородок, чтобы понаблюдать за выражением его лица.

— Не пойми меня неправильно, но на крыше было весело. Это было сделано для того, чтобы заставить что-то почувствовать тебя, а не нас, и уж точно не для того, чтобы почувствовать какую-то связь. Он просто хотел увидеть, как ты кончаешь, как и все мы. Это было весело, не более того. Сейчас, один на один, и то, как ты смотришь на него с ожиданиями, это совсем другое.

Я с трудом сглатываю и киваю, поправляя на себе шелковый халат, чтобы прикрыть все важные детали.

— А Маркус? — Спрашиваю я, пытаясь разобраться с чем-то одним за раз, откладывая эту информацию на потом. — Почему он так разозлился на меня?

— Это не так, — говорит Леви. — Он злится на себя за то, что думал, что заполучит тебя всю в свое распоряжение.

— Что? — Спрашиваю я, мои брови снова опускаются. — Это не имеет смысла. Он с самого начала знал, что вы все мне интересны.

— Ты видела, каким собственником он был, когда я начал проявлять интерес к тебе, а теперь еще и с Романом. Он никогда не признается в этом, но после того, что случилось с той стрельбой, и когда мы с Романом... Знаешь, я думаю, он надеялся, что ты отстанешь от нас и будешь полностью в его распоряжении.

— А как насчет тебя? — Спрашиваю я, понизив голос, чтобы он не услышал, как он дрожит от волнения. — Как ты относишься к тому, что я хочу быть со всеми вами?

Его губы сжимаются в жесткую линию, когда он отводит взгляд в другой конец комнаты, желая копнуть поглубже в себе и дать мне честный ответ.

— Меня это устраивает, — говорит он мне. — Мы все трое от природы собственники. Мы не любим делиться, но по какой-то причине это работает. Я не хочу портить хорошую вещь. Так что если ты согласна на эту хреновину, которую мы затеяли, то и я тоже. Я не собираюсь просить тебя выбирать.

— А Маркус?

Леви качает головой.

— Нет, я не верю, что он это сделает, — говорит он мне, прежде чем устроиться подо мной и подтянуть меня. — Пойдем, я принесу тебе что-нибудь поесть, и ты сможешь провести ночь со мной.

— Хорошо, — говорю я, позволяя ему вести меня за собой, пока пытаюсь засунуть руки обратно в халат. Я прерывисто вздыхаю и вытираю глаза, и в тот момент, когда я выхожу из странной маленькой комнаты для вечеринок, я обещаю себе, что никогда больше не пролью ни слезинки по Роману ДеАнджелису, и я чертовски уверена, что не буду делить с ним свое тело, если только он не будет ползать на коленях, умоляя о прощении. Но, как он сам однажды сказал, если кто-то молит о прощении, то лучше бы его колени кровоточили.

22

22

— Ты, блядь, издеваешься надо мной? — требую я, когда Маркус протягивает мне самый откровенный наряд, который я когда-либо видела, а также толстый металлический ошейник на шею.

— Это не мои правила, детка. Я просто соблюдаю их, — говорит он, в его глазах все еще читается раздражение после вчерашнего дерьма. — Нам нужно пойти на эту вечеринку, и если ты хочешь пойти, то на тебя должны смотреть как на собственность.

— Что? — пробормотала я, скривив лицо от отвращения, и бросила на кровать модное нижнее белье и сапоги до бедра. — Это нелепо. Что это за гребаная вечеринка? Я это не надену.

— Тогда ты не пойдешь, — бросает он мне в ответ, стискивая челюсть прежде, чем уйти, оставляя меня с Романом и Леви, которые смотрят так, словно хотят быть где угодно, только не здесь.

Роман вздыхает и подается вперед, и хотя я не вижу извинения в его глазах, в них определенно есть сожаление, но, к сожалению для него, этого будет недостаточно, чтобы быть вознагражденным за мое послушание.

— Послушай, Маркус прав. Если ты хочешь попасть на эту вечеринку, и чтобы тебя не похитили и не изнасиловали, то тебе нужно это надеть. Такие люди…

Я приближаюсь к нему, поднимая подбородок и позволяя ему увидеть ярость в моих глазах.

— Убирайся.

Он отстраняется, нахмурив брови.

— Что?

— Убирайся. Вон, — говорю я, мои слова ясны как день. — Мне нужно повторить это снова? Может быть, немного медленнее? Мне не нужен такой мудак, как ты, приходящий сюда и указывающий мне, что я могу носить, а что нет, и мне точно не нужно, чтобы ты говорил мне, что мой единственный выбор на ночь - это быть похищенной, изнасилованной или подвергнутой объективизации со стороны таких же больных мужчин, как ты. Так что убирайся к чертовой матери.

Глаза Романа вспыхивают самым ужасным видом ярости, и его рука сжимает мое горло, когда он подходит ко мне вплотную и прижимает меня к стене моей спальни.

— Какого хрена ты мне только что сказала? — выплевывает он, наклоняясь ближе, чтобы оказаться прямо надо мной.

— Упс, — поддразниваю я, слишком часто бывая в таком положении, чтобы знать, что он никогда не доведет это до конца. — Кажется, ты снова забыл о хороших манерах.

Его пальцы впиваются в мою кожу, а я просто ухмыляюсь ему, все еще в состоянии дышать носом, когда рукой протягиваюсь и хватаю его член. Я сильно сжимаю его и с восторгом наблюдаю, как он колеблется, изо всех сил стараясь не выдать свою панику. Другой рукой он обхватывает мое запястье, сжимая его крепко, до боли, но я не осмеливаюсь отступить. Прошлой ночью он швырнул меня, как гребаную тряпичную куклу, унизил меня и поиздевался над моим телом, как будто это не имело значения, и хотя он остановился, когда я ему сказала, ему это не сойдет с рук, не в этот раз.

Я выдерживаю его жесткий взгляд и позволяю ему увидеть унижение в глубине моих глаз, боль, которую он причинил мне своими дерьмовыми действиями.

— Ни один настоящий мужчина не стал бы так обращаться со своей женщиной, — выплевываю я, попадая прямо в цель, и хотя разговора о том, что он считает меня своей, не было, мы все это видим. — Значит, пока ты не научишься хорошо себя вести и не отрастишь настоящие яйца, ты будешь отпускать мое горло, убираться нахуй из моей комнаты и придумывать, как, черт возьми, ты собираешься загладить свою вину передо мной. — Я крепче сжимаю его член, зная, что он чувствует боль. — Сейчас. Роман.

Он удерживает мой взгляд еще на мгновение, мы двое сцепились в битве за доминирование, и после того, как кажется, что прошла целая жизнь, он наконец смягчается, ослабляя свою крепкую хватку на моем горле и отступая на шаг. Он продолжает смотреть, как я отпускаю его причиндалы, и сожаление, которое раньше светилось в его глазах, теперь, как маяк, полностью захватывает власть.

Он не говорит ни слова, просто смотрит так, словно хотел бы знать, что сказать, но что он вообще может сказать такого, что все это исправит? Я понимаю желание наброситься, потому что ты чувствуешь себя загнанным в угол, или потому что кто-то хочет от тебя чего-то, на что ты не готов. Но использовать мое тело, чтобы доказать свою правоту, выплеснуть свой гнев и заставить меня чувствовать себя пристыженной и смущенной - это не то. Этот ублюдок может пойти и упасть в пропасть, мне все равно.

Нет, это ложь. Мне не все равно, и я была бы еще больше взбешена, если бы он умер и выбрал легкий путь, вместо того чтобы найти в себе мужество действительно извиниться за свою чушь.

Не сказав больше ни слова, он наконец поворачивается и выходит из моей спальни, совсем как прошлой ночью. Только на этот раз он не держит голову так высоко.

В тот момент, когда он исчезает за углом, я делаю глубокий вдох и пытаюсь сосредоточиться на насущном вопросе. Я перемещаю взгляд на Леви, который наблюдает за мной, как за гребаной королевой, занявшей свой трон.

— Откровенное белье и ошейник? — Спрашиваю я, указывая на куски материи, разбросанные по моей кровати. — Это действительно так необходимо?

Леви сжимает губы в тонкую линию и кивает.

— Да, — бормочет он, тоже не очень довольный этим. — Нам нужно пойти на эту вечеринку. Там будет кое-кто, кого нам нужно увидеть, и, кроме сегодняшнего вечера, никто не видел этого парня три года. Сегодняшний вечер - наш единственный шанс. Хотя это будет чертовски дерьмовое шоу. Это будет небезопасно. Там такие люди… они такие же, как мы. Так что я понимаю, если ты предпочитаешь остаться здесь.

— И рисковать остаться одной, чтобы твой отец пришел за мной? Нет, спасибо. Я попытаю счастья с остальными психопатами, но ты так и не объяснил, зачем мне это надевать.

Леви отводит взгляд, и вид у него почти смущенный.

— Ошейник и нижнее белье... Они символизируют право собственности, что ты наша собственность, а это значит, что никому другому не разрешается прикасаться к тебе без нашего разрешения. Если бы ты вошла туда без ошейника или поводка, тебя можно было бы забрать, и не будь наивной - тебя заберут. Если ты пойдешь с нами сегодня вечером, то на тебе будет этот ошейник. Это не подлежит обсуждению. Тебе это достаточно ясно?

Черт.

Я снова смотрю на ошейник, и в животе поселяется тяжелый ужас, особенно если учесть, как легко меня контролировали в последний раз, когда я носила такой ошейник. На той нелепой вечеринке Маркусу достаточно было зайти мне за спину и приковать меня к барной стойке, и я оказалась в ловушке, пока меня не решили освободить. Но этот ошейник - нечто иное. По сути, это металлический стержень, изогнутый так, чтобы подходить к женской шее, с местом для вкручивания толстого болта спереди. В этом нет ничего сексуального. Это просто инструмент для того, чтобы держать их маленькую рабыню в узде.

Я с трудом сглатываю и киваю.

— Прекрасно, но, если хотя бы один человек прикоснется ко мне без моего разрешения, я не буду послушной рабыней, которую они ожидают. Они умрут от моей руки. Второго шанса, как с Дрейвеном, не будет.

Леви кивает, уже зная об этом, но от его смущения мои нервы на пределе.

— Выкладывай, — говорю я ему, направляясь к кровати и сбрасывая свой дурацкий шелковый халат, в котором я сейчас чувствую себя совершенно не сексуальной.

Схватив нелепое обтягивающие белье, я начинаю натягивать его, одновременно поднимая взгляд на Леви, ожидая его ответа. Он выдыхает и, словно срывая пластырь, отпускает слова, точно зная, что я о них подумаю.

— Во время этой вечеринки предполагается, что, обращаясь ко мне или моим братьям, ты будешь называть нас "мастер". В противном случае это вызовет подозрения у других... гостей.

Я качаю головой, моя челюсть отвисла от ужаса.

— Если вы хоть на секунду подумаете, что я когда-нибудь обращусь к кому-либо из вас троих - мастер, вы будете жестоко разочарованы.

— Тогда ты не должна обращаться к нам напрямую, пока мы не останемся наедине, — объясняет он. — Эти люди… когда я говорю, что они такие же, как я и мои братья, я не имею в виду ту версию нас, с которой ты познакомилась. Я имею в виду ту версию нас, которую ты видела во всех новостях. Это не то место, где ты хочешь, чтобы тебя поймали на ошибке.

Я киваю и натягиваю оставшееся белье, чувствуя тошноту в животе, когда Леви подходит ко мне сзади и помогает застегнуть дешевые ремни бондажа вокруг меня, чтобы моя скудный наряд рабыни выглядел действительно шикарно. Он не надевает ошейник мне на горло и объясняет, что подождет, пока мы не приедем на место.

Я падаю на кровать, и натягиваю на ноги сапоги до бедер, мгновенно испытывая к ним ненависть. Я пробовала бегать в таких сапогах в прошлом, и это было нелегко.

Леви дает мне двадцать минут на то, чтобы сделать прическу и макияж, и довольно скоро я спускаюсь вниз в своем нелепом маленьком наряде и огромной толстовкой, прикрывающей мое тело.

— Ты готова? — Требует Маркус, его взгляд скользит вверх-вниз, и, несмотря на то, как он раздражен тем, что я набросилась на Романа прошлой ночью, он не может отрицать, что ему нравится то, что он видит.

— Была бы я здесь, если бы не была готова? — Бросаю я ему в ответ, проходя мимо его тупой задницы и направляясь в столовую. Парни следуют моему примеру, когда я прохожу через главную кухню и спускаюсь в маленькую комнату, в которой они пять лет копали туннель. Не теряя ни секунды, они отодвигают с дороги старый книжный шкаф, и я направляюсь в длинный извилистый туннель.

Нам требуется десять минут, чтобы пройти через все это, и слишком скоро я оказываюсь на заднем сиденье “Эскалейда” с напряженными нервами. Роман, как обычно, занимает место водителя, Маркус - на переднем пассажирском сиденье, а Леви устраивается рядом со мной.

Роман жмет на газ, и мы выезжаем из маленького гаража, который они построили, в густой лес. Он все время не сводит глаз с дороги, ни разу не осмеливаясь взглянуть в зеркало заднего вида и увидеть пылающий яростью взгляд, устремленный на него.

Поездка, кажется, длится вечно, и я ловлю себя на том, что проклинаю их отца за то, что он запер их так далеко от цивилизации. Не поймите меня неправильно, я рада, что они живут так далеко от города. Вероятно, это то, что обеспечивало безопасность большинству из нас все эти годы, но прямо сейчас это доставляет мне неудобство.

Проходит три долгих молчаливых часа, прежде чем "Эскалейд" останавливается в глубине ветреных аллей старого, готического на вид кладбища. По моему телу пробегают мурашки, я уже ненавижу то место, где мы находимся.

— Здесь нет других машин, — комментирую я, оглядывая аллеи. Если бы это была вечеринка, здесь было бы много гостей... верно?

— Они где-то там, — говорит Роман низким голосом, глядя в лобовое стекло. — Ты просто не можешь видеть их, так же как они не могут видеть нас.

Я на секунду закрываю глаза, пытаясь напомнить себе, что я не испуганная маленькая девочка, которая впервые пришла в этот мир. Я столкнулась с невозможным. Сегодняшний вечер - не более чем странная вечеринка с переодеваниями с кучей сомнительных парней. Я могу это сделать. Я просто должна оставаться в роли, и тогда мы вернемся в этот "Эскалейд", прежде чем я успею оглянуться.

Звук толстого засова, вынимаемого из тяжелого ошейника, заставляет меня распахнуть глаза, и я бросаю тяжелый взгляд через заднее сиденье на Леви, который выглядит более виноватым, чем я когда-либо его видела.

— Пора, Шейн. Тебе нужно это надеть.

Я тяжело вздыхаю и киваю, позволяя ему придвинуться ко мне на дюйм ближе и застегнуть ошейник на моей шее. Тяжелый металл сразу же давит мне на плечи, и от этого ощущения мне хочется свернуться в клубок и заплакать, но я ни за что на свете не собираюсь делать это здесь.

— Давайте просто покончим с этим, — говорю я им, как только Леви заканчивает устанавливать болт на место.

Мы вылезаем, и парни, кажется, создают защитный щит вокруг меня, когда я снимаю толстовку и бросаю ее обратно в открытую дверцу машины, прежде чем, наконец, углубиться в самое жуткое кладбище, на котором я когда-либо была.

Нас окружают массивные гробницы, и чем глубже мы заходим, тем роскошнее они становятся благодаря статуям ангелов и мраморным камням. Я следую за Романом и обнаруживаю, что дрожу, когда он останавливается прямо перед древней на вид гробницей с большими черными железными воротами, на толстых металлических прутьях которых изображены черепа.

У меня кровь стынет в жилах, когда я смотрю, как Роман достает из кармана старый ключ.

— Что это, черт возьми, такое? — Я выдыхаю, когда он вставляет ключ в замок и поворачивает его. Старый запорный механизм скрипит и издает громкий скрежет, от которого все мое тело вздрагивает от страха.

Роман кладет ключ в карман и толкает железные ворота ровно настолько, чтобы мы могли проскользнуть внутрь, и в этот момент Маркус встает рядом со мной и кладет руку мне на поясницу. Я встречаюсь с ним взглядом и вижу вспышку нервозности в его глазах, которая мгновенно выводит меня из себя. Он самый сумасшедший из всей компании, и то, что он нервничает... это говорит о многом.

— Пошли, — тихо бормочет Роман, показывая дорогу. — Я хочу покончить с этим как можно быстрее. Я чую гребаную крысу.

Мы следуем за Романом, когда он проходит через гробницу, и у меня дрожат колени. Я никогда в жизни не была внутри гробницы. Здесь холодно и жутко, и это определенно не то место, где я хотела бы быть. Он целеустремленно проходит по ней и останавливается у мраморной стены, прежде чем отодвинуть ее в сторону, открывая старую металлическую винтовую лестницу.

— Что там внизу? — Спрашиваю я, пытаясь вглядеться вперед, но не вижу ничего, кроме темноты.

Роман оглядывается на меня со злой ухмылкой, показывая мне истинного психопата, который живет внутри него.

— Почему бы тебе не спуститься и не посмотреть?

Мудак.

Он не утруждает себя ожиданием ответа и спускается по лестнице, как будто не собирается идти прямиком в дерьмо.

Маркус следует за ним в самые глубокие ямы ада, и, не желая быть последней, я пристраиваюсь за ним. Я рукой сжимаю перила, и уверена, что сейчас упаду и разобьюсь насмерть на этой старой ржавой лестнице. Я слышу шаги Леви позади меня.

— Помни, ни единого гребаного слова, — тихо бормочет он, — а если тебе придется заговорить - мастер.

Я не отвечаю, но он знает, что я его слышу.

Мы спускаемся еще примерно на двадцать ступенек, и чем глубже мы забираемся в ад, тем громче становятся музыка и голоса. Мои колени едва удерживают меня на лестнице, и это похоже на спуск в темноту, пока мы не преодолеваем последние несколько ступенек и в воздухе не появляется красное туманное свечение.

Мы действительно спускаемся в ад.

Я тяжело сглатываю, и когда мы сворачиваем за угол, на вечеринку, страх пронизывает меня насквозь, а челюсть отвисает. Я не могла ошибаться сильнее. Это не ад, это нечто гораздо, гораздо худшее.

23

23

Вокруг меня звучат сатанинские песнопения, когда я, разинув рот, смотрю на женщину, лежащую на спине на старом мраморном гробу, ее руки и ноги прикованы цепями по бокам, а вокруг нее крутятся мужчины, наблюдающие за тем, как человек, которого можно назвать дьяволом, разрезает ее кожу. Она кричит и корчится в агонии, и мои глаза мгновенно наполняются обжигающе горячими слезами.

— Не надо, — бормочет Роман, читая мои мысли, даже не глядя в мою сторону. — Она согласилась на это. Если ты помчишься туда с горячей головой, это приведет лишь к тому, что ты станешь следующей.

Блядь.

Я отступаю назад и делаю все, что в моих силах, чтобы спрятаться за братьями, пока они пробираются через переполненную вечеринку. Когда Леви сказал мне, что эти люди такие же плохие, как и они, я подумала, что он преувеличивает, потому что никто не может быть настолько злым, но, видя, какие мужчины собрались в этой комнате, я зря в нем сомневалась.

Здесь есть женщины, одетые так же, как и я, - со шрамами и всем остальным. Одни носят свои ошейники с гордостью, другие выглядят так, будто вот-вот сломаются, и именно они вызывают у меня желание броситься на них. Большинство мужчин в зале сидят на красных замшевых диванах и выглядят как сборище мерзавцев с виски со льдом, а их острые ядовитые взгляды путешествуют по женщинам в зале, по тем, которые уже принадлежат кому-то другому.

Женщин лапают слева, справа и по центру. Женщины за барной стойкой. Женщины разгуливают, как выставочные пони. Женщин используют в качестве контейнеров для человеческой спермы. Меня тошнит от этого. Вся гребаная комната усеяна женщинами, как гребаными украшениями. Они стоят по всему помещению, прикованные к гребаным пьедесталам, чтобы больные ублюдки, которые их разглядывают, могли их поиметь. Я нахожусь здесь меньше минуты и уже видела, как по меньшей мере четверо мужчин насиловали женщин без ошейников.

Горячая, обжигающая ярость разрывает меня на части, и я стараюсь вглядеться в каждое лицо в комнате, запечатлевая их в памяти. Я не сомневаюсь, что каждый ублюдок здесь находится в каком-то из списков “самых разыскиваемых”, и если мне когда-нибудь представится такая возможность, я лично доставлю их прямо в тюремные камеры, возможно, без нескольких важных частей тела.

Чем глубже мы заходим в комнату, тем тяжелее становится переваривать увиденное, и я опускаю взгляд в пол, не в силах смотреть на это ни секундой дольше. В комнате пахнет кровью, выпивкой и сексом, а мучительные крики заглушают тяжелую музыку. Я не могу быть здесь. Одно дело думать, что я достаточно сильна, чтобы иметь какую-то власть в гребаном мире мальчишеской мафии, но то, что происходит прямо здесь, намного превосходит все, что я могла себе представить.

Гости начинают узнавать братьев и останавливать их, чтобы поздороваться, а когда они знакомятся со мной, смеются и поздравляют парней с тем, что у них появилась новая девушка, которая умеет держать язык за зубами, оставляя меня гадать, кого, блядь, они приводили сюда до меня и что, блядь, с ними произошло.

Проходит несколько минут, и после того, как все больше и больше мужчин подходят, чтобы поближе познакомиться с самыми страшными злодеями страны, пожать им руки и расспросить об их самых грязных маленьких секретах, Маркус начинает уводить меня, скрывая от всеобщего внимания.

Отсутствие защиты со стороны двух других его братьев за моей спиной беспокоит меня, но я все равно следую за ним, более чем готовая спрятаться в углу комнаты. Мы проходим мимо некоторых сомнительных мест, и я делаю все возможное, чтобы не отрывать взгляда от пола и выглядеть безупречной маленькой рабыней, которую братья прекрасно обучили.

Он ведет меня прямо к лестнице, и когда он делает первый шаг, мой взгляд поднимается и расширяется от ужаса.

— Нет, — шиплю я, оттягивая назад свои запястья, пока он пытается повести меня вверх по небольшой лестнице рядом с одним из многочисленных пьедесталов, возвышающихся над вечеринкой.

Маркус тянет меня за запястье, заставляя двигаться и умело маскируя мое сопротивление под неловкую возню. Не имея выбора и чертовски уверенная, что не хочу привлекать к себе лишнего внимания, я неохотно поднимаюсь по нескольким ступенькам, пока не оказываюсь на вершине небольшой платформы с твердой колонной за спиной.

Маркус становится прямо передо мной, так близко, что мой бюстгальтер в стиле бондажа прижимается к его рубашке.

— Я не хочу быть здесь, — шиплю я, когда он обхватывает меня и берется за маленькие наручники по обе стороны колонны.

— Я знаю, — тихо бормочет он. — Но это наш единственный гребаный выбор. Я не могу нянчиться с тобой там, внизу, так что либо ты будешь здесь, где мы сможем наблюдать за тобой издалека, либо в толпе, где тебя заберут, чтобы какой-нибудь тупой ублюдок мог сказать, что он взял то, что принадлежит нам.

— Но...

— Прекрати, — прошипел он сквозь стиснутые челюсти. — Если ты устроишь гребаную сцену, то получишь еще большую мишень на свою спину. Просто стой здесь и выгляди красиво. Это все, что тебе нужно делать. Не смотри на людей вокруг. Не обращай внимания на грязных ублюдков, которые кончают от одной мысли о том, что могут обладать твоим телом. Не смотри на это гребаное жертвоприношение через всю комнату, и, черт возьми, не пытайся быть гребаным героем, потому что это приведет только к твоей гибели. Ты меня понимаешь?

Я выдерживаю его взгляд и борюсь с желанием закричать, прежде чем, наконец, киваю, понимая, насколько он прав. Я прикована наручниками к чертовой колонне у себя за спиной, и хотя это делает меня легкой мишенью, если кто-то попытается что-то сделать, скрыться будет невозможно. Парни увидят и смогут что-нибудь предпринять. Но если бы я оказалась в этой толпе, кому-то было бы слишком легко утащить меня.

Маркус наконец опускает взгляд, освобождая меня от своего напряженного взгляда. Он наклоняется и берет меня за лодыжку. Только когда прохладные наручники смыкаются вокруг моей кожи, я понимаю, в какую беду я влипла.

— Маркус, — умоляю я, мой голос такой низкий и испуганный. — Пожалуйста. Не надо. Я знаю, ты все еще злишься из-за того, что произошло прошлой ночью, но, пожалуйста, не надевай наручники на мои лодыжки. Не оставляй меня совершенно беззащитной.

Он поднимает на меня взгляд, и я вижу страх в его глазах - страх потерять меня, страх, что со мной что-нибудь случится здесь, что он уйдет, когда я буду нуждаться в нем больше всего, но если его поймают за тем, что он был снисходителен ко мне, на него навесят ярлык слабака, и массы отвернутся от него. Его взгляд отводится почти сразу, как только встречается с моим, и он берет меня за другую лодыжку, прежде чем быстро защелкнуть ее в кандалы, оставляя мои ноги раздвинутыми и на виду у всех.

И вот так просто Маркус поворачивается спиной и уходит, оставляя меня на всеобщее обозрение.

Он широкими шагами пересекает комнату, и я не свожу с него глаз, пока он подходит к бару, достает косяк, подкуривает, но воздерживается от затяжки. Следующим я нахожу Романа, он ближе всех, и хотя он кажется хладнокровным, спокойным и собранным, на самом деле это совсем не так. Его мышцы напряжены, готовый в любой момент перейти к действию.

Леви стоит в другом конце комнаты и разговаривает с каким-то парнем, похожим на того, кому вы улыбнетесь в зале заседаний, чтобы через несколько часов оказаться запертым в его шкафу с вывалившимися наружу кишками.

Они сказали, что пришли сюда, чтобы встретиться с кем-то, кто последние несколько лет оставался вне поля зрения, но, когда я смотрю вокруг, невозможно сказать, кто бы это мог быть. Каждый ублюдок здесь такой же сомнительный, как и следующий.

Мой взгляд перемещается взад-вперед по комнате, постоянно наблюдая за лестницей у пьедестала, одновременно присматривая за парнями и убеждаясь, что никто из нас не попадет в беду. Я в третий раз обвожу взглядом комнату, когда мужчина и его девушка в ошейнике поднимаются на пьедестал.

Мое тело напрягается, когда он смотрит на меня с интересом, его взгляд блуждает по моему телу, как будто он собирается надругаться над ним позже. Женщина одета в откровенное нижнее белье, похожее на то, что ношу я, а мужчина тащит ее за собой, на его руку намотана толстая цепь, которая соединяется с тяжелым металлическим ошейником у нее на шее, ошейником, который намного туже моего.

Он тащит ее вверх по лестнице, и она неуклюже плетется за ним, ее глаза широко раскрыты от ужаса, и ясно, что у нее с этим мужчиной не такие отношения, как у меня с братьями.

Синяки покрывают ее тело, такие темные, что я вижу их сквозь черное кружево ее лифчика. Ее бедра - самое худшее, на них отчетливо видны следы его пальцев там, где он раздвигал их и издевался над ней часами подряд.

Мой желудок переворачивается, и когда она поднимает глаза и встречает мой полный ужаса взгляд, стыд омрачает ее лицо. Бедная женщина. Я даже представить себе не могу, через какой ад ей пришлось пройти. Братья ужасно обращались со мной, особенно поначалу, но они ни разу не прикоснулись ко мне без моего согласия, и в тот единственный раз, когда мне нужно было это прекратить, он сделал это без вопросов. Но этот мужчина... Черт, я хочу почувствовать, как кровь брызжет на меня, когда я перережу ему горло.

Подиум небольшой, не рассчитан на такое количество людей, поэтому он вынужден проходить прямо мимо меня, направляясь к другой половине моей колонны. Он высокий, такой же, как братья, и несмотря на то, что все еще находится в нескольких футах от меня, ему каким-то образом удается нависать надо мной. Я прерывисто вздыхаю, когда он неторопливо приближается ко мне, и когда его рука касается моего тела, по мне пробегает холодок, вызывая тошноту в животе. Он не сводит с меня глаз, когда медленно проходит мимо, увлекая девушку за собой.

В его глазах мелькает тьма, и в ней есть что-то такое зловещее и коварное, что заставляет меня покрываться мурашками. Его язык скользит по нижней губе, безмолвно говоря мне, что я буду следующей. Наконец он проходит мимо меня, и я могу сделать глубокий, дрожащий вдох.

Он резко дергает девушку, и она падает передо мной. Природный инстинкт заставляет меня дернуться, пытаясь поймать ее падение, но это бесполезно, я не могу помочь ей в таком состоянии. Она падает на колени, и ее взгляд устремляется на мужчину, который навис над ней, в ужасе от того, что он сделает.

Гнев пульсирует в его глазах, он в ярости от того, что она устроила такую сцену на глазах у всех этих мужчин. Он сильно тянет за цепь, заставляя ее подняться, схватив за горло, но не останавливается, поднимая ее все выше и выше, пока ее пальцы ног едва ли касаются пола. Тихий вздох вырывается из моего горла, когда я с отвращением наблюдаю за его отвратительной демонстрацией, за тем, как он разыгрывает спектакль перед окружающими его людьми, пытаясь доказать, какой он на самом деле мужчина. Гребаный ублюдок.

Женщина тянет себя за ошейник, отчаянно пытаясь вдохнуть поглубже, и я качаю головой, ужас быстро овладевает мной. Всего одно движение этим ошейником, и он свернул бы ей шею. Я должна помочь ей, но я ничего не могу сделать, кроме как наблюдать, как каждая секунда разворачивается прямо передо мной.

Я обвожу взглядом комнату, отчаянно пытаясь найти братьев, но ни одного из них нет там, где я думала. Паника охватывает меня, когда мои глаза расширяются, снова и снова осматривая комнату. Как они могли оставить меня вот так, уязвимую и напуганную? Зачем они это сделали?

Женщину наконец ставят на ноги, и мужчина смеется, глядя на нее так, словно она самый жалкий кусок дерьма, с которым он когда-либо сталкивался. Он обводит ее вокруг колонны и надевает на нее наручники, как и на меня, выставляя ее напоказ мужчинам, которые стоят позади меня, и демонстрируя ее синяки, как чертов трофей.

Она всхлипывает позади меня, и мое тело содрогается от звука резкой пощечины, которая режет ее кожу. Она задыхается и волнуется, отчаянно пытаясь сдержаться, пока он, наконец, не отходит от нее, обходя подиум, и его темные глаза возвращаются к моим. Я отворачиваюсь, не желая смотреть на него ни секундой дольше, чем необходимо, но он останавливается прямо передо мной и хватает меня за подбородок, вздергивая его и заставляя посмотреть ему в глаза.

Я пытаюсь вырваться из его хватки, но без моих рук и со столбом за спиной мне ничего не сделать.

— Кто твой мастер? — Спрашивает он, его взгляд блестит от возбуждения. — Моя сучка немного измотана. Посмотрим, сможем ли мы немного поторговаться. Мне нужен кто-то, у кого немного больше... огня.

Я вырываюсь из его хватки и бессовестно терплю неудачу.

— Я не продаюсь, — выплевываю я.

Он смеется, наконец отпуская мой подбородок.

— Это мы еще посмотрим.

Его тошнотворный взгляд задерживается на мне еще на мгновение, прежде чем он, наконец, отходит и сливается с толпой, давая мне возможность снова вздохнуть. Я закрываю глаза, пытаясь успокоить свое бешено колотящееся сердце. Только когда я чувствую, что во мне загорается маленькая искорка мужества, я протягиваю пальцы назад, отчаянно пытаясь дотянуться до девушки, которая стоит у одной колонны со мной.

Кончиками пальцев я касаюсь ее сломанного ногтя, и я чувствую, как она в ужасе отшатывается.

— Все в порядке, — говорю я ей, поворачиваясь к колонне, чтобы она могла лучше меня слышать. — Я не причиню тебе вреда. Меня зовут Шейн.

Проходит мгновение, прежде чем я чувствую, как ее пальцы тянутся к моим, и я сжимаю их изо всех сил.

— Я Жасмин, — говорит она мне таким слабым, но в то же время таким твердым тоном.

Я сжимаю ее пальцы, и она сжимает мои чуть крепче.

— Он причиняет тебе боль, не так ли?

Меня встречает тишина, поскольку она сразу понимает глубину моего вопроса. Она знает, что я не имею в виду издевательства этого психопата.

— Да, — наконец произносит она срывающимся голосом, подтверждая мои подозрения. — Все время. Я просто… Я хочу, чтобы все это закончилось. Я просто хочу, чтобы он прекратил мои страдания и убил меня, но ему нравится видеть меня сломленной... истекающей кровью.

Слезы наполняют мои глаза, и я прогоняю их, отчаянно желая быть сильной ради нее.

— Я собираюсь вытащить тебя отсюда.

Жасмин смеется над моими комментариями.

— Это мило с твоей стороны, — говорит она мне. — Но ничто не сможет избавить меня от этого. Посмотри на нас. Мы прикованы наручниками к гребаной колонне в чертовых ошейниках. Лучшее, что ты могла бы для меня сделать, это убедить одного из этих ублюдков пустить мне пулю в голову.

Я качаю головой.

— Тебе нужно быть сильной, Жасмин. Обещаю, я сделаю все, что смогу. Мои... мастера, — выплевываю я, — у нас совсем другие отношения. Они помогут мне.

Жасмин тяжело вздыхает, и становится ясно, что она считает меня полной дурой. Проходит мгновение, прежде чем становится ясно, что она не собирается отвечать, но этого недостаточно. Я не собираюсь позволять ей сдаваться. Черт, сегодняшний вечер, вероятно, единственный шанс, который у нее когда-либо будет.

— Расскажи мне о себе, — прошу я ее, сжимая ее пальцы. — У тебя есть семья?

С противоположной стороны колонны доносится тяжелое рыдание, и это разбивает мне сердце.

— У меня дома новорожденный, — говорит она мне. — Ему всего шесть недель, и я… я бы сделала все, чтобы иметь возможность держать его маленькую ручку и чувствовать, как его пальцы обвиваются вокруг моих. Он... он совершенен, а я… я в гребаном аду.

— С тобой все будет в порядке, Жасмин. Я обещаю, что помогу тебе вернуться домой к твоему маленькому мальчику.

— Я даже не знаю, жив ли он еще, — говорит она мне. — В ту ночь... в ту ночь, когда он похитил меня. Мой муж был на работе. Он заступил в ночную смену, а мой малыш лежал в своей люльке. Его почти пора было кормить, когда этот ублюдок вломился в мою дверь. Я никогда в жизни не испытывала такого страха. Я побежала в его комнату, чтобы забрать его, но он поймал меня раньше... и моего ребенка... его просто оставили там на всю ночь. Он был так напуган, гадая, где его мама, но я не пришла. С ним могло случиться все, что угодно.

— Дети выносливы, — говорю я ей, надеясь, что это правда. — С ним все в порядке, просто он немного проголодался. Он, наверное, немного поплакал и, в конце концов, снова уснул. Его папа вернулся домой и дал ему то, что ему было нужно. Они оба в порядке, просто ждут...

БАХ! БАХ! БАХ!

В этой долбаной подземной гробнице раздаются выстрелы, и мои глаза расширяются от страха, когда начинается настоящий ад. Женщины падают на пол, когда их мастера вытаскивают оружие из каждой гребаной щели на их телах, хватают их и используют как живые щиты.

Мужчины начинают бежать, в то время как другие, у кого яйца побольше, набираются смелости, превращая это место в зону боевых действий.

Жасмин кричит у меня за спиной, крепче вцепившись в мою руку, и бьется об оковы, когда пули пролетают мимо ее лица, врезаясь в толстую колонну, между нами.

Люди в черном тактическом снаряжении врываются в подземный ад с массивными пуленепробиваемыми щитами, защищающими их тела.

— ФБР. ВСЕМ ЛЕЖАТЬ, — слышу я сквозь грохот, когда ублюдки, заполнившие эту комнату, отстреливаются от них так, будто от этого зависят их чертовы жизни, что, наверное, так и есть. Все до единого мудаки в этом месте получили бы ордер на арест.

Громкие, пронзительные крики разносятся по гробнице, и мое сердце бешено колотится, когда я бьюсь в своих путах, прекрасно понимая, как легко попасть под шальную пулю.

— Это облава, — кричит мне Жасмин, хватаясь за мою руку, как за единственный спасательный круг.

— Мы должны выбираться отсюда, — кричу я в ответ, мое тело извивается и натягивает наручники.

— Не знаю, осознала ли ты это, — кричит она в ответ. — НО МЫ ПРИКОВАНЫ К ЧЕРТОВОЙ КОЛОННЕ. ОТСЮДА НЕТ ВЫХОДА.

— Они придут, — выплевываю я сквозь зубы, в глубине души зная, что парни не бросят меня вот так, даже если это ФБР, а они в каждом чертовом списке самых разыскиваемых преступников, который только можно вообразить. Они придут.

Я вижу вспышки людей, бегущих по гробнице, людей, которые могли бы быть братьями... а может, и нет. Все больше агентов ФБР наводняют гробницу, неумолимо переступая через упавшие тела в своем отчаянии добраться до тех, кто годами занимал первые места в их списках, постоянно ускользая от них, - таких людей, как братья ДеАнджелис.

Женщины визжат и визжат, прорываясь сквозь щиты в своей потребности освободиться от своих похитителей, в то время как эти самые похитители стреляют им в спины, гарантируя их вечное молчание. И затем, как раз в тот момент, когда пуля попадает в колонну рядом с моим плечом, гробница погружается во тьму и погружает мой мир в непреодолимую панику.

24

24

Наручники впиваются в мою кожу, пока я дико бьюсь, мое сердце колотится, а по комнате разносится оглушительный свист пуль. Испуганные крики наполняют мои уши, и я не знаю, принадлежат ли они мне, Жасмин или женщинам, разбросанным по гробнице, подвергающимся насилию со стороны мерзких мужчин в комнате, пользующихся этой дурацкой ситуацией.

Звон разбитого стекла заставляет меня вздрогнуть, и как раз в тот момент, когда я думаю, что больше ни секунды этого не выдержу, тень запрыгивает на трибуну и прижимает руки к моему телу. Я бьюсь об них, пока не слышу его успокаивающий голос.

— Шейн, — быстро говорит Роман, его руки шарят по моим рукам и ногам, убеждаясь, что все цело. — Ты ранена? Шейн?

Я яростно качаю головой.

— Нет, я... я так не думаю, — выпаливаю я, когда его руки сжимают меня крепче, пытаясь успокоить и заставить сосредоточиться. — Вытащи меня отсюда к чертовой матери.

Он тут же опускается на колени и обхватывает мои лодыжки, безумно ища в темноте разъем на наручниках. Он прижимается ко мне, его большое тело служит защитным щитом, пока он быстро пытается освободить меня от подиума.

— Маркус и Леви? — Спрашиваю я, глядя поверх его головы и пытаясь найти две возможные любви всей моей жизни в этой ужасающей темноте.

— С ними все в порядке, — говорит он, освобождая мою лодыжку и быстро переходя к следующей. — Они знают, как постоять за себя, но если они беспокоятся о тебе, то наделают глупостей.

Черт.

Моя вторая лодыжка высвобождается, и он взлетает обратно, его массивное тело нависает надо мной, пока он быстро работает с моими запястьями.

— У меня не будет времени снять ошейник, — кричит он, перекрывая свист пуль, сыплющихся вокруг нас. — Просто убирайся нахуй отсюда. Я могу прикрыть тебя, но тебе, блядь, нужно бежать. Быстро.

Я тяжело сглатываю и киваю, когда мое первое запястье освобождается.

— Я никуда не пойду без Жасмин.

Его взгляд останавливается на мне, брови хмурятся, пока пальцы продолжают расстегивать второй браслет на запястье.

— Кто, черт возьми, такая Жасмин?

— Девушка позади меня, — говорю я. — Он причиняет ей боль. Я не оставлю ее.

Роман качает головой, его глаза горят яростью.

— У нас нет гребаного времени на твои дерьмовые игры, Шейн. Нам нужно бежать. Сейчас, — говорит он, как только я освобождаюсь от колонны. Он берет меня за руку и начинает тащить прочь. — Копы найдут ее и доставят в безопасное место. Нам нужно убираться отсюда.

— НЕТ, — рычу я, отстраняясь от его резкой хватки, вырывая свою руку и бегу обратно вокруг маленького подиума, пока мое тело не оказывается перед телом жасмин. Она встречает мой полный страха взгляд, вырываясь из пут. — Я не уйду без тебя.

— Забери меня отсюда, — умоляет она, вздрагивая, когда еще одна пуля вонзается в колонну над нашими головами. — ЧЕРТ.

Я немедленно принимаюсь за работу, мои пальцы возятся с наручниками, когда Роман снова подбегает ко мне, обжигающая ярость в его глазах не знает границ. Его сильная рука обхватывает меня за талию, и он тянет меня назад, отрывая от женщины, которую я так отчаянно обещала спасти.

— НЕТ, — кричу я, вцепляясь в спину Романа, когда болезненный всхлип вырывается из моей груди. Он оттаскивает меня от нее, и страх в ее глазах убивает меня. — Я обещала. Я обещала ей. У нее нет гребаной надежды. Она будет мертва прежде, чем копы доберутся до нее. Роман, пожалуйста.

Сожаление сильно светится в его темных глазах, но у него одна, и только одна мысль - вытащить нас отсюда на хрен.

— Она не наша гребаная проблема. Пусть вместо этого ее мастер рискует своей жизнью.

— ОН НАСИЛОВАЛ ЕЕ. ВСЕ ЭТО ГРЕБАНОЕ ВРЕМЯ. ОН НЕ ПРИДЕТ ЗА НЕЙ.

— Пожалуйста, не бросай меня, — кричит она, сильнее натягивая наручники, ее лицо в размазанной туши. — Пожалуйста. Помоги. Помоги мне. Я просто хочу вернуться домой к своему малышу. Я нужна ему.

Я вцепляюсь ему в спину, мои ногти оставляют глубокие борозды на его коже.

— ОТПУСТИ МЕНЯ.

— ЧЕРТ, — рычит Роман, его разочарование берет верх. Он разворачивается и ставит меня на ноги, прежде чем сильно толкнуть. Я падаю на девушку, и я ныряю к ее лодыжкам, в то время как Роман берется за ее запястья.

Она паникует из-за того, что Роман так близко к ней, и я не сомневаюсь, что она способна узнать его по всем навязчивым историям, которые мы видели в новостях, но ее воля к выживанию выходит наружу, и она не ослеплена тем фактом, что прямо сейчас Роман - единственный человек, стоящий между ее жизнью и смертью.

Через несколько мгновений она освобождается, и Роман хватает меня за руку, упираясь ладонью мне в спину и подталкивая к краю подиума. Он спрыгивает вниз, минуя лестницу, и тянет меня за собой, ловя до того, как у меня появляется шанс упасть. Он протягивает руку и делает то же самое с Жасмин, не будучи с ней таким же осторожным, но все, что имеет значение, - это то, что она свободна.

Мы пробираемся через тела, пока Роман делает все возможное, чтобы загородить нас от выстрелов. Его пистолет гордо поднят, он делает идеальные выстрелы, несмотря на окружающий нас хаос. Мы пробираемся через половину толпы, прежде чем на нас набрасываются трое агентов ФБР, держа на прицеле свою самую большую добычу.

— ЧЕРТ! — рычит Роман, его глаза мечутся влево и вправо в поисках какого-нибудь выхода, но они приближаются слишком быстро, полные решимости поймать самого страшного беглеца в мире. — ПРИГНИТЕСЬ, — кричит Роман нам как раз в тот момент, когда нам в лицо летят пули, агенты более чем готовы пожертвовать мной и Жасмин, если это значит добраться до Романа.

Он сильно толкает меня, и я падаю на колени, увлекая Жасмин за собой.

Роман стонет, хватаясь за свою руку, и мои глаза расширяются.

— В тебя попали, — выдыхаю я, когда пальцы Жасмин раздавливаются тяжелым ботинком.

Роман сжимает челюсть и опускает взгляд на свою руку.

— Все в порядке, — шипит он, когда агенты ФБР приближаются к нам. — Поверхностная рана.

— Но...

— Нет, у тебя нет времени на эту чушь, — говорит он, засовывая руку поглубже в карман, прежде чем вложить ключ от “Эскалейда” в мою ладонь. — Убирайся нахуй отсюда. Беги так быстро, как ты, блядь, можешь. Мы придем за тобой.

Я таращусь на него, мое сердце бешено колотится.

— Что?

— ТЕПЕРЬ БЕГИ.

Черт.

Боль разрывает меня, когда я смотрю, как Роман поднимается на ноги и встречает агентов ФБР лицом к лицу, как гребаный воин, и, бросив последний долгий взгляд, зная, что, возможно, я вижу его в последний раз, я беру Жасмин за руку и бегу оттуда.

Мы мчимся, пробираясь сквозь пули и тела, в то время как агенты расступаются у нас на пути, видя, что мы всего лишь жертвы, спасающиеся бегством. Я уверена, что они придут за нами позже, но сейчас у них гораздо более серьезные проблемы.

Мы прорываемся сквозь толпу, оставляя позади себя дикие выстрелы, когда добираемся до винтовой лестницы. Я хватаюсь за перила, когда взбегаю по лестнице, в то время как Жасмин цепляется за меня, ее энергия быстро иссякает, но она пробивается вперед, полная решимости выбраться отсюда. У нее дома есть семья, ребенок, который нуждается в ней, а все, что я хочу сделать, это найти братьев и забрать их с собой. Мои приоритеты настолько испорчены, насколько это возможно, и после того дерьма, в которое я вляпалась за последние несколько месяцев, эти агенты должны арестовать меня прямо вместе с остальными ублюдками в этой комнате.

Толпа залитых кровью женщин следует за нами, и хотя мое сердце разрывается от того, через что они прошли, я должна отключиться от их безумных воплей, чтобы помочь себе. Мы еще не выбрались. Даже близко.

Чувство вины пронзает меня изнутри при мысли о том, что я оставляю Романа лицом к лицу с этими агентами. Конечно же, он не собирается их убивать. Они невинные люди, просто выполняющие свою работу. Но мысль о том, что Романа увозят в наручниках, - это больше, чем я могу вынести. Будь это он или агенты, я не могу сказать, что приняла бы благородное решение.

Где, черт возьми, Маркус и Леви? Они наверняка прикроют его. Они позаботятся о том, чтобы он выбрался оттуда.

Я должна верить, что у них все будет хорошо.

Мы вырываемся наверх по винтовой лестнице и мчимся к большим железным воротам, запирающим гробницу. Я сжимаю металлические прутья и яростно трясу их. Роман не запер их после того, как мы прошли через них, но я чертовски уверена, что мы были не последними, кто проходил через них.

Чья-то рука обвивается вокруг моей руки и отбрасывает меня в сторону, отчего я отлетаю к бетонной стене. Оглядываясь через плечо, я вижу, как один из подонков из гробницы вытаскивает свой пистолет, чтобы выстрелить в замок. Он поднимает ногу и выбивает ворота, и, думая о самосохранении, выбегает в ночь.

Мы с Жасмин, не колеблясь, выбегаем за ним с дикими, беспорядочными движениями. Я хватаю ее за руку и тащу к "Эскаладу", скрытому глубоко в тени, мы обе спотыкаемся на своих нелепых каблуках.

Выстрелы в глубине гробницы эхом разносятся по ночи, затихая с каждым нашим шагом, и когда я оглядываюсь через плечо, я вижу людей в форме, приближающихся к ублюдку с пистолетом. Мужчина поворачивается и целится из оружия в агентов, но его застают врасплох, когда один человек выскакивает из тени и валит его на землю. Агент толкает его в грудь и вырывает пистолет у него из рук, ожидая подкрепления, чтобы надеть наручники на этот кусок дерьма.

Я вижу, что агенты смотрят на нас с интересом и подозрением, но поскольку в гробнице предстоит произвести так много арестов, они неохотно отпускают нас.

Мы добираемся до "Эскалада" за считанные минуты, хотя кажется, что бежим уже несколько часов. Я нажимаю кнопку разблокировки на брелоке, и мы ныряем в машину. Тяжело дыша, с широко раскрытыми от ужаса глазами, я запираю двери и нажимаю кнопку, чтобы уехать от этого плохого парня в нормальную жизнь.

Двигатель урчит подо мной, когда я быстро подстраиваю сиденье, чтобы дотянуться до педали, затем, как только могу, жму на газ и увожу нас отсюда к чертовой матери, зная, что парни придут за мной. Они должны.

Инерция заставляет Жасмин откинуться на спинку сиденья, но она быстро приспосабливается и пристегивает ремень безопасности. Я мчусь прочь со старого кладбища, совершенно не представляя, где мы находимся. Все, что имеет значение, - это убраться подальше от дерьмового шоу позади нас.

Мы выезжаем на главную дорогу, и я позволяю себе немного отдышаться, прежде чем бросить взгляд на Жасмин, которая тихо плачет рядом со мной.

— Ты в порядке? — Спрашиваю я, окидывая взглядом ее покрытое синяками тело. — Тебя ранили?

Она качает головой и быстро осматривает свое тело, адреналин пульсирует в ее венах, делая невозможным чувствовать что-либо.

— Я… Я думаю, со мной все в порядке, — отвечает она, ее глаза все еще широко раскрыты и полны паники, она постоянно оборачивается, чтобы посмотреть в заднее окно, чтобы убедиться, что за нами нет хвоста. — Что, черт возьми, это было? — выдыхает она. — Я … Я...

— Я знаю, — бормочу я, моя грудь все еще тяжело поднимается и опускается от судорожных вдохов. — Это был полный пиздец, но мы живы, и это самое главное.

Она кивает, сосредоточившись на медленных, глубоких вдохах и глядя в лобовое стекло.

— Все кончено, — выдыхает она, облегчение накрывает ее волной. — Все действительно кончено.

— Что ж, — говорю я, не желая сообщать плохие новости. — Во-первых, я понятия не имею, где мы находимся и как вообще отсюда выбраться. Во-вторых, мы не знаем, был ли твой похититель убит, арестован или ему удалось скрыться. Мы просто… мы не знаем, но нам нужно укрыться в безопасном месте, пока мы не разберемся во всем.

— Правильно, — говорит она, позволяя реальности моих слов начать осознаваться, когда она садится прямее и начинает нажимать кнопки на GPS. — Ко мне домой. Мне нужно попасть домой, сообщить им, что со мной все в порядке.

Я хмурюсь.

— Я… не думаю, что это такая уж хорошая идея. Ты сказала, что он забрал тебя оттуда, так что, если он пойдет искать тебя, он начнет оттуда. Мы можем… Я, черт, — вздыхаю я. — До того, как меня похитили, у меня была квартира в городе, но меня собирались выселить, и я даже не знаю, моя ли это еще квартира, но это лучшее, что я могу придумать. Миссис Браун дальше по коридору, она разрешит тебе воспользоваться ее телефоном. Мы можем позвонить твоему мужу и что-нибудь придумать, пока мои ребята не приедут за мной.

— Придут за тобой? — спрашивает она, ее полный ужаса взгляд медленно перемещается, чтобы встретиться с моим. — Что ты имеешь в виду? Кто… кто был тот парень там, сзади? Тот, кто освободил меня?

— Роман ДеАнджелис, — говорю я ей, наблюдая, как ее глаза расширяются от наихудшего страха. — Тот, кто похитил меня. Несколько месяцев назад трое братьев ДеАнджелис ворвались в мою квартиру и забрали меня. Они придут, и тогда мы обе будем в безопасности.

Она таращится на меня, как будто я говорю на другом языке.

— Как, черт возьми, мы когда-нибудь будем в безопасности с братьями ДеАнджелис? Они... они убийцы.

Я качаю головой.

— Я имею в виду, то, что говорю, но они не причинят тебе вреда, если я попрошу их не делать этого. Они защитят тебя и помогут вернуться к твоей семье. Мои отношения с братьями... они изменились с тех пор, как меня похитили. Они заботятся обо мне .

— Что это за дурацкая стокгольмская херня? — требует она ответа, ее руки взлетают к дверной ручке и пытаются открыть ее. — Остановись. Останови машину. Я хочу выйти.

— ОСТАНОВИСЬ, — кричу я ей, протягивая руку и хватая ее за руку, чтобы удержать от попытки превратиться в дорожную лепешку. — Не глупи. Подумай об этом, если бы Роману было насрать, он бы оставил тебя там. Он помог мне спасти тебя. Ты должна доверять мне. Они помогут, и, если что, они смогут убедиться, что он никогда больше не придет за тобой. Твоя семья будет в безопасности. Он больше никогда не причинит тебе вреда.

Жасмин долго смотрит на меня, и я вынуждена снова обратить внимание на дорогу, прежде чем она, наконец, вздыхает, нажимает кнопку на GPS, чтобы привести нас в город, и откидывается на спинку сиденья.

— Хорошо, — говорит она дрожащим голосом, решив доверить мне свою жизнь несмотря на то, что только что встретила меня. — Что теперь?

— Теперь, — говорю я ей. — Мы придумываем, как, черт возьми, нам снять эти ошейники с наших шей.

Требуется два часа и почти целый бак бензина, чтобы вернуться в город, и когда я загоняю “Эскалейд” на свое старое парковочное место, слезы наполняют мои глаза. Я ненавижу эту квартиру, но это был единственный настоящий дом, который у меня когда-либо был. Я никогда не думала, что у меня будет шанс вернуться сюда.

Уже третий час ночи, и, учитывая, что на нас обоих нижнее белье в стиле бондажа, сапоги до бедер и толстые металлические ошейники, я не могу быть счастливее, заезжая в темный подземный гараж, покрытый тенями.

Мы выходим из машины, и когда я обхожу ее, чтобы встретиться с Жасмин с другой стороны, мой взгляд скользит мимо заднего стекла и застывает. Мое тело застывает, когда я заглядываю в машину и вижу тело, уставившееся на меня мертвыми глазами.

— Что за хрень? — Я визжу.

Жасмин подбегает и заглядывает в багажник, ее глаза расширяются от ужаса, прежде чем ее тут же рвет прямо на свои сапоги до бедер.

— Давай, — говорю я ей, обхватывая ее руками и пытаясь поднять, когда она, кажется, пришла в себя.

— Это, что… это тело… все это время находилось там.

— Очевидно, — бормочу я, когда она встает на дрожащие ноги рядом со мной. Я беру ее под руку и тяну за собой, моля Бога, чтобы с этого момента и до того момента, когда парни решат прийти за мной, никто не вздумал подглядывать. — Думаю, теперь я знаю, куда исчезли парни во время той дурацкой вечеринки.

Жасмин насмехается над моим небрежным использованием слова ‘вечеринка’, и она права в этом. То, что мы только что пережили, было чем угодно, только не вечеринкой. Это был ад в человеческом обличье.

Мы поднимаемся в мою квартиру, и после того, как я несколько раз дергаю ручку и обнаруживаю, что дверь заперта, меня захлестывает опустошение, но я отказываюсь поворачивать назад. Я делаю шаг назад, и точно так же, как Роман сделал в доме нового дилера и в собственности своего дяди, которая должна была принадлежать ему, я ударяю ногой в дверь.

Моя попытка далеко не так впечатляюща, как у Романа, но она приоткрывает дверь ровно настолько, чтобы мы с Жасмин могли протиснуться в нее своими телами и открыть ее до конца.

Мы заходим в мою квартиру, и я быстро вскидываю голову, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что мы не ворвались к перепуганной семье, но все выглядит по-прежнему. Мой старый дерьмовый диван, моя покосившаяся гравюра на холсте на стене, даже мой пустой холодильник.

Час спустя мы обе приняли душ, оделись и наелись после того, как я нашла двадцатидолларовую купюру, спрятанную между диванными подушками. Наши ошейники все еще плотно облегают наши шеи, и, хотя мой неудобен, я знаю, что ошейник Жасмин, должно быть, доставляет ей массу неприятностей. В какой-то момент нам придется разработать план. Как связаться с ее семьей, как снять эти ошейники и как вернуть меня туда, где мое место. Это место больше не похоже на дом.

Мы сидим вместе на моем старом диване, оба погруженные в свои мысли, и хотя я поняла, что такие вещи, как сегодняшняя ночь, обычны в темном мире братьев, я даже представить себе не могу, что творится в голове Жасмин.

Проходят часы, пока каждая из нас пялится на пустую стену, где раньше стоял мой хороший телевизор, пока мой отец его не украл, и ни одна из нас не может избавиться от ужасных мыслей, не позволяющих нам уснуть.

— Можешь занять мою кровать, если хочешь, — говорю я ей, чертовски хорошо зная, что буду сидеть на том же месте, пока не удостоверюсь, что братья живы и придут за мной.

— Нет, все в порядке, — говорит она, выглядя совершенно измученной. — Это твоя кровать, ты должна...

ВЗРЫВ.

Моя дверь распахивается, ручка врезается прямо в гипсокартон, прежде чем отскакивает и цепляется за тяжелый ботинок.

Жасмин кричит, когда мои глаза расширяются от страха, останавливаясь на лице, которое преследовало меня всю мою гребаную жизнь.

Мой отец.

Он вальяжно стоит в дверном проеме, его грязный взгляд прикован к моему, а я медленно качаю головой, не в силах поверить, что он здесь прямо сейчас. Парни выпустили его в лес к волкам. Он должен был быть мертв.

Мое сердце колотится, когда я смотрю на него. У него костыль под мышкой, он еле держится на ногах после того, как я прострелила ему коленную чашечку. Толстые красные отметины покрывают его руки и ноги, и я не сомневаюсь, что они принадлежат волкам, но как он выжил? Эти волки - прирожденные охотники. Это не должно быть возможно... Если только их не отозвали или не проинструктировали играть только со своей едой.

ЧЕРТ.

Я встаю, и начинаю пятиться, когда он переступает порог моей маленькой квартиры. Жасмин хнычет на диване, ее глаза бегают взад-вперед, пока она пытается понять, что, черт возьми, происходит, страх быть снова похищенной ясно читается на ее покрытом синяками лице.

Мой отец прихрамывает, волоча ногу за собой, когда захлопывает дверь, и этот звук эхом разносится по всему жилому комплексу. Его губы растягиваются в отвратительной ухмылке, и когда он вытаскивает старый ржавый нож из-за пояса штанов и крадется за мной по квартире, я без сомнения знаю, что он жаждет мести.

Только один из нас выберется отсюда живым, и после того дерьма, через которое я прошла сегодня вечером, этому ублюдку придется постараться, блядь, сделать это, потому что эта сука не в настроении.

— Жасмин, — говорю я, отказываясь отводить взгляд от отца, зная, что моих двух тренировок далеко не достаточно, чтобы научить меня как выйти из этой ситуации живой, но с травмами моего отца удача может быть на моей стороне. В любом случае, я готова пойти на этот риск.

— Встань за моей спиной. Я собираюсь научить тебя, что на самом деле значит выживать.

25

МАРКУС

МАРКУС

— Что ж, все вышло не совсем так, как я ожидал, — бормочу я, потирая свои запястья, гнев медленно закипает под поверхностью. Этим ублюдкам, должно быть, понравилось надевать на нас наручники, потому что они, блядь, постарались. Признаюсь честно, это не первый раз, когда я был в наручниках, но это, блядь, первый раз, когда я не напрягаюсь из-за этого.

— Я же говорил тебе, что почуял гребаную крысу, — выплевывает Роман, вытирая предплечьем лицо, чтобы стереть кровь, окрасившую кожу.

Леви вводит пин-код, чтобы открыть заднюю дверь машины для перевозки заключенных, и автоматический замок отпирается. Заставить офицеров транспортной службы дать нам то, что нам нужно, было слишком просто, и, не буду врать, я, возможно, тоже получил от этого удовольствие. Им следовало быть достаточно умными, чтобы не перевозить нас вместе. Все знают, что нам троим лучше всего работать, когда мы прикрываем друг друга.

Это была дерьмовая ночь по слишком многим гребаным причинам, но по большей части, я думаю, мы на самом деле не имели к этому никакого отношения. Нас не должно было быть там сегодня вечером. Нас не было ни в каких списках гостей, и уж точно, черт возьми, мы никого не предупредили о нашем неожиданном визите. Облава ФБР предназначалась для кое-кого другого - того, кто, так уж случилось, уже лежит мертвым на заднем сиденье нашего “Эскалейда”. Им повезло, что так оказалось так много других громких имен, которые они могли арестовать, но когда в деле есть громкие имена, лучше взять с собой большие пушки.

ФБР было сильно недоукомплектовано для такой крупной операции. Они были не в своей лиге, но они не могли знать, что сегодня вечером там будет так много игроков. Черт возьми, даже мы ни хрена не знали, и если бы мне дали поиграть еще час, я бы свел еще несколько счетов, пока был там.

Я не могу отрицать, что сегодня вечером время было на нашей стороне. Если бы мы пропустили момент и дождались следующего появления нашей цели, мы бы упустили шанс покончить с его жалкой жизнью. Он был слишком силен в этом мире, слишком решителен. Мы должны были его уничтожить. Когда мы свергнем нашего отца и придем к власти, он вцепился бы нам в глотки, чтобы занять наш трон, и, к несчастью для него, мы не собираемся быть справедливыми правителями.

Просто жаль, что все эти дурацкие события привели к тому, что мы потеряли Шейн из виду. Она была так чертовски напугана, ее глаза были широко раскрыты и затравлены, но в них была решимость, огонь и воля к выживанию, которые я уважаю. У меня есть хорошая идея, где она, и при первой же возможности мы отвезем ее милую попку домой, но, если ее там не окажется и она воспользуется этой возможностью, чтобы сбежать, я лично обрушу на нее адский дождь.

Я спрыгиваю с задней части транспортного средства, разминая шею в обе стороны, чувствуя сладкий треск в верхней части позвоночника. Роман обходит машину со стороны водителя и распахивает дверь. Он тянется внутрь и вытаскивает тело водителя наружу, после чего оно с тяжелым ударом падает на асфальт.

Он забирается на окровавленное водительское сиденье, его гребаное эго слишком велико, чтобы позволить кому-либо еще такую привилегию, и я следую его примеру, когда Леви забирается в заднюю часть грузовика. Двери захлопываются, и Роман трогается с места как раз в тот момент, когда я открываю маленькое окошко между передней и задней частями и вижу, что Леви усмехается мне, устраиваясь поудобнее.

— Нам нужно поторопиться, — говорит Роман. — На этом грузовике, вероятно, установлен маячок слежения. Нам нужно избавиться от него как можно скорее.

— Чертовски правильно, — говорит Леви. — Я слишком хорошенький для тюрьмы.

Я усмехаюсь.

— Но не так хорош, как я.

— Вы оба уродливые ублюдки, — бормочет Роман, кладя руки на руль и морщась, когда пулевое ранение в руке начинает причинять ему ад. — У кого-нибудь из вас еще есть телефоны? Я хочу проверить местоположение “Эскалейда” по GPS, прежде чем мы часами будем ехать не в том гребаном направлении.

— Неа, — говорит Леви, когда и я качаю головой. — Эти ублюдки раздели меня догола. Забрали все, что у меня было. Я был всего в нескольких секундах от того, чтобы подвергнуться тщательному досмотру. Этот ублюдок даже не собирался использовать смазку.

Роман смотрит через маленькое окошко на Леви, приподнимая бровь.

— Тебе бы это понравилось, — поддразнивает он. — У вас в телефонах хранилось что-нибудь компрометирующее?

— Не более того, что могло быть у тебя, — говорит он. — Мы в полной заднице. Ты же знаешь, что они смогут точно определить местоположение замка.

— О, да брось, — бормочу я, устремив взгляд вдаль, готовый к любой угрозе. — Они всегда знали, где мы. У них просто нет доказательств, которые им нужны, чтобы закрыть нас. Это все слухи. Мы слишком чертовски осторожны.

— Не верь этому ни на гребаную секунду, — говорит Роман. — У них есть все необходимое, чтобы отвезти нас прямо на бойню, особенно после того, что мы только что сделали с их водителем транспорта, но они слишком глубоко залезли в карман отца. В любом случае, кто-то предупредил их о сегодняшней вечеринке.

— Это мог быть кто угодно, — говорю я ему, кивая на старую заправочную станцию впереди. — Сегодня вечером там были сотни людей, большинство из них с похищенными девушками, которые сделали бы все, чтобы их освободили. Сегодняшняя ночь не была нападением на нас, мы просто были достаточно глупы, чтобы пойти прямо в ловушку.

— Я же говорил тебе, что почуял гребаную крысу, — говорит он, повторяя те же слова, которые повторял по меньшей мере миллион раз с момента нашего пленения.

— Была там крыса или нет, нам нужно было пойти на эту вечеринку, — говорит Леви, напоминая нам о причине, по которой мы вообще отважились на это дерьмо. — Мы сделали то, что должны были, и теперь я просто хочу вернуть Шейн. Мы обещали ей, что с нами она в безопасности, и теперь посмотри, что произошло.

Роман усмехается.

— Если ты собираешься начать плакать, закрой, блядь, окно, чтобы я этого не слышал.

— Да ты, блядь, только и можешь, что говорить, — огрызается он на Романа. — Что за херня была с ней прошлой ночью? Она практически бросилась тебе на шею, а ты заставил ее почувствовать себя куском дерьма.

Роман стискивает челюсть и смотрит в лобовое стекло, когда заезжает на заправку, но все, что я могу сделать, это снова и снова прокручивать в голове прошлую ночь, и воспоминание обо всем этом мгновенно приводит меня в скверное настроение. Я делал все возможное, чтобы попытаться забыть, что меня для нее недостаточно.

— А ты почему киснешь? — Говорит Леви. — Ты такой же неудачник, как и он. Шейн чертовски хороша для вас обоих. Прошлой ночью ей было больно после маленькой выходки Романа, и все, что ты мог сделать, это уйти, потому что ты слишком чертовски горд, чтобы признать, что влюбляешься в нее.

— Что, черт возьми, ты только что сказал? — Требую я, резко оборачиваясь, чтобы посмотреть на своего брата сквозь проволочную сетку окна, отчаянно желая, чтобы я мог пробить ее кулаками и задушить ублюдка.

— Ты меня слышал, — бросает он в ответ. — Ты влюблен в нее, и это превращает тебя в маленькую сучку, и вместо того, чтобы собраться с духом и принять это, ты отталкиваешь ее и заставляешь чувствовать себя дерьмово из-за этого. В чем дело, старший брат? Слишком боишься признать, что ты всего лишь человек?

Ярость захлестывает меня, и я хватаюсь за оконную задвижку и захлопываю ее, закрывая его большой гребаный рот. Он не понимает, о чем говорит. В детстве его явно слишком часто били. Нам с Романом, конечно, нравилось использовать его в качестве боксерской груши в детстве, но, возможно, мы били его слишком сильно.

Я смотрю в окно, как Роман объезжает заправку, подыскивая лучшее место для парковки, чтобы спрятать грузовик от дороги, и все, что я могу сделать, это фыркнуть. Леви, возможно, в чем-то прав, но я ни за что не собираюсь признаваться ему в этом. Он прав. Я чувствую, что между мной и Шейн что-то меняется. Она не просто девушка, которую мы похитили; она нечто настоящее, то, что я не хочу терять. Но в этом мире любить - значит быть слабым. Роман слишком хорошо это знает. Каждая девушка, с которой он когда-либо сближался, была уничтожена под каблуком нашего отца, и если я позволю себе по-настоящему влюбиться в нее, я не сомневаюсь, что в конечном итоге она станет всего лишь пешкой, которую мой отец использует против меня.

Роман останавливает грузовик за заправочной станцией, и мы быстро выходим.

— Может, нам просто оставить его здесь, — предлагаю я, пока Роман открывает заднюю дверь.

— Не-а, — говорит он. — Тогда нам придется вернуться и внести залог за его задницу позже, а я слишком чертовски устал, чтобы совершить еще одну поездку. Мы могли бы просто вырубить его и запихнуть в багажник.

— Звучит как...

— Пошли вы, — слышим мы изнутри грузовика. — Если кто-нибудь из вас, ублюдков, попытается что-нибудь предпринять, я вскрою вам артерию, пока вы будете спать.

Роман закатывает глаза и открывает заднюю дверь. Не требуется много времени, чтобы сменить транспортировочный грузовик на старый джип, который едва держится на ходу, и не успеваю я опомниться, как мы уже летим по шоссе в сторону города.

Мы едем несколько часов, и Роман движется по направлению к старой квартире Шейн, как будто знает дорогу наизусть, но после трех месяцев наблюдения за этим местом, прежде чем забрать ее, я думаю, справедливо будет сказать, что да. Я знаю каждое гребаное здание, окружающее ее, каждого ублюдка, который живет в ее комплексе, и где по соседству лучше всего поесть. Те несколько месяцев, что предшествовали ее похищению, были веселыми, но ничего не было лучше, чем заполучить ее.

Роман заезжает в подземный гараж, и я не могу лгать, для меня облегчение, что не нужно парковаться далеко и тащить наши задницы сюда пешком только для того, чтобы увидеть ее, как раньше. Мы находим “Эскалейд” почти сразу, но это несложно. Машина торчит, как гребаный единорог, который срет посреди свадьбы в загородном клубе по соседству.

Он притормаживает рядом, и в тот момент, когда мои ноги касаются асфальта, я бросаю взгляд через стекло багажника и еще раз проверяю, что наш друг все еще там, где ему положено быть, но не похоже, чтобы Шейн собиралась что-то с этим делать, кроме как пялиться на него, пока у нее подкашиваются колени. Хотя она все лучше принимает наш ебанутый образ жизни. Черт возьми, я думаю, что это даже возбуждает ее, что не делает ничего, кроме того, что я становлюсь твердым как камень.

Желая вернуться в замок, мы быстро поднимаемся по извилистой лестнице и заходим на ее этаж только для того, чтобы обнаружить, что дверь ее квартиры сломана и приоткрыта. Мы ускоряемся, устремляясь к ее квартире, каждый из нас в кипящей ярости, неспособный справиться со страхом перед неизвестностью.

Если кто-то, блядь, причинил ей боль, я сожгу весь гребаный мир дотла, просто чтобы все исправить.

Я вырываюсь перед своими братьями и ударяю кулаком в дверь, позволяя ей распахнуться от сокрушительного удара только для того, чтобы быть встреченным пронзительным криком.

Мы вваливаемся в маленькую квартирку, приятные воспоминания о ночи, когда мы похитили Шейн, пульсируют в моих мыслях. Девушка сидит в углу кухни, обхватив руками ноги, все ее тело сотрясается, ошейник на ее шее говорит мне, что Шейн подобрала бездомную собаку.

— Кто ты, черт возьми, такая? — Требую я, бросаясь вглубь квартиры, а мои братья следуют за мной по пятам.

— Это неважно, — говорит Роман, бросаясь к ней и хватая ее за плечи, сильно сжимая их, когда я замечаю кровавый след, ведущий через гостиную, по коридору и собирающийся лужицей у двери ванной. — Где Шейн?

— В... ванне.

Я срываюсь с места, мой желудок опускается свинцовой гирей, когда навязчивые воспоминания о Лукасе Миллере проносятся в моей голове, как тошнотворная карусель, застрявшая на повторе. У Шейн с ваннами отношения любви-ненависти, из-за которых мне хочется вырвать позвоночник каждому ублюдку, который хоть раз в жизни посмотрел на нее не так, как надо, и если сегодня повторится та ужасная ночь, я буду чертовски разъярен.

Я мчусь по коридору, полный решимости добраться до нее. Если это ее гребаная кровь, испачкавшая пол, у меня не будет другого выбора, кроме как прикончить этого ублюдка. Никто не обидит мою девочку.

Мне требуется три широких шага, чтобы добраться до ванной, а мои братья несутся за мной. Я хватаюсь рукой за дверную раму, входя в крошечную ванную, и с ужасом замираю.

Шейн стоит передо мной, скрестив руки на груди, и смотрит на меня с парализующей яростью.

— Где, черт возьми, вы были? — она визжит, когда ее отец лежит в луже крови в ее тесной ванне, его глаза блестят и он потерян. — Я ждала вас несколько часов назад.

Я таращусь на нее, мне нужна секунда, чтобы наверстать упущенное, когда мои братья вваливаются в ванную, занимая все свободное место, и смотрят вниз на почти мертвое тело, гниющее в ванне.

— Что, черт возьми, здесь происходит?

— Вы, придурки, должны были разобраться с ним, — кипит она, горячие, злые слезы стоят у нее на глазах. — Как он все еще жив? Предполагалось, что его должны были убить волки.

Роман качает головой.

— Это не наша вина. Во всем виноваты дворняги, — говорит он ей. — Эти волки и в лучшие времена были темпераментными засранцами, и ты это знаешь. Не наша вина, что с ним было невесело играть.

Шейн раздраженно фыркает, и я подхожу к ней, протягиваю руки и хватаю ее за плечи.

— Что случилось? — пробормотал я, встретившись с ее расширенными, полными страха глазами... — И почему у тебя на кухне бродяга?

Она качает головой.

— Я не могла просто оставить ее там, — говорит она мне. — У нее дома семья, новорожденный ребенок и муж, а этот мудак похитил ее прямо из дома и с тех пор издевался над ней. Он постоянно насиловал ее. Просто взгляни на нее. Ее тело - как гребаная карта жестокого обращения, которое она перенесла от него. Если бы я просто оставила ее… что, если он вернется за ней?

— Детка, — медленно произношу я, качая головой. — Это не наша проблема. Мы не можем забрать ее. Она принадлежит кому-то другому. Мы не можем рисковать, навлекая на себя такой удар, не сейчас.

Шейн вырывается из моей хватки и в тот же момент ударяет меня руками в грудь, отталкивая на шаг назад и едва не задевая швы на грудной клетке. Не могу лгать, я бы хотел, чтобы она ударила меня посильнее и пустила мне кровь. Есть что-то такое приятное в том, что она причиняет мне боль, как нож для стейка в моей руке. Это был мой поворотный момент, когда я понял, что собираюсь оставить ее себе.

— ПОСЛУШАЙ МЕНЯ, МАРКУС ДЕАНДЖЕЛИС. Я СКАЗАЛА, ЧТО МЫ ЗАБИРАЕМ ЕЕ, И ЭТО ТО, ЧТО МЫ СОБИРАЕМСЯ СДЕЛАТЬ, — рычит она, от злости ее кремовая кожа приобретает теплый оттенок красного. — Если тебе это не нравится, ты можешь сразу же съебать и засунуть себе в задницу чертову бейсбольную биту, потому что такова ее жизнь. Ты когда-нибудь сталкивался с тем, что кто-то навязывает тебе себя? Знаешь ли ты, каково это быть в ужасе каждую минуту своей жизни? Когда мужчина пользуется твоим телом самым жестоким образом? Нет, ты этого не знаешь, так что ты заткнешься на хрен, поможешь мне навсегда избавиться от моего отца, а потом будешь гребаным джентльменом и поможешь ей спуститься к машине, чтобы мы могли убраться отсюда к чертовой матери. Я пообещала ей, что с нами она в безопасности и что ей больше никогда не придется его бояться, и я клянусь, Маркус, если ты выставишь меня гребаной лгуньей, я вырву тебе яйца через горло.

Я смотрю на нее не мигая, в то время как мои братья замолкают вокруг меня.

— Ладно, — наконец говорю я, когда Роман разочарованно вздыхает позади меня. — Мы заберем девушку, но она останется на одну ночь и только на одну ночь. После этого она будет сама по себе.

Шейн кивает и переводит дыхание, мои слова, кажется, облегчают что-то в ее душе, когда она расслабляется, прислонившись спиной к стене ванной, прохладный кафель прижимается к ее разгоряченной коже.

— Хорошо, — выдыхает она, прежде чем бросить взгляд на задыхающегося мужчину в ванне. — И что мне теперь с этим делать?

Леви подходит чуть ближе, оценивая беспорядок перед собой.

— Почему он в ванне? — спрашивает он, его губы сжимаются в жесткую линию.

Шейн качает головой, и становится ясно, что это было спонтанное решение.

— Я… Я не знаю. От него везде была кровь, и он испачкал ковры. Я никогда не получу назад свой депозит, ну что ж… Я все равно просрочила арендную плату. Не то чтобы я изначально собиралась возвращать его, но мой домовладелец заставил бы меня возместить ущерб.

Леви усмехается.

— Тебе не нужно беспокоиться об этом.

— А? Почему, черт возьми, нет? — Требует Шейн, ее взгляд метнулся к Леви, и она в замешательстве нахмурила брови.

Я ловлю себя на том, что ухмыляюсь, когда Роман смотрит на нее.

— Скажем так: за несколько часов до того, как мы тебя забрали, мы неудачно столкнулись с твоим домовладельцем и не могли рисковать, что он заговорит, так что, возможно, мы пропустили его толстую задницу через мясорубку. Хотя этот ублюдок наверняка засорил ту машину.

Шейн смотрит на нас, разинув рот, и я хмурю брови, гадая, что в этом могло быть плохого. Мы оказали ей услугу. Парень был ублюдком и дрочил на ее кровати в грязном нижнем белье. Если бы мы не забрали ее, в конце концов это сделал бы он.

— Вы убили его? — выдыхает она. — Что, черт возьми, с вами не так?

— Посмотри на это с другой стороны, — говорю я ей. — Тебя больше не выселяют, и все твои вещи по-прежнему здесь.

— Просто здорово, — сияет она, ее сарказм звучит густо и громко. — Как удачно.

Я закатываю глаза, когда Роман достает пистолет, желая поскорее покончить с этим дерьмом. Он поднимает его, целясь прямо в ее отца, и как раз в тот момент, когда он собирается нажать на курок, Шейн отпрыгивает от стены.

— Подожди, — бросает она. — Я хочу это сделать.

Роман смотрит на нее, его бровь выгибается, когда он настороженно наблюдает за ней.

— Ты уверена?

Она сердито смотрит на него в ответ.

— Я уже стреляла в него однажды, не так ли?

Роман закатывает глаза и отходит с ее пути, зная, какие сражения выбирать, когда дело доходит до этой маленькой колючки. Он передает Шейн свой пистолет, и она встает перед своим хнычущим отцом.

Шейн поднимает ствол с абсолютным ядом в глазах, будоража что-то глубоко внутри меня, и когда она прицеливается, я качаю головой и тяжело вздыхаю.

— Четыре часа на игровой площадке, и ты ничему не научилась? — Спрашиваю я, заходя к ней сзади и регулируя вес ее тела. Я поднимаю ее подбородок, отвожу плечи назад и фиксирую ее хватку на пистолете. Я отступаю и смотрю на ее позу. — Если ты собираешься это сделать, убедись, что делаешь это правильно.

Она оглядывается на меня, ее брови хмурятся, когда взгляд перемещается вверх и вниз по ее телу.

— Вот так?

Максвелл Мариано собирает последние силы и качает головой, видя в ней разницу с тем разом, когда они в последний раз были в таком положении всего две недели назад.

— Шейн, я твой папа, — говорит он, пытаясь затронуть струны в ее сердце, которые по его вине были сломаны. — Ты не хочешь этого делать.

— Эй, — говорю я, поднимая руку, чтобы утихомирить его. — Не будь грубым. Ей нужно сосредоточиться. Она разозлится на себя, если промахнется. Не отвлекай ее.

Шейн снова сосредотачивается, стискивая челюсть, и когда голос ее отца снова раздается в маленькой ванной, ее тело вздрагивает, а вся поза меняется, перечеркивая все, о чем мы только что говорили.

— Да ладно тебе, чувак, — стону я, когда Шейн опускает плечо. — Я пытаюсь ее кое-чему научить. А ты портишь ей технику, и это просто недопустимо.

Леви встает рядом со мной, поднося палец к губам.

— Замолчи, — говорит он ее отцу.

Шейн делает глубокий вдох и поднимает подбородок, она поправляет осанку и принимает удобную позу. Чертовски самодовольная ухмылка расползается по ее лицу, и, черт возьми, меня никогда в жизни так не привлекала эта женщина. Мой член твердеет в штанах, натягивая металлическую молнию, когда я провожу языком по нижней губе, возбуждение нарастает глубоко внутри меня и посылает волну адреналина по моим венам.

— Просто чтобы ты знал, — говорит она ему. — Пока ты гниешь в огненных ямах ада, я собираюсь блистать. При каждом удобном случае. Я буду поливать дерьмом твое грязное имя, пока весь гребаный мир не узнает, каким куском дерьма ты был на самом деле. И для протокола: я собираюсь получить все, о чем ты когда-либо мечтал в жизни, не пошевелив и пальцем, черт возьми. Я буду жить в гребаном замке с таким количеством денег, какого ты никогда не видел, с осознанием того, что я всегда буду лучше тебя. — Она придвигается ближе к отцу, наклоняется и прижимает пистолет прямо ему между глаз, в то время как ее глаза, кажется, сияют самым ослепительным счастьем. — Ты для меня никто, просто грязное пятно на моем прошлом, которое я уже забыла. Пошел ты, отец. Твоему террору надо мной наконец-то пришел конец. Я свободна.

БАХ!

26

ШЕЙН

ШЕЙН

После нескольких часов гниения на заднем сиденье "Эскалейда" разлагающееся тело только еще больше портит мне настроение.

— Какого хрена? — Спрашиваю я, прерывая описание Жасмин ее похитителя, когда дверь открывается, и запах почти бьет мне в лицо. Маркус ухмыляется, не сводя с меня глаз с тех пор, как я решила взять свою жизнь в свои руки и всадить пулю в мозг отца. — Не стой просто так. Сделай что-нибудь с этим. Я не собираюсь ехать обратно в твой дурацкий замок с привидениями, пока этот большой ублюдок воняет тут. Я имею в виду, что это вообще такое? Неужели дерьмо вытекло из его задницы теперь, когда она не зажата? Пахнет отвратительно.

Маркус просто улыбается, наблюдая за мной с благоговением, ловя каждое мое слово, и после долгого, прищуренного взгляда наконец открывает дверь, прежде чем протянуть руку и схватить тело. Он вытаскивает его и швыряет прямо в старый потрепанный джип, припаркованный рядом с нами, - джип, которого там не было, когда я припарковывала "Эскалейд".

Освободив место, Леви бросает три спортивных мешка с моей одеждой на освободившееся место, и мое лицо искажается от отвращения, когда я думаю, сколько же всего осталось от этого трупа и теперь маринует мои вещи.

Роман заводит двигатель и опускает все стекла, включая кондиционер, чтобы избавить "Эскалейд" от запаха, и то, как Роман приступает к делу, наводит на мысль, что это не первый случай, когда в багажнике разлагалось мертвое тело.

Проходит минута, и, когда раннее утреннее солнце начинает выползать на небо, мы трогаемся в путь. Пройдет совсем немного времени, прежде чем люди начнут собираться на работу или рано вставать в спортзал, и мы не хотим быть здесь, когда они это сделают.

Я сажусь в центре, сзади, предполагая, что Жасмин недостаточно комфортно сидеть рядом с одним из парней, учитывая то, как она вздрагивает каждый раз, когда они приближаются, но я не могу винить ее, особенно после того дерьма, через которое она прошла за последние несколько недель. Роман, как обычно, садится за руль, но когда Маркус садится сзади рядом со мной, я качаю головой. — Ни за что, черт возьми, — говорю я ему, указывая вперед. — Ты весь в остатках сока разлагающегося тела, а я только что приняла душ. Ты сидишь спереди.

Леви ухмыляется и отталкивает его с дороги, прежде чем сесть рядом со мной и положить свою тяжелую руку мне на плечо, заставляя Жасмин подпрыгнуть, когда его пальцы непреднамеренно касаются ее хрупкого плеча. Не желая усложнять ситуацию больше, чем нужно, он держит свои руки при себе, и мы убираемся отсюда к чертовой матери.

Подняв несколько окон, чтобы скрыть парней от остального мира, мы выезжаем из затемненного гаража на пустынные городские улицы. Роман срывается с места на полной скорости, его темные, цвета обсидиана, глаза сужаются в зеркале заднего вида, когда он замечает Жасмин рядом со мной.

— Итак, — говорит он, возвращаясь к делу. — Кто этот парень? Начни с самого начала.

Жасмин тяжело сглатывает и рассказывает то, что говорила мне, пока мы были прикованы наручниками к колонне, только без эмоций.

— Он вломился в мой дом несколько недель назад. Я не уверена, сколько дней прошло. Я потеряла счет дням после первой недели. Была середина ночи, и мой ребенок спал в своей комнате. Я попыталась добраться до него, но меня избили и похитили. Все, что я действительно помню о той ночи, - это плач моего ребенка. Шум разбудил его.

— Ты знаешь, как звали того парня? — спрашивает Роман, небрежно пропуская все остальные подробности, которые таким парням, как Роман и его братья, уже слишком хорошо знакомы. Врывается плохой парень, грубо обращается с девушкой, забирает ее как свою собственную. Черт, это похоже на мою историю.

Жасмин качает головой, ее глаза наполняются непролитыми слезами.

— Я не знаю. Он заставил меня обращаться к нему “мастер", но однажды вечером у него был посетитель, и я могла слышать только приглушенный разговор, но я думаю, что человек назвал его Джеймсом.

Маркус разочарованно фыркает.

— Это мог быть кто угодно, — говорит он. — Что еще? Какие-нибудь отличительные черты? Волосы? Рост? Татуировки?

Она тяжело сглатывает и пожимает плечами.

— Никаких татуировок. Он такой же, как все. Выглядит как обычный парень. Темные волосы, темные глаза, среднего роста. В нем нет ничего особенного, ничего такого, что выделяло бы его.

— Она права, — говорю я. — Я видела его, когда он поднимал ее на подиум. Он выглядит как какой-то генеральный директор в модном костюме. У меня от него мурашки побежали по коже. Он остановился и спросил меня, кто мой мастер, и когда я сказала, что не продаюсь, он повел себя так, словно для него это не будет проблемой. Я бы узнала его, если бы увидела снова.

Руки Леви сжимаются в кулаки, ему не нравится мысль о том, что кто-то пытается забрать то, что принадлежит ему, когда Роман бормочет с переднего сиденья.

— Послушай, ты можешь остаться у нас на ночь. Сделай несколько звонков и разберись с этим, но не более того. Я не знаю этого парня. Он может быть кем угодно, и я не стану подставлять свою шею ради тебя или рисковать жизнями моих братьев, — говорит он. — Если он придет искать тебя, конечно, мы с радостью усмирим его, но мы не собираемся устраивать охоту на ведьм ради тебя.

Она кивает, чувствуя, как на нее накатывает волна печали.

— Я понимаю, — говорит она тихим голосом, надеясь, что братья перевернут небеса и ад, чтобы спасти ее, и станут ее неожиданными героями, но если это то, чего она хотела, ее ждет жестокое разочарование. Эти парни делают только то, что приносит непосредственную пользу им самим... и мне, наверное, тоже.

— С тобой все будет в порядке, — говорю я ей тихим голосом, пытаясь сохранить наш разговор в тайне. — Позвони своему мужу, когда мы вернемся, и договорись о месте для встречи. Мы тебя подбросим, и после этого вы, ребята, должны уехать на хрен. Смените имена и постройте новую жизнь в другой стране, там, где он вас не найдет. С вами все будет в порядке. Купи себе пистолет и научись снова дышать.

Жасмин тяжело сглатывает и натянуто улыбается мне, но улыбка не достигает ее глаз, хотя я вижу благодарность, спрятанную глубоко под ее горем. Она рада выбраться оттуда и снова увидеть свою семью, но навязчивые воспоминания убьют ее. После этого ей чертовски сильно понадобится хороший психотерапевт.

Мы едем уже час, когда Роман съезжает с шоссе, поднимая облако пыли, когда сворачивает на грунтовую дорогу, следуя указателю с надписью "АВТОМАСТЕРСКАЯ ДЖО".

— Что мы делаем? — Спрашиваю я, выпрямляясь и выглядывая в окно.

— Вы хотите, чтобы эти штуки сняли с ваших шей, не так ли?

Я опускаю руку на тяжелый ошейник, и облегчение пульсирует во мне, когда я перевожу взгляд на Романа. Тепло разливается по мне. Он мог бы легко дождаться, пока мы вернемся в замок, и попросить одного из своих братьев освободить нас, но это просто показывает, что иногда он не такой бессердечный засранец, каким всегда стремится быть. Лучезарная улыбка расплывается на моем лице.

— Черт возьми, да.

Роман подъезжает к передней роллерной двери мастерской, и мы все на мгновение оглядываемся по сторонам.

— Никого нет дома, — бормочет Маркус, замечая то же, что и все мы: ни машин, ни огней, и, судя по толстой цепи и замку, свисающим с входной двери, тут уже давно никого не было.

Мы вылезаем из машины, а Леви копается на заднем сиденье "Эскалейда", пока мы идем к двери. Жасмин держится рядом со мной, все еще не доверяя парням, но зная, что сейчас они - ее единственная надежда. Леви появляется через мгновение с массивным болторезом, и я удивленно смотрю на него.

— Ты просто держишь его на заднем сиденье машины?

Его брови хмурятся, когда он смотрит на меня.

— А ты нет?

Гребаный ад.

Возвращая свое внимание к двери, я наблюдаю, как Леви подходит и перерезает толстую цепочку, словно это был всего лишь лист мокрой бумаги. Его мышцы напрягаются, и я совершенно загипнотизирована, пока не вспоминаю, что именно эти придурки в первую очередь ответственны за то, что я оказалась в этом дурацком ошейнике.

Мы, не теряя времени, входим внутрь и включаем свет. Маркус прогуливается по этому месту, как будто он в своей стихии, точно зная, что ищет, когда возвращается и берет меня за руку. Он ведет меня через грязную мастерскую, и мое лицо морщится от запаха чего-то, что не нравится моему желудку.

Жасмин держится рядом со мной, пока Маркус подводит меня к скамейке, усаживает на нее и направляется к верстаку. Он роется в каких-то вещах, заглядывая то туда, то сюда, пока на его лице не появляется широкая ухмылка.

Он вытаскивает какую-то закругленную пилу, и я в ужасе смотрю на нее.

— Что это, блядь, такое? — Я вскрикиваю, мысль о том, что он планирует с ней делать, проникает в меня и давит мне на плечи.

— Это болгарка, — говорит он, возвращаясь ко мне и обыскивая мастерскую в поисках розетки. — Она пройдет сквозь этот ошейник, как сквозь масло.

Ааааааа, черт. Я должна была догадаться. Когда дело касается братьев ДеАнджелис, ничего не бывает просто.

— Вот, — говорит Леви, стаскивая рубашку и подходя ко мне. — Будет жарко, и искры посыплются на тебя, как фейерверк, — объясняет он, продевая рубашку через небольшое пространство между моей шеей и ошейником и расправляя остальную ее часть, чтобы защитить как можно больше моей кожи.

— Нет, — говорю я, взлетая со скамейки и пытаясь вытащить рубашку из-под ошейника. — Ни в коем случае. Это безумие. Что это за гребаная идея? Ты и близко не поднесешь ко мне эту штуку. Что случилось с ключом? — спрашиваю я, когда тянусь пальцами к маленькому замочку на передней части воротника.

На лице Леви появляется виноватая гримаса.

— Когда нас обыскивало ФБР, они забрали все, что у меня было при себе. Ключ пропал. Это наш лучший выход.

— БЛЯДЬ.

Я расхаживаю по грязной мастерской, делая долгие глубокие вдохи, а руки сжимаю в кулаки, отчаянно пытаясь подбодрить себя. Это ерунда. Просто здоровенное острое лезвие, вращающееся со скоростью миллион миль в час прямо у моей шеи. Ни в малейшей степени не глупая идея. В ней есть смысл.

Черт. Я в полной заднице. А я-то думала, что умру во время жестокой атаки, а меня все это время собирались прикончить вращающимся лезвием.

Я позволила этому случиться. Что, блядь, со мной не так?

Мой испуганный взгляд останавливается на Маркусе.

— Тебе лучше поторопиться, и я клянусь, если ты прорвешь мне кожу, я восстану из мертвых и буду преследовать тебя так, как никогда раньше.

— Все будет в порядке, детка. Хочешь верь, хочешь нет, но это не первое мое родео.

Мои глаза вылезают из орбит, и я таращусь на него, гадая, когда, черт возьми, ему приходилось делать это раньше, но вместо того, чтобы задать вопрос часа, я поворачиваюсь к Роману и Леви.

— Вам двоим придется держать меня.

Леви кивает, а Роман вздрагивает.

— Не думаю, что это такая уж хорошая идея, — говорит он, его взгляд скользит к заживающей татуировке у себя на руке, татуировке, которая каждый раз, когда я ее вижу, только напоминает мне о том, что произошло в ту ночь, когда в Маркуса стреляли.

— Со мной все будет в порядке, — говорю я ему, стиснув зубы, не желая вдаваться в подробности при Жасмин. — Просто сделайте это.

Роман долго выдерживает мой пристальный взгляд, прежде чем, наконец, кивнуть, и часть меня задается вопросом, для кого это должно быть тяжелее - для меня или для него?

Маркус включает болгарку, и она оживает, ужасающий звук вращающегося лезвия пугает меня до чертиков, когда я возвращаюсь к верстаку. Леви помогает мне лечь, прежде чем натянуть рубашку на мое лицо и тело. Он сжимает мою руку, и я крепко сжимаю его в ответ, чувствуя, как Маркус придвигается ко мне, его сильное бедро прижимается к моей руке.

Ах, блядь, блядь, блядь.

Зажмурившись, я проглатываю огромный комок в горле, чувствуя, как Леви и Роман давят на меня, как тиски. Полностью сосредоточившись на болгарке, я даже не замечаю сильных рук Романа, удерживающих меня.

Маркус заносит болгарку над ошейником, и звук лезвия, врезающегося в толстый металл, заставляет меня дико метаться под сильной хваткой парней. Ошейник нагревается, как и объяснял Леви, и я чувствую, как искры попадают на ту часть моей кожи, которую рубашка не прикрывает.

До меня доносится запах плавящегося металла, и я закрываю глаза, желая, чтобы это поскорее закончилось. Большой палец Леви медленно проводит по моей коже, и я сосредотачиваюсь на этом.

Проходят секунды, прежде чем Маркус отключает питание болгарки и отстраняется.

— Готово, — бормочет Маркус, когда Роман хватает меня за руки и помогает сесть. Металл горячий, и они оборачивают руки старыми тряпками, чтобы снять ошейник с моей шеи, пока я, наконец, не освобождаюсь и не могу оставить последние события этой ночи в моем прошлом.

Я прерывисто вздыхаю, но прежде, чем успеваю полностью прийти в себя, Маркус смотрит на Жасмин.

— Ты следующая, — говорит он ей.

Ее глаза вылезают из орбит, но, видя, что со мной все в порядке, она неохотно занимает мое место на верстаке. Леви продевает рубашку в узкое отверстие у ее шеи точно так же, как он это делал для меня, и я вздрагиваю, когда Роман подходит, чтобы прижать ее к себе.

Жасмин хнычет, и я не могу не посочувствовать ей, зная, что, должно быть, делает с ней сейчас сильный мужчина, удерживающий ее.

Маркус быстро справляется с ее ошейником, и, прежде чем я успеваю опомниться, мы выходим из мастерской, позволяя тяжелой двери закрыться за нами. Я подхожу к “Эскаладу” сбоку, в то время как Маркус и Леви обходят его с противоположной стороны, чтобы сесть внутрь, но я ловлю себя на том, что тянусь к Роману, хватая его за локоть, когда он тянется к ручке двери.

— В чем дело? — спрашивает он, делая паузу и оглядываясь на меня, легкий ветерок раннего утра касается наших тел.

Мои губы сжимаются в жесткую линию, и, позволив себе всего лишь мгновение уязвимости, я приближаюсь к нему и приподнимаюсь на цыпочки. Мои губы на мгновение касаются его щеки, прежде чем я опускаюсь, пока не оказываюсь на ногах.

— Спасибо, — бормочу я. — Тебе не нужно было останавливаться и рисковать тем, что нас поймают. Я ценю это.

Он долго смотрит на меня, его глаза сузились до узких щелочек.

— Я думал, тебе тебе насрать на, что со мной будет?

— О, так и есть, — ухмыляюсь я. — Просто я слишком измотана, чтобы тратить силы на то, чтобы быть сукой из-за этого, но не забивай свою хорошенькую головку. Приходи завтра, и я с большим удовольствием все исправлю.

Я не говорю больше ни слова, открываю дверцу и забираюсь на заднее сиденье “Эскалада”, устраиваясь поудобнее между Жасмин и Леви.

Роман трогается с места точно так же, как и раньше, и через десять минут после возвращения на дорогу усталость оказывается слишком сильной, чтобы Жасмин могла с ней справиться. Ее голова клонится вперед, глаза закрываются, и она проваливается в глубокий, беспокойный сон. Я прижимаюсь к ее лицу, осторожно наклоняя ее голову набок, чтобы прислонить к окну, чтобы она не повредила шею, и через короткое мгновение по машине разносится легкое сопение.

Маркус наклоняется вперед и вытягивает руку, нажимая несколько кнопок, и позволяет тихой музыке заполнить тесное пространство, заглушая тихий разговор парней, чтобы она могла спать спокойно.

Пальцы Леви тут же начинают постукивать по его бедру, пока его колено подпрыгивает в такт музыке, и я ловлю себя на том, что наблюдаю за ним. Он такой чертовски талантливый. В детстве я могла только мечтать о таком таланте, хотя меня больше интересовала гитара, не то, чтобы у меня когда-либо были деньги, чтобы купить ее себе, да я бы и не хотела. Мой отец заложил бы ее за наличные или дешевый алкоголь.

Леви замечает мой пристальный взгляд и смотрит на меня сверху вниз, замечая боль в моих глазах. Не задавая вопросов, он тянется ко мне и сажает к себе на колени, так что я оказываюсь верхом на нем.

— Ты чертовски сногсшибательна, — говорит он мне, убирая волосы с моего лица и проводя пальцами по моей шее, осматривая сильные синяки и волдыри, которые ошейник оставил на моей коже. — Нам не следовало брать тебя туда.

Я полностью согласна, и как раз в тот момент, когда я собираюсь сказать ему, что именно я думаю об этой дурацкой вечеринке, с моих губ слетает нечто другое.

— Я убила своего отца.

Леви кивает.

— Ты это сделала, — говорит он мне, его глаза блестят чем-то темным. — Не позволяй чувству вины грызть себя. Я видел, как ты гордилась собой, как наслаждалась каждой гребаной секундой этого. Позволь этому чувству поглотить тебя, развратить. Не смей проливать ни единой гребаной слезинки по этому ублюдку. Присоединяйся к нам на темной стороне, Шейн. Ты будешь процветать там и будешь нашей гребаной королевой, правящей нами троими. Мы встанем на колени у твоих гребаных ног, если ты попросишь.

— Ты действительно так думаешь? — Спрашиваю я, когда его руки опускаются на мои бедра, притягивая меня ближе.

Он задирает перед моей черной майки и рвет ткань, пока я не остаюсь обнаженной перед ним, мои сиськи всего в нескольких дюймах от его полных губ.

— Я, блядь, знаю это. — И вот так просто его рука запускается в мои волосы на затылке и притягивает меня к себе, прижимая мои губы к своим.

Он крепко целует меня, и когда его язык проникает в мой рот, я понимаю, что понятия не имею, когда перестала ненавидеть его. В какой-то момент страх находиться рядом с ним исчез, и я неосознанно простила его за то, что он сделал после того, как в Маркуса стреляли. Вся эта боль каким-то образом исчезла, и у меня не осталось ничего, кроме восхищения этим ужасающим человеком.

— Я не хочу быть твоей королевой, Леви, — шепчу я ему в губы, когда он прижимается ко мне, его твердый член трется о мою жаждущую киску. — Я хочу быть равной тебе.

— Ты никогда не сможешь стать мне равной, — говорит он мне, а его братья молча слушают с передних сидений. — Не тогда, когда я уже ставлю твою жизнь выше своей.

И, не говоря больше ни слова, он наклоняется и снимает с меня спортивные штаны. Его толстый член высвобождается, и после того, как он обвивает своей сильной рукой мою талию и меняет мое положение, я опускаюсь на него сверху. Он заполняет меня до краев, широко растягивая, пока его жилистый член двигается по моим стенкам. Его губы опускаются на мой упругий сосок, и пока он дразнит меня своим умелым языком, я трахаю его всем, что у меня есть, в то время как его братья наблюдают за шоу ревнивыми, горячими взглядами.

27

27

"Эскалейд" резко останавливается, и мои глаза распахиваются, обнаруживая целую армию черных внедорожников, окружающих переднюю часть замка. Сердце выпрыгивает из груди и бешено стучит, а с губ срывается громкий вздох.

— Гребаный ад, — выплевывает Маркус, наблюдая за драматической демонстрацией силы, когда мы с Жасмин окидываем машины пристальным взглядом. Мой разум мгновенно уносит меня к ФБР, предполагая, что они приехали за своими сбежавшими заключенными, но, увидев старого ублюдка, стоящего впереди и в центре, мое настроение резко падает.

— Какого черта ему нужно? —требую я, откинув руку назад, чтобы достать из спортивной сумки новую майку взамен той, которая была разорвана в клочья довольным зверем, сидящим рядом со мной. Отец парней уже однажды раздел меня догола, и я больше никогда не позволю ему так на меня смотреть - чего бы это ни стоило.

Роман рычит в глубине своей груди и медленно подгоняет "Эскалейд" поближе, прекрасно понимая, что выхода здесь нет. У нас нет выбора, кроме как предстать перед расстрельной командой из-за сегодняшней маленькой экскурсии. Парни были пойманы с поличным, и я не сомневаюсь, что это повлечет за собой последствия, последствия, которые, скорее всего, коснутся и меня.

— Можно поспорить, что одна из этих маленьких сучек из ФБР, которым платит мой отец, позвонила в тот момент, когда они засекли нас в этой гребаной гробнице? Посмотрите на этого самодовольного ублюдка, — продолжает он, мягко качая головой. — Он здесь, чтобы напомнить нам, кто здесь гребаный босс.

Маркус усмехается.

— Даже эта армия не смогла бы убедить меня, что у него на руках есть какие-то козыри здесь. Он может выглядеть самодовольным, но страх в его глазах сияет ярче, чем эти гребаные бриллианты у него на шее.

Ухмылка играет на моих губах, когда я замечаю дрожащие руки Жасмин рядом со мной.

— На этот раз тебе придется остаться в машине, — говорю я ей, одевая майку. — Поверь мне, ты не захочешь иметь ничего общего с этим парнем. Если хорошенько подумать, тебе, вероятно, следует пригнуться и спрятаться. Лучше всего, чтобы Джованни даже не знал, что ты здесь.

— Джо… Джованни? — бормочет она с широко раскрытыми от ужаса глазами, ее страх отражает мой, когда я впервые увидела этого ублюдка. — Как Джованни ДеАнджелис, босс мафии?

— Единственный и не повторимый, — бормочет Леви рядом со мной с явным раздражением в голосе, слишком хорошо зная, что может означать случайный визит его отца. — Добро пожаловать на дерьмовое шоу.

Роман останавливает “Эскалейд” прямо в центре черных внедорожников и тяжело вздыхает, прежде чем повернуться ко мне лицом.

— Помни...

— Я знаю, — пробормотала я, закатывая глаза и обрывая его, уже более чем привыкшая к этой рутине. — Видима, но не слышима. Я поняла это за последнюю сотню раз.

— Ты почти одурачила меня, — бормочет он, прежде чем взглянуть на своих братьев. — Не облажайтесь. Я не в настроении проводить день, разгребая этот бардак. Я просто хочу, чтобы он убрался отсюда, и мы могли решить, что, черт возьми, делать с этой девчонкой.

Он обращает свое внимание на Жасмин.

— Не высовывайся, — говорит он ей, яд в его глазах гарантирует ее согласие. — Не издавай ни единого гребаного звука. Не кричи. Не убегай. Даже не выглядывай, блядь, в чертово окно. Это понятно? Если услышишь выстрелы, закрой глаза и молись гребаному Богу, чтобы в тебя не попали. Это не твое дело, но если ты попытаешься сделать его своим, я позабочусь о том, чтобы ты не дожила до того, чтобы рассказать об этом ни единой чертовой душе.

Ее глаза расширяются, когда она кивает головой, испуганная Романом больше, чем за все это время.

Я тяжело вздыхаю.

— Ты что, издеваешься? Ты хоть представляешь, сколько усилий я приложила, пытаясь заставить ее доверять тебе настолько, чтобы перестать дрожать? А потом ты продолжаешь нести эту чушь? Черт возьми, Роман. Большое спасибо.

Роман прищуривает свой мрачный взгляд.

— Я не играю в твои гребаные игры, Шейн. Мне насрать, доверяет она мне или нет. Это ее проблема, не моя, но если она по глупости решит, что может доверять мне, зная то, что она уже знает обо мне, то это ее ошибка. А теперь выметайся к чертовой матери из машины, чтобы мы могли покончить с этим побыстрее.

Я закатываю глаза, но он не дает мне шанса, распахивая свою дверь. Как по команде, армия придурков поднимает оружие, и Маркус испускает разочарованный вздох.

— Просто охуенно. Электрошокеры.

Леви пожимает плечами рядом со мной и тоже открывает свою дверцу.

— Лучше шоковых ошейников.

— Очевидно, что ты никогда не получал электрошокером по яйцам, — бормочет Маркус, широко распахивая дверь.

Трое братьев как один выходят из машины, и я быстро следую за Леви, не забывая закрыть за собой дверь, чтобы скрыть Жасмин, когда она соскальзывает на пол. Ощущение направленного на меня электрошокера заставляет мой желудок сжиматься от беспокойства, но, учитывая другой вариант - пистолет, заряженный пулями, я могу смириться с этим. По правде говоря, эти электрошокеры, скорее всего, нацелены на парней, а не на меня. Во мне не видят угрозы, и на то есть веские причины. Моя способность царапать кожу ногтями не имеет ничего общего с тем ужасным дерьмом, которое парни могут сотворить голыми руками.

Мы вчетвером обходим “Эскалейд” и направляемся к Джованни, который стоит в пятнадцати футах от нас.

Двенадцать футов.

Десять футов.

Девять. Восемь. Семь.

Без предупреждения и даже шанса закричать нажимаются все до единого гребаные спусковые курки, и острые металлические наконечники электрошокеров впиваются в мою кожу. В одно мгновение я падаю на землю, мое тело сотрясается от боли, когда я кричу, агония слишком сильна, чтобы ее вынести.

Горячие слезы щиплют мне глаза, но боль длится всего несколько секунд, прежде чем она проходит, оставляя меня оцепеневшей и задыхающейся. Маркус нависает надо мной, стоя на коленях и упираясь сжатыми кулаками в подъездную дорожку, и мне требуется всего мгновение, чтобы осознать, что я была не единственной, кого сразил жестокий электрошок - нас было четверо. Когда я поднимаю голову от земли, я вижу Джованни, стоящего прямо перед нами.

— Очень мило, что вы присоединились к нам.

Какой гребаный мудак.

Гнев пульсирует в моем теле. Где, блядь, он берет вдохновение, чтобы выкидывать подобные гребаные трюки?

Роман первым приходит в себя, поднимается на ноги, хватается за металлические зубцы и отрывает их от своей кожи, хотя я не удивлена. Такой парень, как Роман, вероятно, проводит свой день, поражая себя электрошоком, просто чтобы выработать какую-то устойчивость к шоку, готовя себя именно к таким моментам, как этот. Ублюдок, наверное, получает от этого удовольствие.

Рука Маркуса скользит по моей обнаженной талии, когда он поднимается на ноги, но это все, что я получаю от него. Он хочет, чтобы я самостоятельно встала, твердо решив не показывать, как сильно он заботится обо мне перед своим отцом.

Парни не говорят отцу ни слова, просто молча смотрят, как я поднимаюсь на дрожащих ногах, жалея, что не осталась прятаться на заднем сиденье “Эскалейда” с Жасмин.

— Начинайте говорить, — выплевывает Джованни, глядя на своих сыновей так, словно они отбросы общества. — Где, черт возьми, вы были? Вам строго приказано оставаться в замке, так что представьте мое удивление, когда мне позвонили и сообщили, что мои гребаные придурки - сыновья арестованы ФБР.

В уголках рта Романа появляется ухмылка, он более чем доволен собой из-за того, что сейчас скажет.

— Бизнес, — говорит он, не предлагая ничего больше.

— Бизнес? — Джованни рычит. — Единственный гребаный бизнес, который у вас есть, - это мой. Какого хрена вы делали на той вечеринке? С кем вы встречались?

Маркус ухмыляется, и я знаю, что он собирается обосрать все ограничения, которые Роман только что наложил на него. Я почти слышу обреченный вздох Романа.

— Почему же? — Спрашивает Маркус, его глаза сверкают тем обычным блеском а-ля: "Я замышляю недоброе". — На той вечеринке было несколько громких имен. Кто из них заставил тебя трястись от страха?

Маркус получает еще один удар долбаным электрошокером, и я почти кричу, когда он падает на колени рядом со мной, но вместо этого я просто стою во весь рост, стараясь не показывать своих эмоций, пока он ругается от боли у моих ног.

Джованни ухмыляется, демонстрация боли Маркусом только возбуждает его.

— Когда ты научишься, сынок? — бормочет он, присаживаясь, чтобы встретить разгоряченный взгляд Маркуса. — Ты никогда не победишь меня. Сдавайся. Скажи мне то, что я хочу знать.

Маркус отрывает зубцы от своей кожи, и его прошибает липкий пот.

— Ты гребаная сука, — говорит он ему, произнося каждое слово как евангелие.

Рука Джованни разжимается, с громким шлепком ударяясь о кожу Маркуса.

— Хватит, — рычу я, протискиваясь между Маркусом и Джованни, стараясь не прикасаться к нему несмотря на то, что моя рука вздрагивает. Я чувствую, как Маркус встает позади меня, его большое тело нависает надо мной. — Ты называешь своих сыновей придурками, и все же ты запер их в этом нелепом замке, и они все еще умудряются бросать тебе вызов. Сколько раз ты собираешься причинять им боль, прежде чем поймешь, что это только делает их сильнее и разжигает их желание уничтожить тебя?

Джованни смотрит на меня, и, как я и ожидала, его рука летит к моему лицу. Я отшатываюсь назад как раз вовремя: рука Романа успевает перехватить запястье отца, как и в тот вечер много недель назад. Не раздумывая ни секунды, Роман отпихивает руку отца ему в грудь с такой силой, что тот отшатывается на несколько шагов, и каждый из его приспешников вздрагивает от этого толчка.

— Ты переходишь все границы, девочка, — выплевывает Джованни, едва глядя на меня, когда его злобный взгляд скользит по Роману, который, я не сомневаюсь, молча размышляет о моем идиотизме - оказаться в поле зрения его отца во время охоты на ведьм.

Роман делает шаг к отцу, и я усмехаюсь тому, как сужаются его глаза, как страх пульсирует в его венах.

— Скажи мне, отец, — размышляет Роман, наслаждаясь этим больше, чем когда-либо признается. — Как эти агенты узнали о той вечеринке?

— Вы думаете, что я приказал арестовать своих сыновей? — Джованни усмехается, когда что-то привлекает мое внимание у парадного входа в замок.

Роман молча обходит отца, заставляя его тело напрячься от того, что сын находится у него за спиной, в то время как остальные остаются на виду, слишком хорошо зная, насколько идеально они работают в группе.

— Это ты мне скажи, — мрачно бормочет он, когда на верхней площадке лестницы появляется фигура, фигура, которая мгновенно действует мне на нервы. — У тебя есть связи, чтобы провернуть это, и мотивация. Насколько легкой была бы твоя жизнь, если бы трое твоих сыновей были заперты за решеткой. Ты бы ни о чем не беспокоился, но тут ты ошибаешься. Если ты хоть на секунду подумаешь, что нас не вытащат, даже из-за решетки, ты пожалеешь. Будь осторожен, отец.

Джованни усмехается, осторожно отходя в сторону, чтобы видеть всех троих своих сыновей сразу, в то время как его стерва жена проплывает по парадному входу, как будто это место принадлежит ей.

— Не оскорбляй меня, — выплевывает Джованни. — Если бы я хотел избавиться от тебя, я бы всадил пулю в твой жалкий мозг. Не думай, что я принимаю участие в таких нелепых играх, как ты.

Роман смеется и идет обратно к своим братьям, в то время как Ариана встает рядом со своим мужем, протягивая ему напиток, как идеальная маленькая жена, только ее взгляд прикован ко мне.

Мои губы растягиваются в усмешке, когда ее взгляд скользит по моему телу, останавливаясь на каждом шраме. Мне требуется мгновение, чтобы вспомнить, что в последний раз, когда мы виделись, парни идеально завернули меня в платье, которое скрывало степень моих травм, но здесь, в этой укороченной белой майке, мое тело выставлено на всеобщее обозрение, каждый из моих шрамов рассказывает громкую и ужасную историю.

Я ожидаю, что она будет ошеломлена или, по крайней мере, будет выглядеть немного шокированной из-за шрамов, но вместо этого в ее выражении лица появляется самодовольство, и эта сучка выглядит почти счастливой из-за того ада, который я пережила.

Озорная улыбка появляется на моих губах, когда я точно знаю, какие карты у меня на руках.

— Видишь что-нибудь, что тебе нравится? — Спрашиваю я, позволяя ей и всем остальным вокруг нас услышать двойной смысл в моем тоне.

Ариана на мгновение бледнеет, понимая, насколько это может быть опасно для нее, но после того, как она заставила меня раздвинуть ноги, когда я была уязвима и напугана, а затем потребовала, чтобы я отплатила ей за “доброту” во время делового ужина у Джованни, я вроде как надеюсь, что это немного взбодрит ее. Карма - та еще сука, и ее лучше подавать с таким лицом, как у меня.

Она быстро приходит в себя, делая все возможное, чтобы устроить шоу для своего мужа, хотя что-то подсказывает мне, что она устраивает для него хорошее шоу каждую чертову ночь. Ее колени скорее всего в таких же синяках, как и мои, только у меня синяки совсем по другой причине.

— Я просто рада видеть, что эти парни наконец поставили тебя на место из-за твоего болтливого языка.

Я провожу языком по нижней губе.

— Держу пари, ты бы хотела увидеть, на что действительно способен этот болтливый язык, — говорю я ей, наслаждаясь напряжением в ее глазах и задаваясь вопросом, не могла ли она случайно быть той девушкой в капюшоне, которая стреляла в Маркуса, хотя мое нутро все еще кричит о Фелисити. — Почему ты такая самодовольная, Ариана? Ты что-то скрываешь? В чем-то хочешь признаться?

Джованни переводит взгляд на свою новую жену, его глаза сузились до щелок: у него есть все основания не доверять ей, а учитывая, что он шантажировал ее, пока она не встала на его сторону, он не должен ей доверять. Эта сука настолько мерзка, насколько это возможно.

— О чем она говорит? — Требует Джованни, выплевывая слова, как яд.

Ариана качает головой.

— Понятия не имею, — говорит она. — Я видела эту девушку один раз на твоем званом ужине и пыталась быть милой, и посмотри, к чему это привело. Она просто еще одна ревнивая стерва, которая пытается создать проблемы. Они все такие, ты знаешь это лучше всех.

Джованни усмехается, как будто все, что она только что сказала, имеет смысл, прежде чем снова обращает свое внимание на меня, его губы кривятся в отвращении.

— Тогда чего ты ждешь? — спрашивает он свою жену. — Иди и разберись с ней.

— С удовольствием, — говорит она, ее плечи расправляются от волнения. Она шагает ко мне, ее дорогие красные каблуки стучат по асфальту, когда ее взгляд скользит по моему телу. Она качает головой, как будто то, что она видит, настолько жалко, что даже не стоит ее времени. — Тебе лучше следить за своим языком, — бормочет она, сохраняя наш разговор конфиденциальным. — Я не та, с кем ты хочешь связываться.

— Правда? — Я смеюсь. — Это мило. Хотя, интересно, поняла ли ты уже, что держать язык за зубами - не моя сильная сторона.

Ее лицо меняется, когда она видит, насколько серьезно я настроена уничтожить ее за то, что она сделала со мной.

— Я клянусь, ты, маленькая сучка, — пробормотала она, ее голос слегка дрогнул, забираясь на опасную территорию, где она может разболтать свои чертовы секреты. — Если ты скажешь хоть слово, я отрежу твой чертов язык. Не думай, что я этого не сделаю. Я уничтожу тебя.

— Видишь ли, в этом-то все и дело, — говорю я ей, вспоминая тот вечер во время делового ужина, когда мой отказ вывел ее из себя, и все, что я получила, это пощечину, прежде чем она убежала, заставив меня с полной уверенностью осознать, что она не могла быть девушкой в капюшоне. — Я не думаю, что у тебя получится. У тебя нет того, что нужно, и в глубине души ты это знаешь. Ты просто крутишься вокруг да около, как и все мы, надеясь, что не получишь пулю в лоб. Единственное различие между нами в том, что у тебя за плечами годы практики, и ты делаешь вид, что все это отскакивает от твоих плеч. Хотя, между нами говоря, я думаю, что ты плачешь всю ночь и объедаешься мороженым и арахисовым маслом, потому что не знаешь, как контролировать страх. Ты актриса, Ариана, и это все, чем ты когда-либо будешь.

Она смотрит на меня, с трудом сглатывая и понятия не имея, как на это реагировать, поэтому вместо этого оглядывается через плечо и насмешливо смотрит на своего мужа.

— Мне скучно, — говорит она, как плаксивая девчонка. — Закругляйся. Я хочу выбраться из этой дыры.

Уголки губ Джованни растягиваются в самодовольной усмешке, когда он наблюдает, как его стерва жена важно проходит мимо меня, задевая мое плечо сильнее, чем имеет право любая женщина. Кругом тишина, если не считать стука ее каблуков по подъездной дорожке, когда она удаляется, стараясь высоко держать голову. Не раздается ни звука, пока она открывает дверцу машины Джованни, садится на заднее сиденье и захлопывает ее.

Джованни смотрит на сыновей.

— Последний шанс. С кем вы встречались?

Леви наклоняет голову, и меня охватывает болезненное возбуждение.

— Как умерла моя мать?

Джованни смотрит на него в ответ, нахмурив брови, озадаченный внезапной сменой темы Леви, но я не в обиде. Слишком много вопросов крутится вокруг их таинственной матери, вокруг женщины в самой высокой башне этого замка, застывшей в своем стеклянном гробу. Эта мысль не дает покоя Леви, хотя он ничего не говорит, но я это чувствую. Естественно, что в конце концов он решил найти ответы.

— Я... Зачем тебе это? — Спрашивает Джованни. — Я здесь не для того, чтобы часами рассказывать тебе о твоей матери. Ты больше не ребенок.

— Я не ищу историй, отец. Я ищу ответы, — говорит он, делая шаг вперед, надвигаясь на своего отца, заставляя адреналин пульсировать в моих венах. Леви не останавливается, пока не оказывается прямо перед ним, своим впечатляющим ростом возвышаясь над Джованни. — Я не собираюсь спрашивать тебя снова, — говорит он, когда несколько охранников меняют свои электрошокеры на пистолеты. — Как умерла моя мать?

Джованни прищуривает глаза, его челюсть напрягается - явный признак того, что он теряет контроль.

— Я обхватил руками ее хрупкое горло и сжимал до тех пор, пока она не перестала дышать, — выплевывает Джованни, придвигаясь к своему сыну невероятно близко, пока их носы почти не соприкасаются. — Твоя мать была бесполезной свиньей и только и делала, что нянчилась с тобой. Она разрушала мое наследие, наполняя ваши умы нелепыми историями и безусловной любовью. Она была слабой, и каждое мгновение, проведенное рядом с ней, делало тебя таким же жалким. Ты должен благодарить меня, — выплевывает он. — Без меня вы трое были бы обычными, такими же бесполезными, как и она. У тебя никогда не было бы того, что нужно, чтобы встать на мое место, но теперь посмотри на себя. Я создал тебя по своему образу и подобию.

Рука Леви вытягивается, как бешеный питон, обвиваясь вокруг шеи отца с невероятной силой, сжимая точно так же, как Джованни сделал это с их матерью. Леви поднимает руку в воздух до тех пор, пока ноги Джованни не оказываются болтающимися над землей, имея полную возможность сломать ему шею, как чертову ветку.

Я с тревогой жду, мои колени дрожат, я молча призываю Леви положить конец всему этому дерьму и убить его, но прежде, чем у него появляется шанс, острые металлические наконечники другого электрошокера пронзают его кожу. Леви падает на землю, его колени ударяются об асфальт, а челюсти сжимаются в агонии. Он поспешно отпускает отца, и Джованни, пошатываясь, поднимается, хватаясь за низ своего пиджака и расправляя его.

Еще до того, как тело Леви перестает биться в конвульсиях на земле, Джованни убирается отсюда к чертовой матери, как напуганная маленькая сучка, которой он и является.

28

28

Черные внедорожники несутся по длинной подъездной дорожке, уносясь, как гребаные ракеты, и спешат к главным воротам, более чем когда-либо преисполненные решимости убраться отсюда к чертовой матери.

— Что, блядь, я говорил о том, чтобы начинать дерьмо? — Требует Роман, злясь на каждого из своих братьев, но я не собираюсь лгать, я не могу найти в себе сил расстраиваться, это было самое большое развлечение, которое у меня было в жизни. Это дерьмо достойно награды. "Грэмми"? "Эмми"? "Тони"? Какая присуждается за выступления на большой сцене? Потому что, черт возьми, выведите это дерьмо на сцену перед тысячами людей, и им бы аплодировали стоя. К черту мафию, нарядите этих сучек в пачки.

Маркус усмехается, когда мы все поворачиваемся лицом к “Эскалейду”, который выглядит слишком одиноко на огромной подъездной дорожке.

— Как будто ты из тех, кто умеет разговаривать, — бормочет он, когда мы направляемся к большой черной машине. — Что было со всем этим твоим, скажи мне, отец, как те агенты узнали об этой вечеринке? Я не мог позволить тебе получить все удовольствие, не так ли?

Роман не отвечает, чертовски хорошо зная, что Маркус прав. Хотя нельзя отрицать, что Маркус и Леви были немного более требовательны в своем подходе. По крайней мере, они смогли получить от своего отца несколько ответов, даже если они были не теми, на которые они надеялись.

Прошло всего несколько минут с тех пор, как Леви снова сбили с ног электрошокером, а он не произнес ни слова после того, как узнал, как именно их отец убил их мать. Хотя они должны были этого ожидать. Конечно, они не могли быть настолько слепы, чтобы поверить, что она умерла каким-то другим способом, но тогда они были всего лишь беззащитными детьми. Кто знает, что сказал им отец о ее внезапной смерти.

Маркус протягивает руку, берется за ручку дверцы “Эскалейда” и открывает ее.

— Давай, — говорит он низким и требовательным голосом, не оставляющим места для споров. — Вон.

Жасмин вскидывает голову, ее глаза расширились, когда она перевела взгляд на Маркуса. Она поднимает голову, выглядывает из-за края окна и смотрит на массивную дорогу, чтобы убедиться, что угрозы больше нет. Она прерывисто вздыхает, выбираясь из “Эскалейда быстрее, чем бежала к выходу из гробницы.

Ведя ее к главному входу, мы обнаруживаем, что входная дверь оставлена широко открытой, и меня охватывает облегчение от осознания того, что мне не придется карабкаться по гребаному лабиринту кустов, чтобы вернуться внутрь. Мое тело слишком устало для этого дерьма. Я просто хочу найти кровать и рухнуть в нее, и, честно говоря, в данный момент даже не имеет значения, чья это будет кровать.

Я завожу Жасмин внутрь, и прежде, чем у меня появляется шанс показать ей окрестности или сказать, где находится ванная или столовая, появляется Роман с телефоном и передает его ей.

— Иди и позвони своему мужу, — говорит он ей. — Не сообщай ему, где ты находишься, и с кем ты. Мы отвезем тебя к нему. Поняла?

Она с трудом сглатывает и кивает, ее глаза все еще широко раскрыты, когда она выбегает из фойе и направляется к массивной лестнице. Она опускается на третью ступеньку, хватаясь за перила так, словно это ее единственный спасательный круг. Мы все некоторое время наблюдаем за ней, пока она набирает номер телефона, и после долгой паузы она всхлипывает при звуке голоса своего мужа.

Я не могу удержаться и снова бросаю взгляд на Романа. Он действительно пытается загладить свою вину, хотя я не могу с уверенностью сказать, за что именно. Может, за тот инцидент с порезами моей плоти после выстрела в Маркуса или за то, что отверг меня в гостиной и заставил почувствовать себя жалкой, отчаявшейся шлюхой. В любом случае, я благодарна.

Разобравшись с Жасмин, я пересекаю фойе и вхожу в огромную гостиную, мое сердце разрывается, когда я обнаруживаю двух волков без сознания на полу точно так же, как я нашла их после последнего визита Джованни.

— Черт возьми, — бормочу я, стискивая челюсть, когда наклоняюсь перед ними, поднося руки к их пастям, чтобы почувствовать их теплое дыхание на своей коже.

Уверенная, что они все еще живы, я падаю на большой диван и устраиваюсь поудобнее, кладя голову на подлокотник, пока парни следуют за мной. Каждый из них подражает моему выражению лица, когда видит волков на полу, и Леви, как и я, делает еще один шаг вперед, чтобы проверить, дышат ли они еще, слишком хорошо зная больные выходки своего отца.

Роман садится прямо напротив меня, и я не могу удержаться, чтобы не схватить полупустую бутылку воды с кофейного столика и не запустить ей ему в голову.

— Какого хрена это было? — требует он, его глаза пульсируют от неконтролируемой ярости, его эмоции уже слишком запутаны, чтобы он мог функционировать как нормальный человек.

— Твой вкус на женщин - полный отстой, — говорю я ему. — Ариана? Правда? Она гребаная сука. Боже, я ненавижу ее. О чем, блядь, ты думал?

Роман сжимает челюсть и отводит взгляд, пытаясь успокоиться, когда Маркус и Леви ухмыляются, на их лицах ясно написано согласие, хотя они и не осмеливаются произнести это вслух.

Роман бросает на меня острый взгляд.

— Ты ни хрена не понимаешь, о чем говоришь, — говорит он мне. — У нее была тяжелая гребаная жизнь, и она ошибалась на каждом шагу. Будь с ней помягче. Именно из-за ее отношений со мной она попала в ловушку моего отца. У нее есть полное гребаное право опасаться тебя.

Я усмехаюсь, качая головой, слушая его объяснение.

— Хорошо, то есть ты хочешь сказать мне, что за десять или около того лет она так и не смогла сбежать от него? Так и не смогла сбежать или исчезнуть, несмотря на неограниченные наличные и ресурсы, к которым у нее есть доступ? — Спрашиваю я, глядя ему прямо в глаза. — Сколько раз она летала самолетом в отпуск в Италию или Францию? Сколько раз она легко ускользала из дома твоего отца и проводила ночь здесь или в каком-нибудь сомнительном клубе без вопросов? Прости, Роман, но я не знаю, то ли ты слепой, то ли просто глупый. У этой женщины есть власть над твоим отцом, и ей это нравится. Она не страдает в этом огромном особняке, она его идеальная, любящая жена. Она получает все, что хочет, и, хотя, возможно, так все и не начиналось, сейчас это определенно так. Ты просто слишком терзаешься чувством вины, чтобы увидеть это. Она использует твои эмоции против тебя.

Роман встает, стиснув челюсти.

— Прекрати, — рычит он, впиваясь в меня взглядом.

Я сажусь на диване, не ослабляя хватки.

— В чем дело, здоровяк? Тебе не нравится, когда кто-то швыряет в тебя холодными, неопровержимыми фактами? — Я встаю и обхожу кофейный столик, становясь прямо перед ним, поскольку чувствую, что взгляды его братьев прикованы к шоу, ожидая, что Роман потеряет контроль. — Я выросла среди таких сук, как она, в наихудшем районе. Я узнаю змею, когда вижу ее, и эта женщина - самая большая из всех. Она обвела тебя вокруг своего мизинца, а ты даже не видишь этого. Держу пари, если бы она позвонила тебе прямо сейчас с какой-нибудь слезливой историей, ты бы бросил все и побежал к ней.

Роман просто смотрит, отказываясь отвечать, поэтому я вопросительно поднимаю бровь и поворачиваюсь к его братьям, более чем готовая ждать весь день, чтобы получить нужную мне информацию. Поняв, что я не отступлю, Леви тяжело вздыхает.

— Она права, чувак. Ариана звонит - ты бежишь.

Роман долго смотрит на своего брата, прежде чем вздохнуть и опуститься обратно на диван, его взгляд прикован к кофейному столику, он чертовски хорошо знает, что я права.

Выдыхая, я сажусь задницей на край кофейного столика, не сводя взгляда с Романа.

— Прости, — говорю я ему. — Я говорю это не для того, чтобы быть стервой или что-то в этом роде, мне просто не нравится видеть, как легко ей сходит с рук то, что она играет с тобой. Если уж на то пошло, я должна попытаться стать ее новой лучшей подругой, чтобы выяснить, как, черт возьми, ей это удается.

Маркус усмехается.

— Не нужно, — мрачно бормочет он. — Ты и так чертовски хорошо справляешься с этим.

Мои губы растягиваются в ухмылке.

— В чем дело, Маркус? Я слишком глубоко проникла тебе под кожу?

Он отводит взгляд, уставившись в окно, как будто я ни черта не сказала, и я снова обращаю внимание на Романа.

— Почему? — Наконец говорит Роман. — Какой, блядь, смысл пытаться играть со мной? Она ничего не выигрывает, если я буду рядом с ней.

Я качаю головой.

— Вот тут ты ошибаешься. Ты самый крупный игрок в этой игре, и как только ты свергнешь своего отца и встанешь во главе семьи, у тебя будет больше власти, чем когда-либо было у Джованни. Она чувствует это так же ясно, как и я, и то, что ты в ее распоряжении, делает ее более могущественной, чем ты можешь себе представить. Одним щелчком твоих пальцев она получит все, что когда-либо хотела. Ты ее бесплатный путь к вершине.

Руки Романа сжимаются в кулаки на бедрах, когда осознание и гнев начинают пульсировать в нем, и я обнаруживаю, что встаю и направляюсь к нему. Я забираюсь к нему на колени, оседлав его, сохраняя небольшое расстояние между нашими телами, не желая, чтобы он неправильно понял и оттолкнул меня от себя, как он сделал прошлой ночью.

— Эй, — говорю я, требуя его полного внимания. — Не злись из-за этого, а поквитайся. Отвяжись от сучки и позволь ей пробираться сквозь этот долбаный мир самостоятельно. Ты уже оказал ей достаточно услуг.

Он качает головой.

— Это не так просто, как ты думаешь, — бормочет он. — То, что она у нашего отца... Мои братья и я обязаны ей своими жизнями. Причина, по которой мы можем дышать прямо сейчас, заключается в том, что она пожертвовала всем, чтобы спасти нас.

Мои брови хмурятся, когда я оглядываюсь на Маркуса и Леви и вижу спокойные выражения на их суровых лицах. Маркус кивает, когда пальцы Романа разжимаются из сжатых кулаков и ложатся на мои бедра.

— Все было точно так же, как с Флик, — говорит Маркус. — Только ей было около восемнадцати, и она едва окончила среднюю школу.

— Что случилось?

— То же самое старое дерьмо, которое происходит каждый раз, когда я сближаюсь с девушкой, — говорит Роман, устремляя на меня тяжелый взгляд, молчаливое напоминание о том, почему он отказывается расслабиться и принять тот факт, что, между нами, что-то происходит. — Мы были чертовски близки в старших классах. Первая любовь и все такое, — бормочет он, закатывая глаза, как будто это признание причиняет ему физическую боль. — Моему отцу это не понравилось, и сразу после того, как он запер нас в этом гребаном замке, он набросился на нее.

— Что он сделал?

Роман вздыхает.

— Пустил пулю в голову ее матери, а потом пообещал сделать то же самое с ее младшим братом. Ее задача была ясна: быть рядом с ним и в конце концов стать его женой. Если бы она не справилась или отказала ему, он забрал бы и наши жизни, и она осталась бы ни с чем.

Я прищуриваюсь и медленно качаю головой, сомневаясь в их отце.

— А он не блефовал? Он миллион раз угрожал смертью, а вы все еще дышите.

Леви вздыхает и поднимает воротник своей рубашки, сдвигая его, чтобы показать слабый шрам прямо под ключицей.

— Он, блядь, не блефовал, — прямо говорит он. — Ее младший брат умер в тот день, когда я получил это. Ему было всего четырнадцать, и у нее никого не осталось. Он был ее единственной оставшейся семьей. Мой отец уничтожил все, что у нее было, пока у нее не осталось другого выбора, кроме как подчиниться ему, и после всех этих лет она остается рядом с ним, чтобы убедиться, что он не заберет и наши жизни.

Я тяжело сглатываю и перевожу взгляд обратно на Романа, наконец-то понимая, почему он переворачивает ради нее рай и ад, но все равно нельзя отрицать, что я права. Она змея, и хотя десять лет назад жизнь стала для нее адом, она более чем приспособлена к этому новому образу жизни, наполненному роскошью и властью.

Я устраиваюсь так, что сажусь боком к нему на колени и расслабляюсь, нахмурив брови и глубоко задумавшись. Что-то все еще не сходится, и я отказываюсь смириться с тем, что парни просто продолжат удовлетворять все ее потребности и желания из-за решения, которое она приняла десять лет назад.

— Что? — бормочет Роман, его рука опускается мне на спину. — Ты думаешь так чертовски громко, что у меня от этого начинает болеть голова.

Леви и Маркус поднимают на меня глаза, наблюдая, как я борюсь со своими мыслями, пытаясь разобраться в них.

— Я не знаю, — бормочу я, не отрывая взгляда от мирно спящих на полу волков. — Я просто… Я ей не доверяю. Она змея.

— Она не сучка в капюшоне, — говорит Маркус, вникая в суть. — Я бы знал, если бы это была она. Та девушка была слишком маленькой и слишком светловолосой, чтобы быть Арианой.

— Я знаю, — соглашаюсь я. — Это не в ее стиле. Она предпочла бы пожаловаться на меня Роману, чем приложить все усилия, чтобы ворваться сюда на машине для побега и попытаться убедить меня сбежать, но что-то еще просто не устраивает меня. Я ей не доверяю.

— Ты не обязана, — говорит мне Роман. — Я сам едва доверяю ей, но я уважаю ее и обязан ей жизнью. Может, сейчас она и играет в эту игру, но десять лет назад она пожертвовала своей жизнью, чтобы мы с моими братьями могли жить. Так что, хотя я и не ожидаю, что ты поладишь с ней, я все же ожидаю, что ты приложишь гребаные усилия. Как только мы свергнем нашего отца, она будет править вместе с нами.

Я сжимаю челюсть, когда яростная ревность и гнев пульсируют во мне. Несмотря на то, что я хочу, чтобы парни принадлежали только мне, а я не люблю делиться, сама мысль о том, что у нее будет часть того, что они обещали мне, злит меня, как никогда раньше. Я не ожидаю, что у меня будет какая-то власть в этом мире, когда парни станут главами семьи ДеАнджелис, но я ожидаю, что буду пользоваться тем уважением, которое приходит вместе с принадлежностью к ним, и необходимость делить эту роль с такой сукой, как Ариана, подобна пощечине.

Я слезаю с колен Романа, когда ярость берет верх.

— Ни в коем случае, — выплевываю я, перешагивая через Дил, когда возвращаюсь на свой прежний диван и опускаюсь на него. — Подумай о том, что ты от меня просишь, прежде чем говорить подобные глупости.

Маркус смеется, веселье отражается на его лице.

— Что ж, блядь. А я думал, что это у меня проблемы с ревностью.

— Я, блядь, не ревную, — выплевываю я, лгу прямо сквозь зубы. — Я просто не хочу иметь ничего общего с сучкой, которая раздвинула мне ноги, пока я была слишком напугана, чтобы сказать "нет". И, между прочим, каждый из вас, мудаков, тоже ответит за это дерьмо, так что укусите мою ебаную бойкую задницу. Или она, или я.

Маркус громко смеется.

— О, черт, ты такой дерзкая, когда ревнуешь, да?

Скрещивая руки на груди и закидывая ноги на диван, я окидываю комнату тяжелым взглядом, изо всех сил стараясь не обращать на него внимания, пока мне не пришла в голову глупая идея броситься на него и задушить до смерти. В конце концов, теперь я хладнокровная убийца.

Волки начинают шевелиться на полу подо мной, и когда я переключаю на них свое внимание, Жасмин неуклюже появляется в прихожей огромной гостиной с телефоном Романа в руках. Она бросает на него короткий взгляд, прежде чем опустить глаза.

— Эээм, твой телефон запищал от нового сообщения, — бормочет она, все еще маяча в дверях, несмотря на явное желание вернуть телефон.

Она ждет там, где стоит, пока Роман смотрит на нее, нетерпеливо приподнимая бровь, хотя она по-прежнему не делает ни шагу, пока он не вздыхает и не протягивает руку, безмолвно приглашая ее пройти в гостиную, чтобы передать телефон.

Жасмин входит и быстро передает трубку.

— Вы с мужем разработали план? — Спрашивает Маркус, прежде чем она успевает убежать.

Жасмин кивает.

— Да, — говорит она, ее глаза слегка выпучиваются, когда она смотрит на храпящих на полу волков. Она с трудом сглатывает и пытается снова переключить свое внимание на Маркуса. — Он сейчас собирает наши вещи, и я встречусь с ним завтра с нашим сыном и уеду.

— То, что ты сбежала, — говорит Маркус, — не означает, что этот ублюдок не ищет тебя. Отнесись к этому с умом. Тебе нужно защищать ребенка, и такие придурки, как этот, будут использовать его против тебя.

— Ах, черт, — рычит Роман, ярость волнами исходит от него. Все взгляды поворачиваются к Роману, и небольшое отвлечение внимания дает Жасмин шанс рвануть отсюда так, словно ее задница горит. Она выбегает обратно на большую лестницу и падает обратно на третью ступеньку, держась за перила и оглядываясь по сторонам, как будто что-то может выпрыгнуть на нее в любой момент.

Роман встает и расхаживает по большой гостиной, его губы сжаты в жесткую линию, а взгляд постоянно устремляется на меня только для того, чтобы снова опуститься. Его рука дергается сбоку, а другая выглядит так, будто может раздавить его телефон одним легким нажатием.

— Что, блядь, происходит? — Спрашивает Леви, раздраженный нескончаемой ходьбой Романа.

Он останавливается прямо перед кофейным столиком, когда Доу встает и подходит к нему, чувствуя его разочарование и требуя почесывания. Роман бросает телефон Леви и делает все возможное, чтобы избежать моего жесткого взгляда. — Она была чертовски права, — бормочет он сквозь сжатые челюсти, изо всех сил пытаясь сдержать свой гнев, поскольку слова, срывающиеся с его губ, звучат как самые трудные слова, которые ему когда-либо приходилось произносить. — Ариана - гребаная змея.

Моя спина напрягается, когда взгляд Романа наконец возвращается к моему, в его темных глазах сверкает чувство вины, но беспокойство не дает мне испортить настроение из-за такого милого поворота событий. — Что она сделала? — Я требую ответа, когда холод пробегает по моим костям, а желудок сжимается, мне не нравится выражение его лица.

Роман снова переводит взгляд на Леви, наблюдая, как он воспринимает все, что происходит на экране, и я обнаруживаю, что стою, отчаянно желая узнать, что, черт возьми, происходит. Челюсть Леви сжимается, и когда его взгляд встречается с моим, Маркус выхватывает телефон прямо у него из рук.

— В чем дело? — Спрашиваю я, устав от того, что у меня нет ответа.

Нерешительность, беспокойство и неловкость сквозят во взгляде Леви, когда он снова смотрит на Романа, они вдвоем ведут какой-то безмолвный разговор. Я не могу избавиться от ощущения, что, что бы ни было в телефоне, это не только имеет какое-то отношение ко мне, но и вот-вот изменит ход игры.

Глаза Маркуса расширяются, когда он опускает взгляд, и когда он не говорит мне того, что мне нужно знать, я подскакиваю и выхватываю телефон прямо у него из рук. Я отступаю на несколько шагов, давая себе время рассмотреть телефон, прежде чем парни смогут отнять его у меня, но они сдерживаются, позволяя мне увидеть всё своими глазами.

Мой взгляд упирается в маленький экран, на котором отображается видео, присланное по личному номеру, и, когда я открываю его, меня охватывает нервное возбуждение. Видео темное и похоже на запись с камер наблюдения в старом баре. Вверху стоит временная отметка, датированная несколькими неделями назад, но не это привлекло мое внимание.

Ариана сидит за стойкой бара с бокалом в руке, глядя на мужчину, которого, я думала, никогда больше не увижу. Лукас Миллер. Они глубоко погружены в дискуссию, и по их реакции друг на друга становится ясно, что дружбы между ними точно нет. Это бизнес, и единственный вид бизнеса, к которому Лукас Миллер имеет какое-либо отношение, - это я и ванна.

Я тяжело сглатываю, слезы наворачиваются на глаза, когда воспоминания о той ночи снова обрушиваются на меня.

— Когда это было? — Спрашиваю я несмотря на то, что сверху четко видна дата. Моя голова слишком перегружена, чтобы отмотать воспоминания назад и пытаться точно сказать, сколько дней назад Лукас напал на меня.

Роман тяжело вздыхает, и я почти вижу, как разбивается его сердце, когда его доверие к Ариане рушится прямо у нас на глазах.

— Эта временная метка относится к ночи перед той, когда Лукас напал на тебя, — говорит он, склонив голову, отказываясь встречаться со мной взглядом. — Это моя вина. Я сказал ей, где мы будем, думая, что она может захотеть выбраться на ночь. Она отказалась, сказав, что у нее уже есть планы. Я и подумать не мог, что эти планы воткнут мне нож в спину.

Я сжимаю телефон в кулаке, когда потребность обрушить адский дождь на Ариану пронзает меня. Она сделала это. Она сказала Лукасу, где мы будем. Она подставила меня, и именно поэтому она была так чертовски самодовольна, увидев мои шрамы сегодня утром. Она нанесла их на мое тело так же, как и Лукас, и эта сука поплатится.

Ярость пульсирует во мне, когда я пересекаю комнату, становлюсь прямо перед Романом и хватаю его за подбородок точно так же, как он делает это со мной.

— Теперь ты мне веришь? — Я плююсь, имея каждый гребаный мяч на своей площадке и сдерживаясь от ребяческого "Я же тебе говорила".

— Эта сука сдохнет вместе с твоим отцом, и если ты хоть на секунду подумаешь, что я блефую, ты жестоко ошибаешься.

29

29

Не прошло и минуты с того момента, как я узнала о предательстве Арианы, как все трое братьев, одетые в черное, спускаются по массивной лестнице, сообщая мне, что сейчас все полетит к чертям.

— Что вы делаете? — Я бросаюсь следом за ними, когда они врываются в гараж, широко распахивая дверь и едва разбираясь, кто первым переступит порог, их решимость заставить головы покатиться сияет ярче, чем я когда-либо видела.

— Единственная причина, по которой мы до сих пор не разобрались с нашим отцом - это Ариана, — бормочет Роман, когда все они направляются к запертой двери гаража. — Она раскрыла свои карты, и с этого момента наша защита больше не распространяется на нее. Сегодня вечером мы нападем на нашего отца.

Мои глаза вылезают из орбит, когда я наблюдаю, как парни открывают запертую дверь и попадают в комнату, полную оружия. Здесь, блядь, оружейный склад. Автоматы, пистолеты, кинжалы, метательные звезды, вещи, названий которых я даже не знаю. Они выстроены в ряды у стены, как я бы ожидала увидеть в штаб-квартире долбаного ЦРУ или спецназа. Нет, более того. Как у военных. Чертовых “морских котиков”. Это безумие.

Я таращусь на все это, оглядываясь вокруг, абсолютно пораженная и в то же время напуганная. Здесь гранаты и ящики с динамитом, вещи, которые я была бы рада никогда в жизни не увидеть.

— Это… — выдыхаю я, теряя дар речи. — Как?

Леви бросает на меня короткий взгляд, слишком рассеянный, чтобы уделить мне все свое внимание.

— Мы готовились к этому десять гребаных лет. То, что ты здесь видишь, - это лишь часть оружия, которое у нас есть наготове.

— Обувь, — вмешивается Роман, его взгляд скользит по моему телу. — Иди и надень нормальную обувь. Черную толстовку и любые, блядь, штаны, в которых тебе удобно. Сегодня мы не будем валять дурака. Если ты идешь, тебе нужно быть готовой.

Я тяжело сглатываю, мои глаза вылезают из орбит, когда я понимаю, насколько я не в своей лиге, но это их блестящий момент, их победа, единственный момент, которого они ждали последние десять лет. Ни за что на свете я не пропущу его.

Не говоря больше ни слова, я выбегаю из гаража и несусь вверх по лестнице, проходя мимо изумленной Жасмин, стоящей на ступеньках. Она уставилась на меня, нахмурив брови, явно понимая, что вот-вот что-то произойдет, но совершенно не представляя, что именно. Чертовски хорошо зная, что эти парни уйдут без меня, я быстро снимаю тренировочный костюм и следую их примеру в том, что касается формы.

Я убираю волосы с лица и наношу немного красной помады. Парни могут выглядеть в своей черной форме чертовски привлекательно, но мне нужны алые губы, чтобы напомнить себе, что я не та слабая, жалкая девчонка, которую они похитили несколько месяцев назад. Я воин, и я буду стоять на их стороне.

Нервы сотрясают мое тело, но я подавляю их. Что вообще может пойти не так? Нас всего четверо против целой чертовой армии Джованни.

Блядь.

Я, должно быть, не в своем уме.

Торопливо спускаясь по ступенькам, я снова прохожу мимо Жасмин, ее брови все еще нахмурены, а глаза наполнены беспокойством.

— Что происходит? — она поднимается и мчится за мной в гараж, но тут же резко останавливается, увидев, как братья загружают в кузов гребаного военного грузовика всевозможное оружие.

Роман останавливается и оглядывается на нее, его лицо хмурится, когда он пытается понять, что, черт возьми, с ней делать. Нерешительность отражается на его красивом лице, прежде чем он делает шаг к ней и достает ключи от “Эскалейда” из кармана. Он бросает их ей, и она неловко пытается их поймать.

— Уезжай, — говорит он ей. — Возьми “Эскалейд” и встреться со своим мужем. Брось машину в отдаленном районе, облей бензином и подожги, как гребаный костер. Я не хочу, чтобы на этой штуке остались хоть какие-то улики. Поняла?

Она тяжело сглатывает, ее пристальный взгляд возвращается к моему, прежде чем, наконец, кивнуть.

— Поняла.

Жасмин маячит в углу гаража, наблюдая, как парни загружают грузовик, а я стою в стороне, зная, что буду только мешать.

— Залезай, — говорит мне Маркус, держа в руках какой-то пулемет, который выглядит так, будто весит миллион фунтов. Он проходит мимо меня с твердой решимостью на лице, направляясь к двери гаража, которую не открывали годами. Затем без предупреждения он пускает в ход пулемет и выпускает пули по сложным замкам, которые установил Джованни.

Жасмин вскрикивает и падает на пол, ее руки в защитном жесте сжимаются над головой, пока я мчусь к грузовику. Роман забирается на переднее сиденье, ухмыляясь, наблюдая за Маркусом в его стихии, в то время как Леви садится на переднее пассажирское сиденье, качая головой от выступления Маркуса.

Замок вылетает из гаражной двери, и Маркус разворачивается, перекидывает пулемет через плечо и широким шагом направляется обратно к грузовику. Ухмылка на его лице не похожа ни на что, что я когда-либо видела раньше.

Он забирается в кузов рядом со мной, кладет ружье на колени, как какое-то домашнее животное, и откидывается на спинку сиденья. Громкий свист срывается с его губ, и Дил с Доу запрыгивают в грузовик, забираясь на заднее сиденье и пробираясь прямо в кузов. Они опускаются вниз с безупречными манерами, и прежде, чем Маркус успевает захлопнуть дверь, Роман нажимает на газ и проносится на скорости прямо через ворота гаража.

Они срываются с петель, вылетают на подъездную дорожку и сминаются под массивными шинами грузовика. Я хватаюсь за ручку двери, когда меня бросает из стороны в сторону, и когда Роман проезжает мимо “Эскалейда”, который все еще стоит в центре огромной подъездной дорожки, я оглядываюсь назад как раз в тот момент, когда Жасмин выбегает из гаража вслед за нами и мчится к “Эскалейду”, более чем преисполненная решимости убраться отсюда. Я не виню ее, мои первые несколько часов в этом жутком замке были кошмаром. Я бы сделала что угодно ради своей свободы.

Зная, что шансы когда-либо увидеть ее снова равны нулю, я поворачиваюсь и устраиваюсь поудобнее на своем сиденье, надеясь на того, кто есть наверху, что она сможет вернуться к своему мужу и навсегда освободиться от этого мира.

Поездка долгая и тихая, я смотрю на спинку сиденья Романа, мое колено подрагивает от нервов. Доу перепрыгивает через спинку сиденья и опускает свое большое тело на пространство между мной и Маркусом, когда ее тяжелая голова падает мне на колени. Интересно, чувствует ли она мои нервы? Я опускаю руку к ее голове, подсознательно почесывая за ушами, и, прежде чем я успеваю опомниться, Роман подъезжает к дому своего отца.

Грузовик останавливается прямо в центре огромной кольцевой дороги, и каждый из нас смотрит на особняк, который парни когда-то называли домом, на место, в котором они выросли, и на дом, где они подвергались самому ужасному насилию.

— Что-то не так, — говорит Леви, и их план избавиться от отца терпит неудачу. — Они должны были поймать нас у главных ворот и уже напасть.

Роман смотрит вперед, его опытный взгляд скользит по фасаду дома, прежде чем он, наконец, качает головой и снова жмет на газ. — Их еще нет дома, — говорит он, огибая территорию, чтобы спрятать грузовик. — План Б. Мы захватим их изнутри.

Без предупреждения нога Романа опускает педаль в пол, и грузовик ракетой устремляется к дому. Пронзительный крик вырывается из моего горла, и я зарываюсь головой в волчью шерсть, когда грузовик проносится прямо сквозь массивные окна от пола до потолка столовой, в которой я была всего несколько недель назад.

— Какого хрена ты творишь? — Я визжу, когда Роман ведет грузовик прямо через дом, пока не оказывается точно в центре огромного фойе. Никто не отвечает, когда они выходят из машины, как будто прекрасно читают мысли Романа.

— Что, блядь, происходит? — требую я, оглядываясь вокруг, как гребаная идиотка, наблюдая, как они выгружают оружие и носятся по фойе, устраивая идеальную засаду. Волки выпрыгивают и мчатся к окнам главного фойе, наблюдая и ожидая угрозы, уже насторожившись несмотря на то, что не получили ни единого приказа.

— Ау, привет? — Говорю я, размахивая руками и требуя внимания. — Не могли бы вы посвятить меня в план? Что я должна делать, кроме того, чтобы меня не убили?

Роман спрыгивает с высокого балкона второго этажа, выходящего в фойе, и оглядывается на своих братьев, нерешительно нахмурив брови. Он пожимает плечами.

— Я думаю... она могла бы просто... спрятаться, — предполагает он, слишком хорошо зная мои пределы возможностей.

Маркус смотрит на меня, сузив глаза, глубоко задумавшись.

— Не-а, — говорит он, качая головой. — В конце концов, она сделает что-нибудь, и ее поймают. Дайте ей нож. У нее хорошие инстинкты, когда дело доходит до поножовщины.

Мои глаза вылезают из орбит.

— Нож? Ни за что. Я не планирую подходить достаточно близко к кому-либо из охранников вашего отца, чтобы использовать нож. Дайте мне пистолет.

Роман усмехается.

— Я откажусь от этого, — бормочет он. — За последние несколько недель я получил достаточно пуль, чтобы беспокоиться о том, что ты случайно подстрелишь меня. Кроме того, ты не станешь нападать на охранников. Они слишком опытны. Тебя одолеют в считанные секунды. Ты пойдешь за Арианой.

Я судорожно втягиваю воздух.

— Ты хочешь, чтобы я убила Ариану?

Леви пожимает плечами.

— Я подумал, что ты просто изрежешь ее, как Лукас сделал это с тобой, но если ты хочешь убить ее, то это твое решение. Только осторожнее с ее ногтями, — предлагает он. — У этой гребаной суки чертовски острые когти.

— Приятно слышать, — бормочу я, пытаясь вести себя так, будто все это меня не приводит в ужас. — И вообще, как это должно произойти?

Шерсть Дил и Доу встает дыбом, в их низком рычании слышится угроза.

— Я думаю, ты скоро узнаешь, — говорит Роман, обходя грузовик сзади и хватая несколько вещей. Он берет меня под руку и затаскивает внутрь, пока мое тело не оказывается закрытым открытой дверью грузовика. Он пристегивает ножи к обоим моим бедрам, вкладывая один в мою руку, и на удачу засовывает пистолет в заднюю часть моих джинсов. — Не стреляй в меня, блядь, — предупреждает он, когда я отстраненно замечаю, что нож в моей руке тот же самый, который Маркус подарил мне в ту ночь, когда приковал меня цепью к гребаному потолку и трахал до тех пор, пока я не перестала дышать. — Осталось не так много пуль, которые я готов принять ради тебя, прежде чем это начнет выводить меня из себя.

Я с трудом сглатываю и киваю. Парень определенно прав.

Мы слышим шум автоколонны Джованни, проезжающей по огромной подъездной дорожке, и нервы бурлят в моем организме. Роман запрыгивает обратно в грузовик и выезжает на нем прямо из фойе, чтобы спрятать с дороги, и когда парни располагаются за изящными колоннами, окружающими просторное помещение, оно выглядит точно так же, как Джованни его оставил.

В фойе не слышно ни звука, когда Роман возвращается и указывает мне лучшее место, где я могла бы встать, прежде чем пересечь комнату, вставая за колонну на равном расстоянии между ним и его братьями. Волки встают по бокам от меня, готовые защитить меня, если понадобится.

Отступив всего на шаг назад, я получаю прекрасный вид на парадный вход в особняк и обнаруживаю, что охранники Джованни направляются к двери. Их вдвое меньше, чем было утром, когда они напали на нас с этими чертовыми электрошокерами, и какая-то часть меня благодарна за меньшее количество жертв.

— Что ты видишь? — Спрашивает Леви, понизив тон, не желая выдавать нас.

— Может быть, около пятнадцати охранников, — говорю я им. — Они на середине лестницы. У них на одном бедре эти чертовы электрошокеры, а на другом - пистолеты. Я не вижу никакого другого оружия, хотя уверена, что оно там есть. Они выглядят расслабленными, как будто ничего не подозревают.

— Мой отец? — Спрашивает Роман.

— Только сейчас выходит из машины, — говорю я, прижимаясь ближе к стене, чтобы охранники не видели моего лица в боковом окне. — Ариана тоже только что вышла. Она выглядит взбешенной, как будто они только что поссорились или что-то в этом роде.

— Дерьмо, — раздраженно бормочет Леви, меняя пистолет на нож.

— Что случилось?

— Охранники будут здесь задолго до моего отца. Они предупредят его и дадут ему время сбежать, — объясняет он. — Если все получится, он нужен нам здесь. Нам придется уничтожить их всех к тому времени, как он поднимется по лестнице, и мы должны сделать это, не предупредив его о нашем присутствии.

Вот дерьмо.

— Как, черт возьми, мы должны это сделать? — Я шиплю.

— Уж точно не с помощью моей гребаной гранаты, — бормочет Леви себе под нос, явно разочарованный тем, что эта кровавая баня не будет такой разрушительной, громкой и драматичной, как он надеялся.

Маркус выглядывает из-за колонны и встречается со мной взглядом с мрачной, кривой ухмылкой на губах, выглядя как псих-язычник, каким я его знаю. Он поднимает руку, и острое лезвие его ножа блестит на свету, прежде чем он проводит им по основанию своего горла. Его глаза расширяются, изображая ужас, прежде чем он разыгрывает приятное для толпы представление, притворяясь умирающим.

Я пристально посмотрела на него.

— Это было необходимо? — Я снова шиплю.

Он пожимает плечами.

— Ты сама спросила, детка, — говорит он, прежде чем перевести взгляд на дверь, услышав, как охранники нажимают на электронную клавиатуру. Он подмигивает мне и подносит палец ко рту, напоминая мне вести себя тихо.

Мои руки дрожат, и я обнаруживаю, что нервничаю стоя за колонной, но мой шанс запаниковать упущен. Дверь распахивается, и в комнату вваливаются охранники, их приглушенный разговор мгновенно заполняет огромное фойе.

Они идут по залу, не заботясь ни о чем на свете, и я слышу тихий смех, когда они обсуждают, какие они гребаные герои, что били парней электрошоком и поставили их на колени. Все, что я могу сделать, это покачать головой. Их смех только сделает их смерть чуть более болезненной.

Блядь, ребятам это понравится.

Проходит мгновение, и как раз в тот момент, когда входная дверь закрывается за последним охранником - начинается игра.

Роман движется первым, бесшумно выскальзывая из-за своей колонны и крадучись следуя за ними. Он хватает ближайшего охранника, он рукой немедленно зажимает ему рот и сворачивает шею, прежде чем тот успевает даже закричать. Он молча опускает тело на пол и переходит к своей следующей жертве. Маркус выходит, хватает охранника и тащит его за колонну. Я вижу потасовку и брызги крови, но опять же, другие охранники ни черта не замечают.

Леви находится слишком далеко в другом конце комнаты, чтобы рискнуть выйти прямо сейчас, но не Маркус, он выходит, чтобы присоединиться к Роману в веселье. Я не могу не заметить, что кровь забрызгала его лицо, а остальная часть впиталась в его рубашку.

Роман и Маркус передвигаются по фойе, как ниндзя, бесшумно расправляясь с охраной, как будто им за это платят, и в тот момент, когда Леви может, он присоединяется. Он ударяет охранника острым ножом прямо по шее, и тихий булькающий звук из его горла настораживает остальных охранников, как раз в тот момент, когда брызги крови с громким всплеском падают на стену.

Ком застрял у меня в горле, когда оставшиеся шестеро охранников оборачиваются и смотрят на хаос за их спинами. Трое братьев смотрят на них как ангелы смерти, молниеносно приближаясь к ним и не давая шанса вызвать подкрепление до того, как они окажутся рядом. Они хватаются за оружие, но парни слишком быстры, прыгают вперед и убивают двоих за считанные секунды.

Они хнычут и извиваются на полу, когда кровь вытекает из их артерий и растекается по комнате. Маркус хватает электрошокер одного из охранников и стреляет в него из него, получая болезненное удовольствие от ада, через который они заставили нас пройти этим утром, и когда он падает на колени и стонет от боли, Маркус добивает его ножом прямо в грудь.

Охранник вырывается и бежит к входной двери, перепрыгивая через упавшие тела. У меня глаза на лоб лезут. Он не может уйти. Еще секунда, и он сможет предупредить Джованни. Поездка на машине была сюда слишком долгой, чтобы рисковать вернуться и провернуть все заново.

Понимая, что не справляюсь, я выныриваю из-за колонны и мчусь за ним, но не успеваю приблизиться, как нож проносится мимо моего лица и вонзается ему в шею, пронзая горло, а звук его бульканья заполняет фойе. Охранник падает на колени, его глаза расширяются, и он понимает, что для него это конец.

Он руками хватается за горло, дыхательные пути полностью перекрыты, и мгновение спустя он тяжело падает в лужу крови под собой.

Я стою посреди фойе, разинув рот, и, оглядываясь на парней, вижу, что их осталось трое... нет, двое.

Кровь, покрывающая дорогой мраморный пол, похожа на чертову лужу, разбрызгивается вокруг тяжелых ботинок парней. Все, что я могу сделать, - это с отвращением смотреть на это. Я никогда не видела ничего подобного. Столько тел.… столько смертей одновременно. Я просто рада, что так и не успела позавтракать этим утром.

Я отступаю к окну, чтобы не путаться под ногами, и не могу удержаться, чтобы не выглянуть наружу, замечая Джованни и Ариану по другую сторону большой двери. Я втягиваю воздух.

— Время вышло, — предупреждаю я парней, точно помня, зачем мы здесь.

Дверная ручка поворачивается, и парни заканчивают работу.

Роман вцепляется в горло одному парню, в то время как Леви выпускает кишки другому. Дверь распахивается, и как только Джованни переступает порог, в тихом фойе раздаются звуки того, как два последних охранника плюхаются в лужу крови.

30

30

Крик Арианы разрывает фойе, когда она входит в дверь вслед за Джованни. Оба они смотрят на кровавую бойню вокруг себя: трое сыновей Джованни стоят в кровавом месиве, похожие на детей, у которых только что был лучший день в их жизни на детской площадке.

Я как будто наблюдаю в замедленной съемке, как грудь Арианы поднимается и опускается в беспорядочных, диких движениях. Ее взгляд скользит по трем парням, прежде чем опуститься на пятнадцать тел, разбросанных по полу, пытаясь понять, как, черт возьми, это произошло так быстро. Прошло всего несколько секунд между тем, как охранники вошли в особняк, и тем, как они поднялись по лестнице позади них. Теоретически, то, что только что здесь произошло, даже не должно быть возможным, и все же мы здесь.

Джованни проходит через фойе, отпихивая с дороги тела, и делает вид, что осматривает разрушения, хотя не остается незамеченным, что каждый его шаг уводит его все дальше от сыновей.

— Весьма впечатляюще, — говорит Джованни, когда Ариана по глупости остается у двери, полагая, что в этой комнате она в наибольшей безопасности. — Предполагалось, что это было возмездие за сегодняшнее утро?

Я смеюсь, и Джованни поворачивается ко мне, его дикий взгляд пронзает меня насквозь, как нож одного из парней, прежде чем быстро переключиться на диких животных, стоящих рядом со мной.

— Это не возмездие. Это конец твоего правления, — говорю я ему, шагая через комнату, как будто у меня есть полное право указывать на это, в то время как волки продвигаются вперед, давая понять о своих намерениях, но не сводя взгляда с тонких команд Романа. Я встаю рядом с Романом и протягиваю руку, замечая гнев во взгляде Джованни, прежде чем обратить свое внимание на Ариану. — И все это началось с нее.

Ариана нерешительно делает шаг назад, ожидая, что из моих уст вылетит многое, но определенно не это.

— С нее? — Джованни сплевывает, когда я слышу слабое "кап, кап, кап" – это кровь капает с подола рубашек мальчиков. — О чем, черт возьми, ты говоришь?

Роман вкладывает свой телефон в мою ладонь, не говоря ни слова, позволяя мне насладиться моментом. Я подхожу к Джованни, все еще сохраняя дистанцию, и включаю видео из бара, когда тихое рычание разносится по комнате. Я поднимаю телефон и включаю видео, и хотя для Джованни это абсолютно ничего не значит, для женщины, съежившейся у двери, это вопрос жизни и смерти.

Ариана напрягается, ее глаза расширяются от ужаса, она громко выдыхает. Ее взгляд быстро опускается на мой, точно зная, что это значит и чего я хочу. Она тяжело сглатывает и переводит взгляд на Романа, качая головой.

— Это не то, чем кажется, — бормочет она, отступая еще на шаг, понимая, что, хотя я и веду дело, Роман - тот, кого ей следует опасаться. — Роман, нет. Ты все неправильно понял. Я не имею к этому никакого отношения.

— К чему ты не имеешь отношение? — Джованни сплевывает.

Роман не отвечает, когда я смеюсь.

— Серьезно? — Я размышляю над вопросом Джованни, проходя мимо него, чтобы приблизиться к его жене, зная, как сильно его, должно быть, бесит то, что его оставили в неведении. — Потому что это очень похоже на то, что ты сидишь в захудалом баре посреди ночи и встречаешься с парнем, который похитил и пытал меня на следующий же день. Я не верю в совпадения, но, согласитесь, что-то в этом деле выглядит немного... подозрительно. Тебе не кажется?

Она качает головой, переводя взгляд на Джованни.

— Я … Я этого не делала, — говорит она, ее способность лгать ужасает. Я имею в виду, черт возьми. По крайней мере, вложи в это немного энтузиазма. — Клянусь, я не имею к этому никакого отношения.

Джованни встает рядом со мной и вырывает телефон у меня из рук, прежде чем просмотреть видео самому. В одно мгновение его большая рука сжимает телефон так, что экран трескается. Он с силой швыряет его о стену и подходит к своей жене. Он рукой с силой ударяет ее по лицу, и что-то подсказывает мне, что это не имеет никакого отношения к ее встрече с Лукасом Миллером, а больше к тому факту, что она вообще вышла из его дома.

Он наклоняется к ней, и она дрожит.

— Я разберусь с тобой позже, — рычит он, прежде чем повернуться к своим сыновьям, зная, что шоу только начинается, но как только он отворачивается, Ариана хватается за ручку двери и пытается сбежать.

— НЕЕЕТ, — кричу я, еще не совсем закончив с ней. Я бросаюсь за ней, но в ту же секунду, как я делаю шаг, нож с абсолютной точностью рассекает воздух и глубоко вонзается ей в руку, пригвождая ее прямо к центру большой двери - такое мастерство под силу только Маркусу ДеАнджелису.

Громкий, мучительный крик вырывается у Арианы, когда она, спотыкаясь, падает вперед, всем весом наваливаясь на дверь и с громким стуком захлопывая ее. Она сжимает рукоять ножа другой рукой, сильно дергая его, чтобы высвободиться, но лезвие так глубоко засело в двери, что у нее нет надежды вытащить его.

Понимая, насколько она облажалась, она оборачивается со слезами на глазах и смотрит на Романа.

— Почему? — кричит она, ее тушь размазывается по всему лицу. — Зачем ты это делаешь? Все эти годы я только и делала, что защищала тебя. Для тебя это ничего не значит?

Роман переступает через тело у своих ног, и я замечаю, как Джованни незаметно отступает, о чем, я уверена, все парни прекрасно осведомлены.

— Я говорил тебе миллион раз, Ари. Война несправедлива. Если ты воткнешь нож мне в спину, — говорит Роман, пристально глядя ей в глаза, — разве не ожидается, что я воткну его прямо в твою? Только у меня хватило бы порядочности сделать это лицом к лицу.

Роман останавливается и смотрит на женщину, которая раздавила его, женщину, которой, как он думал, он мог доверить свою жизнь, но она всего лишь жаждущая власти стерва.

— Есть только одна вещь, которую я не понимаю, — говорит он, пока Джованни наблюдает за происходящим с опаской. — Почему ты это сделала? Шейн ничего для тебя не значит. Она никто. У нее нет власти. Никакой угрозы. Просто похищенная дочь мертвеца. Зачем причинять ей боль?

В ее глазах появляется ревность, и она сжимает челюсть, глядя на человека, которого когда-то любила.

— Потому что ты начал влюбиться в нее, — наконец произносит она, и признание вырывается у нее, как будто проводишь гвоздями по меловой доске. — Я уже видела это, после того первого раза. Ты мог влюбиться в нее, точно так же, как Маркус и Леви. Вы все были загипнотизированы ею, точно так же, как вы были загипнотизированы Фелисити. Я не собиралась позволить этому случиться снова. Я только что вернула тебя.

— Вернула меня? — Роман выплевывает, когда Джованни выпрямляется, гнев исходит от него, как неприятный запах. — Давай проясним одну вещь. Возможно, в старших классах я думал, что ты горячая штучка, может быть, время от времени позволял тебе сосать мой член, но я никогда не был твоим, даже близко.

Ариана качает головой.

— Это ложь, — выплевывает она сквозь зубы. — Я знаю тебя, Роман. Я знаю тебя лучше, чем кто-либо в этой комнате. Ты не это имеешь в виду. Ты любил меня. Ты всегда любил, вот почему ты продолжаешь возвращаться.

— Я продолжаю возвращаться? — спрашивает он. Я знаю, ему, должно быть, тяжело, потому что, хотя он и отрицает это, я знаю, что когда-то давно он действительно заботился о ней и, возможно, заботился все эти годы, но сейчас это более чем в прошлом. — Или ты продолжаешь появляться? Есть разница, Ари. Чертовски большая разница.

— Нет, — говорит она, рыдания застревают у нее в горле. — Я сделала это, чтобы защитить тебя. Она собиралась уничтожить тебя. Ты бы слепо последовал за ней. Предполагалось, что я буду рядом с тобой. Мы собирались сделать это вместе. Мы собирались стать могущественнее, чем кто-либо другой, когда люди будут преклонять колени у моих ног.

Роман смеется и смотрит на меня.

— Почему бы тебе не показать ей, что Лукас Миллер сделал с тобой той ночью? — предлагает он.

Улыбка растягивается на моем лице, и я чувствую, как теплая дымка опускается внизу живота, зная, что Роман не хочет, чтобы я показывала ей свои шрамы. В конце концов, она их уже видела.

Я опускаю руку на бедро, и хватаюсь за нож, который лежит в тесной кобуре, совершенно не представляя, что случилось с тем, который Роман вложил мне прямо в ладонь. Я подхожу к ней, злое возбуждение переполняет мою грудь. Глаза Арианы широко раскрыты, и она смотрит на меня со страхом. Держу пари, Лукас в точности рассказал ей о своих планах, но даже в самых смелых мечтах она не ожидала, что все обернется против нее подобным образом.

Я скольжу взглядом по ее телу, вбирая в себя мили безупречной плоти, которую мне не терпится украсить, точно так же, как Лукас украсил мою. В ее глазах плещется яд - безмолвное послание, призывающее меня быть начеку, мол, если я пойду на это, моя жизнь не будет стоить того, чтобы жить. Но я не согласна. Если я не сведу эти счеты, я никогда не смогу жить с самой собой.

— С чего начать? — Размышляю я, беря кончик лезвия и нежно проводя им по ее коже. Лезвием прохожусь по ее руке и спускаюсь к руке, прижатой к двери. — Ты знаешь, что он сделал с моей рукой? — Спрашиваю я. — Я до сих пор прекрасно помню это. Как его лезвие впилось в мою кожу. Как жгло. Как я хотела умереть. — Затем без предупреждения я надавливаю на лезвие, позволяя ему пронзить ее плоть точно так же, как Лукас сделал это со мной.

Ее крики поглощают меня, давая мне жизнь и заставляя мою кровь бежать быстрее. Я выдергиваю лезвие и немедленно вонзаю его глубоко в ей в бедро, пока не чувствую ее кость под кончиком лезвия, прямо там, куда он вонзил его в меня, заново переживая воспоминания.

— Это, — киплю я. — Это то, что ты сделала со мной. Через что ты заставила меня пройти.

— ХВАТИТ, — рычит Джованни, когда его рука обвивается вокруг моей и швыряет меня на пол к его ногам, пистолет вываливается из-за пояса и отлетает по мраморным плиткам. Волки мгновенно обнажают зубы и крадутся вперед, взбешенные тем, что они видят.

Джованни поворачивается лицом к своим сыновьям, его взгляд скользит по волкам-защитникам и замечает, как все его сыновья подобрались ближе.

— Вы хотите сказать, что устраиваете это нелепое шоу только для нее? — выплевывает он, выставляя ногу и ударяя меня по ребрам. — Она ничто, и все же вы стоите здесь и позволяете ей калечить мою жену?

Маркус смеется.

— И все же в любой момент ты мог вмешаться и остановить ее сам. Ты мог бы избавить свою жену от всех этих унижений и боли. Черт возьми, ты мог бы даже освободить ее от ножа, пригвоздившего ее к двери, но ты этого не сделал. Каким мужем это тебя делает? Нет, — продолжает он. — Не отвечай на этот вопрос. Тот факт, что твоя жена посреди ночи гуляла по дайв-барам, встречаясь с таким мужчиной, как Лукас Миллер, отвечает на этот вопрос. Точно так же, как и тот факт, что твоя первая жена лежит мертвая в стеклянном гробу, разлагаясь на чердаке тюрьмы твоих сыновей.

— Следи за своим тоном, парень.

Леви смеется.

— Осторожнее, отец. Ты же не хочешь его разозлить. Ты же знаешь, каким становится Маркус, когда почувствует вкус крови. Остановить его будет почти невозможно, и, похоже, ты его следующая жертва.

Роман качает головой, протягивая руку, которая заставляет волков отступить.

— Нет, — говорит он, и медленная улыбка растягивается на его лице, когда он встречает пристальный взгляд отца. — Он мой. — Лицо Джованни вытягивается, когда трое его сыновей начинают подходить ближе. — Охранники и Ариана - это было просто для нашего развлечения, но ты, отец, ты - то, ради чего мы проделали весь этот путь.

— Ты запер нас на десять лет, — говорит Маркус, его тон понижается до ядовитого шепота. — Ты отнял у нас свободу. Ты приковал нас к гребаному замку, когда мы должны были процветать. Мы должны были прикончить тебя в ту ночь, когда Антонио прошептал тебе на ухо наш секрет. Мы были неправы, позволив этому продолжаться так долго, но Ариана нуждалась в нашей защите.

— Теперь все кончено, — говорит Роман. — И теперь ни черта не стоит у нас на пути. Твое правление закончилось. Семья ДеАнджелис принадлежит нам.

Джованни возвышается, глядя на своих сыновей так, словно надеется, что все это какой-то дурной сон.

— Они никогда не последуют за вами, — выплевывает он. — Вы просто посмешище, все трое. Мои братья выступят против вас и уничтожат вас прежде, чем вы даже заметите, что к чему.

— Твои братья уничтожат друг друга ради нас, — говорит Леви, когда Джованни прижимается ближе к своей жене, ее всхлипы едва слышны из-за подавляющего напряжения в комнате. — Они уже начали.

Джованни хмурит брови, когда его осеняет понимание.

— Эта семейная война, - выплевывает он, как будто его сыновья - самые презренные существа на земле. — Это все ваших рук дело.

— Каждое действие было идеально спланировано и продумано годами, — говорит Роман, его темные глаза светятся победой, именно этого момента он ждал так чертовски долго. — Тебе не победить, отец. Твой трон принадлежит нам.

Джованни метнулся к Ариане и схватился за рукоять ножа, выдергивая его, когда она закричала в агонии, и когда парни сделали свой ход, Джованни молниеносно упал, приставив окровавленный нож к моему горлу, а его сильная рука обвилась вокруг моей груди.

Он поднимает меня с пола, когда его сыновья останавливаются, их глаза показывают то, что они не хотят произносить вслух.

— Но чего вам это будет стоить? Джованни сплевывает, когда нож глубже вонзается в мое горло и мягкая струйка крови стекает по моей груди. — Вы пожертвуете ее жизнью, чтобы доказать свою правоту? Чтобы доказать, что вы сильнее меня? Нет. Вы все слабы. Посмотри на себя, вы замираете при мысли о том, что можете потерять эту обычную шлюху. Я должен оказать вам услугу и сам лишить ее жизни.

Челюсть Романа напрягается, когда он встречается с моим взглядом, его руки сжимаются в кулаки. Никто не произносит ни слова, сердца бешено колотятся по всей комнате, пока Ариана делает свой ход, чтобы открыть дверь и убраться отсюда. Хотя она не важна. Парни рано или поздно найдут ее, но сейчас все их внимание приковано к Джованни.

Открыв дверь за своей спиной, он делает шаг назад, протаскивая меня через дверь только для того, чтобы трое парней последовали за ним. Он начинает пятиться вниз по лестнице, и его сыновья повторяют каждое его движение.

— Куда ты пойдешь, отец? — Спрашивает Леви, видя, что он направляется к одной из множества машин у подножия лестницы. — Примут ли тебя твои братья, когда ты скажешь, что твои сыновья наконец-то переиграли тебя? Ты станешь посмешищем.

Я отступаю назад, когда он делает еще шаг, и Джованни прижимает меня крепче, сдавливая мою грудь своей стальной хваткой.

— Вы можете забрать мой дом и искалечить мою жену, но вы не займете мой трон, — выплевывает он, его дыхание касается моего лица, когда мы слышим звук отъезжающей Арианы на одном из множества черных внедорожников. — Я приду за вами, и когда я это сделаю, весь ваш замок рухнет.

Джованни достигает нижней ступеньки, а его сыновья просто смотрят, чертовски хорошо зная, что никогда больше не будет ими править. Мужчины обычно не поднимаются, оказавшись на глубине шести футов. Парни останавливаются, и когда Джованни тянется к ручке двери, рука Романа скользит назад за пистолетом.

Он встречается со мной взглядом, ожидая моего движения, но даже с ножом у моего горла я еще не закончила. У меня есть еще одна карта, и я не остановлюсь, пока ее сила не испепелит его так же, как его жестокость испепелила его сыновей.

— Когда ты разрушишь их замок, — выплевываю я, впиваясь ногтями в его руку у моей груди и надеясь, что Роман успеет пустить пулю ему в голову прежде, чем его нож вонзится в мою кожу. — Убедись, что ты очень стараешься ради своей жены, в конце концов, твои сыновья годами передавали ее по кругу, как кусок использованного мяса. Неудивительно, что ей было так трудно забыть Романа. Ты должен гордиться. Они трахаются как чемпионы, но эта твоя сучка, она действительно знает, как заставить девушку почувствовать себя особенной. Интересно, что ты почувствовал, когда она засунула свой язык тебе в горло сразу после того, как он погружался в мою киску? Держу пари, ты мог ощущать вкус этой маленькой обычной шлюхи у себя во рту всю ночь напролет.

Джованни рычит, и когда я чувствую, как его мышцы вздрагивают под лезвием, рука Романа вырывается, а моя отлетает назад, вонзая острое лезвие моего ножа в его бедро. Джованни рычит, гнев пульсирует в нем как никогда раньше, и тут он замечает пистолет.

Роман нажимает на курок, и меня швыряет на землю, а Джованни отпрыгивает назад, уклоняясь от пули так, как это может сделать только человек с многолетним опытом. И не успевают мои поцарапанные колени покрыться кровью, как Джованни ныряет в открытую дверь машины и уносится по своей длинной дороге.

Ярость пульсирует в моих венах, когда я смотрю, как он сбегает. Я могу только представить, что должны чувствовать парни. Он был прямо там, в их руках. Они собирались получить все, что хотели, все, чего так долго ждали, но я стояла прямо у них на пути. Если бы я только отошла в сторону, если бы я встала после того, как он толкнул меня, они бы преуспели.

— Ты в порядке? — Спрашивает Маркус, спускаясь по последним нескольким ступенькам, беря меня за руку и помогая подняться на ноги.

— Да, — бормочу я, глядя за подъездную дорожку и наблюдая, как Ариана выезжает на главную дорогу и уносится прочь, как пуля, а ее муж мчится за ней. — Извините, — говорю я им. — Я должна была...

— Нет, — говорит Леви, тоже глядя вслед отцу. — У нас будет свой шанс. Он гордый человек. Он не сможет удержаться и придет за нами после того, что мы только что сделали. Он захочет доказать, что у него все еще есть все необходимое, чтобы сдерживать нас, и хотя сейчас у нас могут быть ключи от королевства, пока он еще дышит, оно по-прежнему принадлежит ему. Эта война только начинается, Шейн. То, что ты пережила сегодня вечером, не было даже верхушкой айсберга.

31

31

Кровь течет у меня между сисек, когда я вхожу обратно в парадную дверь дома детства мальчиков. Мои колени болят от падения с лестницы, а на ребрах определенно синяки от удара Джованни, но боль в шее - это то, что убивает меня. Это не так уж плохо по сравнению с тем адом, через который я прошла в прошлом, но в любом случае это неприятно. Это похоже на порез бумаги, и от этого хочется кричать.

Я провожу взглядом по мертвым телам, заполняющим фойе, и мой желудок сжимается. Я видела, как людям потрошили животы и убивали самыми жестокими способами с тех пор, как попала в этот мир, но эти люди заслужили это. А здесь… Я не знаю. Что, если эти люди не были плохими парнями и их единственной ошибкой было то, что их нанял такой ублюдок, как Джованни ДеАнджелис? Что, если у них дома семья, новорожденный ребенок или любящая жена?

Я стараюсь отодвинуть это на задний план. Что сделано, то сделано. Я же не могу вернуться во времени, выстроить их в шеренгу и допросить с пристрастием об их жизни, прежде чем передать их парням, чтобы они покончили с ними. Я должна найти способ смириться с этим, потому что, даже если бы меня здесь не было, в конечном итоге все закончилось бы так же.

Закрывая за собой дверь, я игнорирую прилив виноватого удовольствия, который пульсирует во мне при виде крови Арианы, оставшейся с обратной стороны массивной двери. Я хотела бы поиграть с ней еще немного, позволить ей почувствовать тот ад, через который она заставила меня пройти, позволить ей страдать так же, как страдала я, но она ненадолго протянет. Она получит по заслугам. Это только вопрос времени.

Направляясь к лестнице, я выбираю длинный обходной путь, не желая ступать по лужам крови или перешагивать через мертвые тела, как будто они ничего не значат. Я хватаюсь за перила и поднимаюсь по массивной лестнице, на самом деле не зная, куда мне идти дальше. Я почти уверена, что парни намерены оставаться здесь, поскольку они привели с собой волков, но никогда нельзя быть слишком уверенной, когда речь заходит о братьях ДеАнджелис. Хотя, если они останутся, я почти уверена, что они совершат налет на замок, чтобы забрать оттуда все до последнего пистолета. Рано или поздно оружие им понадобится.

Особняк невероятный, современный и элегантный, с легким готическим оттенком, хотя это может быть из-за мертвых тел внизу. Потолки высокие, а комнаты огромные. Знаете, я никогда не была в таком доме, как этот, за исключением того раза, когда была здесь в прошлый раз, но я видела только гардеробную и столовую, так что это не в счет.

Я брожу по комнатам в поисках ванной, чтобы умыться, когда открываю дверь в комнату, которая, должно быть, была комнатой Арианы. У меня отвисает челюсть. Здесь впору жить гребаной королеве: собственная гостиная, огромная гардеробная - больше, чем вся моя квартира, плюс отдельная ванная, от которой у меня слюнки текут. Я думала, что моя ванная в замке была впечатляющей, но эта не сравнится ни с чем.

Я замираю в этой огромной комнате, представляя себе ее жизнь здесь. У нее было все, о чем она мечтала, но только не с тем ДеАнджелисом.

Подходя к огромному шкафу, я провожу пальцами по дизайнерским платьям и мимо массивных меховых шуб, которые я никогда в жизни не смогла бы себе позволить. Я ловлю себя на том, что опускаю взгляд на свои дешевые джинсы и черную толстовку с капюшоном. Как жалко.

Видя кровь, пропитавшую мою одежду, я стаскиваю ее и бросаю на пол, наплевав на то, что испачкаю девственно чистый ковер, пока роюсь в роскошном шкафу в поисках чего-нибудь такого, что не привело бы к ограблению на улице.

Проходя по гардеробной в одном лишь прозрачном черном лифчике и стрингах, я ловлю себя на том, что восхищаюсь впечатляющей цветовой гаммой передо мной. Обувь на полках отсортирована по цвету, и там должно быть не менее тысячи различных вариантов. Сапоги. Шпильки. Босоножки. Беговые кроссовки. Все, о чем только может мечтать женщина, было у Арианы под рукой.

Не в силах сдержаться, я беру черные туфли-лодочки на шпильке с великолепной красной подошвой и просовываю ноги прямо в них. Они сидят как влитые, и, судя по гладкой, безупречно красной подошве, эти великолепные каблуки даже никогда не надевались.

Что за гребанное расточительство. Придется оставить их себе и показать им как хорошо провести время.

Выводя свои новые туфли на каблуках на прогулку, я нахожу укромный уголок поглубже в шкафу, где нет ничего, кроме кнопки на стене, и, черт возьми, я всего лишь человек. Я нажимаю на эту чертову кнопку изо всех сил, что у меня есть, и жду, как стена отодвигается, демонстрируя огромную коллекцию украшений. Бриллианты смотрят на меня, вся стена сверкает, как глаза Маркуса, когда он играет в крови. Браслеты, бусы, ожерелья, кольца. Как будто “Тиффани” здесь вырвало, и она забыла убрать за собой.

— Отшлепай меня, папочка, — бормочу я себе под нос. — Я была плохой, очень плохой девочкой.

Я беру бриллиантовый браслет и надеваю его на руку, прежде чем нахожу другой, а потом еще один. Ожерелья свисают у меня между грудью, некоторые доходят до пупка, в то время как другие едва доходят до ключицы. Я осыпаю себя бриллиантами, украшая пальцы и уши самыми изысканными украшениями. Должно быть, на мне надеты миллионы долларов, и мне это чертовски нравится, хотя я прекрасно понимаю, что это не более чем наряд. Такая девушка, как я, никогда и мечтать не могла о такой роскоши.

Нахожу прозрачный халат типа: "Я только что убила своего мужа", набрасываю его на руки, позволяя мягкому материалу свисать с плеч, чувствуя себя гребаной рок-звездой. Черт побери, если парни когда-нибудь отберут у меня эту комнату, им придется беспокоиться не о своем отце. Прямо сейчас я нахожусь во сне, и до этого момента я даже не осознавала, что это было все, чего я когда-либо хотела. Я думаю, иногда мы не знаем, что нам нравится, пока это не швырнут прямо нам в лицо: трое убийц внизу - прекрасный пример этого.

Подойдя к зеркалу, я рассматриваю себя, и в тот момент, когда по моей спине пробегает дрожь, Маркус заходит мне за спину, его рука обвивается вокруг моего тела, и он наблюдает за мной через зеркало. Его темные глаза наполнены сильнейшим желанием, и я не могу не задаться вопросом, нравится ли ему это, но когда его пальцы касаются крови, медленно стекающей по моей груди, я понимаю, что не могла ошибаться сильнее.

Его заводят не бриллианты и каблуки, а кровь.

Его пальцы скользят по моей крови, прежде чем поднять их вверх. Он нежно прижимает их к моим губам, а затем размазывает кровь по моему лицу, как помаду. Его рука без предупреждения зарывается в мои волосы, откидывая мою голову назад и поворачивая мое лицо, пока его глаза не оказываются прямо на моих.

Эти восхитительные губы прижимаются к моим, и он крепко целует меня, в то время как его рука проскальзывает под прозрачный халат и спускается к моим трусикам. Его пальцы проскальзывают внутрь, и я хватаю его за руку, толкая его ниже, когда отчаяние захлестывает меня.

— Шейн, детка, где ты? — Я слышу, как Леви зовет меня от входной двери спальни. Я отрываю свои губы от губ Маркуса, и он припадает прямо к моей шее, заставляя меня застонать, как раз в тот момент, когда Леви появляется у входа в огромную гардеробную. Он делает паузу, осматривая открывшуюся перед ним сцену, и видит раскаленное желание и нужду в моих глазах.

Он облизывает губы, а в глазах пульсирует голод, и, черт возьми, в отличие от его брата, он помешан на бриллиантах и каблуках.

— Гребаный ад, — выдыхает он, когда я чувствую, как толстый член Маркуса трется о мою задницу.

Я встречаю горячий взгляд Леви и улыбаюсь ему в ответ.

— Трахни меня, Леви. Заставь меня кричать.

Не желая разочаровывать, он направляется к большой гардеробной, на ходу снимая свою заляпанную черную толстовку с капюшоном. Под ней на нем нет майки, и мой взгляд скользит по его рельефному прессу. У меня слюнки текут при одном взгляде на него. Он встает передо мной, и я провожу пальцами по его телу, пока Маркус снимает толстовку позади меня.

Леви берет меня за бедро и поднимает его высоко, пока подошва моей туфли-шпильки не упирается в полку прямо у его талии, широко раздвигая меня, а прозрачный халат распахивается, демонстрируя мой подтянутый живот и бедра.

Он придвигается ближе, когда Маркус прижимается к моей спине, его обнаженный член прямо там. Он берет халат и стягивает его с моих рук, позволяя ему упасть беспорядочной кучей к нашим ногам, в то время как Леви захватывает мои губы своими, его руки блуждают по моей коже, посылая дрожь по всему телу.

Протягивая руку назад, я беру Маркуса за член, чувствуя, насколько он тверд и готов, когда его губы возвращаются к моей шее и его язык скользит по моей коже к чувствительному местечку под ухом, заставляя меня задрожать от удовлетворения. Моя рука сжимается на его члене, и его ответный стон - это все, что мне нужно, чтобы почувствовать знакомый потоп между ног.

Я должна получить их, и должна получить прямо сейчас.

Член Леви трется о мою киску сквозь джинсы, и когда его рука обхватывает мое тело и расстегивает лифчик, я не могу быть счастливее. Он накрывает мои сиськи, крепко сжимая их, зная, что я хочу, чтобы со мной обращались как с плохой девочкой в мире богатых мужчин. Он сильно сжимает мой сосок, и я ахаю, прежде чем он успокаивающе проводит по нему пальцами, чувствуя, как он твердеет под его прикосновениями.

Рукой я двигаю вверх и вниз по члену Маркуса, и когда мой большой палец блуждает по его крепкой головке, я чувствую капельку влаги. Отпуская его, я подношу руку ко рту и, когда его глаза приковываются к моим, провожу большим пальцем по кончику языка, чтобы попробовать его на вкус.

Его глаза пульсируют от голода, и он сжимает мой затылок, прежде чем прижаться своими губами к моим в еще одном обжигающем поцелуе. Я выдыхаю ему в рот, растворяясь в нем и встречая его сильное желание своим собственным. Моя рука возвращается к его члену, и я двигаю ей сильнее.

Леви расстегивают брюки, и его тяжелый член высвобождается, падая в его большую ладонь, но прежде, чем я успеваю взять его в свою, он опускается на колени. Губы Маркуса возвращаются к моей шее, и когда я хватаю ртом воздух, мой взгляд падает на Леви, который поглаживает свой член и вдыхает аромат моего возбуждения. Он ухмыляется с такой дерзостью, что моя киска сжимается в ожидании хорошего толчка, и когда он встречается со мной взглядом, я знаю, что он собирается дать мне именно то, о чем я просила.

Он наклоняется, срывая с меня трусики и накрывая своими теплыми губами мой клитор. Мое тело сотрясается, когда я задыхаюсь и хватаюсь за его плечо для поддержки, все еще сжимая член Маркуса. Леви берется за нижнюю часть моего каблука на полке и скользит им вдоль нее, раздвигая мои ноги шире и давая ему все необходимое пространство, чтобы отыметь меня.

Его язык работает со мной так, как я и ожидала, скользя по моему клитору, пока он посасывает его. Я низко стону, мои колени уже слабеют, и когда его пальцы проникают в мою киску, я понимаю, что этого мне не пережить. Он раздвигает меня пальцами, попадая в то место, из-за которого мои ногти впиваются в его сильное плечо.

Маркус опускает руку мне между ног, чувствуя, как пальцы его брата проникают в меня, и, ухмыльнувшись мне в шею, он тоже просовывает свои пальцы внутрь. Мои глаза расширяются, и я делаю глубокий вдох: Леви двигает пальцами вверх-вниз, а Маркус разделяет их и медленно массирует по обе стороны.

— Святые угодники, — выдыхаю я, когда другая рука Маркуса скользит по моему телу и сжимает грудь, его большой палец обводит мой твердый сосок.

Моя киска дрожит, я никогда не испытывала ничего подобного, но, когда язык Леви еще раз касается моего клитора, я взрываюсь.

Мой оргазм пронзает меня гораздо раньше, чем я ожидала, и я сжимаюсь, моя киска содрогается, когда я сжимаю пальцы их обоих.

— Блядь, вот так, — бормочет Маркус мне на ухо, его дыхание на моей шее вызывает мурашки по коже, в то время как его брат отказывается отпускать мой клитор, заставляя мои колени дрожать, когда я закрываю глаза и ощущаю кайф, подобного которому я никогда не испытывала.

Их пальцы продолжают ласкать меня, и с каждым небольшим движением моя киска сжимается все сильнее, продолжая биться в конвульсиях, заставляя меня стонать и запрокинуть голову.

— Терпи, детка, — говорит мне Маркус, когда я хватаюсь за другую грудь, крепко сжимая ее.

Я зажмуриваю глаза, когда наконец-то спускаюсь с высоты. Леви отстраняется, отпуская мой клитор, и он, и Маркус вынимают пальцы из моей киски. Маркус поднимает руку и ухмыляется.

— Открой пошире.

Его пальцы проникают в мой рот, и его ухмылка становится шире.

— Соси.

Мое гребаное удовольствие.

Мой рот обхватывает его пальцы, и я сильно посасываю их, проводя по ним языком, пробуя на вкус свое возбуждение. Его глаза трепещут, и это, черт возьми, почти заставляет меня кончить снова.

— Я собираюсь трахнуть эту маленькую тугую киску, — обещает он мне. — Тебе лучше быть охуенно готовой.

Его пальцы высвобождаются, и Леви встает передо мной, медленно проводя рукой вверх-вниз по своему толстому, покрытому венами члену. Он встречает взгляд Маркуса поверх моей головы и кивает.

— Ты можешь взять эту сладкую киску, — говорит он ему, оглядываясь на меня и видя неприкрытый голод в моих глазах. — Я хочу ее рот.

Ну, черт возьми. Кто я такая, чтобы говорить "нет"?

Улыбка растягивается на моем лице, и он видит абсолютную решимость в моих глазах, но более того, он видит вызов.

— Тогда возьми его.

Не раздумывая, Леви сталкивает мою ногу с полки и обхватывает меня за шею. Он притягивает меня к себе и прижимается губами к моим, а когда он отстраняется, я выдерживаю его взгляд, демонстративно облизывая губы. Я протягиваю руку и беру его член, проводя большим пальцем по его кончику, когда в его глазах появляется глубокое удовлетворение.

Я прижимаюсь задницей к Маркусу, давая ему понять, что готова ко всему, что он собирается предложить, и мгновением позже я прислоняю Леви к полке и беру его в рот. Я принимаю его глубоко, желая произвести на него впечатление, когда Маркус широко раздвигает мои ноги, чтобы показать, как провести лучшее время в моей жизни.

Его пальцы ласкают мою киску, смешиваясь с моей влагой и распространяя ее вверх по моей попке. Он дразнит меня, беря свой член и водя его гладким кончиком по моему клитору, в то время как Леви запускает руку в мои волосы и берет контроль, удерживая меня неподвижно, пока медленно трахает мой рот.

Член Маркуса толкается в меня, и я ахаю, когда его большой палец одновременно проникает в мою попку. Я толкаюсь в ответ, и он дает мне именно то, что я хочу. Он отстраняется, пока я не чувствую головку его члена у своего входа, и резко входит обратно, заставляя меня подпрыгнуть. Парни не торопятся, оба трахают меня медленно, но так чертовски сильно. Один входит, а другой выходит. Это гипнотический, опьяняющий ритм.

Они начинают набирать темп, и я просовываю руку между ног, потирая клитор тугими круговыми движениями, пока глубоко принимаю их обоих. Маркус кладет другую руку мне на спину, удерживая меня на месте, и я сильнее прижимаюсь к нему. Он жестко трахает меня, его ритм ускоряется, пока мои глаза не закатываются.

Он не отпускает мою задницу, и этого легкого давления достаточно, чтобы свести меня с ума.

— Черт возьми, малышка, — бормочет Леви, его рука крепче зарывается в мои волосы, пока мой язык ласкает его кончик. Он низко стонет, его дыхание вырывается короткими, резкими вздохами. Я работаю с ним усерднее, скользя языком, как гребаная профессионалка, желая, чтобы он почувствовал все это, пока не убедится, что ни одна другая женщина никогда не смогла бы заставить его чувствовать себя так хорошо.

Маркус стонет, хриплый звук вырывается из его сжатых челюстей, и я не могу удержаться, чтобы не прижаться к нему, увеличивая интенсивность. Это знакомое жжение начинает нарастать глубоко внутри меня, когда я работаю со своим клитором, яростно потирая его, поскольку потребность в освобождении становится почти невыносимой.

Я хочу всего этого, и мне это нужно прямо сейчас.

Леви жестко трахает меня, его член упирается мне в горло и вызывает слезы на глазах, но я не смею сдаваться. Все, что ему нужно от меня, он получит. Точка.

Темп нарастает и нарастает, и когда Маркус убирает руку с моей спины и сжимает мое бедро, я знаю, что он близок. Леви едва держится, он уже ждет меня. Пальцы Маркуса сжимаются на моем бедре, впиваясь в плоть, и я жестко кончаю, превращаясь в судорожное месиво.

— Блядь, — тихо шипит он, когда я чувствую, как его горячая сперма изливается в меня. Он не отпускает, и я чертовски уверена, что не прекращаю сжиматься, принимая все, что он предлагает, как раз в тот момент, когда Леви стонет, извергая горячие струи спермы в заднюю стенку моего горла.

Я проглатываю все, мои колени дрожат, и когда я достигаю небывалого кайфа, Леви отстраняется, освобождая мой рот за мгновение до того, как хриплый стон срывается с моих губ.

— Срань господня, — выдыхаю я, чувствуя, что большой палец и член Маркуса все еще глубоко внутри меня.

Я выпрямляюсь и прижимаюсь спиной к груди Маркуса, а он обхватывает меня другой рукой за талию, удерживая, пока медленно выходит из меня. Мои колени слабеют, и я не хочу ничего, кроме как рухнуть на пол и повторить все заново.

— Вот так, — говорю я, положив руку Маркуса на свою талию и встречая довольный взгляд Леви. — Каждый. Гребаный. День. Это понятно?

Леви подходит ко мне, хватает за подбородок и приподнимает его, чтобы встретить его разгоряченный взгляд.

— Твое желание - мой гребаный приказ, но, если ты придешь в бриллиантах и на каблуках, как сейчас, я вырву свою гребаную душу прямо из своей чертовой груди и отдам ее тебе.

Его слова имеют больший вес, чем когда-либо, когда я поднимаю руку и касаюсь его щеки сбоку. Мои губы едва касаются его губ, когда Маркус придвигается ближе позади меня, его член снова твердеет.

— На этот раз, — говорю я им, чувствуя, как во мне разгорается желание. — Я собираюсь трахать вас медленно, и вы не кончите, пока я не разрешу. Это понятно?

Маркус улыбается мне в шею.

— Просто скажи гребаное слово, детка, и я дам тебе все, что ты захочешь.

32

32

— Тупой гребаный волк, — кричу я, захлопывая заднюю дверь огромного особняка семьи ДеАнджелис и на полной скорости устремляясь за Дил, проклятием моего существования. Он мчится к густому лесу, который простирается прямо за особняком, и из моего горла вырывается разочарованный, истошный крик.

Мой ярко-фиолетовый десятидюймовый член на силиконовой присоске свисает из его волчьей пасти, и я ничего так не хочу, как избить этим членом его сучью задницу. Клянусь Богом, с тех пор как этот волк решил сделать меня частью своей маленькой стаи, он из кожи вон лезет, лишь бы поиздеваться надо мной.

— А ну вернись, ты, большая дрянь, — кричу я, чертовски хорошо зная, что он мчится, чтобы спрятать мой фиолетовый, покрытый прожилками член со всем остальным дерьмом, которое он украл у меня за последние несколько дней. — Если ты оставишь следы зубов на этом плохом мальчике, клянусь, я тебя им прихлопну.

Этот чертов волк! Я бы никогда не прикоснулась и к клочку шерсти на его теле, но, черт возьми, как приятно угрожать уму насилием прямо сейчас.

Бьюсь об заклад, ему чертовски нравится смотреть, как я гоняюсь за ним, а он по волчьи хихикает из-за этого. Он охуенно хорошо знает, что я никогда не смогу его догнать. Я могу только представить, что подумали бы об этом парни, если бы знали, какой новый ад устроил мне их маленький дикий питомец. Доу, с другой стороны, настоящий ангел, и пока я снабжаю ее всем необходимым, она продолжает дарить мне свою любовь. Только не Дил, он гребаный придурок. Почти комично, что вещь, с которой он сейчас убегает, - это именно то, в честь чего его назвали. Возможно, он догадался об этом и именно поэтому наказывает меня. Я бы не стала сбрасывать их со счетов: Дил и Доу - одни из самых умных существ, которых я когда-либо встречала.

Прошло три дня с тех пор, как мы штурмовали особняк, три дня с тех пор, как Джованни сбежал, и три дня с тех пор, как о нем что-либо слышали. В реальном мире я была бы рада не слышать об этом куске дерьма, но прямо сейчас это пугает меня до смерти. Отсутствие от него вестей означает, что он выжидает, составляет план и готовится нанести удар. Джованни не будет долго бездействовать. Его королевству угрожают, и он не сдастся без боя, но ему следует напомнить - его королевство уже наше.

Я сделала все, что могла, чтобы попытаться выбросить надвигающуюся войну из головы. Я купалась в роскошных сокровищах этого особняка. Первая ночь прошла весело: я исследовала особняк, узнала все его изысканные секреты и увидела комнаты, в которых выросли мальчики, несмотря на то что они были простыми, как сэндвич с ветчиной. Второй день был посвящен игре в переодевания и соблазнению парней всеми прелестными вещицами, которые я смогла найти в том, что теперь стало моим шкафом. Поначалу это было захватывающе - наряжаться в роль идеальной мафиозной сучки, которая стоит на их стороне, но это быстро надоело. Я получила удовольствие, и хотя я буду пользоваться всеми преимуществами вещей из этого шкафа столько, сколько смогу, это уже не я. В то время как эта одежда заставляет меня чувствовать себя самым райским созданием на земле, я также чувствую себя чужой в своей собственной шкуре. Я в любой день предпочту старую майку и толстовку, неудобной одежде и обуви, от которой у меня появляются мозоли.

Я бегу по ухоженному газону за Дил, и когда он врывается в густой лес за участком, он замедляется ровно настолько, чтобы я подумала, что у меня есть шанс. Лес густой и заросший, и я могу только представить, какие страшные кошмары творились между этими деревьями. Этот лес стал бы золотой жилой для копов, если бы у них хватило смелости действительно отправиться за Джованни, но какой в этом смысл? Он будет мертв и похоронен прежде, чем у них появится такая возможность.

У меня мелькает короткая мысль, что мне, вероятно, следовало упомянуть ребятам о том, что я отправилась за волком, но что в этом веселого? Если бы я остановилась поболтать, Дил бы уже давно и след простыл, и мои шансы вернуть все свои вещи пропали бы вместе с ним. Кроме того, я вернусь максимум через десять минут. Если мальчики действительно хотят паниковать из-за десяти минут, то это их дело. Я осталась с ними после того, что они сделали со мной, так что если они думают, что я сейчас сбегу, то у них явно не все дома.

— ДИЛ? — Зову я, густеющий лес создает навес над моей головой и блокирует естественный солнечный свет. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, в какую сторону идти. — ДИЛ? Давай. Это было весело примерно... три секунды. Верни мне мой член.

Я стону, и когда я слышу, как ломается мягкая ветка, мои губы растягиваются в ухмылке.

— Попался, ублюдок.

Я поворачиваюсь и бегу за ним, чертовски хорошо зная, что он играет со мной. Даже парни не смогли бы победить волков в этой игре. Мне просто остается надеяться, что ему наскучит игра и он сдастся раньше меня.

Шелест листьев справа от меня заставляет меня обернуться и вглядеться сквозь густые кусты, только вот движение слева заставляет меня обернуться. Мое сердце начинает бешено колотиться. Я не была самым умным ребенком в детстве и провалила несколько уроков, но я точно знаю, что Дил не может находиться в двух местах одновременно.

— Дил? — бормочу я, переводя взгляд с одного звука на другой, только сейчас понимая, что, возможно, бежать сюда было не самой блестящей моей идеей.

Тихое рычание прорывается сквозь густые деревья, и мой взгляд устремляется вправо, обнаруживая Дил, крадущегося ко мне, шерсть на его загривке высоко вздыблена, когда он движется вперед, фиолетовый силиконовый член выпадает у него из пасти. Он рычит, как будто что-то чует, и я обнаруживаю, что отступаю к нему, зная, что несмотря на то, что он испортил мне день, он не причинит мне вреда.

Он подходит ближе, его плечо касается моего бедра, когда он медленно проходит мимо меня.

— Кто тут? — Бормочу я, широко раскрыв глаза, когда его рычание разносится по лесу. Я пальцами зарываюсь в мех на его спине, нуждаясь в том, чтобы он был ближе, поскольку его острый взгляд видит то, чего я просто не могу.

Он встает передо мной, подталкивая меня назад, и я понимая намек, пячусь назад и готовлюсь бежать, когда отвратительный смех эхом разносится по лесу.

— Ты можешь убежать, — говорит леденящий душу голос. — Но ты не сможешь спрятаться. Не от меня и уж точно не в моем гребаном лесу. Я знаю каждый гребаный камень, веточку и лист.

Я вздрагиваю, когда Джованни выходит из тени, от его самодовольной ухмылки меня тошнит. Я отступаю еще на шаг. Одно дело быть храброй, когда за спиной у меня парни, но здесь я никогда не была так одинока.

Мои руки трясутся, когда я отступаю еще на шаг, мое сердце бешено колотится от страха.

Джованни смотрит на меня так, будто это даже не стоит его времени, но блеск в его глазах говорит о том, что я у него в руках.

— В том-то и дело, — говорю я, мой голос срывается, когда я выдавливаю слова из-за комка в горле. — Это больше не твой лес.

Джованни ухмыляется, в его глазах ясно читается веселье, как будто он наблюдает за детенышем, пытающимся зарычать.

— Ты храбрая, — говорит он, игнорируя мой комментарий и делая еще один шаг ко мне. — Я должен отдать тебе должное. У тебя есть яйца, о которых мужчины вдвое старше тебя могут только мечтать, но эти яйца доставляют тебе массу неприятностей.

Я качаю головой.

— Тебе нужно уйти, — предупреждаю я его. — Твои сыновья придут искать меня, и они больше не будут такими снисходительными.

Волк рычит и меняет позу, когда Джованни подходит ближе.

— Мои сыновья слабы, — выплевывает он. — И они доказали мне это, когда пожертвовали всем, чего всегда хотели, чтобы спасти тебя. У них ничего не получится в этом мире, не тогда, когда они слишком озабочены твоим благополучием. Ты будешь стоить им жизни.

Джованни делает еще шаг, и Дил рычит, его свирепое рычание предупреждает Джованни, что произойдет, если он сделает еще один шаг.

Джованни резко останавливается, его взгляд опускается на волка, как будто он едва замечает его там, но от одного звука его рычания у меня волосы встают дыбом на загривке. Как мог Джованни быть таким спокойным рядом с ним, таким собранным и беспечным?

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, — говорю я, отступая назад, мои колени дрожат, в то время как Дил остается на прежнем месте, увеличивая дистанцию между нами и предпочитая держаться поближе к Джованни.

— Такая наивная, — насмехается он. — Ты предпочитаешь верить в лучшее в них, но когда дойдет до дела, они уничтожат тебя. Не обманывайтесь, мисс Мариано. Я знаю своих сыновей. Но это не будет иметь значения, не сейчас.

Я прижимаюсь к дереву, но делаю шаг в сторону и пячусь дальше назад, мое сердце бешено колотится, мне наплевать, что я выгляжу как перепуганная крыса, раскрывающая все свои карты. Я была идиоткой, думая, что только потому, что я набираю силу и работаю над собой, я смогу справиться со всем, что они бросят в меня. Я настолько охуела, что это не смешно.

— Чт… что это должно значить? — Спрашиваю я, запинаясь.

— Твой отец, Максвелл Мариано. Он мертв, верно?

Я хмурюсь, и киваю, не понимая, к чему, черт возьми, он клонит.

— Да. Я сама убила его.

— Как я и думал, — размышляет он, наблюдая за мной, как за крошечной мухой, приземлившейся прямо в центре венерианской мухоловки и ожидающей, когда она захлопнется и уничтожит меня.

— Все еще остается вопрос о долге твоего отца, и как его единственная живая наследница, этот долг теперь ложится на твои плечи, и вдобавок ко всему, теперь ты должна мне за то, что подняла руку на мою жену.

Я качаю головой, решимость возвращается в мою душу.

— Нет. Ни за что на свете. Я не имею никакого отношения к долгу моего отца. Это все на твоей совести. Ты идиот, который с такой готовностью отдал свои деньги такому куску дерьма, как он. Не вини меня за свои ошибки. А что касается твоей жены, — выплевываю я. — Она наложила на меня свои руки. Она заставила меня раздвинуть ноги, чтобы устроить небольшое шоу для твоих сыновей. Разберитесь с ней. Я тебе ни черта не должна.

Джованни смеется, его глаза темнеют так же, как и у его сыновей, предупреждая меня, что это только начало.

— Тебе следовало остаться запертой в том замке, играя роль невинной маленькой девицы. Там ты была в безопасности, — предупреждает он меня, когда его рука двигается, и я вижу, как приглушенный солнечный свет отражается от гладкого металла его пистолета. — Твое время вышло, Шейн.

Блядь.

Я не задерживаюсь.

Я мчусь, как гребаная пуля, проносясь сквозь густые деревья, не уверенная, в каком направлении я двигаюсь, но любой путь, который уведет дальше от Джованни, - это победа. Испуганный крик вырывается из меня, когда я едва различаю звук имени Романа на своих губах.

Я врезаюсь бедром в стволы деревьев, а упавшие ветки проносятся мимо моих ног, глубоко вонзаясь в кожу.

Волк рычит у меня за спиной, когда я слышу ритмичный звук его лап, ударяющих по твердой земле. Джованни ворчит, и когда рычание наполняет лес, раздается выстрел, и громкий ХЛОПОК отдается вибрацией в моей груди.

Дил издает мучительный вой, который разрывает мне грудь, мои глаза расширяются от ужаса, когда я слышу ответный вой Доу в особняке, звук, наполненный душевной болью, когда ее брат и лучший друг падает.

Горячие слезы щиплют мне глаза, когда меня захлестывает волна горя, но я продолжаю бежать, зная, что если остановлюсь хотя бы на секунду, то буду следующей.

Мои ноги ударяются о землю, перенося меня сквозь густеющий лес, когда весь мой гребаный мир проносится перед моими глазами. Слезы текут по моему лицу. Я должна была остаться в этом гребаном особняке, где парни могли бы защитить меня, где Дил был бы в безопасности.

Я спотыкаюсь о камень и только успеваю поймать себя, чтобы продолжить путь, как сильная рука вцепляется в мои волосы и дергает меня назад. Я падаю на твердую землю, и последнее, что я вижу перед тем, как потерять сознание, - это приклад пистолета Джованни, опускающийся на мое лицо.

кто-то хватается руками за мое тело, и я распахиваю глаза с паническим вздохом, когда обнаруживаю двух мужчин, нависающих надо мной, хватающих меня за руки и вытаскивающих с заднего сиденья черного внедорожника. Я борюсь с ними, пытаясь высвободить руки, когда мои ноги ступают на старую гравийную дорогу.

Они крепко держат меня, мучительно таща за собой, когда я вижу, как Джованни выходит с пассажирской стороны внедорожника. Он шагает к старому, заброшенному дому, который стоит в центре огромного участка у черта на куличках, как раз там, где никому и в голову не придет искать меня. Окна заколочены, а дверь выглядит так, словно слетела с петель. Это идеальное место для скрывающегося человека.

Уже давно стемнело, но, когда Джованни преследовал меня по лесу, едва наступил полдень. Должно быть, прошло по меньшей мере восемь часов, а восемь часов в машине могли привести меня куда угодно. Парни никогда не найдут меня здесь. Я в заднице.

Охранники тянут меня за собой, а я волочу ноги, стараясь сделать это для них как можно труднее, но даже если мне удастся сбежать, куда, черт возьми, я пойду? Вокруг нет ни одного дома, и нас окружает только жаркая пустыня.

Маленькая дверь отворяется, и мужчины заталкивают меня внутрь, позволяя перевалиться через порог. Я едва успеваю поймать себя, как кто-то оказывается рядом, и рука впивается мне в поясницу, а Джованни заходит следом, и старая деревянная дверь захлопывается, разносясь эхом по пустому дому.

Здесь нет ничего, кроме старого, порванного дивана в пятнах мочи и маленького раскладного столика с коробками из-под пива, пустой коробкой из-под пиццы и игральными картами. Пистолеты разбросаны по всему дому, и я обращаю внимание на каждый из них, но что-то подсказывает мне, что я не окажусь в ситуации, когда смогу заполучить в свои руки один из них.

Приглушенный плач раздается по маленькому дому, и мои глаза расширяются от страха, я отчаянно ищу, но даже близко не могу найти, откуда доносится шум.

— Положите ее к остальным, — говорит Джованни, его глаза наполняются смехом, когда он проходит мимо меня и хватает бутылку вина с кухонного стола. Он идет обратно к двери. — Позвоните мне, если будут какие-то изменения, — бросает он через плечо, бросая на меня последний пристальный взгляд.

Джованни исчезает, а я тяжело сглатываю, оставаясь с двумя охранниками, которые впиваются руками в мою спину и толкают меня через всю комнату. Спотыкаясь, я иду вперед, едва успевая зацепиться за запертую дверь, и с ужасом наблюдаю, как они оттаскивают меня и вставляют ключ в замок.

Дверь открывается, и все, что я вижу, - это темнота. От доносящегося запаха меня тошнит, и когда меня проталкивают внутрь, моя нога ступает на шаткую винтовую лестницу, очень похожую на ту, что была в гробнице. Мое тело дрожит, и я качаю головой, отстраняясь, отказываясь видеть, какие ужасы они творят здесь, внизу, но они толкают меня сильнее, заставляя идти дальше.

Крики боли и проклятия доносятся откуда-то снизу, и страх сотрясает мою грудь, когда я едва поспевают за сильными толчками охранника. Мы спустились до половины лестницы, и тут наверху натянулась небольшая веревочка, и сквозь темноту пробился тусклый желтый свет, демонстрируя ужасы, которые Джованни прячет внизу.

Весь подвал был оборудован старыми, грязными камерами. Вокруг меня сломленные и избитые женщины. Некоторые плачут, в то время как другие просто пялятся на стены своей камеры, желая, чтобы кто-нибудь просто пришел и прекратил их страдания.

— Нет, — выдыхаю я, горячие слезы наполняют мои глаза, когда я пытаюсь вырваться. — НЕТ.

Сильная пощечина ударяет меня по лицу, и я хнычу от силы удара, когда моя голова отлетает в сторону, и я падаю вниз по оставшейся лестнице. Руки хватают меня за плечи и рывком поднимают на ноги, а затем швыряют о решетку. Я ударяюсь лицом о холодные металлические прутья, когда мужчина заходит сзади и прижимает меня к решетке, пока другой парень отпирает пустую камеру.

Дверь открывается, металлический СКРИП отдается эхом прямо в моей груди, и прежде, чем у меня появляется шанс отступить и отбиться от него, как меня учили парни, меня с силой швыряют в проем камеры. Я падаю вперед, ударяясь о грязную, влажную землю, когда слышу, как кто-то напротив меня кричит в агонии.

Меня охватывает паника, и я разворачиваюсь, вскакивая на ноги как раз в тот момент, когда тяжелые металлические прутья захлопываются, запирая меня. Я кричу, хватаясь за прутья и сильно дергаю.

— ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ, — кричу я, тряся прутья, как будто могу каким-то образом освободиться. — ПОЖАЛУЙСТА, — всхлипываю я. — ВЫПУСТИ МЕНЯ.

— Это бесполезно, — доносится из камеры рядом со мной глухой, измученный голос. — Отсюда не выбраться. Ты обрекла нас всех.

Я резко поворачиваю голову, и смотрю на женщину сквозь тусклый свет, что-то знакомое слышится в ее тоне. Я хмурюсь, и прохожу через камеру, чтобы получше рассмотреть, и задерживаю дыхание, когда нахожу Ариану, ее тело избито и окровавлено, шрамы, которые я оставила на ее теле, ничто по сравнению с тем, что с ней сделал ее муж.

Я отступаю на шаг, ударяясь спиной о противоположную стену, когда чувство вины давит на меня. Я сделала это с ней.

Падаю на землю, коленями проваливаюсь в грязь, когда я закрываю лицо руками. Я гребаное чудовище. Во что этот мир превратил меня? Одно дело - хотеть отомстить женщине, которая подвергла меня худшим пыткам в моей жизни, но это не то, чего я хотела. Предполагалось, что она сбежала. Она уехала на внедорожнике охранника, и я смирилась с тем фактом, что это был конец. Я думала, что мне никогда больше не придется ее видеть, никогда не придется вспоминать о том, что произошло, но вот она здесь, смотрит мне в лицо и обвиняет меня в аде, который ей пришлось пережить от рук своего мужа.

Тот же самый крик боли, что и раньше, и сопровождающее его затрудненное дыхание разносятся по комнате, заставляя мою голову вертеться и искать его сквозь толстые прутья решетки. Видя лишь слабую тень в темноте, я ползу по земле, мои колени протестующе ноют, пока я, наконец, не вижу ее, свернувшуюся калачиком и скулящую от боли.

— Эй! — кричу я, хватаясь за прутья. — С тобой все будет в порядке. Просто держись, ладно. Боль скоро пройдет.

Она поднимает залитое слезами лицо, и эти ярко-голубые глаза останавливаются на мне, а ее грязные светлые волосы спадают спутанными волнами вокруг талии.

— Ничто и никогда не будет в порядке, — говорит она, обхватывая руками свой раздутый беременный живот, и кричит в агонии, когда схватки разрывают ее на части.

Ужас пронзает меня, и все, что я могу делать, это смотреть. Ее голос такой чертовски знакомый, а ее лицо - точно такое же, как на татуировке на ребрах Маркуса.

— Фелисити? — Я задыхаюсь, поднимаюсь на ноги и смотрю на бедную девочку, вцепившуюся в решетку, когда отчаяние разрывает мою грудь. Мой взгляд останавливается на ее беременном животе, синяках на лице, крови, размазанной между ног. Она не может этого сделать. Она слишком слаба.

Фелисити встречает мой полный ужаса взгляд, ее глаза говорят мне гораздо больше, чем когда-либо смогут сказать ее слова.

— Я пыталась предупредить тебя, — выдыхает она, и мои глаза расширяются от понимания. — Тебе следовало сбежать, когда у тебя был шанс.

— Это была ты, — бормочу я, мое сердце бешено колотится в груди, когда она снова кричит, схватки приводят ее в состояние криков с резкими, мучительными вздохами. — Женщина в моей комнате. Ты стреляла в Маркуса.

Она встречает мой жесткий взгляд, нисколько не сожалея.

— Я сделала то, что должна была сделать, — выплевывает она сквозь сжатые челюсти, хватаясь за прутья решетки в попытке найти хоть немного облегчения. — Маркус - боец. С ним все было бы в порядке.

— Они думают, что ты мертва.

Фелисити смеется, ее затравленный взгляд поднимается, чтобы встретиться с моим.

— А разве нет? — спрашивает она, пот покрывает ее кожу. — Оглянись вокруг, Шейн. Мы никогда отсюда не выберемся. Теперь даже великие братья ДеАнджелис не смогут нас спасти.

33

33

Болезненный крик Фелисити разрывает грязный подвал, и каждый тихий всхлип и стон убивает меня. Считайте меня гребаной идиоткой, но как я могу затаить обиду на эту женщину, когда она в данный момент рожает ребенка Романа, того, кого он так отчаянно хотел, о ком он скорбит каждый чертов день?

Я крепко сжимаю прутья решетки, костяшки моих пальцев белеют, а колени дрожат от сильнейшего беспокойства.

— Ну же, девочка, — выдыхаю я, не уверенная, обращаюсь ли я к Фелисити или мысленно подбадриваю себя. — У тебя все получится.

— ТЫ КОГДА-НИБУДЬ ВЫТАЛКИВАЛА ГРЕБАНЫЙ АРБУЗ ИЗ СВОЕГО ВЛАГАЛИЩА? — рычит она. — НЕТ. Я так не думаю. У меня, блядь, ничего не получается. Я не могу этого сделать. Еще слишком рано. Он еще не готов. Срок едва достиг восьми месяцев.

Черт.

Моя хватка на металлическом пруте усиливается, и я дергаю его, отчаянно нуждаясь добраться до нее, как-то помочь или устроить ее поудобнее. В какое дерьмовое шоу меня втянули? У меня болит голова от удара Джованни, но сейчас это наименьшая из моих проблем. Я ни хрена не смыслю в родах, но я почти уверена, что если мама вся напряжена и паникует, это не может означать ничего хорошего для милого малыша, пытающегося выкарабкаться у нее между ног.

— Тебе нужно расслабиться, — говорю я ей, стараясь быть как можно более успокаивающей, но ужас в моем тоне слышится громко и ясно. — Делай медленные глубокие вдохи, как это делают в фильмах.

— Расслабиться? — визжит она. — Расслабиться? Как, черт возьми, ты ожидаешь, что я расслаблюсь? Я рожаю гребаного ребенка в… ААААААААААА. — Ее крики быстро переходят в тяжелые, болезненные рыдания, которые застревают у нее в горле. Схватка проходит, и она поднимает залитое слезами лицо, в глубине ее глаз - опустошение и ужас. — Какой в этом смысл? Я сейчас умру, — плачет она. — Он убьет меня в ту же секунду, как появится этот ребенок.

Я качаю головой, снова дергая за решетку.

— Нет, — выдыхаю я. — Он не сделает этого. Ты выберешься отсюда. Мы все выберемся.

Ариана усмехается из своей камеры на другом конце комнаты.

— Что за гребаная чушь. Мы все здесь умрем, и чем скорее ты это поймешь, тем лучше.

— Заткнись нахуй, ревнивая шлюха, — выплевываю я, посылая в ее сторону ядовитый взгляд только для того, чтобы увидеть, как она откинулась назад в своей камере. Она полностью разочаровалась в жизни. — Для протокола: Роман считает тебя отбросом, ничем иным, как шлюхой, которую можно передавать по кругу его братьям, а определенно не той, кого стоит держать рядом. Подумай об этом, он миллион раз выбирался из этого замка за последние десять лет, и ни разу он не пришел, чтобы спасти твою сучью задницу. Но ты права, ты умрешь здесь, внизу, но умрешь в одиночестве.

Поворачиваясь обратно к Фелисити, я нахожу ее в полном беспорядке.

— Не сдавайся. Сделай это для своего ребенка, — говорю я ей, желая, чтобы она держала себя в руках. — Просто подумай о том, как ты держишь его на руках в самый первый раз. Видишь его маленькое личико, слышишь эти тихие крики. Ты сможешь это сделать. Я знаю, что сможешь.

Фелисити тяжело сглатывает и снова выпрямляется, это движение заставляет ее застонать от боли.

— Черт, — говорит она, задыхаясь, ее панический взгляд возвращается к моему. — Я думаю, пора.

Мои глаза расширяются от ужаса.

— Черт, ты уверена?

Она кивает, ее голова дергается от беспорядочных движений.

— Что? … что мне делать?

Я качаю головой, не имея ни малейшего гребаного понятия.

— Я… Я не знаю, — паникую я. — Ты чувствуешь его головку?

Я тяжело сглатываю, наблюдая, как она снова устраивается поудобнее, освобождая место для движения, когда опускает руку себе между ног.

— О, черт, — кричит она, всхлипывая от страха, когда ее глаза возвращаются к моим. — Я чувствую ее.

— Тогда, я думаю, пришло время тужиться.

Раздраженный стон Арианы разносится по подземелью, и я снова пытаюсь трясти прутья, ничего так не желая, как вырвать их прямо из бетона и швырнуть в нее в стиле пещерного человека. Возможно, один из них мог бы влететь прямо в ее большой рот и заткнуть ее навсегда.

Видя всепоглощающий страх и панику в глазах Фелисити, я быстро понимаю, что она ни за что на свете не справится с этим сама, и этот ребенок будет тем, кто пострадает от последствий. Кроме того, если бы Роман узнал, что я просто стояла здесь и смотрела на крушение поезда, в то время как Фелисити и его ребенок были в беде, он бы убил меня сам, и на этот раз он не будет валять дурака.

Все мое тело сотрясается, и во мне вспыхивает потребность оказаться там, но я, блядь, в ловушке, а Фелисити смотрит на меня своими большими голубыми глазами, умоляя унять боль. — ЭЙ, — кричу я, понятия не имея, какого черта я делаю. — ПОМОГИТЕ. НАМ НУЖНА ПОМОЩЬ ЗДЕСЬ, ВНИЗУ.

Ариана вскакивает на ноги, ее руки хватаются за решетку. — Какого хрена, по- твоему, ты делаешь? — она шипит, ее глаза расширились от страха, она едва может держаться на ногах. — Не приводи их сюда. Ты с ума сошла?

— Есть идеи получше? — Я набрасываюсь на нее в ответ.

Ариана усмехается, и мне хочется разорвать ей глотку. — Сука сама загнала себя в эту ситуацию, она сама может выпутаться.

— Блядь, — бормочу я себе под нос. — Клянусь Богом, если я когда-нибудь выберусь отсюда, я трахну тебя самым ужасным образом и мне это чертовски понравится.

— Оооо, — дразнится она. — Ты провела три секунды с этими братьями и вдруг думаешь, что стала крутой. Давай, испытай меня. Ты ни за что не выберешься из этой камеры. Мы обречены гнить, и это все твоя гребаная вина.

Я усмехаюсь. — Это ты здесь изменница, а не я, — напоминаю я ей, не отрывая взгляда от винтовой лестницы, желая, чтобы она открылась. — ЭЙ, — снова кричу я. — ТАЩИ СЮДА СВОЙ ГРЕБАНЫЙ КРЕВЕТОЧНЫЙ ЧЛЕН, ЧТОБЫ Я МОГЛА ВЫБИТЬ ВСЕ ДЕРЬМО ИЗ ТВОЕЙ ТУПОЙ ЗАДНИЦЫ, ТЫ, БОЛЬШАЯ ДЕРЬМОВАЯ, ВОНЮЧАЯ ВАФЛЯ, ЛЕНИВЫЙ ЖИРНЫЙ УБЛЮДОК.

Крик Фелисити разносится по подвалу, эхом проносясь по комнате и заставляя меня вздрогнуть, когда Ариана смеется. — Ты, блядь, сама напрашиваешься, тупая сука.

Старая деревянная дверь наверху лестницы с грохотом открывается, и я с ухмылкой оглядываюсь на Ариану. — Смотри и наблюдай, как это делается, — говорю я ей. — Но, чтобы внести ясность, я ухожу отсюда и забираю ее с собой, но ты, ты будешь гнить здесь, пока от тебя не останется ничего, кроме кучи костей, которые обглодают крысы.

Охранник, который вытащил меня из багажника Джованни, уже стоит на верхней ступеньке лестницы. Его жесткий взгляд устремлен на меня, пока он спускается, явно зная, что череда оскорблений исходила не от кого-то другого. Старая ржавая лестница сотрясается под его весом, и как раз в тот момент, когда он спускается вниз и настигает меня, убийственный крик Фелисити проносится по подвалу.

Охранник резко разворачивается и ему предоставляется место в первом ряду на шоу ужасов, где инопланетный младенец просовывает головку сквозь плоть матери. Кровь хлещет отовсюду, и он отступает на шаг, не справляясь с ситуацией, но эта небольшая заминка - все, что мне нужно.

Протягивая руку сквозь решетку, я хватаюсь сзади за его рубашку и использую его инерцию против него, дергая его обратно к себе изо всех сил, что у меня есть. Он падает на спину и с громким стуком ударяется головой о металлические прутья, и я широко раскрытыми глазами наблюдаю, как он с тяжелым стуком падает на землю.

— Черт, — выдыхаю я, глядя на него сверху вниз. Я не ожидала, что это сработает, но, черт возьми, он недолго пробудет без сознания.

Не теряя ни секунды, я опускаюсь на колени и протягиваю руку между прутьями, ощупывая его липкое тело, пока мои пальцы не обхватывают ключи. Облегчение захлестывает меня, и я мечусь по своей камере, мои руки дрожат, когда я поспешно пытаюсь отпереть ее.

Дверь с грохотом отодвигается, и я съеживаюсь, моля Бога, чтобы другой мудак наверху решил, что звук издал его коллега, вошедший сюда, чтобы преподать мне урок.

Не сбиваясь с ритма, я мчусь через маленький подвал и вставляю ключ прямо в замок Фелисити, но, поворачивая ключ, я слышу голос в своей голове, говорящий мне, что это мой единственный шанс сбежать. Я бросаю взгляд в сторону винтовой лестницы, зная, что если я останусь и помогу Фелисити принять роды, у меня, возможно, больше никогда не будет такого шанса.

Черт.

Крик Фелисити разносится по подвалу, и я прерывисто выдыхаю. Если я убегу и брошу ее, брошу ребенка Романа, я никогда не смогу простить себя, поэтому вместо этого я распахиваю ее дверь.

— ВЫПУСТИ МЕНЯ, — зовет Ариана, стоя у решетки и вцепляясь в нее всем, что у нее есть. — ШЕЙН. ЧЕРТ. ПОЖАЛУЙСТА. КЛЯНУСЬ, Я СДЕЛАЮ ВСЕ, ЧТО ТЫ ЗАХОЧЕШЬ, ТОЛЬКО ВЫПУСТИ МЕНЯ. ПРОСТИ. ОН СОБИРАЕТСЯ УБИТЬ МЕНЯ ЗДЕСЬ, ВНИЗУ. ОТДАЙ МНЕ ЭТИ ГРЕБАНЫЕ КЛЮЧИ.

Игнорируя требования Арианы, я сосредотачиваю все, что у меня есть, на Фелисити, опускаясь на колени между ее ног. Я встречаюсь с ней взглядом, в то время как охранник остается без сознания позади меня. — У нас есть всего минута, прежде чем он проснется, — говорю я ей. — Сейчас или никогда.

Фелисити кивает, кажется, набравшись чуть больше смелости, когда она прислоняется к стене, садясь повыше, чтобы устроиться поудобнее. — Ладно, — говорит она сквозь прерывистое дыхание. — Мне нужно тужиться. Не урони его, ладно?

— Со мной твой ребенок в безопасности, — обещаю я ей, зная, что Роман надерет мне задницу, если этому ребенку будет причинен какой-либо вред, пока он на моем попечении.

Фелисити тянется вперед, ее руки хватаются за заднюю часть бедра, она делает судорожный вдох, а затем кричит, звук вибрирует прямо у меня в груди. Она тужится до тех пор, пока у нее не краснеет лицо, делает быстрый вдох и тужится снова. Слезы текут по ее лицу, и я чувствую себя беспомощной, отчаянно желая найти способ облегчить ей это процесс.

Ребенок на дюйм показывается, и мои глаза вылезают из орбит. — Срань господня, — выдыхаю я, глядя с благоговением, когда кладу руки ему под голову, не желая, чтобы он упал. — Он выходит. Продолжай. Ты сделаешь это. Он приближается!

Фелисити задыхается от счастья, на ее губах появляется болезненная улыбка, когда она делает еще один глубокий вдох и снова тужится, более чем готовая разорвать себя на части, если это означает возможность подержать на руках своего милого малыша. — Блядь, блядь, блядь, блядь, — кричит она, впиваясь ногтями в заднюю поверхность бедер.

Вся его головка показывается наружу, и я разинув рот смотрю на его маленькое личико, уставившееся на меня, когда волна облегчения захлестывает Фелисити. — Черт возьми, — смеюсь я, мое сердце колотится в груди, желая, чтобы я могла увидеть сходство между ним и его отцом, но в данный момент он просто красный и покрыт слизью. — Я вижу его. У него ангельское личико.

— Ангельское личико? — выдыхает она с обожанием в глазах, когда звук ее тяжелых рыданий разносится по камере.

— Да, — говорю я ей, не в силах отвести взгляд от великолепного малыша, новорожденного сына Романа. — Выход головки - это самое сложное, верно?

Она пожимает плечами. — Я … Я не… ААААА, — кричит она, когда у нее начинаются очередные схватки. Она снова тужится, и я беру ребенка в руки, помогая вытащить его плечи, и в тот момент, когда они освобождаются, все остальное его тело выплывает наружу, как мокрая сосиска.

Мои руки шарят по его скользкой, влажной коже, когда я устраиваю его у себя на руках и убеждаюсь, что он дышит. Я понятия не имею, что я делаю, но мой обширный опыт просмотра кино подсказывает мне, что он может закричать в любой момент. Улыбка расплывается по моему лицу, когда я смотрю на его красивые черты и замечаю, что этот парень будет чертовски разбивать сердца. Фелисити была права, это действительно мальчик, которым его отец будет очень гордиться.

Проходит секунда, затем другая, прежде чем его тихий крик заполняет камеры, и я поднимаю взгляд и встречаюсь с полными слез глазами Фелисити. — Вот, — говорю я, передавая его через ее ноги и помещая в ее ожидающие объятия. Она жадно берет его, плача счастливыми слезами облегчения, когда смотрит вниз на своего сына.

Я снимаю свою испачканную майку и протягиваю руку, предлагая ей ее в качестве одеяла, чтобы она могла завернуть в нее своего ребенка, и она с благодарностью принимает майку, потому что здесь нет абсолютно ничего, кроме ее собственного тела, которое она могла бы предложить в качестве защиты.

Фелисити тяжело дышит, когда я слышу, как охранник позади меня начинает шевелиться. Я оборачиваюсь, убеждаясь, что у нас еще есть время, и готовясь дать ему отпор, если это потребуется, но, когда я снова смотрю на Фелисити, ее лицо бледнеет. — Что-то не так, — бормочет она, хмуря брови и прижимая к себе ребенка чуть крепче.

Я смотрю поверх нее, пытаясь понять, о чем, черт возьми, она говорит, когда чувствую, как тепло разливается по моим коленям. Ужас пронзает мою грудь, когда я опускаю взгляд и вижу, что из нее льется кровь. Я судорожно хватаю ртом воздух. — У тебя кровь, — говорю я, в панике оглядываясь по сторонам, пытаясь понять, что, черт возьми, я должна сделать, чтобы помочь ей. — Здесь слишком много крови. Что мне делать?

Мои руки нависают над ней, замерзшей и дрожащей, кровь продолжает литься, а ее глаза затуманиваются. Мне сомкнуть ее ноги, надавить на живот? Где? Как ... что я должна сделать, чтобы остановить кровотечение? — Флик? — Я кричу, мои глаза широко раскрыты и в панике. — Что мне делать? Фелисити. ПОМОГИ МНЕ. Не засыпай. Я... я не знаю, что делать.

Ее тело расслабляется, и ребенок выскальзывает у нее из рук. — ФЕЛИСИТИ, — кричу я, хватаясь за него, когда он сползает из ее объятий. Я баюкаю его одной рукой, едва держась за него как следует, когда поднимаюсь в растерянности, мое отчаяние не помогает. Мой взгляд возвращается к Фелисити, и горячие, обжигающие слезы наполняют мои глаза. — НЕТ, — паникую я, ее веки тяжелеют, кровь продолжает течь. — Не уходи. Ты нужна ему. Просто потерпи еще немного.

Фелисити встречается со мной взглядом, когда до нее доходит суровая реальность. У нее ничего не получится, и что бы я ни делала, ничто, черт возьми, ей сейчас не поможет. — Скажи ему, что я сожалею, — выдыхает Фелисити, когда мои слезы льются рекой. — Не дай им навредить моему малышу.

Я качаю головой, острый комок встает у меня в горле. — Я не дам, — обещаю я ей, зная, что отдала бы свою жизнь, если бы это означало, что этот ребенок не попадет в руки Джованни. — Я найду способ вытащить нас отсюда. Я отвезу его домой к Роману. С ним все будет в порядке.

Глаза Фелисити расширяются от страха, ее руки снова тянутся к ребенку. — Нет, — паникует она. — Не к Роману. Куда угодно, только не туда.

Я качаю головой, не понимая. — Но Роман - его отец, — говорю я ей, не в силах понять, что на самом деле значит держать этого ребенка подальше от него, и, несмотря на ее желания, это просто не то, что я могла с ним сделать. — Он думает, что потерял этого ребенка. В течение нескольких месяцев это убивало его. Он никогда бы не причинил ему вреда. Роман был бы лучшим отцом, который может быть у ребенка.

Видя, что она слишком слаба, чтобы держать своего ребенка, я беру ее за руку и сжимаю, не желая, чтобы она чувствовала себя одинокой. — Я знаю, — выдыхает она, когда слеза скатывается по ее щеке, ее голос едва слышен как шепот. — Он был бы всем миром для Романа, но быть любимым Романом или кем-либо из них — значит прожить свою жизнь в страхе. Я не хочу этого для своего сына. Любовь к нему не принесла мне ничего, кроме боли и страданий. Мой сын, — рыдает она. — Он достоин большего.

У меня болит в груди, когда понимание прорывается сквозь меня, как никогда раньше, ее слова задевают меня слишком близко к сердцу. Она права. Каждое чертово слово верно. Быть любимой и обожаемой братьями ДеАнджелис - значит жить жизнью, полной душевной боли и страха, и хотя для нее это ужасно, для меня никогда не было ничего более волнующего.

Слезы текут по моему лицу, и я без сомнения осознаю, что не смогу уберечь это драгоценное дитя от его отца, поэтому я обещаю ей единственное, что могу. — Со мной твой ребенок будет в безопасности, — говорю я ей. — Клянусь, у него будет счастливая жизнь.

Фелисити испускает последний вздох, и все ее тело приваливается к стене, когда ее рука выпадает из моей. Всепоглощающее горе захлестывает меня, и болезненные рыдания вырываются из глубины моей груди, когда я держу ее новорожденного сына, плачущего у меня на руках.

Меня охватывает беспокойство. Как, черт возьми, я должна вытащить нас отсюда, не говоря уже о том, чтобы заботиться о нем? Все, что я знаю, это то, что, если я не заберу этого ребенка отсюда сейчас, у него не будет ни единого шанса. Рыдания вырываются из глубины моей груди, когда я осторожно укладываю его на живот матери. Он все еще связан пуповиной с ней, и, если я быстро что-нибудь не придумаю, нам обоим крышка.

Выбегая из камеры, я падаю рядом с охранником и начинаю ощупывать его тело. Он шевелится от моего прикосновения, и в тот момент, когда мои пальцы сжимаются вокруг ножа, я вскакиваю на ноги и сильно бью его по голове, убеждаясь, что он цел и действительно отключился.

Тяжело сглатывая, я возвращаюсь в камеру и делаю прерывистый вдох, надеясь, никоим образом не навредить ребенку. Я вытаскиваю резинку из своих растрепанных волос и туго завязываю ее вокруг основания пуповины, прежде чем взять нож и разрезать ее.

Ребенок плачет, и я засовываю нож за пояс брюк, прежде чем снова подхватить его на руки. — Прости меня, — шепчу я, слезы жгут мне глаза, когда я пытаюсь утешить эту милую маленькую душу. Затем, бросив последний взгляд на Фелисити, я прерывисто вздыхаю и поднимаюсь на ноги, зная, что в тот момент, когда я наконец вернусь к парням, мне придется объяснить все, что только что здесь произошло, и это сокрушит Романа.

Мои колени дрожат подо мной, и я поворачиваюсь, чтобы выйти из камеры, когда голос прорывается сквозь тяжелую тишину. — Куда, черт возьми, ты собралась? — Говорит Джованни, выходя из тени и направляясь ко мне, останавливая меня в камере своим большим телом.

Я тяжело сглатываю, крепче сжимая невинную жизнь в своих руках, и начинаю пятиться, боясь подпустить его еще ближе. Я вытаскиваю нож обратно, но против кого-то вроде него у меня нет ни единого гребаного шанса.

Джованни опускает взгляд на своего новорожденного внука и направляется к камере, его глаза темнеют от какого-то безумного плана, который он вынашивает. Он переводит свой тошнотворный взгляд на безжизненное тело Фелисити, распростертое на полу его грязной камеры. — Позор, — бормочет он, медленно возвращая свое внимание ко мне, даже не потрудившись взглянуть на оружие в моей руке. — А я то надеялся использовать ее против своего сына, но теперь у меня есть ты.

— У тебя ничего нет, — выплевываю я, и в этот момент его рука молниеносно поднимается и ударяет меня по лицу. Сила его удара отбрасывает меня к стене, и я вскрикиваю, когда он делает шаг ко мне, выхватывает нож и сжимает руку на моем горле, что в миллион раз хуже того, что когда-либо делали со мной парни.

Я хватаюсь за ребенка, крепко прижимая его к груди, страх охватывает меня, как никогда раньше, потому что теперь мне нужно защищать не только себя, но и этого ребенка.

Джованни не отпускает мое горло, продолжая сжимать его, а его глаза мерцают отвратительным весельем. Я чувствую, что мне не хватает кислорода, а руки слабеют с каждой секундой. Пройдет совсем немного времени, и я потеряю сознание или умру, а когда это произойдет, игра будет окончена.

Моя хватка на ребенке ослабевает, и я судорожно пытаюсь удержать его. Он быстро ускользает из моей хватки, я хватаю ртом воздух, но ничего не нахожу. Черные точки появляются в моем зрении, когда мои легкие кричат, требуя кислорода, а я не могу удержать ребенка. Он выпадает из моих рук, и я смотрю сквозь тяжелые веки, как Джованни ловит его и прижимает к своей груди, в его глазах плещется победа.

— Похоже, удача изменила направление, — говорит мне Джованни, указывая на кричащего ребенка, прижатого к его груди. — Посмотри хорошенько, мисс Мариано. Это величайшее оружие, которое ты когда-либо видела. Мои сыновья никогда не увидят, как оно грянет.

И вот так просто остатки моего кислорода сгорают, как бесполезное пламя, и мой мир погружается во тьму. Меня бросают на безжизненное тело Фелисити, и последнее, что я слышу, — это злобный смех Джованни, когда он захлопывает дверь камеры и запирает меня внутри, его смех разносится вверх по винтовой лестнице и выходит через парадную дверь, унося с собой кричащего ребенка и мой последний луч надежды.

Спасибо за чтение!

Если вам понравилось читать эту книгу так же, как мне понравилось ее писать, пожалуйста, оставьте отзыв на Amazon, чтобы сообщить мне.

Обзор HEATHENS смотрите здесь

СКОРО БУДЕТ!

СКОРО БУДЕТ!

ДИКАРИ — развращенные грешники (Книга 3)

Сделайте предварительный заказ SAVAGES здесь

Список воспроизведения

Список воспроизведения

Ссылка на Spotify —

https://open.spotify.com/playlist/54b9OopR3SzM1xQ6iscVtE?si=224a3ae7d6894e75

Следите за Мной

Следите за Мной

Страница в Facebook

www.facebook.com/SheridanAnneAuthor

Читательская группа Facebook

www.facebook.com/SheridansBookishBabes

Instagram

www.instagram.com/Sheridan.Anne.Автор

Другие серии Шеридан Энн

Другие серии Шеридан Энн

www.amazon.com/Sheridan— Anne/e/B079TLXN6K

www.amazon.com/Sheridan— Anne/e/B079TLXN6K

Новый Современный Роман для Взрослых

Сериал "Школа Брокен Хилл" | Хейвен Фоллс | Broken Hill Boys | Школа Астон Крик | Отвергающий рай | Мальчики зимы (RH) | Развратные грешники (RH)

Спортивный роман

Короли Денвера | Королевская семья Денвера | Защитник повстанцев

Современный Роман Автономный

Играй с огнем | До осени (Мир Счастливой Евы Альфа)

Паранормальный роман

Академия истребительниц [Псевдоним — Кэссиди Саммерс]