Сьюзен Фанетти "Солнце отца" Серия: Саги о женщинах севера (книга 4)

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления!

Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения.

Спасибо.

Перевод: DisCordia

Редактор: Eva_Ber

Обложка: Таня Медведева

Оформление:

Eva_Ber

Примечание: смерть второстепенных персонажей.

ПРОЛОГ

ДОЧЬ

ДЕВОЧКА, КОТОРОЙ ОНА БЫЛА

Шесть лет

Когда корабли вошли в гавань, Сольвейг выбежала в передний край толпы и протиснулась между своей бабушкой и Хоконом, своим братом.

— Успокойся, дитя, — сказала бабушка, зачесывая назад выбившуюся из косы Сольвейг светлую прядь и заправляя ее обратно. — Ты всегда оказываешься не там, где нужно. И где ты была на этот раз?

— У кошки Хельги родились котята!

Она любила котят. И щенков. И козлят. И всех детей животных. Но котята были лучше всех.

Бабушка покачала головой.

— И неужели котята — такая редкость, что ты готова пропустить возвращение своих отца и матери из похода? Две кошки твоей матери успели окотиться, пока их не было. У нас много котят.

— Дагмар. Что-то не так. — Бьярке, стоявший по другую руку от бабушки Сольвейг, заговорил, его голос был низким и мрачным, как ночной гром. В его тоне было предчувствие, которое поняла даже Сольвейг — даже Хокон, который был на год ее младше; его рука схватила руку Сольвейг и сжала.

Она перевела взгляд на приближающиеся корабли, которые уже подошли достаточно близко, чтобы опустить паруса и перейти на весла, и попыталась увидеть то, что мог видеть Бьярке. Их мать и отец покинули Карслу надолго, подумала Сольвейг, но не слишком надолго; лето все еще было теплым и ярким. Они отправились в набег в далекое место под названием Англия.

Ее отец был ярлом Карлсы. Он оставил Бьярке, своего хорошего друга, присматривать за Карлсой, а их мать оставила свою мать присматривать за их детьми.

Их отец совершал набеги каждый год, иногда по нескольку раз, но это был первый раз в жизни Сольвейг, когда их мать тоже уплыла с ним. Она была Бренной Оком Бога, великой защитницей, и скальды рассказывали много историй о ней — и об отце Сольвейг, Вали Грозовом Волке. Они оба были легендами.

Но для Сольвейг они были просто ее матерью и отцом. Она скучала по ним, когда они уезжали, и была рада, что они возвращались. Но что-то было не так. Она не понимала, что именно, за исключением того, что обычно, когда воины Карлсы возвращались домой, люди шумели и радовались. Так и было, когда она выбежала из дома Хельги, чтобы подождать на причале. Но теперь все притихли. По собравшейся толпе прокатилось тихое бормотание; Сольвейг попыталась раскрыть уши и услышать, о чем говорят люди. Позади нее говорили две женщины, и она повернула голову, чтобы сосредоточиться на них.

— Где он?

— Он всегда стоит на носу, но я его не вижу. Где она?

— Неужели боги забрали их обоих сразу?

— Так и должно быть, возлюбленные должны уходить вместе... Ох, я надеюсь, что они живы. Они слишком молоды. Их дети...

— Ойм! Хватит! — бабушка Сольвейг повернулась к женщинам, и те тут же замолчали. Затем повернулась к Сольвейг и снова наклонила голову. — Не обращай на них внимания, дитя.

Ее рука, прижатая к щеке Сольвейг, дрожала, как будто бабушке было холодно. Или от испуга.

Сольвейг не знала, о ком они говорили. Поэтому она сделала то, что сказала ее бабушка, и перестала раздумывать о словах женщин. Ее взгляд искал отца и мать на приближающихся кораблях. Ее отец обычно стоял впереди, сразу за головой дракона, но на этот раз там никого не было.

Люди на кораблях тоже вели себя тихо. Обычно люди на берегу окликали налетчиков, и налетчики вопили им в ответ. Обычно шума было гораздо больше.

Сольвейг начала понимать, что что-то не так было с ее отцом. Налетчики были воинами, отправлявшимися сражаться за сокровища, честь и славу — и истории, которые должны будут рассказываться в сагах. Много, много раз Сольвейг наблюдала, как ее мать, отец и другие воины Карлсы упражнялись в бою с мечами, топорами, копьями и щитами, чтобы воевать со слабыми людьми других миров.

Она не видела ни отца, ни мать. Корабли уже подходили к причалам, а она их не видела. Сольвейг отпустила руку бабушки и руку брата и пошла вперед.

— Сольвейг! — позвала ее бабушка, но она двинулась вперед, охваченная ужасным любопытством.

Ее мать была там; она сидела, а теперь поднялась на ноги. Сольвейг увидела ее светлые волосы, заплетенные в знакомые косы, и с облегчением бросилась бежать к ней — как раз в тот момент, когда мужчины выскочили на берег, чтобы пришвартовать первый корабль.

Плечо и шея ее матери были обмотаны грязными бинтами, рука была привязана к боку. Она пострадала во время налета. У нее было много шрамов, но Сольвейг никогда раньше не видела, чтобы она была ранена.

— Мама!

Ее мать подняла глаза. Гнев и усталость искажали ее лицо, и Сольвейг почувствовала настоящий страх, хотя еще не понимала его причину.

Как раз в этот момент бабушка подошла к ней и обхватила рукой ее запястье, удерживая на месте. Оттащив Сольвейг от причала, она крикнула:

— Бренна. Дочь, ты в порядке? Тебе что-то нужно?

Ее мать ответила слабой усталой улыбкой, но не двинулась с места. Она повернулась и снова посмотрела вниз, и Сольвейг наконец увидела, что на самом деле было не так.

Не ее мать была тяжело ранена в этой битве. Ее отца, ее могучего отца, привязанного к носилкам, подняли и перенесли на пирс шестеро рослых мужчин. Он не двигался. Его глаза были закрыты. Его грудь была обнажена, если не считать окровавленных, грязных бинтов. Его кожа была блестящей и серой.

Странный гул — «ох-х-х» пронесся по толпе, когда люди, несшие отца Сольвейг, поднялись на пирс, и люди на берегу увидели носилки. А потом все звуки, казалось, стихли.

Сольвейг стояла в тишине и смотрела, как мужчины несут ее отца в большой зал. В животе у нее было странное ощущение, как будто что-то маленькое и хрупкое внутри нее свернулось и умерло.

— Пойдем, дочь.

Она почувствовала руку матери на своей голове и посмотрела в прекрасное лицо, которое любила больше всего на свете, если не считать еще одного.

— Папа отправился в Валгаллу?

Усталость в глазах ее матери сменилась чем-то похожим на боль, но затем Бренна улыбнулась и убрала непослушную прядь волос с глаз Сольвейг.

— Нет, Сольвейг. Он самый могущественный из людей, и он жив. Теперь Фрида и боги должны помочь ему выздороветь. Привет, Хокон. Я так сильно скучала.

Она погладила брата Сольвейг по голове, затем наклонилась и подняла маленькую Илву, самую младшую из них, своей здоровой рукой. Обернувшись к своей матери, Бренна заговорила:

— Нам нужна Фрида, мама. У него сильная лихорадка, и он уже несколько дней не просыпается.

— Она была на пирсе, ждала Яана. Она уже в зале.

Мать Сольвейг кивнула и направилась по уступу в сторону холла, держа Илву на руках. Ее бабушка и брат пошли за ними. Сольвейг стояла и смотрела на пустеющий корабль. Все были счастливы, когда отряд отправился в поход. Все в Карлсе были счастливы, когда увидели возвращающиеся корабли. Теперь всем было грустно.

Ее отец был Грозовым Волком. В легендах говорилось, что он сражался с Эгиром (прим. — ётун мирового моря, Эгир состоит с богами-асами в дружественных отношениях: он приглашает их к себе на пир и сам их посещает. В поэзии является описанием или олицетворением спокойного моря, владыкой моря), и победил. Он бросил вызов самому Тору и выжил. Он был разрублен надвое в бою и собрал себя воедино, чтобы сражаться дальше.

Ее отец отрицал все это, говорил, что это выдумки, но Сольвейг верила. Она никогда не слышала, чтобы ее отец болел. Он был большим, сильным и свирепым. Он был добрым и теплым. Он был могущественнейшим из мужчин, а ее мать была могущественнейшей из женщин. Все знали, что боги благоволят им. Как они могли быть ранены?

Она не понимала. Ее голова наполнилась шумом, похожим на гром Тора, а грудь, казалось, сдулась и сжала сердце.

— Сольвейг! Идем! — бабушка протянула ей руку.

Сольвейг побежала прочь.

Десять лет

Гетланд был гораздо больше Карлсы, и Сольвейг всегда чувствовала себя маленькой и совсем не такой храброй, как обычно, в дикой городской суете. Особенно сейчас, когда здесь гостили люди издалека: друг ее родителей Астрид и ее муж Леофрик. Он был принцем, что делало Астрид принцессой. Когда-нибудь они станут королем и королевой Меркурии.

Меркурия. Королевство в Англии. Сольвейг помнила, что ее отец чуть не погиб во время налета на Меркурию, а мать была тяжело ранена. Она помнила боль неудачного набега; Карлса потеряла много воинов. Они долго думали, что и Астрид мертва. Она не помнила всего, но знала достаточно, чтобы не понимать веселья, которым были встречены Астрид и ее муж. Они оставались друзьями, даже после всего, что произошло.

Ее отец и ярл Леиф однажды отправили огромный флот обратно в Меркурию, чтобы начать войну — и вернулись, заключив союз с людьми, которые чуть не погубили мать и отца Сольвейг.

Она много раз видела подобное в большом зале Карлсы. Ее отец хотел, чтобы бывшие враги становились друзьями. Он верил, что в дружбе больше силы, чем в войне.

Ее мать не всегда соглашалась. Много раз Сольвейг тихо лежала в своей постели, притворяясь спящей и слушая, как ее родители спорят по поводу принятых в зале решений. Она слушала, потому что хотела понять. Она была дочерью Грозового Волка и Ока Бога, ее жизнь была наполнена великими героями саг, людьми, которых коснулись боги, и она хотела знать все, что могла, чтобы, когда придет время, смогла занять свое место среди них.

— Их корабль такой огромный, — сказал Магни, растягиваясь на животе рядом с ней. — Я хочу такой же, когда вырасту.

Сольвейг закатила глаза. Магни был единственным живым сыном ярла Леифа и его жены Ольги. Он был почти на год младше ее и все еще был ребенком, которому еще многому предстояло научиться. Ему нужно было слушать лучше.

— Наши корабли намного величественнее. Он слишком большой и слишком глубоко сидит в воде и может плавать только в море. Наши корабли могут отправиться куда угодно.

— Но там есть даже комнаты. С кроватями.

— Комфорт — это для мягкотелых слабаков, а не для воинов. Вот почему мы во всем лучше их. Где Хокон?

Солвьейг огляделась; ей полагалось следить за братом, но ему наскучило наблюдать за залом, а ей нет. Ей нравилось подслушивать, когда взрослые не знали. Она научилась гораздо большему из того, что от нее пытались скрыть, чем из того, чему пытались научить.

Она слышала, как он уходил, но забыла об этом. Только они двое приплыли со своими родителями в этот раз. Илва, Агнар и маленькая Това остались дома с бабушкой. Хокон был следующим по старшинству. Ему было восемь лет, и он был достаточно взрослым и самостоятельным, даже если их мать так не считала.

— Гулла нашла его и отправила спать. Она и нас ищет, но я прошел через загон для коз, и она меня не заметила.

— Она не найдет нас здесь.

Сольвейг обнаружила эту щель под хранилищем для зерна, у стены большого зала, несколько лет назад. Она держала находку в секрете, пока Магни не решил узнать, куда она так часто исчезала. Когда он заявил, что Гетланд — его дом, а не ее, скрывать от него тайные места неправильно, Сольвейг заставила его поклясться нерушимой клятвой. Они порезали себе большие пальцы, смешали кровь, и Магни дал клятву никому не рассказывать о секрете.

А потом, уже следующим летом, он позволил Хокону последовать за ним, и ей пришлось заставить и своего младшего брата поклясться на крови. Магни не хотел, чтобы Хокон проследил за ним; он просто не заметил — и это было так глупо.

Мальчишки все были глупыми.

Она не была уверена, как такие болваны, как Магни и Хокон, могут когда-нибудь вырасти в великих людей, таких как их отцы. Это было им явно не по зубам. Почти так же не по зубам, как стремление Сольвейг стать похожей на свою мать.

Сольвейг оценивающе посмотрела на мальчика рядом с ней. Из того, что она слышала, она поняла, что его и ее родители хотели, чтобы они когда-нибудь поженились. С тех пор как она услышала это во время их последнего визита в Гетланд, она пыталась представить себе свадьбу с Магни. Она знала его всю свою жизнь, и он ей очень нравился. Он не был виноват, что родился мальчишкой, а мальчишки — глупые.

На него было приятно смотреть — такой же высокий, как она, хотя и младше, с длинными светлыми волосами и темно-голубыми глазами, как у его отца. Он ей нравился. Но Сольвейг не могла представить, что будет делать с ним то, что делают взрослые мужчины и женщины — кряхтеть, стонать и потеть.

По правде говоря, она не могла представить, что будет делать это вообще с кем-нибудь. Она отвернулась от Магни и продолжила наблюдать. Это выглядело странным и неприятным, хотя и мужчины, и женщины, казалось, постоянно только об этом и думали. Ее родители точно думали. В большом зале уже было мало народу — люди расходились по домам, а те, кто остался — Астрид и ее муж, родители Магни, ее собственные, несколько других пар — закончили разговоры и расселись по парам. Она наблюдала через щель, как ее отец усадил мать к себе на колени и положил руку ей между ног с громким ворчанием.

Она не хотела такого. Чего она хотела, так это другого — того, как ее отец смотрел на ее мать через зал, когда она не знала. Сольвейг не понимала, что это был за взгляд, но он был... бесконечным. И совершенно откровенным. Она хотела, чтобы какой-нибудь мальчик смотрел на нее так. Даже если ей не суждено познать эту плотскую любовь, Сольвейг хотела бы, чтобы какой-нибудь мальчик смотрел на нее так, когда она поворачивалась спиной.

Или вот улыбка, которой улыбалась ее мать, когда слышала смех отца Сольвейг. Эта улыбка была такой же, как тайный взгляд ее отца. Каждый раз, когда она это видела, в груди у нее становилось тепло и хорошо.

В эти моменты, а не в моменты их дикого ворчания и потения, Сольвейг видела любовь родителей друг к другу. Это было то, чего она хотела. Когда-нибудь. Когда она будет достойна такой любви.

— Ох, — тихо простонал Магни рядом с ней. — Я не хочу на это смотреть. Пойдем к воде. Я хочу взглянуть на корабль.

— Как ты думаешь, почему они так часто это делают? — спросила Сольвейг, игнорируя его предложение и его глупую одержимость английским кораблем.

— Эрик говорит, это как будто чесотка. Он говорит, что можно и себя так почесать.

— Кто такой Эрик?

— Ему двенадцать лет, — ответил Магни, как будто этого было достаточно.

Но, возможно, так и было. Двенадцать лет прошло с момента его рождения. Некоторые мальчики в этом возрасте получали наручные кольца и становились мужчинами. И даже брали жен.

— Ты когда-нибудь делал это?

Он скорчил гримасу и покачал головой.

— Ты?

— Нет. — Она снова посмотрела на Магни и подумала, а не стоит ли им попробовать.

— Ты хочешь? — спросил он, прежде чем она приняла решение.

— А ты?

Его плечи поднялись почти до ушей.

— Возможно, это приятно.

Сольвейг сомневалась в этом. Но кивнула.

— Хорошо. — Она наклонилась к нему и поджала губы.

Магни наклонился к ней, и их губы соприкоснулись. От него приятно пахло, как от костра и козьего загона. Его губы были теплыми и сухими, напряженными и какими-то сморщенными. Его дыхание щекотало ее щеку.

Это не было неприятно. Или приятно. Или вообще как-нибудь. В их клятве на крови было больше чувства, чем в этом.

Сольвейг не знала, что делать дальше, поэтому отстранилась. Она потерла губы; они покалывали.

Магни тоже потер губы.

— Теперь мы можем пойти посмотреть на корабль?

Испытав облегчение от того, что эксперимент закончился, и более чем когда-либо уверенная в том, что что бы ни нравилось их родителям в их близости, это было не для нее, Сольвейг вздохнула и отодвинулась от стены.

— Он не так хорош, как наши корабли. Пойдем, я тебе покажу.

Тринадцать лет

Сольвейг уставилась в небо: безоблачное полотно ярко-синего цвета, растянувшееся от горизонта до горизонта. Внизу, под ними, Карлса была тихой. Веселье после ухода налетчиков продолжалось долго, и оставшиеся не спешили начинать следующий день.

Время менялось, когда люди уходили в поход, и не только потому что оставшиеся напивались и болели похмельем. Темп жизни в городе замедлялся до вялости; решались только самые важные дела. Казалось, все замирало в ожидании.

С тех пор как ее отец вернулся домой привязанным к носилкам, Сольвейг постоянно испытывала тревогу, когда он уплывал. В тот день она потеряла веру в то, что он силен, как бог. Он был всего лишь мужчина. Великий человек, один из самых сильных, но всего лишь мужчина, и его можно было отнять у нее.

Ее беспокойство было сильнее, когда мать оставалась дома, как в этот раз. Ее отец рассказывал много историй о том, как ее мать спасала его. Он часто говорил, что его жена — часть его самого. Ему было нужно, чтобы она была рядом. Но младшая сестра Сольвейг, Хелла, совсем еще младенец, маленькая и хрупкая, заболела, так что ее мать осталась в зале, ухаживая за ней, а отец поехал один.

— Когда мы поженимся, ты станешь жить в Гетланде или я переберусь жить сюда?

Они с Магни лежали на травяной подушке на опушке леса Верджанди. При этих словах Сольвейг повернула голову и изучила профиль своего друга. Его щеки все еще оставались гладкими, но лицо изменилось с тех пор, как она видела его в последний раз. Он стал более коренастым, более мужественным. И был очень похож на своего отца.

— Кто сказал, что мы должны пожениться?

По правде сказать, все так говорили. Да и сама Сольвейг думала об этом. Это не было неприятно, и иногда она долго размышляла, как это будет. Иногда что-то внутри нее сжималось и болело, и тогда все, о чем она могла думать, был Магни

Он повернулся и встретился с ней взглядом. Его глаза были голубого цвета, темнее, чем у нее, больше похожие на море, чем на небо.

— Все. Ты хочешь сказать, что мы не поженимся?

Она пожала плечами и снова повернулась к небу. Орел пролетел по гладкой синеве небосклона, а затем нырнул вниз, и ей не нужно было поднимать голову и наблюдать, чтобы понять, что он вытащил рыбу из воды под скалой, на которой они лежали.

— Я хочу сказать, что когда мы поженимся, и где и если поженимся — это только наше дело, ничье больше.

Его рука легла на ее руку, лежащую на траве, и он сжал ее. Сольвейг почувствовала новое кольцо на руке Магни, полученное всего несколько недель назад, когда он дал клятву верности своему ярлу и отцу. Она ненавидела эту извивающуюся золотисто-серебристую ленту, но не за то, что она говорила о нем, а за то, что отсутствие ее говорило о ней.

В Карлсе, как и в Гетланде, женщинам не дарили наручных колец. Они клялись в верности и сражались бок о бок с мужчинами на равных, но им знак их верности был не положен. Сольвейг любила безделушки и украшения, но не из-за их блеска она завидовала кольцу Магни.

Она не хотела быть другой.

Магни носил это кольцо на руке, и теперь все, кого он встречал, знали, что он мужчина и его сочли достойным. Сольвейг придется доказывать свои заслуги каждый день.

Она попыталась вырвать свою руку из его, но он крепко держал ее. Он стал выше ее с тех пор, как они виделись в последний раз, и сильнее.

Магни повернулся на бок, все еще держа ее за руку, и посмотрел на нее сверху вниз. Его длинные волосы спадали с плеч и затеняли лицо. Их концы касались ее шеи.

— Я хочу жениться на тебе, Сольвейг. Не из-за воли наших родителей. А потому что хочу сам.

Волнение, которое Сольвейг иногда чувствовала, вдруг превратилось в спазм, и у нее заболела грудь. Но она хотела большего, чем Магни. Она только начала боевые тренировки, пока еще деревянными мечами. Она хотела обрести свою честь и заставить своих родителей гордиться ею. Если девочки ее возраста выходили замуж, они уже скоро распухали от рождения детей и проводили свою жизнь, гоняясь за ними и за цыплятами.

Ее мать вышла замуж гораздо позже, после того, как создала себе имя. Ее отец был еще старше. Она подождет с любовью. Сначала она должна завоевать себе имя.

— Мои мать и отец — легенды. Я — их дочь. Пока я никто, я не могу быть достойна их. Это все, что имеет значение, — я должна стать достойной своих отца и матери. Я не выйду замуж, пока не напишу свою историю, и она не засияет рядом с историей моих матери и отца.

Ее голос дрожал, и она прочистила горло, чтобы избавиться от слабости. Она чувствовала себя странно беззащитной, и это заставляло ее нервничать. Она только что призналась в чем-то... и не совсем понимала, в чем.

Выражение лица Магни изменилось, и Сольвейг увидела в нем жалость — и поняла, что обнажила в себе что-то некрасивое и слабое. Она резко дернулась и высвободила руку, отталкивая его. Потом села и повернулась, увеличивая расстояние между ними и глядя прямо на него.

— Если ты скажешь кому-нибудь хоть слово об этом, я убью тебя.

Магни поднял руки, словно защищаясь от удара.

— Я храню твои секреты, Сольвейг. Всегда.

Он хранил, но она не успокоилась.

— Поклянись.

— Я клянусь. — Он вытащил свой короткий клинок из-за пояса. — Я поклянусь кровью, если тебе нужно.

Они дали много таких клятв, и у обоих были шрамы от порезов. Большинство из клятв были детскими, требующими только торжественности крови, но сейчас кровь была важна, даже если Сольвейг не была уверена, почему.

— Да. Кровью.

Не моргнув глазом, Магни провел кончиком лезвия по ладони. Она взяла у него лезвие и сделала надрез на собственной ладони. Укус боли был мягким и знакомым. Они сложили ладони вместе.

— Я, Магни Леифссон, — его голос всегда становился глубже, когда он произносил слова, которые считал важными, — Клянусь тебе, Сольвейг Валисдоттир, не передавать слов, которые мы говорили здесь, ни одной живой душе, и не делиться их значением ни с одной живой душой. Клянусь своей кровью и своей честью.

— Поклянись и на своем кольце тоже, — добавила она после паузы, изучая солнечный блеск его новой безделушки.

— Я клянусь своим кольцом.

Удовлетворенная, она попыталась отпустить его руку, но он снова удержал ее.

— Я буду ждать, Сольвейг. Я женюсь на тебе, когда ты захочешь.

Пятнадцать лет

— Подними его.

Мать Сольвейг ухватила свой меч и подняла его перед собой, направив прямо на богов.

На самом деле это был не ее меч. Ее настоящий меч был легендой. Она пользовалась им во время многих великих набегов и убила сотни мужчин и женщин. Она никогда не называла его имени, но все, кого знала Сольвейг, называли его Клинком Ока Бога.

Глаза ее матери не были похожи на глаза других людей. Они были разного цвета. Один был голубым, более светлого оттенка, чем у Сольвейг, у которой были глаза ее отца. Другой, однако, был всех цветов в мире, и через него проходили коричневые линии, будто рисунок дерева с корнями.

Иггдрасиль. Люди говорили, что этот глаз принадлежал самому Одину. Это был тот самый глаз, которым он пожертвовал, чтобы обрести всю мировую мудрость. И Бренна была известна и почитаема во всем их мире как Око Бога.

Она говорила, что это была выдумка, как и все истории о ней и истории об отце Сольвейг. Но Сольвейг внимательно слушала, куда бы ни пошла. Она смотрела и видела. И она думала о том, что слышала, и о том, что видела.

Она думала, что эти легенды — настоящие, независимо от того, насколько они правдивы. Легенда — вот что действительно имело значение.

В вере в них была правда, и в том, что они рассказывали, была магия. Сольвейг не знала, был ли чудесный правый глаз ее матери тем самым глазом Одина. Она не знала, почему он не может им быть. Но она знала, что ее мать была великим воином.

Ее мать хотела благоговения и страха — но перед собой, а не перед своим глазом. Сольвейг думала, что это одно и то же. Люди знали Бренну как могущественную Деву-защитницу, но верили и в то, что ее глаз обладает силой. Как бы они ни пришли к этому, благоговение и восхищение, которые они испытывали к ней, были настоящими.

То же самое относилось и к отцу. Он говорил, что великие истории о нем на самом деле были рассказами о его спасении. Он не сражался с Эгиром, ётун просто выплюнул его из моря и спас. Он был тяжело ранен в бою, почти разорван надвое — и у него был длинный широкий шрам на спине, чтобы доказать это, — но в тот день он упал на землю только для того, чтобы больше не сражаться, и он бы умер прямо там, если бы мать Сольвейг не спасла его. Скорбя о потере своего сына, старшего брата Сольвейг, который умер в день его рождения, он бросил вызов Тору, но Тор проявил милосердие и оставил его в живых.

Сольвейг видела, что отец говорит правду, но почему она не могла быть той правдой, которую видели люди? Люди говорили свою правду. То, что произошло, было не так важно, как то, что из этого получилось.

А еще они говорили, что его сердце было пронзено копьем, но он не упал, и что его сердце само вытолкнуло копье из раны. Сольвейг знала факты — она живо помнила, как отца уносили со скейда на носилках, его душа была всего в нескольких шагах от дверей Валгаллы. Это было одно из ее самых ярких ранних воспоминаний. Многие из людей, что теперь рассказывали историю могучего сердца Вали Грозового Волка, были там в день, когда его унесли с корабля. Многие видели, когда он был ранен. Они знали факты, и все равно рассказывали легенду. Факты были одним, но правдой была именно она.

В отца попали три толстые стрелы. Одна из них попала ему в сердце, и раны загноились еще до того, как его доставили домой. Он чуть не умер. Часто, в те недели, когда он лежал без чувств, они думали, что он не выживет.

Но он выжил и полностью выздоровел, если не считать новые шрамы на его широкой груди. И это была настоящая легенда. Снова и снова Вали Грозовой Волк получал раны, которые убили бы любого смертного, и снова и снова он выздоравливал и становился так же силен, как раньше. Вот что было правдой.

Его сердце оказалось достаточно сильным, чтобы вытолкнуть копье. Его тело было достаточно сильным, чтобы вынести такую рану. Его воля была достаточно сильной, чтобы сразиться с богами. Это была правда, о которой рассказывали легенды.

— Подними меч, дочь. Начнем заново.

Клинок Ока Бога висел в ножнах в большом зале, рядом со щитом Бренны. Но тусклое железо тренировочного меча, который держала ее мать, казалось легендарным в ее руках.

Сольвейг уставилась на кусок железа, который мать выбила у нее из рук. Ее ждал настоящий клинок, тот, который ее отец подарил ее матери на их свадьбе. Придет день, когда она будет достойна владеть этой сверкающей вещью. Но не сейчас. Пока она не могла удержать даже этот кусок металла. Ее ладони и пальцы все еще болели и дрожали от силы удара матери. Ей потребовалась вся ее концентрация, чтобы не затрясти руками от боли.

Она была дочерью двух легенд, и ничего на свете не хотела так сильно, как быть достойной их историй.

Стоя перед матерью, чувствуя, как боль поет в ее руках, Сольвейг пока не чувствовала себя достойной чего-либо.

— Подними его, мое солнце.

Тень ее отца упала на Сольвейг и тупой клинок, который она еще не успела поднять. Должно быть, отец вышел из зала, чтобы посмотреть на ее унижение.

Она сделала, как он сказал. Когда Сольвейг выпрямилась и сжала руку на рукояти тренировочного меча, отец шагнул ей за спину и обнял ее, сжимая в своей ее руку с мечом и прижимая к телу локоть ее руки со щитом. Его оружием были топоры, а не меч, и он не сражался ни щитом, ни доспехами, но хорошо знал, как обращаться со всеми инструментами воина. Он был берсеркером Ульфхеднара — самым свирепым и смелым из всех воинов.

Увидев отца, ее мать расслабилась и опустила свой тупой меч острием вниз.

В объятиях отца, ничтожная по сравнению с его телом, Сольвейг чувствовала себя сильнее, как будто часть его легендарной мощи проникла в нее через его прикосновение.

— Всегда держи в поле зрения местность вокруг себя. Спереди, сзади и по бокам. Никогда не обнажайся перед врагом. Защищай свое тело от шеи до бедер. Всегда разворачивай свой щит лицом к противнику и крепко держи его.

Отец поднял ее руку со щитом и поставил ее так, как надо, толкнув ее плечом вниз и внутрь.

— Наноси удар сбоку. У тебя не выбьют из рук меч, если противник не ударит тебя по нему. Отойди в сторону и толкнись вот так.

Он передвинул тело Сольвейг вбок, а затем вперед, опустив ее руку с мечом вниз и поперек, чтобы рассечь воздух. И еще три раза.

Сольвейг почувствовала, как он кивнул у нее над головой, а затем ее мать снова подняла меч и щит. Бренна атаковала, и отец передвинул руку Сольвейг так, чтобы ее щит принял удар. Он толкнул ее вперед, двигая рукой с мечом, и она впервые коснулась тела своей матери, полоснув своим безвредным лезвием по ее животу.

Ее мать улыбнулась, ее волшебные глаза сначала остановились на Сольвейг, а затем поднялись, чтобы задержаться на ее лице отца. Двигаясь, как вода, ее мать отступила назад и снова атаковала, и отец Сольвейг помог ей блокировать удар.

Все это было медленно и грациозно, больше похоже на танец, чем на драку, но позволяло Сольвейг понять, что она должна видеть, чувствовать и делать.

Она расслабилась и наслаждалась танцем, позволяя своим родителям, Грозовому Волку и Оку Бога, показывать ей эти шаги любви и войны, и на сей раз впервые почувствовала, что когда-нибудь может стать Девой-защитницей, достойной своего происхождения.

1

Сольвейг завизжала и прыгнула вперед, перепрыгнув через тело франкского солдата, который только что пал от ее меча. Земля вокруг нее была усеяна телами. Жидкий жар, который всегда наполнял ее суставы и мышцы в бою, пульсировал и нарастал. Ее мать описывала это чувство как жажду крови. Боевую ярость.

Силу.

Франки были одеты в блестящие доспехи с головы до ног, так что едва ли походили на людей. Было трудно нанести смертельный удар по закованному в металл человеку, нужно было быть очень точным; но тот же металл, который защищал их, делал их медленными и слепыми. За три года набегов Сольвейг хорошо научилась использовать недостатки доспехов, и смогла найти возможность нацеливать свой меч на щели и стыки в них.

Некоторые из ее друзей и сами стали носить некое подобие доспехов. Оно было сделано из звеньев, называемых кольчугой, и кузнецы Гетланда обработали ее так, чтобы она была легкой и не стесняла движений. Сольвейг предпочитала свободу кожаной одежды, но ее мать теперь всегда носила кольчугу — по настоянию отца. Год назад она получила удар ножом в живот и чуть не умерла.

У Сольвейг было пятеро братьев и сестер, трое из которых были еще достаточно малы, так что теперь их мать носила кольчугу.

Старшие из ее братьев и сестер, Хокон и Илва, сражались вместе с Сольвейг и их родителями здесь, во Франкии.

— СТЕНА!

Охваченная боевой яростью, Сольвейг услышала крик своего отца откуда-то издалека — слишком далеко, чтобы его можно было понять. Она искала глазами схватку, но ее не было. Все воины вокруг были мертвы.

— Сольвейг! Быстро! Ко мне, мое солнце!

Услышав, как ее отец произнес это ласковое слово, она повернулась к нему и увидела еще одну волну франков, несущуюся на них через поле. Только сейчас Сольвейг, наконец, осознала, зачем ее отцу была нужна стена. Перепрыгивая через тела павших, она побежала к отцу. Ее мать, брат и сестра, Магни и все налетчики тоже побежали к ее отцу и Леифу.

Все они знали, что делать, и были готовы, когда Леиф повторил крик ее отца:

— СТЕНА!

Щиты поднялись, закрыв налетчиков массивным дубовым барьером. Незащищенные берсеркеры и ее отец среди них заняли позицию, готовые выпрыгнуть. Когда воины франков приблизились, и их закованные в металл ноги загрохотали по земле, отец Сольвейг крикнул:

— К ПЛЕЧУ!

Все как один, налетчики уперлись ногами в землю, а плечами — в щиты и встали, готовые противостоять удару.

Солдаты франков, казалось, почти отскочили от объединенной силы щитов и воли, но тут же снова надавили, их металлические щиты прижались к стене из дерева. Отец Сольвейг с громким ревом выпрыгнул из-за стены и убил солдат, которые пытались перелезть через стену. Его топоры описывали огромные дуги и окатывали налетчиков кровавым дождем.

Когда давление на стену стало невыносимым, Леиф крикнул:

— ОТКРОЙСЯ! — и они раскрылись, позволяя солдатам врага падать в гущу войска, друга на друга, обреченным на гибель в этой давке среди врага.

Леиф крикнул:

— ЗАКРОЙСЯ! — и стена закрылась.

У тех, кто оказался в ловушке, не осталось никаких шансов на борьбу. Сольвейг подняла свой меч вверх, пробив доспехи воина, и увидела в его глазах потрясение оттого, что его убила женщина.

Христианские солдаты всегда атаковали вот так, в блестящих доспехах, рядами, линиями и упорядоченными волнами, и всегда налетчики убивали их. Сольвейг слышала истории о неудавшемся налете, о том, который нанес шрамы обоим ее родителям и чуть не отправил ее отца в Валгаллу, о том, который в конечном итоге закончился их союзом с английским королевством Меркурия, и она много раз слышала, что солдаты Меркурии сражались по-другому — как налетчики, а не как христиане.

Но она совершала набеги только во Франкии, и эти солдаты всегда выстраивались в красивые ряды, чтобы умереть. Она не знала неудачных набегов.

Солдаты врага начали обходить стену из щитов, и груда тел стала слишком большой, чтобы ее удерживать, поэтому Сольвейг не удивилась, услышав, как ее отец крикнул:

— ОТПУСТИТЬ! — и стена распалась.

Она была рада; стена была эффективной, но в таком бою не было танца. Она предпочитала быть свободной, двигаться, искать и находить свой путь в бою.

Она сделала это и сейчас, увернувшись от клинка солдата и вонзив свой меч ему под мышку. Это был не смертельный удар, но он вывел из строя его руку с оружием, так что Сольвейг смогла прикончить его следующим ударов.

Рев рядом с ней привлек ее внимание. Это был Магни: полоснув своего противника по лицу, он ударил его в живот и выпотрошил. Солдат все еще стоял, когда его внутренности кучей выплеснулись на землю, а затем опустился на колени и упал лицом к ногам Сольвейг.

— Эй, это было мое убийство!

Магни ухмыльнулся и покачал головой. Сольвейг, возможно, ударила бы его своим щитом, если бы почти тут же их не атаковал другой солдат. Она оттолкнула Магни с дороги и рванулась вперед, отбросив солдата назад своим щитом, прежде чем тот смог взмахнуть мечом. Он споткнулся о свои тяжелые, обутые в металл ноги, и упал, приземлившись в кровавую грязь. Чтобы Магни не украл и это убийство, Сольвейг тут же вонзила свой меч в лицо франка.

Она высвободила свой клинок и с рычанием повернулась к сыну Леифа.

— Найди своих собственных франков!

Магни рассмеялся.

— Мертвый франк — это мертвый франк. Не нужно каждый бой превращать в соревнование.

Сольвейг открыла рот, чтобы возразить, что это он всегда так делал, но ее первые слова заглушил боевой клич матери, и они оба повернулись на звук. Бренна Око Бога стояла позади них, и она только что отрубила голову солдату, чей меч готов бы ударить Сольвейг. Он подобрался сзади, и ни она, ни Магни этого не заметили.

Голова в шлеме ударила Сольвейг в грудь с такой силой, что она выплюнула половину воздуха своего тела.

Мать Сольвейг обратила свой легендарный взгляд на нее и Магни.

— Хватит! Сейчас не время для ссоры!

Она резко повернулась, ища следующего противника, но в этот момент в войске франков раздался крик, и битва переломилась. Солдаты развернулись и побежали прочь, и Сольвейг поняла, что было объявлено об отступлении.

Налетчики опустили оружие и позволили противнику бежать; ни Леиф Олавссон, ни Вали Грозовой Волк не вели с собой людей, которые убивали ради убийства. Не было никакой чести в том, чтобы убить убегающего противника. Так что они просто стояли и наблюдали за отступлением.

Один из франков решил убить последнего врага, раз уж тот попался на пути, и замахнулся мечом на Магни. Тот вскинул щит, чтобы отразить удар, нацеленный ему в голову, и когда доспехи приподнялись, обнажая талию солдата, Магни нанес удар. Меч налетчиков был выкован для того, чтобы рубить, а не колоть, но при достаточной силе мог пронзить человека насквозь и убить его. Сольвейг сделала то же самое, когда вонзила свой клинок в лицо солдата; а теперь меч Магни прошел сквозь щель в доспехах на боку воина и вонзился в плоть. Клинок прошел сквозь ребра и, как Сольвейг могла догадаться, разрезал его сердце.

Солдат повис на мече, задыхающийся и потрясенный собственной смертью, кровь текла у него изо рта и по лезвию меча, и ее было много. Магни сбил с солдата шлем и схватил его за голову, удерживая одной рукой, чтобы высвободить свой меч. Потом разжал руку, и последний франк рухнул мертвым на мокрую землю.

Хокон подбежал к ним, ухмыляющийся и покрытый кровью с головы до ног. Его щека была разрезана — кровь, скорее всего, натекла из нее. Их мать уронила щит и схватила его за шею.

— Дай мне посмотреть.

Брат Сольвейг заерзал и оттолкнул ее.

— Все не так уж плохо. Мы идем дальше? Там должна быть деревня!

Леиф и их отец подошли к их группе. Их отец схватил Хокона за подбородок мощной рукой и оценивающе осмотрел его щеку.

— Иди к целителю.

— Но, отец, деревня!

— Нет, — ответил Леиф. — Сейчас мы продвинулись далеко вверх по реке, вглубь страны. Недалеко есть город. Христианские города означают богатых людей. Возможно, даже короля. Мы подождем и понаблюдаем за тем, что предпримут франки.

— Где Илва? — спросила мать Сольвейг. — Вали, она была рядом с тобой?

Отец Сольвейг кивнул.

— Она хорошо сражалась. Но ее не было рядом со мной, когда было объявлено отступление.

Илва была их третьим ребенком; ей было шестнадцать лет, и это был ее первый набег. Все в группе повернулись в разные стороны, чтобы осмотреть поле боя.

— ИЛВА! — закричали все разом. Другие налетчики услышали крик и тоже стали звать девушку.

Если бы она была на поле боя, и если бы она была способна откликнуться, она бы откликнулась. Но никто не отвечал.

Поиски становились все более отчаянными. Те, кто был способен двигаться и не помогал другим раненым, стали переворачивать тела в поисках дочери ярла.

И вдруг Сольвейг увидела щит, лежащий на земле у края груды тел.

Все налетчики Карлсы носили щит со знаком Вали Грозового Волка: красный глаз на синем поле. Щит Илвы ничем не отличался от других — за исключением того, что он был совершенно новым, ведь она отправилась в свой первый налет, и она была единственным новичком в отряде. Дерево было гладким, а цвета насыщенными, еще не стертыми ударами клинка, кровью и морской водой

Теперь он был забрызган кровью и усеян вмятинами, оставленными мечами, но его цвета все еще оставались яркими. Сольвейг схватила его и увидела, что его еще держит рука — рука ее сестры, торчащая из кучи мертвых тел.

— СЮДА! — крикнула она и упала на колени. — ОНА ЗДЕСЬ!

Сольвейг попыталась оттолкнуть тела, придавившие ее сестру, но неверно распределила силы, скользя на покрытой кровью и внутренностями земли, и смогла только встряхнуть их.

А потом над ней навис ее отец. Он заревел и разбросал кучу тел так легко, словно это была куча плавника.

Илва лежала в самом низу кучи. Ее нагрудник из кожи, сделанный, как и у Сольвейг, по образцу того, что давно носила ее мать, с узорчатым переплетением, был разрезан спереди. Ее внутренности блестели в ране, красные и влажные. И они шевелились.

Она была жива. Но Сольвейг могла сказать по зловонию, исходившему от сестры, невыносимому даже на этом поле смерти и тяжелых ран, что Илва вряд ли сможет прожить долго. Слишком многое в ней было разрезано.

Но она тоже была дочерью легенд. В истории их отца говорилось, что его нельзя убить. Возможно, то же самое относилось и к его детям.

Их отец опустился на колени у головы Илвы. Он осторожно поднял ее и положил себе на бедра, и ее глаза затрепетали и открылись.

— Папа?

Она уже много лет не называла отца этим именем. Это было детское слово, а Илва не хотела быть ребенком с тех пор, как родился Агнар. Она ненавидела быть третьей дочерью: слишком маленькой для старших сестры и брата, дочерью, которой нельзя делать то, что делают другие, дочерью, которую оставляют с малышами Агнаром, Товой и Хеллой.

Но в тонком голосе, произнесшем это детское слово, было не больше силы, чем в голосе умирающего младенца.

— Я здесь, маленький волчонок. Я здесь. Все хорошо.

Их мать опустилась на колени рядом с Сольвейг и, оттолкнув ее плечом, взяла Илву за руку.

— Мы должны отнести ее к целителю!

— Бренна.

Голос их отца охрип от горя, и он кивнул в сторону пропасти, которая открылась в груди их дочери. Пурпурно-розовые легкие виделись внутри грудной клетки, трепеща при каждом вдохе, а влажные кишки вылезли из раны и пролили свое содержимое внутрь и наружу.

— Смотри. Здесь уже ниче...

— Нет! Можно что-то сделать! Она дочь Грозового Волка!

Больше, чем ужас от раны Илвы, именно это: неприкрытый страх и горе их матери, заставили Сольвейг поверить в то, что ее сестра умрет. Бренна Око Бога была ласковой и любящей матерью, но ее любовь была сродни ее ярости. Даже у детей, которых она так нежно любила, она не терпела слабости. Не из-за страха, или неуверенности в себе, или нежелания выглядеть слабой. Сольвейг никогда раньше не видела свою мать испуганной, но сейчас Бренна была в ужасе.

— Я попаду... в Валгаллу? — спросила Илва своим тихим, угасающим голосом.

— Нет! Твое время не пришло! Твоя история еще не написана!

— Бренна! — рявкнул их отец, и мать замолчала.

Вали низко наклонился над дочерью, и его седеющая коса длиной до талии и толщиной с предплечье Сольвейг упала на обнаженное плечо. Он поцеловал Илву в лоб, проводя своей седой бородой взад и вперед по ее лицу, как делал часто, когда они были маленькими, чтобы заставить их хихикать. Бледные губы Илвы изогнулись в призрачной улыбке.

— Ты дочь Ока Бога и Дева-защитница. Сегодня ты сражалась, как сражалась твоя мать, и валькирии уже стоят здесь, рядом с нами, и ждут тебя, чтобы с честью проводить в Валгаллу. Ты будешь пировать в Валгалле с богами, и со своей бабушкой, великой Дагмар Дикое Сердце, и со своим дедушкой, Гуннаром Рыжебородым. Ты встретишь Торвальдра, своего старшего брата, которого боги так любили, что забрали его сразу же, как он сделал первый вздох. Ты будешь пировать, сражаться, любить и играть, а мы присоединимся к тебе, когда сможем. Ты будешь видеть любовь во всех мирах, Илва. Мой маленький волчонок.

Глаза Илвы закрылись, грудь приподнялась, легкие задрожали, наполняясь кровавым воздухом. Когда дыхание снова вырвалось, оно было громким, влажным и грубым. Предсмертным.

Она сделала еще два таких же вдоха, а потом настала тишина.

— Нет! — закричала великая Бренна Око Бога. — Нет! — Она выхватила Илву из рук ее отца и прижала ее к груди. — Нет! Вали, нет!

И Вали Грозовой Волк заключил в объятия свою жену и их мертвого ребенка.

Сольвейг опустилась на колени там же, где стояла, ее сердце бешено колотилось, а разум превратился в буйство бессмысленного шума, приближающегося к крещендо. А потом, когда она подумала, что вот-вот закричит, все прекратилось. Все внутри нее замолчало. Она оцепенела, словно тоже умерла.

Тяжелая рука сжала ее плечо, и когда Сольвейг повернулась, ее шея, казалось, заскрипела, как ржавое колесо. Магни присел на корточки рядом с ней. Он тоже, как и все они, был забрызган кровью своих врагов: лицо, волосы, руки, но выражение его лица было мягким. В темно-синих глазах она увидела печаль, которую должна была испытывать в своем собственном сердце.

Она хотела почувствовать это; ей нужно было это почувствовать. Она любила свою сестру. Но ничего не было. Никакого чувства вообще. Внутри у нее было холодно и пусто.

Приблизившийся Хокон стоял рядом с Леифом, отбрасывая длинную тень на всех них.

— Мама, папа, — сказал он. Их отец поднял глаза, и Сольвейг тоже. — Смотрите.

Он склонил голову набок, и они перевели взгляды на тела, которые их отец вытащил из-под Илвы. Все они принадлежали франкским солдатам. Короткий топор Илвы все еще был воткнут в череп одного из них, а меч торчал из бока другого солдата, под его доспехами.

— Она убила по крайней мере этих двоих. Я думаю, она убила их всех.

Их отец внимательно огляделся. Их мать подняла глаза, ее лицо было залито солеными слезами, и сделала то же самое. Затем она кивнула и повернулась к мужу.

— Да, — сказал их отец. — Она убила их всех, хоть и уже была разрезана пополам. Она была великой Девой-защитницей, пусть и совсем недолго.

Илва была погребена под телами четырех мужчин. Сольвейг не знала, как ее сестра смогла убить всех четверых и оказаться лежащей под ними. Но это не имело значения. Факты были неважны.

В этой истории была правда, и Хокон только что ее рассказал.

Сольвейг повернулась к отцу и подождала, пока он посмотрит на нее.

— Илва Маленькая Волчица.

У их отца была особая нежность к каждому из своих детей. Сольвейг, родившаяся в день летнего солнцестояния, со знаком солнца на плече, была его солнцем. Хокон был его медведем, хотя это имя он не часто использовал с тех пор, как стал взрослым мужчиной.

Илва была его маленьким волчонком.

Вали грустно улыбнулся и посмотрел вниз на тело своей мертвой дочери, лежащее в объятиях ее матери. Ее светлые волосы были выкрашены в красный цвет кровью войны.

— Да. Илва Маленькая Волчица.

~oOo~

Солнце коснулось горизонта на западе, прежде чем отец Сольвейг — отец Илвы — забрал свою вторую дочь ее у матери и встал. Он возглавил их процессию, а все они вложили оружие в ножны, повесили щиты за спины и последовали за ним к месту, которое отметили для лагеря.

Налетчики уже начали разбивать лагерь, устанавливая ограду из копий и каркасы палаток. Женщины работали над огнем и едой. Группа раненых ждала у палатки целителя, которая, как всегда, была наготове. Мужчины приносили в лагерь тела погибших — убито было мало, всего несколько человек помимо Илвы. Их похоронят здесь, там же, где их забрали валькирии, и положат рядом с ними их мечи, щиты и топоры.

Их мечи и топоры. Сольвейг обернулась, вспомнив об оружии сестры, но увидела Хокона, идущего позади нее и держащего меч и щит Илвы в руках. Он не забыл.

Повернувшись вперед, она вдруг осознала, что Магни держит ее, ухватив рукой чуть выше локтя. Уставившись на его руку, она потянула ее, но он держал крепко.

Сольвейг подняла взгляд на его лицо и обнаружила, что он наблюдает за ней своими печальными глазами.

— Тебе не нужно меня удерживать. Я твердо стою на ногах.

— Я знаю.

— Тогда отпусти.

Когда он это сделал, его губ коснулась слабая улыбка. В выражении лица Магни было что-то, что, как ей казалось, она должна была понять, что-то, что, как ей казалось, ей не понравится, но голова и сердце Сольвейг были заняты поисками скорби о смерти сестры, и она не стала думать об этом.

Она отвернулась от него и увидела, что все налетчики прекратили свою работу, чтобы встать и посмотреть, как Вали Грозовой Волк и Бренна Око Бога несут в лагерь свою мертвую дочь. Никому из павших сегодня воинов не досталось было такой чести.

И все же Сольвейг ничего не чувствовала.

Внезапно все вокруг показалось ей странным и непонятным — яростное горе ее матери, тихая печаль отца, грустные глаза Магни, стоическая бдительность Хокона. Даже потрясенное молчание Леифа, казалось, давило на нее.

Она бросилась прочь от своей семьи и побежала в сторону леса.

2

Магни смотрел, как Сольвейг бежит к деревьям — так быстро, будто сама Хель поднялась из темноты, карабкаясь по черепам подлых мертвецов, чтобы догнать ее и унести.

Она убежала одна и до того, как начались переговоры с франками. В лесу могло таиться множество опасностей.

Он повернулся к своему отцу, ее родителям и брату. Никто больше не заметил ее ухода; Вали и Бренна были сосредоточены на своей погибшей младшей дочери, а отец Магни и Хокон — на Вали и Бренне.

Лагерь замер, когда Вали внес тело Илвы внутрь.

Мысль о том, что Грозовой Волк и Око Бога могут потерять в этот день двух дочерей, если Сольвейг попадет в беду в лесу, заставила Магни заговорить в гробовой тишине.

— Я пойду за Сольвейг.

Хокон покачал головой.

— Она не поблагодарит тебя за это.

Ее брат был прав: когда Сольвейг убегала, она не хотела, чтобы за ней кто-то ходил. Магни хорошо знал ее — по крайней мере, так же хорошо, как Хокона или любого из ее братьев и сестер. Возможно, лучше, чем они. Он и она хранили секреты друг друга всю свою жизнь; слабые шрамы от многочисленных клятв пересекали их пальцы и ладони.

Он знал то, о чем она никому другому не скажет, и то, о чем не расскажет совсем никому. Он видел даже то, о чем она не хотела говорить. Сольвейг была всего на год старше, их родители были самыми близкими друзьями, и в жизни Магни не было времени, когда сама Сольвейг не была его ближайшим другом. Восемьсот миль разделяли их дома, но ни дюйм не разделял их души.

Когда-то она знала это так же хорошо, как и он, но забыла, когда погналась за славой своих родителей.

Всю свою жизнь Сольвейг чувствовала бремя наследия родителей. Она была любима ими и никогда не сомневалась в этом, но всегда боялась, что не сможет справиться с вызовом, который ей бросили их легенды. Она была свирепой, как ее мать, и сильной, как отец, но внутри нее бушевала буря. Единственная битва, от которой она когда-либо бежала, была та, что происходила в ее разуме и сердце.

Отец Магни рассматривал безмолвную, неподвижную линию деревьев, отмечающую мрачнеющий в сумерках лес.

— Иди за ней. Сегодня ночью луны не будет. Приведи ее обратно в круг лагеря.

С одобрения отца Магни закинул щит за спину и побежал за своим другом.

~oOo~

К тому времени, как он нашел ее, солнце уже село, и сумерки перешли в ночь. Хотя летняя ночь в этих краях не была глубокой, здесь было намного темнее, чем дома, и лес был гуще. Тени слились почти в черноту. Только факелы в лагере давали хоть какой-то свет — и то очень мало, так как Сольвейг зашла так далеко в лес. По ним можно было только ориентироваться, но не видеть.

Магни нашел ее, когда она выскочила из-за дерева и приставила кинжал к его груди.

Он отпрыгнул назад, чтобы оказаться вне досягаемости ее клинка.

— Стой! Это я!

— Ты топаешь по лесу, как кабан.

Она вложила клинок в ножны; в темноте движение было скорее намеком, чем уверенностью, но он услышал короткое скольжение металла по коже.

— Я не пытался прятаться. Я искал тебя. Возвращайся в лагерь. У нас еще не было переговоров с франками. Неразумно уходить так далеко в одиночку.

— Без луны слишком темно. Сегодня ночью они не пойдут в атаку.

— Помнишь, в Меркурии, ночь, когда они сожгли лагерь и забрали Астрид? Они тоже считали, что враг не пойдет в бой ночью.

— Я знаю эту историю. Я была там, когда из похода вернулись мои родители. Тогда мы думали, что мой отец умрет.

— Значит, ты знаешь, что ты глупа, раз оказалась здесь одна.

Магни использовал это слово, чтобы спровоцировать ее, и ему это удалось.

Сольвейг ударила его в грудь раскрытыми ладонями.

— Я никогда не была глупой!

Он схватил ее за руки и удержал, когда она попыталась вырваться.

— Сольвейг. Ты должен вернуться. Не доставляй еще больше беспокойства своим родным.

Ее руки расслабились, и она оставила попытки освободиться.

— Я не могу.

Вместо того чтобы спросить, почему, Магни просто ждал. Она все объяснит. Но прежде чем она это сделала, прошло довольно много времени.

— Знаешь, какая мысль громче всего звучит сейчас в моей голове?

Он знал, что этот вопрос не задан для ответа, и поэтому продолжал ждать.

— У моей погибшей сестры была более великая легенда, чем у меня.

На сей раз, когда она попыталась вырваться, Магни отпустил ее. Сольвейг пошла в темноте, как будто точно знала, куда направляется, и он последовал за движущейся тенью – ее силуэтом.

Он вовсе не был шокирован или даже удивлен ее признанием — он подозревал нечто подобное. Когда она села, он направился к тому же месту, обнаружил там большой плоский камень, снял со спины щит и сел рядом.

— Ты так и будешь сидеть там, как тень, и ничего не говорить?

— Что бы ты хотела, чтобы я сказал?

Вместо того чтобы ответить на его вопрос, она сказала:

— Все, о чем я могу думать, — это ее легенда. Она будет великой Илвой Маленькой Волчицей, которая уничтожила целую армию даже после того, как ее тело уже было мертво, а я пока всего лишь — пустое лицо на заднем плане этой битвы. Я не могу скорбеть. Внутри у меня нет ничего, кроме зависти. Мое сердце — камень. — Магни почувствовал, как она повернулась и посмотрела ему в лицо. — И я убью тебя, если ты снова заговоришь об этом.

Он усмехнулся и нашел в темноте ее руку.

— Ты знаешь, что я буду молчать, даже без твоих угроз. — Перевернув руку, чтобы она могла почувствовать его ладонь, он добавил: — Ты хочешь, чтобы я поклялся на крови?

Сольвейг не ответила, но снова перевернула его руку и просунула свои пальцы между его пальцами. Ей не нужна была кровь, чтобы знать, что он сохранит ее тайну.

Сольвейг была создана из величия ее родителей, но и Магни был создан из величия его. Он сам был способным и храбрым воином, хоть и знал, что его легенда не будет написана на поле боя. Его сила была в его видении.

Его родители были мудры. Его отец, ярл Леиф, был известным лидером — как на войне, так и в мирное время. Он был сильным и храбрым в бою, справедливым и вдумчивым ярлом. И искусным стратегом. О нем говорили как о человеке, который вел за собой людей и в битве, и в большом зале, ставя сердце на первое место, а разум — на второе.

Его мать, Ольга, не обладала силой тела, но была наделена сильным сердцем. Всю жизнь Магни жители Карлсы приходили к ней за утешением и пониманием, и она давала им это, черпая слова и мысли из своего внутреннего источника доброты и мудрости.

Магни всегда чувствовал, как бьются в его собственном два их великих сердца. Их сильные стороны придавали ему сил и заставляли чувствовать уверенность. Он надеялся, что когда-нибудь и Сольвейг почувствует нечто подобное и поймет, что наследие ее родителей — ее благо, а не проклятие. Они сделали ее такой, какая она есть, и она была прекрасна.

Но сейчас он чувствовал смятение своего друга и знал, что могло бы его облегчить. Пришло его время говорить.

— Никто не сможет усомниться в любви, которую ты питала к своей сестре. Никто не усомнится в этом, что бы ни говорил сейчас твой разум. Горе придет, когда настанет его черед. И, Сольвейг, твоя история только начинается.

— Бренне Оку Бога было пятнадцать лет, когда она спасла детей ярла. Вали Грозовой Волк разрубил человека пополам до того, как у него выросла настоящая борода. Мне почти двадцать лет, Магни. Что можно рассказать обо мне?

Магни хотел бы видеть ее, чтобы она могла увидеть его, но ему не нужен был свет, чтобы узнать лицо перед собой. Сольвейг была красива: светлые волосы матери, ярко-голубые глаза отца. Светловолосые и голубоглазые не были чем-то примечательным среди их народа; брюнеты или рыжие были более необычными, и все же красота Сольвейг была необычной. Она была самой высокой женщиной, которую он знал, выше своей матери и всего на несколько дюймов ниже его — а Магни был ростом с отца. У нее было развитое и сильное тело. Но черты лица были тонкими, почти эльфийскими — острый подбородок, изящный нос и рот с пухлыми и сладкими губами, какими создала их природа.

Его губы прикасались к этим совершенным губам трижды, но этих прикосновений было недостаточно

Их родители хотели бы, чтобы они поженились. Они знали об этом с детства, хотя ни родители Магни, ни родители Сольвейг никогда им об этом не говорили. Детство, проведенное в подглядывании за старшими, раскрыло им много секретов; этот был одним из самых безобидных.

Когда они впервые узнали об этом, они оба приняли это как уже предопределенную судьбу, а затем отбросили как нечто несущественное. Когда они достигли совершеннолетия и начали готовиться к налету, Сольвейг заявила, что не выйдет замуж, пока не напишет свою историю.

Магни любил ее тогда и до сих пор, и он с радостью женился бы на ней, но знал, что не стоит бессмысленно протестовать против ее решения.

— Сколько франков ты убила сегодня? — спросил Магни, пока воспоминания не сделали его молчание слишком долгим.

— Одиннадцать, — был ее ответ. — Двенадцать, если бы ты не забрал моего последнего.

Она всегда соперничала с ним.

— Это убийство было моим седьмым. Тебе не нужно было убить этого двенадцатого, чтобы победить меня. Сольвейг, ты великий воин. Твоя история уже пишется. Легенда Илвы написана. Твоя только начинается. Как и моя. Кто может сказать, какими будут наши легенды?

Она вздохнула.

— Ее жизнь оборвалась в первом же набеге. Я должна была присматривать за ней.

И теперь они добрались до сути дела.

— Она была защитницей и была хорошо обучена. Ты ни в чем не виновата. Мы все рискуем жизнями на чужой земле. Ее смерть была хорошей, ее история будет жить.

Еще один вздох, на этот раз глубокий и полный слез, и Магни протянул руку в темноте и привлек Сольвейг к себе. Она положила голову ему на плечо. Она не плакала, но ее рука крепче сжала его, и Магни понял, что она успокоилась.

Он прижался щекой к ее голове. Ее косы были жесткими и пахли кровью и землей — как, он знал, и его собственные.

— Мы должны вернуться, — пробормотал он. — Твоим родителям уже достаточно тревог за этот вечер.

~oOo~

Когда они вернулись, лагерь уже был укреплен, и Магни оставил Сольвейг с ее родителями.

Мужчины и женщины окружили большой костер, набивая животы и отдыхая после тяжелой битвы. Магни подошел, чтобы взять порцию мяса и рог медовухи, а затем отошел, не в настроении для огня и людей. Но увидев Хокона, сидящего в одиночестве в свете костра, подошел к нему.

— Могу я сесть?

Брат Сольвейг кивнул. Его щека была зашита, но не перевязана. Опухшая и темная, со стянутой вокруг каждого шва кожей, она выглядела намного хуже, чем тогда, когда кожа висела лоскутом. У него будет великолепный шрам.

На лице Магни еще не было шрамов; он почувствовал укол зависти.

Сев, он увидел накрытое тело, лежащее на носилках рядом с палаткой ярла Вали. Илва лежала отдельно от других павших налетчиков, которых должны были похоронить на рассвете.

— Они собираются сжечь ее?

— Не сейчас, — ответил Хокон, сделав глоток. — Они хотят, чтобы она сегодня спала рядом с ними. Моя мать... — он вздохнул и позволил себе не закончить фразу. — Она сама не своя.

В тоне Хокона слышалось осуждение и даже что-то похожее на презрение, и Магни не нашелся с ответом. Он уставился на тело, очертания которого вырисовывались в свете, льющемся из палатки ярла. Тени двигались за промежутками в шкурах — Сольвейг и ее родители.

— Потерять ребенка — самое сильное горе, которое можно испытать. — С этими словами отец Магни подошел и присел перед ними на корточки. — Ты еще никого не любил, так что этого ты знать не можешь. Но есть две раны, которые могут убить даже самого могущественного воина: потеря ребенка и потеря любимого. Показывать боль от раны — это не слабость. Не обижайся сейчас на свою мать, Хокон. Она ранена этим мечом точно так же, как если бы он пронзил ее собственное сердце. Возможно, сильнее. Ей нужна твоя любовь и забота, а не твое нетерпение.

Хокон смущенно опустил голову. Не говоря больше ни слова, он допил медовуху из своего рога и встал. Когда он направился к палатке своей семьи, его место занял отец Магни.

Никто не знал боли потери лучше, чем его отец. Магни был его восьмым ребенком и единственным, дожившим до девятнадцати лет. Все семеро его братьев и сестер умерли задолго до его рождения. Его отец терял детей из-за болезней, несчастных случаев и убийств. Так он потерял свою первую жену и еще не родившегося сына и еще одного сына — уже носившего браслет юношу, погибшего во время первого налета. Он терял своих детей по каждой из возможных причин.

Магни хорошо видел людей и взял из этого знания все, что мог, но понимал, что никогда не сможет познать той боли, которую испытал его отец.

Теперь они сидели вместе в тишине, и лагерь вокруг них тоже затихал.

Огонь костра уже догорал, когда его отец снова заговорил с ним.

— Я думаю, давить больше не стоит. Если франки принесут нам хороший откуп, мы уйдем отсюда.

Судя по карте, они находились недалеко от Парижа, истинного сокровища Франкии. В их первоначальных планах было добраться до него.

— Люди будут недовольны, если мы повернем назад.

Его отец кивнул.

— Верно. Но они будут еще более недовольны, если мы потерпим поражение.

Они прошли сквозь франков, как раскаленное лезвие, во время этого набега и тех, что были до него.

— Почему ты думаешь, что мы проиграем?

— В том шатре сидят Грозовой Волк и Око Бога, и они оба убиты горем. Их сердце и огонь ведут всех нас. Так было всегда. Они — любимцы богов, и воины хотят быть достойными сражаться на одном поле с ними, и поэтому сражаются изо всех сил. Но Бренна... Хокон прав. Я видел, как она переносила потери, но я никогда не видел ее такой. Это напоминает мне Торил, мою первую жену. Горе матери — это сводящая с ума боль, она ослабляет тело и дух. Сила не вернется к Бренне, пока она не забудет об этой потере. Опасно сражаться, когда обе наши легенды потеряли свою силу. Еще опаснее, чем проиграть битву. Франки боятся нас, потому что мы непобедимы. Если нас выбьют из города, мы потеряем преимущество их страха.

Магни видел, как воинов зажигает ярость и огонь мести. Тогда они дрались дико и безудержно.

— Разве она не захочет отомстить? Разве Вали не захочет? Разве они не станут яростнее в мести?

— Конечно, они захотят отомстить, но полезна не всякая жестокость. Они — лидеры, как и я, и мы должны делать большее, чем просто сражаться. Мы должны видеть поле боя и разрабатывать стратегию, а ослепленные яростью они не увидят ничего, кроме необходимости убивать. Вали так точно будет безрассуден, и он не бессмертен, что бы ни рассказывали нам его легенды. Потеря Грозового Волка может обернуться не только концом всего налета. Но Вали всегда думает о Бренне и о том, что нужно ей. Я могу заставить его понять, что нам нужно сейчас же вернуться домой и обдумать все заново. Когда мы вернемся, мы захватим Париж, и это будет великая месть.

— Как ты убедишь остальных?

Отец Магни посмотрел ему прямо в глаза. Угли тлеющего костра прочертили светящиеся линии на его радужке.

— Слушай меня внимательно, сын. Работа ярла состоит в том, чтобы говорить и слушать, и делать это четко и ясно. Говори правду, и говори прямо, но говори правду, которой достаточно, и не более. Слушай и будь открыт для новых идей, но не поддавайся влиянию. Знай свой разум и понимай причины. У тебя есть все для этого. У тебя есть проницательность твоей матери. Так скажи мне, как бы ты убедил остальных не идти на Париж прямо сейчас.

Магни оглядел темный, тихий лагерь. Движения было мало, в основном двигались только люди, стоявшие на карауле. Единственными звуками были звуки, издаваемые людьми, отходящими ко сну — вздохи и храп, стон и ворчание тех, кто нашел себе пару на ночь.

В палатке Вали стало темно. Без света их свечей тело Илвы было не более чем слабым отпечатком, пятном на черном фоне.

Он вспомнил, как весь лагерь замер, чтобы посмотреть, как Вали внес ее внутрь, и как люди бросились делать носилки, на которых она сейчас лежала. Никому из восьми погибших сегодня не оказывалось такого почтения, хотя они сами были уважаемыми воинами и гораздо более славными, чем Илва. Но все понимали, что дочь легенд сама была легендой и заслуживала особого уважения.

Это было бремя, которое так остро ощущала Сольвейг — быть достойной уважения, которое ей уже оказывали.

— Мы должны отвезти Илву домой. Люди поймут, что мы должны вернуть ее обратно, чтобы освободить — среди ее народа, в ее доме, чтобы ее путь в Валгаллу был легким. Боги поблагодарят нас за нашу заботу о ребенке Грозового Волка и Божьего Ока.

Это было необычно — везти своих мертвых домой. Тела, окончив земной путь, начали гнить. Но были способы сохранить тело достаточно долго, чтобы доплыть в Карлсу. Гудмунд, их целитель, знал бы, что делать.

То, что осталось от огня, светило слишком слабо, чтобы было видно лицо отца, но Магни почувствовал его улыбку. Тяжелая рука легла ему на плечо, и он почувствовал похвалу в этом прикосновении.

— Да. Это так. Никто здесь не стал бы отрицать твоей правды. Когда франки придут на переговоры, и если они принесут ценности, чтобы отдать нам в качестве откупа, мы уйдем, и мы будем едины в своем выборе.

— А если они ничего не принесут?

И, как мгновением раньше Магни смог почувствовать улыбку отца, так теперь он понял, что его вопрос заставил ее исчезнуть. Тон его отца был мрачным, когда он ответил.

— Тогда у нас не будет другого выбора, кроме как сражаться.

3

Сольвейг проснулась на восходе, но отца и брата в палатке уже не было, а мать, уже полностью одетая, сидела и зашнуровывала нагрудник. Бренна не мылась со времени боя; ее косы были жесткими и спутанными, а по щеке, лбу и шее тянулись дорожки крови. Следы — не брызги, а растертая по коже кровь, — говорили о том, что это кровь Илвы, оставшаяся на коже их матери, когда она в отчаянии прижимала ее тело к себе.

Сольвейг посмотрела на свои руки. Она тоже не мылась, и на ней тоже была кровь сестры, смешанная с кровью их врагов.

Внутри все перевернулось. Битва продолжалась почти до заката солнца, и остаток ночи был не более чем размытым пятном. Она не ела с тех пор, как позавтракала соленой треской с водой на корабле накануне утром. Ее желудок проснулся от этого знания и сжался в кулак, но у нее не было аппетита.

Илва умерла. Надоедливый ребенок, который всю свою жизнь цеплялся за тень Сольвейг, девочка, которая ныла и злилась, когда ее не брали с собой взрослые, младшая сестра, которая была настоящей занозой в одном месте из-за желания постоянно подражать Сольвейг, теперь была мертва.

Когда это воспоминание, наконец, полностью накрыло ее, оно было похоже на таран, и Сольвейг со вздохом прижала руку к груди. Печаль, которую она искала раньше, наконец нашла ее, и слезы заглушили ужасную, жгучую зависть, которая мучила ее прошлой ночью.

Ее мать повернула к ней бесстрастное лицо и смотрела, как она плачет.

— Прежде чем выйдешь из палатки, успокойся, Сольвейг. Слезы Девы-защитницы не предназначены для чужих глаз.

Сольвейг уставилась на нее, подыскивая подходящий ответ. Ее мать не проявила ни капли своей знаменитой силы прошлой ночью. Она кричала над телом Илвы и всю ночь безвольно пролежала в объятиях их отца.

Но она не плакала, по крайней мере, Сольвейг этого не видела. И теперь она снова была Оком Бога. И перед лицом этой каменной силы Сольвейг не могла придумать, что сказать.

Ее мать наблюдала за тем, как она вытерла глаза, а затем, резко кивнув, вышла из палатки.

Сольвейг осталась одна.

~oOo~

Не думая о еде и чувствуя себя ужасно грязной, Сольвейг вышла из палатки, отвернулась от костра и направилась к воде. Она хотела избавиться от крови.

По дороге она прошла мимо Магни, и он тут же последовал за ней.

— Опять уходишь одна? Даже не надейся.

— Я иду только к реке. Мне нужно помыться.

Она повернулась к нему, когда говорила, и увидела, что он уже вымылся.

Он был красивым мужчиной, очень похожим на своего отца, с такой же густой копной золотистых волос и такими же темно-голубыми глазами. Его борода уже стала по-мужски густой. Он был таким же высоким, как Леиф, но не таким коренастым. Впрочем, никто из них не был таким большим, как ее отец или Хокон, так что Сольвейг не воспринимала Леифа и его сына великанами. Сама она была всего на несколько дюймов ниже — с другой стороны, она была на голову или больше выше большинства женщин.

Вспомнив, что именно Магни она доверилась прошлой ночью в обмен на мягкие слова и мудрость, Сольвейг нашла в себе силы улыбнуться ему.

— Идем вместе, если хочешь.

Он ответил на ее улыбку более широкой улыбкой и схватил ее за руку.

— Пойдем. Там есть тихое место, ручей возле реки.

Она позволила ему отвести себя к реке. Магни повернул на восток, что удивило ее, так как это вело их прямо к франкам. Они вошли в лес, и она напряглась, прислушиваясь и наблюдая.

— Прошлой ночью ты сказал, что в лесу до переговоров опасно.

— Прошлой ночью ты ушла одна. Теперь мы вместе. Смотри же.

Звук мягко катящейся воды разносился вокруг них. Магни махнул рукой, как будто преподносил ей подарок.

— Я буду наблюдать за обстановкой.

Ручей был прекрасен: с пологим, поросшим мхом берегом и небольшой чашей у подножия водопада; его вода была темной, голубовато-зеленой.

Все, что она видела во Франкии, было пышным и зеленым. Мягкие округлые холмы поднимались от берегов реки и исчезали в густых лиственных лесах. Земля была густой темнотой, которая поддерживала бурлящую жизнь внутри нее и над ней, и воздух был наполнен ароматами этой жизни.

Вчера Сольвейг сбежала в лес от своего кричащего разума, потому что там она могла побыть одна, не чувствуя себя одинокой. Она могла сидеть на темной земле, зарываться руками в землю и чувствовать себя частью чего-то великого. В лесу, даже здесь, во Франкии, она чувствовала присутствие всех девяти миров и находила в них свое место.

Она начала раздеваться, отложив меч и щит в сторону. Магни повернулся к ней спиной и отошел, чтобы встать на страже возле группы гладких, бледных валунов.

Она улыбнулась про себя. Он видел ее обнаженное тело десятки раз, с тех пор как они были еще младенцами. Конечно, это было давно, но сейчас он, казалось, стеснялся ее.

И все же часть его застенчивости охватила ее, и Сольвейг обнаружила, что тоже поворачивается к Магни спиной.

Раздевшись, она расплела все свои косы, а затем переступила через мягкий, пружинистый мох и опустила ногу в воду. Брызги водопада осыпали ее кожу ледяными поцелуями, так что она не удивилась холоду воды.

Сольвейг нравился холод, от него ее кожа натягивалась и покалывала. Она погрузилась под воду с головой и, оставаясь под поверхностью, расчесывала свои жесткие волосы, очищая их от крови и грязи, пока пальцы не заскользили по мягким чистым локонам.

Ее грудь сдавило от необходимости дышать, а сердце бешено колотилось, но Сольвейг задержалась под поверхностью еще на несколько секунд, подталкивая себя, находя свой предел. Только когда она больше не смогла оставаться под водой, она отыскала русло ручья и опустила ноги, а потом оттолкнулась изо всех сил своими сильными ногами, выпрыгнув из воды с громким вздохом.

Сольвейг смыла с себя больше, чем кровь. Она снова чувствовала себя сильной и чистой, внутри и снаружи.

— Боги, женщина! — Магни присел на корточки у края берега, и когда Сольвейг сморгнула воду с ресниц, то увидела глубокие морщины беспокойства, прорезавшие его лоб. — Я думал, ты...

Он не закончил. Когда Сольвейг поняла, о чем он подумал — что она собиралась утопиться, — она обеими руками плеснула в него водой, окатив его с ног до головы.

— Я бы никогда! Я не трусиха!

Тряхнув золотой гривой, он склонил голову.

— Прости меня.

— Ты меня знаешь. Так было всегда, и никто не знает меня лучше. Ты обижаешь меня. Как ты даже мог подумать, что я совершу такой трусливый поступок?

По правде говоря, прошлой ночью, в одиночестве в лесу, Сольвейг пришла в голову мысль покончить с собой, когда она оказалась в ловушке водоворота зависти, вины и подавленного горя. Эту мысль вызвало не отчаяние, а отвращение к самой себе. Она обесчестила себя и свою сестру, почувствовав зависть к истории ее смерти. Но Сольвейг понимала: она обесчестила бы их еще больше, желая себе смерти.

Эта мысль была мимолетной и теперь исчезла, как и отвращение. Магни помог ей победить и то, и другой. Теперь он будто мог видеть в ней отголосок этой слабости, как видел все другой, и она чувствовала себя обнаженной и смущенной. Она осталась в воде, не позволяя ей спуститься ниже ключиц.

Магни спокойно наблюдал за ней, капли воды заставляли его бороду блестеть в солнечном свете, испещренном тенями деревьев. Она в свою очередь наблюдала за ним, ожидая, когда он заговорит. Ее живот неприятно сжимался, а биение сердца отдавалось в горле.

Протрубил рог — один сигнал, возвещающий об одиноком всаднике. Гонец, без сомнения, принес просьбу о переговорах. Сольвейг сразу же вышла из воды и встала перед Магни, который протянул ей тунику. Но когда она попыталась взять ее, он не позволил.

— Сольвейг...

Внезапно она поняла то созерцательное спокойствие, с которым он наблюдал за ней, и трепетание собственного тела. Большую часть своей жизни они танцевали на грани, думая о том, что когда-нибудь станут парой. Иногда это казалось предрешенным — скрепление долгого союза их родителей и их собственной дружбы. Ее сердце и разум часто тянулись к нему, даже когда они были за сотни миль друг от друга и всегда, когда он был рядом. Магни был частью ее, важной частью.

Но у Сольвейг были амбиции, не ограничивающиеся браком, и она сказала о них Магни. И не один раз.

Она покачала головой.

— Нет, Магни. Я уже говорила тебе.

Скоро ей исполнится двадцать лет. Многие женщины ее возраста, даже Девы-защитницы, были замужем и имели детей — двух, трех или даже четырех. Женщины их народа выходили замуж в том же возрасте, в каком мужчины получали свои браслеты — в возрасте двенадцати лет, правда, чаще в пятнадцать или шестнадцать лет. Люди старше тридцати лет считались зрелыми. Если кто-то доживал до пятидесяти лет — возраст, к которому приблизились ее отец и отец Магни — это считалось удачей. Об этом говорили.

Если женщина проживала двадцать лет и не заводила за это время детей, об этом тоже говорили. Да, к легендарным женщинам было особое отношение, но даже Бренна Око Бога вышла замуж и родила дочь, когда ей еще не было и двадцати двух.

Сольвейг была достаточно взрослой, достаточно одинокой и достаточно обычной, чтобы стать причиной разговоров среди людей в Карлсе.

Она хотела мужчину, детей, теплый дом. Она хотела любви, которая была у ее родителей; прошлой ночью, лежа рядом, пока ее отец и мать горевали вместе, она жаждала почувствовать эту любовь, даже в печали. Но она хотела и еще кое-чего. Только когда она станет воином, достойным звания дочери Грозового Волка и Ока Бога, тогда она задумается о том, чтобы найти мужа.

Если этим мужем станет Магни Леифссон, она не будет разочарована. И их родители тоже. Как и Магни; взгляд, которым он одарил ее сейчас, говорил об этом безмолвно, но ясно. Он хотел ее.

Она любила его как брата по крови. Он знал все ее секреты и дорожил ими. Имея такое доверие и любовь, они легко смогли бы вырастить что-то большее. Возможно, он уже вырастил, хотя она отказывалась думать об этом и погружаться в эти чувства.

Потому что тогда она будет принадлежать ему. А сначала Сольвейг хотела найти себя саму.

— Нет, — снова сказала она. — Я не могу.

Отпуская ее тунику, он склонил голову набок, и его глаза сверкнули.

— Но ты могла бы?

Она знала, что Магни находил свое удовольствие с женщинами Гетланда, и желающих было много. Но сама Сольвейг отвергала ухаживания мужчин и не позволяла себе вольностей. Но свободные женщина и мужчина воспринимались обществом по-разному. Женщины несли большее бремя риска, и это было не то бремя, которое Сольвейг хотела взвалить на себя сейчас.

Она не могла любить телом, пока не полюбила сердцем, а ее сердце еще не знало любви.

Но пусть Магни и не отказывал себе в удовольствии, вопрос, который сейчас он задал, был едва ли не первым проявлением его желания с тех пор, как он поцеловал ее в ночь летнего солнцестояния, несколько лет назад. Он был пьян от меда, и она не была уверена, что он помнил, как это произошло.

Она ясно помнила.

Слова, которые он только что произнес, были более прямыми и выразительными, чем его язык у нее во рту.

— Я бы смогла, — ответила она, торопливо одеваясь. — Но не сейчас.

— Ты хочешь, чтобы я подождал?

Она замерла, застегивая пояс на тунике. Если она скажет «да», будет ли он избегать других женщин? А если пройдут годы, прежде чем она будет готова?

— Я не могу ничего от тебя требовать, Магни.

Он протянул руку и схватил ее за руки.

— Ты хочешь, чтобы я подождал?

Если бы она сказала «да», то чувствовала бы бремя его ожидания, его предвкушения все время, пока создавала себя имя. Но она была бы рада, что он не смотрит на других.

— Сольвейг. — Он слегка встряхнул ее. — Чего ты хочешь?

Желание было высказать легче, чем требование.

— Я хочу, чтобы ты подождал.

— Тогда я подожду.

Он притянул ее к своей груди и поцеловал.

Этот поцелуй был не такой, как в ночь солнцестояния. Этот поцелуй был не такой, как их первый, в Гетланде. Он даже не был таким, каким был их второй, когда они пытались подражать Леифу и Ольге и прижимали свои открытые рты друг к другу.

Эти три поцелуя были общим опытом Сольвейг, но с тех пор Магни научился многому. Он был младше нее, но был более опытным. И более мудрым.

Это было верно во всем, как в отношении плоти, так и в отношении разума. Магни видел, думал, и только потом чувствовал. Сольвейг же казалось, иногда она не может ни то, ни другое, ни третье.

Сначала его губы просто касались ее губ, мягкие и теплые, а борода мягко касалась ее кожи. Ни открытые, ни сжатые, просто спокойные губы, и все же это совсем не походило на поцелуй.

Но затем он пошевелился, совсем чуть-чуть, все так же касаясь ее губ. Не собираясь этого делать, Сольвейг тем не менее вдруг открыла рот, и что-то вроде вздоха сорвалось с ее губ. Должно быть, это было приглашение, потому что Магни отпустил ее руки и заключил ее в пылкие объятия, и вот тогда она поняла, что такое поцелуй на самом деле.

Его язык проник ей в рот, но не так нахально, как это было несколько лет назад. Казалось, он ласкал внутреннюю часть ее рта, особенно язык, и это произвело на ее тело такой же эффект, как и холод — заставило напрячься и покалывать, — пусть ей и не было холодно. Ей совсем не было холодно. Ее щеки горели, мышцы, казалось, почти растаяли, а в животе вспыхнул огонь, который до этого только тлел.

И снова ее тело пошевелилось без намерения — руки Сольвейг обвились вокруг его шеи, а бедра подались вперед, прижимаясь к его. Она почувствовала его плоть, твердый стержень у своего живота, и прижалась к нему еще теснее, пока Магни не застонал ей в рот.

Сольвейг, возможно, была неопытна в этих вопросах, но она не была глупой. Она трогала себя и получала удовольствие. Она знала, что такое совокупление, и она видела кучу обнаженных людей во всем разнообразии форм, размеров и расположений. Она много раз видела своих родителей, и не просто раздетыми, но и вполне определенно использовавшими свои обнаженные тела. В конце концов, их кровати стояли в одной комнате.

Она достаточно часто видела обнаженным и Магни... И вдруг ей пришло в голову, что они не видели друг друга обнаженными уже очень давно. В последний раз еще когда были детьми: она с едва проклюнувшейся грудью, а он — гораздо менее широкоплечий с гладкими щеками.

О, она хотела увидеть его снова. Внезапно, сжигаемая огнем, который заставил место между ее ног запылать, она захотела этого больше всего на свете.

Ошеломленная гулом, поднявшимся в голове, Сольвейг вырвалась. Магни сразу же отпустил ее, и он был таким же раскрасневшимся и запыхавшимся, как и она. Они молча смотрели друг на друга, единственными звуками были их тяжелое дыхание и просыпающийся лес вокруг.

— Рог, — сказала она, когда слова снова обрели смысл.

Она двинулась в направлении лагеря, обходя Магни, но он поймал ее за руку.

— Я подожду, Сольвейг.

Она сжала его руку.

— Я рада.

~oOo~

Всадник уехал к тому времени, как Сольвейг и Магни вернулись в лагерь, и налетчики столпились у его переднего края. Сольвейг увидела своего отца среди них, он возвышался над толпой.

Она и Магни приблизились, и их отцы смотрели, как они приближаются. У обоих мужчин было одинаковое выражение лица, которое Сольвейг сочла странным.

— Они удивлены, — пробормотал Магни рядом с ней, отвечая на незаданный вопрос. Он часто так делал — отвечал на вопрос, который она не озвучивала вслух. — Кажется, они отказались от своих надежд на нас. А теперь они спрашивают себя, не за удовольствием ли мы ходили в лес. Это мое предположение.

Ее щеки вспыхнули, когда она встретила пристальный взгляд отца. Но в выражении его лица не было осуждения. И нежности. Она не понимала его, даже с учетом того, что сказал Магни.

Неважно. Они вышли вперед, и Леиф схватил Магни за тунику и в порыве гнева подтащил к себе

— Слушайте звук рога! Вы оба! Мы подумали, что гонца могли прислать, чтобы отвлечь нас!

Так Магни правильно понял только часть их чувств. Сначала родители подумали, что их убили или похитили. Только когда они увидели, что Магни и Сольвейг возвращаются, они решили, что, занятые собой, дети просто пропустили рог. Это и означал взгляд — удивление, возможно, радость, смешанные с беспокойством и облегчением, и тонкая грань осуждения.

— Прости меня, отец, — сказал Магни Леифу

Одновременно отец Сольвейг привлек ее к себе.

— Ты в порядке, солнце мое?

Она кивнула.

— Я мылась. Потому задержалась. Мне нужно было одеться.

Слишком поздно она поняла смысл своих слов, и ее лицо вспыхнуло, когда отец посмотрел поверх ее головы и прищурился, глядя на Магни, который был почти таким же мокрым, как и она. Ситуация не стала лучше

Но ей было почти двадцать лет, а Магни — девятнадцать. Они были взрослыми и могли делать, что хотели. Более того, всю свою жизнь их родители хотели именно этого — того, что еще даже не произошло.

Смущенная и сердитая, Сольвейг вырвалась из отцовской хватки, и поскольку эта хватка была нежной, это было нетрудно.

— Будут переговоры? И где мама?

— Твоя мать с целителем, готовит твою сестру к возвращению домой. Мы отправляемся на рассвете следующего дня. Гонец хотел узнать наши условия. Мы ему сказали. Теперь мы ждем наш выкуп.

— Мы не идем в Париж? — О, как ей хотелось прорваться в этот город. Вот где ждала ее история, Сольвейг была уверена.

Но ее отец покачал головой.

— Мы снова совершим набег сюда на следующий год, и город будет нашим. А сейчас мы отвезем твою сестру домой.

Взгляд Вали поднялся над Сольвейг и остановился на чем-то позади нее. Она обернулась и увидела свою мать, стоящую посреди лагеря. Все собрались вокруг нее, стараясь держаться на почтительном расстоянии. Она стояла неподвижно и смотрела на своего мужа.

Этот взгляд отличался от того тайного взгляда, который Сольвейг так хорошо знала, но он был не менее уязвимым, не менее ясным, не менее полным любви. Сольвейг не нужно было оборачиваться к отцу, чтобы узнать, сколько ответной любви было в его глазах.

Вместо этого она повернулась туда, где стоял Магни, и обнаружила, что он смотрит на нее.

~oOo~

На следующее утро налетчики погрузили на свои корабли три больших сундука с золотом и серебром.

Сольвейг стояла на холме с видом на реку и наблюдала, как ее товарищи укладывают сундуки, по одному в три из четырех своих скейдов, затем загружают все четыре корабля припасами и провизией. Ряд темных фигур возвышался на голой вершине холма за их спинами — король, или герцог, или граф, или каким бы благородным именем они ни называли здесь своего правителя, и его лучшие люди (все мужчины; христиане не позволяли своим женщинам обладать властью или силой) выстроились шеренгой, чтобы убедиться, что налетчики забрали свое золото и серебро.

Опытные налетчики говорили, что это был самый богатый выкуп, который когда-либо им платили. То, что франки могли так легко найти столько золота и серебра и так легко с ним расстаться, могло означать только одно: дальше по этой реке находился город, полный невообразимых сокровищ.

Париж. Налетчики утверждали, что это будет легендарный поход.

У этой реки было название, которое звучало как слово, означающее на языке их народа «поздно». Сольвейг нашла это подходящим; она опаздывала, тормозила, задерживала. Двадцать лет, полный расцвет сил, а ее история еще не началась. Она чувствовала себя более нетерпеливой, чем когда-либо; обещание Магни подождать ее все еще звучало в ушах, а прикосновение его тела все еще покалывало кожу.

Едва уловимое «ш-ш-ш» пронеслось над замершим лагерем внизу, и Сольвейг снова посмотрела вниз. Ее отец, брат, Магни и Леиф несли завернутое тело Илвы на носилках. Ее мать шла позади, неся щит Илвы, ее меч и топор. Они перенесли Илву на четвертый скейд и устроили носилки на корме, там, где на всех остальных кораблях стояли сундуки с драгоценностями.

Драгоценности были на каждом корабле: на трех золотые и серебряные, на четвертом — кровавая. Три победы и одно поражение.

История закончилась. История осталась позади.

Сольвейг спустилась с холма, чтобы присоединиться к своей семье.

4

Вали стоял на носу корабля и смотрел, как солнце искрится над водой, простирающейся до самого горизонта. Со своего наблюдательного пункта он мог видеть три других корабля — каждый шел на безопасном расстоянии, но достаточно близко. Хокон был на втором из скейдов Карлсы — он продолжал изучать способы управления судном и хотел самостоятельности.

Путешествие до сих пор шло идеально. Ветер дул в нужном направлении, наполнял паруса и нес их домой. Они везли домой больше добычи, чем когда-либо прежде. Карлса и Гетланд обретут доселе неведомое им богатство.

В другое время его душа могла бы петь, а сердце — быть переполненным радостью.

Но сегодня позади него, на корме, лежала его вторая дочь, завернутая в ткань для погребения. Гудмунд, боевой целитель Леифа, подготовил ее тело каким-то способом, который Вали не хотел понимать, чтобы они могли вернуть ее в Карлсу и похоронить рядом с ее бабушкой.

Илва, самая свирепая из его детей. Его маленький волчонок. Она горела походами задолго до того, как стала достаточно взрослой, и была такой злой оттого, что ее заставили ждать до шестнадцатилетия. Но Бренна была непоколебима. Она хотела, чтобы ее дети успели стать сильными и взрослыми до момента, как встретят своего первого врага.

Илва перепробовала все возможные способы обойти запрет, и в позапрошлом сезоне даже подстригла волосы и попыталась притвориться мальчиком из другой семьи. Эта уловка никого не обманула, но Вали был горд ее настойчивостью. Он думал, что из Илвы выйдет отличная Дева-защитница, такая же, как ее мать и старшая сестра. И она хорошо сражалась здесь, во Франкии.

Но погибла во время своего первого набега.

Вали хорошо знал горе и боль. Он хорошо знал ярость и отчаяние. В его жизни были времена, полные всех этих чувств. Он знал радость и удовлетворение, и его жизнь долгое время была наполнена радостью. И все же печаль по Илве поселилась в знакомой дыре в его сердце.

Но его дочь погибла в бою, сражаясь, с честью. Его горе стало чуть меньше от понимания того, что Илва окажется в Валгалле, где встретится с Торвальдом, Дагмар и богами.

Теперь Вали беспокоился за Бренну.

Он отвернулся от воды и посмотрел вдоль длинной линии корабля, туда, где его жена сидела рядом с телом их дочери. Она была спокойна, но не успокоена.

Бренна была точкой опоры его жизни более двадцати лет. Вместе они познали величайшие горести жизни и ее величайшие радости. Они поддерживали друг друга в испытаниях и неудачах, вместе праздновали победы и успехи. Страх, доверие, гордость, сомнения, потери, приобретения — все, чем он жил большую часть второй половины своей долгой жизни, он испытал благодаря любви к жене и детям.

Никогда за все эти годы Вали не видел Бренну такой, как сейчас. Скорбь по Илве, казалось, поглотила ее. В первый день он был потрясен дикостью ее горя; его стойкая Дева-защитница была вне себя от ярости и боли. Но с тех пор она беспокоила его еще больше, хоть и казалась по-обычному спокойной.

Она снова обрела свою невозмутимость и работала наравне с остальными, участвовала в переговорах и в обсуждении до и после, помогала в лагере. Возможно, те, кто знал ее не так хорошо, считал, что она оправилась от потери.

Но Вали знал лучше. Никто не знал Бренну так, как он, и сейчас в ее спокойствии была какая-то неправильность. Дрожь. Бренну часто считали холодной, но она никогда такой не была. Она была сильной и нетерпеливой, но не бесчувственной. Совсем наоборот; его жена часто испытывала слишком сильные чувства, и иногда ей приходилось с этим справляться.

Когда она была юной девушкой, у нее была маленькая хижина в лесу только для этой цели — сбежать от мирской суеты. С тех пор как Бренна приехала с ним в Карлсу и завела семью, она больше не убегала буквально, но скрывала довольно много эмоций в своих чудесных глазах.

Вот в чем было отличие и что так беспокоило Вали: он всегда мог видеть чувства, отражающиеся в глазах жены, независимо от того, насколько неподвижной и безмолвной казалась Бренна. Теперь, однако, свет в них погас. Бренна стала замкнутой и будто опустошенной. Он вознес мольбу к богам, прося их о том, чтобы, как только они вернутся домой и смогут устроить Илве похороны, которых она заслуживала, его жена начала приходить в себя.

Их старшая дочь тоже беспокоила его. Она сбежала после смерти Илвы и с тех пор держалась отстраненно и загадочно. Он не был так обеспокоен тем, что она убежала в лес; как и ее мать, Сольвейг искала уединения, когда была подавлена, и — тоже как и мать — ее часто захлестывали сильные чувства.

Бренна и Сольвейг были похожи почти во всем. Они даже были почти идентичны внешне, за исключением того, что у Сольвейг были такие же глаза, как у него, ярко-голубые. Оба глаза. Око Бога было бременем и даром одной Бренны.

Когда Сольвейг была маленькой, это сходство между ними было благом, создав между матерью и дочерью связь, крепкую, как сталь. Но с возрастом что-то изменилось между ними, и Сольвейг, казалось, теперь видела в своей матери соперницу, и всеми силами старалась ее превзойти. Вали не понимал, что произошло и почему, но он ненавидел холод, укоренившийся в сердце их любимой дочери. Бренне тоже это не нравилось.

Его взгляд блуждал от жены к дочери; Сольвейг сидела между двумя пустыми уключинами, опираясь на борт корабля. Ветер был благоприятным, и большинство налетчиков отдыхало, так что не было ничего особенно необычного в том, что его дочь наслаждалась видом. Он сам делал то же самое, но его мысли были темными, как — он знал — и мысли самой Сольвейг.

Возможно, это было просто горе, поразившее его жену и дочь; смерть Илвы была первой серьезной потерей со времени смерти Торвальда, и боль была острее из-за времени, что они провели с ней.

Нет, смерть Торвальда была самой ужасной. Их первого сына боги забрали через несколько мгновений после его рождения, украли у них до того, как он смог обрести способность жить. Илва умерла юной, но у нее была хорошая жизнь и хорошая смерть.

Они все охотились за такой смертью, и его маленький волчонок поймал ее. Илва не пряталась в глубине боя, она стояла рядом и дралась с врагом наравне с ними. Такое следовало бы праздновать. Скорбеть по погибшим с честью было слишком эгоистично. Вместо того чтобы оплакивать свою потерю, они должны радоваться тому, что Илва заслужила такую смерть.

И все же его жена и дочь сидели там, угрюмые и молчаливые, отдельно друг от друга и от него.

~oOo~

Гетланд находился гораздо южнее Карлсы, и корабли пришвартовались сначала там. Как всегда, они должны были разделить добычу в большом зале Гетланда. Обычно налетчики Карлсы пировали и отдыхали, прежде чем продолжить путешествие домой — еще два дня плавания на север, — но на этот раз нужно было похоронить Илву, с момента смерти которой прошло несколько дней, и они не могли тратить время. Они разделят добычу и поедят, но снова отправятся в плавание почти сразу. Никто из налетчиков Карлсы не роптал, хоть все и очень устали. Мало кто жаловался на то, что покинул Франкию так близко от Парижа. Все понимали, что смерть Илвы ослабила их больше, чем потеря одного храброго, но неопытного воина.

Жители Гетланда вышли, чтобы поприветствовать прибывших, и когда корабли приблизились и пришвартовались, раздался общий шум ликования. Но он стих, когда люди заметили на судне тело Илвы. Хокон спрыгнул со скейда Карлсы и помог Вали отнести сестру на берег. Бренна и Сольвейг последовали за ними.

Увидев это, люди на берегу поспешили соорудить импровизированные носилки, чтобы уложить на них Илву, пока налетчики разгружали корабли.

Когда носилки были сделаны, Вали положил руку на обернутую в ткань голову дочери. Он был рад, что не видит лица Илвы; он хотел запомнить свою дочь такой, какой она была при жизни, какой она будет в Валгалле, а не такой, какой ее сделала оставленная позади морская стихия.

Бренна стояла у ног дочери, глядя на нее сверху вниз своими тихими, тусклыми глазами. Вали попытался вспомнить, когда она говорила в последний раз; кажется, сегодня она вообще не открывала рта.

— Бренна. — Он подошел к жене и взял ее безвольную руку в свою. — Пойдем. Ольга здесь.

Ольга стояла в нескольких шагах от них, держа за руки Леифа и Хокона.

Сольвейг стояла рядом с Магни. Они не прикасались друг к другу, но в позе Магни было что-то защитное. Вали узнал эту позу и чувство, которое ею двигало — и понял, что, по крайней мере у Магни к его дочери наконец-то проснулось что-то большее, чем дружба.

Любить его дочь было бы так же горячо и дико, так же красиво и сильно, как если бы прикоснуться к светилу, в честь которого ее назвали.

Как сам Вали любил свою жену, мать Сольвейг.

— Бренна. Идем.

Она покачала головой, не отрывая глаз от тела их дочери.

— Я останусь с ней. Я не хочу, чтобы она оставалась одна.

Он потянул ее за руку. Когда она не сдвинулась с места, Вали придвинулся к ней и обнял за плечи.

— Бренна, пожалуйста.

Она высвободилась. Он не мог вспомнить, когда в последний раз она отвергала его объятия.

— Я останусь здесь.

Ольга вышла вперед и вложила свою руку в руку Бренны.

— У тебя есть дело, Вали. Иди в зал и делай то, что должен. Леиф пришлет девушку с едой и питьем, и я останусь с Бренной. Сегодня никто не будет одинок.

Ее голос был сильным, ясным и полным сострадания. В ее глазах читалось сочувствие к ним и ее собственная печаль. Вали кивнул. Он поцеловал жену в макушку и последовал за Леифом вверх по насыпи к просторному большому дому Гетланда.

Проходя мимо них, он увидел, как Сольвейг схватила Магни за руку и сжала.

Может быть, у Сольвейг в сердце тоже уже появилось что-то большее.

~оОо~

К тому времени, когда добыча была разделена между ярлами и налетчиками, слуги уже приготовили еду. Было приятно есть теплую, сытную пищу, приготовленную на кухне, после многих дней соленой трески и хлеба с квашеной капустой — или, в лучшем случае, того, что могли предложить чужие леса и костер. Вали присматривал за своими мужчинами и женщинами, не желая, чтобы они переусердствовали. Им нужно было отплывать уже скоро.

— Солнце сядет через несколько часов, Вали, — сказал Леиф, садясь рядом с ним. — Если ты подождешь до рассвета, тебе придется плыть всего одну ночь.

Вали покачал головой.

— Я должен вернуть своих людей домой. Слишком долго Илва ждала освобождения. Я чувствую дурной ветер вокруг себя. Бренна... — Вали запнулся. Он не знал, как выразить свои опасения.

— Я видел это у Торил, Вали. Потеря ребенка для матери… Я думаю, что ни один мужчина не может познать ее глубину, даже если любит своих детей всем сердцем. Так что она справляется. — Он хлопнул Вали по плечу. — Когда похороны пройдут, Бренне придется заняться другими вещами, и она станет такой, как раньше.

— Я надеюсь, что ты прав, мой друг. Тем больше причин не откладывать.

— Тогда мы проводим вас сейчас, пока твои люди не напились вина.

~оОо~

В Карлсе, по обычаю клана, перед длинным домом и морем, они соорудили погребальный костер. Женщины города посыпали цветами все еще завернутое в ткань тело Илвы, а жители Карлсы вознесли молитву богам, чтобы облегчить ей путь через двери Валгаллы. В жертву была принесена коза, и ее кровь покрыла тело.

Когда дым духа Илвы, наконец выпущенный на свободу, поднялся в голубое небо, Оса, провидица, жившая глубоко в лесу, запела богам высоким кристальным голосом, чтобы дать им знать, что достойная Дева-защитница уже стоит у их дверей.

Вот почему они закончили налет и вернулись домой. Чтобы их дочь отправилась в путь в окружении людей, которые ее любили. Чтобы она пошла в Валгаллу той же дорогой, которой не так давно отправилась туда ее бабушка.

Вали стоял у костра и вспоминал день, когда он положил крошечный сверток на небольшую кучку дров. Они были в Эстландии, далеко от дома. Стояла глубокая зима, и Бренна лежала на кровати на втором этаже дома, без чувств и при смерти. Он был один, хоть его друзья и были рядом. Никогда в жизни он не был так одинок, как в тот день.

Вали верил — он должен был верить, — что Тор признал Торвальда своим. Во время его рождения и смерти на замок обрушилась сильная буря, полная яростного грома. Это был Тор, спустившийся, чтобы забрать ребенка для жизни, более великой, чем та, которую готов был ему дать этот мир.

Возможно, именно поэтому Илва погибла во время ее первого набега. Возможно, она произвела впечатление на богов. Отцовскому сердцу было легче думать так.

Огонь горел долго и жарко. Вали стоял со своей женой и детьми, молча, пока город пел вокруг них. Как и много лет назад в Эстландии, он смотрел в огонь, пока тот не съел все, что мог, и не погас, пока от его ребенка не осталось ничего, кроме пепла и костей.

Когда кости и пепел достаточно остыли, Вали и Бренна собрали все это в резной деревянный барабан. Их дети и весь город последовали за ними пешком на холм сразу за городом, где жители Карлсы хоронили своих умерших.

Вали положил барабан в могилу, а Бренна положила рядом с ним свой меч и щит. Каждый из их детей — Сольвейг, Хокон, Агнар, Това и Хелла — принес предметы из жизни Илвы, которые она особенно любила или которые могли быть полезны ей. Как старшая, Сольвейг могла бы пойти первой, но она уступила это право своим братьям и сестрам и ждала до конца. Затем поверх щита Илвы и брошей, которые подарила ей Дагмар, ее сережек из лазурита, резной роговой чашки и рваного шерстяного одеяла, которое она любила с детства, Сольвейг положила ее топор.

Какое-то время она оставалась сидеть на корточках у могилы. Она все сидела и сидела, не двигаясь, и Вали уже сделал шаг, намереваясь подойти к ней. Но Бренна удержала его, положив руку ему на плечо, и подошла сама — и присела на корточки рядом с их старшей дочерью. Стоя позади них, Вали снова поразился их одинаковости. В бледно-голубых хангероках одинакового оттенка, с золотом волос, заплетенных почти одинаково, они казались зеркальными отражениями друг друга.

Бренна не прикасалась к Сольвейг, и Сольвейг не искала прикосновения. Они просто сидели рядом с могилой и смотрели в последний раз на девушку, которую оба любили и защищали так хорошо, как могли — гораздо сильнее, чем Илва этого хотела.

В этот момент простого покоя, когда мать и дочь оказались рядом, Вали почувствовал облегчение.

Бренна оправится от своего горя. Они с Сольвейг были бы сильны вместе. Вот почему они закончили налет раньше. Чтобы исцелить свою семью. Чтобы исцелить Карлсу. Париж будет там же, где и был, когда они снова совершат набег, и они будут сильными, крепкими духом и готовыми к бою.

Хокон пошел за лопатой, и, восприняв это как намек, Бренна и Сольвейг встали. Они повернули обратно в город. Бренна взяла за руки Агнара и Тову, Сольвейг — Хеллу, и они пошли. Те, кто присоединился к ним на холме, двинулись с ними и обратно.

Вали остался с Хоконом. Он взял другую лопату, и вместе, но каждый сам по себе, они засыпали Илву Маленькую Волчицу землей.

~оОо~

Уже ночью Вали вернулся в личные покои, в угол, который был их комнатой. Трое младших детей спали. Хокон и Сольвейг все еще отсутствовали — Хокон, вероятно, был с девушкой, Сольвейг, скорее всего, ушла одна.

Ни один из их старших детей, каким бы взрослым он ни был, не казался готовым создать собственную семью. Хокон любил разнообразие, и если бы он не был осторожен, то мог бы в два счета оказаться женатым. Сольвейг... как и ее мать до того, как Вали заявил на нее права, она казалась незаинтересованной в семье.

Но она уже становилась слишком взрослой — более того, они с Бренной старели, и Вали хотел, чтобы его дети обрели свои собственные семьи, прежде чем возраст сделает его медлительным, и валькирии наконец заберут его. Магни был бы хорошей парой для Сольвейг по многим причинам, и в последнее время Вали стал замечать искру между ними. Долгое время он и Бренна, и Леиф, и Ольга — особенно Бренна и Ольга — наслаждались мыслями о том, что их дети когда-нибудь могут пожениться.

Он усмехнулся про себя. Он становился сводней.

— Почему ты смеешься?

Бренна сидела на их кровати, расплетая волосы. Воодушевленный как ее вопросом, так и легким тоном, которым она его произнесла, Вали присоединился к жене и убрал ее руки, чтобы заплести ей косы самому. Немногие удовольствия в его жизни превосходили это — ощущение шелка ее волос вокруг его пальцев, пока он расплетал ее косы.

Хотя Бренне было уже больше сорока лет, она все еще оставалась красивой женщиной. В длинных светлых волосах было немного седины, а на нежной коже было много шрамов, но мало морщин. Ее тело стало чуть полнее и мягче, чем раньше, но Вали находил его привлекательным. Беременности оставили отметины на ее животе и груди, но каждая отметина показывала, что Бренна подарила ему сильных, хороших, красивых сыновей и дочерей. Он боготворил каждую отметину на ее теле, отметину воспитания, битвы и страдания. Каждый шрам рассказывал ее легенду. Он боготворил ее.

Бренна вздохнула и расслабилась под его прикосновением. Теперь, когда они отправили свою дочь в Валгаллу, ее горе утихало и позволило бы ей исцелиться.

— Что было смешного? — снова спросила она.

Вали был рад видеть, что она проявляет хоть какой-то интерес. Он улыбнулся и снова засмеялся, теперь тихо и вслух.

— Я думал о Сольвейг и Магни и смеялся над собой. Мы так хотели устроить их брак.

Бренна покачала головой.

— Магни было бы лучше найти женщину в Гетланде.

Он перестал расплетать волосы и наклонился над плечом жены, чтобы увидеть ее глаза.

— Почему ты так думаешь? Я думал, ты хочешь, чтобы они стали парой.

— Это была бы хорошая пара, но Сольвейг слишком... — она со вздохом замолчала.

— Слишком что, любовь моя? — он отбросил ее волосы и повернул на кровати так, чтобы они оказались лицом друг к другу.

— Беспокойна. Нетерпелива. Она хочет слишком многого, и хочет все это сразу. Она откладывает все на потом, потому что не умеет брать немного, хранить и ждать большего. Она боится стать чьей-то и потому не получит ничего.

Еще один вздох, и Бренна отодвинулась, встала и расстегнула застежки своего хангерока.

— Она слишком похожа на меня, а Магни слишком мало похож на тебя. Он не будет настаивать. Он будет ждать и ждать, пока не состарится, или не будет ждать и сдастся, а она все равно будет пытаться ухватить все сразу, не видя ничего вокруг, и в конце концов останется ни с чем.

Вали встал и подошел к своей жене. Он помог ей снять платье, а затем взял ее руки в свои.

— Ужасные слова. Может быть, нам следует вмешаться?

— Она не будет рада, если мы начнем ей помогать.

Вали не согласился, хотя и не сказал этого вслух. Ему казалось, Сольвейг не будет возражать против небольшого родительского вмешательства. Бренна, как правило, уходила от своей материнской роли, когда ее дети становились достаточно взрослыми, чтобы совершать набеги, — слишком далеко уходила, подумал он. Их дети были взрослыми, да, но они все равно нуждались в руководстве и заботе. Вали знал, что Бренну сдерживал избыток любви и заботы в ней, а не их недостаток, и его не удивило бы, если Сольвейг и Хокон оказались такими же.

Но он не стал бередить рану в и без того больном сердце своей жены, и просто заключил ее в объятия и склонил к ней голову.

— Я думаю, что мы имеем право немного вмешаться. В конце концов, она все еще спит под нашей крышей. Она еще не совсем взрослая, хоть и уже прожила много лет.

Его жена наконец улыбнулась, впервые после смерти Илвы. Это была мягкая, нерешительная улыбка, наполненная печалью, но, тем не менее, прекрасная и обнадеживающая.

5

Магни почувствовал, как капля пота стекает по его волосам, по виску и на тунику. Почти тут же он почувствовал и другие, стекающие по голове, вниз по спине, под мышками. Размотав кожаный ремешок, охватывающий запястье, Магни быстро заплел свою густую копну волос в косу и завязал ее.

Он спрыгнул с повозки и направился к колодцу, чтобы напиться и освежиться. Близилось солнцестояние, и летнее солнце сияло над маленькой пыльной деревушкой, казалось, замедляя течение времени. На улице было много людей, наслаждающихся легким ветерком, но все равно здесь было тихо, будто все делалось вполсилы.

Из глубокого колодца повеяло прохладой, и Магни подставил под эту прохладу лицо, пока влажный холод пропитывал кожу. Затем опустил ведро и набрал свежей воды, ледяной, как зима. Зимы здесь были долгими, а лето — коротким; темная земля оставалась прохладной круглый год, независимо от того, как ярко летом светило солнце.

Он схватил ковш и сделал большой глоток воды, от которого по разгоряченному летом телу пробежал приятный холод. Затем, повинуясь наитию, стянул тунику через голову и намочил ее в ведре. Лучше быть мокрым от холодной колодезной воды, чем от горячего пота.

Отжимая рубашку, Магни почувствовал, как мягкие пальцы коснулись его спины.

— Что-то новенькое, — сказал голос, такой же бархатистый, как прикосновение.

— Сасса (прим. уменьшительное от «Астрид»). — Он повернулся и улыбнулся хорошенькой деревенской девушке.

Она стояла, все еще подняв руку, которой касалась его спины — татуировки, на которую и обратила внимание. Магни сделал ее, когда вернулся из похода.

Она опустила руку и мило улыбнулась ему — выражение лица было приглашением. Магни и раньше принимал приглашения Сассы и был рад. Были в его теле части, которые тоже хотели принять это приглашение. Но он дал обещание.

— Ты пришел повидаться со мной?

Он натянул тунику, прикрывая обнаженную грудь, и резко втянул воздух, когда холодная влага коснулась кожи.

— Я здесь со своей матерью. Она пришла к Гейрлаг.

Словно в подтверждение правдивости его заявления, из длинного дома, перед которым остановилась их повозка, донесся крик.

Сасса повернулась на звук, затем обратно, ее манящая улыбка все еще оставалась на месте.

— Да. Конечно. Мать говорила, что ее время уже близко. Я не знала, что твою мать уже вызвали.

Мать Магни была целительницей в своем мире и в Карлсе еще до его рождения. Когда она вышла замуж за его отца и приехала в Гетланд, где уже были свои целитель и повитуха, она отложила свою работу и сосредоточилась на том, чтобы помогать его отцу править.

Но две зимы назад Гетланд охватила болезнь, которая забрала и целительницу Бирте, и ее ученицу. И поскольку в Гетланде больше никто не был обучен целительству, кроме Гудмунда — походного целителя, который был опытен в лечении боевых ран, но не справлялся с другими хворями, Ольга снова взялась за свою работу.

Она лечила в основном жителей города Гетланд; в большинстве отдаленных деревень были свои целители, некоторые врачевали сразу в нескольких деревнях. Но ближайшие деревни, такие как эта, полагались на город. Когда Ольга отправлялась на вызов по городу или за его пределы, отец Магни настаивал, чтобы ее сопровождал охранник. Часто этим охранником был Магни. Он внимательно следил за матерью, но, по правде говоря, особо охранять было нечего. Его родителей любили и почитали в Гетланде.

Он провел несколько послеобеденных часов и одну ночь с Сассой, занимая себя, пока его мать делала свою работу. Сасса явно ожидала, что он сделает это снова и сейчас.

Но он дал обещание — и собирался сдержать. Наконец-то Сольвейг позволила себе увидеть будущее за пределами имени, которое намеревалась создать для себя, и это будущее включало его, Магни. Поэтому он подождет и поможет ей достичь того, чего она так страстно желала.

Впрочем, он все еще был молодым взрослым мужчиной, а большая грудь Сассы так заманчиво натягивала ее хангерок. Она просунула руки под его мокрую тунику и погладила его живот. Независимо от намерений разума, тело Магни ощущало ее мягкое прикосновение, а ноздри вдыхали ее сладкий, землистый аромат. Его тело тосковало по наслаждениям, которые предлагала Сасса. Искушение было сильное. Как долго Сольвейг заставит его ждать?

Может быть, до тех пор, пока они снова не совершат набег. Если бы они захватили Париж, она была бы довольна, подумал он.

Магни заворчал и схватил Сассу за запястья, оттолкнув ее на шаг назад. Она нахмурилась, и он уже хорошо знал этот хмурый взгляд. От женщины с таким взглядом ничего хорошего ждать не приходилось.

— Прости меня, Сасса, — попытался он исправить положение. — Я не могу.

— Что, я уже недостаточно хороша даже для того, чтобы провести время под деревом?

Еще один крик сотряс стены длинного дома неподалеку. Магни часто хвалили за его умение успокаивать других, поэтому он призвал на помощь все свои умения. Он взял Сассу за руку и удержал ее свободно, нежно.

— Ты прекрасна и добра, и с тобой так приятно быть, Сасса. Ты заслуживаешь большего, чем быстрая возня под деревом. Но ты знаешь, что я предназначен другой, и пришло время мне быть верным предназначению.

Магни использовал старый слух о том, что он и Сольвейг были созданы друг для друга самими богами. Он никогда раньше никому об этом не говорил, и был уверен, что и Сольвейг тоже, но сейчас это казалось разумным — и теперь, когда Магни сказал это вслух, он понял, что ему придется повторить это другим девушкам, с которыми он проводил время.

И слух превратится в историю, в правду, о которой не шепчутся, а которую говорят вслух.

Он только что написал начало их истории. Улыбка помимо воли растянула губы Магни. Сольвейг считала, что они не смогут быть вместе, пока не будет написана ее история. Но она ошибалась. Ее история могла бы быть — была бы — написана, потому что они будут вместе. И его история тоже.

Сассе не понравилась эта ухмылка. Она подозрительно покосилась на него. Прежде чем она успела заговорить, Магни наклонил голову и поцеловал ее в щеку, задержав губы на коже.

— Ты — сокровище, Сасса Олегсдоттир. Но ты не моя. — Он добавил задумчивую нотку к последнему предложению и почувствовал, как она смягчилась и вздохнула.

~oOo~

Когда его мать некоторое время спустя вышла из длинного дома, солнце уже село за деревья, и воздух остыл до легкой прохлады. Магни помог фермеру отремонтировать стену, мать Сассы хорошо накормила его, и теперь он растянулся в задней части повозки, вырезая фигурку из найденного им куска валежника. Свет солнца становился слишком слабым, чтобы делать что-то еще.

Он сел, когда дверь со скрипом открылась, и на пороге показалась его мать. Ее голова была обмотана льняным шарфом, и Магни мог видеть только край широкой светло-серой полосы ткани, которая спускалась с ее лба и по всей длине ее длинных темных волос. Коса, которую Ольга сплела и свернула узлом, почти не растрепалась. Несмотря на часы тяжелой работы, она выглядела аккуратно. Лишь маленькое красное пятнышко сидело на рукаве, да щеки раскраснелись, но в остальном, глядя на нее, никто бы не понял, что она провела большую часть дня, помогая новой жизни прийти в мир.

Магни спрыгнул вниз.

— Все хорошо? — некоторое время назад он слышал крики младенца, но из длинного дома не доносилось ни звука. Гейрлаг была вдовой; ее мужчина был среди тех, кого они потеряли во время последнего набега на Франкию.

Его мать улыбнулась.

— Все хорошо. Тяжело обрести счастье в печали, даже ради такого великого дара, как ребенок. Но ребенок — мальчик, сын, и она назовет его Калле, в честь его отца. Он поможет своей матери снова найти путь.

Закончив говорить, она повернулась к тележке. Магни собирался взять ее за руку, чтобы сказать, что до темноты они уже не успеют вернуться в большой дома, когда ноги его матери подкосились, и она чуть не упала. Магни бросился вперед и обхватил ее за талию.

— Мама!

— Я в порядке, Магни, я в порядке.

— Нет, ты не в порядке!

Когда она попыталась встать самостоятельно, Магни подхватил ее на руки — и выпрямился, ошеломленный. Ольга была миниатюрной женщиной, едва достававшей ему до груди. Он никогда раньше не брал ее на руки, и она весила немногим больше ребенка. Она была такой спокойной и тихой, такой безмятежной и нежно сильной, что он всегда думал о ней как о крепкой женщине, несмотря на ее телосложение. Однако в его объятиях она казалась хрупкой, и это испугало его. Неудивительно, что отец никогда не выпускал ее за пределы города без охраны.

Держа мать на руках, он не представлял себе, что делать. Тени, колеблющиеся на борту повозки, дали ему ответ, и он понес свою мать к костру в центре деревни.

В деревне было всего десять семей, собравшихся вместе, чтобы делиться работой и припасами, без большого дома или даже выдающегося лидера, и без собственного названия. Как и во всех подобных сообществах, в теплые ночи, подобные этой, если не было дома, в котором можно было бы собраться, люди выходили в центр и ужинали вместе у веселого костра. Над костром были разложены вертела с мелкой дичью, а сбоку стояло несколько кастрюль с тушеными овощами. Еще там был хлеб, твердый сыр и крепкий мед.

Гетланд долгое время не знал лишений; даже в таких крошечных деревеньках, как эта, можно было устроить такой же сытный пир, как в большом доме в городе.

Когда Магни понес свою мать к кругу костра, двое молодых людей встали, освобождая одно из толстых бревен, из которых состояли сиденья вокруг ямы. Кивком поблагодарив их, он опустил мать на бревно и присел рядом с ней.

— Что я могу сделать?

Она погладила его по щеке.

— Перестань волноваться, kullake. Я просто устала. — Он прищурил глаза и изучающе посмотрел на нее, и она рассмеялась. — Магни. У меня все хорошо. Но я хочу есть. Не мог бы ты принести мне немного еды?

Он встал и повернулся, но Сасса уже направлялась к ним с двумя тарелками, наполненными едой, в руках. Позади нее маленький мальчик нес две маленькие роговые чашки с плоским дном, держа их таким образом, что Магни решил, что они полны меда.

— Спасибо, Сасса, — сказала мать Магни, беря тарелку, а затем чашку. — И Бьерн. Спасибо тебе.

Магни взял вторую тарелку и чашку, кивнул Сассе и улыбнулся, а сам сел на бревно рядом с матерью.

— Нам придется остаться на ночь, — сказал он, прежде чем они приступили к еде. — Луны будет недостаточно, чтобы осветить наш путь домой.

— К сожалению, да. Твой отец будет волноваться, так что нам нужно будет уехать с рассветом. Но мы можем остаться у Гейрлаг на ночь.

Пока они ели, Магни наблюдал, как его мать ковыряется в еде, откусывая маленькие кусочки. Впервые его поразил ее возраст. Возможно, это была просто усталость, исказившая черты, но он увидел морщинки в уголках ее глаз и на нежной коже под ними. Морщинки обрамляли ее рот. Его прекрасная мать старела.

И все же, она казалась несколько восстановленной отдыхом и едой. Она поймала его пристальный взгляд и фыркнула.

— Магни, хватит. Обычно, когда ты сидишь со мной тут, твое внимание обращено в другое место. — Ольга кивнула в сторону огня, где Сасса помешивала в котелке еду. Магни некоторое время наблюдал за девушкой. — Магни?

Он повернулся к матери и решил добавить еще немного к своей новой истории.

— Я уже семь лет ношу на руке кольцо.

— Да, так и есть.

— Я совершал набеги четыре лета подряд.

— Да. — Ольга потянулась и сжала его руку. — Мое сердце плачет каждый раз, когда ты отплываешь, и поет с каждым возвращением.

— Я мужчина. Я хочу большего, чем просто игры с девушкой.

Его мать переключила свое внимание на огонь и Сассу, а затем вернулась к нему.

— Но не с Сассой.

— Нет, не с ней. — Магни ждал, не сводя с нее глаз, зная, что ему не придется ничего говорить.

— А. Наконец-то. Но ее дух не знает покоя. Она — будто искатель в долгом пути. Она еще борется за себя и за мир. Она готова?

Его мать всегда заглядывала в самую глубину души людей, поэтому неудивительно, что она увидела смятение в Сольвейг.

— Она будет готова. Я сказал ей, что буду ждать.

Она улыбнулась и провела ладонью по его щеке.

— Что ж, думаю, Сольвейг повезло, что у нее есть такая верная и сильная пара, ждущая ее в конце ее искания.

~оОо~

— Сезон заканчивается, Леиф. Когда мы снова отплываем во Франкию? — Гул согласия разнес вопрос по залу.

Отец Магни сидел в кресле ярла рядом со своей женой.

— Мы ждем вестей из Карлсы, Торстен. Как ты знаешь. Когда они будут готовы, будем готовы и мы.

Еще один гул, на этот раз более беспокойный, встретил это заявление.

Магни стоял у основания приподнятой над полом платформы, на которой сидели его родители. Остальные мужчины и женщины Гетланда стояли, сидели на корточках или на скамьях, окружив платформу кольцом. Его отец регулярно созывал советы; он не был заинтересован в том, чтобы только указывать, и в большинстве случаев обращался за советом к своему народу. С тех пор как Астрид покинула их много лет назад, Ульв стал его самым доверенным советником. Магни присутствовал на большинстве советов, но только для того, чтобы слушать, а не говорить.

Но отец ждал, что однажды он займет его место.

Магни не был уверен, что хочет этого, но собирался принять свою судьбу, когда придет время, и даже бороться за нее, если придется, потому что сделать что-то меньшее означало бы опозорить своего отца и великое наследие, которое он создал.

История его отца не была наполнена магией и тайной, как история Ока Бога и Грозового Волка, но, тем не менее, это была эпическая сага, рассказ о всеми любимом и могущественном лидере, который победил могущественного ярла и его сыновей-воинов, и чье сердце было настолько сильным, что вырвалось из клетки. О ярле, который принес богатство и процветание народу Гетланда и повел их в далекие земли, чтобы завоевать их.

Но сейчас, в этот момент, воины в зале были недовольны, и Магни был рад, что у него есть меч. Их убедили покинуть Франкию ради Вали и Бренны, но теперь, когда Око Бога и Грозовой Волк были в Карлсе, далеко отсюда, воины Гетланда с легкостью забыли, насколько сильным и глубоким было их горе. Теперь, здесь, в Гетланде, налетчики спрашивали себя, а почему они согласились свернуть с пути так близко к цели, и почему горе одной семьи стало гораздо более важным, чем любое другое?

— Зачем ждать воинов Карлсы? Мы сильнее. Если мы совершим набег без них, все сокровища будут нашими. Мы достаточно долго позволяли им сосать наш сосок!

Кто бы это ни сказал, у него не хватило смелости сделать шаг вперед, но, тем не менее, его слова вызвали одобрительный ропот.

Когда недовольное ворчание стало громче, отец Магни встал и простер руки.

— Друзья! — в зале воцарилась тишина. — Я долго руководил Гетландом. Разве я когда-нибудь злоупотреблял вашим доверием или давал вам повод усомниться в моей мудрости?

В зале воцарилась тишина. Магни понял, что это густое молчание было молчанием мужчин и женщин, которые были недовольны решением ярла, но знали, что не могут ответить на его вопрос чем-то кроме «нет».

В тишине ярл Леиф продолжил:

— Вы говорите, что мы достаточно сильны, но мы сильны только настолько, насколько сильны наши союзы. Мы могущественны, потому что мы больше, чем мы сами. Кто здесь не видел, как сражается Вали Грозовой Волк? Кто здесь усомнится в том, что он сражается с помощью богов?

Ни одна рука не поднялась.

— Кому здесь нужно больше, чем у него уже есть? Кто здесь голодает, или мерзнет, или ослабел от нужды?

Ни одна рука не поднялась.

— Никто. В течение целого поколения мы совершали набеги вместе с Карлсой, и благодаря этому мы все стали сильнее. Мы богаты. Наши семьи в безопасности. Боги одобряют наше единство. Мы больше, чем просто сила Грозового Волка, больше, чем просто сила Ока Бога, мы сражаемся с Карлсой, потому что мы — друзья, и это укрепляет наши мечи и помогает нам закрывать наши спины от врагов. Вы это знаете. Не многие из нас помнят время в Эстландии, но все здесь слышали эти истории. Связь между Карлсой и Гетландом была выкована в огне. Мы могли быть разделены землей, воздухом и водой, но не духом. Мы сражаемся вместе, потому что мы едины!

Он повысил голос, когда говорил, выкрикнув последнее слово, и оно, казалось, зазвенело в воздухе. Магни почувствовал, что молчание в зале стало другим, а недовольство улеглось. Его отец тоже это заметил. Он кивнул.

— Позвольте же мне услышать ваши голоса, если вы хотите подождать и отправиться на Париж вместе с нашими друзьями из Карлсы!

Стены дома задрожали от криков воинов.

Да. Тень его отца все еще была длинной.

6

В день летнего солнцестояния Сольвейг стояла рядом со своим отцом на носу скейда Карслы и смотрела, как приближается Гетланд.

Она родилась в день солнцестояния, теперь уже целых двадцать лет назад, со следом солнца на плече. Все жители Карлсы верили, что ее коснулась Сунна. Все ожидали от нее великих свершений — от девушки, которой повезло родиться дочерью двух легенд, любимых богами, и быть поцелованной самим солнцем.

И все же за двадцать лет жизни она не сделала ничего необычного, не совершила ни одного подвига, достойного, чтобы запечатлеть ее имя в истории. Она была пустым лицом на заднем плане. Наблюдателем.

Но теперь они вернутся во Франкию. Они возьмут Париж, и там она найдет свою историю. Или поймет, что вечно будет жить и умрет в безвестности, тусклой тенью под светом своих родителей.

Рука отца обняла Сольвейг, и его ладонь легла ей на плечо.

— Ты выглядишь свирепо, солнце мое.

Она моргнула и посмотрела в его мужественное, улыбающееся лицо. Всю ее жизнь это лицо давало ей силу и утешение. Все изменялось по мере того, как она росла; долгая жизнь воина отразилась сединой в темных прядях волос и бороды ее отца, нарисовала морщины на его лбу и вокруг глаз, но одно не изменилось: ей стоило только взглянуть на него, чтобы понять, что он любит ее.

— Я готова вернуться во Франкию. Я думаю о набеге. — Это было достаточно правдиво. Остальные мысли Сольвейг были не для ушей ее отца или кого-либо другого. Ну, может быть, кроме Магни. Он знал. Но, с другой стороны, он знал все.

Думая о нем, Сольвейг вернула свое внимание к приближающемуся порту. Теперь они были достаточно близко, чтобы она могла видеть людей, движущихся по берегу, чтобы поприветствовать корабли. Поскольку это было солнцестояние, в день отплытия будет еще больше веселья и пиров, чем обычно.

Корабль был недостаточно близко, чтобы она могла разглядеть отдельных людей — и Магни.

— Когда мы возьмем Париж, боги воспрянут духом, и мир содрогнется, — сказал ее отец.

Сольвейг кивнула.

— Да. Я чувствую себя так, как будто рождена только для этого.

Тон ее собственных слов и их значение удивили даже ее саму — Сольвейг обнажила больше чувств, чем хотела. Но ей не хотелось казаться слабой.

— Но это не так, Сольвейг. — Она почувствовала, что отец снова повернулся к ней, наклонился ближе. Когда его рука привлекла ее ближе, она позволила утешить себя. — Ты была рождена для многих вещей. Не только для этого. Ты больше, чем твой меч.

Она покачала головой у него на груди, чувствуя себя неопытной и маленькой.

— Да, это так, и когда-нибудь ты это увидишь. Ах, ты так похожа на свою мать.

Не желая этого слышать — потому что знала, что это неправда, — Сольвейг высвободилась из объятий, но отец обхватил ее запястья и прижал к себе.

— Да, солнце мое. Как и она, ты борешься с образом, который создали для вас другие люди. Бренна боролась с образом Ока Бога и силой, которой это око ее наделяло. А твоя борьба — это образы родителей и истории, которые о нас рассказывают.

Потрясенная, Сольвейг наконец перевела взгляд на отца. Его глаза светились добротой и терпением, а улыбка углубила складки в уголках рта.

— Ты думаешь, что мы не знаем? Мы не видим? Ты и твои братья и сестры — это смысл нашей жизни. Мы наблюдаем за тобой. Мы видим тебя. — Вали посмотрел вперед. — Тот, кого ты ищешь, пришел, — сказал он, кивнув.

Сольвейг проследила за его взглядом и увидела, что Леиф стоит на берегу, высокий, выше, чем большинство окружающих его людей, особенно выше своей жены. Магни стоял рядом с матерью. Две золотые ладьи, защищающие крошечную соболиную королеву.

— Но я ничего... — она не закончила, потому что не знала, что хотела сказать.

Сказать, что не искала Магни на берегу? Сказать, что не понимает, почему должна искать? Притвориться, что это был лишь дружеский интерес? Или просто выбросить из головы проницательность отца?

Он снова прижал ее к себе.

— Так похожа на твою мать.

Если бы только это было правдой.

~оОо~

После громкого, шумного пира в большом зале, переполненном налетчиками из Гетланда и Карлсы, после окончательного обсуждения плана вторжения во Франкию, все вышли в яркие сумерки ночи солнцестояния. Пока воины и Девы-защитницы теснились в жарко натопленном зале, женщины и дети Гетланда готовились к празднованию.

Наружные стены зала, длинные дома, дома жителей и все вертикальные поверхности города были украшены ароматной зеленью и цветами. Высокие шпили сплетенной зелени ждали сильных мужчин — их нужно было поднять. Каркас сооружения, которое должно было стать великолепным костром, ждал своей искры.

Пока Сольвейг стояла и любовалась праздничными зрелищами, к ней подскочила маленькая девочка и подала ей цветочный венок из кучи, свисавшей с ее маленькой ручки.

— Спасибо, милая девочка, — сказала она и позволила девочке надеть его ей на руку, прежде чем убежать с цветами солнцестояния дальше.

Сольвейг надела венок на голову.

— Подожди. — Магни встал позади нее и поднял венок, а затем уложил его чуть иначе, чем она. Он развернул ее к себе лицом и улыбнулся, довольный результатом. — Вот. Теперь все идеально.

На ней была одежда из кожи, а волосы были заплетены в косы. Вряд ли такой образ мог дополнить венок из цветов.

— Идеально?

Его улыбка превратилась в ухмылку.

— Идеально. — Он заправил прядь волос ей за ухо.

— Магни! — позвала его мать. Они оба обернулись. Ольга махала ему, чтобы он помог поставить один из зеленых шпилей у костра.

— Не уходи далеко. Я сейчас вернусь, — быстро сжав ее руку, он побежал прочь.

И снова Сольвейг стояла и наблюдала. Хокон и их отец, Магни и Леиф были заняты установкой шпилей. Ее мать и Ольга стояли рядом с другими женщинами, девочки бегали вокруг, разбрасывая цветы и раздавая венки.

Все смеялись и радовались. Даже мужчины, которые несколько минут назад спорили в зале, теперь смеялись, работая и выпивая.

Празднование летнего солнцестояния началось в радости и закончилось торжественно. Самый долгий день означал, что следующий будет короче, и следующий, и следующий, пока вся земля не погрузится во тьму.

В этот день они принимали удачу лета и укреплялись духом против суровости зимы.

И, как на любом празднике, они ели. И пили. Много пили.

Сольвейг могла бы тоже, она должна была тоже веселиться и танцевать, но ее ноги не двигались. Она не чувствовала себя частью происходящего.

И вот она увидела, как девушка из Гетланлда, хорошенькая, с огненно-рыжими волосами, приподнялась на цыпочки и высоко подняла руки, чтобы накинуть гирлянду цветов на плечи Магни. Сольвейг знала эту девушку, хотя и не помнила ее имени. Эти волосы — цвета заходящего солнца в жаркий день, с дикими волнами, выбивающимися из кос, — у немногих были такие волосы. А эти пятнышки цвета румянца на ее носу — она их тоже знала.

Она знала эту девушку. Прошлым летом Сольвейг не раз наблюдала, как Магни уходит с ней — уходит, чтобы поцеловать ее так, как поцеловал Сольвейг во Франкии. Уходит, чтобы сделать гораздо больше, чем поцелуй.

Однажды Сольвейг проследила за ним. Она точно знала, что они собирались делать.

Так вот, эта девушка украсила его цветами прямо посреди праздника, где все могли это видеть. И он их не снял. Она пошла своей дорогой, а он вернулся к работе с ее цветами на плечах.

Магни сказал Сольвейг, что подождет, но с ее стороны было глупо ожидать, что он будет ждать столько, сколько понадобится. Более чем глупо; это было эгоистично и несправедливо. Он был мужчиной, молодым и сильным. Было неправильно требовать, чтобы он ждал так долго, отказывая себе в удовлетворении потребностей тела. Так что сейчас она не должна чувствовать себя обиженной и злой. Точно так же, как не должна была чувствовать себя обиженной и злой прошлым летом.

Сольвейг знала, что он чувствовал. Она знала, чего он хотел. Это она отказала им обоим. Так что сейчас не было веской причины для боли.

Никто не обращал на нее внимания; она могла ускользнуть в лес, и даже ее родители не заметили бы этого. Никто бы не заметил.

Она сняла венок с головы и бросила его в грязь, скользнув к лесу.

~оОо~

— Сольвейг! Остановись!

Она сделала всего несколько шагов к деревьям, прежде чем услышала позади себя задыхающийся голос Магни. Она не остановилась и не ускорила шаг. Только когда он догнал ее и преградил ей путь, Сольвейг остановилась.

На его шее все болталась эта гирлянда цветов.

— Чего тебе? — она услышала рычание в своем голосе.

— Ты злишься. Что я успел сделать, чтобы разозлить тебя?

Вместо ответа она скрестила руки на груди. Но взгляд предательски опустился на гирлянду, и он его заметил.

Магни рассмеялся, и если бы у нее был клинок, она вполне могла бы прикончить его в тот же миг.

— Ты ревнуешь? К Торунн? — он сорвал гирлянду и позволил ей упасть на лесную подстилку. — В этом нет необходимости.

— Ты был с ней. Вы были вместе. Как мужчина и женщина.

— Нет.

Сольвейг знала, что это ложь. Ее рука сжалась в кулак, и она замахнулась. Магни блокировал удар, поймав ее кулак, а затем снова рассмеялся. Так что она пнула его. Это он предотвратить не смог.

— Ай! Боги! — Он отпустил ее и потер больную голень. — Сольвейг, я рад, что ты ревнуешь. Мне приятно знать, что я тебе настолько небезразличен. Но я не хочу ссориться с тобой из-за таких вещей. Торунн ничего не значит для меня.

— Я знаю, что ты был с ней. Я видела тебя.

Это удивило его, но он показал это только глазами.

— Да, я был с ней. Но она — не моя девушка. Она девушка, которой нравится получать удовольствие. Как и мне. — Он подошел ближе и взял руки Сольвейг в свои. — Я ничего больше не ищу ни от одной другой женщины. Я бы хотел, чтобы ты стала моей женой, Сольвейг Валисдоттир. Это всегда было моим желанием, и ты знаешь это.

Она знала. Она думала о том же самом, когда наблюдала, как он обнимается с той девушкой.

— Почему ты принял эти цветы? Сегодня солнцестояние.

Празднование в эту ночь было чем-то большим, чем просто цветы, костры и медовуха. Речь шла о продолжении рода. Женщина, предлагающая мужчине цветы, намекала на это.

— Ты бы хотела, чтобы я оттолкнул ее на глазах у ее друзей?

Если честно, Сольвейг предпочла бы именно это. Но она покачала головой, понимая, что такие чувства были мелочными и недобрыми.

Магни подошел еще ближе и обнял ее за талию.

— Ты видела, как я взял ее гирлянду, но не слышала, как я сказал ей «нет». Я сказал это. Я сказал ей, что она должна была предложить цветы другому.

Он склонил к ней голову, но она отвернулась.

— Все вас видели.

— Тогда позволь всем увидеть нас. — Его пальцы схватили ее за подбородок, и он повернул ее лицо к своему. — Сольвейг. Мое сердце принадлежит тебе. Если бы ты отдала мне свой цветок, это было бы для меня важнее всего.

Она не упустила двойного смысла его слов.

— Ты сказал, что подождешь.

— И я жду. Я жду. Я ждал тебя много лет. А как долго ты будешь ждать?

Магни был так близко; она могла чувствовать его бороду, будто прикосновение перышка к щеке. Его дыхание было теплым. Грудь у него была широкая и крепкая. Сольвейг вдохнула его аромат — кожи и льна, древесного огня и морского воздуха, меда и слабого намека на летние цветы.

Когда он был так близко от нее, она не могла думать. Он произнес слова и, казалось, ждал, что она скажет что-нибудь в ответ. Собрав всю свою волю в кулак, она вспомнила, что он сказал. Как долго она будет ждать?

— Я не понимаю...

— Ты отрицаешь себя, Сольвейг, так же сильно, как отрицаешь меня. Даже больше. Разве ты не хотела бы знать, к чему ревнуешь?

Он наклонил голову, и она почувствовала его губы на своей шее. Затем его язык, описывающий крошечные круги по ее коже.

Ее сердце, казалось, рвануло на свободу, хватаясь за прутья ребер и пытаясь пролезть сквозь них. Чтобы не упасть, Сольвейг ухватилась за ближайшую вещь — это была его спина. Она сжала пальцы в ткани его летней туники.

Она хотела, чтобы Магни остановился, чтобы ее сердце успокоилось, но когда в тот день он это сделал, она сразу же заскучала по прикосновению. Она почти была готова плакать от этого чувства потери.

Когда они были маленькими, она всегда чувствовала разницу в их возрасте. Она была старше и крупнее его, и сильнее, и умнее, и мудрее. Он спрашивал, и она давала ему советы и рассказывала о людях и мире. Но Магни перерос ее. Он стал не только больше и сильнее, но и мудрее. Возможно, даже умнее. Сейчас он был единственным, кто понимал все лучше всех. Конечно, у него было больше опыта в том, что творилось вне поля боя, — но и боевого опыта было больше. Его родители не заставляли его ждать шестнадцатилетия.

Они вместе отправились в свой первый набег. И в следующие.

В каком-то смысле они уже были связаны. В каком-то смысле так было всегда.

Но именно по этой причине он затмил бы ее, если бы она стала его женщиной сейчас — потому что был большим, чем она. Во всем. Крупнее, сильнее, мудрее, добрее, лучше. У нее был только год их разницы в возрасте — и больше ничего.

Прежде чем он смог поцеловать ее снова, как во Франкии, и украсть ее разум и волю, Сольвейг отстранилась и высвободилась из его объятий.

— Тебе не нужно меня ждать. Я не знаю, когда я захочу и захочу ли вообще того, чего хочешь ты. — Она хотела этого сейчас, но использовала эти слова, чтобы увеличить расстояние между ними.

И она увидела, что это сработало. Магни поморщился, как будто она ущипнула его.

— Ты говоришь, что не знаешь, хочешь ли ты этого? Это — это я?

Как и прежде, она ответила, скрестив руки на груди. На этот раз потому, что не доверяла своему голосу.

— Очень хорошо.

Прежде чем покинуть ее, он поднял гирлянду и накинул обратно на плечи.

~оОо~

Солнце не заходило в день солнцестояния, но свет потускнел до мягкого вечернего мерцания. Сольвейг осталась в лесу, достаточно близко к центру Гетланда, чтобы видеть отблески костра, слышать музыку и смех. Достаточно близко, чтобы осознавать, как далеко она от всего этого была.

Возможно, она ошибалась. Возможно, ей следует бежать в город, найти Магни, оторвать от него эту девушку, если понадобится, и сказать ему, чтобы он показал ей то, чего она их лишала.

Возможно, она могла бы быть счастлива как его женщина. Она не была счастлива сейчас. Если она не сможет стать великой Девой-защитницей, возможно, она сможет стать великой женой. Когда-нибудь Магни, скорее всего, станет ярлом этого места. Ему нужна будет мудрая женщина рядом с ним.

Но это тоже была не она. Она не была ласковой и заботливой, как Ольга, не была сильной и свирепой, как ее мать. Ее отец говорил, что они с матерью похожи, но его глаза были затуманены любовью.

По правде говоря, в ней не было ничего примечательного.

В отблеске огня шевельнулась тень. Нет — не тень, силуэт. Кто-то шел к ней. Сольвейг отступила назад, в укрытие. Хотя она была безоружна, она не боялась. Она просто не хотела компании и не хотела, чтобы ее видели.

Но тень продолжала двигаться прямо к ней, и по мере приближения превратилась в человека. Женщину. Ее мать.

Борясь с искушением продолжать прятаться, Сольвейг вышла из укрытия и направилась к ней. Они встретились у линии деревьев.

— Мы потеряли тебя, дочь. Твой отец уже готов начать поиски. Сейчас не время исчезать.

Илва была в Валгалле уже несколько недель, и, насколько могла судить Сольвейг, все в ее семье пережили свое горе. Ее сестры не хватало и всегда будет не хватать, но жизнь снова вошла в свое обычное русло.

За исключением того, что ее мать была... другой. И пусть огня в ней стало лишь чуть меньше, но это было заметно.

— Прости меня. Я не хотела вас волновать. Я только хотела побыть подальше от толпы.

Ее мать улыбнулась и взяла Сольвейг за руку.

— Мне хорошо знакомо это чувство. Идем. Давай сядем и побудем поодаль от других вдвоем.

Мать повела Сольвейг обратно в лес, к тому самому дереву, на узловатых корнях которого она отдыхала, наблюдая за праздником.

Ее мать тоже носила кожаную одежду. У нее не было венка, но несколько стеблей были неопытной рукой вплетены в ее косы. Сольвейг представила себе большие руки отца, выполняющие эту работу, и улыбнулась нежному образу и боли в груди, которую он вызвал.

— Я встретила твоего отца в тот день, когда убежала в лес, чтобы быть подальше от людей.

Сольвейг хорошо знала эту историю. Маленькая девочка, которая спасла мальчика от клинка отца. Это была одна из любимых историй ее отца. Он жестикулировал и рычал, рассказывая о том, как его собственный отец затащил его в лес и заставил встать на колени, намереваясь заставить его замолчать — наказать за вопрос, который он счел оскорблением. Он рассказывал о своем страхе и бессилии — и о маленькой девочке, которая заговорила громким голосом бога и сразила им его отца.

Затем он высовывал язык и показывал им отметку на нем там, где лезвие начало свою работу. Дети ахали и тянулись, чтобы потрогать.

Всю ее жизнь отец развлекал ее и ее братьев и сестер этими историями — историями, в которых Бренна Око Бога всегда была героем. Сольвейг знала их все наизусть. Но она не стала мешать своей матери рассказать об этом сейчас.

Если честно, она не могла вспомнить, рассказывала ли ее мать когда-нибудь эту историю сама. Глазами своей памяти Сольвейг видела, как их мать сидела с ними, пока отец говорил. Она видела терпеливую полуулыбку на ее лице, но никогда Бренна не рассказывала историю сама.

Осознав это, Сольвейг почувствовала интерес.

— Твой отец много раз рассказывал тебе эту историю. То, что он видел в ней. Для меня все было по-другому. Я не думала о том, чтобы быть храброй или защищать справедливость. И, конечно же, я не думала о своем глазе. Я увидела жестокость, и это меня разозлило. Я поднялась, потому что была зла. Я заговорила, потому что была зла. Это был первый раз, когда я почувствовала в своем сердце ярость боя. Его отец сбежал, потому что все убегали от моего взгляда в те дни. Твоего отца спасла не моя сила, а его суеверие. И он, твой отец, боялся меня так же сильно. Он бы убежал, если бы мог. Когда я это поняла, я ушла от него и не видела его много лет.

Сольвейг почувствовала, как в животе у нее тяжелым камнем легло разочарование. В этой истории не было ни волшебства, ни героя. На самом деле, в этой истории ее могущественный отец был не просто юным и слабым мальчишкой. Он был трусом.

Сольвейг покачала головой, как будто это могло стереть новое знание из ее головы.

Ее мать тихо засмеялась и похлопала ее по бедру.

— Реальная жизнь может быть далека от легенды, сердце мое. Ты это знаешь. Я слышала, как ты это говорила. Мне навязали легенду, поэтому я предпочитаю реальность. Твой отец сбежал бы в тот день, но он никогда не был трусом. Он был маленьким мальчиком и верил в историю обо мне. Любой маленький мальчик испугался бы, если бы решил, что перед ним стоит сам Один, даже в облике маленькой девочки. Но после нашей встречи в лесу этот мальчик так и не вернулся к своему отцу, а потом он вырос, чтобы стать Грозовым Волком — великим воином и великим ярлом. Это — правда, а не легенда. Так что его история в каком-то смысле так же правдива, как и моя.

Однако Сольвейг никогда больше не сможет думать об истории отца, как раньше.

— Почему ты рассказала мне?

Ее мать вздохнула и посмотрела в сторону города.

— Потому что один молодой человек вернулся недавно из леса мрачнее тучи и теперь сидит, сердито глядя на огонь, и пьет слишком много медовухи. Потому что ты сидишь здесь, в лесу, когда идет праздник, и там, в городе есть люди, которые любят тебя и скучают, и хотят видеть тебя рядом. Потому что я помню ночь солнцестояния, точно такую же, как эта, когда взяла на руки своего идеального ребенка и познала счастье, большее, чем могло вместить мое сердце. Потому что ты ищешь жизнь, состоящую из легенд, а не из реальности, Сольвейг. Ты смотришь в облака, но здесь, на земле, есть много того, что может дать тебе радость. Я убежала в лес, когда была маленькой, чтобы скрыться от легенды. Ты же убегаешь от жизни. Ты никогда не познаешь счастья, которого я желаю тебе, пока не оглянешься вокруг и не увидишь, что ждет тебя здесь, на земле.

Сольвейг не знала, что чувствовать и что думать. Так много из того, что — как она думала, — она держала взаперти внутри, было известно и ее отцу, и матери. Сказал ли им Магни? Нет — когда бы он это сделал? И с чего бы ему это делать?

Она повернула руку и осмотрела свою ладонь, пересеченную шрамами их клятв на крови. Нет. Магни не предал бы это доверие.

Значит, она оказалась не такой стойкой, как думала. Даже в этом она потерпела неудачу.

Больше всего сбивал с толку гнев. Она была зла на свою мать и не совсем понимала почему. Слова ее матери были искренними и полными любви. Она хотела подбодрить, Сольвейг знала это. Но вот она сидела рядом с матерью и злилась все больше и больше. Почему?

Потому что смысл этих любящих, ободряющих слов заключался в том, что судьба Сольвейг, вся ее цель, ее поиски, то, чего она хотела, в чем нуждалась превыше всего, были просто фантазией. Потому что ее мать не верила, что она станет великой Девой-защитницей.

Нет, ее мать имела в виду совсем не это. Или это? Гнев Сольвейг говорил второе.

Ее мать не верила в нее.

Она встала и пошла прочь, углубляясь в лес.

Ее мать позволила ей уйти.

7

Ольга туже стянула шнуровку и поправила защитные пластины на груди мужа. Толстая кожа доспеха была так крепко пропитана маслом, что казалась черной, металлические кольца плотно сплетались, защищая спину и грудь.

Она отодвинулась от Лефиа, когда он опустил свою сильную руку. Стоя перед мужем, Ольга провела пальцем по узору на груди доспеха: пятиконечная звезда в круге. Дань уважения ей и ее вере в силу стихий: земли, воздуха, воды, огня, духа. Красный драгоценный камень в центре звезды, в ее сердце, был его данью ее духу.

Он носил нагрудник, подобный этому, пока был ярлом Гетланда. Но красный камень появился совсем недавно, когда Гетланд стал богатым, и Леиф привык к этому богаству, когда он почувствовал, что может позволить себе тщеславие — вес редкого драгоценного камня, вделанного в доспех.

Почти двадцать лет Ольга была женой Леифа. Она любила его еще дольше, и с каждым днем — все больше. Почти двадцать лет каждое лето она смотрела, как он уплывает на корабле, украшенном щитами, с мечом за спиной. Иногда раз за сезон, а иногда не раз и не два.

Однажды он не вернется. Или вернется, как вернулась к Бренне ее Илва: завернутое в ткань тело, готовое к погребению.

Или не вернется их сын, который теперь всегда совершал набеги вместе с отцом.

Или она потеряет их обоих сразу. Каждый новый поход мог окончиться такой потерей. За двадцать лет Ольга смирилась с этой истиной, но так и не привыкла к ней.

Этот налет, состоявшийся всего через несколько недель после их возвращения из Франкии, беспокоил ее больше, чем все предыдущие. Не было никаких особых причин, по которым Ольга должна была бы волноваться сильнее — и все же она волновалась. Возможно, смерть Илвы напугала ее. Горе Бренны и Вали пульсировало вокруг. Ольга уже многое потеряла в своей жизни. Если она потеряет Леифа или Магни…

Она наклонилась вперед и прижалась губами к красному камню в сердце звезды.

— Я мечтаю о дне, когда корабли отплывут, а ты останешься дома. И Магни тоже. Я мечтаю о том дне, когда Гетланд решит, что ему достаточно богатства.

— Ольга. — Его теплые, сильные руки обхватили ее лицо и приподняли. Леиф улыбнулся ей сверху вниз. — В походах мы ищем кое-что больше, чем богатство. Ты знаешь.

Она знала. Но, несмотря на годы, проведенные в этом мире, не до конца понимала. Или не хотела полностью понять. Они совершали набеги не только ради сокровищ, но и ради войны. Это была настоящая награда — не эта жизнь, а та, что следовала за ней. Смерть была их величайшим сокровищем.

— Такая пустая трата времени — гоняться за смертью и терять жизнь.

Он улыбнулся и поцеловал ее в нос.

— Я не потерял ни одной жизни. Я живу долго и живу хорошо, и у меня столько же счастья, сколько у любого мужчины. У меня есть ты и наш сын. Когда я умру, когда настанет мое время, ты всегда будешь со мной в Валгалле, потому что я прожил честную жизнь, и ты тоже. Я не могу прятаться, Ольга. Мы — народ войны и доблести, и ты это хорошо знаешь.

Она протянула руку и погладила его бороду. Волосы Леифа были светлыми, золотистыми, но среди прядей уже блестели белые нити, а борода и вовсе поседела. Она надеялась, что, когда он станет старше, то захочет покоя — но ошиблась. Леифу было почти пятьдесят. Немногие воины их народа прожили так долго, не уйдя на покой.

— Я люблю тебя всем сердцем, — прошептала Ольга и поднялась на цыпочки, чтобы муж снова наклонил голову и встретился своими губами с ее.

— Ты — исцеление моего сердца, — пробормотал он, целуя ее.

~оОо~

— Магни, иди сюда. — Ольга протянула руки, и ее сын шагнул в объятья матери.

Он был высоким, как и его отец, и таким же коренастым, но все же положил голову ей на плечо, правда, согнувшись для этого почти пополам. Она провела рукой по его золотистой гриве — точь-в-точь как у его отца в юности. Внешне Магни был похож на Леифа. Но в его сердце и в разуме она могла найти себя.

Они стояли на пирсе. Большие корабли были загружены и почти полны налетчиками. Снова пришло время прощания.

Магни выпрямился и улыбнулся матери сверху вниз. Сегодня утром он выглядел немного хуже, чем накануне вечером. Он крепко напился во время празднования солнцестояния. Этим утром Ольга заметила, как хмурилась Сольвейг, держась подальше как от семьи, так и от друзей — и подозревала, что знает причину мрачного настроения своего сына. Ах, дикое сердце Сольвейг. Столько страстей для девушки, благословленной духами.

Но благословения могут быть и проклятиями.

Магни поцеловал ее в щеку.

— Береги себя, мама.

— И ты. Вернись ко мне, домой, kullake. И приведи с собой своего отца. Вернитесь оба.

— Мы вернемся. Мы вернемся домой с великой честью и славой, захватив Франкию.

Все, чего хотела Ольга, — это чтобы ее любимые вернулись домой целыми и невредимыми, что бы ни случилось во Франкии, но она знала, что лучше этого не говорить. Хотя Магни и не жаждал боя так, как Леиф, но был сыном своего отца. Он был обучен им и искал такой же чести. Он скорее отрубит себе руку, чем останется дома.

Поэтому она обняла сына в последний раз и отпустила.

Наблюдая, как ее мальчик, ее единственный живой ребенок, поднимается на борт корабля, она почувствовала за спиной чье-то теплое присутствие, а знакомые сильные руки обхватили ее за талию.

— Время пришло, любовь моя, — прошептал Леиф ей на ухо.

Ольга кивком головы подтвердила его слова.

— Вернись ко мне. — Она сказала почти то же самое Магни, но то было требование. Приказ. В случае с Леифом это была мольба.

— Я никогда не расстанусь с тобой. — Он повернул ее лицом к себе. — Никогда больше. Когда я умру, я буду ждать тебя. Я буду стоять у дверей Валгаллы, пока ты не переступишь ее порог.

Ольга не была рождена в этом мире и не разделяла веру в Валгаллу и диких богов, которые пировали в ее залах. Но за долгие годы своей жизни в Карлсе и Гетланде она приобрела определенную привязанность к таким убеждениям и обнаружила, что они окрашивают ее собственное мышление.

По верованиям ее народа смерть была концом познания. Люди не переходили к другой жизни, а уходили в землю, чтобы стать частью цикла и питать новое начало. Не было никакой загробной жизни, никакого другого мира. Был только этот.

Теперь, однако, она горячо надеялась, что Валгалла окажется реальным местом, и Леиф будет прав.

~оОо~

Ольга стояла и смотрела, как корабли удаляются к горизонту, их огромные паруса — два черно-белых, цвета Гетланда, и два красно-синих, цвета Карлсы, — раздувались от ветра, когда услышала характерный ритм шагов Ульва по деревянному причалу.

Он был тяжело ранен во время давнего набега. Бирте, целительнице Гетланда до самой ее смерти, все-таки удалось спасти его ногу, но не вернуть ей силу. Теперь Ульв ходил с палкой, и нога была жесткой, как деревяшка.

Ульв был другом Леифа всю его жизнь. Он был сыном бывшего ярла, Эйка, которого сверг Леиф, но поклялся ему в верности без колебаний, даже после того, как Леиф убил его старших братьев и изгнал его мачех и младших братьев и сестер.

В мире было мало людей, которых Ольга ненавидела, но Эйк был одним из них. Даже спустя годы после его смерти она презирала его. Он был бессердечным, мерзким человеком, который отнял у нее многое — почти все. Он забрал всех, кого она любила.

Но Ульв, его третий сын, был надежным другом. В течение многих лет, с тех пор как Астрид отправилась в Меркурию и не вернулась, он был правой рукой Леифа. Не имея возможности совершать набеги, он взял на себя руководство Гетландом в отсутствие ярла и служил верой и правдой.

Ольга тоже вносила свою лепту. Формально именно она была главной во время отсутствия Леифа, но были вещи, которые, по крайней мере, в первые дни, она знать просто не могла. Ульв помог ей. За эти годы у них сложились прочные отношения, они доверяли друг другу. Ульв занимался практическими вопросами, а Ольга — личными. Даже узнав обычаи этого мира, даже после того, как этот мир стал ее собственным, она предпочитала работать с Леифом, а когда он уплывал — с Ульвом.

Ульв стоял рядом с ней, когда корабли наконец исчезли за горизонтом, который, как ей казалось, был погружен во мрак. Он не произнес ни слова, а Ольга все еще не двигалась.

— Ольга? Вернешься в большой зал?

В зале должен был состояться пир. Оленя, которого принесли в жертву перед тем, как налетчики поднялись на борт, приготовят и съедят, а горожане будут пить за здоровье ушедших в поход и просить богов о помощи.

Ольга устала от пиршеств. В последнее время она всегда была уставшей. Ей было грустно всякий раз, когда ее муж и сын покидали дом, но то, что она чувствовала сегодня, было чем-то большим.

Ее охватило дурное предчувствие. Что-то плохое маячило на этом темном горизонте. Она мысленно перенеслась к утру, когда налетчики готовились к отплытию. Возможно, это Магни и Сольвейг и их сердитые взгляды омрачили настроение. Сольвейг спряталась на корме, вдали от своих родителей и от Магни. Бренна и Вали бросали обеспокоенные взгляды на свою дочь.

Возможно, дело было только в этом.

Ольга встряхнулась, пытаясь прогнать дурное предчувствие.

— Да. — Она заставила себя улыбнуться. — Идем. Пора воздать дать уважения нашим людям.

~оОо~

С самого начала Ольга поняла, что если она считает дни или изучает горизонт, если проводит слишком времени в ожидании возвращения Леифа и Магни, то дни тянутся бесконечно, и ее беспокойство только растет. Никакое разглядывание моря не могло ускорить возвращения мужа и сына, но довести ее саму до безумия — запросто. Поэтому она позволила себе погрустить в день их отъезда — и все.

После этого каждый день был обычным днем. И пусть на этот раз ее мучило дурное предчувствие, Ольга отбросила беспокойство в сторону.

В эти дни ее жизнь была занята работой, которую она делала уже много лет. У Гетланда уже был целитель, когда она вышла замуж за Леифа, была и повитуха, поэтому Ольга переключила свое внимание на другие дела. Но потом Бирте и ее ученица умерли от болезни, и в Гетланде не оказалось никого, кто мог бы занять их место, кроме Ольги. Ее руки отвыкли от целительских обязанностей, а знаний стало меньше, но после небольшой практики все вернулось.

Поскольку подходящего ученика еще не нашлось, Ольга пока занимала место целителя. Она была рада напряженной работе, хоти и беспокоилась о том, что болезнь, убившая Бирте и ее ученицу, может вернуться. Давным-давно саму Ольгу чуть не убила чума. Ее — и Магни, который рос внутри. Целительница, которая боялась заражения, должна была найти себе замену так быстро, как только могла.

Через неделю после отплытия налетчиков Ольга отправилась в ближайшую деревню, чтобы заняться сломанной рукой храброй маленькой девочки. Позже, когда она возвращалась в город на крепкой кобылке, которую подарил ей Леиф, с Сигрид, стражницей зала, она заметила двух мальчишек, бегущих навстречу что есть силы.

Города еще даже не было видно, а мальчики раскраснелись и запыхались. Ольга почувствовала, как в груди нарастает тревога. Если за ней послали, то, скорее всего, потому, что что-то случилось.

— В чем дело, Ларс? — Она перегнулась через луку седла. — Сделай глубокий вдох, чтобы голос вернулся.

Старший из мальчиков сделал, как ему сказали.

— Корабль! Торговое судно! Ульв говорит, что ты должна быть там!

Торговое судно! Ее брат!

Ольга пустила свою кобылу в галоп и помчалась вперед.

— Ольга! — окликнула ее сзади Сигрид, но вдогонку не бросилась. Все равно не смогла бы догнать.

~оОо~

— Мне жаль, что я снова не застал твоего мужа, — сказал Михкель, прислоняясь спиной к столу.

Зал был в их полном распоряжении; весь город, казалось, собрался в гавани, разглядывая товары, которые привез корабль, и те, что привезли на пирс фермеры и ремесленники, не желающие упускать выгодную возможность поторговать.

Для Леифа и Михкеля не было ничего необычного в том, что они скучали друг по другу. Налетчики отплывали летом, а торговцы забирались так далеко на север только в самые теплые недели года. В последнее время ее муж часто отсутствовал, когда в город прибывал ее брат.

Конечно, летом в Гетланде останавливались и другие торговцы, но Михкель был самым частым гостем. Он пришвартовывал здесь свой корабль примерно раз в два года, иногда чуть чаще. А в течение первых семи лет, сразу после того, как они с Ольгой воссоединились после долгой разлуки, его корабль и вовсе приходил каждый год.

Ольга была счастлива тем, что есть. Михкель был всем, что осталось от ее семьи, он был ей дорог. Давным-давно, еще юношей, он отправился на поиски приключений и удачи, и нашел и то, и другое. А потом нашел и Ольгу.

— Леиф огорчится, что не встретился с тобой. И Магни тоже. Ты просто заворожил его своими историями о чужих землях.

— Как ваш мальчик?

— Уже не мальчик. Ему девятнадцать лет, и он такой же воин, как и его отец. Взрослый мужчина, преследующий свою судьбу.

Михкель усмехнулся.

— Ты сама говоришь как налетчица, Оля. Еще одна чаша меда, и того и гляди начнешь рассказывать истории о богах и Валгалле.

И, словно услышав их, Биргит, одна из служанок, подошла, чтобы наполнить чаши.

— Хочешь чего-нибудь поесть? — спросила она.

Ольга видела, как глаза ее брата пожирали зрелое тело девушки, ее пышные ягодицы. Михкель был старше Ольги, примерно одного возраста с Леифом. Солнце, море и соленый ветер вырезали свои имена на его загорелом лице и руках, но все равно он был красив. Его длинные волосы и короткая борода были цвета ночи — белой луны и черного неба, — а глубокие морщины разбегались лучами от глаз, когда он улыбался.

Михкель никогда не был женат. Насколько Ольга знала, он никогда не любил, а если и любил, то никогда не говорил ей об этом. Зато говорил, что такая жизнь предназначена для одиноких людей. На корабле кипела жизнь, а уединение было редкостью, и все же все люди на нем были одиночками. Это были люди, которые могли жить на море, вдали от общества, наедине с собой.

Так что нет, она не думала, что он когда-либо знал любовь. Но это не означало, что он не знал похоти — или не удовлетворял ее.

Увидев, что Биргит оценила неприкрытый интерес своего брата, Ольга рассмеялась и похлопала его по плечу.

— Иди, если, конечно, девушка этого хочет.

Михкель схватил девушку за руку.

— Ты позволишь мне, красавица?

Глаза девушки обратились к Ольге, как бы спрашивая разрешения.

— Если хочешь сама. Выбор за тобой, kullake.

— Я хочу, — сказала она Михкелю, застенчиво наклонив голову. — Очень.

Михкель взял кувшин из ее рук и поставил на стол.

— Тогда приходи. Я долго был в море. — Он встал и обнял Биргит за талию, затем снова повернулся к Ольге. — Я найду тебя позже, Оля.

— Тебе не придется искать меня, Мика. В конце концов, это мой дом.

~оОо~

Ольга поднялась со стула Леифа, сошла с платформы и встала между парой, которая пришла за советом. Муж только что поднял руку на жену, которая носила его ребенка. Повернувшись к мужчине, она положила руки ему на грудь и заставила его сделать шаг назад. Ольга чувствовала, как Ульв позади нее пошевелился, готовый прийти на помощь, если мужчина сочтет ее жест грубым.

— Эрик, — проговорила она. — Не усугубляй недовольство Арвы. Женатый мужчина, который сеет семя вне своего дома, должен отвечать перед женой. Мужчина, который бьет беременную женщину, должен ответить перед кланом.

— Это мой клан, а не ее, — проворчал Эрик. Но успокоился, и Ольга отступила назад.

Арву привезли в Гетланд в теле ее матери, на корабле, в качестве рабыни. Когда Леиф освободил рабов Гетланда, ее мать продолжила делать то, чем занималась изначально: ткать. Ее, как и ее дочь, приняли в общину как свободных женщин.

Однако они отличались от жителей Гетланда. Большинство из них видели людей, подобных Арве и ее сородичам, только когда торговцы приходили в порт. Кожа Арвы была цвета бронзы, а глаза — черными, как и ее волосы, густые и тяжелые, блестевшие, как хорошо отполированное дерево.

Ольга видела, как Арва превратилась в молодую женщину, видела, как молодых людей тянуло к ее экзотической красоте. Однако только Эрик решился ухаживать за ней всерьез после смерти своей первой жены.

Теперь они поженились и ждали своего первого ребенка. И Эрик совершил ошибку.

Арва едва подняла глаза, когда говорила, прося о наказании. Ольга была уверена, что удар, который Эрик чуть не нанес своей жене уже здесь, в зале, перед троном ярла, не стал бы первым в их семье. Ольга знала это с такой же уверенностью, с какой знала свое собственное имя. Она хорошо помнила, как болят такие удары, как горит кожа и болят мышцы, как наливается отеком синяк.

Она была замужем один раз до Леифа, и этот мужчина преподал ей много суровых уроков.

Ольга знала Эрика большую часть его жизни. Какое-то время он дружил с Магни, пока их интересы не разошлись. Она была рада их отчуждению. Эрик был из тех парней, которые создают проблемы и перекладывают вину на других, избегая последствий любой ценой.

Когда он сошелся с Арвой, Ольга подумала, что, возможно, он перерос эту черту своего характера. Очевидно, что нет. Чтобы ответить на его замечание, она сказала:

— Арва — такой же твой клан, как и я, Эрик Эрикссон. Я тоже не была рождена в этом мире. Я тоже когда-то была в плену у другого — у Леифа. Станешь ли ты утверждать, что я не принадлежу к клану моего мужа? К клану твоего ярла?

Лицо Эрика стало пунцовым, и он опустил взгляд на свои ботинки — но не раньше, чем бросил на нее ледяной взгляд.

Ольга повернулась к его притихшей жене.

— Ты молодец, что рассказала всем о случившемся, Арва.

Интересно, что Арва требовала наказание за неверность, а не за насилие. Ольге показалось, что она поняла, почему. Если бы Арва заявила, что Эрик избивал ее, беременную, последствия были бы для него тяжелыми. Несмотря на обычаи и жестокость, несмотря на отношение к плотской любви и суровые наказания, люди Гетланда относились к своим семьям с нежностью. Они заботились о матерях, любили детей и уважали женщин, будь то жены, матери, Девы-защитницы или кто угодно.

Арва любила Эрика. Она хотела сделать его лучше, но не хотела, чтобы ему было больно. Так что она нанесла меньшее оскорбление. Но Арва была наивна и играла в опасную игру. Мужчина, который однажды избил женщину, сделает это снова. И если такого человека судить публично, большой шанс, что он сделает это снова — теперь потому что стыд обратится в гнев.

Значит, Ольге следовало погасить этот огонь.

— Ты считаешь заявление своей жены ложью, Эрик?

— Нет. У мужчины есть потребности, а она их не удовлетворяет.

Теперь Арва подняла глаза, чтобы посмотреть на Ольгу.

— Это неправильно — приходить ко мне, когда во мне растет малыш. Это неправильно.

— Видишь? — тон Эрика был воинственным, почти раздраженным. — Если бы она была из моего клана, она бы такое не говорила.

Хоть Арва и всю свою жизнь прожила в Гетланде, ее мать, очевидно, сохранила кое-что из старых привычек. Жители Гетланда не верили, что мать или ребенок пострадают, если муж ляжет с беременной женой. Ольга знала, что это нормально. Леиф и она часто делили постель, пока ее живот не стал слишком большим.

Эта вера была пережитком той жизни, которую Арва оставила. Но она не была обязана отдавать свое тело мужу, если не хотела этого.

Увидев путь к решению, Ольга взяла Арву за локоть и отвела ее на несколько шагов, чтобы уединиться.

— Ты хочешь Эрика, Арва?

Ее прекрасная смуглая кожа покраснела.

— Да.

— Ты бы легла с ним, если бы это было безопасно и приятно?

Арва не ответила, но черные глаза остались спокойны — будто она ждала удобного случая, — и Ольга продолжила.

— Ты доверяешь мне? Ты веришь в мою мудрость, веришь моим советам?

— О, да. Ты добрая и мудрая, Ольга.

— Тогда прислушайся ко мне. Ты не причинишь никакого вреда ни своему ребенку, ни себе, ни телу, ни душе, если примешь своего мужа. Если он нежный и любящий и не причиняет тебе боли, то вы можете любить друг друга, как подобает мужу и жене.

— Правда?

— Правда, kullake.

Арва улыбнулась, и Ольга повела ее обратно к мужу. Прежде чем отпустить пару, она снова шагнула к Эрику и посмотрела прямо на него.

— У мужчины, который бьет женщину, нет дома в Гетланде, Эрик Эрикссон. У мужчины, который бьет женщину, пока она носит его ребенка, нет дома в этом мире.

Он моргнул, и его холодный взгляд дрогнул.

— Меня ни в чем подобном не обвиняют.

— Да, не обвиняют. Считай это предупреждением. — Она вернулась и встала рядом с платформой. Ульв подошел и встал рядом с ней. — Эрик не оспаривает обвинение в неверности. Арва, скажи, какое ты хочешь для него наказание.

Глаза и рот Арвы распахнулись от удивления. Но она взяла себя в руки и повернулась к мужу, положив руки на холмик своего живота.

— Я только хочу, чтобы ты поклялся мне. Здесь. Поклянись всегда быть нежным со мной и малышом и быть верным нам. Здесь, в зале, произнеси эту клятву.

Эрик обвел зал виноватым, смущенным взглядом. Здесь было не так уж много народу; происходящее не было чем-то особенным. Настоящие дела Гетланда решались, когда на помосте сидел ярл и присутствовали самые сильные мужчины и женщины. Ольга и Ульв справлялись с несложными вопросами, к тому же, Ульв руководил обороной города. Они долгое время жили в мире, дружили и были в союзе с самыми могущественными ярлами, поэтому оборона города состояла всего лишь из нескольких аванпостов и патрулей.

Наконец, заблудший муж Арвы опустился на одно колено. Он убрал ее руки с живота и сжал их.

— Я клянусь, Арва. Я буду нежен и верен тебе и нашему ребенку. Прости меня за мои слабости.

Ольга не была уверена, что Эрик был искренен, но не могла придраться к словам, и, в конце концов, они делали Арву счастливой. Женщина улыбнулась и кивнула, а Эрик встал и поцеловал ее. Затем она что-то прошептала ему на ухо, и он вздрогнул. Он повернулся и посмотрел на Ольгу.

Его кивок мог быть благодарностью, он мог быть искренним. Она кивнула в ответ.

~оОо~

Ночью, когда Ольга расплетала косу и расчесывала волосы, дверь в покои распахнулась, ударившись о стену, как гром. Ольга взвизгнула и вскочила с кровати, ее сердце бешено колотилось.

Теперь, когда тяжелая дверь была открыта, она могла слышать шум за пределами зала. Крики — она слышала крики. И вопли. И лязг металла.

На них напали.

Ульв стоял на пороге, потный и взъерошенный, с обнаженным мечом и искаженным от ярости лицом.

— Город захвачен! Собери все, что сможешь. Я должен увести тебя отсюда сейчас же!

И мрачное предчувствие, которое пришло к ней, две недели назад, предчувствие, от которого она отмахивалась, наполнило ее голову криком обезумевших птиц.

Не налет нес на себе печать зла. Это был Гетланд, лишенный своих самых сильных защитников и уязвимый для нападения.

Охваченная ужасом, Ольга не сопротивлялась. Она не задала ни единого вопроса; мысли покинули ее голову. Она просто схватила одежду, которую только что сняла, и позволила Ульву увлечь ее прочь из дома через задний ход.

8

— Не очень-то засматривайся, — усмехнулся Хокон, вгрызаясь зубами в кусок соленой трески. — Она не возьмет тебя. У нее вообще не будет мужчины. Она уже взрослая, так что у нее уже был бы мужчина, если бы она этого хотела. Она любит себя больше, чем могла бы любить кого-либо другого.

Хокон поплыл с ними, потому что Сольвейг запретила ему садиться вместе с ней на второй скейд Карлсы, а их родители уже отчалили. Он был раздражен на протяжении всего путешествия, придираясь к Магни по поводу сестры при каждом удобном случае, как пчела, жужжащая в ухо.

— Я не стану говорить с тобой о твоей сестре. Не такими словами. — Магни взял у него бурдюк с водой и, запрокинув голову, прислонился спиной к стене, чтобы попить. Вот уже два дня попутный ветер был сильным. Все четыре скейда плыли почти вровень, и люди отдыхали.

Они воспользовались этим, пока могли. В это утро солнце уже взошло красным, а горизонт стал темным. Паруса начали колыхаться, а значит, небеса скоро сменят цвет. Не за горами буря.

Хокон забрал шкуру обратно и надавил дальше.

— Девушки падают в обморок, когда ты рядом. Тебе не нужна моя сестра.

Потеряв аппетит, Магни бросил свой кусок трески обратно в бочку.

— С чего ты беспокоишься о том, кто мне нужен? Какое тебе до этого дело?

— Я переживаю за сестру.

Магни приподнял бровь, услышав это. Сольвейг и Хокон были близки, когда были детьми — они все трое были веселой компанией, — но за последние несколько лет, с тех пор как Хокон начал совершать набеги, брат и сестра охладели друг к другу. Сольвейг была превосходным воином, и это раздражало его.

— Правда. Она — моя сестра, и я люблю ее. Я убью любого, кто причинит ей боль. Кого угодно. Даже несмотря на то, что она думает, что она лучше всех на свете.

Это было очень далеко от истины; Магни знал это, хоть ее брат и не понимал. Сольвейг не считала себя лучше других. Она считала, что должна быть лучше. Она считала, что все ее несовершенства — ее личные неудачи. Она считала, что величие — это наследие, доставшееся ей от родителей, и что она не достойна его.

Ирония заключалась в том, что она уже была великой. Она была сильной и бесстрашной. Ее меч наносил верный удар, и глаза видели все на поле боя. Возможно, она не была таким чудом, каким был ее отец, но Сольвейг была воином, каким была ее мать. Если быть честным, то Магни считал, что она лучше, чем Око Бога. Сольвейг была быстрее и проворнее — возможно, такой же, какой была ее мать в юности. Но Бренна старела, и ее страсть к битвам остыла.

Но то были его мысли, и, возможно, однажды он поделится ими с Сольвейг. Ни с кем другим. Он не стал бы говорить о ней с ее братом. Не так. Нечто большее, чем простое благоразумие, удержало его язык. Это тоже была защита. Как бы сильно он ни любил Хокона как брата, какой бы крепкой ни была их дружба, когда дело касалось Сольвейг, Магни был осторожен. Хокон трясся от зависти к своей сестре.

Более того, Хокону не нравилась идея о том, что Сольвейг выйдет замуж за Магни, и у Магни была идея о том, почему.

Хокон собирался бросить вызов своей сестре, когда умрет их отец. До этого момента могут пройти годы, но могут и дни. Уже было известно, что Бренна не займет место ярла Карлсы в случае смерти своего мужа. Оно перейдет к Сольвейг, и та сможет его сохранить — если только ей не бросят вызов, и она не проиграет.

Хокон сам хотел стать ярлом, и ему не нравилось, что, хоть он и был старшим из живущих сыновей, право на место ярла получит Сольвейг. Он не раз упоминал, что в других владениях именно сыновья имеют право на власть.

Если бы он бросил ей вызов, Сольвейг бы победила. Хокон был храбрым и умелым воином, но он был не так хорош, как его сестра. У него был ловкий ум, но не такой подвижный, как у Сольвейг. И самое главное, он был опрометчив и высокомерен. Он считал, что заслуживает величия. Сольвейг стремилась заслужить его, даже когда уже имела. Она победит, независимо от того, будет у нее мужчина или нет.

Магни не знал, убьет ли она Хокона или нет, но, вне зависимости от этого, сражение и сам вызов причинили бы ей боль. Она сочла бы вызов предательством, и была бы права. В таком поединке не было никакой славы.

Но если бы она была замужем за Магни и имела на своей стороне весь Гетланд, Хокон, скорее всего, даже не попытался бы оспорить власть. Риск был бы слишком велик, и он бы это знал. Он был честолюбив и высокомерен, но далеко не глуп.

Еще одна причина, по которой Магни пытался разрушить стену, которую Сольвейг продолжала возводить между ними: чтобы сохранить ее отношения с братом.

Она сказала, что не уверена, что хочет его, и это задело его за живое. Но это не было правдой. Магни знал ее сердце. Он всегда знал. Она любила его так же, как он любил ее. То, чего она боялась, не сбудется; он не будет удерживать ее. Он будет стоять рядом с ней, а не на ее пути.

Так что он подождет, и она увидит. Он найдет способ показать ей это.

~оОо~

Ветер хлестал по скейдам, а дождь, словно заостренные лезвия, резал лица налетчиков, пока они пытались спустить паруса и закрепить их. Три раза ветер хватал веревку невидимой рукой и вырывал ее из рук Магни. В третий раз жесткая конопляная веревка врезалась ему в ладонь. Даже сквозь шум бури эта боль давала о себе знать.

— А-а-а-а! — обернувшись на крик Хокона, Магни увидел, как бешено бьющийся парус обернулся вокруг его друга и потащил его за борт, сбив с ног. На мгновение он завис над бушующим морем, а затем ветер подхватил парус и, будто подумав, швырнул Хокона в воду на некотором расстоянии от корабля.

Не думая ни о чем, Магни нырнул вслед за ним. Прежде чем бушующие волны коснулись его, он услышал, как отец выкрикнул его имя.

Он вынырнул, глотая дождь, и осмотрел море вокруг. Сначала он не увидел ничего, кроме шторма — чудовищных пенящихся волн, плотной завесы пронизывающего дождя. Затем бурлящая пена превратилась в мех, и он увидел спину Хокона. Магни подплыл к нему. Его тело, казалось, превратилось в камень, и каждый удар стихии норовил утянуть его вниз, но он продолжал бороться, пока не схватил своего друга и не перевернул его.

Хокон был неподвижен — то ли без чувств, то ли мертв, Магни не знал. Из открытой раны на его лбу текла кровь. Если Бренна и Вали потеряют еще и Хокона... нет.

Словно шепот под ревущим штормом, он слышал крики своего отца и других людей на корабле. Магни попытался определить, где находится корабль, сквозь дождь, туман и брызги.

— СЮДА! МЫ ЗДЕСЬ! — кричал он, борясь с желанием плыть им навстречу. Лучше бы они нашли его; он запутался в направлениях. — ЗДЕСЬ!

Внезапно рядом возникла темная масса, и Магни почувствовал, как его схватили чьи-то руки. Он отбился от них и передал им Хокона.

Когда Хокон вернулся на борт, Леиф наклонился и затащил его в скейд. А потом обнял Магни, прижав к себе так крепко, что тот почувствовал, как у него хрустнула спина.

Отец отстранил его и пристально посмотрел на него, убирая мокрые волосы с глаз.

— Ты в порядке?

— Да. Я не ранен. Хокон — Хокон жив?

Когда его отец повернулся, чтобы проверить, Магни огляделся вокруг. Гудмунд перевернул Хокона на бок и теперь хлопал его по спине.

Налетчики все еще работали. Парус был надежно закреплен, и большой кусок парусины был натянут поперек борта, чтобы обеспечить им некоторую защиту. Но все, у кого было время, наблюдали за Гудмундом, и жуткая тишина заполнила бурю, пока целитель пытался оживить сына Вали и Бренны.

Наконец Хокон закашлялся, и его вырвало потоком морской воды. Глаза открылись и тут же зажмурились под дождем. Он был жив. Все было хорошо.

Леиф снова повернулся к нему. Обхватил лицо Магни обеими руками и запечатлел поцелуй на макушке.

— Ты — великий человек, сын мой. Сделать такое без колебаний, не думая о себе, значит быть храбрым сверх всякой меры. — Щурясь от дождя, он слабо улыбнулся ему. — И я благодарен, что не потерял тебя.

Они заползли под навес, чтобы переждать бурю.

~oOo~

Когда на рассвете следующего дня наступило затишье, они выползли из-под укрытия, чтобы посмотреть, что натворила буря. Солнце пробилось сквозь серые тучи, и море все еще бурлило, но ветер был попутным и дул в нужном направлении. Хоть небо и прояснялось, но на поверхности воды осел туман, так что они не могли видеть, идут ли по курсу или сбились. Ослепительные полосы разноцветного света танцевали и сверкали в тумане, сквозь который пробивались солнечные лучи.

У Магни было ощущение, что он находится в другом мире. Возможно, они все-таки затонули и больше не были в Мидгарде. Это была не Валгалла. Был ли это Ванахейм или Альвхейм (прим. Мидгардом в скандинавской мифологии называется мир, населенный людьми, Ванахейм и Альвхейм — миры богов)? Он уставился небо, гораздо более яркое, чем на севере, на цвета, гораздо более яркие, чем северное сияние. Был ли это Биврест (прим. — радужная дорога, мост между мирами)?

Он стряхнул своенравные мысли; шторм и море лишили его разума.

Стоявший рядом отец повернулся к нему.

— Сын?

Он стряхнул с себя отеческую заботу почти тем же движением, которым прочистил голову.

— Я в порядке. Только сейчас мир кажется странным.

— Да. Туман и солнце вместе — это необычно. Это как если бы нас забросило на вершину Иггдрасиля (прим. мировое дерево, исполинский ясень, соединяющий все миры), выше облаков.

Магни улыбнулся; они думали об одном и том же.

Хокон приблизился и встал между Магни и его отцом. Если не считать шишки под порезом на голове и кашля от морской воды, он был здоров.

— Ты видишь другие корабли? — спросил он отца Магни. — Моих родителей? Мою сестру?

В его голосе звучала настоящая тревога, как за Сольвейг, так и за родителей.

— Туман еще слишком густой, — таков был ответ отца Магни. Он сложил ладони рупором у рта. — ЭЙ! ВСЕМ КОРАБЛЯМ! ОТВЕТЬТЕ!

— ЭЙ! ЛЕИФ! — ответ пришел почти сразу, и голос звучал рядом. Это был голос Бренны.

Хокон рассмеялся и похлопал Магни по спине.

— МАМА! — закричал он, затем его охватил приступ кашля.

— ХОКОН! — крикнул Вали. — ВСЕ ХОРОШО?

Хокон кивнул и набрал в грудь воздуха, чтобы прокричать свой ответ, но Магни удержал его, положив руку ему на плечо. Он повернулся к отцу.

— Другие корабли не отвечают.

Другие корабли — один из Карлсы и один их собственный. На другом корабле из Карлсы была Сольвейг. Она была зла, когда они отчалили от Гетланда, и поднялась на борт отдельно от семьи и от Магни.

Он не протестовал против этого — на самом деле, даже сказал себе, что ему все равно, — потому что сам злился, потому что чувства все еще бурлили после их разговора в лесу.

«Если она потерялась во время шторма...» — он оборвал эту мысль.

Бренна и Вали, должно быть, поняли одно и то же одновременно, потому что глубокий голос Вали потряс море.

— СОЛЬВЕЙГ! ЭЙ! СОЛЬВЕЙГ!

Магни побежал к корме корабля, намеренный попробовать другое направление, и тоже закричал:

— СОЛЬВЕЙГ! СОЛЬВЕЙГ! ТЫ ЗДЕСЬ?

Леиф повернулся к центру корабля. Самым громким голосом, который Магни когда-либо слышал, он крикнул:

— ПОДНЯТЬ ПАРУСА! МЫ ОСТАЕМСЯ, ПОКА НЕ РАССЕЕТСЯ ТУМАН. ПРОДОЛЖАЙТЕ ЗВАТЬ!

~оОо~

К тому времени, как туман рассеялся, солнце приблизилось к своей высшей точке на небе, а голос Магни сел. Другие подхватили крик, но он все еще стоял у борта, вглядываясь в непроницаемое море.

Корабль Вали и Бренны появился из тумана первым, и Хокон приветствовал своих родителей взмахом руки. Затем они вернулись к поискам и стали звать другие корабли.

Когда вокруг прояснилось, они увидели, что случилось. Корабли были далеко, слишком далеко, чтобы их можно было услышать или быть услышанными.

Но они оставались на плаву, рядом друг с другом. Раздались радостные возгласы, и Вали и Леиф направили свои корабли к тем, кого боялись потерять.

Магни, думая о Хоконе, плавающем лицом вниз в море, схватился за весло и не сводил глаз с кораблей, надеясь увидеть Сольвейг, стоящую у борта.

Когда корабли приблизились друг к другу, ее лицо было первым, что он разглядел. Она была так же помята бурей, как и все остальные, но солнце освещало ее и превращало ее светлые волосы в бледный огонь.

Когда она увидела его, то улыбнулась, и эта улыбка затмила солнце.

Да, он подождет.

~оОо~

Всего несколько недель прошло с тех пор, как налетчики в последний раз видели устье великой реки Франкии — Сены. Ущерб, который они нанесли маленькой деревушке и церкви, еще не был восстановлен, но, похоже, с этой целью было предпринято мало усилий.

Жители деревни — как стражники, так и крестьяне, — увидели, как приближаются скейды, под полными парусами и быстро несомые хорошим ветром. Они засуетились, готовясь к нападению. Магни прищурился, пытаясь понять, есть ли у них план защиты, но не смог разглядеть ничего.

— Они думали, что мы ушли навсегда, — сказал Хокон, стоя у его плеча.

— Или, по крайней мере, до следующего лета. Смотри, — Магни указал на дом франкского бога. Он видел общую схему движения. — Они собираются вокруг своего бога, чтобы охранять его.

Налетчики забрали из этого дома много сокровищ, не пролив при этом почти ни капли собственной крови.

Он повернулся к своему отцу, который стоял высоко на носу, обхватив рукой горло дракона.

— Отец, ты видишь?

— Да. Но осторожно. Вот так давным-давно нас провели на Меркурии. Заманили нас в ловушку пустой церковью. Умный христианин не стал бы пополнять запасы сокровищ в месте, которое было так легко разграблено. — Он повернулся всем телом и повысил голос, обращаясь к налетчикам. — Давайте не будем соблазняться мечтой о легком грабеже. Это место — не цель нашего похода. Мы будем сражаться, чтобы продвинуться вперед, не более. Париж — наша награда. Спустите паруса! Мы нападем, когда высадимся на берег!

~оОо~

Группа франкских солдат выстроилась в линию на берегу реки, и в корабли полетели стрелы, еще когда мужчины гребли. Карлса и Гетланд совершали набеги как единое целое на протяжении поколения, и их стратегии были отточены до совершенства. Леиф и Вали закричали почти в один голос, и щиты одновременно поднялись, защищая гребцов. Когда на твердое дерево дождем посыпались стрелы, лучники поднялись и открыли ответный огонь.

Стоя на носу корабля, рядом с отцом, Магни наблюдал за происходящим из-под прикрытия своего щита. Франкские лучники пали, и воины позади них тоже, но он слышал крики и всплески, которые сигнализировали о потере со стороны нападавших. Двое. Трое. Не много, но все же слишком для самого начала боя.

Правда, сейчас они были наиболее уязвимы, они не могли сражаться своим настоящим оружием. Их клинки еще не вступили в бой.

Его рука пульсировала вокруг обнаженного меча, сжимаясь и разжимаясь, сжимаясь и разжимаясь, и вскоре он больше не мог определить, где кончается тело и начинается оружие.

Наконец они добрались до берега. Большая часть отряда франкской обороны лежала мертвая или умирающая, берег реки напоминал кровавое месиво. Те, кто выжил, бежали, посылая стрелы в нападавших на ходу. Магни и его соплеменники спрыгнули со своих кораблей, ревя и шлепая по мелководью.

— Не оставляйте вооруженных выживших! — взревел Вали, бросаясь вперед остальных, его толстая коса била по мощной обнаженной спине.

В деревне настоящего сражения тоже не было. Два десятка человек, солдат и деревенских жителей, вероятно, рыбаков, отступили к церкви. Церковь. Это было меркурианское слово. У франков для этого было другое слово. Что-то вроде «леглиз» (прим. речь идет о слове «église» — церковь, франц.). Как бы они это ни называли, это был дом их бога. Единого бога. Мертвого бога. Убитого своим собственным народом, как однажды объяснила Астрид.

Неудивительно, что он не защитил их от нападения.

Вали и Леиф, как всегда, возглавили атаку. Бренна и Сольвейг, Хокон и Магни, как всегда, были прямо за ними. Налетчики ревели в унисон, волна голосов катилась по земле.

Их единый дух сохранялся даже после начала боя, хотя звуки, наполнявшие воздух, превратились в какофонию. Металл ударял по металлу. Металл бил по дереву. Плоть и кости рвались и ломались. Проливалась кровь.

Магни сражался, как всегда: как будто он больше не был человеком. Не то чтобы он был сильнее своего человеческого тела или чувствовал руку бога на своем оружии — нет, просто у него и его тела больше не было человеческих забот или болей. Он был только воином, и его разум разделился на две части, но все же остался целым.

Одна часть, более высокая, сохранила ощущение боя — где разворачивалась битва, откуда она пришла, как формировалось и менялось поле боя, где находились дорогие ему люди, и что с ними происходило. Эта часть следила за всем вокруг, но не отвлекала другую часть. Вторая, более низшая часть, была поглощена битвой, позволяя мышцам Магни делать то, что у них получалось лучше всего. Эта вторая часть его разума сосредоточилась на противнике и предвосхищала его движения, позволяя телу двигаться, как надо.

Это было состояние, при котором он полностью осознавал все вокруг и в то же время был совершенно спокоен и особенно сосредоточен.

Некоторые называли это боевой яростью или жаждой крови. Но Магни не испытывал ни ярости, ни жажды крови, когда сражался. У него не было жажды убийства. Он хотел только этого чувства — единства со всем миром. Все имело идеальный смысл, потому что это было одно и то же.

В отличие от большинства, Магни, как правило, сражался в обороне. Когда противник атаковал первым, он мог увидеть многое — дугу и силу замаха, предпочтительную позицию; любое количество деталей можно было узнать, если подождать нападения, а не атаковать самому. Поэтому он был терпелив и ждал, и это сослужило ему хорошую службу. Он никогда не бывал серьезно ранен. Или даже умеренно. Несколько синяков. Один или два легких пореза. Пока ничего, что оставило бы больше, чем крошечный шрам.

Его худшие шрамы оставались на ладонях, следы кровавых клятв, данных вместе с Сольвейг.

Шрамы почитались среди их народа, и поэтому Магни даже иногда думал позволить ударить себя, просто чтобы больше походить на воина. Рана щеке Хокона, только недавно зажившая, будет впечатляющим шрамом, хоть само ранение и было неопасным.

Магни вытащил меч из живота фермера, напавшего на него с косой. Почувствовав движение за спиной, он развернулся и, увидев блеск металла — и еще до того, как его глаза остановились на клинке, направил свой щит вверх и вперед, блокируя удар и отбивая клинок в сторону.

Этот солдат был стар, намного старше отца Магни; его лицо было обвислым и мясистым, а под тяжелым шлемом — красным, как потухший костер. Неужели франки уже настолько отчаялись, неужели у них не осталось лучших солдат, чем эти люди?

Однако проявлять жалость к бойцу было глупо, поэтому Магни бился с ним, как с достойным противником, и франк доказал, что когда-то был выдающимся воином. Он блокировал первый удар Магни и ударил сам, заставив его пригнуться и отскочить назад, едва удержав щит. Удар пришелся по дереву и был крепким.

Значит, это будет состязание в силе. Этот франк знал танец — на самом деле, он дрался почти как налетчик. Магни прикрыл плечо щитом и наклонился вперед. Он атаковал и замахнулся, отбросив франка назад и нанеся удар по его руке с мечом.

Магни пустил кровь, но не обезоружил мужчину и не сбил его с ног. Когда он замахнулся снова, франк блокировал этот удар и нанес свой, едва не ткнув его в грудь. Как и многие из налетчиков, Магни не носил металлических доспехов. Диапазон движений обеспечивал ему большую безопасность, чем мог бы обеспечить металл. Но этот удар, оставивший борозду на его коже, мог бы взрезать его грудь, если бы меч прошел на дюйм ближе.

Его разум перестал отвлекаться на битву вокруг, и Магни сосредоточил все свое внимание на собственном сражении. Старый франк, которого он был готов пожалеть, оказался крепким орешком. Магни взревел и бросился вперед, намереваясь ударить его своим щитом и всем телом, но мужчина отступил в сторону, и он пролетел мимо. Он развернулся, прежде чем у франка появилась возможность нанести удар в уязвимую спину, и попробовал другую тактику, прикрывшись щитом и нанеся удар клинком.

Их мечи не были созданы для колющих ударов. Они могли — и пронзили бы тело, даже закрытое доспехом, — но для смертельного удара не годились. В бою закругленное острие могло как разозлить сильного противника, так и пронзить его. Но движение Магни заставило франка заблокировать его и открыло его тело, обнажая нежный живот.

Магни дернул мечом, уходя от блока, и вывел движение в рубящую дугу, рассекая торс мужчины прямо под краем его брони. Разрез был ниже, чем предполагал Магни, он прошел через бедра и низ живота. Несколько дюймов выше были бы смертельными, но и этого было достаточно, чтобы старик наконец упал на колени, а затем и на землю.

Магни пнул его ногой. Он хотел увидеть лицо этого человека, когда нанесет ему смертельный удар.

Остроконечный франкский шлем скатился, когда тело перевернулось. Волосы мужчины были светлыми и густыми, седыми на висках, но в остальном — светло-русыми.

Магни высоко поднял свой меч, намереваясь вонзить его сквозь разорванную кольчугу в сердце мужчины.

— Стой! Во имя Отца Одина, стой! Я — как ты! Как ты!

Он говорил словами, которые Магни знал. Акцент был сильным, но слова были словами его языка. Магни опустил меч, но продолжал крепко сжимать его в руке.

Старик был родом из Скандинавии. Один из них, сражающийся на стороне франков.

Магни снова поднял меч. У него не было терпения к предателю.

— Стой! Ты приехал за Парижем, oui — да? Я знаю Париж!

Закинув щит за спину и держа меч обнаженным, Магни схватил мужчину за кольчугу и рывком поставил его на ноги. Такое должны были решать более великие люди, чем он.

Он отведет предателя к своему отцу.

9

Сольвейг сидела на корточках рядом со своими родителями, Леифом, Магни и несколькими опытными налетчикам, сгруппировавшимися вокруг пленника. Их отец послал Хокона помочь разбить лагерь. Брат ушел в плохом настроении, злясь на то, что его отослали, когда Сольвейг осталась с мужчинами.

Ей почти нечего было сказать или предложить, так что Сольвейг с большим интересом просто наблюдала — и слушала, как отец и Леиф допрашивали старика, жителя обоих миров. Когда-то его имя было Огмундр, но теперь его звали Омори.

Он был тяжело ранен, и забыл уже многое из их языка, но все же кое-что они узнали. Корабль, на котором плыл Огмундр, утонул много лет назад, и его спасли франки. Сначала они взяли его в плен, но освободили, когда он отрекся от богов Асгарда и принял христианского бога как своего. Затем его призвали во франкскую армию.

По мнению Сольвейг, место рождения не имело значения. Этот человек предал богов и сражался против своего племени много лет. Омори был франком, как и любой другой франк, и ему нельзя было доверять.

Но ее отец и Леиф засыпали его вопросами, как градом стрел.

— Ничто не может быть нерушимым, — сказал Леиф. — Или это будет ловушка и для той, и для другой стороны. В этой чудовищной стене должен быть пролом.

Омори ахнул и попытался сдвинуть ноги, схватившись за кровоточащий живот.

— Пожалуйста... Я отвечу на вопрос, mais je... но я скоро умру. У вас нет... guérisseur? Нет... целителя?

Отец Сольвейг наклонился ближе и засунул руку в рану мужчины, заставив его взвизгнуть, как девчонку.

— Ты ответишь, и тогда о тебе позаботятся. — Он убрал руку. Она была покрыта густой темной кровью. — Где находится проход?

— Есть ворота! — закричал старик. — Ворота. Самый толстый дуб... и крепкое железо. Охраняются лучшими людьми короля. Их можно открыть... но никогда... не сломать.

Он потерял сознание, повиснув на веревках.

— Я пойду за Гудмундом, — предложил Магни.

— Нет. — Мать Сольвейг встала, и остальные встали вместе с ней. — Нам больше ничего от него не нужно. Он предатель, и ему нельзя доверять. Говорит ли он правду или лжет, мы должны увидеть город, прежде чем атаковать. — Она повернулась к Магни. — Закончишь с ним, Магни?

Сольвейг наблюдала, как Магни рассматривает бесчувственного предателя. Казалось, он колебался, и ей казалось, что она знает, почему.

Магни сражался с теми, кто сражался с ним. Насколько она знала, он никогда не убивал беспомощных, а сейчас предатель был именно таким. Возможно, настанет день, когда Магни придется убивать в качестве наказания — когда он займет место своего отца, — но до сих пор ему никогда делать этого не приходилось.

Но старик был предателем и франком. Врагом. Он заслужил смерть. Более того, Магни уже нанес ему рану, которая могла стать смертельной, если ее не лечить. Убить его сейчас было бы милосердием.

Сольвейг казалось, что она может видеть, как эти мысли проносятся в голове Магни. Наконец, он кивнул и вытащил из-за пояса нож. Потом подошел к старику, схватил его за волосы, дернул бесчувственную голову вверх и перерезал пленнику горло.

~оОо~

— Если он был прав насчет стены, то мы недостаточно сильны, чтобы взять такое укрепление. Нам нужно объединиться с Гуннаром и Толлаком и вернуться с новыми силами.

— Нет, — ответили Магни одновременно Леиф и Вали.

Магни провел рукой по волосам. На нем все еще была кровь убитых им в бою, и теперь на волосах появились новые следы.

— Но почему? Нас всего лишь несколько сотен человек. Если Париж так защищен, как он описал, мы сможем взять его только в случае атаки с разных сторон.

Отец Сольвейг склонил голову набок и восхищенно кивнул Магни.

— Твое размышление здраво, Магни Леифссон. Но я бы не стал вступать в союз с Гуннаром или Толлаком ради такого грандиозного похода.

— Но они наши друзья! Они поселились в Норшире вместе с нами!

Магни был зол и напряжен, и Сольвейг пришлось обхватить себя руками за талию, чтобы не потянуться к нему.

Они почти не разговаривали с последней ночи в Гетланде и ни разу не оставались наедине.

Она была виновата, и это знала. Она ранила его. Она сделала это намеренно, чтобы увеличить расстояние между ними, но теперь, когда у нее было это расстояние, она чувствовала себя обделенной.

Он был ее другом, и она потеряет его, если не станет для него большим. Она хотела стать для него большим, но боялась, что потеряет что-то важное, если это случится.

Леиф положил руку на плечо своего сына.

— Наши союзы с Иваром и Финном были крепкими, но теперь дружба — это скорее традиция, чем доверие. У их сыновей есть амбиции, которым нельзя доверять. Говорят, что Толлак убил своего отца.

— Сказано, но не доказано, — сказал Хокон. Это был первый раз, когда он заговорил, и первый раз, когда его пригласили остаться с лидерами войска, пока они разрабатывали стратегию.

— Верно, — сказал их отец, бросив любопытствующий взгляд на своего сына. — И именно поэтому мы сохраняем дружбу, но не доверие. Сольвейг — о чем ты думаешь, солнце мое?

Она тоже вела себя тихо, но была очень внимательна. Париж был местом, где лежала ее судьба. А еще это было испытание, и вожди их народа хотели услышать и понять, сможет ли сама Сольвейг стать однажды вождем и повести войско вперед. Так что она говорила взвешенно и четко.

— Человек, которого привел к нам Магни, стал предателем дважды. И для своего народа, и для франков. Ему нельзя доверять. Я соглашусь с мудростью моей матери и с мудростью моего отца. Мы должны пойти дальше и сначала увидеть эту стену, а затем составить план, как ее разрушить.

— А если мы не сможем?

— Магни, — ответил отец Сольвейг, — город, окруженный стенами, не так уж сильно отличается от замка. Стена больше мешает людям внутри, чем тем, кто снаружи. Они вкладывают всю свою веру в камень и забывают про другие средства защиты. Снова и снова. И мы видели это.

Леиф подался вперед.

— И все же нам следует быть осторожными. Прошло много лет с тех пор, как мы терпели неудачу, но лучше и нам не считать себя неуязвимыми. Давайте сначала увидим Париж и узнаем настоящую правду своими глазами. Идем дальше. Берем Руан. А потом, когда у нас будет укрепленный лагерь, разработаем план.

~оОо~

В ту ночь они разбили скромный лагерь, правда, достаточный для того, чтобы поесть и перегруппироваться, выставить охрану и отдохнуть. Они намеревались двинуться вверх по реке с рассветом. Была выставлена стража, и некоторые налетчики отправились к реке ловить рыбу, в то время как другие разводили костер, готовили медовуху и набирали пресную воду или искали место для сна.

Люди их народа спали группами — из соображений безопасности и для тепла, и устраивались так комфортно, как только могли. Пока ее мать и брат рыбачили, Сольвейг и ее отец устроили себе спальный уголок за поваленным бревном, густо поросшим пышным мхом.

Миры, в которых она побывала — чужие миры — были ей знакомы и в то же время странны и чужды. Трава и деревья, холмы и долины, ручьи и моря — все было как дома, и все же не так. Листья и цвета были другими. Цветы были почти такими, какими она их знала, но не совсем. И запахи — у каждого мира был свой собственный запах. У этого, здесь, глубоко в тени деревьев, был какой-то привкус, похожий на специи, которые доставляли с торговых кораблей.

Сольвейг выпрямилась, откинула голову назад, подставив ее пятнистому послеполуденному солнцу, и глубоко вздохнула.

— Ты наконец перестала дуться? — спросил ее отец, вставая между ней и солнцем.

— Я никогда не дуюсь.

Вали посмотрел на нее так, как всегда смотрел на любого из своих детей, если они говорили глупость.

— Сольвейг. Ты плыла отдельно от нас. Я знаю, что ты поссорилась с матерью перед тем, как мы отплыли.

Конечно, он знал. Ее родители доверяли друг другу все.

— Это была не ссора.

Это было правдой. Ее мать просто сказала ей, что она недостаточно хороша, и тогда Сольвейг ушла в лес, где не было глаз, которые могли бы увидеть ее и чего-то от нее потребовать.

Отец взял ее за руку и потянул к поваленному бревну. Сольвейг не двигалась, пока он почти нежно не толкнул ее, а потом тяжело опустилась на мох. Он сел рядом.

— Расскажи, что случилось.

— Ты знаешь. Я уверена, она тебе сказала.

— Она рассказала мне свою историю. Ты же знаешь, что между нами нет секретов. И она была расстроена — ей нужно было мое утешение. Твоя мать любит тебя больше, чем можно выразить словами, Сольвейг. Я не понимаю, почему ты и она не можете быть в мире.

У Сольвейг было много секретов, но она рассказала бы их все всем и каждому, выставила бы напоказ все свои слабости и выдержала бы все насмешки и осуждение — только бы никогда не позволить своему отцу узнать самый главный секрет. Его разочарование в ней, его разочарование в ее мечтах — этого она не могла вынести. Только не его разочарование.

Так что она нашла ложь, которая была достаточно близка к правде.

— Она говорила со мной о Магни. Все хотят, чтобы мы были вместе. Никто не думает о том, чего хотим мы сами.

— А ты не хочешь этого?

Лучше было избегать этого вопроса.

— Я не знаю, почему ты этого хочешь. Сколько я себя помню, ты всегда говорил об этом.

Отец ухмыльнулся и обнял ее одной рукой. Сольвейг ничего не могла с собой поделать; она наклонилась и положила голову ему на грудь.

Такой большой и сильный. Всю свою жизнь она прижималась к отцу и знала, что находится в безопасности и любви. Даже сейчас она знала это.

— Моя маленькая húsvættr, свисающая с карниза, чтобы услышать то, что не предназначено для ее ушей. Я хочу, чтобы ты любила всем своим сердцем, и мне все равно, кто это будет. Твоя мать чувствует то же самое. Я думаю, Леиф и Ольга чувствуют то же, что и мы. Это была всего лишь мечта друзей — увидеть, как наши дети соединяются браком и наша дружба становится крепче. Иметь общих внуков. Но мы ведь не заставляли тебя и Магни быть вместе, правда?

Это было правдой. Никто не сводил их. По крайней мере, не открыто. Она покачала головой. Его длинная борода коснулась ее лба.

— Ты не ответила на мой вопрос. Я заметил. Ты хочешь Магни?

Этот разговор был ошибкой. Уклонение от ссоры с матерью привело Сольвейг к еще одной щекотливой теме.

Боясь произнести ответ, она закрыла глаза и попыталась успокоиться.

Ее отец тоже был неподвижен, и они сидели и слушали лес — низкий гул голосов их народа, пение поздних птиц, шорох мелких животных, передвигающихся в кустах.

Откуда-то из кустов выкатился небольшой камень, и они оба выпрямились и огляделись вокруг, ища друга или врага. Мимо проковыляло пятнистое серое существо, чем-то похожее на кошку. И они снова были одни.

— Я жду ответа, Сольвейг. Делать это или нет — это ваш выбор, твой и Магни. Больше ничей. Жизнь, которую вы выбираете, должна быть такой, какой хотите жить вы двое. Я не буду принуждать тебя. Как и твоя мать. Но тебе двадцать лет. Пришло время выбрать. Ты всегда будешь моей дочерью, но ты должна стать женщиной, хозяйкой своей собственной судьбы.

Это было то, чего она хотела. Быть самой собой.

— Как я могу быть самостоятельной женщиной, если я стану женщиной Магни?

Вали посмотрел на нее так, как будто то, что она сказала, было почти оскорбительно.

— Ты считаешь, что твоя мать — моя женщина?

Сольвейг кивнула.

— Ты считаешь, что она нечто большее, чем просто моя жена?

Конечно, Бренна была большим.

— Мама особенная. Она — Око Бога.

Лоб ее отца прорезали глубокие морщины.

— Будь осторожна, когда используешь это имя. Ты же знаешь, что маме это не нравится. Она принимает его, но не хотела бы слышать от своих собственных детей.

— Прости. Но это правда. Она — легенда. А я просто... — Сольвейг остановилась. Они были слишком близки к ее больной правде.

— Ее любимая дочь. И моя. Дева-защитница. Женщина, стоящая на пороге своей собственной легенды. Сольвейг, не глаза твоей матери делают ее легендой, а ее сердце и ее воля. Ее сила и ее дух. Ее любовь ко мне и моя к ней, и от этого она становится сильнее. И я становлюсь сильнее, потому что я — ее мужчина. Наша любовь не делает нас слабыми, а наоборот, дает сил.

Отец положил пальцы Сольвейг под подбородок и приподнял так, что они оказались лицом к лицу.

— Я знаю, ты хочешь выйти из тени своей матери. Я понимаю. Но ты не справишься с этим сама. Одиночество — плохой способ прожить жизнь. Ты убегаешь от того, что может дать тебе все, что ты хочешь, и даже больше. Узы любви — это не цепи, которые удерживают тебя на месте. Люби, кого захочешь, мое солнце. Но люби.

Ее мать тоже обвинила ее в побеге. Казалось, все считали ее трусихой. Сольвейг встала и сделала два шага в сторону, прежде чем поняла, что бегством снова докажет их правоту. Она застыла. Позади нее поднялся с бревна ее отец, и она повернулась к нему лицом.

Он улыбался ей такой знакомой улыбкой.

— Ты так и не ответила на мой вопрос, но я думаю, что ответ я уже знаю. Ты хочешь его. И ты хочешь себя.

Ее губы все еще не могли произнести ни слова в ответ, но Вали был прав, и знал это.

Отец притянул ее в свои объятия.

— Так возьми же то, что хочешь. Возьми все, что хочешь.

~оОо~

Со словами отца и эхом слов матери, звучащими в голове, Сольвейг двинулась через лагерь. Она искала Магни, сама того не желая. С ним будет тяжелее, она не сможет просто спросить у него совета и получить ответ: правильно это или неправильно. И все же она хотела его увидеть.

Она нашла его на опушке леса, у реки, рубящим дрова. Он снял нагрудник и тунику, и Сольвейг остановилась, прежде чем он увидел ее, чтобы понаблюдать за его работой.

Он был красивым мужчиной. Широкоплечим и с хорошей мускулатурой. У него были стройные бедра и сильные ноги. Как и у ее отца, его грудь была безволосой.

Он умылся и заплел волосы в свободную косу, как всегда делал, когда работал. Когда он совершал набег, то заплетал косы только сбоку, оставляя остальные волосы рассыпаться веером по спине. На досуге же Магни носил волосы, как это делал его отец, распущенными и без украшений.

Татуировка покрывала верхнюю часть его спины, от плеча до плеча; она не видела ее раньше. Чернила были темными, как будто татуировку сделали недавно. Возможно, после последнего набега. Это было изображение двух птиц, воронов, подумала она, как у Одина, и они, казалось, летали, когда мышцы Магни напрягались с каждым ударом топора. Сольвейг чувствовала каждое его движение как свое собственное.

Гадая, злится ли он все еще на нее за то, как она разговаривала с ним в гетландском лесу, и, как могла, готовясь к отказу, она вышла вперед.

— Ты хорошо говорил сегодня. О Париже.

Сольвейг напряглась, будто Магни мог повернуть топор и зарубить ее.

Она приспособила свои слова к его движениям, чтобы не напугать его слишком сильно. Но он, казалось, совсем не удивился. Должно быть, Магни был очень внимателен во время работы, одним глазом высматривая неприятности.

Знал ли он, что она стояла там, среди деревьев, наблюдая за ним? При этой мысли Сольвейг почувствовала, как ее лицо вспыхнуло.

Он уронил топор и поднял свою тунику, чтобы вытереть ею лицо.

— Ты снова со мной разговариваешь?

Спрашивая, Магни провел рукой с туникой по груди. Сольвейг не могла оторвать глаз от этого движения, от его блестящей кожи, от перекатывающихся мышц. Это беспокоило ее — то, как ее тело иногда игнорировало разум, когда Магни был рядом.

— Но это ты ушел. С цветами другой девушки на шее.

Нет, нет, нет! Она не искала его, чтобы ссориться!

Тогда почему она начала разговор так? Ну, потому что она хотела вернуть их дружбу. Она скучала по Магни, хранителю всех ее секретов. Она хотела помириться с ним. Она хотела…

Магни вздохнул, и этот звук был самим разочарованием.

— Я не хочу ссориться с тобой, Сольвейг. На сегодня с меня хватит сражений. — Он натянул тунику через голову. Белье прилипло к его влажной от работы коже.

— Подожди.

Он остановился на полпути, уже наклонившись, чтобы снова поднять топор. После паузы длиной в удар сердца он поднял его и выпрямился, держа ручку свободно. И уставился на нее, ожидая.

Сольвейг не знала, что делать или говорить. Ее сердце колотилось гораздо сильнее, чем когда-либо в битве.

Он ничего не сказал, но и не двинулся с места. Он просто стоял там и ждал.

Слова родителей эхом отдавались в голове Сольвейг.

«Возьми же то, что хочешь. Возьми все, что хочешь».

«Здесь, на земле, есть все, что тебе нужно».

«Наша любовь не делает нас слабыми. Она придает сил».

И слова Магни. «Я буду ждать».

Она не была трусихой. Она была Девой-защитницей, рожденной из легенд, она была храброй и сильной. Сама по себе она еще не легенда, но и не огонек, который можно растоптать ногами.

Или, возможно, она все-таки была трусихой. Были вещи, которые она хотела, но за них ей нужно было бороться. Сольвейг боялась неудачи, и это было малодушно.

«Узы любви — это не цепи».

— Чего ты хочешь, Сольвейг?

«Возьми же то, что хочешь. Возьми все, что хочешь».

— Я не хочу, чтобы меня от битвы заслонял мужчина. Я не хочу, чтобы мне мешали идти по дороге моей судьбы.

Магни ничего не сказал. Выражение его лица не изменилось. Он ждал.

«Наша любовь не делает нас слабыми. Она придает сил».

Расправив плечи, она подошла к нему. Это был человек, которого она любила всю свою жизнь, как брата. Это был юноша, которого она любила теперь как мужчину. Хороший, сильный и красивый. Он не стал бы ее удерживать. Никогда бы не стал.

Сольвейг положила руки Магни на грудь.

— Я хочу, чтобы ты любил меня как женщину.

Он вздрогнул и схватил ее за запястья свободной рукой. Она думала, что он намерен оттолкнуть ее, но Магни только обнял ее и пристально посмотрел ей в глаза.

— Я люблю. Я люблю тебя такой, какая ты есть.

Она хотела большего, чем слова. Теперь, когда она выбрала этот путь, ей нужно было пройти его до конца.

— Я хочу, чтобы ты показал мне. Я хочу это почувствовать.

— Что?

Каждая частичка воли Сольвейг была направлена на то, чтобы удержать тело от дрожи. Никогда еще она не была так напугана.

— Я люблю тебя, Магни Леифссон. Я доверяю тебе. Если ты хочешь получить меня, тогда возьми меня.

И вдруг произошло нечто чудесное. Лицо Магни изменилось. Оно смягчилось, и свет проник в его глаза, заставив их засветиться.

Он посмотрел на нее так, как ее отец смотрел на ее мать. Взглядом, полным неприкрытой, всепоглощающей любви.

Она была поймана в ловушку этим взглядом, потерялась в его сверкающих глазах, но услышала глухой удар, когда Магни уронил топор, а затем его руки обняли ее, и его губы оказались на ее губах. Когда он крепко прижал ее к своему телу, и его язык проник между ее губами — и это не было похоже ни на один другой их поцелуй.

Сольвейг отпустила страхи и сомнения. Она отпустила свое наследие.

Она обвила руками шею Магни и отдалась любви.

10

Такого не было раньше, когда руки Магни касались Сольвейг — сотни раз за всю их жизнь, тысячи, но такого не было никогда. Теперь они сплелись вплетенными так крепко, что почти стали одним целым.

Пока его язык исследовал рот Сольвейг, запоминая его нежный вкус, Магни вел руками вверх по ее спине. Наконец они оказались у ее головы и сжали косы, жесткие от пота и крови прошедшей битвы.

Они были во Франкии. В стране врагов. Несмотря на то, что вокруг стояли часовые, а по лесу бродили патрули, он должен был не забывать об этом и быть настороже. Но в остальном Магни был готов отдать себя женщине, которую обнимал — так надолго, насколько она останется с ним. Навсегда, если она пожелает этого.

Он знал все о Сольвейг и все же оказался удивлен ощущением ее тела рядом, тем, насколько оно подходило его телу, тем, как ее грудь прижималась к его груди, звуком ее дыхания, ощущением тепла от него на щеке.

И вот она начала исследовать их поцелуй, узнавать его. Ее руки забрались в его волосы. Нога просунулась меж его бедер. Язык нашел язык Магни и лизнул его краешек — и все в нем, начиная от сердца и живота и заканчивая плотью, сжалось и содрогнулось. Понимает ли она, что это такое твердое уперлось ей в бедра?

— Сольвейг, — выдохнул он, отворачиваясь, чтобы вдохнуть воздуха и, может быть, немного прийти в себя. Та часть разума Магни, которая должна была оставаться настороже, совсем забыла о своей миссии. — Скажи мне, чего ты хочешь.

Ее глаза широко открылись, выражая удивление и затаенное понимание, но она не ответила сразу. Только смотрела на него, глаза блестели, щеки румянились.

— Скажи мне, — настойчиво повторил он, легко целуя уголок ее совершенного, сладкого рта.

— Я хочу все.

Ответ заставил Магни улыбнуться.

— Все? Весь мир? Прямо сейчас?

Она вернула улыбку.

— Покажи мне, Магни.

— Скажи мне снова.

Она приподнялась на цыпочки и потерлась щекой о его бороду.

— Я люблю тебя.

Он давно знал, что это так, даже дольше, чем она сама. Но эти слова все равно проникли в него.

— И я тебя люблю.

Рядом хрустнул сучок, и они оба обернулись на звук. Рука Сольвейг скользнула к рукоятке меча, а Магни разжал объятья, чтобы поднять с земли топор.

Хавард и Торстен прошли мимо, патрулируя местность. Они ограничились кивками в знак приветствия, но широкие ухмылки сказали, что часть зрелища эти двое не упустили.

Они прошли мимо, и Магни и Сольвейг все стояли рядом и наблюдали, пока патруль не скрылся из виду.

Река сверкала между деревьями длинными полосами красного света. День умирал. Магни не знал точно, чего именно хочет Сольвейг, здесь, в лесу, но они были слишком далеко от лагеря и слишком близко к реке, чтобы чувствовать себя в безопасности ночью.

— Нам нужно вернуться в лагерь. — Он взял ее за руку.

Она высвободилась.

— Нет! Я не хочу... Я не хочу проводить еще одну ночь с родителями и Хоконом. Я хочу узнать, Магни. Я хочу почувствовать. Я не хочу ждать.

И он не хотел. Он ждал всю свою жизнь и сейчас не хотел терять ни одной секунды, но желание не могло изменить реальность, и один из них должен был думать не только о желании.

— Здесь небезопасно. Не в темноте.

Сольвейг повернула голову и изучила темнеющий лес.

— Тогда ближе к лагерю. Но чтобы мы оставались одни. Я не хочу быть... с другими.

— Я тоже. — Он протянул руку; может, если она сама возьмет его за руку, то не отпустит так быстро. — Если ты на самом деле этого хочешь, мы найдем место.

Она вложила свою руку в его. Магни сжал пальцы вокруг ее ладони и повел ее обратно к лагерю.

~oOo~

Его отец не особенно удивился, хоть и проявил живой интерес, когда Магни собрал свою подстилку, но только предупредил их обоих не уходить далеко от костра.

Они взяли факел и вскоре отыскали место меж поваленных небольших деревьев, где земля была покрыта мхом. Лагерь был достаточно близко, чтобы видеть свет костра и слышать шум людских голосов, пока налетчики укладывались спать, но достаточно далеко, чтобы чувствовать себя наедине.

Сольвейг стояла у деревьев, пока Магни расстилал шкуру на мху. Когда он протянул ей руку, она оглянулась через плечо, на лагерь.

Может, это неправильно — делать это здесь. Посреди леса, в чужой стране, когда враг может рыскать в темноте. Точно неправильно.

— Мы можем подождать, Сольвейг. Пока не вернемся домой.

Она повернулась к Магни лицом.

— У нас разные дома.

— Может быть один. Оставайся в Гетланде со мной, когда мы вернемся.

По тому, как изменилось выражение ее лица, Магни понял, что она не задумывалась о настолько далеком будущем, о том, как изменится их жизнь, когда они станут парой. Она видела только путь, который не знала, который ее пугал — и Магни сейчас воздвигал перед ней первое препятствие.

— Или я могу поехать с тобой в Карлсу. Но надо подождать.

— Нет. — Она вползла в их убежище под сенью деревьев и подобралась так близко, что едва не наступила Магни на ногу. — Нет.

Руки Сольвейг пробрались под его тунику к его животу. О, боги, как же это было хорошо. Его мышцы напряглись, а плоть стала еще тверже.

Она заметила. Взгляд Сольвейг скользнул ниже по его животу и вернулся обратно. Улыбка расцвела на ее лице.

— Мое прикосновение делает с тобой такое?

Магни кивнул. Он стал мужчиной во всех смыслах слова еще в четырнадцать лет. Он хранил свое сердце для Сольвейг, но когда однажды, еще в Карлсе, она призналась, что не будет ни с кем, пока не станет легендой, освободил свое тело для удовольствий. Женщины находили его привлекательным, и он был сыном ярла, так что в прошедшие пять лет от девушек не было отбоя — как и от женщин, которые готовы были его согреть или научить.

И теперь он был как никогда рад этому, потому что знал, что может показать Сольвейг то, чего она хочет. Ей будет хорошо с ним, потому что он знает, что делать.

Более того, он теперь понимал и пределы своего тела. В его груди колотилось бешено сердце. Предаваться плотским утехам с любимой — это было для него так же ново, как и для нее. Его тело отзывалось на ее прикосновения, и это не был трепет или физическое наслаждение. Это была любовь. Будто в его душу ударяла молния.

Он потянул тунику вверх и, сняв, отбросил на шкуру у ног.

Руки Сольвейг скользнули выше, гладя мышцы его груди. Пока она исследовала его тело, он сосредоточился на том, чтобы освободить от одежды ее.

Он расшнуровал ее нагрудник, и она оставила свое бережное изучение, чтобы помочь ему освободить ее от одежды. И когда Сольвейг разделась полностью, то отвела его руки, чтобы теперь он смог раздеться. Сольвейг снимала каждую часть одежды легко, так, будто готовилась отойти ко сну, несмотря на то, что сейчас они скорее всего остались бы в одежде.

Подумав об этом, Магни вспомнил, где находятся, и замер, изучая тьму за деревьями. Если на них нападут во время...

Сольвейг тоже замерла.

— Что-то видишь? — спросила она шепотом.

— Нет. — Магни вгляделся пристальнее, но увидел только темноту за пределами света их маленького факела. — Мне неспокойно.

— Если они следуют за нами, они следуют за светом. У нас будет время одеться и добежать до лагеря, если будет атака, но они не найдут нас здесь. — Она подняла факел и затушила его, ткнув в грязь. Темнота поглотила их. Магни почувствовал ее руки на своем теле, скользящие по его талии и вверх, по спине. — Пожалуйста, Магни. Покажи мне.

Все еще одетый в бриджи, правда, спущенные до бедер, Магни потянулся к обнаженному телу Сольвейг и уложил ее на мех. В его фантазиях он видел ее полностью, когда овладевал ею впервые, видел, как удовольствие отражается на ее лице, но он мог сделать это и в полной темноте. Она заполняла все его чувства.

Его губы нашли ее губы в темноте, и в это раз она точно знала, что делать. Сольвейг открыла рот, их языки встретились. Она обхватила Магни руками и прижалась к нему, приподнявшись и встав на одно колено, а другой ногой прижавшись к его бедру. Сольвейг подвинулась еще — и прижалась к его плоти своей, и теперь только ткань его расстегнутых бриджей разделяла их.

Сольвейг оседлала его — и смешок, который он намеревался издать, превратился в сдавленный стон. Магни приподнял свои бедра и разорвал поцелуй, пытаясь создать между ними немного пространства.

— Ты слишком торопишься. Дело не только в соединении тел. Можно почувствовать гораздо больше, если не торопиться.

— Я хочу почувствовать.

— Ты почувствуешь, я обещаю. Позволь мне вести. Я знаю, что делать.

Она выдохнула.

— И как много?

Он понял, хоть и хотел бы не понять.

— Разве это разговор для такого момента, Сольвейг? Ты правда хочешь знать?

Она не ответила.

— Я мог бы быть только с тобой. С самого начала. Я не был ни с кем с тех пор, как ты дала мне надежду.

Еще один вздох; дыхание коснулось его лица.

— Это было несколько недель назад.

— Да. Но прошли годы с момента, как я сказал тебе, что чувствую, до момента, как ты дала мне надежду.

Надеясь вернуться к тому, на чем они остановились, Магни потянулся к Сольвейг и коснулся носом ее носа.

— Может, мы поговорим об этом позже?

Он почувствовал ее кивок и поцеловал ее снова, пока она не придумала еще чего-нибудь, что могло бы превратить момент любви в битву.

Пока он целовал ее, он раздумывал. Ясное дело, они не могли заняться любовью, как люди их народа, не здесь, не в лесах Франкии. Рано или поздно нервозность Сольвейг заставит ее бороться, так что лучше целовать ее, пока ощущение не заставят ее тело отвлечься. Так что он продолжал удерживать ее губы своими и наслаждаться ее вкусом, пока Сольвейг не успокоилась. Сегодня, в их первый раз, все должно быть красиво и неторопливо, хоть, может быть, и не так страстно.

Он мог бы показать ей, какие точки ее тела могут доставить удовольствие, касаться ее, пока она не будет готова его принять. Сольвейг была готова — мысленно, и все же одновременно нет. У Магни раньше были девственницы, и все они чувствовали боль, некоторые особенно сильную. Иногда появлялась кровь. Что-то внутри разрывалось, он знал это. Чем сильнее было бы желание Сольвейг, тем легче она бы все это перенесла.

Когда Магни скользнул руками вверх по ее телу и обхватил ладонями ее грудь, все его разумные мысли исчезли. Его мечта исполнялась прямо сейчас. Сольвейг выдохнула ему в рот и выгнулась, и в этом движении не было страха. Он сжал пальцами ее сосок, и тот затвердел. Ее руки сжались сильнее, и бедро скользнуло по его боку. Боги!

А потом ее рука скользнула по его спине, в его бриджи и сжала его ягодицу. Эта прекрасная, возбуждающая женщина в его объятьях уж точно не была наивной.

А была ли она девственницей? Могло ли это все быть только инстинктом?

Она была взрослой женщиной и уже давно. Она ничего не обещала ему и даже сейчас не дала никакого обещания. Если она и была с мужчинами, это было ее право. Незамужняя женщина, родившая ребенка, могла стать поводом для сплетен, но обычно женщины были так же свободны в своих удовольствиях, как и мужчины. Но сама мысль об этом заставила кровь Магни закипеть. Если она не была девственницей, то позволила ему так думать. Она позволила ему думать — верить, что не принадлежала никому.

Он разорвал поцелуй, подняв голову и отпуская ее грудь, чтобы опереться на руку.

— Магни? — Лица Сольвейг видно не было, но голос срывался и звучал изумленно.

Нет. Он знал бы, если бы она с кем-то была. Как она знала о нем. Люди бы говорили. Весь их мир считал их предназначенными друг другу с колыбели.

Но он ожидал от нее смущения и сомнений. Почему? Она никогда не смущалась рядом с ним. И сегодня именно Сольвейг настояла на том, чтобы они остались вместе. Он не соблазнял ее, это она его соблазнила. Но было ли это потому что она доверяла ему или потому что она знала, что случится?

— Я не причиню тебе боли, — сказал он, как будто она ждала этого ответа, и так, будто по ее ответу он мог бы что-нибудь понять.

Ее рука скользнула выше и погладила его бороду.

— Я знаю, что будет больно. Все девочки об этом постоянно говорили. Но я не боюсь.

Конечно, она была девушкой. Как он мог малодушно думать, что она солгала, и ревновать, когда сам ни в чем себя не ограничивал.

— Я люблю тебя.

— И я тебя, — он слышал в ее голосе улыбку. — Ты потрогаешь меня снова, как только что трогал?

— Я буду трогать тебя везде, — сказал он, и вернулся и к поцелую, и к прикосновению.

Она отвечала на каждое его прикосновение так, будто с кончиков его пальцев срывались молнии. Он освободил себя из хватки ее бедер и подвинулся так, чтобы ее тело оказалось перед ним открытым для изучения. Магни не видел Сольвейг, но очень хорошо помнил, как выглядит ее прекрасное тело. Каждый дюйм — кроме того немногого, что скрывалось меж ее бедер. Она вздрогнула и выдохнула, легко застонав; ее грудь трепетала в его руках. Наконец Сольвейг оторвалась от его губ и втянула в себя воздух, еще и еще, пока не наполнились легкие.

— Магни! — это был одновременно крик и шепот. Приказ и мольба. — Пожалуйста!

Его губы оказались свободны, и Магни наклонился, чтобы сжать жемчужину ее соска меж зубов. Он не кусал, нет, сегодня была ночь нежной любви, но она дернулась и вцепилась в него, схватила его за волосы, будто чтобы удержать на месте. И он позволил себе опустить руку, скользнуть по ее животу и ниже, к завиткам мягких волос.

— О, — выдохнула Сольвейг почти беззвучно. — Магни.

Посасывая ее сосок, он скользнул пальцами между ее ног, к нежным складкам. Сольвейг не была такой влажной, как он надеялся, но была горячее, чем он мог себе представить. Его палец проник в нее, и ее бедра дернулись вверх и застыли в воздухе, как будто она плыла.

— Еще, еще, еще.

Задолго до того, как он познал это сам, другой мальчик объяснил Магни, что удовольствие от соединения тел — это как почесывание зудящего места. Он сказал, что можно делать это и самому. Мальчик тогда был старше, а самому Магни было тогда девять или десять лет, так что не было причин не верить, но звучало это странно.

Теперь, когда у него был собственный опыт, объяснения Эрика казались и одновременно страшно далекими от правды, и одновременно точными. Магни улыбнулся, двигая пальцем вверх и вниз, лаская узелок, дающий Сольвейг такое неистовое наслаждение, лишь чуть поскребывая ногтем, как будто и правда чесал зудящее место. Ее тело содрогалось от каждого движения пальца.

Он потерял ритм, когда она села.

— Сольвейг?

Она схватила его руку и вернула на место.

— Не останавливайся. Но я... я трогала себя и раньше, и я... это... я... думала, что знаю...

Они говорили шепотом. Засмеявшись, тоже очень тихо, он тоже сел.

— Я знаю. Когда делаешь это сам, ощущения совсем другие.

Он переместился Сольвейг за спину и потянул ее на себя, чтобы она откинулась ему на грудь. Потом зарылся лицом в ее шею и нежно прикусил кожу. Поймав ее грудь одной рукой, он опустил другую между ее ног, чтобы снова найти ее «зуд».

Сольвейг нашла удовольствие почти сразу, впиваясь пальцами в его бедра, захватывая кожу. Ее тело напряглось, ноги заскользили по шерсти, но Сольвейг не издала ни звука. Ее соки потекли по его пальцам. Она пришла к освобождению дико и дрожала в его руках почти вечность — и все молча.

Он перестал возбуждать ее тело, но не двинулся. Так и держал ее, оставив руки там же, где были, пока Сольвейг успокаивались.

— Понимаю, почему родители делают это так часто, — пробормотала она, и Маги усмехнулся.

Ну конечно. Она видела соитие всю свою жизнь, как и он. Немногое, кроме, пожалуй, ощущений, оставалось для нее тайной. Неудивительно, что Сольвейг не смущалась. По правде говоря, он встречал немного застенчивых девушек. Застенчивость не была обычным делом среди людей их народа, среди людей, которые жили очень близко друг к другу, иногда даже не отделенные друг от друга стенами, всю жизнь. Магни даже удивился, что ожидал такого от Сольвейг.

Но все-таки он хотел, чтобы она принадлежала только ему. Его сокровище, недоступное другим.

— Ты хочешь еще? Ты хочешь быть со мной, пусть даже это и будет больно? — Она была такой мокрой теперь, что лучшего времени для вопроса и не найти.

Сольвейг кивнула и попыталась лечь, но Магни придумал кое-что получше. Он поймал ее и заставил подняться. Понимая, что он намерен сделать, она помогла ему, повернувшись так, чтобы сесть лицом к нему, на его бедра. Его плоть выскользнула из бриджей и встала меж ними, как копье, так явно, что даже темнота не могла помешать им это почувствовать.

— Хочешь, чтобы я тебя потрогала? — Ее рука сомкнулась вокруг него, и Магни едва не потерял контроль.

Он обхватил ее руку своей.

— Нет. Я не выдержу долго. Коснешься меня в другой раз. А сейчас опустись на меня. Наполни себя мной и остановись, когда захочешь. Если захочешь.

Она поднялась на колени и подалась ближе. Его рука все еще удерживала ее руку сомкнутой на его плоти, и они держали ее вместе, когда Сольвейг осторожно на нее опустилась.

— Ах, боги, — хрипло выдохнул он, когда ее тело приняло его и сжало — даже сильнее, чем его собственная рука.

Она еще не опустилась так, чтобы коснуться их сомкнутых рук, когда Магни почувствовал тонкую преграду, которая без всяких сомнений подтверждала, что Сольвейг никому еще не принадлежала. Кончик его плоти толкнулся в преграду, и Сольвейг выдохнула и приподнялась.

— Это оно?

Он кивнул, а потом вспомнил, что она его не видит.

— Да. Больно будет, когда эта преграда разорвется.

— И сейчас больно. Жжет.

— Ты очень узкая. Я думаю, это от растяжения.

— Да. Похоже на то. Ты большой. — Она засмеялась. — Ты гордишься этим?

По правде говоря, в обычных обстоятельствах он бы гордился своим размером. Мальчишки всегда мерились этим друг с другом, и стесняться ему было нечего. Но сейчас он думал только о ее боли. И все же ему нравилось ее чувство юмора, оно говорило о том, что ей с ним легко — и самому Магни становилось легче.

— У меня могучий меч!

Она хлопнула его по животу.

— Ну да. Давай посмотрим, каков этот меч в деле. — Она убрала свою руку с его плоти, одновременно убрав и его руку тоже, и полностью опустилась на него.

Ощущение было настолько взрывным и глубоким, что Магни стал твердым как железо и камень от головы до самых кончиков пальцев. Они оба ничего не видели, и это обострило остальные чувства, особенно осязание, и Магни теперь мог чувствовать каждый трепет Сольвейг снаружи и внутри. Горячая и мягкая, твердая и влажная, она содрогалась на нем так, будто сама жизнь заключалась в их соединении.

Сольвейг молчала. Ее пальцы впились в его плечи, он чувствовал, как она напряжена. Он попытался вдохнуть — глубоко, чтобы найти в себе силы заговорить.

— Сольвейг? — его голос скрежетал, как корабль по песку.

— Болит. — Сдавленный выдох.

Слово пронзило его насквозь.

— Прости. Поднимись. Я не хочу...

— Нет! — Она забыла, что нужно шептать. — Я хочу. Я хочу, чтобы ты тоже почувствовал. Чтобы ты узнал то же, что позволил узнать мне.

— Но необязательно должно быть больно. Ты можешь коснуться меня руками.

Она сжалась на нем, и она застонали, каждый по своей причине.

— Я хочу этого.

Он ухватил ее за бедра и заставил остаться на месте.

— Я не хочу, чтобы тебе было больно из-за меня. Не делай этого со мной.

Его тело хотело ее, неважно, что ей было больно, неважно, что говорил разум, и Магни пришлось напрягать всю свою волю, чтобы заставить себя просить ее остановиться. Когда она напряглась снова, вся его воля испарилась. Он застонал и попытался заговорить, но не смог.

— С каждым разом, как я двигаюсь, болит все меньше, — сказала она, и он решил поверить и сдаться за них обоих. Он отпустил ее бедра и обнял ее, чтобы найти ее губы своими губами в темноте.

Он позволил ей двигаться, как она хотела, чувствуя, как она пытается найти облегчение боли и, может быть, путь к удовольствию. Каждое ее движение уносило его все выше. Он держался так долго, как мог, надеясь, что ее боль вот-вот кончится, но скоро — слишком скоро — начал двигаться вместе с ней в ее ритме, сжимая ее ягодицы, ища собственное освобождение.

Когда потребовалось вдохнуть, Магни оторвался от губ Сольвейг и уронил голову ей на плечо. Ее губы были у его уха, когда он услышал это — легкий вздох, чуть более высокий, чем обычно. Он знал этот звук, наконец-то он был ему знаком. Он слышал это, когда трогал Сольвейг рукой.

Она нашла удовольствие.

Закрепляя свою победу, он перевернулся, снова уложив ее на мех, и лег сверху. С каждым его толчком Сольвейг издавала все тот же задыхающийся звук. Он скользнул под нее рукой, приподнял бедра, чтобы толкаться сильнее, и ее вздохи превратились в имя: в его имя.

— Магни... Магни... Магни!

— Да, — выдавил он. — Со мной. Ты со мной?

Она не ответила, но сжала его волосы — и сжалась вокруг него. Магни отпустил себя, выйдя из нее в последний миг и пролившись на ее живот.

Он упал на нее и некоторое время они лежали, задыхаясь, так. Потом, когда Магни смог двигаться, он нащупал тунику — кажется, это была туника — в темноте и вытер их обоих насухо.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

Сольвейг замурлыкала и повернулась к нему.

— Все покалывает и гудит.

Слова подходили и его ощущениям.

— Надо одеться до того, как уснем, любимая.

— Любимая, — выдохнула она и больше ничего не сказала. Кажется, сегодня в этих франкских лесах они будут спать нагишом.

Лежа так неподвижно, как только мог, Магни потянулся за своим плащом. Потом накрыл их обоих, обнял Сольвейг и закрыл глаза.

~oOo~

Магни проснулся от чувства ужаса, распахнул глаза и потянулся к топору. Его не было.

Вали держал его в руках. Он стоял рядом и недобро ухмылялся.

Сольвейг продолжала спать, легко похрапывая, будто они не были на вражеской земле, и ее отец Ульфхедин не нависал над ними подобно разгневанной горе.

Ее отец бросил топор, и лезвие вонзилось в землю рядом с головой Магни. Он не промахнулся. Если бы Вали хотел убить его, топор вонзился бы Магни прямо между глаз.

— Вас бы убили, пока вы тут прыгали друг на друге посреди франкских лесов, как дураки; сделали бы из кожи плащи, а из черепа — шлем. Скоро рассвет. Мы снимаем лагерь и уходим.

Он повернулся и направился к лесу. Магни проследил за ним, пытаясь усмирить сердце.

— Сольвейг. — Он ткнул ее в плечо. — Проснись.

Она застонала и спрятала нос под его плащом. Он потряс ее сильнее.

— Любимая, где мы, по-твоему, находимся? Пора просыпаться и идти. Мы во Франкии, помнишь?

Это заставило глаза Сольвейг открыться.

— Беда?

Она села и Магни тут же забыл обо всем при виде ее тела. Даже со спутанными волосами, все еще испачканными кровью прошлой битвы, она была прекрасна. Алые вершины ее грудей показались из-за сползшего плаща, и в какое-то мгновение он был готов уложить ее обратно на мех.

А потом вспомнил Вали.

Он ответил:

— Твой отец был здесь. Не франки. Хотя я бы охотнее встретился с ними.

— Мой отец?

Магни кивнул.

— Он разбудил меня. Недовольный тем, что ты со мной здесь... если сказать мягко.

Ее смех удивил его — и немного оскорбил. Злой берсеркер — вовсе не смешное зрелище, подумал он, особенно для мужчины, который провел ночь с драгоценной дочерью этого берсеркера.

— Он метнул топор почти мне в голову. Не думаю, что он шутил.

— Ты был бы мертв, если бы он хотел причинить тебе вред. Он не злится. Он почти уговорил меня пойти к тебе.

— О чем ты?

— Только о том, что наши родители будут рады, если узнают, что мы вместе. — Она встала, и снова он был заворожен зрелищем, а потом заметил следы крови на ее бедрах. Она же, казалось, не замечала ничего и надела бриджи без всякого признака боли.

Его молчание, кажется, привлекло внимание Сольвейг, и она обернулась, держа тунику, все еще с голой грудью.

— Мы ведь вместе, да?

Он поднялся и привлек ее к себе, наслаждаясь прикосновением ее обнаженной груди к его, тоже обнаженной.

— Да, любовь моя. Я женюсь на тебе, когда мы вернемся домой.

— В Гетланд. — В ее голосе не было согласия. Там было раздумье — то же колебание, что ночью раньше, когда она поняла, что не задумывалась о таком далеком будущем.

— Или в Карлсу. Я уже говорил тебе, Сольвейг. Мы решим вместе, где именно будет наш дом.

— Но ты — единственный наследник Леифа. Ты однажды станешь ярлом Гетланда.

— Если я захочу. Есть и другие, которые могут править. А ты станешь ярлом Карлсы. Ты отдашь это место брату?

Она нахмурилась и отодвинулась.

— Я... я не знаю. Я не думала об этом.

Магни знал это, знал, что творится в ее разуме — и знал, как это прекратить.

Он поймал ее руку и притянул Сольвейг обратно.

— Сольвейг. Хватит. Все, что имеет значение сейчас — это то, что мы любим друг друга, и мы поженимся, а потом вместе решим, что будем делать. Наши отцы могут прожить еще очень долго. Не стоит торопить их смерть и планировать то, что может за ней последовать. Пока не настанет время, не будем об этом думать. А сейчас можно жить и там, и там — если мы захотим.

Ее глаза разглядывали его лицо, и он почувствовал, что она будто обдумывает каждую его мысль. Придя к какому-то итогу, Сольвейг кивнула.

— Да? Ты выйдешь за меня? — Ему нужно было это слово.

— Да.

11

Сольвейг прислонилась к вельсу (прим. — надводная часть борта корабля) и наблюдала за тем, как Франкия проплывает мимо. Они приближались к следующему городу, самому дальнему в их путешествиях — и в этом, и в ранних. За этим городом, как утверждала тайная карта, которая у них была, лежал Париж. Город золота и чудес, как о нем говорили.

Берега реки здесь были тихи и пустынны. С тех пор, как налетчики снялись с лагеря, они не повстречали тут никого. Не было даже рыбаков. Казалось, этот следующий город был так же беззащитен, как и тот, что они разграбили у устья реки. Франкам явно пришлось нелегко от набегов в этом сезоне.

Позади Сольвейг с кряхтением работали веслами мужчины, и она позволила себе быть убаюканной этим мерным звуком. Нет, ей не нужен был сон. Ей достаточно было спокойствия.

Тень скользнула за ней, и Сольвейг подняла взгляд на Магни, который улыбнулся и сел позади, обхватив ее руками и ногами. Она сначала напряглась от этого жеста принадлежности, но он приподнял бровь, и она расслабилась. К моменту, как они покинули лес этим утром, в лагере совершенно точно знали, как именно они провели ночь; им свистели и гикали так, будто никто и никогда раньше не занимался любовью в лесах, так что скрываться было незачем.

Кроме того, ей это нравилось: осознание того, что он хочет к ней так прикасаться. И ощущение самого прикосновения. Так что она откинулась ему на грудь и позволила себе расслабиться и принять их связь.

Она и Магни касались друг друга всю жизнь, но сейчас все между ними было по-другому. Даже прикосновение руки к ее плечу ощущалось иначе. Каждое прикосновение было как если бы он ее присваивал, говорил, что она принадлежит ему. И Сольвейг ощущала это правильным. Отец говорил ей, что любовь вовсе не делает ее слабой, и сейчас, здесь, в руках Магни, она верила, что это может быть правдой. Если она будет осторожной и не ступит в его тень.

Сольвейг хорошо знала свое тело, не только как воин, но и как женщина. Она исследовала его и нашла все точки наслаждения — или так ей думалось. Но и тут Магни открыл для нее что-то совершенно новое. Она попросила его показать ей, чего лишалась, и он это сделал. Но прошлая ночь была большим, что наслаждение плоти. Казалось, что-то веяло над ними в этом круге деревьев, как аура. Что-то, что не могло быть создано возбуждением.

Когда она попросила его, она имела в виду больше, чем просто плоть. Она просила его показать ей любовь, и он это сделал.

И теперь Сольвейг плыла с ним и с его отцом, потому что хотела быть рядом, и потому что это было правильно — они были связаны, как были связаны Бренна Око Бога и Вали Грозовой Волк, и в глазах своих людей, и в их собственных глазах. Это напугало ее — мысль о том, что теперь она не принадлежит только себе, но потом Сольвейг напомнила себе слова отца. Она заставила его проговорить их снова и снова в ее мыслях.

«Наша любовь не делает нас слабыми. Она придает сил».

Она была права — отец не был зол из-за их с Магни любви. Первыми лицами, которые увидела Сольвейг, были лица ее родителей, и они оба просто улыбнулись, как будто не случилось ничего вовсе или ничего особенного. Просто еще один шаг по пути, который был проторен так давно.

Ее отец спросил, все ли хорошо, когда они отплывали, и был удовлетворен ее ответом. Потом он предупредил ее по поводу Франкии, напомнил об осторожности. И все.

Магни склонил к ней голову, и она почувствовала его бороду, а потом и его губы на своей шее. Ее тело потянулось за этим прикосновением прежде, чем Сольвейг отдала себе в этом отчет. Было что-то такое в их новой связи, что-то, в чем она нуждалась. Что-то, чего она раньше не чувствовала, хоть и любила Магни уже так долго. Так много лет.

— Нам нужно быть осторожными, — пробормотала она, поворачивая голову так, что его борода коснулась ее щеки. След черной краски, которой она пользовалась в бою, остался на золоте его волос.

— Я осторожен. Как ты чувствуешь себя?

Это был их первый момент чего-то похожего на уединение, здесь, на корабле, полном людей их народа, со времени, как они покинули леса.

Сольвейг чувствовала последствия ночи телом и душой, но они ее радовали: боль, которую она никогда не хотела бы избежать, боль как цена счастья.

— Хорошо. А ты?

— Прекрасно.

— Наши имена этим утром у всех на устах.

Он рассмеялся.

— Ты хотела, чтобы люди рассказывали твою историю.

Мысль об этом заставила Сольвейг забеспокоиться, а не рассмеяться, и она напряглась, отстранившись от его тела.

Но прежде чем она успела проговорить резкий ответ на его шутливое замечание, свист разорвал воздух между ними, и Магни упал назад, врезавшись в ближайшего гребца, который крякнул и тоже повалился назад.

— ЩИТЫ! — закричала Сольвейг, краем глаза замечая стрелу, торчащую из бока гребца. Когда она схватила лежащий поодаль щит, еще одна стрела вонзилась в дерево корабля, совсем рядом с ее рукой. — ЩИТЫ!

Леиф подхватил крик, его могучий голос разнесся над рекой, и она услышала гром сотен щитов, стучащих о скейды.

— Магни! — прикрывая голову, пока налетчики соединяли щиты в одну сплошную непробиваемую стену, она упала на колени рядом с Магни. Он зажимал лицо руками, кровь текла сквозь его пальцы.

— Все хорошо, все хорошо, — запротестовал он, пока она пыталась оторвать его пальцы от лица, чтобы увидеть самой. Длинная царапина рассекла его щеку от носа до уха, пройдя по скуле, чуть выше бороды. Кровь лилась, но рана — Сольвейг почувствовала, когда прижала ее, — не достигла кости. Стрела лишь слегка оцарапала его.

Облегчение взорвалось в ее груди, и Сольвейг изо всех сил прижалась губами к его губам. Он дернулся, обхватил ее лицо окровавленными руками и удержал ее рядом. Быстрый и жесткий — таким был их поцелуй, пока стрелы подобно рассерженным пчелами летали над их головами. Франки наконец-то опомнились и начали защищаться.

Настало время сражаться.

— Лучники! Они стреляют с обеих сторон! — заревел Леиф. Пробравшись на нос, он встал там, открытый врагу.

— Отец! — Магни отстранил Сольвейг и бросился за отцом.

Сольвейг рванулась было тоже, но потом Леиф воздел к небу щит, и она увидела, куда он смотрит и что делает. Она подошла к боку корабля и увидела на соседнем скейде своего отца. Они о чем-то договаривались, но грохот стрел был слишком громким, чтобы Сольвейг могла понять, о чем именно.

И вот Леиф и Магни присели, и ее отец тоже скрылся за бортом.

— Гребем к порту! К причалу! — крикнул Леиф.

Когда гребцы вернулись на свои посты, Сольвейг увидела, что другие корабли тоже поворачивают налево, и все поняла. Они не могли сражаться с противниками одновременно с обеих сторон. Если бы они разделились, их оказалось бы слишком мало для боя на том и на этом берегу. Но если они выберут одну сторону и переместят поле боя за пределы досягаемости другой, то им, возможно, придется сражаться только с одним противником. Кровавая победа на одном берегу может оказаться победой на обоих.

Ее отец и отец Магни хорошо умели использовать истории, которые рассказывали о них христиане. Они называли налетчиков «язычниками» и «варварами» — словами, которые означали нечто отличное от человеческого. Что-то большее, дикое и пугающее. Они сделали их монстрами.

Часто истории предшествовали их набегам, путешествиям в те части света, где они сами еще не бывали. И когда они прибывали туда, люди тех земель готовы были отдать им все, что они пожелают, умоляя их уйти.

Сольвейг знала, что набеги, которые вели люди Гетланда и Карлсы, были не так страшны, как набеги отрядов других ярлов. Ее отец и Леиф установили правила, которых не соблюдали другие ярлы — запрещалось брать много рабов или причинять вред детям, старикам или женщинам, которые не участвовали в бою, — поэтому они не были такими варварами, как другие. Но они пожинали плоды этих историй.

И они неистовствовали в битве, добавляя в общую поэму свои собственные строки.

Поэму этой битвы должны были услышать франки по ту сторону реки — и они должны были увидеть, что налетчики именно такие ужасные, как им говорили. Сольвейг усмехнулась и набрала в легкие воздуха, пропахшего франкским страхом. Когда скейд ткнулся в берег, она наклонила голову, опустила щит, прикрыв им грудь, и выхватила меч.

Боевое безумие. Оно поднималось из самой глубины ее существа, из той части, которая все еще пульсировала с прошлой ночи. Оно билось в ней, заставляя сердце тяжело стучать, наполняя мышцы огнем и жаждой крови. Она забывала, что она дочь. Она забывала, что теперь у нее есть любимый мужчина. Она забывала, что она женщина. Она становилась только своим мечом и щитом, своей жаждой и своим огнем.

Поднялся рев, и сотни голосов закричали об общей жажде победы. Сольвейг добавила к этому реву свой собственный, а затем спрыгнула с корабля и выбежала на берег.

Франкские лучники сразу же рассыпались в стороны и побежали прочь, а налетчики преследовали их, нанося удары по спинам и ногам, чтобы повалить на землю. Сольвейг двинулась вперед: все вокруг нее было размытым, четкой была только ее цель. Она могла ощущать бой вокруг себя, но для этого не требовалось сосредоточенности, а только чутье.

Она знала, что ее мать и отец сражаются бок о бок на некотором расстоянии слева от нее. Она слышала их крики. Она знала, что Леиф сражается впереди, а Хокон — позади.

Она знала, что Магни сражается рядом с ней, так близко, что на нее попадали брызги пролитой им франкской крови. Обычно Сольвейг старалась держаться немного особняком от других; она лучше сражалась, имея возможность свободно перемещаться и контролировать ход боя, но в этот раз она осталась рядом — и поняла, что Магни и она действуют, как единая сила, против франков, поворачиваясь спиной друг к другу, закрывая друг друга от атак.

Осознавая это, но не думая об этом, Сольвейг двигалась вместе с Магни, атакуя, делая ложные выпады, поворачиваясь. Его щит закрыл ее от удара; позже она отразила удар, направленный на него. Когда франк оказался между ними, они атаковали его разом. Когда другой прыгнул к ним с фланга, они поменялись местами.

Тела франков падали и падали, они перелезали через них и находили еще больше. Закованный в перчатку кулак угодил Сольвейг в ухо, когда она вонзила клинок в шею павшего воина, и Магни был рядом, чтобы подхватить ее. Она стряхнула звезды, заставшие зрение, и ударила боковой стороной своего щита в живот нападавшего франка, вложив в атаку всю свою силу. Он сложился пополам над ее щитом, и его вырвало на изображенный на нем красный глаз. Сольвейг полоснула клинком по его шее, отрубая голову. Она осталась на ее щите, как ужин на подносе. Сольвейг отбросила ее и обернулась к следующему противнику.

Там никого не оказалось. Все франки были мертвы или бежали. Сольвейг стояла, тяжело дыша, на залитой кровью земле, подняв щит и все еще держа наготове окровавленный меч.

Легкое прикосновение задело ее щеку, и она развернулась, поднимая меч для удара. Магни вскинул свой щит, защищаясь.

— Сольвейг!

Она моргнула и задержала дыхание, заставляя себе замедлиться. Когда битва покинула ее тело, она опустила меч. Лицо и борода Магни блестели, и с них капала кровь, и его нагрудник был пропитан ею.

— Ты ранен?

— Не больше, чем раньше. — Он провел рукой по открытой ране на щеке. От его ухмылки она раскрылась. — Но у меня наконец-то останется шрам.

Она рассмеялась, и как только начала, уже не могла остановиться. Вскоре к ней присоединился Магни, и они стояли на холме над великой рекой франков и смеялись, пока не заболели животы.

Леиф подошел к ним, его лицо было похоже на маску, такую же окровавленную, как у его сына.

— Хватит. Мы еще не закончили. — Он кивнул в сторону реки.

Сольвейг и Магни опомнились и повернулись посмотреть. На том берегу стояли строем воины.

Она огляделась вокруг и постаралась понять, скольких они потеряли в этой битве. Но потери, если и были, были совсем малы.

Ее отец, мать и брат были залиты кровью, но, по-видимому, целы и невредимы, и сейчас шли к ним. Обращаясь к Леифу, ее отец сказал:

— Они готовы. Переправимся и сразимся?

Леиф кивнул, а затем резко оборвал себя.

— Подожди. — Он повернул голову, оглядывая их компанию. Налетчики уже добивали раненых солдат и обирали трупы. — СТРОЙ! — крикнул он вдруг.

Сольвейг не поняла, но повиновалась, как и все они, и вскоре налетчики выстроились в две шеренги поперек поросшего травой холма над рекой. Чуть ниже этого небольшого возвышения их ждали четыре больших корабля со свернутыми парусами.

Казалось, поняв, что имел в виду Леиф, отец Сольвейг стукнул топорами друг о друга. Ее мать подняла свой щит и ударила по нему клинком с Оком Бога. Хокон тоже застучал мечом по своему щиту, и этот ритм прокатился по рядам.

Сольвейг, Магни и Леиф присоединились к остальным, и вскоре сотни раскатов грома наполнили воздух. На другом берегу реки шеренга воинов начала колебаться.

Ее отец, и мать, и Леиф, все вместе сделали шаг вперед. Остальные последовали за ними. И вот уже сотни налетчиков выступили как один, направляясь к реке, к своим огромным кораблям, неся с собой гром Тора с каждым шагом.

К тому времени, когда налетчики добрались до воды, холм на дальнем берегу был пуст. Воины бежали.

~оОо~

Сольвейг и Магни стояли на высоком холме вместе со своими родителями и ее братом. Никто не произнес ни слова. Голоса смолкли, когда перед налетчиками открылся вид.

Париж.

Ее разум не соглашался с ее глазами. То, что она увидела, никак не могло быть реальным.

Сколько людей жило в таком большом месте? Тысячи и тысячи, конечно. Карлса была приютом почти для двух тысяч душ, и она казалась ничем в сравнении с Парижем. Гетланд был в четыре раза больше Карлсы, и он казался ничеи в сравнении с Парижем.

Десятки тысяч? Сотни тысяч? Могло ли оказаться так много людей в одном месте?

Это был не город. Это был целый мир.

Мир ее дома был мал, она это знала. Карлса процветала, потому что поколения налетчиков каждый год привозили домой огромные богатства из далеких земель, но она было очень далеко на севере, с зимами, которые длились большую часть года, и ветрами, которые дули с убийственной суровостью в самые мрачные дни. Только самые преданные люди называли это место своим домом.

Гетланд, расположенный гораздо южнее и ближе к этим далеким землям, был самым большим миром, который она знала. Для нее он всегда был огромным. Даже Меркурия в Англии, с ее многочисленными городами и замками, показалась ей меньше во время той единственной поездки, потому что в Меркурии людям было не так тесно, как в Гетланде.

Но это... сам город казался больше, чем все владения Карлсы, вплоть до ее границ. Это не могло быть правдой, но смятенный разум Сольвейг никак не мог отделаться от этой мысли. Этот город был больше, чем весь ее мир.

Предатель, Омори, сказал правду, хотя и не полностью. Город был хорошо защищен, окруженный не одной стеной и даже не двумя, а тремя, одна внутри другой, каждая из которых во много раз превышала рост человека, и была выше предыдущей.

Даже река была надежно защищена — через воду был перекинут огромный каменный мост. Не было бы никакой возможности сжечь его дотла, а пройти под ним означало бы нечто большее, чем дождь стрел. Она слышала истории о валунах и — что еще хуже — кипящем масле, выливаемом со стен на налетчиков внизу. Конечно, франки, настолько боящиеся потерять свои земли, что построили три стены, умели всем этим пользоваться.

Но в центре, на острове прямо посреди реки, находился дом их бога — и наверняка замок и король. Защищенный мощным мостом и третьей каменной стеной, которая казалась высотой в несколько миль.

Если были они шли по реке и прошли бы под этим мостом, им пришлось бы иметь дело только с одной стеной. Самой высокой — слишком высокой, чтобы взобраться на нее. Но там были ворота, а ворота можно было сломать, независимо от того, насколько хорошо они были укреплены. Сольвейг не видела другого возможного пути: они должны были доплыть до этого острова и пробить эти огромные врата.

— Нас мало, — пробормотал Магни рядом с ней. — С нами нет и пятисот воинов.

— Не каждый человек в Париже — солдат, — возразила Сольвейг. Она хотела сражаться, она нуждалась в битве. Это был Париж. Париж. Ее судьба. Она знала это.

Она совершит набег на Париж вместе с Магни. Они завоюют этот великий город, и тогда она сможет вернуться домой и выйти за него замуж. После того, как они возьмут Париж, и она покажет, чего стоит.

— Мы знаем франкских солдат. Они нам не ровня, — голос Хокона был похож на рычание.

В последнее время они с братом редко сходились во мнениях. Вот уже много лет он держался отстраненно и постоянно препирался с ней. Но он, казалось, хотел взять Париж так же сильно, как и она.

— Я думаю, что Магни прав, — сказала ее мать. — Даже если только часть жителей этого места — воины, их будет гораздо больше, чем нас.

— Нам нужно войско, — согласился Леиф. — Возможно, Магни был прав, когда говорил о том, чтобы к нам присоединились Гуннар и Толлак.

— Мы не можем снова повернуть назад! — запротестовал Хокон, выразив эмоции, которые испытывала сама Сольвейг.

Отец Сольвейг успокаивающе положил руку на плечо Хокона.

— То, что мы делаем сейчас, эхом пронесется сквозь века, Хокон. Мы не можем быть опрометчивыми. Давайте вернемся в лагерь. Мы должны поговорить об этом с нашими людьми, прежде чем принимать решение.

~оОо~

Решение было принято, но споры все не утихали. Многие налетчики, все еще испытывавшие раздражение после раннего окончания их предыдущего путешествия во Франкию, хотели продолжить сражение прямо сейчас, утверждая, что преимущество франков не имеет значения. Если они умрут, то умрут, купаясь в славе и почете. Они попытаются захватить этот город, эту прекрасную драгоценность в христианской короне.

Другие же хотели завоевать город и соглашались, что лучше вернуться на следующий сезон с новыми силами. Этот уже подходил к концу, и год, потраченный на подготовку к войне, сделает их сильнее. Большая сила означала бы успех и большую честь.

Третьи утверждали, что окончание сезона — это причина остаться и бороться, а не убегать и ждать.

Сольвейг сидела на бочке с водой и наблюдала, как вокруг споры вот-вот перейдут в драку.

Но вот протрубил рог, возвещая о приближении всадников. Тон и характер звука подсказали им, что это не враг, а кто-то, идущий с миром.

Магни повернулся к ней, и Сольвейг встретилась с ним взглядом. Они испытывали одинаковое настороженное замешательство. Атаки еще не было. Они даже не закончили разбивать лагерь.

Все налетчики почувствовали это; они встали и схватились за оружие, но не двинулись с места. Леиф и ее отец вышли вперед, а остальные держались в стороне, готовые, но не понимающие, к чему.

Магни встал рядом с ней. Ее мать остановилась с другой стороны.

— Это не переговоры, — сказала она. — Они что-то везут.

Сольвейг склонила голову набок, чтобы отец не загораживал ей обзор, и увидела то, что видела ее мать: четверо франков в сверкающих королевских одеждах ехали к ним, трое на одинаковых белых лошадях с украшенной золотом сбруей, и один — на повозке. Повозка везла четыре сундука. Четыре.

Это были не переговоры. Это был результат переговоров. Выкуп.

Магни рассмеялся. Его недавно зашитая щека натянулась, и выражение лица стало странным, но не утратило своей веселости.

— Уже сокровище? Хитрость моего отца на реке сработала лучше, чем мы думали.

Сольвейг не могла в это поверить.

— Они даже не будут драться?

— Похоже, легенды о нас не дают им спать ночами, — сказала ее мать. Голос у нее был сердитый, недовольный, и Сольвейг повернулась к ней.

Бренна уставилась на тележку, как на врага, пристальным взглядом Ока Бога. Конечно. Она хотела отомстить за смерть Илвы.

Она молчала во время спора, как и Сольвейг, и поддерживала Магни, когда они любовались видом на Париж, но она хотела драки, и ей было противно, что франки так легко сдались.

Честь или сокровище — вот какой выбор стоял сейчас перед ними. Сражайся или забирай франкское золото и возвращайся домой, чтобы напасть в следующем году.

Сольвейг не удивилась, когда налетчики забрали сундуки и отложили мечи в сторону.

И она тоже не была довольна.

Ее судьба ждала, но она не приблизилась к ней ни на шаг.

~оОо~

Путешествие домой прошло гладко, несмотря на то, что воздух становился все холоднее по мере того, как они продвигались на север. Через несколько недель море станет коварным и смертельно холодным.

В этом сезоне они дважды совершали набеги и каждый раз привозили домой сокровища, но сегодня, когда на горизонте появилось побережье Гетланда, Сольвейг почувствовала горечь и беспокойство. Даже объятия Магни не могли унять эту острую боль. Она не стала легендой. Так и осталась только Валисдоттир.

А теперь еще и женщиной Магни.

— ЛЕИФ! ПО ЛЕВОМУ БОРТУ!

Сольвейг не видела, кто кричал, но посмотрела налево, когда подошел Леиф. С берега к ним неслась небольшая лодка, уже заплывшая гораздо дальше, чем обычно заплывали такие хрупкие суденышки. Двое мужчин гребли изо всех сил, еще один стоял и размахивал белым флагом.

— СПУСТИТЬ ПАРУСА! — крикнул Леиф, и Магни вскочил, чтобы помочь спустить парус. Сольвейг обернулась и увидела, что остальные скейды делают то же самое

Ее клинок был в ножнах на боку, и она вытащила его. Она чувствовала, как люди вокруг готовятся к чему-то плохому. Клинки со звоном вылетали из ножен. Лучница подобрала лук, лежавший у ног Сольвейг.

Маленькая лодка поравнялась с их группой. Остальные скейды встали рядом, ожидая. Напряжение окутало их всех, как густой туман, стелющийся по поверхности моря.

— Какие новости? — спросил Леиф, нависая над рыбацкой лодкой.

Ответил человек с флагом.

— У нас беда, ярл! Гетланд захвачен! — Когда гул шока и гнева прокатился по скейду, мужчина продолжил: — И Карлса тоже! Толлак Финнссон объявил себя королем всех наших земель! Он ждет тебя!

12

Один за другим скейды развернулись и поплыли следом за маленькой лодкой, прочь от дома.

Они стали изгнанниками. Лишились дома. Их семья оказалась расколота.

Бренна сидела, прислонившись к боку скейда, обхватив руками колени. Она оставила троих детей на попечение Фриды: Агнар, Тову и Хеллу. Хелле было всего девять лет. Теперь, когда их дом захвачен, а Вали лишился власти, их дети... где они? Мертвы?

А ведь она только-только сумела унять дикое, яростное горе после смерти Илвы. Ничто в жизни так не ранило ее, как вид дочери, искалеченной и истекающей кровью, умирающей на руках у отца.

А если она потеряет еще троих? Бренна выдержала много мук и лишений в своей жизни, но этого она не переживет. Даже крепкое плечо любви Вали не сможет помочь ей.

Ее муж расхаживал по скейду туда-сюда, точно зверь в клетке, сжав кулаки, с искаженным от ярости лицом. Места на скейде было мало, но люди расступались перед Вали.

Разум Бренны вернулся в прошлое — в воспоминание о поражении Эйка, когда Леиф и Вали захватили его владение. Она хотела, чтобы его жены и дети тоже были убиты, даже младенцы, потому что отрубленная голова не сможет придумать заговор, а когда-нибудь эти дети станут мужчинами, которые захотят отомстить во имя своего отца. Вали тогда возразил, что если они убьют всех, кто когда-нибудь может стать их врагами, у них не останется друзей. Они с Леифом отпустили женщин и детей на свободу.

Все эти годы тихий голосок внутри нее спрашивал, кто из них был прав. Отомстят ли наследники Эйка, когда станут достаточно взрослыми, или о милосердии Вали и Леифа будут помнить?

Эти дети теперь выросли, ведь они были всего на несколько лет старше Сольвейг. Созрели для мести. Но это не они украли у Бренны ее дом и оторвали ее от детей. Это сделал наследник ярла Финна, Толлак. Союз десятилетней давности, благодаря которому было построено поселение в Меркурии, теперь был разрушен.

Неужели он убил ее детей? Она думала, что он мог. Страдали ли они? Она могла только надеяться, что нет.

Это Вали и Леиф изменили обычаи своего народа, Толлак же сохранил все как прежде. Его набеги оставались дикими и жестокими, а рабы были его главным сокровищем. Он правил своими людьми, а не вел их за собой. Дофрар, его владение, примыкал к северной границе Гетланда, и если кто-то перебирался из северной деревни Гетланда в самую южную деревушку Дофрара, разница была ощутима. Люди Гетланда и их дома были крепче, чем в Дофраре.

Ярл Финн в юности был могучим воином и свирепым лидером, не без суровости, но справедливым. Толлак Финнссон не был похож на своего отца — и как говорили, убил его во сне.

Но ярлы сохраняли дружбу даже после смерти Финна, видя интерес к развитию торговли и путешествиям. Жители Дофрара имели доступ к богатому многолюдному торговому порту Гетланда, а жители Гетланда, Халсгрофа и Карлсы могли передвигаться по суше через Дофрар, когда морское путешествие было невозможно. И иногда они собирались вместе в огромном отряде для набега.

Неужели он убил ее детей? Страдали ли они?

— Бренна.

Она подняла глаза. Гримаса ярости сошла с лица ее мужа, сменившись печалью и беспокойством. Он присел перед ней на корточки и протянул руку.

— Скоро мы достигнем суши. Они привели нас к Крысевику. Мы выясним, что можем, и составим план. Мы найдем наших детей. И тогда я сожгу Дофрар дотла, с востока на запад и с юга на север. Я разорву Толлака на куски своими зубами и скормлю его своим волкам. Он ответит за все, и мы победим. Он поплатится за все, я клянусь.

~оОо~

— Ольга! — Леиф перепрыгнул через борт своего скейда и побежал по воде. Бренна стояла и смотрела, как он поднял свою жену над землей и прижал к груди. Ольга, по крайней мере, была в безопасности.

Она оглядела людей маленькой деревушки, вышедших посмотреть, что за огромные корабли причаливают к их скромному берегу.

Вали увидел их первым.

— Там! Вон они!

Прежде чем Бренна успела увидеть, куда он указывает, он схватил ее за талию и спрыгнул с корабля вместе с ней. Они тяжело приземлились в воду. Когда Бренна снова встала на ноги, Хелла, ее темная фея, уже неслась по волнам навстречу им. Вода была слишком глубокой, и Бренна побежала вперед, к мелководью, но прилив унес Хеллу прежде, чем она успела добраться до нее.

— Осторожнее, маленькая мышка! — Вали рассмеялся и поднял их младшего ребенка высоко над головой. Хелла была намного меньше остальных их детей и гораздо более хрупкой. И она захихикала, когда вода с ее промокшего платья попала отцу на лицо.

Това тоже подбежала, и Бренна подхватила ее на руки. Ее дети были живы.

— Любовь моя! С тобой все хорошо?

— Да, мама. Мы бежали ночью, когда они пришли. Фрида спрятала нас с Осой, а потом Элоф пришел за нами, и мы пришли сюда.

Оса была вёльвой, ведьмой и провидицей, которая жила в чаще леса Верданди. Несколько раз она оберегала их семью. Элоф... имя было достаточно распространенным, но Бренна не была уверена, что знает его.

— Они сожгли длинный дом, отец. — Услышав стоическое замечание Агнара, Бренна отыскала глазами своего сына. Он стоял у кромки воды, совершенно прямой, совершенно неподвижный, совершенно серьезный. За спиной у него висел меч. Должно быть, взял у кого-то; ему было всего тринадцать лет, и у него еще не было ни собственного меча, ни наручного кольца. Агнару не терпелось получить и то, и другое, но Бренна была непреклонна.

Многие сказали бы, что мальчик в тринадцать лет уже не мальчик, но Бренна была с этим не согласна. В этом возрасте она оказалась одна, была напугана и слишком мала, чтобы выживать самой. Она отдала себя в рабство, чтобы иметь пищу и кров.

Ее дети оставались детьми до тех пор, пока не становились достаточно взрослыми, чтобы встретиться лицом к лицу с суровым миром. Как и его старшие братья и сестры, Агнар мог подождать до четырнадцати лет, чтобы начать обучение, и до шестнадцати — чтобы совершать набеги.

Лицо умирающей Илвы предстало перед ее мысленным взором, и она притянула Агнара к себе, прижимая его и Тову так крепко, как только могла. Даже в шестнадцать лет он был еще слишком молод, чтобы смотреть смерти в лицо.

— Пойдем. — Вали был рядом с ней. Хелла, которую он держал на руках, наклонилась и потянула Бренну за косы, как делала с тех пор, как была маленькой. — Нам нужны ответы.

Он кивнул, указывая на что-то или кого-то впереди, и Бренна посмотрела в ту сторону.

Ульв. Сын Эйка. Он стоял, обняв рукой женщину, которую Бренна, казалось, знала, но не могла точно определить, кто она такая.

Турид. Она была Турид. Младшая жена Эйка, примерно ровесница Ульва. Мать его младших сыновей, тех самых сыновей, которых, по ее мнению, когда-то следовало убить. Элоф был старшим из сыновей Турид. Бренна когда-то была их рабыней.

Большой мечтой Эйка было объединить всю Скандинавию под своими знаменами, и он предпринял свою первую и последнюю попытку за спиной Бренны и Вали, Леифа и Ольги, а также их друзей и семей.

Теперь Толлак Финнсон, казалось, преследовал ту же цель, и сыновья Эйка пытались остановить его.

История, казалось, описывала круг, и все же Бренна не могла проследить ее путь.

— Это жена Эйка.

— Да, — согласился Вали. — Как я уже сказал, нам нужны ответы.

~оОо~

Их привезли в маленькую рыбацкую деревушку. Бренна прикинула, что они находились не более чем в пятидесяти милях от границы с Гетландом.

Крысевик, владение на юге и западе, простирался далеко по суше, до противоположного побережья. Таким образом, он был как бы отражением Гетланда, охватывая земли от побережья до побережья, но с одной большой общиной в городе, откуда правил ярл. Город ярла Блэккра, такой же богатый, как Гетланд, располагался на противоположном побережье. Этим объяснялся пассивный мир между их землями. Они были слишком далеки друг от друга, чтобы соприкасаться, и ни один из них не нуждался в другом. То, чего они хотели, исходило не друг от друга, а от всего остального мира.

Много лет назад, когда ярлство Леифа было еще молодым, один из его соратников попытался захватить Гетланд. Блэккр не помог тогда и не помог снова, когда Леиф вершил правосудие над неудавшимися захватчиками. С тех пор ярлы продолжали игнорировать друг друга.

Бренна сомневалась, что Блэккр сейчас предложил им убежище. Они не шли в Крысевик. Он был за сотни миль отсюда. Если ярл и получил известие о нападении Толлака, то недавно.

Сойдя на берег, они поговорили с Ульвом и Турид — и с ее сыновьями. Сыновьями Эйка, которые помогали их спасти. Теперь они осознавали степень вероломства Толлака Финнссона. И мудрость Вали, спасшего Турид и ее сыновей много лет назад.

Толлак заявил права на все земли от Карлсы до Гетланда и провозгласил себя королем Гетланда, которым он теперь называл территорию, две недели назад включавшую в себя владения четырех ярлов.

Он вступил в союз с Гуннаром Иварссоном, чтобы захватить Гетланд и Карлсу, а затем убил Гуннара, ярла Хальсгрофа, чтобы присвоить себе его земли. Толлак взял себе земли Леифа, и все его воины — воины Дофрара и Халсгрофа, армия элитных налетчиков, — теперь затаились в засаде в Гетланде, намереваясь сжечь возвращающихся прежде, чем они успеют причалить.

У скейдов не было хорошей защиты от огневой атаки с берегов. И они были уставшими и истощенными после набега. Риск потерять Гетланд навсегда был велик.

Когда Толлак и Гуннар напали, Ульв был на страже. Сначала он пошел к Ольге и отвел ее в лесные пещеры, прежде чем вернуться и сражаться — так хорошо, как только мог со своей искалеченной ногой. Они были настолько явно в меньшинстве и настолько ослаблены без своих лучших бойцов, что он приказал быстро отступить — и спас, сколько смог, людей Гетланда, которые сейчас были здесь, в деревне.

Их было немного. Сотня или около того. Бренна надеялась, что оставшиеся фермеры, торговцы и ремесленники находятся сейчас в безопасности и сытости под властью нового — временного — ярла.

Как сообщила Това, Фрида, целительница Карлсы и ее близкий друг, спасла детей Бренны и Вали. И сыновья Эйка отправились для этого далеко на север, подвергаясь большому риску.

Турид рассказывала им, что Вали был великим человеком и хорошим ярлом, который пощадил их, когда другие не пощадили бы.

Теперь Бренна сидела между Вали и Хоконом перед костром в центре этой деревни. Снова и снова ее глаза искали своих детей, будто снова и снова ища подтверждения тому, о чем она даже не мечтала.

Ойли, вельва из деревни, в которой родилась Бренна, предсказал, что у нее будет много детей, что они с Вали будут наполнять свой дом дочерьми и сыновьями, пока он не будет достроен. Всего у них родилось семеро детей, считая с первого, Торвальда, родившегося и умершего в один день в Эстландии, и заканчивая Хеллой. Роды Хеллы были трудными, и с тех пор Бренна больше не беременела. Казалось, их семья была полной.

Но это было не так. Без Торвальда и Илвы в ней всегда будет чего-то не хватать.

Пустое пространство казалось меньше, когда рядом были ее выжившие дети. В эту ночь, когда Бренна почти осознала, что потеряла троих детей, а все они потеряли свой дом, она, тем не менее, чувствовала себя почти целой. Вали был рядом с ней. Пятеро детей окружали ее. Друзья, которых она считала самыми дорогими, были рядом и в безопасности. Толлак забрал не все.

Хелла сидела на коленях у Вали, а Това — у ног Бренны. Агнар и Хокон сидели рядом, тихо разговаривая. Сольвейг…Сольвейг наконец-то покинула круг своей семьи и создала свой собственный. Она сидела рядом с Магни. Сын Леифа положил руку ей на бедро, и их ладони переплелись. Когда Сольвейг оперлась на руку Магни, а он поцеловал ее в макушку, Бренна почувствовала теплое умиротворение.

Ее прекрасное, бурное, ищущее дитя. Всю свою жизнь, с того момента, как ее ножки научились твердо стоять на земле, Сольвейг хотела делать все и быть всем. Она задала себе недостижимую планку и сбежала, когда ей не удалось достичь высоты, к которой могли прикоснуться только боги.

Бренна хорошо знала, что Сольвейг сравнила себя с ней и поняла, что до матери ей далеко. Никакие разговоры, ни мягкие, ни резкие, казалось, не могли поколебать убежденность Сольвейг в том, что она призвана идти по стопам своей матери.

И никто не смог бы убедить ее в том, что она уже следует по тому же пути, и следует с честью. Она была могущественным воином. Во Франкии, когда они сражались на берегу, она билась с волей и силой легендарной Девы-защитницы и собрала свой урожай убийств.

Казалось, все эти годы она была полна решимости отказывать себе в настоящей жизни до тех пор, пока у нее не появится история. Сердце Бренны успокоилось, когда она увидела, что Магни любит ее и ей с ним хорошо. Во всем мире не было двух более подходящих друг другу людей. Сольвейг была бурей, а он — тишиной.

Она могла бы вспомнить других, кто так же подходил бы друг другу — их родителей, например, — но никого лучше. Она была удивлена и обрадована, увидев, что ее дочь наконец поняла это.

Когда Леиф подошел к ней и Вали, он все еще держал Ольгу за руку. Они не расставались с тех пор, как ее подруга появилась на берегу. Бренна понимала эту необходимость. После всепоглощающего страха и неуверенности, которые она испытывала, спрашивая себя, живы ли ее дети, мысль о разлуке была невыносима.

Однако теперь, когда Леиф присел перед ними на корточки, он, наконец, отпустил свою жену. Улыбнувшись своим друзьям, она подошла к Магни и Сольвейг и села с ними. Ольга поняла, что Леиф хотел поговорить с ними наедине.

Вали поставил Хеллу на ноги и подтолкнул ее и Тову к группе, состоящей из Ольги, Сольвейг и Магни. Бренна не сводила с них глаз, пока они шли.

— В Гетланд на рассвете, — сказал Вали, когда дети ушли. — Мы уничтожим этого узурпатора и всех, кто сражался вместе с ним, чтобы отнять наши дома.

Бренна была ошеломлена, когда Леиф покачал головой.

— У него полторы тысячи человек в Гетланде, Вали. Более чем в три раза больше, чем нас. Элоф сказал, что многие из моего народа не присягнули ему, и он перерезал их, как собак. Женщины и мужчины, фермеры и ремесленники. Он сидит в своем кресле и ждет нас. Мы не победим его. Не сейчас. Сундуки с золотом — это не оружие.

— Ты хочешь, чтобы мы прятались здесь, как деревенские мыши? Может, мне взять в руки сети и научиться ловить рыбу? Нет! — Вали ударил себя кулаком по бедру.

Бренна положила руку на ногу мужа. Ее собственная жажда битвы поубавилась с возрастом и по мере того, как она воспитывала своих детей. В разгар боя она чувствовала себя заряженной и сильной, как никогда, но после приходила усталость. Гибель Илвы и страх за Агнара, Тову и Хеллу измучили ее. Она не хотела больше терять детей. Если у Леифа был другой способ, она хотела бы его услышать.

— Вали. Дай ему высказаться.

Леиф обратил свое внимание на нее.

— В моем плане тоже есть риски. Но выслушай меня. Мы отплываем. На Меркурию. И мы просим наших друзей о помощи. Леофрик объединил большую часть Англии под своим знаменем и собрал могучую армию. — Он снова встретился взглядом с Вали. — С такими силами за спиной мы похороним Толлака. Он будет пылинкой у наших ног. И тогда мы с тобой заявим права на два более крупных владения, и никто не встанет между нами. А когда мы уйдем в Валгаллу, Магни и Сольвейг объединят все это. И только тогда на нашей земле воцарится единство.

— Сейчас уже конец сезона. Мы не успеем вернуться до зимы.

Бренна поняла, что план заинтересовал Вали; он рассматривал уже конкретные пункты, а не сам план. Он уже признал его ценность.

— Ты хочешь сказать, что мы останемся на зиму в Меркурии, — сказала Бренна, поняв весь план в целом. — Чтобы отплыть, когда погода снова станет теплой.

Леиф кивнул.

— Зима здесь будет суровой. У нас есть золото, но его некуда потратить. Наши запасы истощились из-за путешествия во Франкию. Те, кому удалось спастись, принесли с собой совсем немного. Мы отправимся в более теплый мир, проведем зиму с нашими друзьями и семьями в Норшире. Когда снова наступит лето, мы будем сильными, отдохнувшими и хорошо подготовленными. — Злобная усмешка исказила лицо Леифа. Она никогда раньше не видела у него такого выражения лица. — Мне нужна сила, которая заполнит гавань. Я хочу, чтобы Толлак обмочился от страха, когда мы приплывем к нему.

~оОо~

Решение было быстро принято и согласовано. Они отплывут на Меркурию со всей возможной поспешностью и проведут зиму, собирая силы, которые уничтожат Толлака и на долгие годы удержат других от безрассудства нападения на ярла Леифа или ярла Вали.

Деревня была слишком мала, чтобы вместить беженцев из Гетланда и Карлсы, и, конечно же, в ней не было места для сотен потрясенных и усталых налетчиков, высадившихся на берег. Жители Гетланда разбили лагерь на окраине деревни, и налетчики расширили его.

Скейды едва смогли принять беженцев, пожелавших присоединиться. Примерно половина из пришедших решила отплыть, большинство подумывало обосноваться в Норшире и начать все сначала.

В плане Леифа было много рисков. Выходить в море в конец сезона было опасно, особенно при таком длительном плавании. Моря и небеса были наиболее бурными на пороге зимы, когда тепло и холод боролись в облаках. В этом путешествии будут дети, женщины и мужчины, которые не обучены плаванию под парусом. Если они поддадутся во время шторма панике, то могут подвергнуть опасности всех находящихся на борту.

Но Леиф был прав. Это был их лучший вариант и, вероятно, единственный, который вернул бы им их дома. Так что опасности того стоили.

Им потребуется два дня, чтобы произвести ремонт, необходимый скейдам после Франкии, и пополнить запасы провизии, насколько это возможно. Два дня. И потом они поплывут навстречу своему спасению или смерти.

Вали устроился на меху позади Бренны и обнял ее за талию своей мускулистой рукой. От него пахло медом; они с Леифом и Ульвом проговорили далеко за полночь.

— Я думал, ты спишь, любовь моя.

Она подняла его руку и прижалась губами к костяшкам пальцев.

— Размышляю. Вали, ты устал от крови?

Он осторожно потянул ее, и она перевернулась на спину и посмотрела на него снизу вверх. Костер все еще горел в центре деревни, и несколько факелов все еще были зажжены. Свет достиг их лагеря и мягко осветил его лицо.

Он провел кончиками пальцев по ее щеке.

— Ты имеешь в виду битвы? — Когда она кивнула, он ответил: — Нет. А ты?

Удивление заострило его вопрос до предела. Бренна и сама была удивлена, и одновременно нет. Ее страсть к сражениям ослабла с момента рождения Сольвейг, постепенно уменьшаясь, пока она не начала ощущать ее внутри. Со смертью Илвы от нее словно отвалился большой кусок.

— Я бы хотела, чтобы наши дети познали мир.

— Они знают, что такое мир, Бренна. Они всегда знали мир, любовь и утешение. До сих пор в доме, который мы построили, царил мир. Мы сами ищем битву. Она нас не находит.

— До сих пор.

— Толлак заплатит.

— Что, если... если нам остаться в Эстландии... — Давным-давно они с Вали планировали поселиться в Эстландии и заниматься сельским хозяйством. Она была счастлива, думая о том, чтобы построить дом вместе с Вали и растить их семью в этой крошечной деревушке, среди друзей.

— Бренна, ты ли это? Мы не фермеры. И мы растили не фермеров. Мы воины. Как и наши дети. — Внезапно он успокоился и притянул ее к себе, перевернув на спину и прижав ее голову к своей груди. — Это Илва, не так ли? Ах, любовь моя. Она в Валгалле. С ней все хорошо. У нее была хорошая смерть.

— Никто не должен умирать в таком возрасте.

Вали не ответил, но легкая дрожь пробежала по его рукам. Бренна знала, что он борется со своим собственным горем; она понимала, что образ их дочери, которая сейчас держит на руках их первенца, поддерживал его. Ее горе было, по крайней мере в этом смысле, эгоистичным. Она хотела, чтобы Илва была с ними, здесь, в этом мире. Но когда она тосковала по ней, она будто затмевала для Вали представление об их детях, живущих в мире с богами.

— Прости меня. Сегодняшний день меня расстроил.

Он поцеловал ее в макушку.

— Через этот мир нужно пройти, Дева-защитница. Это просто точка в путешествии. Мы создали семью здесь, но здесь мы только путешественники. Только за пределами этого мира мы познаем покой и вечность. Только там наша семья будет снова полной.

Бренна оперлась Вали на грудь и посмотрела сверху вниз на его лицо. Такой любимый. Годы оставили на нем свои следы, образовав линии и складки, оставив седину в волосах и бороде, но он был так же ослепительно красив, как и всегда. Его любовь к ней пылала в его глазах так же горячо, как и прежде. Он всегда будет самым прекрасным существом в ее жизни.

— Я люблю тебя, Вали Грозовой Волк.

— И я тебя, Дева-защитница. — Ухмылка приподняла уголок его рта. — Сегодня вечером дети совсем рядом. Они спят?

Она огляделась. Хелла и Това лежали, прижавшись друг к другу, в нескольких футах от них, обе тихо похрапывали, спя безмятежным сном невинного детства. Агнар лежал, прислонившись к бревну, совершенно неподвижно. Хокон куда-то ушел. А Сольвейг спала с Магни.

— Они спят. — Она легла на спину и начала расстегивать свои бриджи.

Вали перекатился на бок и потянул шнуровку на ее нагруднике. Бренна выскользнула из своих бриджей и начала расстегивать его.

Когда он раздвинул ее ноги и вошел в нее, они оба тихо застонали. Бренна обхватила своего мужчину ногами и руками. Прожив двадцать лет в доме, полном детей, они хорошо научились любить друг друга в тишине.

Но их любовь была такой же горячей и необузданной, как и всегда.

13

Их народ основал Норшир и подружился с королем саксов больше чем десять лет назад. Магни и Сольвейг были в Меркурии всего однажды, пять лет назад. Магни помнил, какую красивую деревню построили их люди, а еще он помнил большой замок короля, который Астрид — друг семьи и жена этого короля, называла своим домом.

Магни помнил и долгое путешествие, и эффект, который оно оказало на его мать, которая гораздо увереннее чувствовала себя на земле, нежели в море.

Это путешествие, предпринятое в более сложных обстоятельствах, с меньшим количеством ресурсов, людьми, которые еще не отдохнули после предыдущего плавания, сказалось на ней тяжелее всего. В течение нескольких дней Ольга была настолько слаба, что не могла даже стоять. И все же ей как-то удавалось заботиться о других, даже если эта забота состояла в том, чтобы рассказать тем, кто остался здоров, как ухаживать за больными.

Переменчивая погода дважды захватывала их в свои тиски. Первый шторм швырял их из стороны в сторону, но ущерб был совсем небольшой. Второй шторм снес мачту со скейда и утащил с собой в море дюжину человек. Им удалось вернуть только троих.

В течение двух дней оставшиеся целыми скейды по очереди тянули пострадавший через море. Это сильно замедлило их продвижение, и если бы с небес обрушился еще один шторм, они, вероятно, погибли бы все.

Когда Англия показалась из-за туманного горизонта, раздался радостный хор усталых голосов. Их путешествие еще не закончилось — Меркурия была дальше на юг, и скалы на длинных участках береговой линии выходили к морю, — но они знали, что, по крайней мере, их не поглотит целиком Эгир, пьяный йотунн моря.

Магни направился к своей матери. Сольвейг села рядом с Ольгой, помогая ей набрать воды. Он попросил ее присмотреть за его матерью, когда она упала в обморок, и с тех пор Сольвейг почти не отходила от нее. Сама же Сольвейг скорее убила бы его, чем призналась в том, что под жестким панцирем воина в ней живет нежная душа.

Присев на корточки, Магни забрал у нее шкуру, чтобы помочь.

— Мама, мы скоро будем на берегу.

Она одарила его слабой улыбкой и отпила воду.

— Это хорошо. Мне очень хочется, чтобы земля снова стала твердой под ногами. Магни, ты слишком сильно беспокоишься обо мне. Я просто устала. Другие гораздо больнее, чем я. Проверь, как там маленький Яри.

Ее тело уже несколько дней не принимало пищу и большую часть выпитой воды, и сил было мало. Теперь скулы Ольги, казалось, прорезали лицо по бокам, а темные глаза глубоко запали. Она была более чем уставшей.

— Я пойду, — сказала Сольвейг и встала. — Посиди со своей матерью. Ты почти не отдыхал в последние несколько дней.

Магни оглянулся через плечо. Его отец стоял на корме, помогая отвязать буксирный трос и освободить поврежденный скейд. Три неповрежденных уже спустили паруса. Пришло время садиться на весла, и четвертый корабль снова мог идти своим ходом.

— Нет, останься с ней. Мне нужно грести, но перед этим я проверю, как там мальчик. — Он сжал руку матери. — Скоро мы будем на берегу.

Она кивнула и позволила своим глазам закрыться.

~оОо~

Норширская гавань была слишком мала, чтобы вместить четыре скейда. Так что они вытащили их на берег, на поросший тростником песчаный простор. На вершине холма вдоль берега высился густой лес, темный и зловещий. Магни вглядывался в его тени и напоминал себе, что здесь они не налетчики. Они были среди друзей. На этой земле для них не было бы никакой опасности.

Отец Магни поднял мать и отнес ее на берег на руках. Он тоже глубоко переживал за ее здоровье.

Многие из их большого отряда были слишком больны, изранены или утомлены, чтобы немедленно отправиться в дальний путь. День был на исходе, а до замка оставалось несколько часов пути, поэтому они стали разбивать лагерь.

Магни помогал разгружать корабли, когда его отец спустился из лагеря и окликнул его.

— Неподалеку есть небольшая деревня. Мы с Вали отправляемся туда за лошадьми и поедем верхом в замок. Я хочу, чтобы ты помог Бренне здесь. Людям нужно отдохнуть и поесть.

Сольвейг спрыгнула со скейда и встала рядом с Магни.

— Мы можем поохотиться. В здешнем лесу наверняка водится дичь.

Его отец кивнул.

— Да, олени, кабаны и мелкая дичь. Ничего похожего на наших зверей, но достаточно. И в миле от леса есть пресная вода — ручей, который впадает в море.

— Мы поймаем достаточно дичи, чтобы у наших людей были силы, отец, — ответил Магни.

— И присматривай за своей матерью. — Его отец положил руку на плечо Магни. — Проследи, чтобы она поела первой.

— Она не станет, — возразила Сольвейг. — Она не станет есть, пока не поедят дети и больные.

Все трое знали, что мать Магни будет держаться до последнего. Но Магни схватил отца за руку.

— Я позабочусь об этом. И я прослежу, чтобы она хорошо отдохнула. Я позабочусь о ней.

~оОо~

— Неужели мы должны соревноваться во всем? — Магни схватил оленя за рога и взвалил себе на спину.

Сольвейг пристально посмотрела на него.

— Ты тоже ведешь счет.

Их отцы отправились в замок, чтобы сообщить королю о своем прибытии, а Магни и Сольвейг собрали отряд и отправились в лес за едой и водой. Они взяли тех, кто запомнил землю и не мог бы заблудиться.

— Но я не сержусь, когда ты превосходишь меня.

Всю свою жизнь они соперничали друг с другом. Или, скорее, сравнивали себя друг с другом. Когда они были маленькими, Магни, младший, не столько соперничал с Сольвейг, сколько бегал за ней. Но потом он превратился в мужчину, и время их рождения перестало иметь большое значение. Сольвейг же стала соперничать всерьез. Ей не нравилось, что он становится больше и сильнее ее.

Но он был мужчиной, а она — женщиной. Вряд ли его можно было винить за правду об их телах.

Сольвейг не принимала этого. За то короткое время, что прошло с тех пор, как они стали парой, она, казалось, стала особенно дорожить преимуществами, которые у нее были, — например, своим мастерством владения луком.

Магни бросил тело оленя на носилки, на которых уже лежала часть этого же оленя, молодой кабан и несколько более мелких животных. Этого было недостаточно, но кое-кто из их отряда громко топал в лесу, распугав большую часть дичи. Магни уставился на кучу мертвых животных и подумал о том, чтобы отослать неуклюжих охотников обратно с носилками и позволить более опытным следопытам продвинуться дальше в лес.

— Ты не победил, — проворчала Сольвейг, отвлекая его. — У меня есть еще.

Он повернулся к ней и взял ее за руку.

— Твой барсук и пять белок против кабана и оленя. Я думаю, что кабан должен считаться за несколько белок. А олень — еще больше.

— Меньшие цели требуют большего мастерства.

— Более крупная добыча кормит больше людей. Вот почему мы охотимся, да?

Ее глаза опасно сузились, и Магни понял, что возразить ей нечего. Он улыбнулся и притянул Сольвейг к себе.

— Из нас двоих ты стреляешь лучше. Я не чувствую угрозы себе в том, чтобы признать это. Я собираюсь отправить носилки обратно. Ты, я и Фроде можем идти дальше — тихо — и найти еще дичь. Я сомневаюсь, что мы поймаем еще одного крупного зверя после всей этой беготни, но мы могли бы убить больше мелких, если будем внимательны. Маленькие зверьки — твоя специальность.

— Ты меня дразнишь. — Но выражение ее глаз смягчилось, и на ее суровом лице появилась улыбка.

— Только потому, что ты такая свирепая, а ведь мы не сражаемся. Пойдешь охотиться со мной, чтобы мы могли накормить наш народ?

Он не хотел отчитывать ее, но Сольвейг явно смутилась. Ее щеки даже порозовели от стыда.

Магни поцеловал ее.

— Пойдем. Если насчитаешь больше убийств, чем я, когда мы вернемся в лагерь, я отпраздную твою победу сегодня вечером между твоих бедер.

Она улыбнулась.

— А если ты вдруг выиграешь?

— То же самое. Доставить тебе удовольствие — самая большая награда, которую я могу себе представить.

~оОо~

В тот вечер они хорошо поели, и отряд улегся на отдых с достаточно полными желудками и достаточно промоченным глотками, чтобы чувствовать себя комфортно. Их отцы не вернулись, но они и не ждали возвращения до утра.

На следующее утро, ближе к рассвету, Магни проснулся оттого, что Сольвейг выскользнула из его объятий. Воздух был тяжелым от влаги; над землей и над спящими людьми стелился туман, такой густой, что его приходилось смахивать с лица.

— Сольвейг?

Она завязала шнурки на бриджах и накинула поверх них тунику.

— Мама вот-вот встанет, — прошептала она, натягивая ботинок. — Хочу помочь ей разжечь огонь.

Магни посмотрел на свою собственную мать. За вечер Ольга немного пришла в себя и, казалось, все еще пребывала в приятном состоянии покоя, но он наклонился поближе и понаблюдал, чтобы убедиться, что она дышит. Она дышала, и он тоже вздохнул.

— Сольвейг, подожди.

Она уже была в обуви и подобрала меховую накидку, чтобы накинуть на плечи. Ее косы расплелись за ночь, вероятно, пока они занимались любовью, и длинные распущенные пряди обрамляли лицо.

Магни не был готов расстаться с ней на целый день. Именно ночью, когда они делили меха, и утром, перед тем как сбросить их, он как никогда чувствовал, что Сольвейг принадлежит ему. Она снимала щит, она сбрасывала с себя бремя величия, которого, как она чувствовала, должна была достичь, она забывала, что была Девой-защитницей и дочерью двух легенд. В тишине, когда их тела были обнажены, она была только Сольвейг — и только его.

Но как только она оказывалась на виду у других, между ними сразу появлялось расстояние. Даже когда он обнимал ее, он чувствовал разницу. Когда всходило солнце, ее разум начинал кружиться, подвергая сомнению каждое прикосновение.

Он терял ее каждый день и возвращал каждую ночь.

Теперь, все еще лежа на земле, когда Сольвейг стояла над ним, ожидая объяснений, он просто поднял руки.

Она рассматривала его, уперев руки в бока.

— Есть вещи, которые нужно сделать.

— Еще не совсем рассвело. В лагере тихо. Останься со мной еще на мгновение.

— Я всего лишь иду к огню. Ты будешь видеть меня.

Магни поднял руки и больше ничего не сказал. Наконец, она сдалась и снова улеглась, чтобы уютно устроиться в кольце его рук.

— Это глупо, — пробормотала она, но расслабилась в его объятиях и позволила своим пальцам поиграть с его распущенными волосами.

— Тсс. Будь моей еще какое-то время. — Магни прижал ее к себе и перекатился на нее, устраивая свои ноги между ее ног. Она не протестовала, ни тогда, ни когда он просунул руку ей под тунику и нащупал ее грудь.

— Ох, — выдохнула она, когда ее сосок напрягся под его пальцами. — Магни...

— Скажи мне, чего ты хочешь от меня, Дева-защитница, — пробормотал он, слегка проводя языком по ее приоткрытым губам.

Она оттолкнула его.

— Мой отец называет мою мать Девой-защитницей.

— Она и есть. И ты тоже. Ты бы хотела, чтобы я этого не делал? Мне показалось, что это слово тебе подходит.

Она нахмурилась.

— Я не знаю.

— Есть много других имен, которыми я мог бы называть тебя. — Он задрал ее тунику и обнажил грудь. — Красивая. — Поцелуй между грудей. — Свирепая. — Еще один поцелуй в месте, где плечо переходило в шею. — Любимая. — Чуть выше соска. — Воин. — Сосок.

Магни водил языком вокруг твердого кончика, пока ее спина не выгнулась дугой.

— Подруга. — Его губы нашли другой сосок. — Моя.

— Ты сбиваешь меня с толку, — простонала она. — Твои прикосновения, твои слова. Я не могу думать, когда я так близко к тебе

— Хорошо. Ты слишком много думаешь. Ты всегда слишком много думала. Пусть твой разум успокоится, Сольвейг. Поверь мне. Люби меня. Почувствуй. — Он просунул руку ей под бриджи. — Скажи, чего ты хочешь от меня.

— Не присваивай меня целиком, — взмолилась она и притянула его к себе.

~оОо~

Солнце еще не поднялось над горизонтом, когда вернулись их отцы, причем с большим отрядом. Король и королева ехали вместе с ними, а за ними следовали повозки и лошади, чтобы помочь посетителям добраться до замка.

Астрид, королева, была одной из их народа, близким другом его родителей, а также Сольвейг. Он много раз слышал истории об Эстландии и о первых годах правления своего отца в Гетланде. Но Астрид уехала из Гетланда, когда он был совсем маленьким, и с тех пор он видел ее всего несколько раз. Магни почти не помнил ее и не испытывал к ней сильной привязанности.

Но ему нравилось видеть радость родителей. С тех пор как они вернулись домой и обнаружили, что он захвачен, его отец и родители Сольвейг были мрачны в самые спокойные моменты, а в остальное время пылали черной яростью. Трудное путешествие, увеличившее потери, только ухудшило их настроение, и вспыльчивость лидеров передавалась и другим людям.

Было приятно снова видеть, как они улыбаются.

Вдали от дома им предстояла долгая зима, но если они смогут вернуться летом отдохнувшими и восстановившимися, с войсками Меркурии за спиной — да, тогда они смогут свергнуть узурпатора Толлака и восстановят порядок.

— Интересно, какая здесь зима, — задумчиво произнесла Сольвейг, подходя и становясь рядом с ним. Должно быть, в ее беспокойном разуме проносились похожие мысли.

Он взял ее за руку и переплел их пальцы. Прежде чем он успел ответить, это сделала Астрид. Магни не думал, что они находятся в пределах слышимости, но она повернулась, улыбнулась и направилась в их сторону. На ней было элегантное платье из плотной ткани, но поверх него что-то вроде кожаного нагрудника, слишком мягкого, чтобы быть доспехом. Когда она направилась к ним, юбка разошлась посередине, и он увидел, что на ней были бриджи и кожаные сапоги.

Сольвейг, казалось, особенно интересовала ее одежда, и она смотрела на ее ноги, даже когда Астрид уже встала перед ними.

— Серая, — ответила она на размышления Сольвейг. — И мокрая. Зелень увядает, и часто идут дожди. Местные думают, что здесь холодно, но это не так. И здесь не так много снега или льда. Мы украшаем замок и часто устраиваем пиры, чтобы отогнать тоску. И тепло возвращается быстрее и сохраняется дольше, чем на Севере.

Она произносила их слова, но они звучали странно. У нее появился акцент, которого Магни никогда раньше не слышал.

Взглянув на их соединенные руки, она протянула свои им обоим.

— Пойдемте. У нас есть лошади, на которых вы сможете покататься, и замок, готовясь отпраздновать ваше прибытие. Это радость, что вы здесь!

~оОо~

Магни бывал время в этом замке, но его разум, казалось, отбросил эти воспоминания как слишком фантастические. Хотя он ходил в набеги вот уже четыре года, и они побеждали других королей, они никогда не захватывали замки, и он никогда не бывал внутри.

Он не мог понять, зачем кому-то понадобилось строить такую штуку. Замок короля Леофрика был огромен, и почти каждое помещение, по которому они проходили, казалось пустым, или почти таким, если бы не мебель и украшения. Все комнаты, даже коридоры, были украшены предметами, установленными на столбах или свисающими со стен. Оружие, ткани, изображения в золотых рамах, фигуры, вырезанные из камня, — все это, казалось, не имело иного назначения, кроме как быть увиденным. Мебель была массивной и тяжелой, из блестящего темного дерева и полированного металла. Стены, пол, потолки были выложены из камня. Несмотря на ткани на стенах и драпировки на потолке, каждая комната была наполнена холодом и эхом.

Идя рядом с ним, Сольвейг казалась очарованной. Она тоже бывала здесь раньше, но воспоминания тоже не запечатлелись в ее сознании. Когда они проходили мимо комнаты, которая открывалась в просторный коридор, она отделилась от их группы и подошла, чтобы встать перед висящим на стене изображением. На ней был изображен мужчина, задрапированный в цветные шелка, с золотым кругом вокруг головы. Другой мужчина, одетый попроще, целовал его в щеку.

— Это их бог? — спросила она, протягивая руку, чтобы обвести пальцем золотой круг. Убрав руку, она потерла кончики пальцев друг о друга. — На ощупь это похоже на золото.

Магни тоже прикоснулся. Блестящий круг вокруг головы мужчины был гладким и прохладным, как металл.

Он отдернул руку, чувствуя себя виноватым, когда к ним подошел муж Астрид, Леофрик, король Меркурии.

— Тебе нравится? — Леофрик бегло говорил на их языке. Магни, напротив, знал всего несколько слов на английском языке. Разговаривать здесь с кем-либо, кроме Астрид, Леофрика или их детей, было почти невозможно. Среди них всех его отец лучше всех владел языком этого места; Магни старался держаться достаточно близко к отцу, чтобы не чувствовать себя потерянным.

— Это твой бог? — спросила Сольвейг короля с дерзкой уверенностью. У здешних людей были свои правила общения, но Леофрик вел себя так, словно его не волновало, соблюдают ли их «северяне».

— Это Его сын, — ответил король. — Наш Христос, который еще и Господь.

Магни бросил взгляд на Сольвейг, которая выглядела такой же растерянной, как и он. Леофрик рассмеялся.

— Астрид тоже этого не понимала. Это не предназначено для того, чтобы быть понятым. Это нечто такое, что можно познать, не понимая. Просто принять.

Сольвейг фыркнула.

— Знания без понимания — это для дураков и детей.

Король улыбнулся ей.

— Вы, женщины Севера, свирепые создания. Могу я спросить — есть ли у вас доказательства подвигов всех ваших богов? Ты знаешь или веришь?

Сольвейг моргнула, глядя на него, и захлопнула рот. Затем ей, казалось, пришла в голову идея, и она уперла руки в бока.

— Наши боги спускались сюда и позволяли нам увидеть их. Они ходят среди нас, когда пожелают. Они говорят с нами, пируют и сражаются вместе с нами. Так что да, мы знаем.

Повернувшись обратно к изображению на стене, Леофрик сказал:

— Как и этот мужчина. Бог приходил к нам. Он ходил среди нас много лет. Он превратился из младенца в мужчину и все это время жил как один из нас. Он знал нас — наши слабости и грехи, а также наши сильные стороны и нашу доброту. Затем Он позволил нам убить Его, чтобы мы могли увидеть себя такими, какие мы есть на самом деле, и чтобы мы могли увидеть глубину Его любви к нам в этой жертве, и Он омыл нас от наших грехов.

— Ты убил своего бога? И все же ты жив? — спросил Магни, не зная, впечатляться или наполняться презрением.

А вот Сольвейг, похоже, не была сконфужена. Она рассмеялась.

— Твой бог слаб, раз позволил предательству жить дальше. В этом нет никакой чести! Это то, чему ты поклоняешься?

— В прощении есть великая честь, Сольвейг. Простить великую обиду — значит проявить великую силу.

Позволив себе громко щелкнуть зубами в качестве комментария, Сольвейг больше ничего не сказала. Но внимание Магни приковала вторая фигура на картинке.

— Кто тот мужчина, который целует его?

— Это Иуда Искариот, человек, который выдал Христа его врагам в обмен на тридцать сребреников. Картина называется «Предательство Иуды».

— И вы почитаете такого червя картинками на своих стенах? Христиане — fårskallar. — Сольвейг скорчила гримасу, словно попробовала что-то отвратительное, и взмахнула рукой, отметая саму идею христианства.

— Прости меня. Я не понимаю этого слова. For-skall-ar?

— Это значит идиоты, — ответила Астрид, входя со своей младшей дочерью Эбби на бедре. — Или, что более близко по смыслу — «овечьи головы». Ты споришь с нашими друзьями, муж мой?

Леофрик забрал девочку у ее матери.

— Нет, любовь моя. Мы обсуждаем различия в наших убеждениях.

Астрид рассмотрела маленькое изображение и скорчила гримасу, мало чем отличающуюся от той, что была у Сольвейг.

— Иуда. Предатель. Он покончил с собой после того, как Христос был распят.

Магни начинали надоедать разговоры о христианах и их боге, но Сольвейг казалась по-настоящему встревоженной, даже разгневанной этим изображением.

— Предатель и к тому же трус. И вот он целует вашего бога, — сказала она. — Зачем создавать такую вещь? Почему бы не показать его мертвым? Зачем вообще его показывать?

— Иуда предал его этим поцелуем.

Астрид взяла Сольвейг за руку и повела ее через комнату к изображению на другой стене. Магни последовал за ними, и Астрид показала им картину, на которой был изображен повешенный.

— У христиан тоже есть месть, Сольвейг. Иуда сейчас в Аду, который очень похож на наш Хельхейм. Он будет вечно страдать как самоубийца и предатель. Есть предел даже прощению этого Бога.

Сольвейг усмехнулась.

— Теперь ты веришь в этого бога?

Она знала Астрид еще хуже, чем Магни, но вопрос об убеждениях был явно важен для нее. Магни попытался понять почему.

Он так напряженно думал, что поймал себя на том, что, прищурившись, смотрит на нее.

Астрид спокойно ответила:

— Я люблю наших богов, Сольвейг. Я их знаю. Но Бога Меркурии я тоже знаю. Вы увидите — когда мы скоро посетим Норшир. Все боги живут там вместе. — Она обняла Сольвейг за плечи. — Пойдем. Я пришла, чтобы показать вам ваши комнаты. Сегодня вечером мы пируем, но у вас есть время отдохнуть и подкрепиться.

Она остановилась и оглядела Магни.

— Одна комната или две?

— Одна, — ответил Магни.

— Две, — одновременно ответила Сольвейг.

Астрид искоса посмотрела на Магни, а затем на Сольвейг. Пожала плечами.

— Тогда две комнаты. И спи, где пожелаешь.

Магни держался в стороне, пока женщины шли по коридору. Две комнаты, хотя они спали вместе каждую ночь. И снова Сольвейг отстраняется от него без всякой видимой причины. Даже когда они держались за руки, ей удавалось помещать между ними стену.

Король Меркурии стоял и ждал его, маленькая дочка засыпала у него на плече.

— Из свирепых женщин получаются лучшие жены, юный Магни Лейфссон. Они стоят затраченных усилий. В этом я могу тебя заверить.

Английский король рассказывал ему о женщинах его же собственного народа. Чувствуя себя униженным и оскорбленным, Магни смог ответить только коротким кивком.

14

— Я дам тебе свежую одежду — не уверена, что у нас найдется кожаная, но по крайней мере туники есть. И пришлю кого-нибудь почистить твою одежду, пока ты будешь мыться.

Пока Астрид говорила, Сольвейг бродила по комнате. Так много места только для себя, и так... мягко. Когда она приезжала со своими родителями в Меркурию несколько лет назад, она и Хокон делили комнату, соединенную с комнатой родителей. Она не помнила, чтобы там было так много подушек и драпировок.

Сольвейг верила, что мягкость, которую эти люди создавали в своем мире, делала мягкими и их самих. Она все еще верила в это. Оказаться здесь, бездомной, окруженной английской роскошью, и искать помощи этого народа, потому что ее собственный народ недостаточно силен… Сольвейг сжала кулаки. Ей хотелось побыть одной, но она не знала, куда можно убежать.

Магни обидело то, что она хотела иметь собственную комнату; она видела это ясно и остро чувствовала. Но в голове Сольвейг сейчас кружились беспокойные, тревожные мысли. Она чувствовала злость, обиду, потрясение и трепет, и все это еще не имело смысла. Магни сказал ей, что она слишком много думает, но если она сейчас думает слишком много, то это потому, что мысли кружатся в голове хороводов. Она не понимала, почему, но ей хотелось скрыться, спрятаться от всего родного, что ее окружало. Вот только тут, в месте, которое не было ее домом, ей некуда было бежать.

Она повернулась и поглядела на Астрид — хорошего друга своих родителей, но женщину, которую она сама знала плохо. В легендах говорилось, что она была великой воительницей. Легенды говорили, что она была схвачена меркурианским королем, что ее ужасно пытали, но она приручила этого мужчину и эту землю и стала их королевой. Сольвейг могла видеть правду в этих историях, просто взглянув на Астрид. Она вела себя привычно, и выражение ее лица, хотя и доброе, имело черты, узнаваемые Сольвейг — как будто между ее плотью и костью имелся слой, выкованный из стали.

Шрамы, бледные и расплывшиеся от времени, покрывали ее лицо, горло и грудь. Шрамы — следы и сражений, и жестокости.

И все же она простила короля и вышла замуж за его сына. Она родила ему четверых детей. Сольвейг чувствовала такое же беспокойство при мысли об этом, как и при виде картин христианского предателя. Все это прощение приводило в замешательство. Предательство должно караться местью. Если Астрид была воином, которым она себя называла, почему она отказалась от мести ради прощения?

Она изучала шрамы Астрид, и королева, похоже, не возражала против ее пристального внимания. Через некоторое время внимание Сольвейг отвлеклось на другое. Израненное шрамами тело Астрид было скрыто красивыми тканями — блестящими шелками насыщенного синего цвета, которые в некоторых местах, казалось, сливались с ее телом, а в других растекались, как вода. Ее платье было отделано блестящими серебристыми нитями, а на нити были нанизаны маленькие переливающиеся драгоценные камни.

Несмотря на все презрение к мягкости английского мира, у Сольвейг тоже были слабости. Ей нравились красивые одежды и безделушки, и она старалась, когда не совершала набегов, выглядеть как можно красивее — не для того, чтобы привлечь мужчин, а потому, что это заставляло ее чувствовать другую силу.

С тех пор, как она была маленькой, ее отец возвращался из набегов с кожаным мешочком, наполненным блестящими вещами — специально для нее. Когда торговые корабли прибывали в Карлсу, она просила у отца шелка и драгоценности. А позже стала покупать все сама.

И вот теперь она бессознательно протянула руку, желая прикоснуться к драгоценным камням, сверкающим на рукаве Астрид. Увидев, что намеревается сделать ее рука, Сольвейг тут же смущенно опустила ее.

Но Астрид заметила и подошла ближе, протягивая руку.

— Хранитель гардероба давно научился шить платья, которые мне нравятся. Они свободны, так что я смогу в них сражаться, если понадобится. Другие женщины страны тоже стали носить такие. Поскольку ты останешься здесь на зиму, я отведу тебя к нему, и мы попросим его сделать для тебя что-нибудь, если хочешь.

Сольвейг погладила гладкий рукав наряда Астрид и позволила пальцам поиграть с мерцающими нитями на ее запястье.

— Сольвейг? Хочешь такие платья, как у меня? Мы можем сделать и одежду из кожи. Это твой дом до лета, поэтому я хочу, чтобы тебе было комфортно.

Это был не их дом. Они были изгнанниками. Бездомными. Пока они не смогут вернуть себе украденную у них землю, они будут беженцами в этом странном месте. Никогда еще Сольвейг не чувствовала себя такой лишенной корней. Она встретилась взглядом с королевой.

— Ты будешь сражаться за нас летом?

Глаза Астрид светились убежденностью.

— Мы обсудим этот вопрос уже скоро. Но что бы Леофрик ни решил по поводу королевства, я отвечу за себя: я буду сражаться за вас. Ты уже спрашивала меня, поклоняюсь ли я христианскому богу. То, что я думаю о богах, теперь сложно. Но я думаю, что на самом деле тебя интересовало, кто я. Я — Астрид с Севера, и я буду сражаться вместе со своим народом.

В ее голосе звучала страсть воина, и встревоженный разум Сольвейг начал успокаиваться. Она кивнула и позволила своей руке соскользнуть с шелкового рукава Астрид.

— Могу я... — спросила она, а затем остановилась, удивленная тем, что заговорила.

— Да?

Что она хотела сказать? Сольвейг провела большим пальцем по кончикам пальцев, все еще ощущая следы шелка и серебра.

— Может, у тебя есть... есть платье, которое я могла бы надеть сегодня вечером?

Как только эта мысль нашла свое место в разуме, Сольвейг остро почувствовала ее. Она хотела избавиться от кожаной одежды, которую носила неделями, в которой сражалась, проливала кровь и плавала под парусом. Ей хотелось раздеться догола и искупаться, а еще она хотела надеть что-нибудь красивое. В этом месте, где она была беспомощна, она не хотела думать о битве, где была слишком слаба, чтобы победить.

В этом месте, таком далеком от мира, который она знала, так далеко от богов, которые благоволили ее родителям и ждали, когда она станет достойной, она хотела быть красивой.

Она хотела, чтобы Магни считал ее красивой.

Королева Меркурии улыбнулась.

— Пойдем. Ты выше меня, и твоя грудь пышнее, но я думаю, мы сможем найти что-нибудь в моем гардеробе. После я пришлю девушку, чтобы она помогла тебе принять ванну и одеться. С платьями может быть трудно справиться без посторонней помощи, пока не привыкнешь.

~оОо~

Платье, которое она выбрала, было зеленым, насыщенного цвета глубокой, неподвижной воды. Такого зеленого она никогда раньше не видела в одежде. Крошечные прозрачные кристаллы сверкали на груди и образовывали узоры на юбке. Астрид сказала ей, что это зимнее платье, которое она надевала на праздник, но Сольвейг было все равно. Оно шнуровалось сзади и идеально сидело. Было еще нижнее платье золотого цвета, но оно было слишком облегающим, поэтому она надела другое, черное. Юбка не волочилась по земле, как это было бы у Астрид, и не была разрезана впереди, как у многих платьев Астрид, но Сольвейг нравились крошечные черные туфельки с лентами, которые обвивались вокруг лодыжек, и ей нравилось, что они выглядывали так, что она могла видеть их при каждом шаге.

«Девушка», которая помогла ей, на самом деле была женщиной, значительно старше Сольвейг. Оди была милой и сделала больше, чем просто помогла ей умыться и одеться. Она сделала Сольвейг и прическу, скрутив волосы в локоны и закрепив драгоценными камнями. Она знала некоторые слова их языка, и им удалось завязать что-то вроде беседы. Сольвейг она очень нравилась.

В комнате стояло высокое зеркало, и Сольвейг не узнала себя. Она словно превратилась в прекрасную леди. Она чувствовала себя красивой.

И она чувствовала себя сильной в этой одежде. В шелковых туфлях и сверкающих драгоценностях, с мечом и щитом, висящими на стене, она чувствовала, как сквозь нее проходит волнующая сила.

Оди помогла ей найти дорогу в зал, где они собирались ужинать. Магни стоял в холле вместе с их семьями и друзьями. Он тоже умылся и оделся. На нем была темная кожаная одежда, которая блестела. Его золотистые волосы тоже блестели. Он завязал часть волос сзади, как часто делал перед битвой; ей нравился такой вид. Живот Сольвейг дернулся, и ее лоно сжалось. Он стоял там, как сам Тор у дверей в большой зал Валгаллы.

Не все люди, приплывшие в Меркурию, были приглашены на пир в этот зал. Только лидеры, их семьи и их близкие советники. Остальные тоже пировали, но у костра в лагере, который разбили на территории замка.

Их родители, братья и сестры Сольвейг и еще несколько человек стояли у входа в зал. Все были умыты и одеты для празднования. Мужчины были одеты в чистую и отполированную кожу, как и Магни. Однако из всех женщин только Сольвейг выбрала такой изысканный костюм женщин этого мира. Ее мать и Ольга были одеты в гораздо более простые платья, как и Това с Хеллой.

Она хотела отличаться от себя обычной, но теперь при виде остальных, часть силы, которую Сольвейг ощущала в этой одежде, испарилась.

Но вот к ней подошел Магни. Она не видела его с тех пор, как они стояли в комнате и спорили с королем о его боге. Он был расстроен, когда они расстались, хотя и не выразил этого прямо.

Теперь, расплываясь в улыбке, он пересек комнату.

— Ты подобна Фрейе, пришедшей, чтобы ходить среди нас в изяществе и красоте.

Она улыбнулась; она тоже считала его богом.

Он положил руку ей на талию. В этом прикосновении чувствовалось обладание, и это заставило разум Сольвейг зашуметь, но она подавила этот шум и встретилась с ним взглядом.

— Ты больше не сердишься?

— Я и не сердился, Сольвейг. Я в замешательстве. Но мы можем поговорить об этом позже. — Он взял ее за руку и повел к широкому дверному проему, где стояли два стражника в одинаковых доспехах.

Мужчина, стоявший рядом с их родителями, подошел к двери, и Сольвейг поняла, что это Бьярке, один из тех, кто помог заселить Норшир и который теперь был дворянином этого мира. Под руку с ним шла женщина; Сольвейг тоже помнила ее — его жена. Они были из Карлсы.

— Как некоторые из вас знают, — сказал Бьярке, — в этом мире есть свои собственные ритуалы. Они отличаются от наших, но здесь не менее важны. Будет звучать музыка, и зал встанет, когда мы будем проходить мимо. Для нас уже накрыт стол. Было бы лучше всего войти в зал в порядке очереди: Леиф, Ольга, Вали и Бренна сразу за мной, их дети следуют за ними, а остальные — после.

Сольвейг помнила кое-что из этого по своему предыдущему визиту в Меркурию. Она вспомнила зал и пир среди людей в изысканных одеждах. Она вспомнила странную музыку и танцы. Она помнила, как люди пялились на нее. Много людей.

Позади Сольвейг Ульв усмехнулся и захромал назад, как будто собирался уйти.

— Я не хочу участвовать в их спектаклях. Этот мир состоит из дураков и овец.

— И воинов тоже, — добавил Магни. — Воинов, чьи сильные руки нам нужны.

— Астрид хотела бы, чтобы ты был с нами, Ульв, — сказал Леиф. — Я хочу, чтобы ты был с нами. Я обязан тебе жизнью Ольги.

— Мы все в долгу перед тобой, — добавила мать Сольвейг. — И Турид, и ее сыновья. Ты спас наших детей. Вы спасли нас от поражения и засады в Гетланде. Ты дал нам шанс подготовить нашу месть. Этот пир — празднование этого шанса. — Она подошла к нему и положила руку ему на плечо. — Этой зимой мы узнаем, кого именно мы просим сражаться вместе с нами. Мы увидим их в их ритуалах так же часто, как и во всем остальном.

Ульв несколько секунд рассматривал мать Сольвейг. Наконец, он кивнул. Все они выстроились в соответствии с инструкциями Бьярке и двинулись в холл.

~оОо~

Как и прежде, после трапезы были танцы. Пока они ели, тоже играла музыка, и Сольвейг это не нравилось. Звуки извлекали, царапая тугие струны палочками или пощипывая их, и от этого у нее напрягался затылок. Были еще маленькие дудочки и барабаны, больше похожие на инструменты из дома, и они ей нравились больше, но струнные, похоже, нравились меркурианцам.

Но после трапезы пришли слуги и убрали со столов, а затем отодвинули их в сторону. Леофрик свел свою жену вниз с помоста в центр зала. Зазвучал тяжелый барабанный бой, который Сольвейг узнала, и король с королевой протянули руки к родителям Сольвейг, Леифу и Ольге и всей их компании. Бьярке с женой и другие норширские поселенцы, присутствовавшие на пиру, тоже поднялись.

Магни протянул руку, и Сольвейг сжала ее. Они присоединились к своим людям в центре комнаты, образовав круг. Это были музыка и танцы, которые она знала.

Остальные наблюдали, как их люди двигались по кругу в ритме, заданном барабаном. К ним присоединилась труба, добавив более легкий, более сложный узор — странный, но не неприятный. Сольвейг повернулась лицом кпереди и снова взяла за руку Магни и своего отца, затем, в нужный момент, снова развернулась в круг. Ее шелковые юбки развевались вокруг ног.

Из-за маленьких туфель ее ноги на каменном полу чувствовали себя странно. Как будто на ней вообще не было обуви. На следующем повороте она поскользнулась, совсем чуть-чуть, но Магни вырвался из хватки жены Бьярке и положил руку на поясницу Сольвейг, поддерживая ее. Ненужный жест, но милый. Чувствуя легкость и раскованность, она улыбнулась ему и снова продолжила танец.

Через некоторое время они разомкнули круг, и жители Меркурии станцевали танец людей Севера. Они знали движения так же хорошо, как Сольвейг и люди ее народа, как будто подобные танцы были такой же частью их жизни, как странная музыка, которая играла во время ужина. Сольвейг обнаружила, что улыбается, а потом и смеется, танцуя.

Но затем снова зазвучала странная струнная мелодия, и кольцо танцующих распалось и сошлось в какую-то странную фигуру. Сольвейг отпустила Магни и своего отца и отступила назад, к стене зала. Она не знала ни этой музыки, ни этой манеры двигаться. Остро ощущая свое несоответствие, она отвернулась, ища взглядом хоть что-то из их мира — что-то, чего она здесь не могла найти.

Магни последовал за ней; она почувствовала, как его пальцы поймали ее руку, прежде чем он поравнялся с ней.

— Не убегай, Сольвейг. Не от меня.

Она повернулась к нему лицом, позволяя держать себя за руку.

— Здесь некуда бежать. Куда бы я пошла?

Не говоря ни слова, он вывел ее из зала. Двое охранников, стоявших по обе стороны широкого прохода, вообще не обратили на них внимания. Казалось, они даже не моргали.

Отойдя на некоторое расстояние от странной музыки и толпы людей, Сольвейг снова успокоилась. В относительной тишине и уединении Магни взял ее за другую руку. Они стояли лицом друг к другу, сцепив руки.

— Выйди за меня замуж здесь, — сказал он.

Сольвейг почувствовала, как у нее в буквальном смысле отвисла челюсть. Пока ее ошеломленный разум пытался снова научить ее говорить, Магни продолжил:

— Ты говоришь, что хочешь сначала написать свою историю. Сольвейг, твою историю написали еще до того, как ты родилась. Ты — дитя Ока Бога и Грозового Волка. Ты родилась в день солнцестояния с поцелуем самого Солнца на плече. Ты великая Дева-защитница, зеркало своей матери, и за тобой видны горы тел убитых тобой врагов. Тебе суждено стать моей женой, женой сына Леифа, и однажды мы вместе объединим наши земли. Разве ты не слышишь эти истории? Ты не слушаешь? Твоя история уже рассказывается людьми, и все, что ты делаешь, только дополняет ее. Твоя история будет рассказываться еще долго после того, как ты окажешься в Валгалле. Ты уже стала легендой.

И все же ее разум не мог подобрать слов. Все, что говорил Магни, было правдой. Конечно, она слышала эти истории. Именно они так глубоко врезались в ее сердце и душу, заставили ее почувствовать, что она намного меньше, чем должна была бы быть. Магни, как никто другой, должен это знать. Он должен заглянуть в нее, как он часто делал, и понять. Вместо этого он вытащил наружу то, что делало ее слабой, и сказал, что из этого нужно черпать силы.

Возможно, он вообще ее не знал. И он хотел жениться на ней? В этом странном месте, сейчас, когда были изгнанниками?

Покачав головой, Сольвейг высвободилась и направилась прочь, стараясь идти, но бежать.

Куда идти? В комнату, которую она теперь занимает, решила она. Если удастся ее найти.

Она прошла уже далеко по широкому коридору, прежде чем Магни схватил ее за руку и повернул к себе. Она не слышала, как он догнал ее.

— Сольвейг.

Они стояли перед комнатой, которую она считала комнатой Иуды, где ранее днем она спорила с королем. В этом Сольвейг увидела знак, ведь ее переполняли чувство предательства и смятение. Она снова вырвала свою руку из хватки Магни, но вместо того, чтобы убежать, шагнула в темную комнату. Она нашла нужные слова.

— Я знаю эти истории! Я слышу их все время, в шепоте и в песнях. Их рассказывают у костров пьяными от медовухи голосами. Я — дитя легенд. Я стану женой ярла — возможно, короля. Я — зеркало своей матери. Я — солнце своего отца. Я — твоя женщина. Но кто я без вас? Я сама? Я никогда не стану такой великой, как Бренна Око Бога. Я могу быть только ее отражением. Я никогда не буду такой сильной, как Вали Грозовой Волк. Я могу только удачно выйти замуж и расширить его владения. Я никогда не стану мудрой и доброй, как ярл Леиф или Магни Леифссон. — В порыве ярости она разорвала рукав своего роскошного платья и обнажила метку, с которой родилась, — темно-розовую, но бледную, в форме лучистого солнца. — Сама Сунна благоволила мне, и все же я не что иное, как бледное отражение окружающего меня величия.

В глазах Магни были печаль и разочарование, и что-то еще — жалость, подумала она. Когда он шагнул к ней, она оттолкнула его.

— Мне не нужна твоя жалость!

— И я тебя не жалею! — Он снова подошел ближе, дернул вверх разорванный рукав ее платья. — Сольвейг, мне тебя не жаль. Ты сама жалеешь себя, и слишком сильно!

Разозлившись, она замахнулась. Он поймал занесенный кулак прежде, чем Сольвейг успела нанести удар, его рука болезненно сжала ее руку. Он не отпустил ее. Вместо этого другой рукой он обнял ее за талию, как будто они собирались танцевать меркурианский танец, а затем толкнул ее назад, чтобы она уперлась спиной в каменную стену. Картина, изображающая Иуду, целующего христианского бога, оказалась в нескольких дюймах от них.

— Ты жалеешь себя. Ты настолько поглощена тем, чего не достигла, что не готова видеть то, что у тебя есть. Ты убегаешь и прячешься, потому что не хочешь, чтобы на тебя смотрели, но если на тебя и смотрят, то не осуждают тебя. Тобой восхищаются. И наблюдают не для того, чтобы увидеть твои неудачи, а для того, чтобы стать свидетелями твоих побед. Почему не видишь эту очевидную истину? Люди говорят, что ты — зеркало своей матери, потому что ты так похожа на нее! Они видят в тебе тот же свет величия. Они говорят, что ты — солнце своего отца, потому что они видят его великую любовь к тебе и видят, как ты даешь этот свет миру. Сольвейг! Как ты можешь быть такой великолепной и одновременно такой мелочной?

И снова Сольвейг потеряла дар речи. Она могла только разинуть рот, глядя в лицо Магни — красное и разъяренное, каким она никогда не видела его раньше. Мелочной? Он назвал ее мелочной?

Ее разум разбился вдребезги и завопил. Из горла вырвался нечленораздельный крик, Сольвейг вырвалась из объятий Магни, оттолкнула его и побежала.

На сей раз он дал ей уйти.

~оОо~

Всего несколько неверных поворотов — и она нашла выделенную ей комнату, а, войдя, захлопнула за собой дверь.

Но и здесь невозможно было найти покой. В лесах Севера, дома, она могла бы слиться с миром и другими людьми. С испачканными руками, прижавшись спиной к дереву, окруженная жизнью, она могла бы найти свой мир, свое место.

Эта комната была обставлена скромно, но в ней не было ничего настоящего. Ни приятные глазу занавеси, ни яркие ткани не могли скрыть камня, отрезающего жизнь здесь от неба и земли. Окна были закрыты стеклом, воздух не проникал сквозь них.

Здесь не было мира, и ее разум никак не мог успокоиться.

Мелочная! Она не была мелочной. Всю жизнь Сольвейг Магни был ее опорой, единственным, кто всегда ее понимал. Единственным, кто мог унять бурю в ее душе. Единственным, кто не судил ее, не считал ее стремления глупыми.

Но здесь и сейчас он стал таким же, как остальные. Сольвейг была как корабль, прибитый к мертвому порту, который эти люди называли замком.

Нет. Без Магни, без его понимания она потеряется навсегда.

Она распахнула дверь и выбежала из комнаты, которая ей не принадлежала.

~оОо~

Его не было в зале, где все еще продолжались танцы. Сольвейг встала у огромной двери и стала наблюдать. Ее братья и сестры, мать и отец — все казались непринужденными, дети играли с принцами и принцессами, а взрослые разговаривали друг с другом, их позы были расслабленными.

Ее возмущало то, как легко все они отнеслись к тому, что случилось на родине, но чувство это не пересилило остальные. Магни здесь не было, и это было главным.

Значит, он был в своей комнате? Она не знала, куда его поселили, но комната, которую ей дали, была одной в длинном ряду других. Остальные члены ее семьи должны были заселиться поблизости. Возможно, Магни и его родители тоже где-то рядом.

Она вернулась в ту часть замка.

Здесь было много дверей, все одинаковые, и все они были закрыты. Но как раз в момент, когда Сольвейг взвешивала, начать ли стучать во все двери подряд или сдаться и вернуться в свою комнату, из двери в конце вышла в коридор Оди.

— О, здравствуйте. — Она поклонилась, что было проявлением уважения среди некоторых из этих людей. — Вам нужна помощь?

Она задала этот вопрос на языке Сольвейг, хотя они и прозвучали странно. Вспомнив, что Оди немного понимает ее язык, она сказала:

— Я ищу комнату Магни.

— Магни. Ваш мужчина? — Женщина дополнила вопрос взмахом рук над своей покрытой чепцом головой. Сольвейг поняла, что Оди пытается описать длинные волосы.

— Да. Магни.

Оди ухмыльнулась и поманила ее рукой. Сольвейг приблизилась, и добрая служанка указала на дверь неподалеку от той, через которую она вошла в коридор.

— Я не знаю, что он там, — сказала она, тщательно выговаривая каждое слово.

Сольвейг кивнула. Если Магни там не было, она его подождет.

— Спасибо.

Снова поклонившись, Оди пошла прочь по коридору. Она постучала в дверь родителей Сольвейг, а затем вошла внутрь.

Оставшись одна, Сольвейг постучала в дверь, на которую указала ей Оди.

Магни был там. Он снял верхнюю одежду и был облачен только в бриджи и свободную тунику. Он распустил волосы, и они ниспадали ему на плечи.

Под кожей у Сольвейг забегали молнии. С тех пор как он впервые прикоснулся к ней, как мужчина прикасается к женщине, Сольвейг постоянно ощущала это потрясение, такое сильное, что, кажется, она могла бы однажды разбиться.

Если он и был удивлен, увидев ее, то никак этого не показал. И он ничего не сказал.

Сольвейг не думала о том, что скажет или сделает, когда снова столкнется с ним лицом к лицу. Она только знала, что он должен понять ее.

— Я не мелочная, — мелочно сказала она. — Ты не понимаешь.

Он не ответил, но отступил назад, и она вошла в его комнату.

Дверь закрылась с тяжелым стуком. Магни все еще молчал, и Сольвейг развернулась на каблуках, чувствуя себя уязвимой, обязанной защититься. Он прислонился к дубовой двери и скрестил руки на груди, но ничего не сказал. Выражение его лица было для нее непроницаемым. Не пустым, но закрытым.

— Ты не понимаешь, — снова сказала она, чтобы нарушить молчание.

Он ничего не сказал. Его глаза не отрывались от ее глаз. Он просто смотрел на нее с этим непроницаемым видом.

Ее сердце сбилось с ритма, но она расправила плечи и перевела дыхание.

— Если мной и восхищаются, то не из-за меня самой. Если ты прав, и я уже легенда, то это из-за того, что совершили мои родители, и из-за того, что, по мнению людей, когда-нибудь совершу и я, а не из-за того, что я уже совершила. Я стараюсь быть той женщиной, которую видят во мне люди. Каждый день. Но до этой легенды мне не дотянуться. Ты говоришь, что я мелочная, но это несправедливо. Я не мелочная. И я не великолепная. Я — обычный человек. Я состою из историй, но они — не мои.

По-прежнему сохраняя загадочное выражение лица, он опустил руки и сделал шаг в ее направлении. Она сделала такой же шаг назад. Они оба остановились, не ближе друг к другу, чем раньше.

— Пожалуйста, не сердись на меня, Магни. Если ты меня не поймешь, тогда у меня не останется никого, кто поймет.

Он поднял к ней руки ладонями наружу.

— Сосчитай шрамы, Сольвейг. Каждый из них — секрет, который я поклялся сохранить для тебя. Каждый из них — это то, что знаю о тебе только я. Я сохранил твои секреты, все до единого. Я тебя понимаю. Сама моя плоть — это карта твоей жизни. Когда я говорю, что ты великолепна, я говорю это с полным знанием тебя. Я знаю, что ты хотела бы показать миру, и то, что, как ты надеешься, никто никогда не увидит. Я тебя вижу. Я чувствую тебя. Я тебя понимаю. Я люблю тебя. Ты великолепна.

Его ладони были пересечены едва заметными линиями. Она перевернула свои руки и уставилась на них. Они были похожи на его собственные. Большинство этих шрамов были его клятвами ей. У Магни не было много секретов. Сольвейг всегда была той, кто скрывал правду.

— Я не знаю, кто я, — прошептала она, скорее себе, чем ему.

Его руки накрыли ее; он сократил расстояние между ними.

— Я могу рассказать тебе только о женщине, которую я знаю, и клянусь тебе, что не буду мешать тебе идти по твоему пути. Я хочу только идти по этому пути с тобой. Рядом с тобой.

— Как ты можешь быть так уверен во мне?

Он снова показал ей ладонь.

— Мне нужно только взглянуть на свои руки.

— Магни, — прошептала Сольвейг. Больше она ничего не могла придумать, чтобы сказать, больше ничего не хотела говорить. Она успокоилась. Он всегда мог найти способ успокоить ее.

Потому что он действительно знал ее. Лучше, чем она сама.

Сольвейг притянула его раскрытую ладонь к себе, наклонила голову и поцеловала ладонь, которая свидетельствовала о его любви и верности на протяжении всей жизни.

— Магни, — повторила она, обдавая дыханием его кожу.

— Сольвейг. — Его свободная рука скользнула по ее талии и притянула к себе. Рука, которую она держала, обхватила ее лицо. Его рот приник к ее губам, горячий, яростный и в то же время нежный, требуя ровно столько, сколько она готова была отдать.

Сольвейг обвила руками его шею, ахая от прохладного шелка его волос и горячего атласа его губ.

Его комната была очень похожа на ту, которую отвели ей. Богатые ткани, покрывающие каменные стены, каменный пол. Тяжелая мебель. Слабый огонь в массивном камине. Здесь она была ничуть не ближе к настоящему миру, чем там. Но здесь она была не одна. Здесь все имело смысл. Здесь в ее словах был смысл. Она была здесь не одна. Потому что она была с ним.

Когда Магни застонал и углубил их поцелуй, Сольвейг позволила ему поглотить себя.

Рука у нее за спиной потянула за шнуровку платья, и она почувствовала, как оно ослабло на груди и талии. Другая рука потянула за ту часть платья, которую она порвала ранее, стягивая ее вниз по руке.

Его язык выскользнул из ее рта. Его губы коснулись ее губ, когда он пробормотал:

— Останься со мной.

Где же еще ей было быть? Магни всегда мог успокоить ее разум. Даже его простое присутствие, даже когда он просто сидел рядом с ней, держа ее за руку. Даже это. Именно здесь, с ним, все по-настоящему обретало смысл, в ее сознании и во всем мире. Так было всегда. Она принадлежала ему.

— Да, навсегда, — выдохнула она и опустила руки, чтобы вцепиться в его тунику. Она потянула ее вверх, и он, ухмыляясь, отстранился и помог ей себя раздеть. Он помог ей снять платье и нижнее белье, и вот уже Сольвейг осталась в одних маленьких туфельках с завязками из лент.

Удивив ее, когда она потянулась за новым поцелуем, Магни развернул Сольвейг к себе спиной. Стоя сзади, он провел своими мозолистыми ладонями по ее плечам и вниз по рукам. Она чувствовала его дыхание и бороду на своей шее, а его губы следовали по дорожке, проложенной прикосновением. Он остановился, чтобы коснуться отметки солнца, проводя снова и снова языком, пока ее кожу не начало покалывать.

Его руки обхватили ее бедра, и он медленно опустился на колени, оставляя на ее спине дорожку из легких поцелуев, бархатистых от его бороды. Ее тело горело от искр ощущений, вызванных этим прикосновением, Сольвейг могла только закрыть глаза, сжать кулаки и постараться не двигаться, пока внутри бушевала буря.

Раньше они всегда занимались любовью на открытом воздухе, и уединение было иллюзией. Никогда прежде они не были совсем одни, наслаждаясь роскошью тепла, тишины и покоя. Никогда прежде он не ласкал ее так свободно, не думая о времени.

Встав на колени, он развязал ленты ее туфель и снял их с лодыжек. Она переступила с ноги на ногу, ее колени дрожали. Магни отодвинул туфли, и она оказалась совершенно обнаженной. Совершенно уязвимой. И в совершенной безопасности.

Он встал, прижимаясь всем телом к ее телу. Прежде чем Сольвейг успела снова повернуться к нему лицом, Магни подхватил ее на руки и отнес на кровать, застеленную мягкими покрывалами. Он уложил ее и сбросил с себя одежду. Его плоть подпрыгивала и наливалась силой, и Сольвейг почти потянулась к ней, как будто эта часть его тела умела двигаться сама.

С той первой ночи они часто занимались любовью; на скейдах не проходило ни ночи без этого. Сольвейг все еще была новичком в этом виде физического наслаждения, и она все еще находила тело Магни таинственным. Ее удивляло, как его плоть могла быть твердой, как меч, и в то же время мягкой в ее руках. Как его тело скользило по ее телу, и как все ее чувства устремлялись к точкам их соединения. Как, когда он наполнял ее, она чувствовала себя наполненной везде, а не только в месте соединения их тел. Даже ее разум, казалось, окутывался Магни, когда он в нее входил.

Часто воспоминание о его теле в ее теле, на ее теле, вокруг нее овладевало ею в течение дня, когда она была одета и занималась делом, и ей приходилось останавливаться, держась за живот, пока ее тело заново переживало это воспоминание.

Иметь кого-то такого знакомого, такого любимого, и вдруг открыть с ним что-то совсем новое — Сольвейг восприняла это как благо. Судьбу.

И вот Магни присоединился к ней на кровати, скользнув вдоль ее тела, чтобы лечь рядом. Некоторое время он смотрел на нее сверху вниз дикими от страсти глазами, но лицо его оставалось спокойным и полным любви.

— Выходи за меня.

Даже сейчас, спокойная и переполненная любовью и желанием, Сольвейг не могла дать ему этого. Но ее останавливали не страх или неуверенность в себе. Она не могла сказать «да», потому что это было неправильно. Однако на этот раз она не побоялась отказать ему, потому что это вовсе не было отказом.

— Не здесь. Только не в этом месте. Это не дом. Я не хочу выходить за тебя замуж в чужом месте.

Он улыбнулся, и она выдохнула с облегчением.

— Тогда, когда мы будем дома. Среди нашего народа.

— Да. Да. Я хочу быть твоей женой, Магни.

Он завладел ее ртом, прижимаясь к ней всем телом. Сольвейг раздвинула ноги, открыла свое сердце и позволила своему мужчине завладеть ею целиком.

15

Леиф стоял перед домом христианского бога и смотрел вниз с холма. Городок Норшир вырос за те несколько лет, что прошли с тех пор, как он в последний раз был в Меркурии. На самом деле, Леиф видел перемены во время каждого визита в течение последних десяти или более лет, с тех пор как они заключили союз с отцом Леофрика и основали этот город. Их народ пустил корни и расцвел в незнакомом месте, и теперь город казался величественным.

Город змеился вдоль проселка, который спускался вниз по крутому склону холма к маленькой гавани, и утро было наполнено шумом работы. Леиф знал этот звук — неумолчный грохот и лязг процветания. У людей были потребности и ресурсы для их удовлетворения, а значит, была работа. Кузнецы, швеи, сапожники, фермеры, пекари — у каждого было чем заняться, и люди постоянно двигались по переулкам и между зданиями. В свободный день они собирались на площади или в местах, называемых тавернами, которые, насколько Леиф мог себе представить, были чем-то вроде длинных домов — по крайней мере, по назначению.

Здания здесь представляли собой уникальное сочетание северного и английского стиля, и с годами это сочетание становилось все более размытым. Два мира больше не соперничали друг с другом; теперь каждый, казалось, влиял на другой и при этом оставался собой.

Даже дом бога отличался от других домов бога, которые Леиф видел в христианских землях. Входные двери этого дома были украшены витиеватой резьбой в знакомой северной манере, а кресты, вделанные в узор в центре каждой двери, еле-еле напоминали традиционные.

Астрид сказала, что в Норшире живут все боги, и Леиф понимал, что это может быть правдой. Это было место единения. Люди, которые поселились здесь, были не похожи на других. Они говорили на двух языках, и знание английских слов изменило их собственный язык. Их одежда тоже была другой — как и здания, она несла на себе отпечатки обоих миров и была уникальной. Здесь, на меркурианской земле, жители Норшира создали мир, объединяющий два мира.

— Я приготовил для нас лошадей. Я подумал, вы захотите прокатиться верхом по полям. В этом году будет хороший урожай. — Бьярке, который когда-то был налетчиком, а теперь стал герцогом Норширским, встал между Леифом и Вали и хлопнул их ладонями по спинам.

Вали, такой же очарованный раскинувшимся перед ними городом, как и Леиф, рассеянно кивнул в ответ.

Бьярке был одним из соплеменников Вали и его близким советником. Когда Вали не двинулся с места, Бьярке подтолкнул его локтем.

— Вали?

Великий воин повернул голову.

— Это та жизнь, о которой Бренна мечтала в Эстландии. Ты создал ее здесь.

Удивленный, Леиф склонил голову набок и посмотрел на своего друга. Это был не первый раз, когда они посещали Норшир и отмечали, как прекрасно тут идут дела. Это был не первый раз, когда они сравнивали этот успех с неудачей в Эстландии. Воспоминания о ней были тяжелы для Леифа; они все там многое потеряли, и его слишком долго обвиняли, прежде чем понять и простить. И все же он встретил там Ольгу и обрел душевный покой.

С Вали и Бьярке он не любил говорить об этом. Воспоминания об их осуждении все еще причиняли боль даже спустя долгие годы после того, как раны зажили. Но то, что сейчас было в голосе и глазах Вали, не было осуждением. Или, возможно, было — но осуждал он не Леифа.

— Вали. — Леиф подошел ближе. — Что у тебя на уме?

Вали тяжело вздохнул и опустил голову. Толстая седеющая коса змеей ниспадала на его плечо. Он сделал еще один глубокий вдох, прежде чем заговорить.

— А что если нам остаться?

Эти слова, сказанные самим Вали Грозовым Волком, настолько ошеломили Леифа, что он сделал шаг назад. Бьярке сделал то же самое, и шок на его лице, должно быть, был отражением шока Леифа.

— Ты хочешь отказаться от Карлсы? Заставить меня отказаться от Гетланда? Позволить Толлаку победить и провозгласить себя королем?

Вали не поднял головы. Уставившись себе под ноги, он снова вздохнул. Великий Грозовой Волк нес бремя поражения на своих поникших плечах, и Леиф с Бьярке обменялись настороженными взглядами.

Леиф знал Вали более двадцати лет и почти все это время считал его другом. Он знал его таким, каким тот был на самом деле — храбрым и могучим, и все же всего лишь мужчиной. Не богом. Не неуязвимым. Не бессмертным. Вали был великий человек, хотя и не без недостатков. Один из лучших.

Никогда за все годы их дружбы Леиф не видел, чтобы поражение так отзывалось в душе его друга. Несмотря на потери и раны, которые убили бы почти любого другого, Вали Грозовой Волк всегда стоял, расправив плечи, оставался победителем.

А значит, это была Бренна. Однажды она уже просила Вали стать фермером в Эстландии, и он согласился. Теперь, потрясенная смертью своей дочери и опасностью, грозившей их младшим детям, когда они были во Франкии, Бренна Око Бога снова попросила своего мужа сложить топоры и забыть о том, что он — Волк.

Леифу не нужно было спрашивать; он мог ясно видеть это, и сам чувствовал то же самое. Ольга тоже хотела, чтобы он прекратил совершать набеги. За последние несколько лет это стало постоянным рефреном их расставаний. Но он не хотел отказываться от набегов, пока не сможет сложить с себя обязанности ярла. Когда Магни будет готов занять его место, тогда он отложит меч. Не раньше.

Магни и Сольвейг — даже если бы в изгнании их дети и могли бы увидеть какую-то победу, Леиф и Вали не могли позволить Толлаку победить. По мере того как они старели, их сила все меньше зависела от легенд и все больше — от их наследия. Они должны вернуть Гетланд и Карлсу своим наследникам. Они сделали их воинами. Они не могли передумать и сделать их фермерами, было уже слишком поздно.

И это было не нужно. Они одержат победу, когда вернутся домой. У них будут их собственные воины и воины Меркурии, и они победят.

Норшир не всегда был мирным местом, и, возможно, так будет не всегда. Их воины, те, кто остался, и те, кто приплыл, включая Леифа и Вали, в прошлом дважды сражались на стороне Меркурии, помогая Леофрику и Астрид победить врагов и расширить королевство. Это была одна из причин, по которой они могут рассчитывать на помощь Меркурии. Между ними было нечто большее, чем дружба. Был еще и долг.

Вали поднял голову, но больше ничего не сказал. Он посмотрел вдаль, на море за гаванью.

Еще один взгляд на Бьярке сказал Леифу, что тот все еще потрясен унынием Вали. Леиф обошел его и встал лицом к Вали. Он положил руки на плечи своего друга и подождал, пока тот сфокусирует на нем взгляд.

— Бренна тяжело перенесла потерю. Вы оба перенесли ее тяжело. Если она хочет более спокойной жизни для ваших младших детей, и ты хочешь дать ей это, я понимаю. Ольга тоже хотела бы более спокойной жизни. Возможно, мы могли бы остаться с вами здесь и спокойно прожить остаток жизни. Но мы не можем позволить Толлаку стать королем. В Карлсе и Гетланде остались тысячи наших соплеменников. Мы не можем бросить их. И есть наши дети, которые когда-нибудь займут наше место. Мы не можем просто отказаться от их наследия. Мы должны его вернуть.

Вали сразу же кивнул. Леиф понимал, что его друг уже знал все причины, по которым они не могли сейчас остаться. Он согласился; он хотел сражаться. Вали Грозовой Волк никогда не был бы счастлив, сидя сложа руки, пока другие сражаются за него. Но он любил свою жену больше всего на свете, и она была ослаблена этими ужасными потерями. Он отдал бы все, чтобы вернуть ей покой.

— Мы должны сражаться, Вали. Бренна это поймет. В глубине души она понимает это так же хорошо, как и мы. В глубине души она согласна. Она воин, и она понимает.

Вали снова кивнул, и тяжесть поражения свалилась с его плеч. Теперь он стоял прямо и дышал глубоко и ясно.

~oOo~

Леофрик сидел во главе темного стола в своем кабинете. Леиф сидел лицом к нему. Между ними сидели самые могущественные из их народа: Вали. Бренна. Бьярке. Ульв. Астрид. Дунстан, герцог Меркурии и ближайший друг Леофрика. И Магни и Сольвейг — чтобы учиться у них.

В первый раз, когда Леиф сел за этот стол, он говорил с отцом Леофрика, и подозрение тогда заставило его нервы натянуться, как кожу на барабане. Но на этой встрече они все были друзьями.

— Восемьсот миль, — повторил Леофрик уже не в первый раз. Он перевел взгляд с Леифа на Дунстана, затем снова на Леифа. — С запада на восток или с севера на юг Меркурия простирается на двести миль. И занимает большую часть Англии.

Все они использовали язык Севра. Хотя Леиф и Вали бегло говорили по-английски, Бренне языки давались тяжело, да и остальные почти не знали языка этого мира.

— Север — не маленький остров, — ответил Магни. — Это великая земля.

Леиф бросил на сына быстрый взгляд, но не стал осуждать. Ему нравилось видеть огонь и уверенность, и он знал, что в сердце Магни нет высокомерия.

Король кивнул.

— Для любого человека его дом — это великая земля. Но нам понадобится стратегия, чтобы сражаться одновременно в двух удаленных друг от друга местах.

Вали наклонился.

— Астрид. Толлак заявил права на все земли от Гетланда до Карлсы. Вспомни, как мы свергли Эйка.

Королева кивнула и повернулась к своему мужу.

— Давным-давно другой ярл пытался сделать то, что сделал Толлак. Мы победили его — мы вернули себе небольшие владения, а затем перешли к большим. — Она снова повернулась к Вали. — Но тогда мы сделали то, что сделал Толлак сейчас — мы напали, когда налетчиков Эйка не было дома. Мы знаем, что у него есть силы. С ним — лучшие люди Халсгрофа и Дофрара, и они ждут нас.

— В Гетланде, — возразил Вали. — Не в Карлсе — если он будет ждать нас в Гетланде, в Карлсе и в других городах останутся только небольшие отряды. Если мы высадимся далеко на севере и с боем пробьемся на юг, мы сможем захватить земли, которые попадутся нам по пути. Пока он не пошлет свои войска нам навстречу. Тогда мы вернем себе все это и пропитаем землю его кровью.

— Восемьсот миль. — На этот раз эти слова произнес Дунстан.

— Да, восемьсот миль, — ответила Бренна, в ее словах слышалось раздражение. — Неужели меркурианцы слишком слабы для такого путешествия? Тогда, возможно, вам следует вооружить своих женщин.

Астрид рассмеялась в ответ, и это разрядило напряженность встречи.

— Я пыталась, Бренна. Но этот бог хочет, чтобы женщины вели домашнее хозяйство, и его священники запретили мне учить женщин сражаться. Лишь немногие захотели взять в руки меч, и то только для того, чтобы защитить свой собственный мир. Не так-то просто создать Дев-защитниц там, где их никогда раньше не было.

Леиф пропустил мимо ушей эти слова и повернулся лицом к королю.

— Ты будешь сражаться с нами или нет, Леофрик?

— Люди Севера были с нами, пока мы сражались с соседями и расширяли владения. Люди Севера были с нами, когда мы отразили нападение датчан. Вы научили нас северным способам ведения боя и сделали нас сильнее. Вы подарили мне мою жену, а значит, и моих наследников. Мы были вашими должниками — и вернули долг. С тех пор вы были с нами все эти годы и никогда не обращались за помощью. Конечно, мы будем сражаться вместе с вами.

Когда король закончил, прежде чем кто-либо другой успел ответить, вмешался Дунстан.

— Ваше величество, вы говорите честно и правдиво. Но если позволите... — Когда Леофрик кивнул, Дунстан продолжил: — Это может быть долгая война. Долгое путешествие и долгая война. Далеко от дома с армией — с лучшими солдатами. Это сделает нас уязвимыми, сир. Все еще есть те, кто сместил бы вас, если бы мог. — Он посмотрел через стол на Леифа. — Точно так же, как сместили с вашего трона вас, пока вы отвлеклись на другую битву.

Леиф проигнорировал Дунстана и сосредоточил свое внимание на короле.

— Ты будешь сражаться с нами или нет?

Леофрик сжал руку жены.

— Мы будем сражаться вместе с вами. — Переведя взгляд на своего друга, он добавил: — Дунстан, ты будешь командовать здесь вместо нас. Мы будем настороже, а зимой встретимся с нашими соседями и обеспечим безопасность наших границ.

Дунстан побледнел от оскорбления, но его слова были взвешенными и уважительными.

— Я всегда сражался рядом с вами, Ваше величество.

— Да. Ты всегда был моим настоящим другом, и я доверяю тебе наши величайшие сокровища: наших детей и само королевство.

Дунстан, казалось, хотел сказать еще что-то, но просто кивнул.

— Я в вашем распоряжении, сир.

— Я тоже останусь в Меркурии, — предложил Ульв.

Леиф удивленно посмотрел на другой конец стола. Ульв был подозрителен и не доверял меркурианцам и даже жителям Норшира.

— Ульв?

Ульв похлопал его по бедру.

— Я и так не воин. И зима здесь... легче. — Казалось, ему было стыдно признаться в этом. — Турид хотела бы остаться, а я хотел бы создать семью до того, как стану слишком старым.

Сидевший рядом с ним Бьярк ухмыльнулся и дернул Ульва за седеющую косу.

— Уже поздно для этого, старик.

Ульв хлопнул его по плечу, и люди за столом рассмеялись.

Оценив серьезность решения, Леиф подождал, пока за столом воцарится тишина.

— Ты хочешь этого?

Ульв пристально посмотрел на него.

— Турид хочет этого. Я хочу, чтобы она была счастлива. И я бесполезен на севере.

— Не бесполезен. Ты был рядом со мной в течение многих лет. Я доверяю тебе как себе.

— И Гетланд был захвачен, пока я отвечал за него. — Леиф открыл рот, чтобы возразить; он вовсе не винил Ульва. Он оберегал Ольгу. Но Ульв остановил его, подняв руку.

— Я остаюсь, Леиф.

Услышав по его тону, что решение окончательное, Леиф, наконец, кивнул. Он привык полагаться на Ульва, он знал, что тот будет заботиться о Гетланде, пока его не будет, и присматривать за Ольгой. В Гетланде у него не было никого, кому бы он доверял настолько, если не считать Магни. Но он не стал навязывать свою волю своему другу.

— Решено, — объявил Леофрик. — Этой зимой мы будем готовиться к великой битве на севере. Друзья мои, вы отвоюете свои дома, или мы погибнем в этой славной схватке.

~oOo~

Они провели большую часть дня, обсуждая тактику как самого боя, так и подготовки к нему. Когда все, наконец, отложили в сторону свои карты и споры, Леиф понял, что вокруг уже давно горят факелы. Мир за стеклянными окнами стал серым от сумерек.

Когда они разошлись, готовясь разделить трапезу в покоях короля, Леиф отправил Бьярке с Магни и Сольвейг поделиться новостями с остальными их людьми, которые разбили лагерь на территории замка.

Одним из пунктов их обсуждения был вопрос с жилищем. Зима, проведенная в палатках, была бы невыносимым испытанием, особенно если лидеры спали бы на шелковых простынях в замке. Было решено, что на окраине Норшира возведут несколько домов.

Леиф беспокоился, что зима охладит пыл налетчиков, приглушит жажду мести и победы. Особенно, если у них окажутся удобные дома. Он бы предпочел длинные дома, которые могли бы приютить их всех, но не привили бы никому из них слишком сильного чувства собственности. Но от длинных домов жителям Норшира было бы мало проку. Налетчики уйдут. Дома останутся.

Он уже потерял Ульва, и даже Вали был полон сомнений. Леиф должен был быть уверен, что его люди помнят о своих потерях и о деле, за которое они должны сражаться.

Отбросив эти мысли, он открыл дверь в анфиладу комнат, которые делил с Ольгой. В то утро он оставил ее все еще лежащей в постели. Она была ослаблена путешествием, а накануне вечером они просидели со своими друзьями далеко за полночь, так что утром она была бледной и измученной. Леиф беспокоился, хоть Ольга и заверила его, что здорова. Он был рад видеть ее свежей и самой собой в этот вечер, сидящей у камина.

На ней было платье, которого он никогда раньше не видел, больше в стиле Меркурии, чем в северном. Это был шелк красного цвета, такого темного, что он казался почти коричневым, и ткань мерцала, словно звезды.

Ее прекрасные темные волосы с единственной белой прядью лежали на спине, подхваченные сеткой, сверкавшей гранатами. Жители этого места, по крайней мере, лидеры, наслаждались демонстрацией своего богатства. Они одевались так, чтобы показать его всем вокруг. Казалось, в Меркурии лучше быть богатым, чем сильным.

Но ему нравился вид его прекрасной жены, облаченной в богатые наряды.

Увидев его, Ольга улыбнулась и протянула к нему руки.

Он подошел к ней и сжал ее руки в своих, присев перед ней на корточки.

— Любовь моя, ты прекрасна. Ты сияешь. Ты чувствуешь себя лучше?

— Да, но я думаю, что еще какое-то время буду чувствовать себя не очень хорошо.

Она улыбалась своей теплой, какой-то загадочной улыбкой, но ее слова встревожили его.

— Что-то не так? — Он положил руку ей на лоб — прохладный и гладкий.

Она покачала головой и взяла его руку в свои, положив ее себе на живот. Потом накрыла его руку обеими своими, и ее улыбка стала шире.

— Все хорошо, — пробормотала она.

Леиф уставился на их руки на ее животе, ощущая прохладный шелк на своей грубой ладони, и попытался унять внезапный поток мыслей в голове.

Магни было девятнадцать лет. Они никогда не пытались помешать Ольге родить еще одного ребенка, и за все годы совместной жизни очень страстно и часто наслаждались друг другом. Могла ли она сейчас, спустя столько времени, когда ему уже было пятьдесят лет, а ей больше сорока, — могла ли она сейчас вынашивать еще одного ребенка?

Нет, это было невозможно. Но они считали и Магни невозможным.

Он поднял глаза и встретился взглядом с Ольгой, наблюдавшей за ним с той же улыбкой.

— У меня не было крови уже три месяца. Я думала, это значит, что я становлюсь стара для детей. Но меня тошнит, и я чувствую слабость, и были другие признаки, которые заставили меня задуматься. Было более вероятно, что причиной был возраст и грусть из-за того, что я скучала по тебе, и беспокойство из-за случившегося, и трудное путешествие. Так много произошло за столь короткое время. Но сегодня, когда швеи подгоняли это платье под мою фигуру, мы все увидели правду. У нас с тобой будет еще один ребенок, Леиф. Он родится до наступления лета.

Слишком охваченный благоговением, слишком поглощенный любовью, чтобы делать что-то еще, Леиф обнял свою жену и положил голову ей на колени.

Там они и сидели, перед неярким, веселым огнем, в тихой комнате, которая им не принадлежала. Леиф закрыл глаза, когда Ольга провела пальцами по его волосам.

Ребенок. Знак благосклонности богов. Они вернут себе свой дом, и он снова наполнится невинной радостью их ребенка.

Мир всегда сохранял равновесие.

16

Магни положил сверкающий новый меч на ладонь, проверяя его баланс. Повсюду вокруг него звенела песня кузнецов, перековывающих горячую сталь в клинки и доспехи.

Ему не нужен был новый меч. У него был Синнесфрид, меч, переданный ему матерью от отца, по обычаю их народа. Это был могучий клинок, и его отец стал великим ярлом, владея им.

Магни передаст Синнесфрид Сольвейг на их свадьбе, а от нее он перейдет и к их ребенку, но до тех пор у него не будет другого меча. Он был здесь, в кузнице, испытывая новые клинки, потому что его отец хотел, чтобы он участвовал в подготовке к войне. Ведь все в ней будет совсем не так, как раньше. Никогда прежде Магни не готовился к такой войне: долгой и решительной. На родной земле. Против своего собственного народа.

Его отец участвовал в таких боях, так же как Вали и Бренна. У многих налетчиков постарше был такой опыт. Но Магни, Сольвейг, Хокон и другие младшие никогда не сражались в такой битве. И не готовились к ней так далеко от дома — из-за этого Магни чувствовал себя расколотым. Здесь все было по-другому. Здесь война велась по-другому. Даже кузнецы делали все не совсем так, как он привык. Например, они выковали огромные кучи металлических доспехов, как кольчуг, так и сделанных из цельных пластин.

Неподалеку, пока один из подмастерьев помогал ему надеть позолоченный нагрудник, ворчал его отец. Насколько Магни было известно, его отец всегда носил доспехи из обработанной кожи с вплетенным в них металлом. Он был удивлен, увидев, что тот вообще собирается участвовать в войне — пока отец не объяснил, что это было задумано как уступка его матери, ждущей еще одного ребенка. Говорили, что Леифа Олавссона вело вперед его сердце, и глубокие шрамы на груди подтверждали, что это правда. Мать Магни хотела, чтобы он хорошо защитил себя, чтобы их новорожденный ребенок узнал своего отца так же хорошо, как Магни.

У Магни должен будет появиться брат или сестра, которые вполне могут оказаться немногим старше его собственных детей. Эта мысль одновременно радовала и выбивала его из колеи. Однако Магни испытал облегчение, узнав, что недавняя слабость его матери имела такую безобидную причину.

Раздраженно оттолкнув ученика, отец Магни вытащил свой меч из ножен и отошел в заднюю часть кузницы, на свободное пространство, где можно было помахать оружием. Магни подбросил новый клинок и поймал его за рукоять. Он наблюдал, как его отец пытается научиться бою в тяжелых доспехах.

Леиф был медлителен и неловок и быстро отказался от этой попытки.

— Нет. Я слишком стар, чтобы учиться драться заново, и слишком не верю в их пользу. Лучше быть ловким и уклоняться от удара, чем медлить и выдерживать его. Мальчик! — Он снова подозвал ученика кузнеца. — Избавь меня от этого бесполезного бремени.

Когда мальчик только моргнул, отец Магни произнес слова по-английски. Затем ученик помог ему снять доспехи.

Кузнец, изготовивший упомянутую бесполезную ношу, выказал глубокую озабоченность. Он подошел к отцу Магни и заговорил. Отец Магни покачал головой, а затем схватил мужчину за плечо и встряхнул его. Неспособный понять большинство английских слов, которыми они обменивались, Магни мог интерпретировать только жесты. Он думал, что его отец заверил кузнеца, что не винит его за доспехи.

— Мама будет недовольна, — сказал Магни со смешком, когда отец подошел. Когда Леиф вложил меч в ножны и протянул руку, он передал ему новый клинок, и отец взвесил его так же, как это делал он сам.

— Я поговорю с твоей матерью. У меня больше шансов вернуться к ней, если я смогу драться. Пластина может уберечь мое сердце, но из-за нее мне проломят голову, когда я замедлюсь, чтобы уклониться от удара. — Он покрепче ухватился за рукоять. — Что думаешь об этих саксонских мечах?

— Они легче, и рукоять кажется узкой. Король говорит, что они быстрее, чем наши более тяжелые клинки, и меньше утомляют руку.

— А что ты об этом думаешь?

— Я думаю, что саксы просто быстрее устают.

Его отец рассмеялся.

— Я сражался против саксов, и я сражался вместе с ними. Я думаю, они слишком сильно полагаются на свой разум и слишком мало — на свое сердце. Но они не так слабы, как можно подумать. Они хорошо сражаются — только не так, как мы.

— Им пришлось красться, чтобы превзойти нас.

Магни хорошо знал историю неудавшегося сезона, когда они потеряли Астрид и были повержены, сожжены дотла и побеждены. Бренна была среди воинов, носивших огненные шрамы, и тогда Вали оказался ближе к смерти, чем когда-либо прежде.

— Это правда. Но мы уже давно стали друзьями и союзниками. Каждый из нас многому научился у другого и стал сильнее. Саксы окажут нам большую помощь, когда мы вернем Гетланд. — Он вернул меч Магни, который убрал его на место. — А теперь давай встретимся с остальными и посмотрим, как здешние люди празднуют свой йоль (прим. — «йоль» или «юль» — скандинавский праздник середины зимы, посвященный Одину и Дикой охоте. Со временем полностью заменился христианским Рождеством).

~oOo~

Было странно видеть дневной свет так близко к зимнему солнцестоянию. Зимние ночи в Меркурии были долгими, но вряд ли бесконечными. Каждый день, даже в само солнцестояние, бывали часы настоящего дневного света.

Однако солнце не сияло. Большую часть дня небо было затянуто облаками, и только свечение указывало на то, где находится солнце. И оно здесь парило в небе гораздо выше, чем в их мире.

Меркурианцы кутались в тяжелые плащи и многослойную одежду, но воздух был не более чем прохладным для кожи Магни — больше похоже на рассвет лета, чем на настоящую глубокую зиму. Плащ — это все, что ему было нужно, но иногда даже он давил слишком сильно.

К тому же было много дождей, и размокшая земля засасывала их ботинки, когда они шли по Норширу.

Магни нравился этот город. Здесь он чувствовал себя немного как дома, и в то же время все было по-другому. Здесь многие жители все еще говорили на его языке, хотя и с необычным акцентом, как у Астрид и Бьярке. Он пришел к выводу, что причиной были саксонские звуки в северных словах.

Их здания здесь были больше похожи на те, которые он знал, чем где-либо еще в Меркурии, хотя и не совсем. И люди одевались и даже работали больше по-северному.

Но по большей части поселенцы, казалось, отказались от асов и обратились к христианскому богу. В этом месте, как и во всех других на Меркурии, в доме бога звонил колокол, и люди покидали свои дома и преклоняли колени.

Они не праздновали солнцестояние в Меркурии. Эта земля христианского бога праздновала нечто под названием адфент, как он понимал это слово. Что это означало, так это недели сурового затишья, когда саксы молились своему богу, морили себя голодом, и ничего больше не делали. Переселенцы-северяне работали в Норшире в основном в одиночку, занимаясь не требующими усилий приготовлениями к отплытию домой и предстоящей войне. Они отремонтировали вышедший из строя скейд и три других, которые тоже были повреждены во время штормов.

Но в этот день христианский народ вернулся к жизни. В замке был запланирован пир, на который приглашались не только землевладельцы и знать, но и простые люди, те, кто жил достаточно близко, чтобы совершить путешествие в замок. Другие устраивали пиры в своих городах за счет короля.

Бьярке объяснил, что этот праздник был очень похож на йоль, с обильной едой и питьем и более чем обильным весельем. Когда Магни шел со своим отцом к конюшням, хлюпая по раскисшей дороге, он мог это видеть — темная зелень, казалось, внезапно проросла повсюду, в виде веточек на дверях и гирлянд, свисающих с карнизов и перекинутых через дорогу. Некоторые деревья были даже украшены фигурками, сделанными из дерева и соломы, на манер Севера, где они оставляли знаки, чтобы побудить лесных духов вернуться и принести с собой тепло. Их верования были разными, но символы во многом совпадали. Он находил это зачаровывающим.

Они могли бы даже войти в божий дом, в церковь. Священник стоял на верхней ступеньке, готовясь закрыть двери. Магни увидел вырезанных на этих дверях двух птиц, напоминающих воронов. Рисунок был очень похож на его собственную татуировку. Его птицами были Хугин и Мунин — вороны Одина, которые облетали весь мир и приносили Всеотцу вести о его царстве.

Ему было интересно, как христианский бог относится к шпионам величайшего скандинавского бога, стоящим у его двери.

— Не присоединитесь ли вы к нам? — спросил священник. Магни достаточно изучил саксонский язык, чтобы понять его слова. Испытывая легкое желание узнать больше об этих христианах, он мог бы сказать «да». Но он повернулся к своему отцу, и увидел, что тот качает головой.

— Мы благодарим вас. Но наши боги живут в другом месте.

Священник склонил голову и вошел в церковь. Когда двери закрылись, Магни уставился на воронов, вырезанных по одному на каждой двери лицом друг к другу. Каждый клюв касался креста, и ветви каждого креста простирались над птицами. Они казались почти переплетенными друг с другом.

— А тебе не интересно? — спросил он своего отца. — Что это они там делают?

— Астрид рассказала мне. Они опускаются на колени. Священник говорит на незнакомом языке. Он говорит им, что они должны делать и какими они должны быть. Они берут немного хлеба и вина и думают, что едят тело самого бога. Потом снова опускаются на колени.

— Они едят своего собственного бога? Почему? Разве они не должны быть могучими гигантами, если питаются богом? Если они меньше нас, значит, он не такой сильный. Почему тогда они считают этого бога таким великим?

— Этого она не сказала. — Отец усмехнулся и сжал рукой затылок Магни. — Ты задаешь много вопросов, на которые нет ответов. Идем. Нам не нужно понимать христиан, чтобы называть их нашими друзьями. Давай оставим их стоять на коленях и посмотрим, как справляются Бренна и Сольвейг.

~oOo~

Сольвейг и ее мать находились в загоне, примыкающем к конюшне, среди небольшой группы всадников и конюхов, которые, казалось, не были так уж обязаны богу этого мира и трудились в этот день, как в любой другой.

Они работали с лошадьми Меркурии, готовя их к морскому путешествию. Меркурия никогда не участвовала в сражениях за пределами Англии, и их лошади не знали, как держаться на борту корабля.

У Меркурии был только один корабль для морского путешествия, и этот корабль Леофрик когда-то построил специально для того, чтобы отвезти свою королеву на север, навестить друзей. Это не был военный корабль, и он был вооружен только для самообороны. Вали и Хокон в то утро отправились с Леофриком и Дунстаном в большой портовый город на юге, чтобы проверить, как продвигается судостроение. Им понадобилось бы по меньшей мере четыре корабля, чтобы перевезти воинов, оружие и коней. Тем временем Бренна и ее дочь помогали всадникам тренировать английских коней, чтобы те могли противостоять морю и быть сильными, когда их ноги снова коснутся суши.

Сольвейг и ее мать разделяли сильную привязанность к животным. Магни несколько раз слышал, как Бренна говорила, что предпочитает животных людям. Сольвейг не произносила тех же слов в его присутствии, но он думал, что она чувствовала то же самое. Животные были незамысловаты и никогда не предавали. Когда они были преданы, они оставались такими навсегда и ничего не просили взамен, кроме доброты. Они не осуждали.

Магни подошел к забору и стал смотреть, как работает его женщина. За те несколько месяцев, что они провели в Меркурии, Сольвейг полностью и по-настоящему стала его женщиной, оставив позади оковы своей неуверенности. Магни думал, что здесь ей было легче, потому что мало кто знал легенду о ее родителях, и она могла быть просто Сольвейг, женщиной с Севера.

Он понял это сразу, с момента, как она вошла в комнату замка, одетая как принцесса, в сверкающее платье и со сверкающими волосами. Здесь она не была дочерью Ока Бога. Здесь она могла быть женщиной, которой хотела быть.

Вот почему он хотел жениться на ней здесь. Он увидел ее в том первом платье в ту ночь, когда они приехали, и понял. В Меркурии она была свободна.

Вскоре Сольвейг тоже почувствовала это, хотя Магни сомневался, что она полностью осознала перемену — она все еще верила, что не будет полноценной, пока не достигнет величия. Тем не менее, она была счастлива в эти месяцы, и они стали так близки, как только могут быть близки муж и жена. Она хотела выйти замуж дома, и он понимал это, поэтому не настаивал. Ему было достаточно того, что у него было. Они были по-настоящему связаны, и он мог подождать с ритуалами.

Здесь, в загоне, одетая в кожу, грязная до колен, с коричневыми разводами на лице и в волосах, заплетенных в косы, Сольвейг была великолепна.

Люди Норшира соорудили качающуюся платформу, имитирующую движение моря. Лошади — по крайней мере, этот, крупный, мускулистый вороной, очень похожий на северных лошадей, — ненавидели эту платформы. Конь хныкал и скулил, когда его загоняли на неустойчивую базу. Один из мужчин поднял руку с хлыстом, но Бренна схватила его за локоть и сказала что-то резкое, покачав головой и одарив его таким взглядом, который заставил бы содрогнуться любого. Даже этот мужчина, не знавший легенды о ее странном глазу, был напуган. Он сунул хлыст в сапог и отступил назад. Другие мужчины и мальчики осторожно постарались завести коня на платформу.

Сольвейг держала вороного за поводок, поглаживая его по носу, пытаясь успокоить. Когда они поставили все четыре его огромных копыта на платформу, он заплясал, заржал и дернул поводок. Сольвейг стояла твердо, едва ли сопротивляясь его сильному натиску, позволяя ему двигаться, чтобы он не запаниковал еще больше, но не настолько свободно, чтобы кто-то из них пострадал.

Наконец, конь понял, что если останется неподвижен, платформа — тоже, и успокоился. Почувствовав себя в большей безопасности, он опустил голову, уткнувшись носом в грудь Сольвейг. Она наклонилась к нему, как будто они были друзьями. Конь тяжело вздохнул, выпуская воздух сквозь губы и демонстрируя этим свою непринужденность, и тут Бренна ступила на платформу, заставив ее балансировать.

Черный конь вскинул голову, чуть не сбив Сольвейг с ног, и дико огляделся по сторонам, пытаясь понять, почему земля двигается, ведь его копыта стоят на твердом.

Сольвейг стояла на месте, спокойно, концентрируя внимание лошади, в то время как Бренна двигалась по платформе, меняя равновесие до тех пор, пока конь не понял, что происходит, и не нашел свою точку опоры.

Магни зачарованно наблюдал. Именно в такие моменты, когда Сольвейг не была сосредоточена на себе и не осознавала, что ее видят, ее великолепие расцветало. Здесь, на Меркурии, эта женщина распустилась, подобно цветку. Он надеялся, что она заберет этот цветок с собой, когда они вернутся домой, и что он не завянет и не умрет.

— В твоих глазах отражается сердце, — сказал отец Магни, облокотившись на изгородь рядом с ним. — Никто не мог бы, глядя на тебя, усомниться в твоей любви к ней. Ты сделал правильный выбор, сын мой, и она тоже. Она подобна этому черному зверю, и ты для нее такой же, как она для него — она дикий дух, а ты прочная опора, помогающая ей устоять на ногах во время штормов.

Не желая отрывать глаз от Сольвейг, Магни просто кивнул.

~оОо~

Сольвейг рассмеялась и наклонилась вперед, ударив пятками в бока лошади, и черный скакун вырвался вперед, в галоп, как будто всю их поездку ждал именно этого момента. Огромные комья грязной земли взлетели вслед за ними.

— Ты не знаешь, куда надо ехать! — крикнул Магни вслед.

После нескольких недель дождей и промозглой скуки солнце пробилось сквозь тучи и намекнуло на приближающееся лето. Ночь все еще была намного длиннее дня; пройдут недели, прежде чем они смогут объявить о смене времени года и завершить все приготовления к войне, но этот день напоминал о том, каким бывает лето.

Под голубым небом и ярким солнцем замок сбросил оковы сна, и повсюду царило веселье. Все, начиная с королевской семьи и кончая слугами, улыбались и подпрыгивали на месте. Даже лошади чувствовали в воздухе обновление.

В то утро, прежде чем они поднялись с постели, Магни предложил им посвятить день отдыху, и Сольвейг с готовностью согласилась. Когда они встретились со своей семьей и друзьями, им всем, даже целеустремленному Вали, пришла в голову одна и та же идея. Родители Сольвейг были заняты игрой со своими младшими детьми и королевской семьей. Хокон уехал в Норшир навестить девушку, которая ему приглянулась. Родители Магни жили неподалеку от замка; мать уже была тяжела из-за беременности, и отец суетился, беспокоился и рычал, как медведь.

Магни предложил прокатиться по лесу. Несколькими неделями ранее он был на охоте с мужчинами, и они остановились отдохнуть и согреться в аккуратной маленькой хижине, спрятанной глубоко среди деревьев. На самом деле это была не хижина, слишком хорошо она была обставлена. Фактически, это был королевский охотничий домик. Сидя со своим отцом, и Вали, и Хоконом, и королем, и другом короля, Дунстаном, выпивая и смеясь, отпуская комментарии о грядущей войне, Магни представлял Сольвейг, вытянувшуюся, длинную и гибкую, на меху у каменного камина.

Когда он проснулся в лучах солнца тем утром, его первая мысль была об этом — провести день вдали от дома, кататься верхом, смеяться и заниматься любовью вдали от всего мира. Он сказал ей об этом, проводя пальцем по ее шелковистой обнаженной руке, и радость возбуждения зажгла ее глаза.

Но она не знала, где это, и он сам едва помнил дорогу, а теперь она мчалась через густой лес на этом диком чудовищном жеребце. Ее волосы и плащ развевались, как знамена, смех разносился по лесу.

Боги, что за женщина ему досталась.

Он пустил свою лошадь в галоп и погнался за ней.

Вспомнив узкую боковую тропинку, пересекавшую изгиб главной тропы, Магни повернул туда и погнал гнедого мерина вперед. В разгар лета эту тропинку было бы почти невозможно заметить, но поредевшая за зиму листва давала лошади достаточно места. Он обогнал Сольвейг всего на несколько мгновений.

Она остановила своего вороного.

— Ты жульничаешь! Ты всегда жульничаешь! — Алый румянец заливал ее прекрасное лицо, а улыбка была яркой и сводила все возмущение на нет.

Магни рассмеялся.

— Ты всегда обвиняешь меня в жульничестве, когда я выигрываю. Я даже не соглашался скакать наперегонки. А если бы и да, лучшая стратегия — та, которая ведет к победе, разве нет?

Ее единственным ответом на это был презрительный возглас. Магни подвел свою лошадь к ее, пока они не оказались бок о бок. Потом наклонился и схватил Сольвейг за вырез туники, притягивая к себе. Когда они оказались достаточно близко, он провел бородой по ее щеке.

— Мы уже недалеко — просто немного сбились с пути, но там есть тропа. Ты пойдешь со мной, чтобы я мог забрать свой приз?

Она вздохнула и повернула голову, прикасаясь своими губами к его губам.

— Я думала, ты не скакал наперегонки. За какую победу ты хочешь получить приз?

— Я победил в тот день, когда ты сказала, что будешь моей. Каждый день, когда ты рядом со мной, — это награда.

Ее смех сорвался с его губ.

— Тебе следовало бы быть скальдом, раз ты так красиво складываешь слова.

— Нет. — Он накрыл ее рот своим и глубоко поцеловал, наслаждаясь вкусом ее счастья. Ее конь переступил с ноги на ногу, нетерпеливо фыркая, и разорвал их связь, но Магни все еще держал ее за тунику, и далеко он не ушел. Он улыбнулся, глядя в глаза Сольвейг, теперь горящие возбуждением. — Мое предназначение в другом — стать частью твоей легенды, а не просто однажды рассказать ее.

17

Сольвейг спрыгнула с коня, которого считала своим, большого черного жеребца с белой отметиной на лбу, напоминавшей солнце — почти как у нее самой. Она называла его Агги. Когда она соскочила на землю, покрытую опавшими старыми листьями и сосновыми иглами, Агги откинул голову назад и толкнул ее в бедро.

Она рассмеялась и полезла в карман своего плаща.

— Однажды у меня не будет для тебя сладостей. Будешь ли ты тогда таким же послушным и преданным? — Она протянула руку, и Агги взял с ее ладони ломтики сушеного яблока.

— Послушным? Этот зверь? — Магни подошел к ней, ведя за собой своего гнедого.

Сольвейг только улыбнулась. Ей нравилось, что Агги был сдержан и с подозрением относился ко всем, кроме нее.

Когда она впервые увидела его в норширской конюшне несколько месяцев назад, даже самый опытный наездник назвал бы его непокоряемым. Они все еще думали о том, чтобы кастрировать его, чтобы сделать более послушным. Агги был прекрасным жеребцом, который мог бы дать хорошее потомство.

И он определенно был таким — темно-черный, даже на ярком солнце, с густой, пышной гривой. Его крупное, мускулистое тело перекатывалось мышцами, шерсть блестела.

Потребовалось трое мужчин, чтобы вывести его из стойла. Когда коня выпустили на свободу, потребовались часы и еще несколько человек, чтобы вернуть его обратно. Агги был не из тех, кто легко переносит ограничения или ожидание.

Что-то сразу же привлекло Сольвейг к стойлу, где он расхаживал, фыркал и ржал, безжалостно пиная стены. Пока ее мать и отец разговаривали с конюхом, она подошла к двери стойла, чтобы понаблюдать за конем, и вдруг осознала, что разговаривает с ним. Он повернулся, чтобы посмотреть на нее, его глаза и уши выдавали настороженность. В конце концов, он подошел и толкнул ее носом в руку.

Сольвейг провела так какое-то время, поглаживая коня по морде, смеясь, когда он пожевывал губами ее руку, и вдруг заметила, что в конюшне стало тихо. Решив, что родители ушли, она обернулась и увидела, что они и конюх пристально смотрят на нее.

Вот так у нее появился собственный черный жеребец. Весть о том, что она приручила дикого зверя, дошла до короля, и он купил коня и преподнес его ей в подарок.

Сольвейг не знала, как учить лошадь, но ее мать и главный конюх Кенхельм показали ей. Кенхельм был хорошим человеком, хотя иногда и чересчур, по мнению Сольвейг и ее матери, властным со своими подопечными. Он хорошо учил ее и Агги.

Агги доверял только ей, но был готов подчиняться другим, пока ассоциировал их с Сольвейг. Ей очень нравилось, что такое величественное создание понимает, что только она достойна его доверия.

Стоя перед этим скромным маленьким домиком в меркурианском лесу, Сольвейг ласково подтолкнула своего коня локтем и улыбнулась мужчине, стоявшему рядом с ней.

— Он послушен мне, и это все, что имеет значение.

Магни обнял ее свободной рукой за талию и притянул к себе.

— Мне знакомо это чувство.

Она отстранилась от поцелуя, когда он потянулся за ним, и приподняла бровь, глядя на него.

— Ты хочешь сказать, что приручил меня?

Он пошевелил бровями.

— Не знаю, но оседлал точно.

Он дразнил ее, и она восприняла это как должное, но, возможно, в этом была и доля правды. Придав своему лицу выражение крайнего возмущения, Сольвейг толкнула его в плечо.

— Хм! Как ты думаешь, Магни Леифссон, какой приз ты получишь за свое высокомерие?

Смеясь, он отпустил ее и взял у нее поводья Агги.

— Иди в хижину. Я привяжу лошадей, а потом покажу тебе.

~оОо~

Хижина была небольшой, но удобной. Как только в очаге затрещал огонь и легкая еда, которую они принесли с собой — хлеб, сыр и вино — была разложена на скромном дощатом столе, стало еще уютнее. У стен стояли сундуки, набитые мехами, постельным бельем, охотничьими принадлежностями и посудой. Магни расстелил большое меховое покрывало, и они уселись на полу перед камином, наслаждаясь едой. Покончив с едой, он вытянулся на меху и, опершись на локоть, уставился на огонь.

Сольвейг допила вино и откинулась на спинку тяжелого стула, удовлетворенно вздохнув. К ее большому удивлению, за эти месяцы Меркурия стала ей близка. Ей нравился замок, люди, живущие в нем, его наряды и ритуалы. Ей нравился Норшир и напоминания о доме. Ее семья, даже если учесть, что они готовились к войне, казалась более непринужденной здесь, в этом месте, где они не были главными.

И сама она чувствовала себя комфортно и как-то по-новому. Каждый день они работали над возвращением домой. Каждый день они обсуждали грядущую войну и готовились к ней. Но она будет скучать по этому чужому месту и чувству принадлежности, которое здесь обрела.

— Ты стала мрачной, — сказал Магни, потянувшись к ней и притянув к себе.

Она покачала головой.

— Не мрачной. Задумчивой.

— Какие мысли наполняют эту прекрасную головку? — Он прижался губами к ее виску.

Только Магни мог слышать такие мысли, и только ему можно было доверить их. Поэтому она задала вопрос, который уже обрел форму. — А ты не думал остаться здесь?

Он сел и повернулся к ней лицом, от неприкрытого шока его лицо стало странным. Сольвейг смущенно опустила голову.

— Я не боюсь боя.

Его рука легла ей на подбородок и приподняла его.

— Конечно, ты не боишься. Я просто удивлен. Я подумал, что ты захочешь вернуться домой и найти там свою историю. Я думал, ты хотела выйти за меня замуж там.

— Я хочу. — Подыскивая слова, она на выдохе выплеснула свое разочарование и подняла голову с его руки. — Я правда хочу. Здесь — не наш дом. Я хочу вернуть Карлсу и Гетланд, и я хочу, чтобы наши отцы вернули себе свои владения. Я хочу быть там со своей семьей. Только...

Как сказать об этом? Как это осознать?

— Здесь ты чувствуешь себя собой. Здесь над тобой не простирает крылья легенда твоих родителей, и ты не укрыта ее тенью.

Теперь Сольвейг разинула рот от шока.

— Да. — Ее глаза начало щипать, и она моргнула, прежде чем это жжение могло превратиться в слезы. — Да.

С нежной улыбкой Магни снова прижал ее к себе.

— Ты думаешь, я этого не знаю? Ты думаешь, я этого не вижу?

— Я и сама еще до конца этого не увидела, — пробормотала она. Его понимание сделало ее любовь к нему еще глубже, и все же было неловко слышать, как кто-то другой объясняет твои чувства.

— Если ты хочешь остаться в Меркурии, я останусь с тобой.

— Но ты единственный наследник своего отца.

Хокон мог бы занять место ее отца. В любом случае, он очень хотел этого. Но не было никого, кроме Магни, кто мог бы занять место Леифа.

— А, но это не так. Моя мать скоро родит еще одного ребенка.

— Твой отец будет очень стар к тому времени, когда этот ребенок сможет занять свое место.

— Верно, но мой отец сильный и милосердный. И он лучше всех остальных понял бы мой выбор.

Сольвейг обдумала это шокирующее развитие событий. Они могли бы остаться. Действительно ли Магни этого хотел? Действительно ли она этого хотела? Кем бы они стали здесь? Чем бы они делали?

Прежде чем вопросы успели слиться воедино и затуманить ее разум, Сольвейг снова села.

— Ты хочешь остаться? Отвечай мне честно, Магни. — Лезвие настойчивости прорезало ее голос.

Он взял ее за руку и сжал ее.

— По-другому я бы тебе и не ответил. Я хочу вернуться домой. Я хочу почтить великое наследие моего отца, заняв его место, когда придет время, и продолжив его род. Но я бы с радостью остался с тобой. Ты, Сольвейг, мой настоящий дом. Ты хочешь остаться?

Повернувшись к камину, Сольвейг некоторое время наблюдала за танцем пламени и позволяла узорам и ритму огня сосредоточить свой разум.

Хотела ли она остаться?

Хотела ли она отказаться от жизни, истории, наследия, для которого была рождена? Хотела ли она отказаться от своей семьи? От матери? От отца?

Слезы снова подступили к глазам, и Сольвейг сморгнула их, но одна все-таки покатилась по ее щеке. Высвободив свою руку из руки Магни, она смахнула ее.

— Нет, — выдохнула она. Она попробовала еще раз, находя убедительность в этом слове и его значении. — Нет. Я не хочу оставаться. Я хочу, чтобы ты почтил наследие своего отца. Я хочу почтить свое. Я хочу вернуться домой и найти там свое место. — Наконец, она снова посмотрела на Магни. — Только… Я хочу воспользоваться этим чувством, которое я обрела… Я хочу забрать это с собой домой.

Он провел кончиками пальцев по ее щеке, по мокрой дорожке от одной предательской слезинки.

— Тогда забирай. Здесь ты такая же женщина, как и дома. Изменились только твои чувства. Так что цепляйся за это чувство. Оберни его вокруг своего сердца и держи поближе. Носи его всегда с собой, пока оно не станет такой же частью тебя, как твой щит и твой меч.

— А что если я не смогу?

Он наклонился ближе, касаясь своим лбом ее лба.

— Тогда я сделаю это для тебя и буду беречь его, чтобы оно не потерялось. Но мы заберем его с собой домой.

— Магни, — прошептала она, хватая его за плечи. Его имя прозвучало как всхлип.

Он крепко сжал ее в объятиях, покрывая поцелуями ее лицо, губы и шею.

— Я люблю тебя, Сольвейг. Я всегда буду с тобой.

У нее не нашлось слов, поэтому она смогла только кивнуть. Он тоже был ее настоящим домом.

Его губы нашли ее губы и полностью завладели ими. Когда его язык проник внутрь и заполнил ее рот, Сольвейг обхватила руками его торс и вцепилась пальцами в его тунику. Они оба сбросили верхнюю одежду, когда устроились перед огнем, и теперь были одеты только в бриджи и туники. Сольвейг нравилось одеваться, как здешние аристократки, и к этому дню у нее был солидный гардероб элегантных платьев, многие из которых были разрезаны, чтобы под них можно было надеть бриджи, но когда она работала или ездила верхом, она одевалась как всегда — в кожаные штаны и сапоги, без излишеств.

Когда Магни подался вперед, опуская ее на мех, Сольвейг застонала и выгнулась дугой. Да, о да, чего она сейчас хотела больше всего на свете, так это быть с ним единым целым. Она чувствовала его плоть, железный стержень, упирающийся в ее бедро, и приподняла бедра, чтобы потереться о него. Он застонал и изогнулся, прижимаясь к ее телу.

Они вцепились друг в друга, лихорадочно ища шнурки, толкаясь, дергая, срывая с себя одежду. Сольвейг услышала грубый треск ткани, но ей было все равно. Они перекатывались и рычали, выгибались дугой и стонали, изгибались и задыхались, пока избавлялись от всего, что разделяло их тела.

И вот они оба уже были обнажены. Магни схватил ее за ногу, как будто собирался войти в нее, но Сольвейг, охваченная внезапной мыслью, сильно толкнула его в грудь и продолжала толкать до тех пор, пока он не перекатился на спину. Он уставился на нее, раскрасневшийся и задыхающийся, и она улыбнулась.

Она тоже знала его. И она знала, что ему нравится больше всего. Теперь, когда ее окружала его совершенная, крепкая, самоотверженная любовь, она хотела дать ему что-то взамен, заставить его почувствовать ее любовь каждой клеточкой своего тела.

Откинув волосы на плечо, Сольвейг склонилась над Магни. Она поцеловала его в губы, а затем отстранилась, прежде чем он смог углубить поцелуй. Она прикусила его бороду, проведя носом по подбородку. Потом пососала тонкую мочку его идеальной формы уха. Потом провела языком по его горлу, по плечу. И наконец легко укусила его за грудь.

Магни стонал и задыхался под ней, его грудь вздымалась с каждым прерывистым вдохом. Он намотал прядь ее волос на руку и потянул, но не позволила ему направлять или торопить ее. Она оставалась неторопливой и целеустремленной, чтобы у него не было сомнений в ее преданности. Его плоть подпрыгивала и напрягалась от каждого прикосновения, но Сольвейг не спешила к ней прикасаться.

Сначала она попробовала на вкус его грудь, прокладывая свой путь вниз крошечными поцелуями, нежными покусываниями и томительными прикосновениями языка.

— Сольвейг, — простонал он, когда она спустилась вниз по его животу. — Пожалуйста. Я должен тебя взять.

— Ты возьмешь. Я вся твоя, и ты сможешь взять меня.

Наконец, она добралась до своей цели и остановилась, зависнув всего в нескольких дюймах над его пульсирующей плотью, уже блестевшей от желания. Его бедра приподнялись, но она подняла голову, чтобы он ее не коснулся.

Несколько раз она доставляла ему удовольствие таким образом, но ей еще многому предстояло научиться. Ему это нравилось, возможно, больше, чем все остальное, что они делали, и Сольвейг все время находила способы заставить его наслаждаться еще больше.

Обхватив его одной рукой, она наклонила голову и нежно поцеловала кончик, слизывая соленый привкус со своих губ.

— Сольвейг! — Теперь это было ворчание, и его кулак, вцепившийся в ее волосы, резко потянул вверх.

Она втянула головку его плоти еще немного в рот, а затем остановилась, слегка посасывая. Магни издал дикий звук и начал двигать бедрами в такт движению ее рта, пытаясь проникнуть глубже. Она открыла глаза и оглядела его; глаза были закрыты, а лоб сосредоточенно наморщен.

Это возбудило саму Сольвейг до такой степени, что сдерживаться стало невозможно, и, не задумываясь, она потянулась вниз и нашла ту часть своего тела, которая так сильно его хотела. Ах, да. Ее глаза закрылись.

Все двигалось в идеальном ритме: ее рот сосал, его бедра двигались, его рука теребила ее волосы, ее собственная рука была у нее между ног, их дыхание громко смешивалось в тишине. Экстаз начал закручиваться в ее жилах, и она застонала, все быстрее двигая рукой и ртом одновременно.

И вдруг Магни замер и приподнял голову и плечи. Сольвейг открыла глаза и увидела, что он смотрит на нее сверху вниз глазами, полыхающими огнем и желанием. В мгновение она поняла — он никогда не видел, чтобы она прикасалась к себе. В следующее мгновение она поняла, что ему это понравилось. Она раздвинула ноги, чтобы ему было видно лучше, и одновременно глубже втянула его в свой рот.

Он взревел. Как медведь. Звук эхом отразился от каменного очага. И вдруг Сольвейг обнаружила, что она перевернулась — он схватил ее, поднял и швырнул, и все это прежде, чем она успела осознать, что он пошевелился.

Он перевернул ее на себя так, что ее ноги оказались у него над головой. Не только ее ноги — то самое место между ног. Он обнял ее за талию и зарылся лицом между ее бедер. Она больше не могла прикасаться к себе, но в этом уже не было необходимости. Его язык был на ней, поглаживая эту идеальную, крошечную, чудесную часть ее тела, а сама Сольвейг все еще касалась его плоти. Она ненадолго погрузилась в ошеломляющий восторг, почувствовав его бородатое лицо и удивительные губы у себя между ног, затем снова взяла его в рот.

Никогда еще она не делилась удовольствием таким образом и даже не думала, что это возможно. Несмотря на все акты физической любви, свидетелем которых она была, несмотря на то, как по-разному они с Магни наслаждались друг другом, это было совершенно ново и совершенно чудесно. Он много раз ублажал ее ртом, и она несколько раз ублажала его, но и то, и другое вместе? Об этом следовало бы написать песню.

Экстаз, который уже начал набирать в ней силу, взметнулся волной, и Сольвейг забыла обо всем. Она намеревалась сначала довести Магни до оргазма своим ртом, но каждое движение его языка и губ сводило ее с ума. Вскоре она могла только прижиматься к нему, обхватив его плоть рукой, и отдаваться великолепному освобождению.

Громкие, отвратительные звуки вырвались из ее рта, и она опустила голову и прикусила что-то, чтобы преградить им путь. Когда оргазм обрушился на нее, как волна на скалы, Сольвейг закричала сквозь сомкнутые губы и почувствовала вкус крови.

Как только все закончилось, Магни снова перевернул ее, на этот раз на спину, заставив судорожно выдохнуть, а затем оказался над ней, лицом к ней, его длинные волосы обрамляли их лица. Никогда еще он не был таким, напористым до грубости. Это было ново и волнующе, и она чувствовала себя полностью и фантастически ошеломленной.

Как и раньше — казалось, гораздо раньше, — он схватил ее за ногу, подтягивая к своему бедру. Он сразу же вошел в нее, одновременно наклоняя голову, чтобы взять в рот грудь.

— Магни! — воскликнула она, когда ее пронзило обновленным ощущением.

Экстаз еще не перестал биться в ней, а он уже посылал новые искры в ее кровь и кости. Дико кряхтя при каждом толчке, Магни вжимался в нее всем телом, проникая все глубже. Его губы сосали ее грудь, заставляя яркие звезды желания рассыпаться по коже и животу. Все, что она могла сделать, это держаться. Она вцепилась ему в спину и... держалась.

И вот Сольвейг снова кончила, впиваясь пальцами в его спину, плача от силы наслаждения, желая, чтобы это никогда не кончалось, и не зная, сможет ли она пережить что-то еще. Затем, не сбиваясь с ритма, Магни схватил ее за руку, оторвал ее от своей спины и прижал к меху, удерживая, как кандалы. Наконец он отпустил ее грудь и уставился на нее сверху вниз с диким выражением лица.

Повинуясь инстинкту, Сольвейг обхватила его ногами и приподнялась, двигаясь так, чтобы углубить дикую силу его толчков. Глубина была почти за гранью удовольствия, почти боли, но она смотрела в эти любимые глаза и видела, как это чувство подпитывает его огонь, и она ускорила темп, двигаясь так же яростно, как и он, уводя их еще дальше. Она увидела, как его лицо исказилось, когда его накрыло собственное освобождение. Он снова взревел и отстранился, выйдя из нее, так быстро, что она тоже вскрикнула.

Он навис над ней на трясущихся руках, его лицо покраснело, и он обдал горячими брызгами ее грудь, живот и ноги.

Рухнув рядом с ней, Магни жадно втянул в себя воздух. Сольвейг повернулась к нему лицом, задыхаясь и почти теряя сознание. Когда она смогла видеть и мыслить более ясно, она заметила, что его борода вокруг рта была красной. От крови.

— Ты поранился. — Она нежно прикоснулась пальцами к его рту, ища рану.

Он поймал ее пальцы и поцеловал их.

— Нет, раны там нет. Это кровь из твоего рта.

Она поранилась? Она не почувствовала. Сольвейг проверила свой рот и ничего не нашла, и тогда Магни рассмеялся и перекатился на спину, задрав ногу.

Сольвейг посмотрела вниз на его тело, увидела его обмякшую плоть, лежащую на бедре, и блеск его семени на них обоих — и вдруг увидела, что из раны на его бедре обильно течет кровь.

Она укусила его. Грубо. Она посмотрела на свою руку и увидела на ней кровь.

— Прости, — смущенно прошептала она. — Я не заметила.

Магни рассмеялся и притянул ее к себе.

— Я не могу придумать лучшего способа заработать рану. Ты подарила мне все мои лучшие шрамы, любовь моя. И этот я буду хранить с величайшей любовью.

Сольвейг прижалась к его груди. Он поднял ее руку и поцеловал пальцы.

— Ты запечатлена в моем теле, Сольвейг.

— А ты в моем сердце, — прошептала она, касаясь губами его кожи.

18

Сразу три замковых суки разродились за последние несколько недель, и повсюду бегали щенки. Дети Астрид и двое младших детей Бренны каждый день хотели видеть щенков, так что они все вместе теперь ходили к псарне. Бренна наслаждалась этим отдыхом — и она тоже была рада провести время с щенками.

Собаки Меркурии были меньше и не такие коренастые, как дома, но щенки оставались щенками, независимо от породы — и они были очаровательно милыми.

Двое младших детей Астрид, Эдрик и Эбби — одному пять, а другой всего три года, — были в полном восторге от щенков, но иногда вели себя с ними жестоко. Однажды Астрид поймала Эдрика, когда он пытался оторвать щенка от материнского соска. Бренна же как-то наткнулась на Эбби, которая схватила щенка за хвост и подняла над землей. Она завопила и стала пинаться, когда Бренна заставила ее отпустить маленькую собачку.

Не новичок в деле воспитания капризных детей, Бренна обхватила девочку руками и потащила прочь из питомника. За те месяцы, что они провели в замке, она и Астрид, чьи дети были почти одного возраста с младшими детьми самой Бренны, очень сблизились. То неясное чувство соперничества, которое слегка омрачало их дружбу в прошлом, ушло, и теперь они относились ко всем детям, как к своим собственным.

— ЩЕНКИ! МОИ! — вопила Эбби с искаженным и красным от гнева лицом. — МОИ!

Бренна прижала ее к себе, игнорируя колотящие по воздуху ручки и ножки, и приблизила свой рот к уху девочки.

— Тебе нравятся щенки? — прошептала она.

Бренна уже и не пыталась учить язык Меркурии; она очень давно поняла, что новые языки ей не даются, но дети Астрид и Леофрика знали язык и отца, и матери с рождения.

Она повторила свой вопрос дважды, прежде чем Эбби успокоилась достаточно, чтобы услышать и ответить. Она кивнула, тяжело дыша.

— Щенки, — всхлипнула она.

— Я тоже люблю щенков. Но я не хочу, чтобы им было больно. А ты?

Эбби затрясла головой, светлые кудряшки запрыгали вокруг ее головы.

— Я целую щенков.

— Мне тоже нравится их целовать. И нравится, когда они радуются. А тебе?

Кивок и еще всхлип. Но глаза девочки были сухими, это было только представление.

— Они такие маленькие и слабые, и мы должны обращаться с ними бережно. Я бы хотела сесть на землю и позволить им забраться на меня, чтобы обнять. Хочешь посидеть со мной? Только надо вести себя очень тихо, чтобы они не испугались.

По кивку Эбби Бренна отнесла ее обратно в псарню, где Това, Хелла и двое старших детей Астрид, Годрик и Эйра, сидели все вместе на земле, хихикая, пока щенки радостно ползали по ним. Астрид сидела в стороне с Эдриком, чьи руки были скрещены на груди, а лицо сморщилось в вечном как мир выражении детского негодования.

Эбби заворчала и попыталась слезть, и Бренна сжала ее крепче.

— Мы будем делать все бережно, да?

— Да. На землю! Пусти!

Бренна села на землю рядом с остальными и посадила Эбби к себе на колени. Девочка вытянула свои пухлые ручки и мычала от нетерпения, пока один из щенков, маленький, кремового цвета, не подошел и не обнюхал ее руку, махая маленьким хвостиком. Девочка схватила щенка, но Бренна взяла ее за руку. Когда Эбби, нахмурившись, оглянулась на нее, Бренна покачала головой.

— Нежно. Бережно. — Она взяла Эбби за руку и погладила щенка по голове детской ладошкой. Он перевернулся и показал свой живот, а Эбби рассмеялась и почесала его.

Оставив Эдрика сидеть и дуться, Астрид подошла и присела на корточки рядом с Бренной. Она погладила кудряшки дочери, но Эбби была очарована щенком и не обращала на мать никакого внимания.

— Дети расстроятся, когда мы уплывем, — заметила Астрид. — И твоим, и моим детям нравилось иметь близких по возрасту друзей.

Бренна наблюдала, как они играют вместе. Ее Това и Годрик Астрид были довольно близки по возрасту, с разницей всего в несколько месяцев. Хеллу и Эйру разделяло меньше двух лет, и Эдрик был чуть младше. И, конечно же, была еще озорница у нее на коленях.

К слову, упомянутая озорница как раз попыталась поднять щенка, схватив его за уши, но осторожно. У нее не получилось, и Эбби разочарованно хмыкнула. Усмехнувшись, Бренна сама взяла щенка на руки, быстро прижала его к себе, улыбнувшись теплу его дыхания, когда песик попытался укусить ее за нос, и посадила его на пухлые колени Эбби. Подошла Хелла с еще двумя щенками — она держала их по одному в каждой руке, как младенцев — и села перед Бренной и Эбби, положив щенков так, чтобы Эбби могла дотянуться.

Малышка хлопнула в ладоши и захихикала так радостно, восторженно, беззаботно, как может только маленький ребенок. Хелла тоже рассмеялась, в ее голубых глазах плясали огоньки. Она улыбнулась Бренне, и та увидела, как гордится ее младшая дочка тем, что сделала малышку счастливой.

Об этом было слишком рано говорить, Хелла сама была еще совсем юной, но Бренна верила, что ее младшая дочь не станет Девой-защитницей. Она была меньше и более хрупкой, чем ее братья и сестры в том же возрасте, и ей были гораздо более интересны домашние хлопоты. Она была легка, полна любви и нежной заботы, и в ее покрытой темными волосами головке не было ни одной жестокой мысли.

Каково было бы Хелле вернуться в мир, разорванный на части захватчиками?

Среди веселого детского смеха и писка щенков Бренна размышляла как о будущем, так и о настоящем. Дети были здесь счастливы. У них были друзья, с которыми можно было поиграть, и удобные комнаты. Они изучали язык и обычаи этого места, но сохраняли свою культуру, как и поселенцы. Меркурия была местом истинного покоя.

Дети были счастливы и дома, но теперь дом отнят у них, и никто не знал, насколько сильно Толлак переделал его под себя.

— Я думаю, что лучше оставить младших детей здесь, — сказала она, отвечая на замечание Астрид. — Мы не знаем, куда мы вернемся и насколько тяжелой будет наша война. И здесь они были бы в безопасности, вдали от войны. Разрешишь ли ты им остаться до тех пор, пока мы не убедимся, что наш дом снова в безопасности?

Астрид и Леофрик, конечно, будут сражаться вместе с ними, и их дети тоже останутся без родителей здесь, но они будут вместе, за ними будут ухаживать обитатели замка, за ними будут присматривать Ульв и Турид, и Дунстан, у которого тоже были жена и дети. Было бы лучше оставить их здесь.

— Конечно, — тут же ответила ее друг. — Но примет ли Вали этот план?

Бренна не была уверена. Он был бы рад, если бы дети остались в безопасности, но Меркурия находилась далеко от дома. Могли пройти месяцы, а может, и больше, прежде чем они снова увидят детей, даже если победа над Толлаком будет быстрой.

У Бренны болело сердце при мысли о том, что она упустит так много из их угасающего детства, но если это означало, что они будут в безопасности, вдали от крови, зловония и сражений, она пожертвовала бы этим временем. Однако для того, чтобы убедить Вали, могут потребоваться терпение и осторожность.

— Я поговорю с ним.

~oOo~

Позже, когда гувернантки отвели детей в детскую, а Астрид отправилась выполнять обязанности королевы, Бренна двинулась на поиски своего мужа. Она хотела уладить вопрос с детьми, чтобы выбросить его из головы и вернуться к своей доле в приготовлениях к войне. Зима уже кончилась. Они подождут еще несколько недель, чтобы убедиться, что северные моря избавились от зимней слякоти, но время их отплытия было близко.

Она нашла Вали во дворе замка вместе с Хоконом и Агнаром. Они тренировались. Агнару было уже четырнадцать лет, и все их старшие дети начали свое обучение в этом возрасте. Но сердце Бренны заколотилось, когда она увидела, как ее муж замахнулся мечом на младшего из их сыновей, пусть даже этот меч и был затуплен.

Потеря Илвы ослабила ее сердце. Как бы она ни старалась смотреть на мир, как раньше, хладнокровным взором Девы-защитницы, мысль о том, что еще кто-то из ее детей станет воином, затуманивала зрение и заставляла сердце болеть.

Особенно выбивало из колеи то, что Агнар тренируется сейчас, когда впереди жестокий бой.

Агнар первые взял в руки меч, когда Толлак захватил Карлсу, и Старый Орм, иссохший воин, который долгие годы сражался вместе с Вали и Бренной, рассказал им о мальчике с доблестным сердцем и неопытной рукой, который бился как воин. С тех пор Вали стремился побыстрее обучить Агнара, утверждая, что он уже слишком взрослый, чтобы прятаться за юбками служанок, когда дело дойдет до битвы, и что они могут навлечь на него беду, оставив необученным.

Бренна знала, что он прав. А еще знала, что Агнар, отчаянно желающий стать воином, как его родители и старшие братья и сестры, хорошо воспримет приемы, за которым наблюдал всю свою жизнь. Он наверняка будет проситься в поход с ними. Ее беспокоило, что он очертя голову бросится навстречу опасности и смерти.

Возраст и утрата, несомненно, изменили ее.

Тем не менее, Бренна не стала вмешиваться, пока ее мужчина и их мальчики тренировались под прохладным солнцем раннего летнего дня. Вместо этого она нашла укромное местечко в уголке рядом с таинственной темной дверью, присела, откинулась на спинку стула и стала наблюдать.

Более двадцати лет одним из ее любимых зрелищ было зрелище Вали с оружием в руках. В этот теплый день он сбросил тунику и проводил тренировку так, как обычно дрался, — с обнаженной грудью. Обитатели замка уже давно перестали возмущаться его обнаженной кожей и уделяли их тренировкам ровно столько внимания, сколько требовалось, чтобы не попасть под нечаянный удар.

С годами на теле Вали появилось больше шрамов, но оно не утратило своей упругости, крепости, силы и ловкости. Его мускулы напрягались и перекатывались, когда он размахивался и делал ложные выпады, останавливаясь, чтобы проинструктировать и покритиковать.

Через некоторое время он отступил назад и приказал Хокону и Агнару сразиться. Хокон сразу же повел себя агрессивно, даже опасно, набросившись на своего младшего брата и ударив с такой силой, что Агнар отшатнулся и рухнул на землю, выронив меч и спрятавшись за щитом.

Вали позволил этому случиться, его взгляд не дрогнул. Бренна знала, что он держит себя в руках. Он протянул руку Агнару, который проигнорировал ее и самостоятельно поднялся на ноги и взял свой меч. Затем Вали повернулся к Хокону и взмахнул своим собственным затупленным мечом. Он хотел сразиться с самим Хоконом.

Бренна улыбнулась, поняв намерения мужа. Он хотел показать Агнару приемы защиты и в то же время — наказать Хокона за то, что тот с такой силой атаковал своего младшего брата.

Все произошло так, как она и ожидала: Вали выкрикивал свои ходы Агнару, одновременно оттесняя Хокона назад, пока тому тоже не пришлось спрятаться за своим щитом.

Хокон. Он был жизнерадостным, счастливым ребенком, но, став мужчиной, стал язвительным и недовольным. Они с Вали часто говорили об этом, и их мнения сходились в том, почему Хокон такой, какой есть, но не в том, как и могут ли они это изменить.

Хокон ревновал свою старшую сестру. У Сольвейг было или могло бы быть то, что он хотел получить, и он не удовлетворился бы меньшим. Они были очень похожи, хотя и сильно отличались друг от друга, как две стороны монеты. Оба были движимы ожиданиями. Сольвейг стремилась быть достойной своих привилегий, а Хокон верил, что он сам по себе достоин привилегий. Ни один из них, казалось, не был доволен тем, что имел.

И все же здесь, в Меркурии, Сольвейг изменилась. Бренна думала, что Меркурия стала для дочери тем, чем стала для нее самой Эстландия. Место, где никто тебя не знал, становилось местом, где ты сам мог узнать себя по-настоящему.

Бренна принесла это новое самосознание с собой, когда покидала Эстландию. Это помогло ей пройти через самое тяжелое испытание в жизни. Она знала свое место и своих людей, она чувствовала их присутствие в своем сердце даже за тридевять земель, и у нее была надежда, которая пришла вместе с большой любовью. Потому что у нее был Вали.

Она надеялась, что Магни станет таким же якорем для Сольвейг и что ее дочь вернется в их мир более сильной и целеустремленной.

Однако Хокон — его путь все еще казался темным и трудным.

— Бренна! — позвал Вали. — Присоединяйся к нам!

Обнаруженная, Бренна вышла вперед. У нее были сомнения по поводу воспитания из детей воинов, это было правдой. Но вряд ли она могла попросить своих детей свернуть с выбранного ими пути просто потому, что это сделало бы ее спокойнее. Это было именно то, что пыталась сделать с ней мать, и именно это вынудило ее покинуть свой дом и отправиться в большой мир в одиночестве.

Если ее дети станут воинами, то лучшее, что она может сделать — помочь им стать величайшими воинами, какими они только могли бы быть.

Агнар отчаянно хотел отправиться в поход, и теперь он был достаточно взрослым, чтобы тренироваться. Не для того, чтобы сражаться в этой войне, нет. Но когда-нибудь он станет могучим воином, и если он найдет свою смерть в бою, это будет смерть, которую он выбрал сам.

Как Илва выбрала свою смерть.

Вали много раз говорил эту правду Бренне за те месяцы, что прошли после смерти их дочери, но теперь она наконец проникла в нее — не только чтобы успокоить, но и для того, чтобы наконец стать истиной. Смерть Илвы была хорошей. Она ушла с честью и оставила свою историю. Все, чего она хотела, — стать великим воином, и она осуществила свою мечту.

С легким сердцем Бренна вышла на солнце и направилась к своим мужчинам. Она не станет удерживать Агнара. Когда он будет готов, она позволит ему сражаться.

~oOo~

У двери в комнату, которую она делила с Вали, Бренне преградила путь толпа служанок, которые как раз выносили большую ванну. Она отступила с пути, и все они неуклюже закачались, пытаясь одновременно поклониться ей и вытащить тяжелую ванну в коридор.

— Извините, мэм, — пробормотала одна из них, отводя глаза.

Бренна ответила коротким кивком и вошла в комнату.

Вали стоял перед камином, вытирая свое обнаженное тело толстой тканью. Она улыбнулась. Неудивительно, что маленькие женщины казались такими рассеянными. Даже в их мире размеры ее мужчины, во всех отношениях, были впечатляющими. В этом маленьком мире это и вовсе было что-то неземное. И эти люди, казалось, стыдились своих тел — чувство, которое не разделял ни Вали, ни кто-либо из их народа.

— Ты снова напугал служанок.

Он издал низкий смешок и взял резной гребень.

— Их легко напугать. И им не нужно стоять надо мной, но они не уйдут, пока я не рявкну — и тогда они все вздрагивают.

— Я не думаю, что им разрешается уходить, пока они не помогут тебе. Ты ставишь их перед дилеммой.

Он тяжело вздохнул.

— Они рабы, но называют себя свободными. Этот мир такой странный. Я скучаю по дому.

Усевшись на жесткий стул с высокой спинкой, он набросил полотенце на ноги и принялся расчесывать длинную густую копну своих волос, расплетенных для мытья.

Бренна взяла гребень из рук мужа, встала у него за спиной и начала расчесывать его посеребренные сединой волосы. Влажные локоны были прохладными и шелковистыми на ощупь под ее пальцами, и она не торопилась, наслаждаясь этой близостью между ними. Она расчесала Вали волосы, чувствуя, как он расслабляется и погружается в доставляемое ею удовольствие.

Но ее ум тревожился, и это больше нельзя было отрицать. Увиливать было не в ее правилах, поэтому Бренна просто сказала:

— Я бы хотела оставить детей тут, когда мы уедем.

Вали резко повернул голову, глядя на нее через плечо.

— Бренна?

— Мы сможем вернуться за ними, когда узнаем, что наш мир снова таков, каким он должен быть.

Вали ничего не сказал, но она могла видеть потрясение и протест в блеске его глаз.

— Мы не знаем, к чему вернемся, Вали. Мы не знаем, что натворил Толлак в наше отсутствие. Прошел почти год. Мы хорошо подготовились, но и он мог подготовиться тоже. — Почувствовав, как к горлу подступают чувства, она остановилась и постаралась взять себя в руки, прежде чем продолжить. Говорить об этом означало выставлять напоказ свои тревоги... и да, свои страхи. — Возможно, от дома ничего не осталось, кроме самой земли. И мы ожидаем долгой войны. Будет много сражений, а Това и Хелла такие юные. Зачем ввергать их в неизвестность, когда здесь они в безопасности, когда у них есть покой и друзья?

Он повернулся, обхватив ее руку своей и взяв гребень.

— Мы будем вдали от них очень долго, если покинем их. Месяцы. Дольше. Никогда еще мы так долго не были вдали от наших детей, любовь моя.

Она кивнула, силясь заговорить. Когда это все-таки удалось, голос сломался:

— Но они будут в безопасности.

Когда Вали посадил ее к себе на колени, она охотно свернулась калачиком в его руках.

— Это Илва? — тихо спросил он.

— Нет. Я смирилась с этим. Но она была Девой-защитницей, которая погибла в бою. Она выбрала свою смерть. Я хочу, чтобы все наши дети прожили хотя бы столько, чтобы иметь это благо.

— Мы проведем год вдали от самых младших наших детей.

— Возможно, не так долго.

— Бренна, не рассказывай себе сказки.

Он был прав; скорее всего, это займет год. Даже быстро выигранная война такого масштаба могла бы занять все лето, и тогда шанс вернуться был бы упущен до нового сезона.

— Да, год.

Бренна почувствовала прикосновение бороды мужа к своей щеке и его губ — к своему виску.

— У меня сердце разрывается при мысли об этом.

— И у меня. Но, Вали, они будут в безопасности.

— Тогда Това и Хелла останутся. А Агнар?

Ранее, во дворе, она узнала правду о своем младшем сыне, который уже не был мальчиком. И все же:

— Он недостаточно подготовлен, чтобы идти на войну.

— Нет. Но в нем есть мастерство. Больше терпения и проницательности, чем было у Хокона в том же возрасте. Я бы хотел, чтобы он был с нами. Чтобы отойти в сторону и посмотреть, к какой жизни он стремится.

Бренна хотела бы, чтобы сын остался здесь, но она знала мудрость Вали и знала, что Агнар будет в восторге, если ему разрешат присоединиться, даже просто в качестве поддержки.

— Да. Агнар должен плыть с нами. Но девочки остаются, и мы вернемся за ними, когда наш мир снова станет правильным.

Ее мужчина заключил ее в объятия и положил голову ей на плечо.

— Мы сделаем подношение богам, чтобы это произошло как можно скорее.

19

Магни почувствовал, как руки Сольвейг обвились вокруг его талии, и, опустив взгляд, увидел, как ее ладони сплелись у него на животе. Утреннее солнце, льющееся в окно, заставило тонкие светлые волоски на ее руках заблестеть.

— Ночь пришла и ушла, — прошептала она. — Ты не спал?

Он покачал головой. Пока ночь была еще в силе, он поднялся, оставив Сольвейг спокойно спящей, и с тех пор стоял у окна, а ведь солнце уже совсем взошло.

— Уже несколько часов никаких известий.

— Ты же знаешь: чтобы родить ребенка, уходит много времени.

Сольвейг скользнула перед ним и вклинилась между ним и окном. Магни улыбнулся. С распущенными волосами, растрепавшимися от их занятия любовью этой ночью, с мягким и розовым от сна лицом, одетая в струящуюся рубашку, едва доходившую до плеч, она была воплощением невинности. Утреннее солнце, сияющее вокруг Сольвейг, как золотой круг вокруг головы сына христианского бога, создавало впечатление, что ее обнимает Сунна, которая, как и говорили, поцеловала ее в плечо и наполнила светом и могуществом в день ее рождения.

— Я знаю. Но ничего не могу поделать со своим беспокойством. Мама такая маленькая, и была такой слабой все эти месяцы. Возможно, она слишком стара, чтобы родить этого ребенка.

— Женщины и старше нее рожали младенцев. В этом нет ничего необычного. У матери Фриды появились новые дети, когда она сама уже стала седой и сутулой. У Фриды есть внук возрастом старше ее младших детей.

— Фрида — ваша целительница?

— Да, в Карлсе. Это она спасла Агнара и девочек. Она осталась в Крысевике, потому что ее дочь собиралась родить второго ребенка.

Магни помнил эту женщину, но не помнил, чтобы она оставалась. Хотя он не очень хорошо знал Фриду, от одной мысли о ней у него скрутило желудок. Скоро он и его отец расстанутся с частью своей семьи. Его мать и этот новорожденный ребенок не смогут уплыть домой вместе с ними.

— Ребенок проживет целый год, прежде чем узнает отца. Моя мать останется с ним совсем одна.

Сольвейг положила голову ему на грудь и подняла его руки так, что они обхватили ее. Это движение пробудило в Магни более полное осознание ее присутствия, и он крепче сжал ее в объятиях и наклонил голову, чтобы запечатлеть поцелуй на ее макушке, задержавшись, чтобы позволить шелковистому ощущению и чистому аромату ее волос успокоить его.

— Она не будет одна, — проговорила Сольвейг, уткнувшись в его обнаженную грудь, ее губы и дыхание ласкали его. — Она очень подружилась с Эльфледой. Мои мама и папа рады, что она останется с Товой и Хеллой. Она сохранит нашу семью, и мы вернем наш дом всем нам.

Магни не был точно уверен, когда это произошло, но в течение последних недель и месяцев Сольвейг перестала говорить об их «домах» и «семьях» и начала использовать слова «дом» и «семья». Карлса и Гетланд не стали ближе в пространстве, чем раньше, но она перестала воспринимать их раздельно. Более того, она перестала думать так и об их семьях. Их семьи были близки всю их жизнь, но теперь, когда Сольвейг и Магни стали парой, они стали единым целым. Магни знал это с тех пор, как полюбил Сольвейг, но для нее это осознание означало, что она наконец увидела себя частью этого целого.

И он надеялся, что чувство принадлежности останется с ней, когда они вернутся домой.

Магни спрашивал себя, каково это — чувствовать на себе такое бремя ожиданий и наследия, что даже дома не ощущаешь себя как дома. Он вырос в тени своего отца, и все знали, что когда-нибудь он займет место ярла Леифа и продолжит его дело процветания и сострадательной силы. Все знали, что он будет сильным и храбрым воином, честным, с хорошей репутацией. Но ни одна из легенд его отца не делала его больше, чем мужчиной. Эти легенды рассказывали о храбром, добром, сильном, справедливом и любящем человеке, каким Леиф и был. Быть похожим на отца — этого Магни, рожденный от этого мужчины и от такой же прекрасной женщины, мог достичь легко.

Говорили, что и мать, и отец Сольвейг были сверхлюдьми, пользующимися благосклонностью самого Одина. Если она не чувствовала милость богов в своем собственном теле, как она могла почувствовать, что может достичь такого величия? Конечно, он всегда знал причину ее смятения и настороженности. С ним она была откровенна, и он мог воспринимать это своими собственными чувствами. Но знание не позволяло ему почувствовать тяжесть, которую несла в своей душе его женщина.

Он сказал Сольвейг, что сохранит мир, который она обрела здесь, чтобы она могла сохранить его, когда они вернутся в мир, где ее родители были легендами. Он всем сердцем надеялся, что сможет.

Он приподнял ее лицо за подбородок и поцеловал в губы.

— Нам нужно одеться. Я хочу проведать ее.

Ее руки поднялись и погладили его заросшие бородой щеки.

— Пойти с тобой или ты хочешь, чтобы я осталась?

— Я хочу, чтобы ты всегда была рядом со мной.

— Значит, я буду.

~оОо~

В коридоре было тихо. Даже находясь прямо за дверью в спальню своих родителей, Магни не слышал ни звука изнутри. Он постучал в дверь.

Через несколько секунд она открылась, и Эльфледа, старуха, которая руководила замковой прислугой и служила целительницей и повитухой, выглянула в щель. Она сказала ему на северном языке:

— Твоя мать все еще трудится. Я попрошу твоего отца выйти к тебе.

Теперь, когда дверь была открыта, Магни мог слышать звуки движения и голоса людей внутри. Ему показалось, что он слышит приглушенный рокот голоса своего отца, успокаивающего, утешающего. Но он совсем не слышал свою мать. Он посмотрел поверх головы Эльфледы, но не увидел ничего, кроме куска камина, края стула и открытой двери за ним, где находилась их спальня.

— С ней все в порядке? — спросил он, сжимая руку Сольвейг в новом приступе беспокойства.

— Она усердно трудится. Я позову твоего отца. — С этими словами старуха закрыла дверь у него перед носом.

Он повернулся к Сольвейг.

— Она не сказала, что с ней все в порядке.

— Она не сказала, что это не так. Пойдем.

Она потащила Магни через коридор, где в каменной стене был укромный уголок с высоким украшенным цветными витражами окном и обитой бархатом скамьей напротив него. Ласковым толчком она заставила его сесть. А потом опустилась перед ним на колени и взяла его за обе руки.

Позиция, которую она заняла, так ясно свидетельствовала о сосредоточенности и преданности ему, что Магни буквально прошибло насквозь любовью.

— Я помню, как мама родила Хеллу. Она пролежала в кровати три дня. В последний день ее крики наполнили воздух по всей Карлсе. Моя мать, великое Око Бога, кричала и вопила. Никто никогда не слышал ничего подобного. Я думала, отец сойдет с ума. Наконец, родилась Хелла, и она была синяя. Она молчала, как будто моя мать истратила не только свои, но и ее крики. Отец схватил ее и выбежал на солнце. Я помню, как он бежал, как пуповина болталась и била его по ногам. Мы все последовали за ним. Он вышел на солнце, прижался губами к маленькому неподвижному личику и вдохнул в Хеллу свое дыхание. Я видела, как изменился ее цвет, как задвигались ее маленькие ножки, а потом она заплакала. Это был тихий, хрупкий звук, а потом он стал громче, и тогда она закричала, и весь город стал радоваться тому, что она кричит.

Сольвейг лучезарно улыбнулась.

Эта история одновременно и утешила, и обеспокоила Магни, но он верил, что Сольвейг рассказала ее, чтобы поддержать его. Он сжал ее руки.

— А твоя мать?

Мягкая улыбка Сольвейг погасла.

— После она была слаба и болела несколько дней, это правда. Когда отец вернулся к ней, она была без чувств. Хеллу кормила другая женщина, у которой тоже был маленький ребенок. Но потом мама поправилась и стала кормить сама. Она снова стала здорова и сильна. Отец сказал мне позже, что Хелла вышла сначала попкой, а затем лицом вверх, свернувшись калачиком в своем пузыре. Фрида никогда не принимала такие роды. Если мать смогла пережить это и родить здорового ребенка, не стоит беспокоиться за Ольгу.

— Она не Дева-защитница, как твоя мать. Она маленькая и хрупкая.

— Маленькая, но не хрупкая. Не Дева-защитница, но, тем не менее, воин. — Ее руки оставили его и поднялись к его лицу, обхватив ладонями. — У нее железная воля и могучее сердце. Она пережила ужасы и выжила, чтобы любить и дарить любовь. Она идет по жизни с твоим отцом. Она воспитала тебя. Она будет здорова и сильна и вырастит этого ребенка так же, как вырастила тебя, чтобы ты стал таким, какой ты есть.

Сидя в этом укромном уголке, терзаемый беспокойством за свою мать, Магни понял, что между ним и Сольвейг все изменилось. Она утешала его, была сильной ради него. Она проникла в суть его беспокойства и поняла, что ему не стало бы легче от банальностей «все будет хорошо», но реальная история, в которой были бы и опасности, и страхи, помогла бы облегчить его сердце.

Так часто он думал о себе, как о мачте ее корабля, стоящей неподвижно во время жутких штормов. Но для его корабля она была мачтой.

Дверь в комнату его родителей открылась, и на пороге показался его отец, измученный и напряженный. Магни встал так быстро, что чуть не опрокинул Сольвейг на спину. Однако она двинулась вместе с ним и грациозно встала.

— Отец! С ней все в порядке?

Ему не понравился вздох, который был первым ответом его отца.

— Роды тяжелые. Малышка не опускается… Я не понимаю, что женщины пытаются мне объяснить, а Ольга... по крайней мере, она не выгнала меня из комнаты, как сделала с тобой, но она не говорит и не издает ни звука. — Он сильно тряхнул головой. — Она устала, сын мой, а нужно еще потрудиться. Но она трудится.

Те же слова, что использовала Эльфледа. Магни бросил взгляд на Сольвейг и подумал, что бы почувствовал он, если бы она так страдала, чтобы родить ему ребенка.

Он предположил, что такова участь мужей. Быть совершенно бессильным.

— Я могу что-нибудь сделать?

Отец устало приподнял уголок рта, что могло быть попыткой улыбнуться.

— Нет. Мы, мужчины, тут ничего не можем сделать, кроме как беспокоиться и ждать.

Он выдавил из себя более искреннюю улыбку для Сольвейг и погладил ее по волосам — все еще распущенным — с отеческой нежностью.

— Я сообщу новости, когда они у меня будут, — сказал он и вернулся в комнату.

Магни сделал несколько шагов за ним, не собираясь входить внутрь, но недовольный тем, что их разделяет дверь.

— Ты права, Сольвейг. Моя мать воспитала меня. Мой отец тоже, и я достаточно наслышан о том, как я похож на него, чтобы поверить в это, но именно моя мать научила меня быть таким, какой я есть. Она — самый нежный человек, которого я знаю. Самый всепрощающий, самый сострадательный. Все вокруг нее успокаивается, как будто она исцеляет все, к чему прикоснется. Я знаю, что я тоже достойный воин, что у меня ум моего отца и чувство справедливости, но больше всего я горжусь тем, что я похож на нее.

Она обвила руками его шею и запустила пальцы в его волосы.

— Я думаю, что это твоя мать в тебе делает тебя способным любить меня, даже когда я этого недостойна.

— Ты всегда достойна.

— Я не нуждаюсь в том, чтобы ты тешил мое самолюбие. Я знаю, что должна научиться любить тебя лучше, как ты того заслуживаешь. Я знаю, что слишком много думаю о своей собственной борьбе, и что в моем сознании моя борьба значит больше, чем должна. В конце концов, разве не ты назвал меня мелочной?

— Несдержанное слово, сказанное опрометчиво. Как ты и дала понять почти сразу после этого. — Однако их ссора в тот вечер многое изменила в отношениях между ними. За все прошедшие с тех пор месяцы Магни ни разу не почувствовал, что Сольвейг пытается отдалиться от него. — Ты достойна этого, Сольвейг. Любви. Восхищения. Всего, чего ты хочешь, всего, чем ты являешься.

Она сократила крошечное расстояние между ними и приподнялась на цыпочки, чтобы коснуться его губ своими.

— С тобой я чувствую, что это правда.

~оОо~

Его мать рожала целые сутки, и, зная, что роды тяжелые, Магни боялся отходить далеко от комнаты. Он устроился в маленьком уголке вместе с Сольвейг, и они стали ждать. Через некоторое время пришли Вали и Бренна. И Астрид — в полдень. Леофрик тоже заглядывал, а еще он прислал стулья, стол и множество еды и напитков, и в широком коридоре стало тесно.

Время от времени дверь напротив открывалась, и выходил или входил слуга, и все ожидающие замолкали и таращились на него. Но слуги только приседали перед королевой и расходились по своим делам. Астрид предоставила им заниматься своей работой и не спрашивала у них ничего, объяснив, что лучше знать результат, а не процесс. Бренна кивнула в знак согласия, и Магни не стал настаивать.

Наконец, во второй половине дня они услышали плач младенца — крик, слабо донесшийся сквозь толстую дверь и широкое пространство коридора, а затем снова наступила тишина. Все стояли и смотрели на дверь. Наконец дверь снова открылась, и это был отец Магни, выглядевший безмерно усталым. В руках он держал сверток. Вспомнив легенды о том, как Вали дважды выбегал в мир со своими безмолвными детьми — и первый был давно мертв, а второй стоял рядом с Сольвейг, — Магни затаил дыхание.

Затем сверток пошевелился, и его отец улыбнулся. Он встретился взглядом с Магни.

— С твоей матерью все в порядке, но она устала и заснула. У тебя теперь есть сестра, Магни.

Пока их друзья, их семья обменивались радостными возгласами, он подошел к своему отцу. Малышка была маленькой и розовой, с темными волосами, как у их матери, и уже такими густыми. Магни положил руку на этот мягкий пушок, торчащий вихрами вверх вокруг крошечного, сморщенного личика. Это была самая мягкая вещь, к которой он когда-либо прикасался в своей жизни.

Девочка открыла глаза и сердито посмотрела на него, и у него сложилось четкое впечатление, что его осудили за то, что он нарушил ее покой. Магни рассмеялся и убрал руку, и выражение лица малышки прояснилось, когда ее глаза снова закрылись.

— Она прекрасна.

Он не сводил глаз с младенца, но почувствовал, как отец кивнул.

— Мы назовем ее Диса.

Диса. Одухотворенная.

— Это хорошее имя. — Магни повернулся и увидел Сольвейг, стоящую рядом и наблюдающую за ним. Он протянул руку; она сразу же подошла к нему, и он обнял ее, прижав так крепко, как только мог. — Когда-нибудь, — прошептал он ей на ухо, — я хотел бы взять на руки ребенка, которого родишь мне ты.

Магни почувствовал, как она кивнула, прижавшись к его телу, и ее руки крепче обхватили его за талию, когда он увидел их будущее.

~оОо~

— Если мы оставим тут тех, кто хочет сражаться за свою родину, это вызовет раздор и будет стоить нам хороших бойцов на войне, Вали. — Леофрик наклонился, пристально глядя в глаза Вали.

Магни, молчавший в течение этой дискуссии, пока пытался понять все аспекты разногласий, повернулся, чтобы посмотреть на реакцию Вали.

Величественный мужчина скрестил свои крепкие руки на груди.

— Они верны Толлаку и Гуннару. Мы не можем рисковать предательством.

— Были верны Толлаку и Гуннару, — возразил Леофрик. — Более десяти лет они находятся на меркурианской земле, строят свои дома, сражаются бок о бок с нами. Они — это мы, в большей степени сейчас, чем на родине, где они родились. Они сражаются за нас.

— Сказать так значит сказать, что наши поселенцы тоже больше не преданы своей родине. Хочешь объявить их своими подданными?

— С тех пор как был основан Норшир, они и стали подданными этого королевства. Наш союз — наша истинная и глубокая дружба — позволяет мне не согласиться с твоим выводом, Вали. Они преданы всем нам, потому что мы преданы друг другу. Да?

Вали сверкнул глазами, но не позволил паузе затянуться, прежде чем кивнуть.

— Истинная дружба. Да. Можем ли мы сказать это обо всех в Норшире?

Всего за несколько дней до того, как они планировали отправиться на войну, проблема, которая была затронута несколько месяцев назад и отложена в сторону, вновь заявила о себе. Житель Норшира вычеркнул свое имя из списков воинов. Этот человек был родом из Дофрара, налетчиком, присягнувшим отцу Толлака, до того, как он отложил свой меч и щит в сторону и взялся за плуг. Он заявил, что не хочет плыть на войну из-за больного ребенка, но когда еще трое из Дофрара тоже вычеркнули свои имена, ситуация приобрела оттенок подозрительности.

Вали хотел, чтобы все поселенцы, прибывшие из Халсгрофа и Дофрара, владений Гуннара и Толлака, были вычеркнуты из списков — похоже, он забыл, что и он, и его жена тоже родились в Халсгрофе.

Это означало бы потерю более сотни бойцов и недовольство в Норшире, среди тех, кто был вынужден остаться. Теперь лидеры сидели в совещательной комнате Леофрика, которая стала их штабом, в поисках решения, которое развеяло бы их подозрения и укрепило силы.

Об отце Магни часто говорили, что он хороший человек и великий ярл. О Вали говорили обратное — что он великий человек и хороший ярл. Возможно, именно это и стало причиной глубины и устойчивости их долгой дружбы и союза. Они усиливали сильные стороны друг друга и притупляли слабые.

Одной из слабостей Вали было доверие. Он дарил его бережно, и, однажды подарив, дорожил им. Но если доверие было потеряно, вернуть его было почти невозможно. Теперь, когда так много было потеряно и еще больше подвергалось риску, он провел жесткую черту. Для него любой, кто когда-либо присягал Толлаку и Гуннару или их отцам, был под подозрением. С самого начала он позволил остальным забыть о своих опасениях, но после того, как начались отказы, он оказался непреклонен.

— Эти люди не присягали предателю, Вали, — сказал отец Магни. — Считать их причастными к событиям, которые произошли через десять лет после того, как они покинули Север и обосновались в другом мире, все равно что считать Бренну причастной к предательству Эйка.

Глаза Вали сузились, когда он посмотрел на своего друга.

— Я посчитал причастным тебя.

— Да, — согласился отец Магни. — Ты это сделал. Несправедливо, о чем я и говорю.

— Если бы был способ определить их верность сейчас... — предложил Магни, размышляя на ходу. — Дома мы бы попросили возобновить их клятвы на наручных кольцах.

Леофрик покачал головой.

— Мне жаль. Ваши люди с Севера — конечно, если вы пожелаете такой клятвы, мы поможем вашим ритуалам. Но те, кто поселился здесь, — я не могу допустить, чтобы они присягнули лидеру, находящемуся так далеко. Они подданные этого королевства, и только я должен владеть их преданностью. — Он пристально посмотрел на Вали. — Ты понимаешь, Вали. Ты должен.

И снова Вали кивнул в знак согласия, но на этот раз позволил паузе затянуться, прежде чем сделать это.

— В любом случае, не все мужчины Норшира носят наручные кольца, — заметила Астрид. — Многие сняли их.

Бренна наклонилась вперед, положив локти на стол.

— Но им можно было бы, по крайней мере, напомнить о торжественности этого обещания. Возобновление клятв — хорошая идея. И более того — есть несколько мальчиков, которые стали молодыми мужчинами, пока мы были здесь, и Агнар среди них. Когда воины увидят, как эти молодые люди дают свои первые обеты, это разожжет в них желание увидеть дом и напомнит им, что Толлак и Гуннар нарушили священные клятвы.

— Ты позволишь Агнару надеть наручное кольцо? В четырнадцать лет? — Бурное сопротивление Вали смягчилось его удивлением по поводу предложения Бренны.

— Мы же решили, что он должен поехать с нами. Хоть он и не будет сражаться, он все равно столкнется с опасностью. Это правильно — воздать ему уважение за риск, на который он идет. И вид сына ярла Вали, дающего свои первые клятвы, откликнется во всем войске.

Пока несогласие Вали все еще пульсировало в комнате, заговорил Бьярке.

— Вали. И в Карлсе, и в Гетланде были предатели. Люди, которые помогали изнутри, по причинам, известным только им. Нет никакого способа убедиться в идеальной преданности каждого отдельного бойца. Люди сложны, и идеальных среди них мало. Все, что мы можем сделать — это дать воинам что-то, за что можно бороться, и быть готовыми к тому, что будет происходить у нас за спиной и с фланга, а не только к тому, что будет твориться впереди.

Наконец, Вали позволил напряжению покинуть свое тело.

— Очень хорошо. Поскольку я снова одинок в своих тревогах по этому поводу, я подчинюсь остальным.

~оОо~

В день своего отъезда они совершили ритуал в центре Норшира. Они отплывали из Элдхема, крупного торгового города на юге Меркурии, и в другое время попрощались бы там, в доках, но город был слишком далеко, чтобы Ольга, две недели назад родившая ребенка, смогла туда добраться. Поэтому они решили, что Норшира будет достаточно.

Ритуал, после которого шестеро мальчиков, в том числе младший сын ярла Вали Грозового Волка и Бренны Ока Бога, стали мужчинами, был торжественным. Магни видел, что все воины и их семьи были глубоко тронуты. Агнар был последним, кто присягнул своему отцу, и после вручения ему наручного кольца мать вручила ему маленький меч — не боевой, но такой, которым он мог бы защитить себя. Оружие тренирующегося воина.

Агнар лучезарно улыбнулся и высоко поднял свой новый меч, и торжественность момента раскололась, когда по всему городу тысяча голосов радостно приветствовала молодого воина.

Затем Леофрик, Вали и отец Магни попросили налетчиков поклясться вместе служить их целям в предстоящей войне. Воины сделали это в один голос.

А затем пришло время попрощаться с семьями и отправляться в путь к своим кораблям.

Этих новых воинов не чествовали пиршеством. Они отпразднуют свое возмужание, отправившись на войну.

По традиции, которая сложилась за годы набегов с отцом, сначала к матери подошел Магни. Ольга все еще была бледна после тяжелого труда, результатом которого стало появление Дисы на свет, и в этот день ей было явно грустно, но она явно чувствовала себя лучше, и ее улыбка, когда Магни подошел к ней, была настоящей и полной любви и гордости.

Его сестра уютно дремала, прижавшись к груди матери. Магни заглянул в сверток и провел кончиком пальца по крошечному вздернутому носу.

— Интересно, кем она будет, когда я увижу ее снова, — тихо заметил он.

— Она и вполовину не та, кем станет, когда у нее будут брат и отец, которые будут любить ее и сделают сильной и храброй. — Мать схватила его за руку. — Я горжусь тобой больше, чем когда-либо могла выразить словами, мой сильный сын.

Магни заключил мать и сестру в объятия и крепко прижал их к себе. Когда он почувствовал, что к горлу подступают слезы, ему пришлось удержать их.

— Мы вернем себе наш дом и вернем тебя туда, мама.

— Все, что мне нужно, это чтобы ты и твой отец вернулись в целости и сохранности.

— Мы вернемся. — Он поцеловал ее в щеку и отступил. Мать Магни знала, что обещание, которое он давал при каждом расставании, было пустым, хотя и искренним. Каждое прощание воина с семьей может быть последним прощанием, и его мать знала это так же хорошо, как и он сам.

Приблизился отец, и Магни увидел, как дрогнула маска храбрости на лице матери. Он не мог на это смотреть. Он повернулся и поискал глазами Сольвейг.

Он застал ее уходящей от своих младших сестер. Она оставила своих родителей наедине с ними, как оставил своих родителей для прощания и он. Они встретились между двумя расстающимися семьями, и Магни схватил ее и прижал к себе.

20

Ярость и отчаяние боролись в душе Сольвейг, заставляя ее сердце колотиться, а желудок — сжиматься. Магни стоял прямо за ней, его грудь служила щитом за ее спиной, а легкие, но сильные руки лежали на ее плечах.

Она стояла как каменная, когда скейды вошли в гавань Карлса. Корабли почти бесшумно двигались по серой воде к опустевшему берегу.

Они отправились в это путешествие при первой же возможности, и так далеко на севере зима все еще держала землю в своих когтях. Дул резкий ветер, и по земле стелились полосы снега — сохранившиеся остатки некогда глубоких сугробов.

Ее шея скрипела от напряжения, когда Сольвейг повернулась и увидела своих отца и мать в соседнем скейде, стоявших на носу, совсем как они с Магни. Отец, казалось, почувствовал ее внимание и встретился с ней взглядом сквозь утренний туман. Выражение его лица не изменилось, и он не отвел взгляда.

Понимая, что он чувствует то же, что и она, и даже больше, и черпая в этом силу, Сольвейг снова повернулась к открывшемуся перед ними зрелищу.

Белые когти зимы резко контрастировали с зазубренными копьями сгоревшего дерева, обугленными остовами зданий, которые когда-то были домами, лавками и большим залом. Насколько могла видеть Сольвейг, сожгли все дома до единого.

Доки тоже исчезли, и только пилоны все еще стояли, как зубы, на плещущемся мелководье.

Карлса исчезла. Ее дома больше не было.

— Мне жаль, Сольвейг, — прошептал Магни ей на ухо.

Столько чувств боролось внутри нее за господство, что ни одно из них не мог взять верх. Она была в гневе и ярости и одновременно совершенно оцепеневшей.

— Наверняка тут есть охрана, — сказала она.

Если Магни и удивил холодный прагматизм в ее голосе, он этого не показал. Сжав плечи Сольвейг и поцеловав ее в ухо, он отпустил ее, и она наклонилась и подняла свой щит и меч.

У Карлсы была хорошая береговая линия, пологая и широкая, поэтому гребцы четырех скейдов вели их прямо вперед, пока они не уперлись в мягкое дно. Меркурианские корабли бросили якорь на некотором расстоянии, где их более тяжелые корабли могли оставаться на плаву.

Как только ее скейд сел на мель, не дожидаясь знака, Сольвейг схватила весла и прыгнула в воду.

Ледяная морская вода обхватила ее ноги, доходя до верхней части бедер. Она была рада этому — осознаваемому дискомфорту, точке фокуса в ее хаосе. Мир вокруг огласился оглушительным плеском прыгающих в воду налетчиков. Но голосов не было. Как и она, все были ошеломлены и молчали.

Они не были налетчиками, по крайней мере здесь. Это был их дом. И теперь от него ничего не осталось.

Они подошли к выжженной земле, которая когда-то была их домом. Готовая к драке, Сольвейг приблизилась к родителям и брату, и все они двинулись к Карлсе без какого-либо сигнала. Их вела только жажда крови.

Ее отец вышел вперед. Несмотря на пронизывающий холод, он снял тунику и меха и штурмовал насыпь с обнаженной грудью, держа топоры наготове, а плечи его были широкими и округлыми от напряжения. Сольвейг и Хокон шли следом за ним, а их мать — рядом с ними.

Агнар был с ними в этом путешествии, но сейчас он с ними не шел. Даже не оглянувшись, Сольвейг знала, что кратковременная задержка ее матери вызвана тем, что она приказала Агнару остаться на берегу. Он еще не был достаточно натренирован, чтобы сражаться, и уж точно недостаточно, чтобы вести в бою.

Это была Карлса, их родина, поэтому другие лидеры — Леиф и Магни, Астрид и Леофрик — отдали право вести их людей Вали и его семье. Но Сольвейг чувствовала близость Магни и его заботу о ней. Ей не нужно было оглядываться, чтобы знать, что он близко; она чувствовала его сбоку и чуть сзади.

Когда они приблизились к тому, что когда-то было городской площадью, прямо перед зазубренными черными клыками, оставшимися от обгоревших стен большого зала, ее отец остановился сам и поднял руки, останавливая воинов.

— Мы не одни, — сказал он, и слова были четкими и ясными, хоть он и не кричал.

Сольвейг подошла, чтобы посмотреть, что он видит, и он кивнул, привлекая ее внимание. Посреди обугленной земли и почерневших костей виднелась кучка обгоревшего дерева и золы, которая когда-то была небольшим костром — походным костром — и горела много раз на одном и том же месте, как если бы здесь был разбит лагерь.

После разрушения Карлсы кто-то разбил здесь лагерь. Воин, подчиняющийся приказу Толлака. Другой возможности не было.

Затем Сольвейг увидела, что слабый вихрь пепла, поднимающийся от этого круглого пепелища, не был обязан свои происхождением ветру. Он шел от огня — потому что тот еще не был полностью мертв. Где-то в золе были зарыты еще горячие угли.

Отряд увидел приближающиеся корабли и отступил прежде, чем их смогли обнаружить.

— Они сбежали или прячутся?

От города мало что осталось, и защитить от засады это малое не могло, но они были достаточно близко к лесу, чтобы стражники, разведшие костер, могли укрыться за деревьями, наблюдая, как они выходят на сушу. И наблюдать за ними прямо сейчас. Развалины города позволяли хорошо видеть чужаков.

Ее отец ответил на ее вопрос одним из своих собственных.

— Что бы ты сделала?

Если только это не была армия — а с чего бы ей здесь быть? — отряд охраны был в значительном меньшинстве. В потрясающем воображение меньшинстве. Но Сольвейг не думала, что они сбежали.

— Затаилась в засаде.

— И я.

Легкий смешок сорвался с ее губ, удивив ее саму; здесь не было ничего забавного.

— Нет, ты бы так не сделал. Ты бы поднялся во весь рост и принял все копья на себя.

— Да, я бы испытал такой порыв. Но если бы я последовал ему, я был бы безрассуден и подверг бы риску не только себя. Как Ульфхедин, я должен сражаться с любым врагом, которого встречу. Но как ярл, я должен думать о людях, которых веду за собой. Это постоянная битва, которую я веду в своем сердце всякий раз, как беру в руки оружие, — между огнем в крови и мудростью в разуме. — Он смерил ее взглядом. — Каким был бы разумный путь для этих воинов?

Сольвейг поняла, что отец учит ее. Делится своей мудростью. Именно так он всегда и делал — размышлял вслух, спрашивал ее мнение и анализировал то, что она предлагала.

Мать учила ее сражаться, становясь с мечом напротив нее. Отец учил ее лидерству, становясь рядом.

И теперь Сольвейг задумалась над вопросом, который он задал. Что было бы разумнее для небольшого отряда? Если бы это был и в самом деле небольшой отряд, и горизонт вдруг заполнился полудюжиной кораблей, то следовало бы спасаться бегством. Но что если у них был приказ удерживать позицию? Стал бы Толлак оставлять большое войско так далеко на севере, в городе, который он сжег дотла, не зная, насколько сильное войско приведут с собой ярлы Вали и Леиф? Не зная, вернутся ли они вообще после столь долгого отсутствия?

Прежде чем ответ успел сформироваться в ее сознании, запела стрела, и все вопросы отпали. Стрела вонзилась в землю у ног Хокона.

Одна стрела. Все уставились на нее, подняв щиты, но враги больше не стреляли. Сольвейг поняла, что эта стрела означала одно из двух: предупреждение или случайность. В любом случае, это послужило уведомлением.

Она увидела, что ее отец собирается закричать это; его грудь наполнилась воздухом и расширилась.

— ЛЕС!

Он побежал вперед без прикрытия и щитов, и бойцы подхватили его рев и бросились в атаку вместе с ним.

~оОо~

— Дай посмотреть. — Мать Сольвейг взяла ее за подбородок и повернула голову к себе. Прищурившись, она изучила рану на лбу Сольвейг.

Для Сольвейг глаза ее матери были просто глазами ее матери. Она видела их со дня своего рождения, и в них не было ничего странного. Конечно, она понимала, что они разные, но ее никогда особо не беспокоил вопрос о том, почему правый глаз Бренны Ока Бога так сильно отличался от левого. В нем либо была сила Всеотца, либо нет; в любом случае Бренна была матерью Сольвейг, и ее глаза были ее глазами.

Но она знала взгляд, от которого леденели сердца других, и понимала, почему. Особенно сейчас, когда эти разные глаза светились на лице, перепачканном кровью и грязью. Любому, кто не был воспитан этой женщиной, они действительно могли бы внушить ужас.

— Все хорошо, мама. — Сольвейг вырвалась из объятий матери. И все было хорошо... ее ударили рукоятью меча, и у нее болела голова, но это была единственная рана, которую она получила в бою.

— Я рада. Но рану надо закрыть. Отправляйся к Гудмунду.

У боевого целителя было бы время зашить рану; у него было не так уж много дел. Немногие получили ранения в этой битве, и еще меньше было тех, кто ранен серьезно. После трех недель боев они потеряли меньше дюжины людей, и они уничтожили все силы Толлака, с которыми столкнулись. Всю дорогу через Карлсу и большую часть пути через Халсгроф они прошли, как карающий бич.

Нет, не как бич. Это Толлак и Гуннар были бичом, ударами выжигавшим себе путь с севера на юг. Город Халсгрофа, хотя и оставался нетронутым и не покинутым людьми, выглядел едва ли лучше Карлсы. Половина его была сожжена, и только половина жителей осталась в живых.

Люди, которых они там встретили, освобожденные от захватчиков, описывали пережитое опустошение. Пусть Толлак и вступил в союз с Гуннаром, но именно люди Гуннара уничтожили Карлсу, а когда Толлак ополчился на своего союзника, та же участь постигла Халсгроф. Они не допустили полного уничтожения только потому, что битва была почти на равных — люди Гуннара сражались против людей Толлака, альянс распался.

Из-за того, что Леиф и отец Сольвейг забрали в набег на Франкию самых сильных воинов, у Карлсы почти не осталось способного сражаться войска. То же самое было и в Гетланде. У них не было никакой надежды предотвратить нападение.

А теперь эти налетчики и армия Меркурии разбили лагерь на южной окраине Халсгрофа. Они освободили город, убив всех врагов, которых встретили.

Было странно разбивать лагерь в собственном доме. Здесь, в Халсгрофе, чувство тоски было не таким острым, как в ту первую ночь, после того как они перебили крошечный отряд в Карлсе и разбили лагерь возле руин, которые были их большим залом, их настоящим домом. Сольвейг просидела всю ту ночь, свернувшись калачиком в объятиях Магни, и чувствовала, как внутри нее бушует утрата.

После трех недель, недель сражений и побед, острие этой боли притупилось. И все же нереальность того, что им приходится стоять лагерем, как захватчикам, в собственном доме, — приходится, потому, что у них больше не было дома, — терзала ее сердце.

Мать протянула ей полоску чистой ткани. Сольвейг взяла ее и прижала ко лбу.

— Ты хорошо сражалась сегодня, дочь моя. С твоей грацией и силой владения мечом мало кто сравнится, будь то мужчина или женщина.

Ее мать никогда не хвалила попусту, и никогда раньше она не хвалила Сольвейг так открыто. Ее слова проникли в душу.

Больше грации и силы, чем у других, мужчин или женщин — слова, которые люди говорили об Оке Бога.

Зная, что ее мать не ждет и не примет благодарности за оценку, которую считает только констатацией факта, Сольвейг подавила желание поблагодарить ее. Вместо этого она кивнула, и сама констатировала другой факт:

— Я стремлюсь только к тому, чтобы быть достойной стоять рядом с тобой на поле боя.

— Я бы не позволила тебе выйти на поле боя, если бы это было не так, Сольвейг. Ты всегда была достойна этого. Теперь ты тоже стала великой, — она сжала руку Сольвейг. — Иди к целителю.

Она пошла прочь. Сольвейг ошеломленно смотрела ей вслед. Прежде чем ее мать успела отойти слишком далеко, она позвала:

— Мама!

Ее мать повернулась, приподняв бровь над своим легендарным глазом.

— Я люблю тебя, — сказала Сольвейг, внезапно отчаянно захотев сказать это. Хотя это чувство никогда не подвергалось сомнению, прошло слишком много времени с тех пор, как она это говорила.

— И я люблю тебя. Мое дитя с сердцем таким же ярким и горячим, как солнце. — Улыбка озарила лицо Бренны, когда она указала на другой конец лагеря. — Целитель. Сейчас же.

~оОо~

— У тебя будет хороший шрам. Конечно, не такой хороший, как у меня, но неплохой. — Магни прижался губами к виску Сольвейг, как раз у самого края чувствительного места.

— Да, да, — поддразнила она. — Твой шрам очень впечатляет.

След, оставленный стрелой на его щеке, уже давно полностью зажил. Швы на его лице были наложены не так тщательно, как на ее, поэтому шрам Магни немного оттягивал его щеку и скашивал улыбку в одну сторону.

Сольвейг находила это очаровательным. Даже соблазнительным — и еще ей нравилось, что он им гордится.

Взглянув на свое отражение в бочке с водой, она обнаружила аккуратный ряд крошечных стежков. Возможно, у нее вообще не останется шрама. Но это Магни был одержим шрамами — ну, Магни и большинство мужчин, которых она знала.

Самой Сольвейг не нужно было быть отмеченной, чтобы помнить свои бои. Она гордилась ударами, от которых уклонялась, а не теми, что попадали в цель.

Она взяла Магни за руку и вернула свое внимание к братьям, которые как раз тренировались в паре. Хокон был агрессивен с Агнаром всякий раз, постоянно оттесняя своего младшего брата назад, размахивая мечом так, словно хотел на самом деле ранить его, хоть и наносил удары плоской стороной, как их опытные воины. Он сказал, что делает это, чтобы отточить рефлексы Агнара, но даже их мать не была так строга в методах обучения. Сольвейг наблюдала; она не совсем верила, что Хокон нападает не всерьез — не совсем верила, что он не собирается ранить брата, хотя и не могла сказать, почему.

И прямо сейчас, пока она была сосредоточена на столкновении щитов и мечей — у Хокона тяжелая, мощная сталь воина, у Агнара поменьше, более хрупкое железо новичка, — появилась их мать. Взмахнув клинком, она блокировала следующий удар Хокона.

Она вклинилась между ними, атаковав Хокона, отбросив его назад, заставляя поднять щит, чтобы блокировать ее удары. Затем их мать повернулась к Агнару, и Сольвейг увидела, что она что-то ему объясняет, но слов не расслышала.

Когда их мать встала позади Агнара и жестом попросила Хокона атаковать, Сольвейг почувствовала, как ее захлестывает прилив чувств. Она вспомнила далекий день в Карлсе, когда тренировалась с матерью. Тренировалась, терпела неудачу и чувствовала себя неудачницей. Она помнила, как ее отец встал позади нее, как только что сделала ее мать для Агнара, и показал ей шаги, как будто битва была танцем.

Что, в некотором смысле, так и было.

В тот день отец обнял ее, прижал к себе и заставил ее тело двигаться так, как оно было должно. В ярком воспоминании Сольвейг все еще ощущала это всепоглощающее чувство: ощущала, каково это — оказаться между двумя любящими друг друга людьми, двигающимися вместе. Никогда в своей жизни она не чувствовала себя более связанной со своей семьей, своим миром или самой собой, чем в тот день.

Ее мать не обнимала Агнара так крепко, как ее отец обнимал Сольвейг в тот давний день, и сражалась она с другим сыном, а не с мужем, так что эффект, произведенный на Сольвейг сейчас, был не совсем таким же. Но воспоминание всплыло в памяти, и сердце сжалось от любви к своей семье. Она не была лишена дома. Она никогда не была лишена дома. Она всегда принадлежала этому месту. Она всегда была частью людей, которые создали ее.

Она всегда была достойна.

— Сольвейг? — позвал Магни, и в его голосе послышалось беспокойство.

Она вытерла новую мокрую полоску на щеке и покачала головой.

— Все хорошо. — Переключив внимание с семьи своего детства на семью своей взрослой жизни, она повернулась лицом к Магни. — У меня все очень хорошо. Я дома. Я люблю тебя, Магни Леифссон.

Его лицо просияло, и яркая улыбка скривила одну сторону его лица.

— И я тебя, Сольвейг.

— Сольвейг Валисдоттир, — поправила она. И поцеловала его.

~оОо~

Через Карлсу и через Халсгроф они продвигались по суше, прорывая все линии обороны. Только в городе Халсгрофа произошло что-то похожее на битву. Вечером лидеры пришли к выводу о том, что настоящая война будет ждать их в Гетланде, и долго обсуждали, как сохранить город в целости, а жизни жителей — в безопасности, когда битва развернется в его сердце.

В дополнение к меркурианским боевым лошадям, с которыми они припрыли, они собрали табун местных. Благодарные жители, обрадованные возвращением Вали Грозового Волка, Бренны Ока Бога и Леифа Олавссона с сильной армией за спиной, жертвовали все, что могло пригодиться, включая лошадей. Леиф и отец Сольвейг платили им золотом, несмотря на отказ многих принимать плату.

Сольвейг въехала на территорию Дофрара, родового владения Толлака Финнссона, сопровождаемая Магни и Хоконом. Ее родители, Леиф и Астрид ехали рядом. Леофрик скакал рядом с Магни, сразу за своей женой. Сольвейг это нравилось; в Меркурии было ясно, что мужчины опережают женщин практически во всем. Даже такая королева-воительница, как Астрид, не смогла сделать женщин полностью равноправными. Но здесь, в ее мире, ее муж, король другого мира, ехал позади своей жены и полагался на ее знания стратега.

Через час после въезда в Дофрар Сольвейг почувствовала перемену в атмосфере. Дофрар всегда был беднее других владений, и с тех пор, как Толлак занял кресло ярла, владение было брошено на произвол судьбы. Здесь всегда было немного по-другому, нежели в соседних владениях. Но сейчас здесь было устрашающе пусто и тихо. Даже в безветрии теплого летнего утра, пасмурного, но не мрачного, тяжелая тишина действовала на нервы. Ни рева домашнего скота, ни дикой природы, ни пения птиц.

— Как будто этот мир умер, — пробормотал Хокон.

Их отец остановил свою лошадь и повернулся в седле.

— Но это не так. Листья зеленые, трава сочная, ветерок свежий. Поля под паром, но почва не мертвая. Только брошенная. — Его взгляд переместился к Сольвейг. — О чем говорит такое молчание?

Она обдумала вопрос. Мир, близкий к дикой природе, был тих только тогда, когда был настороже. Животные были настороже рядом с хищниками или когда наблюдали за хищниками. Животные уходили, когда место становилось негостеприимным либо из-за нехватки ресурсов, либо из-за избытка опасностей. Здесь не было недостатка в ресурсах, во всяком случае, для дикой природы.

— Здесь были люди. Охотники. Либо они вычистили дичь, либо она сбежала. — Отец наблюдал за ней без всякого выражения. Ожидая. Сольвейг задумалась еще. — Много людей. Недавно.

Следующая мысль пришла ей в голову, когда она оглядела несколько скромных строений единственной фермы. Люди не жили здесь постоянно. Но, когда она огляделась по сторонам, то заметила признаки жилья — трава была примята на широких участках. Камни и бревна были сложены правильными группами. Знаки были намеренно скрыты, но они были там.

— Лагерь. Целая армия?

Ее отец улыбнулся.

— Я согласен. Леиф? Бренна? Астрид?

Все кивнули.

— Но тогда почему они отступили? Ушли до боя? — Хокон нахмурился, оглядываясь по сторонам.

— Почему, Хокон? — спросила их мать.

— Потому что они хнычущие трусы, — прорычал он.

Сольвейг не думала, что это был ответ.

— Нет. Они знают, что мы приближаемся, и перебрались в более выгодное место.

Ее отец снова улыбнулся, и его внимание сосредоточилось на ней.

— Где это место?

Она огляделась. С их позиции, с обширной, поросшей травой долины, где было всего несколько рощиц, она могла видеть на далекое расстояние. И могла понять, почему армия отступила.

— Они направлялись нам навстречу. Они получили известие, что мы близко — должно быть, один из их людей Халсгрофа предупредил их, — и покинули эту долину. Здесь слишком хорошо видно.

И их, всю и армию, собравшуюся на холме, тоже было хорошо видно.

— Нам нужно двигаться, — пробормотал Магни, осматривая горизонт вокруг них. — Вон там... на том холме. Смотрите.

Они посмотрели. Разрыв в затянутом тучами небе позволил лучу яркого солнца скользнуть по травянистой равнине, и в этом потоке света Сольвейг увидела. След, едва заметный, но широкий, в траве на некотором расстоянии от них. Армия Толлака пересекла это поле. Они были за холмом.

— Это наше поле битвы, — заявила мать Сольвейг. — Мы сразимся здесь. Сразимся, возможно, насмерть.

— Теперь о нас знают, — сказал Леиф, глядя на холм, возвышавшийся на горизонте. — Видят все наше войско. Если мы правы, и они ждут нас за тем холмом, то у них есть разведчики, которые видят нас. У них преимущество.

— Мы сражаемся с праведной силой мести, — заявила Астрид. — В нашем мире нет силы сильнее, чем любовь, и за нее мы тоже боремся. Это наше преимущество.

Холм, о котором шла речь, находился на юго-западе, а не прямо перед ними. Сольвейг обдумала это.

— Они хотели зайти нам с фланга. Если мы нападем на них с фронта, то переместим направление боя с обороны на атаку. Это тоже наше преимущество.

Леиф повернул своего коня лицом к их войску.

— За этим холмом нас ждет армия! — крикнул он своим воинам. — Мы сразимся здесь и вернем наши земли, или умрем и отправимся в Валгаллу! При любом исходе, сегодня вечером мы будем дома!

~оОо~

Ориентируясь исключительно на свои подозрения, еще до того, как показался хотя бы один воин Толлака, объединенное войско помчалось через широкую долину. Если они ошиблись, то, возможно, рискнули всем. Скача галопом на Агги, сопровождаемая своей семьей, Сольвейг остро ощущала ответственность. Это она сыграла важную роль в том, чтобы атака началась.

Но когда они приблизились к холму, то увидели людей, бегущих с вершины вниз по дальнему склону. Разведчики. Наблюдатели. Они были правы.

Если родители Сольвейг были любимцами богов, то на той стороне их не ждет непобедимая орда.

На той стороне ждет только победа.

Когда ее отец, ее мать, отец Магни и Астрид достигли подножия холма, ее отец бросил поводья своего коня, вытащил оба своих топора и поднял их над головой.

— ВПЕРЕД!

Войско вторило его реву, и грохот их атаки удвоился. Земля содрогнулась, и воздух раскололся.

Они поднялись на вершину холма.

На другой стороне была долина гораздо меньших размеров. Чаша. Заполненная воинами, передние ряды которых сомкнулись в стену щитов.

Армия была настолько велика, насколько они и ожидали. По меньшей мере полторы тысячи воинов.

Но силы, отплывшие с Меркурии, были вдвое меньше.

Когда из рядов за стеной щитов полетели стрелы, Сольвейг увидела, как ее отец пустил коня вскачь, размахивая топорами и используя только силу своих ног, чтобы его направлять. Он перепрыгнул через стену щитов и приземлился позади нее, раздавив нескольких лучников и разрушив ее. Когда остальная часть армии Карлсы и Гетланда вступила в бой, силы противника уже оказались разрозненными, и бой шел один на один.

Сольвейг отогнала Агги назад и соскочила, пока он присел к земле, а затем позволила себе перекатиться по инерции, прежде чем снова вскочить на ноги.

Дева-защитница с нарисованной на лице красной рукой побежала к ней, крича, обеими руками подняв топор над головой, как будто собиралась колоть дрова. Сольвейг легко блокировала ее и полоснула мечом по животу. Она уже сражалась со своим следующим противником, когда внутренности девы-защитницы брызнули ей на сапоги.

Охваченная боевым гневом, Сольвейг вела бой. Она отдалась танцу, позволила своему телу чувствовать, узнавать и реагировать, рубя и протыкая, блокируя, делая ложные выпады и уклоняясь, в то время как мир вокруг нее раскалывался на части. Она чувствовала присутствие Магни поблизости и слышала его рычание и крики. Она знала, где находится ее отец. Ее мать. Ее брат. Щупальца сознания выходили из ее разума и касались их, и она чувствовала их волю и силу.

Остальная часть разума была свободна, и Сольвейг отдалась сражению, валя врагов и карабкаясь по их телам к следующим.

В ней не было страха. Это было место, которому она принадлежала, и если бы она умерла здесь, это было бы правильно. Смерть в бою была величайшей целью, к которой стремился их народ.

Она почувствовала, что Магни придвинулся ближе, и поняла, что он хочет защитить ее. Но для этого ему пришлось бы ограничить ее, так что она отскочила прочь, двигаясь взад и вперед по кругу.

Затем она заметила нечто такое, от чего у нее подкосились ноги и открылся рот. Агнар. Агнар покинул безопасный тыл с фургонами и припасами и перебрался через холм в самую гущу схватки.

На нем не было ни доспехов, ни кожи. У него был только маленький меч и тренировочный щит — голое дерево без цветов его семьи. Ему было всего четырнадцать лет, и он тренировался всего несколько месяцев.

Но он был забрызган явно не своей кровью, и с его меча капала свежая кровь.

В мгновение ока, которое потребовалось Сольвейг, чтобы увидеть своего брата и понять его цель, Агнар оказался окружен сразу двумя врагами, и мальчик, которого снова и снова сбивал с ног его старший брат, вступил в бой с ними обоими без колебаний.

Но он не был обучен до конца, и у него не было достаточно крепкого сердца и навыков, достаточно мощных, чтобы компенсировать недостаток опыта в численном превосходстве и столкновении с более крупным и опытным противником.

Сольвейг зарубила нападавшего почти машинально, даже не убедившись, что удар был смертельный, и бросилась к своему младшему брату. Ее мать не могла потерять еще одного ребенка.

Прежде чем она успела добраться до него, Агнар был сбит с ног мощным ударом, который попытался блокировать. Сила удара по слабому щиту сбила его с ног и расколола щит надвое. Он отбросил его и схватил меч обеими руками, когда последовал следующий удар. Он едва сумел блокировать его, и едва не потерял меч от усилия.

Агнара ждала смерть.

— Нет! — закричала Сольвейг, рубя бойца, который встал у нее на пути.

Она услышала эхо, когда кричала, — и нет, это было не эхо. Другой голос того же тембра, выкрикнувший то же самое слово в то же время. Сольвейг развернулась, пронзая мечом тело, которое едва заметила, и увидела, как ее мать бросилась между Агнаром и мечом, который должен был убить его.

Меч, предназначенный сыну, пронзил мать. Это был скорее колющий удар, чем рубящий, нанесенный сверху; Сольвейг увидела, как лезвие вошло в шею ее матери и вышло через спину, пробив кольчугу, которую она носила последние несколько лет.

— Нет! — снова закричала Сольвейг и наконец оказалась рядом.

Когда воин выдернул меч и ее мать упала, Сольвейг описала клинком большую дугу и отделила руку мужчины от его тела. Не медля ни секунды, она нанесла еще удар по дуге и вонзила лезвие мужчине в живот, резко дернув рукоятью в сторону, когда почувствовала, как сталь уперлась в позвоночник. Она почувствовала, как хрустнула кость, и человек, убивший ее мать, с бульканьем упал на землю.

Какая-то часть ее чувств отметила ослепительный свет, когда над ними в облаках открылась еще одна трещина и солнце пролилось на поле боя, но мысли Сольвейг были не о погоде. Она бросилась на второго мужчину, который напал на ее брата, снова и снова взмахивая мечом, едва видя его, но зная танец, нанося удары снова, и снова, и снова, даже после того, как он оказался на земле и затих.

Позади себя она услышала имя матери.

— БРЕННА! БРЕННА!

Это был голос ее отца, полный такой муки, что Сольвейг почувствовала, как он пронзил ее сердце, как лезвие ножа.

Она знала, что делать.

Она встала у тела своей матери, когда ее могучий отец упал на землю рядом с женщиной, которую любил, и сказала себе, что убьет любого, кто посмеет потревожить его в его горе.

21

Он понял, когда ее ударили; он ощутил это так, будто лезвие пронзило его собственное сердце, и боль была такой острой и всепоглощающей, что почти остановила взмах его руки, когда он рассек грудь одному из людей предателя. Как только тело упало, Вали развернулся в поисках своей жены.

Они никогда не сражались далеко друг от друга, но Бренна не хотела, чтобы он был слишком близко. Она настаивала на том, чтобы он держался чуть поодаль.

Он сразу же нашел ее — ему подсказало то же чувство, что подсказало миг, когда она была ранена, и то, что он увидел, заставило его застыть прямо и неподвижно, как дерево, посреди поля боя, и мир вокруг перестал существовать.

Она лежала на спине поверх груды тел. Агнар (Это был Агнар? Это был он. Как...) лежал на спине с раскинутыми руками позади нее. И Сольвейг сражалась рядом, ее меч таял в воздухе от скорости, с которой она рубила врага.

Бренна упала. Бренна упала. Отчетливое биение в сердце Вали — там, где его занимала Бренна, превратилось в трепет.

Движение сбоку; он взмахнул топором и почувствовал, как тот попал в мягкую плоть, но не обернулся, чтобы посмотреть. Вали извлек топор и побежал к жене.

— БРЕННА! БРЕННА!

Упав на колени рядом с ней, он почувствовал, как Агнар пытается подняться, и переключил свое внимание на сына, достаточно надолго, чтобы увидеть, как Леофрик схватил мальчика под руки и потащил назад, из боя. Он знал, что рядом сражалась Сольвейг, и позволил ей это.

Бренна еще дышала. Ее глаза были устремлены на него. Эти чудесные, любимые глаза.

Меч глубоко вонзился ей в шею, чуть выше линии кольчуги — он настоял, чтобы она надела ее сегодня, и густая, ярко-красная кровь — кровь сердца — текла рекой, омывая ее грудь.

— Нет, нет, нет, нет. — Он подхватил ее на руки и прижал к своей груди. Горячая кровь залила и его руку.

Меч пронзил ее насквозь. Рана была смертельной. Ее жизнь утекала по его рукам.

— Нет! НЕТ! — закричал он. — Нет!

— Вали, — выдохнула она. Слово влажно сорвалось с ее языка, и струйка крови потекла с губ. — Вали.

— Я здесь, Дева-защитница. Любовь моя.

— Аг... Агнар...

— В безопасности. Он в безопасности.

Он почувствовал, как ее тело расслабилось от облегчения; казалось, она цеплялась за жизнь, только чтобы убедиться в том, что их сын жив. Словно удар самого молота Тора оглушил его, когда Вали понял: Бренна спасла их сына. Она пожертвовала собой, чтобы спасти своего ребенка.

И вот теперь он почувствовал, что смерть Бренны близка. Черты ее лица смягчились, а кожа побледнела.

Словно вспомнив старый сон, он осознал, что вокруг них продолжается бой, но не почувствовал никакой угрозы. В момент, когда он в последний раз обнимал женщину, которую любил с детства, ничто другое во всех девяти мирах не имело значения.

Брызги крови окатили их обоих. Свежая струя сверху ударила Бренне в лицо, но она даже не закрыла глаза. Вали смахнул кровь с ее щек и ресниц.

— Любовь моя, не уходи. — Он не был готов жить без нее.

Она улыбнулась — слабо и мягко, но, тем не менее, искренне и глубоко.

— Хорошая... смерть. Да?

Его сердце было разбито вдребезги, но Вали не стал снова умолять ее остаться; он знал, что она не сможет, и не стал бы заставлять ее чувствовать себя виноватой в последние минуты. Он позволит ей уйти так легко, как только сможет. Прикоснувшись своей головой к ее голове, он проговорил:

— Да, любовь моя. Самая доблестная смерть воительницы. Ты спасала нашего сына, спасала наш дом. Скоро ты будешь с Илвой и Торвальдом. И с твоими отцом и матерью. Все боги и все достойные воины в Валгалле будут пировать и радоваться, что ты с ними. И Торвальд наконец-то познает объятия своей матери.

Бренна кивнула. Движение ее головы заставило кровь бежать быстрее, а глаза вспыхнули, когда она попыталась сделать последний вдох. Вали положил руку ей на шею, пытаясь остановить кровотечение, но сила крови давила на его ладонь, и он понял, что это конец.

— Я люблю тебя, Бренна. Всю свою жизнь я любил тебя. Жди меня у дверей Валгаллы, Дева-защитница. Мы снова будем вместе.

Казалось, внезапно придя в себя, Бренна сумела поднять руку. Она приложила его к щеке.

— Люблю... — выдохнула она, и Вали скорее почувствовал, чем услышал это слово. — Он ждет. — Она отвела от него взгляд и посмотрела на небо. — Солнце...

Точно так же, как он почувствовал, когда она получила рану, Вали ощутил момент, когда Бренна умерла.

Он крепко прижал тело жены к груди, а после поднял лицо к небу, навстречу яркому солнцу, и завыл.

~оОо~

Он не знал, как долго оставался там, прижимая к себе жену, стоя на коленях на покрытой кровавой пеной земле, в то время как вокруг кипела битва. Прошло не больше нескольких мгновений; и вот мир снова начал воздействовать на его чувства. Но изменилось совсем мало. Бой еще только начинался. Кровь его жены все еще была теплой, хотя исчезла пульсация, с которой она текла из раны. Их дочь все еще сражалась рядом, не позволяя никому подойти к месту гибели своей матери и горя своего отца.

Сольвейг. С последним вздохом глаза Бренны обратились к солнцу. Но Вали понял, что ее последние слова были не о небесном светиле. Она говорила о своей дочери. Он поднял глаза и увидел, что Сольвейг и Магни дерутся совсем рядом и они в меньшинстве. Враги бросились на них со всего поля боя.

Люди предателя видели, как Око Бога погибла, а Грозовой Волк забыл обо всем в горе. Они прибежали сюда, чтобы стать частью истории о смерти легенд. И они убьют Сольвейг.

Его жена отдала свою жизнь за их сына.

Он не позволит их дочери отдать жизнь за своего отца. У Сольвейг была история, которую еще предстояло рассказать.

Вали осторожно опустил Бренну на землю. Он схватил свои топоры и вскочил на ноги.

Бросившись в бой, он сражался безрассудно, дико размахивая топорами направо и налево. Он знал, что делает, и знал, что оставит после себя горе. Но его история была завершена. Все закончилось с последним вздохом Бренны. Он прожил долго и многого достиг, и о нем сложили легенду — легенду о его любви к Бренне, которая была превыше всего остального.

Мир, который они с Бренной построили, исчез. Сольвейг построит следующий, и там их дочь найдет историю, которую так хотела рассказать.

Но он был Вали Грозовым Волком, и он так просто не сдастся. Он будет сражаться, и если кто-нибудь сможет убить его, то он будет рад этому. Поэтому Вали нападал без разбора, отвлекая внимание врагов от своей дочери и мужчины, которого она выбрала себе в спутники. Он почувствовал, что его друзья тоже тут — Леиф, Астрид, Леофрик и другие — потянулись к нему, чтобы защитить его, и был рад. Его величайшим достижением после того, как он завоевал любовь Бренны и стал отцом их детей, была глубина его дружбы. Человек, который смог заслужить любовь и преданность таких хороших и великих людей, прожил достойную жизнь.

Все еще окруженный людьми Толлака, Вали едва чувствовал раны, которые они ему наносили. Он не раз получал тяжелые ранения в бою и выживал; тому, кто убьет его, понадобилось бы нечто большее, чем просто удачный удар.

Он протыкал топорами по две груди сразу, широко раскинув руки, рассекая доспехи и выпуская кишки на землю, когда наконец получил удар, которого ждал. Копье вонзилось в его обнаженную грудь и прошло насквозь. Он почувствовал, как оно ударило его в сердце.

Взгляд Вали устремился вперед, и он увидел того, кто держал копье. Она не бросила его; она вонзила ему в грудь и все еще держала, сжав обеими руками. Ее глаза были широко раскрыты от шока — и в то же время от сожаления.

Дева-защитница. Вали улыбнулся. Он был рад, что это была Дева-защитница, к тому же молодая. Она, скорее всего, умрет сегодня, но ее история уже была написана. Девушка, которая сразила Грозового Волка. В Валгалле для нее нашлось бы место.

Она выдернула копье, и Вали упал на землю.

~оОо~

Он лежал лицом вниз в грязи, а вокруг него продолжалась битва. Больше его никто не трогал, никто не нападал. Рана в его сердце, должно быть, была небольшой; он чувствовал, как жизнь покидает его, но медленно, цепляясь за тело.

Должно быть, Вали на какое-то время погрузился в темноту. Когда в следующий раз сознание вернулось, оно было слабым, как туман, мир был тих, и его переворачивали на спину. Он не чувствовал боли. Солнце согревало его холодное лицо и бросало красные блики на веки.

— Отец? Отец! — голос Хокона. Солнечный свет померк, и Вали почувствовал длинные волосы сына на своей щеке. — Он дышит!

Голова Вали дернулась и приподнялась, и он почувствовал, что лежит под углом. Хокон положил его голову себе на колени. Вспомнив день, когда он держал Илву вот так, на далеком поле боя, Вали почувствовал, как его слабеющее сердце сжимается и обливается кровью.

Бренна. Бренна ушла. Бренна покинула этот мир здесь, в этом месте. Вали заставил себя открыть глаза и заморгал от яркого солнца.

Но Бренна была тут, нависая над ним. Солнце освещало ее голову и отбрасывало тень на лицо, но это была Бренна. Его красивая, свирепая, великолепная жена. Она была здесь. Он протянул к ней руку, и она поймала ее в свою.

— Отец, я здесь.

Нет, не Бренна. Сольвейг. Вспомнив о своей цели, Вали снова моргнул и заставил свой разум проясниться.

— Сольвейг. Мое солнце. — Слова прозвучали странно и отстраненно.

— Я здесь. — Она сжала его руку. — Не умирай. Папа, пожалуйста.

Она не называла его папой с тех пор, как перестала сидеть у него на коленях.

— Такой конец... хороший. Я хочу этого. Моя жизнь закончилась вместе с ее жизнью. — Каждый вдох, который он делал, чтобы произнести несколько слов, давался труднее, чем предыдущий.

— Нет! — Сольвейг склонила голову к нему, и их лбы соприкоснулись. — Нет, папа, пожалуйста, — прошептала она, уткнувшись ему в щеку. — Я не готова.

С усилием он повернул голову, найдя губами ее нежную кожу.

— Ты готова, солнце мое. — Мир начал тускнеть по краям, и сердце стало стучать в ушах все медленнее, но ему нужно было сказать еще кое-что. Он собрал остатки своей жизни и своей воли. — Ты готова. Построй наш мир заново. Люби своего мужчину. Придумай свою историю.

Он почувствовал, как его дочь покачала головой. Даже сейчас она отвергала то, что было столь очевидной правдой. Вали нашел в себе силы поднять руку и обхватил ладонью шею дочери.

— Да, Сольвейг. Твоя история... ты сможешь ее рассказать сама. Каждый день... ты сочиняешь ее, и... и... всегда... мы гордились тобой.

Мир потемнел и внезапно затих. Рука Вали упала; он чувствовал, как жизнь покидает его.

— Бренна… Мне нужна Бренна... — Он хотел обнять ее в последний раз в этом мире, но его руки больше не слушали его.

— Я принесу ее, — произнес голос, который он хорошо знал, чувствовал в своем сердце, но не мог определить, откуда. Но это был голос друга, и Вали был благодарен.

— Отец. — Он узнал этот голос и руку, сжавшую его плечо.

— Хокон, — выдохнул он, изо всех сил пытаясь заставить свои глаза видеть. — Хокон...

Ему нужно было сказать еще несколько слов, важных слов последней мудрости для своего заблудшего сына, который чувствовал такой холод в длинной тени своей сестры. А Агнар, где был Агнар? Это была не его вина; ему нужно было это знать.

А Това и Хелла, где они были?

Но разум Вали оторвался от его костей и, казалось, поплыл, и слова не могли сорваться с губ, потому что больше не было дыхания, чтобы говорить.

Он почувствовал, что Сольвейг отпустила его руку, и попытался поймать ее, удержать, но она отодвинулась. А потом рядом с ним оказалась Бренна, ее голова лежала у него на груди. Он знал этот идеальный вес так же хорошо, как свою собственную душу. Кто-то поднял его руки, и Вали снова обнял свою женщину.

Бренна. Моя любовь.

~оОо~

Он стоял на поле, усеянном телами. У его ног стояли на коленях его дочь и сын. И Леиф, его дорогой друг. Они плакали, но Вали не знал почему.

Он повернулся навстречу яркому солнцу и увидел на вершине холма свою жену. Она была там, высокая, гордая и красивая, одетая для битвы в одежду из кожи, которую носила, когда они впервые встретились. Ее золотистые волосы, заплетенные в косы, поблескивали, а правый глаз был подведен черным. Щит и меч в ножнах покоились у нее за спиной. Она была молода и полна сил.

Рядом с ней стоял мужчина, закутанный в черный плащ. Выше даже самого Вали, этот мужчина возвышался над Бренной. Его длинные седые волосы свободно развевались на ветру, и Вали увидел кожаную заплатку над правым глазом.

Неужели сам Один пришел, чтобы забрать душу Ока Бога?

Человек в черном сделал жест рукой, резкий, незаметный взмах в сторону Вали, и два огромных волка внезапно появились из-за его плаща и бросились вниз по склону, к нему. Гери и Фреки идут за ним.

Вали Грозовой Волк был из племени Ульфхеднар, из самых элитных воинов, поклявшихся служить самому Всеотцу. Они выбрали волка своим символом. Поэтому он не почувствовал никакого трепета, когда волки Одина бросились к нему. Вместо этого он пошел им навстречу.

Его сапоги не погружались в залитую кровью землю, пока он шел. Ничто не препятствовало его продвижению. Вали не парил, но весь мир вокруг него стал нематериальным.

Волки приблизились, повернулись и заняли места по обе стороны от него, и Вали понял. Один послал своих волков в качестве сопровождения. Всеотец пришел и за ним тоже.

Он не разлучится с Бренной, никогда больше, вовеки веков.

Вали покинул поле боя и весь мир и поднялся наверх, чтобы присоединиться к своей жене.

22

— Отец! Отец! Разве ты ничего не хочешь сказать мне! ОТЕЦ! — завопил Хокон в застывшее лицо Вали. — ОТЕЦ!

— Хокон! — Сольвейг оттащила его. — Хватит! Он умер. Они оба умерли, разве ты не понимаешь?

Магни слышал в ее голосе слезы, видел их на ее лице — четкие полосы на крови битвы, но голос Сольвейг был сильным и ровным. Он вытер свои слезы и присел рядом со своей возлюбленной, а она опустилась на колени рядом со своими родителями. Его отец тоже сел на корточки рядом, уставившись на свои руки, покрытые кровью Бренны. Он перенес ее с места ее смерти и положил на руки Вали.

Мать и отец, оба погибли в один и тот же день, в одном и том же бою. Магни не мог даже представить всю глубину потери Сольвейг.

— Я здесь, — сказал он ей.

— Я знаю. — Она не повернулась к нему, но ее слова были теплы. — Спасибо.

Воздух разорвало рычание, и Хокон вскочил на ноги, заставив голову отца безвольно упасть на землю. Потом он перепрыгнул через тела своих родителей, и Магни повернулся, все еще сидя на корточках, чтобы увидеть, почему.

К ним подошли Леофрик и Астрид. Астрид вела Агнара, положив руку ему на плечо. Лицо мальчика — в этот момент явно мальчика, а не мужчины — было восковым, с дикими глазами, застывшими от шока и горя.

— ТЫ УБИЛ ИХ! — закричал Хокон и замахнулся мечом на своего безоружного брата. Астрид прыгнула между ними, выхватив топор, и блокировала удар Хокона.

Он нанес удар, чтобы убить. Убить своего собственного брата.

— ХОКОН! — Сольвейг встала, и ее голос разнесся по полю. Она подняла свой меч, готовая сражаться, и направилась к своим братьям. Магни встал и последовал за ней, готовый защитить ее, хоть и не думал, что ей понадобится его помощь.

Хокон резко повернулся лицом к сестре.

— Так же, как если бы он сам держал это оружие, он убил их, — прорычал он. — Ему не было места на этом поле боя, и они мертвы, потому что он не мог постоять за себя.

Магни перевел свое внимание на Агнара и увидел, что мальчик верит в эти слова.

— Нет, Хокон, — сказала Сольвейг тоном, призванным утихомирить бурю. — Наши мать и отец были воинами. Они погибли в бою, и мы все надеемся умереть именно так. Здесь нет ничьей вины.

Битва была тяжелой, но определенно выигранной. Повсюду лежали мертвые, и торжествующие воины оглядывали тела, выискивая своих товарищей и добивая раненых врагов. Тишина после такого большого хаоса, казалось, наполняла воздух странным гулом.

— Это не станет правдой просто потому, что ты так говоришь, сестра. — Хокон сунул меч в ножны и зашагал прочь, к холму. Одновременно Агнар вырвался из хватки Леофрика и побежал: от Хокона, от своей сестры, от тел своих родителей, с поля их победы и их поражения.

— Агнар! — Сольвейг бросилась за ним. Повинуясь инстинкту защитить ее, который всегда владел им, Магни двинулся следом, но рука отца удержала его.

— Оставь их. Опасности нет, и им нужен этот момент. — Он потянул Магни за руку. — Давай позаботимся о Вали и Бренне. Мы отвезем их обратно в Халсгроф и отпустим в гавани, где ждут наши корабли. Это земля, где они оба родились. Пусть они отплывут к богам из того места, где впервые встретились.

Все еще не сводя глаз с Сольвейг и ее брата, Магни кивнул в знак согласия, но взгляда не отвел. Сольвейг догнала Агнара. Как и все дети Вали и Бренны, кроме Хеллы, Агнар был впечатляюще высоким. Он еще не дорос до размеров взрослого мужчины, но ростом был наравне со своей старшей сестрой.

Сольвейг обняла брата за плечи и заговорила с ним с очевидным искренним чувством. Агнар покачал головой и попытался вывернуться, но Сольвейг удержала его и снова повернула лицом к себе.

Магни почувствовал, хотя и не слышал, что сказала Сольвейг. Плечи Агнара поникли, и его тело затряслось от рыданий. Сольвейг обняла его. При виде ее силы, проявленной ради брата, Магни почувствовал, что может отвернуться и последовать за своим отцом.

Его отец подхватил Бренну на руки. Астрид подняла руки своей подруги и сложила их на груди, чтобы они не болтались. Затем Магни и Леофрик подошли к Вали. Требовалось потрудиться, чтобы поднять огромное тело Вали и перенести через поле, через холм и к повозкам.

Но прежде чем они успели поднять его, на них упала тяжелая тень. Магни поднял глаза и увидел по меньшей мере дюжину воинов, окровавленных и усталых, но готовых проводить своего друга, своего вождя и своего героя к месту его упокоения.

Действуя сообща, они осторожно взвалили Вали себе на плечи и начали долгий путь к гавани.

~оОо~

— Сольвейг.

Магни произнес ее имя до того, как подошел слишком близко, чтобы не напугать ее и не оказаться на острие ее клинка. Она была тихой и напряженной с тех пор, как они разбили лагерь и закончили дела. С рассветом они отправятся обратно в Халсгроф и отправят ее родителей к богам.

Она как раз собиралась сесть на свою лошадь, меркурианского жеребца, которого назвала Агги. Но ночь была темной, и на небе виднелся только тонкий изгиб луны. Он положил руку ей на плечо.

— Не уходи.

Ее голова склонилась вперед.

С тех пор как они покинули поле боя, она не плакала. Ее плечи оставались прямыми и сильными, и она заняла место своих родителей в разговорах лидеров. Теперь это место принадлежало ей. Магни знал Сольвейг очень хорошо, но все же мог только догадываться о тяжести ответственности, которую она несла, или о том, как все это могло ее расстраивать. Она была непроницаема с тех пор, как увела Агнара с поля боя и встала с ним рядом у повозки, в которой теперь везли тела их родителей.

Она сосредоточила свое внимание на делах в лагере, на ритуале прощания с родителями, на том, что нужно сделать дальше: отвести корабли из Халсгрофа в Гетланд и встретиться там с Толлаком, теперь, когда большая часть его армии уничтожена. Она сосредоточилась на Агнаре. Она не позволила себе ни минуты покоя, и Магни был уверен, что, когда эта минута настанет, Сольвейг просто рассыплется на части.

Он был уверен, что она собиралась отправиться в лес, чтобы отдаться горю, и не мог отпустить ее одну.

— Магни, пожалуйста.

— Это небезопасно, любовь моя.

Она бросила на него взгляд через плечо.

— Мы убили всех воинов на несколько миль от этого места. Опасности нет.

— Хокон не вернулся. Никто не видел его с тех пор, как он убежал с поля боя.

— Он мой брат. Он никогда не причинит мне вреда.

Когда-то Магни легко бы с ней согласился.

— Он брат и Агнара тоже.

Она развернулась, и Агги слегка шарахнулся в сторону, вскинув голову и заставив свою уздечку звякнуть, как колокольчик.

— Это были ярость и горе, а не злоба. Он мой брат.

Зная, что лучше не настаивать, Магни поднял руку и провел кончиками пальцев по ее щеке. Сольвейг умылась, ее волосы были небрежно заплетены в одну косу, обвивающую голову и спускающуюся по всей длине спины. Пряди выскользнули из косы и ласкали ее лицо — а теперь и его пальцы.

— Тебе не следует оставаться одной.

— Мне нужно побыть одной, Магни. Пожалуйста. Мне нужно.

Он не согласился; Сольвейг терялась в своих мыслях, когда оставалась одна. Но он не стал навязываться ей. Полный беспокойства и печали, Магни кивнул и отступил назад. Она вскочила на Агги прямо так, без седла, и поскакала прочь от лагеря, в сторону леса.

Она всегда убегала в лес.

~оОо~

Магни сидел один у костра. Ночь была глубокой, и большая часть лагеря спала, за исключением воинов, стоявших на страже или патрулировавших местность. Прошло несколько часов, а Сольвейг все еще не вернулась. Как и Хокон. Он не хотел, не мог успокоиться, пока она не вернется в целости и сохранности.

Итак, он сидел один у костра, обнажив меч, и ждал ее.

В лагере стало тихо задолго до того, как люди погрузились в сон. Их победа досталась дорогой ценой, но ни одна смерть не была такой тяжелой, как смерть тех двоих, чьи тела лежали бок о бок в повозке. Их саги были полны историй об Оке Бога и Грозовом Волке: об их великой чести, их свирепой доблести, их божественной силе и пламенной страсти друг к другу, к своим детям и к своему народу. Их смерть была великим событием, даже более великим, чем победа над Толлаком, который потерпел сокрушительное поражение, хотя, возможно, еще не знал об этом.

Весь лагерь оплакивал потерю своих героев. И все же в тот вечер Магни услышал историю битвы, рассказанную у костра. О жертве Ока Бога ради своего сына. О диком горе Грозового Волка и потусторонней силе его последней битвы, в которой он сразил сотню врагов, прежде чем копье пронзило его и без того разбитое сердце.

И о Сольвейг, их дочери, стоящей на горе трупов, отбивающейся от целого войска, чтобы защитить своего отца, пока он прощается с ее матерью.

Говорили, что она сражалась с такой силой и храбростью, с таким пламенным сердцем, что боги заметили это, и сама Сунна разорвала облака, осветив поле битвы своим светом, чтобы весь Асгард смог увидеть это сражение.

Сольвейг Солнечное Сердце. Это имя привлекло всеобщее внимание в момент, когда было произнесено впервые, и теперь передавалось из уст в уста по всему лагерю.

Рассказывали и о Магни, и говорили, что настоящая любовь Сольвейг сражалась на ее стороне, но все же история была о ней, а не о нем. И это было так, как и должно было быть. Он был там, рядом с ней, и всегда будет, но в этой истории ему не было места. Его история напишется позже, и Магни не торопил судьбу.

И вот так, убежав в свое лесное уединение, Сольвейг стала легендой, быть которой всегда хотела. Воины, которые видели, как сражалась Сольвейг, рассказали об этом тем, кто этого не видел; и вот уже любой мужчина или женщина, участвовавшие в битве, рассказывали историю о смерти Бренны и Вали так, как будто в тот момент он или она были прямо рядом с ними. Это была алхимия историй: факты, надежды и мечты, смешанные воедино, чтобы создать правду.

Погруженный в эти мысли, Магни почти не услышал приближающихся в темноте шагов. Он вскочил, сжимая в руке меч. Но в мерцающем свете костра перед ним предстало лицо Сольвейг.

Он со вздохом облегчения вложил меч в ножны.

— С тобой все хорошо. Слава богам.

Она просто стояла и молчала. Свет был слишком тусклым, чтобы он мог разглядеть выражение ее лица, но он чувствовал исходящее от нее напряжение.

— Сольвейг?

— Я не... — слова прозвучали чуть громче, чем вздох, и голос Сольвейг был чуть выше, чем обычно. Как мольба. — Магни... я...

Ей было плохо; конечно, ей было плохо. Она была в отчаянии, и на этот раз бегство в лес не принесло ей облегчения. Она наконец-то обрела границы одиночества.

Но она не была одинока; никогда не была.

— Я здесь, Сольвейг. — Магни протянул руку, и она взяла ее, и ее рука задрожала в его ладони. Когда он притянул ее к себе, она обмякла в его объятьях.

Он обнял ее и усадил рядом с собой, и ее тело наконец расслабилось, как будто у нее закончились собственные силы. Магни прижал Сольвейг к себе так крепко, как только мог, и предложил ей свою силу и поддержку.

И, наконец, она заплакала.

~оОо~

Когда величайшие из их народа отправлялись в Валгаллу, их отправляли в море на кораблях, которые потом поджигали. Тела умерших облачали в лучшие одежды, а корабль наполняли их самым ценным имуществом, вещами, которые будут наиболее полезны и ценны в следующей жизни. Женщины и девушки заполняли оставшееся место зеленью и цветами, если было подходящее время года.

Любимого раба тоже часто приносили в жертву и отправляли вместе с их хозяином, но, насколько знал Магни, Вали и Бренна не держали рабов.

Когда Сольвейг распорядилась провести ритуал, стало ясно, что отсутствие человеческих жертвоприношений будет не единственным изменением в традиции.

Большая часть их имущества была потеряна, когда Толлак захватил, а затем уничтожил Карлсу, так что у ее матери и отца не было красивой одежды, в которую можно было бы их одеть. Но Магни сомневался, что Сольвейг выбрала бы для них красивую одежду, даже если она осталась.

Она готовила их к смерти, как к битве. Она вымыла их обоих сама, одна и по очереди, заплела волосы в косы, как это было принято для боя. Затем она приказала одеть мать в кожаные одежды, а отца — оставить с обнаженной грудью и волчьей шкурой на голове и плечах, как у ульфхеднаров. Сольвейг одела Бренну в один из ее собственных нагрудников, изготовленных по образцу тех, что носила она в юности. Она подкрасила правый глаз своей матери так, как та делала это перед битвой: черное по веку, и от нее — толстые лучи ко лбу, на щеку, к виску.

Сольвейг не стала прикрывать мать кольчугой; она сказала Магни, что кольчуга не защитила ее в этой жизни, и не верится, что она сделает это в следующей.

Пока она так нежно заботилась о своих родителях, Магни, его отец, Астрид и остальные опустошили один из скейдов Карлсы и соорудили двойные носилки над центральными скамьями для гребли. Корабль сжигался только вместе с величайшими из героев; корабль был величайшим достоянием их народа, и то, что его отдавали богам, говорило об умерших лучше, чем всякие слова.

Как и накануне вечером, в лагере было тихо, пока они выполняли эту торжественную работу. Те, кто не был нужен на корабле, готовил ритуалы для своих более скромных умерших: в битве полегло три десятка воинов. Этих мертвых похоронили первыми, закопав в землю вместе с их оружием и щитами.

Когда ее родители были одеты, а корабельные носилки готовы, Сольвейг, одетая в простое льняное платье, которое, должно быть, подарила ей какая-нибудь женщина здесь, в Халсгрофе, с распущенными волосами, ниспадающими золотыми волнами по спине, вынесла меч своей матери — сверкающий и чистый — и положила его на грудь Бренны, сложив бледные, мертвые руки на рукояти.

Затем она скрестила могучие топоры своего отца на его груди. Когда и мать, и отец были готовы к ритуалу, Сольвейг подозвала Агнара. Он подошел неохотно, опустив голову и плечи, подталкиваемый настойчивыми руками Астрид. Сольвейг пыталась заставить его посмотреть на родителей и попрощаться с ними, но горе и чувство вины не давали ему поднять голову. Наконец Сольвейг отпустила мальчика, чтобы он отошел в сторону.

Он еще не был воином. Независимо от того, как сильно он хотел им стать, было ясно, что сердце Агнара еще недостаточно мужественно, чтобы сражаться.

Сольвейг встала одна между двумя носилками, на которых ее родителей должны были отнести к их кораблю, касаясь одной рукой матери, а второй — отца. Она склонила голову и замерла. Хотя поза внешне не сильно отличалась от позы убитого горем и виной Агнара, смысл ее был совсем иным. Сольвейг несла свое наследие и понимала его ответственность. Всю свою жизнь она стремилась найти свое место, то, что ей подходит. Теперь ей предстояло занять место великих людей. Легенда досталась Сольвейг дорогой ценой.

Она не была убита горем, но горевала.

Прошлой ночью она позволила Магни отнести себя на их спальный тюфяк и плакала до тех пор, пока в теле больше не осталось слез. Он обнимал ее всю ночь, но она не говорила о своем горе. В этом не было необходимости; густое ощущение потери обнимало его, когда он обнимал ее.

Когда она проснулась, то была бледной, с опухшими глазами, но спокойной и стойкой, и с твердой целеустремленностью занялась делами. Теперь ей предстояло стать ярлом, и она сразу же вошла в эту роль.

Магни знал о глубокой пропасти боли Сольвейг, и знал, что ей нужно, чтобы выбраться из нее, поэтому он старался быть на расстоянии вытянутой руки, но не ближе. Она придет к нему, когда будет нуждаться в нем, и когда сможет позволить себе почувствовать слабость и поискать утешения.

Борясь с желанием подойти к ней прямо сейчас, Магни ждал. Он стоял рядом со своим отцом, во главе их войска и всех выживших жителей Халсгрофа, и позволял ей выразить свое горе перед лицами друзей, которые тоже оплакивали ее мать и отца.

И вот Сольвейг подняла голову и повернулась к ним лицом. Единственным стоическим кивком она обозначила свою готовность продолжать.

Магни вручил ей щит ее матери. Он, его отец и другие самые сильные мужчины подняли носилки и с почтением и осторожностью отнесли их к берегу и кораблю, который должен был стать погребальным костром.

Сольвейг шла впереди всех, прижимая Агнара к себе. Она пронесла щит своей матери по берегу и спустилась к концу пирса.

Хокон еще не вернулся. Они похоронят его родителей без него. И без Товы и Хеллы, оставшихся в далекой Меркурии, не знающих о потере.

Носилки были уложены бок о бок. Сольвейг вошла на корабль и водрузила щит своей матери на место в изголовье носилок. Прежде чем уйти, она наклонилась и прижалась губами ко лбу отца, а затем и матери, а после еще ниже, чтобы почти лечь между ними.

В качестве последнего акта нежности она соединила их руки.

Агнар с потемневшим от боли лицом остался на пирсе. Когда Сольвейг направилась к борту корабля, готовая вернуться к нему и Магни, ее брат бросился назад, к берегу. Сольвейг смотрела ему вслед, и Магни тоже. Они оба видели, как Астрид поймала его и прижала к себе.

Зная, что теперь она будет рада его прикосновению, Магни подошел к Сольвейг и помог ей сойти с корабля. Он крепко обнял ее и почувствовал, как она черпает в нем силу.

— Останься со мной, — прошептала она.

— Всегда.

Провидец Халсгрофа произнес свои слова и обильно плеснул маслом на носилки. Корабль был снят с якоря и отпущен в море.

Когда скейд отошел на достаточное расстояние, Магни услышал позади себя свист тетивы, и пылающая стрела описала дугу над их головами. Потом еще одна. Обе попали в цель, и масло сразу же занялось огнем. Его отец и Астрид подожгли корабль.

Сольвейг повернулась в его объятиях так, чтобы смотреть вперед, и они оба наблюдали, как горит скейд, увозящий ее родителей в дыму, который поднимался к самому Асгарду.

~оОо~

Большая часть их сил прошла пешком от Карлсы до Халсгрофа и дальше, сражаясь с каждым отрядом противника, попадавшимся на пути; лишь совсем немногие отправились на кораблях из Карлсы и ожидали их сразу за Халсгрофом, в море. Они пытались предугадать все возможности для нападения войск Толлака — и успех им сопутствовал.

Наконец в Халсгроф прибыли и корабли, и это окончательно положило конец битве за город и владения.

Они придерживались одной и той же стратегии на всем пути до Гетланда, вплоть до битвы на севере Дофрара, которая уничтожила основные силы Толлака. И забрала у них Вали и Бренну.

В Халсгрофе все их силы поднялись на борт трех скейдов и шести меркурианских кораблей и взяли курс на Гетланд. Им больше не нужно было вести наземную войну. Все было кончено, армия Толлака была уничтожена, но сам Толлак все еще сидел на троне отца Магни, и ему предстояло ответить за это.

Ярл Леиф Олавссон хотел войти в гавань Гетланда, чтобы узурпатор мог увидеть приближение своей смерти.

~оОо~

Когда они прибыли в Карлсу, их встретили разрушение и запустение. От города, который они знали, ничего не осталось. Когда они прибыли в Халсгроф, то обнаружили пагубные следы бича Толлака и здесь, хоть город и остался таковым.

Прибыв в Гетланд, Магни испытал головокружительное чувство нереальности происходящего. В течение нескольких недель они двигались по миру, потрясенному насильственной сменой власти. Но Гетланд, его дом, выглядел точно так же, как и всегда.

Гавань была пуста, а берег тих, и это было необычно летним днем, но в остальном все было так, будто они просто вернулись из похода — самого обычного, не стоящего особого внимания.

Только когда скейды подошли к пирсам и он увидел щиты Толлака Финнссона, висящие на длинном доме вместо щитов его отца, в сознании Магни должным образом соединились два мира — прошлый и настоящий.

Не было никого — ни на берегу, ни на насыпи — кто мог бы встретить их, дружественно или враждебно. Город был цел и казался почти таким же, каким был всегда, но жители как будто его покинули.

— Будь осторожен, — сказал отец Магни, осматривая берег. — Щиты наизготовку! — крикнул он остальным кораблям.

Но не было ни залпа стрел, ни внезапной атаки воинов с фланга.

— Толлак сбежал?

— Если это так, мы не остановимся, пока не найдем его. Мы отрубим ему голову за предательство и разрушение. Даже если он мертв, я все равно отсеку его башку, прежде чем объявлю о победе.

Магни никогда не слышал, чтобы в устах его отца звучала такая ярость. Он обернулся и увидел, что Сольвейг смотрит на большой зал, склонив голову набок в позе, которую принимала перед каждой битвой, с каменным выражением лица. Широкая черная полоса, которую она нарисовала на висках и глазах, заставляла их светиться. Она держала свой щит перед собой и положила руку на эфес своего меча.

Ему не нужно было спрашивать, готова ли она.

Они поднялись на пирс и направились в большой зал. В их большой зал. Астрид вышла вперед и оттеснила Магни, заняв позицию рядом с его отцом, возглавляя их. Он не возражал; когда-то его отец и Астрид руководили Гетландом бок о бок. И все же они были большими друзьями.

Дорогу, блея, перебежала коза. Но больше ничего не шевелилось.

Отец Магни и Астрид добрались до дома и распахнули двери.

Зловоние, вырвавшееся из открытого дверного проема, заставило первые ряды попятиться, кашляя и выблевывая пищу. Магни опомнился первым; он подошел к двери, задерживая дыхание настолько, насколько мог, и втягивая воздух ртом, когда это было необходимо.

— Боги, — пробормотал он при виде зала.

Отец встал у него за плечом.

— Боги покинули это место.

— Только не это место, отец. Не наш дом. Боги покинули этого человека. Потому что это не его место.

Толлак. Сидящий на месте отца Магни. Мужчины и женщины, повешенные за шеи, свисающие с балок по обеим сторонам зала. Их лица были раздутыми и багровыми, а толстые языки вывалились наружу. Мужчины и женщины в обычной одежде. Не воины. Никого, обладающего властью. Простые граждане. Люди. Народ Гетланда. Их соседи и друзья, которые не смогли убежать в ту ночь, когда Ульв спас мать Магни.

Зловоние исходило от их гниющей плоти и останков.

Он узнал ближайшего к нему мужчину: Эрик, который был другом их детства и который не вырос великим воином. Магни слышал, что Эрик помогал Толлаку в их первых атаках. Он не оплакивал эту смерть, но, тем не менее, ему было неприятно видеть, как он гниет.

В центре зала над огнем был насажен на вертел мужчина. Его почерневший труп висел над потухшими углями и золой.

Гетланд казался призрачным, потому что был населен призраками.

Над этим местом злой смерти, на месте отца Магни, сидел Толлак Финнссон.

Он перерезал себе горло; кинжал лежал у него на коленях, его рука все еще сжимала его. Кровь влажно блестела у него на груди; он убил себя совсем недавно. Как долго он жил один среди ужасов, созданных им самим?

Внезапно Магни кто-то толкнул, и Сольвейг протиснулась мимо него, мимо его отца. Обнажив меч, она прошла мимо болтающихся тел, сквозь месиво смертей и направилась вверх по платформе прямо к телу узурпатора. Схватив его за волосы, она выдернула его из кресла. Тело упало вперед, приземлившись на две ступеньки платформы. И тогда Сольвейг спустилась по ступенькам и подняла меч над головой, сжимая его обеими руками. С криком, который был ее боевым кличем, она опустила меч и снесла Толлаку голову. Она откатилась в сторону и остановилась под болтающимися ногами повешенной женщины.

Она опускала меч снова, и снова, и снова. Ее крики продолжались, каждый из них заканчивался стоном, когда она наносила удар, но их тон постепенно менялся. Больше не было боевого клича. Вместо него Магни слышал отчаяние и скорбь, вытесняющие ярость.

Он подошел к ней, стряхнув руку отца, когда тот попытался его остановить. Сейчас было не время оставлять ее одну. Никто не знал ее лучше, чем он.

Толлак был разрублен на куски; его раздутые, вонючие внутренности покрывали пол.

Встав позади Сольвейг, Магни рассчитал свое движение так, чтобы она не причинила вреда ни ему, ни себе, и схватил ее за руки, останавливая их движение по дуге. Сначала она сопротивлялась, но это была борьба инстинкта, а не осознания, и он справился.

Когда она затихла, тяжело дыша в его объятиях, он прижался губами к ее уху и сказал:

— Я здесь.

Меч выпал у нее из рук. Ее колени подогнулись, и Магни последовал за ней на пол, обнимая ее, любя ее.

23

Леиф отпил из рога и наклонился через стол к Сольвейг.

— Завтра седьмой день, Сольвейг.

Легким наклоном головы она дала ему понять то, что он уже знал: она не потеряла счет дням и очень хорошо представляет себе, что завтра за день. Седьмой день после смерти ее родителей. Всего семь дней — так мало. Она все еще просыпалась с чувством, что родители живы. Она все еще собиралась иногда спросить совета у отца. В ее сердце они были живы.

Но в традициях их народа семь дней означали, что пора прекращать оплакивать мертвых. Завтра нужно было назвать имя нового ярла Карлсы.

От Карлсы осталось не так много: всего около пяти сотен душ, включая деревенских. Большинство осталось без дома. Без крыши над головой. Сольвейг предположила, что они пока жили в землянках.

— Твой отец хотел, чтобы ты стала ярлом после его смерти.

Еще один кивок. Всю свою жизнь Сольвейг знала об этом желании.

— И я заявлю права на титул. И если кто-то бросит мне вызов, я сражусь за это место. Хоть от него ничего особенно и не осталось.

Магни сжал ее руку.

— Ты восстановишь Карлсу — мы восстановим. Я буду с тобой. — Она почувствовала чистосердечную уверенность и любовь в прикосновении его теплой кожи к ее, и это заставило ее сердце немного успокоиться.

Леиф улыбнулся им обоим.

— Все, что тебе нужно, ты сможешь найти в Гетланде. Включая моего сына.

Сольвейг ответила благодарной улыбкой и с любовью сжала руку Магни.

— Спасибо. Но вам тоже нужно все это восстанавливать.

Она взмахнула свободной рукой, показывая, что имеет в виду. Большой зал снова можно было использовать по назначению, но Гетланд все еще нес на себе следы чумы по имени Толлак и его безумия.

Потребовался целый день, чтобы расчистить зал от скверны. Леиф, Магни и Астрид руководили работами, сжав зубы от гнева. Все работали почти в полной тишине; казалось, целый мир погрузился в молчание с тех пор, как родители Сольвейг покинули его.

Она тоже ушла с головой в работу и трудилась до изнеможения. Работа и одиночество — вот что теперь помогало Сольвейг сдерживать чувства. Настоящее одиночество, то, за которым она побежала в лес, как бегала всегда, вдруг оказалось бессильным. Не в этот раз. В этот раз ее разум кричал и бился, когда она оказалась одна.

И все же Сольвейг не хотелось компании. У нее не было ни желания, ни способности поддерживать беседу, особенно о том, что она чувствовала. Она едва выдерживала сожаления и истории, которые рассказывали люди вокруг. Но когда впереди оказались дела, которые нужно было сделать, она сумела сосредоточиться и обрести силу. Ее разум успокаивался, когда она работала.

И когда Магни обнимал ее.

В ту первую ночь она пыталась заговорить с ним, облечь в слова весь хаос, царивший в ее голове. Когда темный лес и преданное присутствие Агги не смогли успокоить ее, она пошла к Магни: просить о помощи, искать уверенности в его объятиях, но не смогла найти слов. Не было слов, которые могли бы описать крик, боль внутри нее.

Но Магни это было и не нужно. Он знал и предложил ей свои руки, свою грудь, и прижимал ее к себе всю ночь, не требуя никаких объяснений. С тех пор он постоянно находился рядом с Сольвейг, достаточно близко, чтобы она всегда знала, что он рядом, когда будет ей нужен. А ночью он обнимал ее, пока она плакала.

Он ждал ее. Он всегда ждал. Она жалела, что раньше не понимала всю важность этого ожидания. Знать бы, как загладить это позднее понимание, как стать достойной его терпения.

Но теперь она понимала, и она проведет остаток своей жизни, любя его так, как он того заслуживает. Независимо от того, достойна она или нет, она будет дорожить его даром.

После того, как зал был убран, а тела похоронены или сожжены — тело Толлака оставили гнить в лесу, а его голову насадили на кол в гавани, — пришла вельва и очистила воздух от остатков зла.

После этого они оставили отряд на страже в городе и отправились в деревни, чтобы найти беженцев. Встречаясь с людьми на этом пути, они узнавали печальные новости о суровом годе правления Толлака. Об ужасе, лишениях и смерти. Щедрость и процветание целого поколения были украдены у них предателем.

Пока они отдыхали в Меркурии, пировали, строили планы и набирались сил, Толлак пил кровь жителей Гетланда. Леифу тоже предстояло заняться восстановлением, несмотря на то, что город остался цел.

Насколько было известно Сольвейг, между ярлами не было напряженности, ничего, что могло бы обернуться предательством. Она знала слухи о смерти ярла Финна, но думала, что это были всего лишь слухи.

И вот, выходило, эти слухи были правдой, и Толлак убил собственного отца. Во сне. Поступок труса. Что свело его с ума — отцеубийство или трусость? Возможно, чувство вины?

Она попыталась представить Толлака в семидневном трауре по своему отцу, отдающего дань уважения человеку, которого он убил, принимающего соболезнования и воспоминания жителей Дофрара, а затем занимающего место отца, как будто так и должно быть. Слой за слоем — только обман. Чувствовал ли он бремя лидерства, ответственность за наследие отца, которого любил народ? Может, это и сломило его?

Леиф ворвался в ее мысли.

— Мы отыщем то, что осталось от нашего богатства. — Говорили, что Толлак закопал богатства Леифа по всему Гетланду, и Леиф доверил их поиски своим людям. — А потом отправимся в поход и привезем новое богатство, и Гетланд снова станет сильным. Как и Карлса. Но нам нужно обсудить не только это. Наши владения выросли в два раза, и мы должны решить, как наилучшим образом разделить Халсгроф и Дофрар, которые по праву теперь наши. Я предлагаю провести новую границу между Гетландом и Карлсой по Онгерманэльвену (прим. — река в Швеции, одна из самых длинных в стране).

Это более чем вдвое увеличило бы размер владений ее отца. Неуверенность в том, что она способна занять место своего отца, нахлынула на Сольвейг и разбилась о стену горя, и ей пришлось опустить голову и сжать руки, чтобы сдержать поток чувств. Все сидящие за столом вокруг притихли, и она знала, что они ждут, наблюдая за ней.

Когда чувства угомонились, она осторожно выдохнула.

— Возможно, будет лучше, если все это останется в одном владении. Пусть все заберет Гетланд. — Она подняла голову и посмотрела на Леифа, на лице которого не было ни осуждения, ни удивления. Только сострадание.

Глаза Магни были так похожи на глаза его отца.

— Ты отказываешься от титула ярла? — спросила Астрид, и Сольвейг услышала в ее голосе нотку осуждения.

— Сольвейг, нет, — пробормотал Магни рядом с ней, только для нее. — Твой отец...

Он не договорил, да в этом и не было необходимости. Сольвейг знала. Последние слова ее отца. Построй наш мир заново. Создай свою историю. Он хотел, чтобы она была ярлом. Она опозорит его, если откажется от этого.

Она всегда знала, что когда-нибудь займет его место. Всего несколько мгновений назад, повинуясь рефлексу, рожденному этим долгим знанием, она заявила о своем намерении сделать именно это. Но титул ярла всегда был абстракцией, чем-то, что произойдет в далеком будущем, после того, как ее отец станет морщинистым стариком и уйдет из жизни. Не сейчас, когда он был могучим воином, не до того, как она почувствовала себя готовой, не до того, как поняла, кто она есть или кем будет.

Да, хорошо, что он погиб на поле боя. Это была правильная смерть для такого мужчины, как он, и такой женщины, как ее мать. Сольвейг знала это. Они погибли вместе; они вместе прошли через врата Валгаллы. Боги так любили их и ценили их любовь друг к другу, что не разорвали их связь. Это было хорошо и правильно.

Но это было больно. Горькая, опустошающая боль пронзала Сольвейг с каждым вздохом. Никогда больше отец не прикоснется своей длинной бородой к ее лицу, когда будет обнимать ее. Никогда больше она не почувствует сокрушительной нежности его сильных рук и не услышит ровного биения его большого сердца у своего уха. Никогда больше она не увидит легкой улыбки на губах матери — улыбки, которая означала, что Сольвейг доставила ей удовольствие. Никогда больше она не почувствует пальцев матери, заплетающих выбившуюся прядь ее волос в косу.

Никогда больше она не увидит, как они смотрят друг на друга — и показывают ей, какой должна быть любовь. Эта любовь теперь есть у нее с Магни.

Семи дней было недостаточно, чтобы оплакать ее родителей. Семи лет было бы недостаточно.

Леиф потянулся через стол и тянул Сольвейг за руку, пока она не разжала пальцы и не подала ему свою ладонь. Он взял ее легко, жест был полон отеческого ободрения.

— Сейчас не время создавать королевство, Сольвейг. Люди, которые провели долгие месяцы в когтях человека, считавшего себя королем, не потерпят другого короля, даже меня. Вы с Магни поженитесь, и это свяжет наши владения. А когда мое время истечет и Магни займет мое место, настанет время объединить наш народ.

Она снова вздохнула и взяла себя в руки. Леиф был прав. Ее момент слабости был именно таким: мгновением и слабостью. Сольвейг кивнула и снова встретилась взглядом с другом своего отца.

— Да. Я заявлю права на место моего отца и постараюсь стать достойной.

~оОо~

Хотя большой зал был убран, Леиф еще не спал в покоях ярла. Магни сказал Сольвейг, что мысль о том, что Толлак жил там, в доме, где он любил свою жену и они растили сына, чрезвычайно расстраивала его отца и делала его тоску по Ольге и их новорожденной дочери еще более острой. Так что поздними ночами в зале становилось темно и тихо. Леиф спал один в маленькой хижине, а Сольвейг и Магни заняли соседнюю.

Агнар, который всегда был одиночкой и теперь больше, чем когда-либо прежде, стремился к уединению, взял тюфяк и спал в конюшне. Сольвейг надеялась, что завтрашние ритуалы будут означать для него новое начало.

Она никогда раньше не оставалась в таком помещении. Она выросла в зале Карлсы, в окружении своих родителей, братьев и сестер. Она провела много ночей на открытом воздухе и под крышей палатки. И прожила месяцы в роскошном огромном замке Леофрика.

Это маленькое помещение, не длинный дом, а просто дом, построенный для небольшой семьи, без укрытия для домашнего скота, был, по сути, просто комнатой. В центре было место для костра, уютный уголок для еды и работы и удобная кровать.

Магни знал пару, которая раньше жила тут: подмастерье кожевника и его молодую жену, но Сольвейг не знала их имен. Она знала только некоторых помощников ярла Леифа и слуг, которые прислуживали в зале. Но она чувствовала любовь и надежду, которые испытывала эта пара, начиная новую жизнь.

Они не сбежали из Гетланда и не приплыли с ними в Меркурию, и не пережили правление Толлака. Женщина была одной из повешенных в зале, а что сталось с ее мужем, никто не знал. Он мог оказаться тем человеком, что висел на вертеле над костром.

В их доме было тепло, светло и уютно, и очень грустно.

В ночь перед седьмым днем, после долгого разговора с Леифом и Астрид о планах на ставшее большим владение Карлса, Сольвейг подошла к маленькому домику. Окна были открыты, и изнутри лился теплый свет. Магни уже был там. В тот день он отправился в ближайшую деревню, чтобы помочь с посадкой кое-каких быстрорастущих культур. У них оставалось всего несколько недель до окончания лета, а предстоящая зима обещала быть трудной. Толлак подавлял восстания на всей своей территории и жестко реагировал на каждый бунт, сжигая посевы и фермы. Чтобы прокормить оставшихся в живых людей в холода, потребуется тщательное нормирование — и все, что они смогут вырастить за оставшееся время.

По землям уже разнесся слух, что Толлак умер, а Леиф занял свое законное место. С каждым днем все больше тех, кому удалось спастись от власти узурпатора, возвращались в Гетланд. Большинство были женщинами, детьми и стариками. Рты, которые нужно кормить. Но каждый, кто возвращался, выражал надежду на то, что величие их мира тоже вернется.

Магни сидел на кровати, сняв обувь и обнажив грудь. Его локти лежали на коленях, а руки свободно свисали между ног. Голова была опущена. В мгновение после того, как она открыла дверь, но до того, как он поднял глаза и увидел ее, Сольвейг поразило понимание того, что он тоже искал уединения, чтобы позволить себе слабость.

Она никогда не задумывалась об этом; но, с другой стороны, она никогда не искала его в его одиночестве. Это Магни всегда вмешивался в ее одиночество, и почти всегда правильно. Он знал, когда ей действительно нужно было побыть одной, и когда она просто убегала.

Он всегда был там, где она нуждалась в нем, понимала она это или нет, но Сольвейг не приходило в голову, что ему тоже нужна поддержка.

Она должна стать лучше для Магни. Было недостаточно того, что он знал ее. Ему нужно было знать, что и она, Сольвейг, тоже его знает. Ей нужно было показать ему, что она все понимает.

Он изобразил улыбку и попытался встать, но она вовремя пересекла комнату, чтобы остановить его. Положив руки на широкие плечи Магни, Сольвейг удержала его на месте.

— Ты устал.

Сняв ее руки со своих плеч, он сложил их вместе и поцеловал.

— Да. Работа тяжелая, и повсюду — следы страданий, на которые мы обрекли наш народ.

— Мы не смогли бы победить в прошлом году. Если бы мы проиграли, то наш народ страдал бы бесконечно.

— Я знаю. И все же мы не страдали, а они...

— И мы вернулись и уничтожили Толлака. — Его сожаления были ей знакомы; у нее были все те же мысли и сожаления. Успокоить его сожаления было легче, чем ее, и, успокаивая его, Сольвейг успокаивалась сама. Она взяла Магни пальцами за подбородок, ощутив мягкость бороды, и приподняла его голову.

— Мы поступили правильно, и люди это знают. Помнишь, они помешали нам войти в Гетланд, зная, что нас слишком мало и мы слишком измотаны, чтобы победить.

На красивом лице Магни появилась улыбка, и он притянул Сольвейг к себе, чтобы она встала между его ног.

— Мне приятно чувствовать твою поддержку.

— Опирайся на меня чаще. Твоя поддержка у меня есть всегда. — Она запустила пальцы в распущенный шелк его волос.

— Нет, это не так. Ты принимаешь мою поддержку только тогда, когда она тебе действительно нужна. Как и я.

Она наклонилась ближе.

— Неужели я настолько слабее тебя?

Сольвейг не хотела, чтобы это прозвучало как жалоба или вызов, но Магни убрал с лица улыбку и легко двинул ее бедра.

— Нет. Но твоя ноша тяжелее. Люди видят меня и думают: «Вот идет Магни. Он хороший человек. Каким хорошим ярлом он когда-нибудь станет».

— Так и есть, и ты станешь.

Он кивнул.

— Я верю в это. Я знаю, чего стою. Но это человеческое бремя. А когда люди видят тебя, то думают: «Вот идет старшая дочь Грозового Волка и Ока Бога. Насколько ярче будут сиять их звезды, объединенные в одном теле?» Они назвали тебя в честь самого солнца, Сольвейг. Вот насколько ярко ты должна сиять.

Она чувствовала бремя, о котором он говорил, в словах, которые он использовал, и горе от потери родителей железной хваткой сдавило ей горло.

— Но ты и в самом деле сияешь ярко как солнце, — продолжал он. — Ты достойна своего происхождения, и иметь честь любить тебя и быть твоей опорой, когда тебе нужно опереться, — ты делаешь меня сильнее, Сольвейг Солнечное Сердце.

Звук этого имени ударил, как плеть, и Сольвейг вздрогнула, но Магни не отпустил ее. Это было то, чего она хотела всю свою жизнь — быть чем-то большим, чем просто дочерью своего отца. Найти свою собственную историю.

Теперь у нее это было. Она слышала истории о смерти своих родителей и о том, как она сражалась, защищая их. Даже она сама не могла сказать, где правда, а где вымысел, придуманный, чтобы создать новую правду; у нее самой были несовершенные и неполные воспоминания о том дне. Но не чувства. Она помнила ощущения того дня в мельчайших подробностях и с тех пор переживала их заново каждый день.

Она сделала себе имя. Смерть ее родителей превратила ее в легенду. Завтра она станет ярлом, которым они и хотели ее видеть. То, что произойдет дальше, сделает ее, Сольвейг, чем-то значимым в их мире.

Но в сердце, о котором люди теперь думали как о солнечном, она всегда была только Валисдоттир. Она носила это имя со дня своего рождения. С того дня, как солнце осветило полночь.

Имя, которое сдерживало ее почти всю жизнь.

В тишине, вызванной ее мучительными мыслями, Магни прошептал:

— Мы снова отстроим Карлсу, и я останусь с тобой. У тебя снова будет свой дом.

Этими словами мужчина, стоявший перед ней, прогнал прочь ее болезненные мысли.

— Теперь я дома, Магни. — Она положила руку ему на грудь, прямо над сердцем. — Это мой дом. Ты – мой дом.

— Сольвейг, — пробормотал он, когда она наклонилась, чтобы поцеловать его.

Когда его руки сомкнулись вокруг нее, и он опустил ее на кровать в крошечном домике, который когда-то был наполнен надеждой на новую любовь, Сольвейг почувствовала, как тяжесть свалилась с ее плеч, как будто она сбросила мех, вернувшись домой после холодной погоды. Магни и был ее домом. Где она была, кем была, что ждало ее впереди — все это обрело смысл, когда она увидела это сквозь светящиеся окна его глаз.

Они разделись. Движения разжигали их огонь, пока они расстегивали, снимали и сбрасывали свою одежду, и вот, наконец, они оказались кожа к коже. Горячее, тяжелое, сильное тело Магни согревало Сольвейг. Его волосы ласкали ее грудь и плечи, пока он искал ее сосок, и она вскрикнула, когда он нашел его и втянул в рот, посылая горячий разряд молнии по ее телу и между ног, заставляя ее пульсировать и извиваться. Пока он сосал, его пальцы легко, дразняще блуждали по ее коже, вызывая мурашки повсюду, пока Магни не подчинил ее тело полностью, лишив ее контроля.

Грубое прикосновение его бороды заставляло кожу Сольвейг покрыться мурашками, его горячий рот сосал все сильнее. То ли она пульсировала в такт этому ритму, то ли он чувствовал и следил за ней — этого Сольвейг не знала, но они снова стали единым целым, и его руки, рот и тело на ее теле заставили ее забыть обо всем остальном. Огромный мир со всеми его прелестями и ужасами, болью и удовольствиями, радостями и печалями, дружбой и предательствами, войнами и любовью — все исчезло. Они остались одни в теплом сиянии этой кровати и этих свечей.

Отчаянно нуждаясь в большем — во всем, — Сольвейг искала хоть какую-то нить контроля; она изгибалась и извивалась, пытаясь отодвинуть его горячую плоть от своего бока и направить между ног. Но Магни парировал каждое ее движение, прижимая ее к себе, доводя до безумия своим ртом и скользящими по коже пальцами.

Но эти пальцы не проникали туда, куда она больше всего хотела. Они оставались нежными и дразнящими на ее руке, бедре, животе. Заставляя ее дрожать и задыхаться. И желать. Боги, как же сильно она его желала!..

Сольвейг попыталась толкнуть его в плечи, заставить перевернуться. Ему нравилось, когда она скакала на нем, и ей нужно было ощутить его внутри. Но Магни не сдвинулся с места. Сегодня доминировал он.

И вот он прикусил ее сосок, совсем легонько, без боли, и взрыв горячего наслаждения полностью парализовал тело и мозг Сольвейг. Она резко выгнулась, взвизгнула и обмякла на матрасе.

Магни усмехнулся и провел языком по соску, который так красиво ласкал.

— Позволь мне сделать все так, как я хочу, Сольвейг. Просто дыши и чувствуй.

И когда она отдалась ему, он вознаградил ее. Его пальцы нашли складочки между ее ног и с нежной твердостью скользнули по острию ее скользкой боли. Он уже довел ее до исступления, так что Сольвейг провалилась в наслаждение почти сразу, извиваясь под его решительными ласками, которые не ослабевали, пока не превратили ее в существо, способное только корчиться и стонать.

Затем он скользнул своим телом вниз, по ее телу, и стал лакать сок ее удовольствия, как будто вкусный напиток. Каждый раз, когда его язык касался верхней части ее складочек и бусинки блаженства, Сольвейг вскрикивала на грани очередного погружения в экстаз, пока рябь первого все еще пробегала по ее расслабленным рукам и ногам.

Затем это чудесное прикосновение исчезло, и она захныкала, не в силах пошевелиться, не в силах открыть глаза.

— Открой глаза, Дева-защитница.

По команде Магни веки Сольвейг открылись, и она увидела, как он нависает над ней, его волосы развеваются по бокам лица, кончики танцуют у нее на груди. Он устроился между ее ног, и она инстинктивно подняла их, обхватив его бедра. Пристально глядя ей в глаза, он изогнулся и скользнул в нее. Сильный, уверенный толчок, и такой глубокий.

— Да, о да, — простонала она и обвила его руками, проведя ладонями по его спине и обхватив ладонями плечи. — Люби меня, Магни.

Он отклонился назад.

— Всю жизнь, — ответил и снова вошел в нее.

Он не сводил с нее глаз, а она — с него, даже в момент их общего освобождения. Когда все закончилось, они долго лежали, тяжело дыша и прижавшись друг к другу. Затем, как всегда, Магни намочил тряпку и вытер тело Сольвейг. Наконец он снова устроился рядом с ней в постели, повернулся на бок и прижал ее к себе.

Той ночью Сольвейг заснула, впервые после смерти своих родителей, чувствуя себя достойной будущего, которое начнется завтра. Магни даст ей силы, если ее собственных будет недостаточно.

Он всегда давал.

~оОо~

На следующий день после полудня в большом зале Гетланда Сольвейг сидела между Магни и его отцом за столом. Первое собрание в восстановленном зале было ритуалом, призванным положить конец трауру по поводу смерти ее родителей и официально назвать ее ярлом Карлсы.

По традиции этот ритуал должен был совершаться в Карлсе, пред пустым креслом ярла Вали Грозового Волка. Но в Карлсе не осталось ни зала, ни кресла в нем, ни пустого, ни какого-либо другого.

Долгом Сольвейг будет восстановление ее владений так, чтобы они стали достойным отражением и воли ее родителей, и ее самой. Ее первой задачей как ярла будет создание мира, которым она и будет потом править.

А пока она назовет себя ярлом Карлсы в доме лучших друзей ее родителей.

Все жители Гетланда заполнили зал. В жертву принесли прекрасного белого оленя и огромного кабана, и мяса, меда и хлеба должно было хватить на всех.

Когда слуги разлили мед, Леиф встал и высоко поднял свою чашу. Выражение его лица выдавало его горе, но его голос разносился по залу, сильный и уверенный.

— Мы собрались сегодня вместе, чтобы почтить память наших самых доблестных погибших, Вали Грозового Волка и Бренны Око Бога. Пусть они и не были жителями этой земли, они всегда были с нами, и мы отдаем им эту дань уважения.

Он опустил голову, и зал погрузился в молчание. Когда Леиф снова поднял глаза, выражение его лица изменилось; он отбросил печаль, по крайней мере, на момент. Теперь он казался просто сосредоточенным.

— Их присутствие в этом мире было благословением богов. В течение многих лет мы купались в его свете. Боги были добры, раз позволили нам делать это так долго, но теперь они призвали Вали и Бренну домой. Выпьем же сейчас в честь их возвращения к столу Всеотца!

Зал взорвался общим ревом, и все выпили. Сольвейг сделала то же самое, хотя мед, казалось, прокис от соли непролитых слез, наполнивших горло. Они выпили и снова поревели, по разу за каждого из ее родителей, а затем Леиф поднял свободную руку и утихомирил толпу.

— Мы собрались вместе и затем, чтобы начать наше следующее путешествие, и оно будет трудным. Здесь, в Гетланде, нам предстоит проделать огромную работу. Мы вернули себе наш дом, но теперь должны вернуть себе процветание. — Леиф сделал паузу, чтобы этот рев затих, а мед оказался выпит. Он взглянул на Сольвейг и одарил ее ободряющей, гордой улыбкой, прежде чем снова обратиться к залу. — И наши друзья в Карлсе должны начать все заново, с новым ярлом, который будет править ими. Сегодня мы назовем имя этого ярла.

Еще один рев — и вдруг он как-то странно оборвался, словно огромная рука сдавила горло зала. Люди, стоявшие у стены и сидящие за столами, стали перемещаться, когда кто-то протиснулся сквозь них, с уважением и осторожностью.

К столу ярла приблизился Хокон. Его не было неделю, и выглядел он так, словно каждую секунду этой недели провел на войне. Он был грязен. Его волосы были спутаны, а кожаная одежда задубела от грязи и крови. Но он стоял прямо и уверенно и казался невредимым.

Он вытащил свой меч и поднял его вертикально перед своим лицом. Глядя прямо на Леифа из-за клинка, он произнес:

— Я Хокон Валиссон. Я вызываю свою сестру Сольвейг, которую теперь зовут Солнечное Сердце, на поединок. Победителю достается Карлса.

Он хотел убить ее, но даже не смотрел в ее сторону. Сольвейг, все еще стоя, поставила свою чашу на стол.

— Хокон, нет.

Наконец, он обратил на нее свое внимание, просто переведя взгляд.

— Ты отказываешься? Ты отдаешь мне титул ярла?

— Отец хотел, чтобы ярлом стала я, — сказала она, не зная, правильный ли это ответ или вообще ответ.

Уродливая ухмылка Хокона сказала ей, что он считает ответ неверным.

— И я думаю, что он заблуждался. Если ты боишься сразиться со мной и проиграть, тогда я сохраню тебе жизнь. Просто отойди в сторону и позволь мне закончить сьюунд (прим. — sjaund, «седьмой», обряд седьмого дня после смерти в скандинавской культуре).

Они оба знали, что она сражается лучше, чем он. Хокон никогда не побеждал ее и даже близко не сравнялся с ней по количеству убийств в бою.

— Я не проиграю, Хокон. Я не хочу драться с тобой, потому что убью тебя.

Он рассмеялся.

— Ты говоришь так, как будто тебе не все равно, сестра. Тогда отступи. Я — первый сын. Это место должно быть моим.

— Ты не первый сын, Хокон. Торвальд был первым. Я — самая старшая из ныне живущих детей нашего отца. И отец назвал меня своей наследницей. Я не отступлю. Пожалуйста, не заставляй меня драться с тобой.

Ее брат, с которым она пережила много счастливых приключений в детстве, подошел к столу ярла. Встав напротив, прямо перед Сольвейг, он опустил свой клинок и направил его ей в грудь. Низкий гул протеста прокатился по комнате, и Леиф с Магни оба вскинули руки, вытянув их между острием клинка ее брата и ее сердцем.

Но клинок уже все равно попал в цель, хоть и не коснулся ее кожи.

— Хокон, это безумие, — прорычал Магни.

Хокон проигнорировал своего друга и сосредоточился на сестре.

— Сражайся со мной или отойди в сторону, Сольвейг. Я бросаю тебе вызов.

Сольвейг опустила голову. Ее брат требовал, чтобы она убила его или была убита им. Она не понимала, как это произошло, что пошло не так в голове Хокона, как такое вообще могло случиться. Что она упустила?

Но что бы она ни упустила, сейчас Сольвейг могла дать своему брату только один ответ. Она подняла голову и встретилась с ним взглядом.

— Я принимаю вызов.

— Я буду твоим чемпионом, Сольвейг, — сразу же сказал Магни. — Я буду сражаться с ним вместо тебя.

Ее проткнутое предательством сердце разбилось от любви, глядящей на нее из его глаз. Она выдавила из себя улыбку и положила ладонь на его сильную руку.

— Нет, Магни. Я сама буду драться со своим братом.

Это была ее судьба, ее история, и она расскажет ее, независимо от того, сколько боли будет в этих стихах.

~оОо~

Летнее небо озаряло послеполуденное солнце. В широком кругу перед залом, где год назад — целую вечность назад — Сольвейг видела, как какая-то девушка накинула гирлянду на плечи Магни, она повернулась лицом к своему брату. Неприятности, которые тревожили и поглощали ее мысли прошлым летом, теперь казались такими глупыми и обыденными. Такой мелочью.

Держа в руках меч, выкованный в Эстландии и подаренный ее матери отцом в честь их свадебного ритуала, и свой щит, на котором был знак Ока Бога, Сольвейг ждала. Она была одета для битвы; она даже нарисовала маску на лице.

Хокон был одет так же, как и тогда, когда ворвался в зал. Он держал меч, который отец подарил ему накануне его первого набега. На его щите тоже было изображено Око Бога.

Позади него стоял Харальд, друг их отца, с новым оружием и новым щитом наготове. Сольвейг была рада, что Харальд согласился сегодня поддержать Хокона, и не питала к нему зла.

Она знала, что за ее спиной, тоже с оружием и щитом, стоит Магни. Этот бой должен был идти не на жизнь, а на смерть, и они будут выбирать оружие по мере необходимости.

Сможет ли она убить своего брата? Ей придется это сделать. Но сможет ли она?

Когда Леиф объявил о начале боя, Сольвейг еще не знала ответа. Хокон сразу же бросился в атаку, встретив ее на ее стороне круга. Он закричал и замахнулся так, будто собирался раскроить ей голову первым же ударом.

Сольвейг вскинула свой щит и блокировала удар. Она нанесла удар снизу по ногам, надеясь вывести Хокона из строя, но он отскочил в сторону и уклонился. И тут же вернулся снова, на этот раз целясь ей в живот, и она едва успела заслониться своим щитом. Он пытался убить ее. Без каких-либо угрызений совести.

Она была лучше него — быстрее, грациознее, с большей интуицией, опытнее. Но он был крупнее и сильнее, и им двигала ярость, в то время как Сольвейг ощущала только печаль. И вот, пока они дрались, она узнала ответ. Она не может убить своего брата. Это разбило бы сердце ее матери. Бренна увидела бы это из Валгаллы, она бы узнала — и это разбило бы ей сердце. И сердце Сольвейг.

Так что ей останется ранить его так сильно, чтобы он не смог сопротивляться. Она знала, что для него будет унижением остаться в живых после поражения, но это лучше, чем добавить еще одно тело к кургану, в который превратилась ее семья.

Сольвейг начала атаковать, придерживаясь этой стратегии, целясь в руки и ноги. Когда она порезала руку Хокона, он рассмеялся, решив, что она промахнулась, и снова бросился в атаку. Она сделала ложный выпад, и кончик его клинка скользнул по ее боку. Открылась рана, хлынула горячая кровь, но рана не была смертельной, и боль была шумом где-то вдалеке.

Удар — и глубокая рана на бедре едва не сбила Хокона с ног, но он удержался и атаковал, снова целясь Сольвейг в голову. Своим клинком она блокировала удар, и острие его клинка скользнуло по ее щеке. Она почувствовала, как разошлась кожа, но тут же забыла об этом.

Хокон удивил ее, отбросив меч в сторону. Когда он взял топор, Сольвейг на мгновение задумалась, не сменить ли ей оружие тоже. Но это был меч, подаренный ее отцу его друзьями, переданный ее матери, когда они поженились, и сохраненный для их ребенка.

Их наследие.

Атаковав, Хокон бросился прямо на ее поднятый щит и вонзил в него свой топор, как будто хотел его убить. Он взревел и дернул топор назад. Хокон был сильнее, и Сольвейг слишком поздно поняла, что он сделал именно то, что собирался сделать: вырвал щит у нее из рук.

Он отшвырнул его подальше, в толпу, не заботясь о том, в кого может попасть.

Позади нее был еще один щит, и она почувствовала, как Магни поднял его для нее. Но он был простой, без знаков. У нее больше не было защищающего ее материнского ока.

— Сольвейг! — потрясенно воскликнул Магни, когда она вышла в центр без щита. Она проигнорировала его; Хокон вернулся с новым оружием — и допустил критическую ошибку.

Он все еще держал свой щит, но выбрал копье. В этом не было никакого смысла; эти два вида оружия не дополняли друг друга в таком бою. Сольвейг не стала ждать, чтобы узнать, есть ли у него непонятый ей план. Вместо этого она атаковала и переместилась, оказавшись рядом, заставляя его повернуться. Когда Хокон оказался лицом к сиянию солнца, она воспользовалась этой вспышкой слепоты и опустила свой клинок на его руку, защищенную щитом.

Хокон закричал, его щит упал на землю. Его рука все еще сжимала рукоять.

Из обрубка хлынула кровь, и Сольвейг понадеялась, что рана положит конец этому ужасу. Но ее брат взревел и выставил вперед копье. Она легко уклонилась и снова опустила клинок, разрубив копье надвое. Затем, желая поскорее все закончить, Сольвейг подошла ближе к брату, которого любила, и вонзила свой клинок ему в бок, целясь так, чтобы ранение оказалось не смертельным.

Хокон, задыхаясь, упал на землю, кровь пульсировала в руке и текла из бока. Он попытался подняться, но не смог. Попробовал еще раз — и снова не смог.

— Убей меня, — проскрежетал он ей. — Покончи с этим.

— Я люблю тебя, Хокон. В нашей семье было достаточно смертей. Я не убью тебя.

Толпа молчала. Сольвейг слышала плеск набегающего прилива. Она осталась рядом с братом, не зная, помочь ему или уйти. Ее меч болтался у нее на боку, с него капала его кровь. Боль от ран — шум — начал приближаться. В голове зазвенело.

С выражением грусти и решимости на лице Леиф шагнул вперед и потянул ее в середину круга, оставив Хокона одного на земле.

— Поединок все решил. У Карлсы появился новый ярл. Сольвейг Солнечное Сердце!

Толпа одобрительно загудела. В этой какофонии Сольвейг показалось, что она услышала возмущенный крик. Она повернулась на этот звук и увидела Магни, который, казалось, летел к ней. Продолжая поворачиваться, она увидела, как клинок Хокона ударил Магни в плечо.

Ее брат встал и подобрал меч, который уронил ранее. А затем напал на нее. Сзади. После того, как Леиф объявил результат поединка. Магни встал у него на пути.

Хокон был ничем не лучше Толлака. Трус и предатель.

Или, возможно, он был просто человек, который хотел умереть от руки своей сестры.

Это понимание промелькнуло в ее сознании в мгновение ока, и она подняла свой меч, чтобы закончить бой так, как следовало сделать с самого начала. Но еще один рев, на этот раз более пронзительный, расколол воздух, и Агнар бросился вперед. У него не было оружия, и даже Хокон был слишком удивлен и не смог отразить удар. Младший брат принялся бить и пинать старшего, ревя от ярости. Хокону удалось сделать шаг назад, и он поднял свой меч, как будто намеревался пустить его в ход.

Сольвейг отразила этот предательский удар с такой силой, что Хокон выронил меч. Он выскользнул из его руки и упал на землю.

Леиф схватил Агнара, поднял разъяренного мальчика с земли и отнес его в безопасное место.

Сольвейг подняла свой меч. Она перешагнула через Магни, который был ранен, но не сильно, и направилась к своему брату.

— Я люблю тебя, брат. Я всегда буду любить. А теперь я исполню твое желание. Я надеюсь, боги сочтут тебя достойным Валгаллы.

Она подняла меч обеими руками и отделила его голову Хокона туловища.

Он не сделал ни малейшей попытки уклониться от удара.

Когда его тело упало, Сольвейг тоже упала. Она выронила меч и опустилась на колени, и горе, которое она скрывала от всех, кроме Магни, в течение семи дней, вырвалось из ее сердца и души. Она вцепилась кулаками в грязный, окровавленный доспех своего брата и закричала.

Сильные руки обхватили ее, и она услышала у своего уха голос, который любила больше всего на свете.

— Я здесь, — пробормотал Магни напряженным от собственной боли голосом. — Я здесь.

24

На следующий день после того, как Сольвейг была названа ярлом Карлсы, после того, как Хокон был похоронен и оставлен на суд богов, Астрид и Леофрик погрузили на свои корабли меркурианскую армию и отплыли домой.

Их намерение, а также горячая надежда Магни и его отца состояли в том, чтобы немедленно отправить Ольгу и детей обратно на самом быстром их корабле, успев сделать это за короткий промежуток времени, оставшийся до момента, как зима взбаламутит море и сделает путешествие слишком опасным. Если они упустят этот шанс, пройдет лето, прежде чем он снова увидит свою мать и сестру, прежде чем его отец воссоединится со своей женой и новорожденной дочерью.

Это была хрупкая надежда, требующая идеального стечения обстоятельств. И все же Магни наблюдал за береговой линией каждый день с момента отплытия меркурианских кораблей, хоть и знал, что они еще не добрались домой, не говоря уже о возвращении.

Его отец делал то же самое. Часто они стояли бок о бок на насыпи и смотрели на море. Но ни тот, ни другой не могли полностью предаться этому времяпрепровождению. Его отцу предстояло снова укрепить свои владения. И у Магни была Сольвейг, которую было нужно поддержать.

Со дня сьюнда она закрылась от него, и он не знал, что делать. Она стала как скала — прочная и прямая, но жесткая и холодная. Как будто она выдохнула все чувства из легких, пока стояла на коленях перед телом своего брата, а затем ее грудь превратилась в камень. Даже он не мог пробиться сквозь этот панцирь.

Они не были вместе с той ночи перед сьюндом. Их раны были незначительными, всего лишь порезы, которые потребовалось зашить, но рана в сердце и разуме Сольвейг была серьезной. Слишком серьезной, чтобы она могла принять утешение. Каждую ночь они спали вместе, каждую ночь Магни заключал Сольвейг в объятия, и она лежала рядом с ним, как будто хотела этого, но не более. Она отворачивалась даже от простого поцелуя.

Он держал ее в кругу, пока она плакала и раскачивалась, сидя на коленях. Когда она затихла, он помог ей подняться на ноги и отвел к целителю, где им обработали раны. Потом привел ее в маленькую хижину, отданную им отцом. Той ночью Сольвейг искала его объятий; она прижималась к нему до самого рассвета.

А потом поднялась и превратилась в камень.

Конечно, Магни понимал. Всего за неделю столько горя — это подкосило бы почти любого. Он знал, что она будет бояться разрушения в своем горе и будет бояться себя отпустить. Какой бы храброй Сольвейг ни была в бою, больше всего на свете она боялась своих собственных чувств. Только недавно она начала воспринимать их как силу, которую следует принимать, а не как слабость, которую нужно подавлять.

Горе настолько сильное, что подгибались колени и слезы лились потоком — только тот, кто овладел мудростью чувств, мог увидеть в нем силу. Сольвейг была лишь новичком. Поэтому она превратилась в камень и заперла свои чувства на замок. Все.

Любому, кроме Магни, она казалась сильной и здоровой. Каждый день она работала вместе с остальными над восстановлением Гетланда, и каждый день после обеда она сидела с Магни и его отцом, и они разрабатывали план возвращения в Карлсу — как доберутся, какие припасы возьмут с собой, как будут кормить людей.

Его отец снова и снова настаивал на том, что они должны переждать зиму в более умеренном климате Гетланда и начать восстанавливать Карлсу, когда вернется солнце. Сольвейг упорно отказывалась. Карлса была ее родиной. Она была владением ее отца более двадцати лет, и Сольвейг настаивала, что бесчестит его каждый день, оставляя в опустошении.

Магни пошел бы с ней, куда угодно, но он был согласен со своим отцом. Даже в теплое время года жителям Карлсы пришлось бы нелегко; создать что-то из ничего было тяжелой работой, а создать что-то из руин — вдвойне. Просить их взяться за тяжелую работу в условиях долгой северной зимы казалось суровостью, если не жестокостью.

Он и сказал это, только более мягкими словами, и получил в ответ холод, такой острый и плотный, что камень превратился в стекло.

Сегодня его отец высказался в более резких выражениях, назвав Сольвейг глупой и безрассудной — и, что было еще хуже, эгоистичной. Ее искусно созданное самообладание пошатнулось, и она выбежала из зала.

Впервые за долгое время Магни не последовал за ней и не попытался остановить.

Так что теперь он стоял на причале и смотрел на пустынное море. С момента отплытия Астрид и Леофрика прошло десять дней. В случае обычного путешествия домой этого времени хватило бы, чтобы подготовить людей и корабль к отплытию — так что надежда увидеть корабль на горизонте превращалась из фантазии в возможность.

Магни нужна была его мать. Он был мужчиной, которому исполнилось целых двадцать лет, но прямо сейчас ему нужна была мама. Мудрость Ольги указала бы ему способ оттащить Сольвейг от края, на котором она стояла.

— Ты должен пойти к ней. — Его отец встал рядом с ним.

— Я знаю. Но я не знаю, что ей сказать. Я всегда знал, как с ней поговорить, как достучаться до нее. С тех самых пор, как мы были маленькими. Но в эти дни она слишком далеко. — Он вздохнул и высказал свои недавние мысли вслух. — Мне нужна мама.

Его отец печально усмехнулся.

— И мне, сын мой. У меня разрывается грудь от того, что я нахожусь вдали от нее. — Леиф опустил взгляд на свои руки, раскрытые и обращенные вверх, и затих. Когда он заговорил снова, казалось, что он говорит откуда-то с расстояния, таким далеким был его голос. — У меня есть дочь, которую я почти не держал на руках. Если они не вернутся до следующего лета...

Северный ветерок, ледяной почти по-зимнему, взъерошил их волосы, и его отец вздрогнул.

— Мои дни налетов сочтены. Когда Ольга и Диса вернутся, я сделаю так, как давно хотела твоя мама, и перестану ходить в походы. Ты будешь руководить набегами Гетланда.

У Магни отвисла челюсть, и мысли о Сольвейг отошли на задний план. Его отец всегда говорил, что будет совершать набеги до тех пор, пока будет занимать кресло ярла, и что ни один ярл не должен посылать других сражаться в битвах, в которых не будет сражаться сам.

— Не уходи, отец. Я не готов. — Магни услышал, как его слова перекликаются с теми, которыми Сольвейг умоляла своего умирающего отца, и его сердце дрогнуло от воспоминаний о печали того дня.

С тех пор не прошло и трех недель. Так много изменилось.

Отец притянул его к себе и обнял за плечи сильной рукой.

— Нет, Магни. Я пока не собираюсь покидать кресло ярла. Предстоит слишком много работы. Когда Гетланд снова станет сильным, а Карлса восстановится, когда вы с Сольвейг поженитесь, когда пятно чумы Толлака с наших земель будет полностью смыто, тогда мы втроем сядем и поговорим об объединении нашего мира. — Его глаза впились в Магни. — Я бы уступил свое кресло королю, Магни.

Если он не был готов стать ярлом, то уж точно не был готов стать королем.

— Отец...

Отец улыбнулся и отпустил его.

— Отложим эту беседу на другой раз. Будущее хранит свои секреты. Только провидцы могут знать, что будет, и они говорят с нами загадками. Так что извлекай из каждого мгновения все, что можешь. Найди свою женщину. Облегчи ее боль и заставь увидеть. — Он снова повернулся к морю. — А я буду ждать, когда моя любовь вернется ко мне.

~оОо~

Направившись в лес на поиски Сольвейг, Магни был удивлен, встретив ее на тропинке у деревьев, и обнаружив, что она не одна. Агнар шел рядом с ней, держа сестру за руку. Магни был поражен тем, насколько они похожи: у обоих длинные светлые волосы, оба одного роста. Агнар еще не стал мужчиной, но наверняка будет необычайно высоким и широкоплечим, как отец, каким был Хокон. Однако сейчас он был ненамного коренастее своей сестры, и с такого расстояния казалось, что Сольвейг идет рядом со своим собственным отражением.

То же самое было верно в отношении Сольвейг и Бренны.

Как типичный мальчик, Агнар высвободился из нежных объятий сестры, как только увидел Магни. Брат и сестра обменялись несколькими словами, и Агнар позволил поцеловать себя в щеку, а затем зашагал вперед, кивнув Магни.

Он тоже был стоиком и держал себя в руках с тех пор, как поддался ярости и горю в тот день. Но Агнар всегда был из тех, кто остается спокойным там, где другие кричат и плачут.

Магни встретил Сольвейг и потянулся к ее рукам. Она не отстранилась.

— Я шел, чтобы найти тебя.

— Стряслась беда?

— Нет. Только та, что ты носишь в своем сердце.

Ее грудь поднялась и опустилась со вздохом, а затем она подошла ближе. Впервые за последние недели Сольвейг подошла к Магни по своей воле.

— Мне жаль. То, что я чувствую... я устала от этого.

— Я знаю. Отдохни у меня в объятьях. — Он легко потянул ее за руки, и она прижалась к нему. Он заключил ее в объятия и крепко прижал к своей груди. Ее защита была разрушена словами Леифа, и теперь Сольвейг была ранимой и мягкой.

Они стояли на тропинке под лучами заходящего летнего солнца, пока зарождающийся зимний ветерок овевал их тела.

Еще один раздирающий грудь вздох заставил Сольвейг замычать.

— Вы с Леифом правы, — пробормотала она, уткнувшись в его тунику. — Нам следует остаться здесь на зиму. Глупо думать, что мы сможем отстроить достаточно до того, как выпадет снег, а нам понадобятся пища и укрытие. Даже один-единственный длинный дом был бы чудом, но у нас не было бы никаких запасов еды, кроме той, что мы привезли бы отсюда. Все, о чем я могла думать, — как восстановить наследие моего отца и стать достойной его, показав, что его вера в меня не была напрасной. Но она была напрасной. Я уже ужасный ярл.

Магни отстранил ее и хмуро посмотрел в ее запрокинутое лицо.

— Хватит. Ты беспокоишься о том, что позоришь своего отца? Ты делаешь это каждый раз, когда сомневаешься в себе. Если мы приплывем в Карлсу и умрем с голоду, возможно, тебя запомнят как слабого ярла. Но ты услышала мудрость людей, которым доверяешь, и прислушалась к ней, несмотря на сильное желание пойти другим путем. Именно так себя вел Вали. Мой отец всегда говорил, что Вали Грозовой Волк был вспыльчивым, но очень мудрым и сознающим свою ответственность. Поэтому он никогда не позволял своим порывам вести себя.

Ее глаза наполнились слезами.

— Мне больно слышать, как о нем и моей матери говорят в прошедшем времени. Как о людях, чьи истории закончились.

Он снова притянул ее к себе, прижимая ее голову к своему подбородку.

— Я люблю тебя, Сольвейг Валисдоттир.

Она приняла новое имя, данное ей людьми, и будет носить его с честью, но Магни знал, что теперь Сольвейг больше чем когда-либо хочет носить имя своего отца.

Снова откинувшись назад, она взяла его за руку и подняла ее ладонью вверх. Кончики пальцев задели белые линии, которые пересекали его кожу, шрамы от клятв, данных ими на крови. Они хранили секреты друг друга. Хранили веру вместе.

— Я так люблю тебя, — прошептала она и наклонила голову, чтобы поцеловать его ладонь. Сбитый с толку прикосновением ее мягких губ, Магни почувствовал влагу пролитых ею слез.

~оОо~

Корабль пришел на следующий же день — не один из меркурианских кораблей, а другой, столь же знакомый и гораздо более любимый. Торговое судно его дяди, которое регулярно заходило в гавань Гетланда.

Магни и его отец, Сольвейг и Агнар поспешили вниз по пирсу еще до того, как корабль пришвартовался, и его отец едва дождался, пока опустится трап, прежде чем броситься вперед с криком:

— Ольга! Ольга!

Магни увидел, как его большой и могучий отец поднял на руки его крошечную, но не менее могучую мать и дочь, которую она несла, и почувствовал в душе теплую волну. Он понимал эту любовь, чувствовал, как глубоко она проникала, как далеко простиралась.

Это было радостное, но мрачное возвращение домой. Конечно, они узнали о смерти Вали и Бренны, и Хокона еще до того, как покинули Меркурию, но именно сейчас, когда семья воссоединилась, утрата проявилась в полной мере.

На корабле дядя Магни, Михкель, поднялся на верхнюю ступеньку трапа, сжимая руки девочек: Товы и Хеллы. Они стояли неподвижно, как изваяния, одна светловолосая, другая темноволосая, одна высокая, другая маленькая, их голубые глаза были широко раскрыты и полны неуверенности.

Сольвейг опустилась на колени на пирсе и подняла руки в знак приветствия и мольбы. Девочки высвободились из рук Михкеля и спустились вниз, плача, и добрались до своей сестры, которая прижала их к себе и погладила по головам.

— Я здесь, я здесь, — заворковала она.

Когда-нибудь Магни найдет способ показать Сольвейг эту ее сторону: ту Сольвейг, которой она была со своими братьями и сестрами и с людьми, которые в ней нуждались, как она была силой, которой им не хватало, как она давала им эту силу, пока у них не появлялась собственная. Она чувствовала себя маленькой и эгоистичной, когда нуждалась в поддержке, но никогда не медлила, когда в поддержке нуждались другие.

Его родители вместе спустились по трапу, держась за руки. Его отец взял Дису на руки и прижал ее к своей груди, к своей шее. Магни почувствовал что-то невероятно знакомое, как будто вспомнил прикосновение шеи отца к своему лицу. Но он не мог помнить; в своих самых ранних воспоминаниях он был маленьким мальчиком, бегающим по Гетланду за козлятами, а не спелёнатым младенцем. Но чувство было, достаточно сильное, чтобы сжать его сердце.

Перед ним оказалась мать, выглядевшая более свежей, чем обычно после долгого морского путешествия. Она улыбнулась ему и подняла руки, и Магни бросился в ее объятия и уткнулся лбом в ее худенькое плечо.

— Мама.

— Мой мальчик. Как я скучала по тебе, kullake.

— А я по тебе. Но мы снова вместе и в безопасности.

Она отстранила его и снова посмотрела ему в глаза.

— Но не все. — Она повернулась к Сольвейг, которая снова встала, а ее сестры и Агнар крепко обняли ее. Мать Магни протянула руку. — Сольвейг, сердце мое.

Сольвейг кивнула, моргая. Магни видел, как она набрасывает на свои плечи еще больше сил, словно мантию. Затем она сжала руку его матери. Сольвейг ничего не сказала, но когда его мать притянула ее ближе, она подошла и позволила окутать себя материнской любовью. Она уткнулась лбом в тонкое плечо Ольги, и сердце Магни бешено заколотилось.

~оОо~

Они поженились четыре дня спустя на опушке леса. Как и ожидалось, Магни подарил Сольвейг Синнесфрид, меч, который его отец подарил его матери, когда женился на ней, и который она подарила Магни, когда он начал совершать набеги. Этот меч они должны были сохранить для своего первенца. Сольвейг же подарила Магни недавно выкованный меч, сверкающий и великолепный. На его лезвии были выгравированы руны волка, ворона и солнца.

Они соблюли все ритуалы своего народа и даже сбежали в темноте к своей маленькой хижине, пока весь город следовал за ними по пятам. Они отдали свадебную корону Сольвейг шумной толпе, но празднование этого дня и явная радость были приправлены еще и торжественностью. Он ознаменовал столько же окончаний, сколько и начал: конец долгой эры процветания, конец лета, конец легенд. Они пережили суровую зиму, а затем, особенно Карсла, долгое лето, воссоздавая обновленный мир из пепла его руин.

Все чувствовали, как тень прошлого и отблеск будущего затмевают солнце начала жизни Магни и Сольвейг.

Но это было только начало, и Магни не позволил Сольвейг забыть об этом.

Он проснулся один в своей супружеской постели, когда ночь еще была темной. Свечи догорели до огарков и погасли; они заснули, сбившись в потный клубок, и не загасили их. Как только щит, окружавший ее чувства, был разрушен, Сольвейг снова открылась для него — в постели и не только.

Хижина была маленькой, всего одна комната, и Сольвейг в ней не было. Боги, он надеялся, что она не ушла в лес в их первую брачную ночь. Это будет история, которую не нужно рассказывать никому.

Магни встал и натянул бриджи, поморщившись от липкости на животе и бедрах. Они заснули, не приведя себя в порядок. Он туго затянул шнурок, но не стал завязывать, и пошел искать свою жену.

Жена. Он усмехнулся при этой мысли. Долгие годы он хотел немногим большего, чем то, что принес ему вчерашний день: Сольвейг, соединившуюся с ним перед лицом богов.

Она сидела прямо за дверью, на стуле, на который Ингрид — женщина, которая собиралась начать здесь свою супружескую жизнь, и чья жизнь закончилась на веревке перед Толлаком в зале, — садилась в теплые дни, когда пряла шерсть. Колеса не было, но кресло осталось.

Сольвейг сидела там, закутавшись в мех. Ее распущенные волосы упали через плечо и локоном легли на сгиб локтя.

Ночь была холодной; его мать вернулась в самый последний теплый день. Дрожа, он сделал несколько шагов и присел рядом с Сольвейг.

— Где ты, любовь моя?

Сольвейг повернула голову в его сторону и криво улыбнулась.

— Я здесь. Я услышала волка и захотела послушать

Он поцеловал висок, который она ему подставила.

— Ты думаешь, это твой отец?

Ее плечо приподнялось.

— Не знаю. Но знаю, что это заставило меня еще сильнее скучать по нему и по моей матери, и я хотела это почувствовать. Я не знаю почему.

Магни никогда не переживал подобной потери, хоть и видел, как другие справлялись с большим горем. Он догадывался, почему она хотела причинить себе еще больше боли, но оставил эту мысль при себе. Отец и мать, оба, учили его, что иногда мудрость — это держать свои мысли при себе.

— Я чувствую, что они становятся ближе ко мне, когда я скучаю по ним сильнее, — прошептала она.

И это было то, что он сказал бы ей. Он провел рукой по ее спине.

— Ты бы хотела побыть одна?

Сольвейг покачала головой, и Магни наклонился ближе. Вот так и они сидели, прижавшись друг к другу, и позволяли ночи стареть.

Затем он тоже услышал тявканье и вой волка. Прозвучало совсем рядом.

— Я хочу, чтобы они мной гордились. Я ничего в своей жизни так не хотела, как быть достойной их.

Магни часто говорил Сольвейг, как сильно ценит ее, какой достойной, по его мнению, она была. Он знал, что она верит в то, что он говорит правду, но это было не то же самое, что верить в то, что его слова и есть правда. Так что не было ни необходимости, ни смысла снова говорить ей, что она достойна.

Она произнесла эти слова не для того, чтобы узнать, правда они или нет. Она сказала их другу, который хранил ее секреты, потому что ему можно было их доверить. Она произнесла их, чтобы облечь свои тревоги в форму, с которой можно было бы бороться.

Ей нужен был союзник для этой борьбы.

Поэтому Магни не стал говорить Сольвейг, что она достойна. Вместо этого он сказал:

— Я помогу тебе. Я здесь.

ЭПИЛОГ

СОЛНЕЧНОЕ СЕРДЦЕ

ЖЕНЩИНА, КОТОРОЙ ОНА СТАЛА

Хелла помогла Сольвейг подняться с корточек и снова опуститься на матрас. Даже постельное белье, промокшее от усилий, успокаивало сейчас, когда ее ребенок, ее сын, сделал свой первый глоток воздуха в этом мире и громко закричал.

Фрида положила ребенка ей на грудь, и Сольвейг подняла руки, которые казались сделанными из железа, и крепко прижала его к себе.

Магни положил голову ей на плечо. Двое ее мужчин были рядом с ней.

— Он потрясающий. Это будущее, которое мы создали.

Она поцеловала сначала теплую белокурую голову своего мужа, а затем гладкую темную головку своего сына. Ее снова пронзила боль, но Фрида говорила, что так и будет, а потому Сольвейг снова потужилась и вытолкнула что-то еще из своего тела.

Когда все прошло, Сольвейг расслабилась и повернула голову на подушке, чтобы посмотреть через открытое окно за пределы комнаты в покоях ярла в большом зале Карлсы. Сюрреалистический свет полуночного солнца согрел ее глаза. Ее ребенок родился в день солнцестояния, как и она сама.

— Магни, — пробормотала Хелла своим низким, добрым голосом, уже имеющим окраску женственности. — Пришло время разорвать пуповину.

Зная свою роль, Магни встал. Сольвейг почувствовала его рядом со своим опавшим животом, почувствовала движение вокруг, но не отвела взгляда от окна, а внимания своего сердца — от теплого, тихого мальчика, лежащего у нее на груди. Магни перегрыз пуповину, разрывая связь между матерью и ребенком и выпуская этого крошечного, драгоценного мальчика в мир. Это заставило Сольвейг почувствовать грусть и тоску по своим родителям. Боль двухлетней давности вспыхнула в ее сердце. Ее глаза начали зудеть от соленых слез, и она закрыла веки, чтобы отогнать их.

— Как мы его назовем? — спросил Магни, снова оказавшись рядом с ней.

Мальчик зашевелился и заворочался, и Фрида сказала:

— Хелла, помоги Сольвейг приложить его к груди. Так, как я тебе показывала.

Хелла была ученицей Фриды в течение нескольких месяцев, с тех пор как ей исполнилось двенадцать лет. Младшая сестра Сольвейг не испытывала жажды битвы; она предпочитала успокаивать боль, а не причинять ее. Следуя указаниям своей наставницы, она подошла к другой стороне кровати и помогла Сольвейг сесть. Затем она прижала мальчика к обнаженной груди Сольвейг. Он сразу перестал хныкать и, казалось, даже улыбнулся.

Когда ребенок присосался к ее груди, Сольвейг почувствовала, как волна невероятных ощущений пронеслась в чрево и вернулась к сердцу, такая мощная, что она ахнула и подпрыгнула.

— О, — прошептала она. — Боги.

Фрида глубокомысленно кивнула.

— Это связь, Сольвейг, крепнущая связь между вашими сердцами, крепче, чем пуповина, которую Магни разорвал зубами. Никто не может разорвать связь между матерью и ребенком, никто не разрушит ее даже самым острым лезвием и самым жарким огнем.

Пока ее сын кормился в первый раз, сестра и Фрида прибрались у Сольвейг между ног. Магни в восторге сидел у кровати, Сольвейг изучала мальчика, которого сотворила. Он был красив и силен, с толстыми ножками и ручками и пухлыми щеками. У него были темные и густые волосы, как у ее отца и матери Магни. Какого цвета были его глаза, она пока не видела; до сих пор он едва ли открыл их.

Она не задумывалась о том, как они могли бы назвать своего ребенка; на самом деле, она запрещала Магни обсуждать это с ней. После года, полного болезненных потерь — ее родителей, ее сестры, ее брата, ее дома, — они потратили почти два года на восстановление. Карлса снова стала городом, в котором все еще пахло опилками и древесным соком, но который уже начинал процветать, и они строили планы отправиться в свой первый новый поход под ее руководством следующим летом. Как всегда, они будут совершать набеги вместе с Гетландом, теперь во главе с Магни. Леиф намеревался выполнить обещание, данное Ольге: сложить меч и больше не совершать набегов.

Они отплывут обратно во Франкию с отрядом из воинов двух земель, которые когда-то были четырьмя, а когда-нибудь станут одной.

Париж еще не был взят. Истории о нерушимых кольцах стен превратились в легенду. Но теперь Сольвейг знала, что ее легенда не ждет ее в Париже; она была написана чернилами ее родины. Но следующим большим призом был Париж, так что они отправятся туда.

Не она — этот мальчик еще будет кормиться ее грудью, так что она останется и будет воспитывать его и руководить Карлсой здесь, пока Магни будет вести их войско во Франкии.

Она чувствовала себя суеверной, планируя так много на будущее, и не хотела рисковать, поймав в эту паутину своего ребенка. Поэтому она отказалась говорить об имени. Только в последние несколько недель, раздавшись настолько, что едва могла ходить по прямой, Сольвейг позволила Магни начать вить гнездо, а ее людям — принести подарки, которые они хотели преподнести малышу.

Конечно, у нее не было намерения давать ребенку имя до его появления на свет.

Но он появился. И он был само совершенство.

Магни провел кончиком пальца по шелковистой коже руки их сына.

— Я бы хотел назвать его Ингвар.

Он хотел дать их сыну имя, происходящее от слова «воин». Сольвейг повернулась и посмотрела на мужа, ожидая, пока он переведет взгляд с ребенка на нее.

— А если он не захочет драться? — Она была полна решимости позволить детям найти свой собственный путь в любви и в жизни. Даже если они с Магни выберут правильный путь, как это сделали для нее ее родители, им это может не понравиться. Как не нравилось и ей.

— Чтобы быть воином, не обязательно проливать кровь. Нужно только мужественно и храбро сражаться в битвах, в которые бросит тебя жизнь.

— Ты говоришь, как твоя мать.

Он улыбнулся и поцеловал ее в плечо.

— Один из величайших воинов, которых я знаю. Другая — его мать. Он не может не обладать сердцем воина.

— Ингвар. — Она покатала имя во рту, пробуя на вкус, форму и звук. — Ингвар Магниссон. Это хорошее имя.

Она взяла крошечную ручку и прижала ее к своим губам.

~оОо~

Несколько недель спустя Сольвейг сидела в зале и улыбалась, наблюдая, как Леиф и Ольга воркуют над своим внуком, которого почти поглотили объятия деда. Диса, их дочь, втиснулась между родителями, пытаясь покрыть Ингвара неловкими поцелуями.

Сольвейг почувствовала приближение Магни еще до того, как он оказался рядом, прогнала кошку и повернулась, чтобы прислониться к нему, как только он уселся на скамейке у нее за спиной. Он обнял ее и отвел носом в сторону вырез ее нижнего платья, чтобы поцеловать родинку у нее на плече.

— Они уже любят его, — выдохнул он.

— Конечно. Он — само совершенство.

— Отец хотел бы поговорить с нами о передаче власти, если мы готовы.

Когда Леиф покинет кресло ярла и сделает ярлом Магни, их владения объединятся. Под властью Магни и Сольвейг окажется слишком много земель, чтобы их можно было называть просто владениями ярлов. Они станут королем и королевой чего-то нового. Она оглянулась через плечо.

— Ты готов?

Он почти не колебался, прежде чем покачать головой.

— Но мой отец все равно хочет этого. Он чувствует, что должен уступить мне место, так как следующим летом мы будем участвовать в походе без него. Но мне достаточно того, что я поведу объединенный отряд. Я хочу еще несколько сезонов, прежде чем стать королем. — Он снова поцеловал ее в плечо, на этот раз проведя языком вверх по шее. — А ты как думаешь?

— Я тоже пока не хочу. Карлса только-только восстановилась. У меня есть работа здесь, в доме моего отца. И я тоже еще учусь.

— Тогда мы останемся в Карлсе, а мой отец — в Гетланде. Он будет рад.

А Ольга?

— Он останется дома, подальше от набегов. Она уже рада. — Его руки скользнули вверх от ее талии и нашли грудь. — Он только что поел, да?

— Да, — промурлыкала она. Намерение, прозвучавшее в его голосе, возбудило ее так же сильно, как и прикосновение тела. Ингвар родился несколько недель назад, но они не спали вместе с тех пор, как он родился. Ребенок отнимал все время.

— Им заняты мои родители. И сестра. По нам не будут скучать. — Рука соскользнула с груди Сольвейг и опустилась между ног, поднимая ее рубашку, пока Магни не смог дотянуться до тела под ней. — Пойдем со мной, жена. Я скучал по тебе.

Она кивнула, и он вскочил со скамейки и повел ее в их комнаты. Все в зале знали, зачем. Кто-то даже поднял в их честь рог с медом.

~оОо~

Това взмахнула мечом с диким рычанием. Он попал в щит Агнара, и тот повернул щит над своей рукой, поймав руку Товы с мечом в ловушку и заставив ее неловко изогнуться. Затем он шагнул ближе и постучал затупленным концом тренировочного меча по ее груди.

— И ты мертва, — сказал он и отступил назад. Он коснулся острием меча земли и сделал вид, что опирается на него, словно ему скучно.

За последние два года Агнар стал мужчиной. Он приобрел мужские размеры и фигуру, и у него появилась женщина, на которой он собирался жениться. Он уже стал талантливым плотником и резчиком по дереву, и наверняка будет великим воином.

Он жил каждый день, стремясь преуспеть во всех своих начинаниях. Он жил для того, чтобы его жизнь стоила жизней их родителей.

Они никогда не говорили о Хоконе, но было ясно, что Агнар принял обвинение их брата близко к сердцу. Однако вина не отбросила его назад. Наоборот, теперь он старался изо всех сил.

Това топнула ногой и повернулась к Сольвейг.

— Он слишком большой! Я не могу сражаться с ним!

Агнар рассмеялся.

— Ты хочешь сказать, что будешь сражаться только с детьми и гномами?

Сольвейг встала и вошла в тренировочный круг. Ингвар уютно дремал, устроившись у нее на груди, и она не хотела повышать голос и беспокоить его. Когда она оказалась достаточно близко к Тове, чтобы говорить спокойно, она сказала:

— Твой брат прав. Ты должна быть готова сражаться с людьми крупнее тебя. Иногда гораздо крупнее. Представь себе Деву-защитницу, стоящую лицом к лицу с нашим отцом в битве. — Холодный палец скользнул по позвоночнику Сольвейг; говорили, что молодая Дева-защитница и держала в руках копье, которое убило его. Она пожалела, что не придумала другой пример.

— Отец разрубил бы ее надвое, — сказала Това, зарычав от гордости. Она тоже слышала эти истории, но была слишком мала, чтобы поверить, что ее отца могла сразить одна-единственная Дева-защитница. Сольвейг, однако, знала, что ее отца убило не копье. Его сердце умирало еще до того, как копье пронзило его.

Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться.

— Вот к чему я клоню. Я бы хотела, чтобы ты дожила до глубокой старости, Това, поэтому ты должна научиться сражаться с любым противником, независимо от его размера и силы. У тебя есть сильные стороны, навыки и таланты. Используй их.

Прижимая Ингвара к себе одной рукой, она наклонилась и подняла оброненный сестрой щит. Това использовала боевой щит на тренировках; она хотела, чтобы его размер и вес стали частью ее костей.

Это не был щит времен ее отца с отметиной Ока Бога. Сольвейг выбрала свои собственные цвета: да, щит был красный, как у Вали, но вместо красного глаза на небесно-голубом поле на нем были изображены красное поле с простым золотым кругом в центре. Солнце. В конце концов, она была Сольвейг Солнечное Сердце. Ярл Карлсы и дочь легенд.

Она вернула щит своей сестре. Когда Това забрала его, Сольвейг встала у нее за спиной и толкнула плечом вниз и внутрь.

— Всегда обращай внимание на то, что тебя окружает. Спереди, сзади и по бокам. Никогда не обнажай свое тело. Защищай себя от шеи до бедер. Поверни свой щит к противнику и держи крепко.

— Это слова отца, — сказал Агнар. Он приблизился. — Я помню... — он умолк. — Ты произносишь их точно так же.

Она помнила. Она всегда будет помнить. Прижимая к себе спящего сына, Сольвейг обнаружила, что раскачивается на месте, как теперь часто делала, независимо от того, держит она Ингвара на руках или нет. Было совсем просто начать танец, которому она давным-давно научилась в объятиях отца. Она закрыла глаза и начала делать шаги.

— Используй свой меч сбоку. Направляй туда, где нет меча врага. Отойди в сторону и толкнись вперед. — Она открыла глаза и посмотрела на Тову. — Следи за мной, сестра. Делай то, что делаю я. Я училась у наших матери и отца, и они поведут нас по верному пути.

~оОо~

— Я думал, у него голубые глаза. Как у тебя. — Магни вгляделся в лицо своего сына.

— Но...

Сольвейг наклонилась поближе и немного стянула пеленку. Взгляд Ингвара переместился на нее. Казалось, его раздражало все это разглядывание, которым занимались его мать и отец.

— Но я вижу на синеве коричневые линии. Как у моей матери, только теперь эти линии и на левом, и на правом глазу.

Глаза их сына уже несколько недель были темно-синими, как у Магни, но когда лето наконец сменилось зимой, глаза мальчика тоже переменились. Голубой посветлел до цвета глаз самой Сольвейг, а темный оставил следы.

— Не коричневые, а темно-золотистые, — поправил Магни. — Как лучи солнца. А при солнечном свете его глаза кажутся зелеными.

Ингвар сморщился, дав понять, что с разглядыванием пора заканчивать, и потянулся к своему кулачку, чтобы пососать его.

Магни прижал его к себе.

— Он голоден.

Сольвейг вздохнула и отстегнула застежку хангерока.

— Он всегда голоден. Есть коровы, которые дают меньше молока, чем я.

Но она улыбнулась, когда взяла своего сына и стала его кормить. Ухаживать за ним было одним из ее любимых дел в жизни, и не важно, что это означало, что половину этой жизни она провела полураздетой.

Как он часто делал, Магни присел перед ними на корточки и наблюдал.

— Ты такая красивая, Сольвейг. Мое сердце болит от любви к вам обоим.

У нее тоже болело сердце. Всегда. Из-за ее потерь, да. Она все еще оплакивала своих родителей, а еще Илву и Хокона. Не проходило и дня, чтобы она не думала о них и не чувствовала боль.

Но каждый день ее переполняла радость. У нее были Магни и Ингвар. У нее были Агнар, Това и Хелла, которые жили своей жизнью и смотрели в будущее. У нее была Карлса и уважение ее жителей. Хотя территория увеличилась почти вдвое, они все еще оставались маленьким миром — десять десятков душ жило достаточно близко, чтобы присутствовать на собраниях в зале, и еще всего несколько тысяч душ — за пределами города. Но они были добрыми людьми долгой зимы, и в их жилах текла кровь выживания. Вместе они восстановили то, что было разрушено, и заставили владение снова ожить.

Скоро они снова будут процветать.

И однажды они с Магни объединят весь мир под одним щитом.

Она сочинила свою легенду и будет постепенно добавлять к ней новые стихи. Она была Сольвейг Солнечное Сердце, рожденная из легенд, но имеющая свою собственную легенду.

Дикая любовь вспыхнула в ней, и она потянулась к Магни. Он поймал ее руку и крепко сжал. Взгляд стал хмурым:

— С тобой все в порядке?

— Да. Магни, спасибо тебе.

Он склонил голову набок, и хмурый взгляд сменился ухмылкой любопытства:

— За что?

— За ожидание.

Ухмылка превратилась в улыбку, и Магни наклонил голову, уткнувшись лбом в их сцепленные руки.

— Всегда.

Конец