@importknig

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Виджай Гокхале « После Тяньаньмэнь. Восхождение Китая »

Оглавление

ПРОЛОГ

ВОЗВЫШЕНИЕ КИТАЯ - это, пожалуй, самое значимое событие начала XXI века. Таким образом, правильное понимание современного Китая больше не является академическим вопросом. Для такой развивающейся страны, как Индия, которая географически расположена на периферии Китая, понимание его подъема стало вопросом государственной важности. Западная точка зрения на Китай может не в полной мере служить цели повышения осведомленности и понимания, и более глубокие исследования и работы индийцев помогут заполнить пробелы в нашем понимании Китая с индийской точки зрения.

Моя первая книга, "Площадь Тяньаньмэнь: The Making of a Protest" посвящена определяющему инциденту в современной китайской политике, вписанному в более широкий контекст 1980-х годов, после того как Китай вышел из хаоса Великой пролетарской культурной революции и вернулся к более нормальной модели развития и международного поведения. В этой книге я рассказываю о двух десятилетиях после инцидента на Тяньаньмэнь в 1989 году - важном, но мало освещенном периоде в жизни современного Китая. Эти двадцать лет были завершены крахом мирового коммунизма (1989-1991 гг.) после окончания холодной войны, с одной стороны, и глобальным финансовым кризисом (2008-2010 гг.) - с другой. Китай не остался в стороне от этих событий. Более того, они поставили Китай перед фундаментальными вызовами и критическими выборами. Это история о том, как были сделаны некоторые из этих выборов и кто их сделал, а также более широкая история о том, как Китай тихо пробирался вверх по глобальной иерархии мировой власти, чтобы после 2012 года проявить себя в качестве основного претендента на мировое лидерство для Соединенных Штатов.

Книга не претендует на то, чтобы стать подробным фактологическим описанием Китая на рубеже XXI века. Ее цель - осветить некоторые ключевые аспекты истории Китая и устранить некоторые распространенные заблуждения. Иногда считается, что после 1992 года Китай возглавляли нехаризматичные лидеры, которые плыли по течению реформ, начатых Дэн Сяопином, и как-то прозябали в течение следующих двух десятилетий, пока не появился Си Цзиньпин, который привел Китай к величию. Истории, рассказанные в этой книге, призваны доказать, что именно в эти двадцать лет, до того как Си стал президентом Китая, Китай экспериментировал со смелыми идеями, демонстрировал стратегическое видение и закладывал основы для стремления к глобальной власти. Именно благодаря тому, что происходило в Китае в период с 1990 по 2010 год, председатель Си Цзиньпин может выступать с глобальными инициативами и добиваться китайской гегемонии.

Конец мирового коммунизма и распад Советского Союза привели к тому, что китайское коммунистическое государство, по крайней мере на несколько лет, оказалось как бы в осаде со стороны окружающих демократических стран. Кроме того, внутри страны Коммунистическая партия Китая также столкнулась с перспективой возрождения левого движения. Дэн Сяопин официально ушел в отставку, и у руля стояли другие. В то время как советские сторонники жесткой линии пытались обуздать разваливающийся Советский Союз, их китайские коллеги пытались увести Китай в сторону от реформ. Первая глава - это история "Выживания", о том, как Дэн Сяопин вернулся к активной политической деятельности и преодолел последний политический вызов своему видению Китая с помощью мудрости, терпения и, наконец, действий. Это опровергает миф о том, что реформы в Китае после 1989 года были плавными или неизбежными. Это также напоминание о том, что соперничество фракций является неотъемлемой частью политики внутри Коммунистической партии Китая, и что его кажущуюся незаметность не следует путать с отсутствием.

Вторая глава проливает свет на извилистый путь, пройденный Китаем в ходе экономической трансформации, когда к 2010 году он стал второй по величине экономикой мира, крупнейшим экспортером товаров и крупнейшим получателем прямых иностранных инвестиций. К концу этого периода мир стал настолько зависим от Китая, что он также стал важнейшим двигателем роста во время глобального финансового кризиса 2008 года. Это "стремление к процветанию" было связано не только с правильной экономической политикой. Речь шла также о политике управления системными изменениями в экономике без ослабления власти партии или социальной нестабильности внутри Китая. Выбор, который сделал Китай, предполагал принятие рисков и проявление политической воли. В этот период руководство страны справлялось с совершенно новыми ситуациями, такими как ненасытный спрос на ресурсы для питания промышленной машины. Книга включает в себя увлекательный рассказ о том, как китайские лидеры добились вступления своей страны во Всемирную торговую организацию спустя всего десять лет после введения западных санкций, и о том, как западный мир стал добровольным подручным Китая, не осознавая всех его последствий.

Третья и четвертая главы книги, озаглавленные "Играя с Западом" и "Увлекая остальных", посвящены некоторым способам и средствам, использованным Коммунистической партией для разработки успешной внешней политики, которая вернула Китаю международную респектабельность в течение десятилетия после инцидента на Тяньаньмэнь. Глубоко подозревая об истинных намерениях Соединенных Штатов в отношении коммунистического Китая после распада Советского Союза в 1991 году, третья глава рассказывает о том, как китайские лидеры в течение двадцати лет скрывали свои истинные чувства и смирялись перед Западом, чтобы добиться ключевых внешнеполитических целей. Они создали впечатление, что Китай может быть готов занять подчиненное положение в мировом порядке под руководством Запада в обмен на получение огромных объемов иностранного капитала и высоких технологий, которые принесут пользу его экономике. Это также создало легион международных сторонников в остальном мире, которые отстаивали интересы Китая в глобальных организациях и перед скептически настроенными правительствами. В четвертой главе предпринята попытка определить, как Китай смог расширить свое влияние в мире и к 2010 году значительно продвинуться почти ко всем клиентам и избирателям Запада по всему земному шару.

Рост дипломатического влияния Китая в течение этих двадцати лет дополнялся расширением его военной мощи. Именно с конца 1990-х годов Китай начал работать над созданием морских сил мирового класса. В пятой главе раскрываются детали тайного приобретения Китаем своего первого авианосца. В ней рассматривается, как и почему президент Ху Цзиньтао поставил перед собой "малаккскую дилемму" и начал искать способы защиты морских путей сообщения. Появление КВАД в конце первого десятилетия XXI века также представляло собой дипломатический и потенциальный военный вызов для Китая. Руководству Коммунистической партии пришлось решать эти внешние проблемы, одновременно перестраивая военно-гражданские отношения в эпоху после Дэнга, поскольку новые руководители Китая не имели прямого военного опыта и должны были найти новый modus vivendi с Народно-освободительной армией, чтобы обеспечить контроль партии над оружием.

Эволюция Коммунистической партии с 1990 по 2010 год составляет основу шестой главы книги, озаглавленной "Партия ведет дела". По мере того как Китай становился все более интернациональным, мир задавался вопросом, что будет после Тяньаньмэнь. Внешний мир был очарован возвышением князей, интригами Шанхайской фракции и деловыми операциями армии, но политические механизмы после Дэнга устояли, и в Китае наступил период политического спокойствия. Однако многие не замечали, как под землей происходила неуклонная эрозия идеологии как социально-политического клея режима и ее замена, почти незаметная, на более мощную и популистскую силу национализма, с помощью которого партия стремилась привязать к себе народ. В этой главе рассказывается о том, как партия адаптировалась к изменениям в период после окончания холодной войны и как она внутренне превратилась из представителя рабочих классов в главного сторонника государственного капитализма. Это также история о том, как коррупция в краткосрочной перспективе привела к бурному экономическому росту, и о том, как связь между абсолютной властью и массовой коррупцией в конечном итоге стала серьезной проблемой для партии.

В седьмой главе рассматриваются отношения Индии и Китая в период, когда обе страны "поднимались" в Азии и пытались найти свое место в мире после окончания холодной войны. Начиная с исторического визита Раджива Ганди в Китай в декабре 1988 года, "Попытка создания Modus Vivendi" прослеживает усилия обеих сторон по созданию общих позиций и обсуждает возможные причины того, почему им не удалось установить взаимное доверие.

Заключительная глава под названием "Выводы" подводит итог основным темам книги и призвана связать эту эпоху с новой эпохой Си Цзиньпина. Она призвана объяснить, как успешные экономические реформы в Китае породили новый набор вызовов, что они означают для будущего Коммунистической партии Китая и для Китая и почему Си Цзиньпин, возможно, почувствовал себя вынужденным предпринять некоторые из тех действий, которые он предпринял в начале своего первого срока после того, как стал генеральным секретарем партии в ноябре 2012 года.

Эта книга, строго говоря, не является продолжением моей предыдущей книги Tiananmen Square: The Making of a Protest, но, прочитанные вместе, эти две книги прослеживают развитие событий в современном Китае с 1978 по 2012 год. Я надеюсь, что эта книга будет способствовать лучшему и более сбалансированному пониманию того, как и почему Китай стал великой державой в этом веке.

ГЛАВНЫЕ ИГРОКИ

ДЭН СЯОПИН: Один из революционных соратников Мао Цзэдуна во время китайской революции, Дэн оказался способным администратором в недавно созданной Китайской Народной Республике. Его назначали на ключевые экономические посты вплоть до Культурной революции, когда по приказу Мао он дважды подвергался чистке - в 1966 и 1976 годах, но избежал тюремного заключения и физических пыток, возможно, благодаря своим уникальным управленческим навыкам. Пережив попытки жены Мао Цзян Цин и "Банды четырех" устранить его, Дэн стал самым высоким лидером Китая в 1978 году и повел страну по пути экономических реформ и международной респектабельности. Он преодолел политические неудачи, связанные с падением двух его главных лейтенантов - Ху Яобана и Чжао Цзыяна, пережил Тяньаньмэньский кризис 1989 года и, наконец, ушел со всех постов в конце 1989 года, хотя оставался самой влиятельной политической фигурой Китая до своей смерти в феврале 1997 года. Дэн считается ядром второго поколения коммунистического руководства.

Цзян Цзэминь: родился в 1926 году и получил образование в Шанхайском университете Цзяотун, а в 1946 году вступил в Коммунистическую партию Китая. Ему удалось избежать худших проявлений Культурной революции, работая в Ухане, а в начале 1980-х годов он поднялся по карьерной лестнице в электронной бюрократии. Его назначение мэром Шанхая в 1985 году и последующее повышение до секретаря партии в 1987 году, а также выдвижение в политбюро вознесли его в высшие эшелоны власти. Его выдвижение на пост генерального секретаря Коммунистической партии Китая в июне 1989 года после инцидента на Тяньаньмэнь стало полной неожиданностью. Вопреки прогнозам, что он будет не более чем переходной фигурой, Цзян выстоял в политических махинациях партийных старейшин, пережил Дэнга и отодвинул на второй план своих соперников, став лицом Китая (как президент) и Коммунистической партии (как генеральный секретарь) на протяжении 1990-х годов. За его шутовской внешностью скрывался проницательный и хитрый ум, который позволял ему пользоваться властью даже после ухода со всех постов к 2004 году. Он продолжает пользоваться влиянием в Китае и по сей день. Цзян считается ядром третьего поколения коммунистического руководства.

ЧЖУ РОНГДЖИ: родился в 1928 году и получил инженерное образование в Университете Цинхуа в Пекине. Чжу выделялся своими личными качествами, будучи откровенным и беспринципным человеком. В период правления Мао его дважды ссылали за излишнюю критику его политики, но его несомненная компетентность как администратора привела к тому, что его последовательно назначали мэром Шанхая (1987), партийным секретарем Шанхая (1989), вице-премьером (1991) и премьером Китайской Народной Республики (1998-2003). Хотя он занимал пост премьера всего пять лет, Чжу оставил свой отпечаток на всех аспектах китайской экономики и может считаться лидером, который сделал больше, чем кто-либо другой, для реализации концепции Дэн Сяопина "реформ и открытости".

Ху Цзиньтао: Ху родился в 1942 году, изучал инженерное дело в университете Цинхуа. Выросший во время Культурной революции, во время которой он был сослан в провинцию Ганьсу, Ху после 1982 года прошел через ряды Коммунистической молодежной лиги и попал в поле зрения Дэнга, когда тот был партийным секретарем по Тибету (1988-92). Неожиданное назначение в Постоянный комитет Политбюро в 1992 году вывело его на позицию преемника Цзян Цзэминя на посту высшего руководителя Китая. В отличие от карикатурной личности Цзяна, Ху был безвкусным и невзрачным, даже когда он поднялся до самых высоких постов вице-президента Китая (1998-2003), генерального секретаря партии (2002-2012), президента Китая (2003-2013) и председателя Центральной военной комиссии (2005-2013). Его считают ядром четвертого поколения лидеров.

Вэнь Цзябао: Родился в 1942 году, учился в университете Цинхуа и вступил в Коммунистическую партию Китая незадолго до Культурной революции. Он обратил на себя внимание высшего руководства, когда в 1985 году был назначен заместителем директора могущественного Главного управления партии, через год получил повышение до директора и в этом качестве служил трем генеральным секретарям до 1992 года. Во многих отношениях политическое выживание Вэня, когда он был так тесно связан с Чжао Цзыяном (даже сопровождал его на площадь Тяньаньмэнь 19 мая 1989 года), интригует и никогда не было полностью объяснено. Тем не менее, он пережил падение своих наставников и стал вице-премьером при премьер-министре Чжу Жунцзи, которого в итоге сменил в марте 2003 года до 2013 года. Приняв кроткую манеру поведения, Вэнь пытался показать себя сочувствующим простым китайцам.

Глава 1. Выживание

ВОСЬМИДЕСЯТ девятый год был решающим для современного Китая, и не только из-за инцидента на Тяньаньмэнь. Помимо внутренних политических вызовов Коммунистической партии и проблем перегретой экономики, в тот год, казалось, сама судьба мирового коммунизма висела на волоске. Лично для Дэн Сяопина следующие два года будут наполнены испытаниями и бедами, поскольку он боролся за стабилизацию Китая и передачу власти следующему поколению китайских лидеров. На следующий день после объявления военного положения в Пекине (20 мая) Дэн должен был охарактеризовать эти вызовы, с которыми "столкнулись наша партия и государство, как кризис жизни и смерти". Таким образом, это был не просто вопрос выживания.

В высшем руководстве было полное единодушие по одному вопросу: летом 1989 года они вышли из борьбы не на жизнь, а на смерть. Это укрепляло их убежденность в том, что партия верховна и что ее абсолютное лидерство должно быть сохранено любой ценой. Дэн возглавлял этот лагерь истинно верующих. Правда, с начала 1980-х годов он призывал к политическим изменениям в стиле партии, но лишь в той мере, в какой это сводило к минимуму возможность повторения в будущем культа личности, подобной Мао, или другого движения, подобного Культурной революции. В своих секретных мемуарах, опубликованных посмертно, Чжао Цзыян подтвердил, что идеи Дэнга о политических реформах "были направлены именно на укрепление однопартийного правления Коммунистической партии". Дэн решительно отвергал любые реформы, которые могли бы его ослабить". Дэн особенно критически относился к многопартийной системе и западным представлениям о парламентской демократии. (Си Цзиньпин повторил ту же политическую линию в партийном документе № 9, изданном в 2013 году). Если уж на то пошло, то даже Чжао Цзыян никогда не задумывался о демократии западного образца в Китае. В своих мемуарах он ясно дал понять это. Конечно, политическая реформа, которую я задумывал для Китая в то время, вплоть до 1989 года, не была адаптацией многопартийной системы. Я также не думал, что правящая позиция коммунистической партии должна измениться", - писал Чжао. Мы надеемся, что правящая позиция коммунистической партии сохранится в течение длительного времени". Надежды Запада на Чжао Цзыяна оказались неуместными.

Непосредственным вопросом для Коммунистической партии Китая и лично Дэнга был выбор нового руководства. Помимо консенсуса по поводу отстранения Чжао Цзыяна и важности выбора нового генерального секретаря, который должен был идеологически отстаивать абсолютное превосходство партии, семь стареющих мужчин (Дэн Сяопин, Чэнь Юнь, Ли Сяньнянь, Ян Шанкунь, Бо И Бо, Ван Чжэнь, Пэн Чжэнь) и одна стареющая женщина (Дэн Инчао) разошлись во мнениях относительно того, кто должен быть этим человеком. Консервативная группа среди партийных старейшин во главе с Чэнь Юнем предложила имена, которые, как опасался Дэн, могли повести партию в левом направлении. Дэн отдал предпочтение Ли Жуйхуану, мэру города Тяньцзинь, которого он считал энергичным и эффективным экономическим менеджером, но ему не удалось заручиться поддержкой своего кандидата. Вместо того чтобы ввязываться в еще одну кровопролитную борьбу, Дэн решил провести неофициальные консультации с двумя ведущими консерваторами - Чэнь Юнем и Ли Сяньнянем. Втроем они смогли прийти к консенсусу по двум вопросам. Во-первых, по кадровым назначениям Дэн согласился с выбором Чэнь Юня - Цзян Цзэминь, партийный секретарь города Шанхая, сменил Чжао Цзыяна на посту нового генерального секретаря Коммунистической партии. И это несмотря на то, что Цзян Цзэминь не обладал явно реформистскими качествами. Взамен Дэн обеспечил своему кандидату Ли Жуйхуану место в Постоянном комитете Политбюро. Новый состав Постоянного комитета Политбюро из семи человек - Цзян Цзэминя, Ли Пэна, Цяо Ши, Яо Илиня, Ли Жуйхуаня и Сун Пина - был окончательно утвержден в резиденции Дэн 27 мая 1989 года и представлял собой неопрятный компромисс. Хотя он не совсем нравился Дэнгу, он сохранил равновесие и помог быстро стабилизировать политическую ситуацию. Во-вторых, в области политики Дэн заручился заверениями консерваторов - Чэнь Юня и Ли Сяньняня - в том, что новая команда руководителей будет политически привержена политике экономических реформ и открытости Дэнга. Экономическая реформа была для Дэнга самым важным наследием, которое он хотел оставить после себя, и он был готов пойти на сделку со своими соперниками по поводу выбора кадров, если это означало, что его политика не будет сведена на нет. Это еще раз продемонстрировало способность Дэнга идти на компромисс ради достижения долгосрочных стратегических целей.

Дэн использовал компромисс, который он выработал с Ченом и Ли, чтобы ограничить власть премьера Ли Пэна и вице-премьера Яо Илина, которые, по его мнению, пытались помешать экономическим реформам 1987-88 годов. Он проницательно распространил документ, содержащий детали компромисса, среди всего высшего руководства партии. В этом документе Дэн ссылался на консенсус, достигнутый высшими руководителями партии в отношении сохранения актуальности и важности политики, чтобы публично закрепить сделку, достигнутую "тройкой" в частном порядке. Его послание партии было четким: "Политика реформ и открытости внешнему миру должна оставаться неизменной на протяжении десятков лет". Дэн выбрал свое первое публичное выступление после подавления протестов на Тяньаньмэнь, чтобы донести это четкое послание до народа Китая, а также до всего мира. Обращаясь к высшему военному руководству 9 июня 1989 года, он сказал, что Китай будет вкладывать значительные средства в базовую промышленность, даже если это будет означать временное влезание в долги; он будет брать на себя больше финансовых рисков, используя заемные средства; и он сосредоточится на инфраструктуре. На последующих переговорах он выступал за создание совместных предприятий с участием иностранного капитала, поддерживал специальные зоны развития с активным иностранным присутствием и призывал новое руководство продемонстрировать своими политическими действиями, что в Китае не будет изменений в политике открытости. На одной из встреч он даже похвалил павшего генсека Чжао Цзыяна за смелую экономическую политику, несмотря на совершенные им серьезные политические ошибки. Таким образом, он добился того, что попытки тех, кто держал в руках административные бразды правления, особенно премьера Ли Пэна, не смогли бы саботировать процесс реформ.

Даже когда китайское руководство решало вопросы политической преемственности и экономических реформ, оно было вынуждено обратить внимание на события за рубежом, особенно в Восточной Европе. События в Польше вызывали особую озабоченность в середине 1989 года. Солидарность", независимый профсоюз во главе с Лехом Валенсой, оказавший давление на польское государство с целью проведения выборов, победил в тот самый день, когда китайские танки вошли на площадь Тяньаньмэнь (4 июня). Еще одним источником беспокойства была Венгрия. Останки Имре Надь, бывшего коммунистического героя, возглавившего антикоммунистическое восстание в 1956 году и поплатившегося за это жизнью, были с почестями перезахоронены в присутствии тысяч венгров в знак неповиновения коммунистическим правителям Венгрии (16 июня). Ни одно из этих событий не оказало существенного влияния на протесты внутри Китая, но по мере того как в конце лета и начале осени 1989 года в Восточной Европе нарастали антикоммунистические движения, китайцы все больше беспокоились. Критика советского президента Михаила Горбачева по поводу применения китайской компартией военной силы для подавления движения на площади Тяньаньмэнь в его речи в Верховном Совете 1 августа 1989 года должна была усугубить эти тревоги, поскольку Коммунистическая партия Советского Союза считалась авангардом международного коммунизма. Дэн попытался сбить эти тревоги в беседе с ведущими членами Центрального комитета в сентябре 1989 года. Я думаю, что потрясения в Восточной Европе и Советском Союзе были неизбежны", - сказал он. Трудно предсказать, как далеко они зайдут; мы должны спокойно наблюдать за развитием событий". Он призвал их тщательно изучить ситуацию, прежде чем реагировать на нее. Китайская коммунистическая партия начала детальное изучение причин краха коммунизма в Восточной Европе с целью извлечь правильные уроки, чтобы не разделить судьбу, постигшую их европейских товарищей. Китайская академия общественных наук создала специальные исследовательские группы для изучения краха коммунизма. Позднее этот проект был признан настолько важным, что его выделили в качестве фундаментальной темы национальных исследований в области социальных наук.

Одним из последствий такого развития событий стало затягивание дела Чжао Цзыяна. (Он был смещен с поста генерального секретаря партии в мае 1989 года, но руководству еще предстояло решить, как поступить с ним политически и юридически). Изначально партия надеялась решить его дело к концу 1990 года после того, как Специальная следственная группа представит в ЦК свой отчет о его виновности в допущении политических беспорядков в мае 1989 года. Идея заключалась в том, чтобы двигаться дальше. Однако события в Восточной Европе заставили партию пересмотреть свое отношение к Чжао. Партия начала беспокоиться о том, что он может стать центром сплочения антикоммунистических сил как внутри страны, так и за рубежом, если их действия сделают из него очевидного мученика. Они хотели узнать, что он думает о том, что происходит в Восточной Европе. Чжао Цзыян вспоминает, как в феврале 1990 года руководитель Специального следственного отдела Ван Жэньчжун неожиданно передал Чжао пачку документов, касающихся событий в Восточной Европе, и попросил его изложить свою точку зрения на радикальные перемены, происходящие в Европе. Они пытались выяснить, что он думает по этому поводу, опасаясь, что он может стать магнитом для антиправительственных настроений. В итоге его дело затянулось до конца 1992 года. Даже после того, как его дело было урегулировано, он оставался под домашним арестом в течение многих лет. Его редкие выходы на улицу тщательно контролировались.

После стабилизации внутриполитической ситуации и возвращения экономической политики на рельсы реформ партия занялась вопросом о том, как студенческие демонстрации получили такую большую поддержку. Партия подозревала "руку Запада". 1 июня 1989 года Министерство государственной безопасности направило в политбюро доклад, в котором утверждалось, что американцы хотят подорвать социализм в Китае, и что после смерти Ху Яобана это "приняло форму прямого вмешательства и открытой поддержки беспорядков". Репортажи западных СМИ, а также реакция западных правительств на "резню" на Тяньаньмэнь укрепили эти подозрения настолько, что Дэн сказал китайско-американскому нобелевскому лауреату проф. Цун-Дао Ли в сентябре 1989 г., что Запад "ведет мировую войну (против социализма) без пушечного дыма". Аналогичное утверждение было повторено, когда Дэн принимал бывшего президента Танзании Джулиуса Ньерере в Пекине в ноябре 1989 г. Внутренний документ, который, как считается, содержит комментарии, приписываемые Дэну, и который распространялся в партии в начале 1990 г., предупреждал членов партии, что Запад не пожалеет усилий, чтобы свергнуть коммунистический режим. Падение Берлинской стены (9 ноября), последующий крах коммунизма в Восточной Европе в 1989-90 гг. и конец Советской империи в августе 1991 г. придали еще больше уверенности убеждению партии в том, что Китай станет следующей целью американцев. Семена соперничества между Китаем и Соединенными Штатами, которые проросли после вступления Си Цзиньпина в должность президента в 2013 году, в действительности были посеяны уже после Тяньаньмэньского кризиса. В этом смысле инцидент на Тяньаньмэнь в 1989 году является фундаментальным поворотным пунктом как во внутренней, так и во внешней политике Китая.

По мере того как 1989 год приближался к концу, Дэн готовился отказаться от всех формальных атрибутов власти. Он уже намекнул на эту перспективу, когда 16 июня 1989 года, обращаясь к новому составу руководства, заявил о своем намерении сложить с себя все полномочия. "Я уйду со всех дорог", - так, по некоторым данным, он сказал. Поэтому в ноябре 1989 года он передал последний официальный пост - председательство в Центральной военной комиссии - генеральному секретарю Цзян Цзэминю. Он считал, что это единственный способ заставить других старейшин уйти из активной политики и прекратить их вмешательство в процесс реформ и открытия Китая. Он сделал ставку на то, что, несмотря на то что он был простым товарищем Сяопином, он все еще будет иметь достаточное влияние за кулисами, но непредвиденный ряд международных событий снова отсрочил его полный уход из политики. Во-первых, европейские коммунистические режимы рухнули быстрее, чем кто-либо предполагал. Во-вторых, Коммунистическая партия Советского Союза (КПСС) демонстрировала признаки окончательного упадка. Последнее больше беспокоило китайских коммунистов, поскольку советский коммунизм был их полярной звездой. Выживание КПСС считалось важным для КПК как с идеологической точки зрения, поскольку они были братскими партиями, так и с точки зрения национальной безопасности, поскольку Китай не хотел, чтобы Россия тяготела к западному лагерю.

Междоусобица, вспыхнувшая внутри КПСС, привела к формированию жесткой антигорбачевской фракции, которая была идеологически настроена на отмену его политики "гласности" (политических реформ) и "перестройки" (экономических реформ). Они обвиняли ошибочную политику Горбачева в качестве причины краха советского коммунизма. Так же поступали и китайцы. Однако Дэн был гораздо больше обеспокоен тем, что антиреформаторская фракция в КПСС объединится с приверженцами жесткой линии в китайской коммунистической партии, чтобы нанести удар по его реформам в Китае. Дэн оказался перед дилеммой. Он не мог допустить развала советской коммунистической партии и делал все возможное, чтобы поддержать ее, тихонько оказывая ей поддержку. С другой стороны, приход к власти в КПСС сторонников жестких реформ побудил бы "левых" в Китае блокировать экономические реформы Дэнга. Эта дилемма поставила бы Дэнга перед последним политическим вызовом в его карьере.

В декабре 1989 года Дэн попытался пресечь эту проблему в зародыше, распространив документ, призванный "унифицировать мышление" внутри партии в отношении событий в Европе. Его главным аргументом было то, что коммунизм рухнул не из-за политических или идеологических слабостей европейских коммунистических партий, а из-за того, что они не смогли справиться с экономическими проблемами. В марте 1990 года он вновь призвал ведущих членов ЦК неуклонно развивать отношения с Советским Союзом без публичных споров об идеологических различиях. Он хотел не допустить, чтобы дебаты о крахе коммунизма приобрели идеологический оттенок. Партия должна была сосредоточиться на реформах. Он понимал, что ведет нелегкую борьбу. Худшие опасения Дэнга вскоре оправдались. Неолевая группа в КПК заявила, что непосредственная опасность для партии исходит от "идеологического заражения". 21 Проблема с Советским Союзом была вызвана, по их мнению, "ревизионистской" политикой Горбачева (он отвернулся от коммунистической доктрины и практики, проводя политику гласности и перестройки). Инициатором нападок на Дэнга стал его однофамилец Дэн Лицюнь, консервативный идеолог, который в 1987 году был отодвинут на второй план за свое доктринерское противодействие реформам. Маленький" Дэн (как его называли) восстановил свое влияние после 1989 года благодаря поддержке старейшин Чэнь Юня и Ван Чжэня, а также благодаря поддержке "фракции планирования" в Постоянном комитете Политбюро - премьера Ли Пэна, вице-премьера Яо Илина и Сун Пина. Противники реформ Дэнга также обладали значительным влиянием в организационном и пропагандистском отделах партии, что позволило им распространять информацию среди рядовых членов КПК. Хотя Дэн договорился со своими противниками о продолжении экономических реформ, они грозили развалиться, так как крах коммунизма в Восточной Европе, казалось, дал новый стимул сторонникам жесткой линии внутри партии.

Это объединение политических соперников Дэнга и левых идеологов в 1990 году стало особенно опасным этапом на пути Китая к модернизации. Дэн не ошибался, полагая, что их реальной целью была его политика реформ и открытости. Он упорно боролся за то, чтобы удержать Китай на пути экономических реформ. В январе 1990 года Дэн отдыхал в Шанхае. Это не было случайным совпадением. По словам биографа Дэнга, Эзры Фогеля, он решил, что именно этот город станет инициатором его следующих крупных реформ. Его географическое положение (дельта реки Янцзы или Чанцзян), его история как торгового центра в первой половине двадцатого века и его руководство, настроенное на реформы (Дэн был принят Чжу Жунцзи, новым партийным секретарем Шанхая, за его приверженность экономическим реформам и лидерские качества), предлагали идеальное сочетание для эксперимента с реформами в Шанхае. Вернувшись в столицу страны, Дэн призвал новый Постоянный комитет Политбюро сосредоточиться на Шанхае. Казалось, его совет остался без внимания. В марте 1990 года он публично выразил свою обеспокоенность тем, что если ежегодные темпы роста останутся на уровне 4-5 процентов, то это будет означать снижение темпов роста китайской экономики по сравнению с мировой. Он вновь призвал Центральный комитет воспользоваться этой возможностью для развития экономики и заявил, что для развития Китая необходимы как плановая, так и рыночная экономика. Не бойтесь идти на риск", - призывал он своих коллег. Понимая, как важно поддерживать отношения Запада с Китаем, Дэн в тот же период постоянно обращался к западному руководству. В октябре 1989 года он сказал бывшему президенту США Ричарду Никсону, что Китай был бы рад, если бы американские торговцы продолжали вести бизнес с Китаем, и это было повторено во время его встречи с бывшим премьер-министром Канады Пьером Трюдо в июле 1990 года. Несмотря на проблемы, возникшие в Восточной Европе и Советском Союзе, - сказал он Трюдо, - и несмотря на санкции, введенные семью западными странами (G-7), мы придерживаемся одного принципа: поддерживать контакты и строить хорошие отношения с Советским Союзом, Соединенными Штатами, а также с Японией и европейскими странами. Мы никогда не отступали от этого принципа". Но летом 1990 года Дэн, похоже, уступал власть своим соперникам. На Седьмом пленарном заседании Тринадцатого центрального комитета в декабре 1990 года ожесточенные дебаты вывели раскол на чистую воду. Чэнь Юнь и Дэн Лицюнь, среди прочих, заявили, что рыночные реформы приведут к реставрации капитализма в Китае и "мирной эволюции", которой хотел Запад, чтобы привести к гибели китайского социализма.

В том же году главный соперник Дэнга за власть, Чэнь Юнь, открыл новый фронт борьбы с ним по вопросу коррупции. Факт, что после реформ начала 1980-х годов коррупция внутри партии и правительства росла. Члены семей видных революционеров и их приближенные увидели новые возможности для обогащения, поскольку Китай открылся и в него потекли иностранные деньги. Кому, как не детям и внукам ведущих китайских кадров, было лучше всего ориентироваться в сложном преступном мире китайской политики? Со временем их стали называть "тайцзы" (князьями). Между этой группой "влиятельных лиц" и западными инвесторами и даже иностранными правительствами установилась тесная связь. Генеральные секретари Ху Яобан (1980-87 гг.) и Чжао Цзыян (1987-89 гг.) раздражали консервативное руководство тем, что пытались обуздать недуг. Теперь оппозиция увидела возможность использовать это для нападок на Дэнга, возложив на его плечи ответственность за то, что он допустил расцвет коррупции в результате экономической либерализации. Чэнь Юнь заявил, что западные либеральные идеи, проникшие в Китай в результате политики Ху Яобана и Чжао Цзыяна, стали главной причиной распространения коррупции, и намекнул, что Дэн должен разделить часть этой вины. Нападки Чэнь Юня на Дэнга привели к тому, что такие люди, как премьер Ли Пэн и вице-премьер Яо Илин, вновь стали подчеркивать роль центрального планирования и говорить о сбалансированном росте, что противоречило призыву Дэнга к Китаю перейти к очень высоким темпам роста, чтобы догнать Запад. Несмотря на политические нападки на него, в январе 1991 года Дэн предпринял еще одну попытку вернуть импульс своим реформам, когда он нанес ответный визит в Шанхай и публично заявил, что сожалеет о том, что не включил Шанхай в первоначальный список особых экономических зон, с которых Китай начал экспериментировать с рыночной экономикой в начале 1980-х годов. Комментарии Дэнга по этому поводу даже не удостоились упоминания в официальных СМИ. К тому времени власть "маленького" Дэнга (Дэн Лицюня) и левых идеологов над пропагандистской машиной партии стала настолько всепроникающей, что даже Дэн Сяопину было трудно донести свои идеи до китайского народа. В конце концов Дэн был вынужден прибегнуть к уловкам, чтобы протащить свои идеи в национальную ежедневную газету. Он писал под псевдонимом "Хуанфу Пин" в газете Liberation Daily, которая принадлежала городу Шанхаю и находилась под контролем Чжу Жунцзи.

К середине 1991 года казалось, что Дэн погружается в политическое забвение. Китайская попытка реформ оказалась на жизненно важном политическом перекрестке, и зеленый свет указывал на поворот влево. Новый генеральный секретарь Цзян Цзэминь также почувствовал, что политический ветер меняет направление. После возвращения из официального визита в Москву в мае 1991 года он выступил с речью по случаю годовщины основания партии (1 июля), в которой вновь прозвучали маоистские идеи классовой борьбы против "буржуазного" либерализма и обвинения в том, что враждебные Китаю западные силы стремятся свергнуть коммунизм. Как раз в тот момент, когда казалось, что Китай снова повернется к "левым", события в Советском Союзе пошли на пользу Дэнгу. Государственный переворот, совершенный антигорбачевскими сторонниками жесткой линии 19 августа 1991 года, был предотвращен Борисом Ельциным в Москве и Анатолием Собчаком в Ленинграде (Санкт-Петербурге). Первые новости о событиях в Советском Союзе были встречены консерваторами в Коммунистической партии Китая. Как сообщается, в Интернете появился документ, в котором эта победа называлась победой китайского коммунизма. Говорили о том, что лидеры переворота успешно сорвали западный заговор с целью подрыва советского коммунизма. Дэн, который все еще обладал некоторым влиянием, в тот же день созвал совещание в своей резиденции и призвал других воздержаться от публичных комментариев по поводу сложившейся ситуации. Его беспокоила реакция Запада на заявления китайцев о поддержке лидеров переворота. Экономические реформы и двузначные темпы роста, которые он планировал для Китая, были бы невозможны без западного финансирования, торговли и технологий. Поэтому он призвал своих коллег не высказывать свое мнение о том, что Запад создал проблемы как для Советского Союза, так и для Китая. "Нам не следует постоянно упоминать о мирной эволюции, затеянной Западом, - сказал он, - нам нужны Соединенные Штаты, чтобы продвигать наши реформы и открытость. Если мы будем противостоять США, то не оставим себе пространства для маневра". К счастью для Дэнга, к 21 августа 1991 года неудавшийся путч в Москве провалился. Это была та возможность, которую он ждал, чтобы вновь утвердить свое влияние. При его поддержке реформаторы начали пробивать себе дорогу назад. Одним из их первых шагов стало назначение реформистски настроенного Чжу Жунцзи, партийного секретаря Шанхая, в Пекин вице-премьером и передача ему ответственности за решение экономических вопросов. С его приходом на ключевой экономический пост реформаторы окрепли. Они начали тонко перекраивать общественное мнение о причинах краха коммунизма в Советском Союзе. Вместо того чтобы прямо обвинять Запад, реформисты говорили об экономических ошибках Горбачева и негативных последствиях непродуманных политических реформ, которые он проводил в качестве эксперимента. В течение следующих нескольких месяцев, вплоть до конца 1991 года, политические дебаты по поводу реформ обострились. Оба лагеря вели опосредованную борьбу через средства массовой информации. В это время Дэн редко выступал публично, предпочитая, чтобы его доверенные лица говорили от его имени. Пропагандистская машина по-прежнему оставалась в руках Дэн Лицюня и других "левых" сил, и это было проблемой для Дэнга. Сын Чэнь Юня, Чэнь Юань, в сентябре 1991 года выступил соавтором статьи, в которой критиковались романтические представления о капитализме и экономических реформах, и подчеркивалось, что настоящая проблема заключается в либеральном политическом мышлении, которое поощрялось в результате. Дэн контратаковал через Ян Шанкуня, который в октябре заявил, что угрозу западной подрывной деятельности не следует переоценивать. В ноябре один из самых консервативных руководителей высшего звена Ван Чжэнь, очевидно, впал в ярость и намекнул, что Дэн идет по капиталистическому пути. Последней каплей для Дэнга стала попытка левых ветеранов раскритиковать особые экономические зоны, жемчужину в короне Дэнга, как "капиталистический" эксперимент и "рассадник западных политических идей и мышления". Дэнгу, наконец, надоело.

Хотя Дэн официально находился в "отставке" с ноября 1989 года, он счел необходимым вновь появиться на публике, чтобы лично вести эту конкретную битву. Слишком многое было поставлено на карту. В январе 1992 года Дэн отправился на железнодорожном поезде со всеми семнадцатью членами своей семьи в очередной отпуск на юг Китая. Судя по всему, он не уведомил никого в партии о своем отъезде. По разным данным, его предполагаемый отпуск был организован в тайне через Народно-освободительную армию (НОАК). Дэн все еще мог доверять этому электорату. У него были прочные дореволюционные связи с НОАК, которые он поддерживал на протяжении всей своей последующей политической карьеры. Он отправился на поезде, чтобы посетить места, которые были местом раннего экономического успеха Китая - Шэньчжэнь, Чжухай и Шанхай. Об этих визитах не сообщалось в средствах массовой информации, но Дэн обязательно показывался на публике, куда бы он ни отправился. Он посещал особые экономические зоны, заводы, мосты и рынки. Он рассказывал о преимуществах экономических реформ и критиковал их противников. Как говорится, катящийся камень набирает обороты. Несмотря на то что официальная пропагандистская машина не позволяла освещать его турне, а сам Дэн не проводил пресс-конференций, десятки репортеров из Гонконга съехались в провинцию Гуандун, где он гостил, и зафиксировали растущую общественную поддержку, которую он завоевывал. После того как гонконгские СМИ разнесли эту историю, официальные лица в Пекине оказались перед сложным выбором: либо проигнорировать поездку Дэнга на юг, либо признать ее, что могло бы поставить их в неловкое положение. Последнее означало бы также молчаливое признание слабости их позиции. Поэтому официальные СМИ выбрали вариант дальнейшего радиомолчания. Дэн ожидал, что так и произойдет. Он был нацелен на мобилизацию поддержки своих экономических реформ среди местного руководства на юге страны (этот регион Китая был основным бенефициаром реформ 1980-х годов). Будучи бенефициарами десяти лет реформ, провинциальное руководство одно за другим выстраивалось за Дэнгом, сопровождая его повсюду во время турне, и, наконец, заставило высшее руководство в Пекине сесть и обратить внимание.

В ходе нескольких неофициальных бесед во время этого турне Дэн озвучил важнейшие идеи, которые должны были составить основу его последующего наступления на оппозицию в центре. Во-первых, Дэн заявил, что Китай пережил бурю на Тяньаньмэнь благодаря экономическим реформам, тем самым давая понять, что экономическая либерализация не была причиной политической бури, обрушившейся на Китай в 1989 году. Во-вторых, он сравнил проведение реформ путем освобождения сил производства с революцией. Приравняв реформы к революции, он лишил "левых" возможности обвинить его в допущении контрреволюционной деятельности. В-третьих, Дэн отверг главный аргумент левых о том, что реформы позволят проникнуть в западный капитализм через создание совместных предприятий с иностранными инвестициями на территории Китая. Он заявил, что этого не может произойти, поскольку иностранные предприятия действуют в соответствии с китайскими законами и политикой. В-четвертых, он объявил развитие высшим принципом. Как лодка, плывущая против течения, мы должны двигаться вперед или быть снесенными вниз по течению", - сказал он. Он призвал людей идти на риск и смело экспериментировать. "Мы не должны вести себя как женщины со связанными ногами", - посоветовал он местным чиновникам.

В заключение он вбил первый гвоздь в гроб левых, заявив, что "в настоящее время на нас влияют как "правые", так и "левые" тенденции. Но именно "левые" тенденции, - сказал он, - имеют самые глубокие корни. Некоторые теоретики и политики пытаются запугать людей, навешивая на них политические ярлыки. Это не правая, а левая тактика". Дэн провел прямую связь между "левыми тенденциями" и их аргументами в пользу того, что политика реформ и открытости была средством внедрения капитализма и эрозии социализма в Китае, что позволило ему назвать левое крыло партии антиреформаторским и антинародным. Именно во время того, что стало известно как его "южное турне" (nan xun), ситуация наконец начала меняться в пользу Дэнга.

На протяжении всего южного турне руководство Пекина так и не высказалось категорически в его поддержку. Обе стороны использовали высокопоставленных доверенных лиц в режиме "атака-контратака". Дэн решил заручиться поддержкой НОАК. Хотя он отказался от официальной должности председателя Центральной военной комиссии, он все еще имел доминирующее влияние на НОАК, и именно к ним он обратился в этот трудный час. Он попросил президента Ян Шанкуня (первого заместителя председателя Центральной военной комиссии) и своего сводного брата генерала Ян Байбина (главного политического комиссара НОАК) продемонстрировать свою поддержку его миссии, подтвердив важность и необходимость экономических реформ и открытости Китая. Братья Ян так и сделали. Генерал Ян Байбин даже заявил, что НОАК будет служить "защитником и эскортом" процесса реформ. Некоторые называли НОАК "вооруженным эскортом реформ". В столице страны, Пекине, понимали, что власть переходит к Дэнгу, и, соответственно, генеральный секретарь Цзян Цзэминь начал примыкать к позиции Дэнга. В марте 1992 года, через месяц после завершения своего южного турне, Дэн почувствовал себя достаточно смелым, чтобы распространить суть своих выступлений во время турне в форме партийного документа (Документ № 2). Он был распространен в политбюро и в конечном итоге одобрен им. Вице-премьер Чжу Жунцзи был назначен исполнительным вице-премьером, ответственным за экономику. Покрывало молчания, которое левым идеологам удавалось накладывать на Дэнга в течение почти восемнадцати месяцев, начало рваться. Наконец, 31 марта 1992 года газета People's Daily опубликовала первый подробный отчет о поездке Дэнга на юг под заголовком "Восточный ветер приносит весну". Как только плотина СМИ была прорвана, южное турне Дэнга получило широкую огласку в Китае. С тех пор оно стало известно каждому китайцу просто как "Нань Сюнь".

Премьер Ли Пэн еще некоторое время продолжал пассивное сопротивление, используя официальные документы, чтобы предложить действия, противоречащие идеям Дэнга. Однако, подобно снежному кому, собирающему снег по мере того, как он несется вниз по склону, с этого момента партия начала решительно присоединяться к видению Дэнга. В июне 1993 года китайское руководство начало призывать к экономическому развитию, основанному на высоких темпах роста. Цзян Цзэминь заявил, что нет необходимости навешивать ярлык на реформы, называя их капиталистическими или социалистическими. Он придумал фразу "социалистическая рыночная экономика", чтобы определить направление реформ Дэнга. Четырнадцатый съезд партии поставил окончательную печать на этой идее в период с 12 по 18 октября 1992 года. На следующий год, в марте, Всекитайское собрание народных представителей (законодательный орган Китая) закрепило мантру Дэнга о том, что центральной национальной задачей является экономическое развитие, в Конституции Китая. Это стало окончательным завершением дебатов о направлении развития китайской экономики. Потребовалось три долгих года после 4 июня 1989 года, чтобы Дэн окончательно преодолел сопротивление своей политике. В течение этих трех лет он не раз оказывался в опасной близости от провала. Теперь Дэн мог уйти в политический закат.

Южное турне Дэнга остается определяющим моментом, с которого экономика Китая, а следовательно, и его влияние, в XXI веке приобрели поистине глобальные масштабы. С 1993 года китайская экономика росла двузначными цифрами каждый год вплоть до 2010 года. Прямые иностранные инвестиции, которые до 1991 года исчислялись однозначными цифрами, в период с 1992 по 1997 год составляли в среднем 35 миллиардов долларов США в год, а после этого выросли еще больше. Развитие инфраструктуры изменило городской ландшафт Китая. В марте 1990 года Дэн прозорливо заметил, что изменения в глобальной картине после холодной войны также содержат противоречия, которые Китай мог бы использовать в своих интересах, и возможности, которыми можно воспользоваться. Для этого Дэн призвал КПК мыслить стратегически и поставил долгосрочные цели - удвоить ВВП страны к концу десятилетия. Он также подчеркнул своим преемникам, что ключ к успеху экономических реформ лежит в поддержании политической стабильности в Китае. Хотя Дэн был убежден, что Соединенные Штаты будут стремиться подмять под себя КПК после ее победы над КПСС, он признавал, что Китай по-прежнему нуждается в Западе для развития своей экономики. Поэтому он упорно работал над тем, чтобы поддерживать открытые линии связи с Западом. Одновременно он ловко справился с последствиями распада Советского Союза. Он избегал "косых" реакций. К его совету изучить причины распада и извлечь соответствующие уроки прислушались его преемники. В то же время он направлял партию и государство таким образом, чтобы постсоветская Россия не осталась без друзей и на милость Запада, спокойно восстанавливая отношения и призывая своих преемников использовать ситуацию для урегулирования давно назревших пограничных и других спорных вопросов. В нестабильной международной и внутренней обстановке, сложившейся сразу после окончания холодной войны, мудрый подход Дэнга к международным делам и внутренней ситуации после инцидента на Тяньаньмэнь обеспечил его преемникам возможность реализовать мечту о возвращении Китая на центральную мировую арену в XXI веке.

Мнение о том, что Дэн Сяопину было легко после того, как он стал лидером Китая в 1980 году, потому что его власть была абсолютной и непререкаемой, которое выдвигается в качестве объяснения того, почему Китай смог модернизироваться так быстро и эффективно, далеко от истины. Партия была раздроблена на фракции и глубоко расколота из-за разногласий в политике, личной ревности и борьбы за власть. Несмотря на положение и власть Дэнга, ему до самого конца приходилось преодолевать сильные течения внутренней оппозиции. Его величие заключалось в способности придерживаться курса на реформы и открытость, который он наметил, несмотря на многочисленные ожесточенные сражения по вопросам экономической политики с консервативными силами. При этом он сохранял хрупкий баланс между экономической либерализацией и политическим ужесточением, чтобы китайских коммунистов не постигла та же участь, что и их советских сородичей. Он настаивал на том, что абсолютное лидерство китайской коммунистической партии должно быть сохранено любой ценой. Это, по его мнению, всегда было правильной политической линией. В своей последней опубликованной речи Дэн предупредил своих преемников, что "если возникнет какая-либо проблема, то она возникнет внутри партии". Слова Дэна никогда не забывались последующими лидерами Китая.

Глава 2. В поисках процветания

Пережив крах коммунистических режимов в других частях света и вернувшись на путь экономических реформ после южного турне Дэнга в 1992 году, Китай начал два десятилетия впечатляющего роста. В 1992 году ВВП Китая составлял около 430 миллиардов долларов США, что было меньше десятой части американской экономики. К 2012 году он составил 8,5 триллиона долларов США, что более чем в два раза превышает американскую экономику. В 2011 году она уже обогнала Японию, став второй по величине экономикой мира. Он также обогнал Германию и стал крупнейшим экспортером товаров (объем экспорта составил 1,57 триллиона долларов США) и крупнейшим держателем валютных резервов в мире (около 3 триллионов долларов США). В период с 1979 по 2010 год среднегодовой рост реального ВВП Китая составлял почти 10 %. По сути, начиная с 1979 года Китай буквально удваивал размер своей экономики каждые восемь лет. Это не было просто побочным продуктом авторитарной системы, хотя это и способствовало тому, что новое экономическое направление было легче реализовать без общественных дебатов и проверок, которые характерны для демократических стран. Однако важно отметить, что такие фундаментальные изменения в экономической политике были вызваны самой Коммунистической партией Китая. Инцидент на Тяньаньмэнь в 1989 году показал, что коммунистическая партия больше не может полагаться на достижения так называемого освободительного периода своей истории (1921-49 гг.), чтобы получить легитимность для управления Китаем в мире после холодной войны. Протесты 1987 и 1989 годов показали, что у китайского народа появились новые социально-экономические ожидания. Партия приступила к сложной задаче внесения необходимых корректив, чтобы соответствовать ожиданиям общества. Этот процесс был обременительным и даже чреватым опасностями, поскольку он предполагал изменения не только в экономической политике, но и в идеологических установках партии. Партия прекрасно понимала, что бывшие коммунистические режимы в Восточной Европе, которые пытались провести подобные изменения, не смогли остановить волну политических перемен, которая нахлынула и смыла коммунизм. Возможность ошибки была невелика, а риск провала - велик.

Последнее политическое выступление Дэнга в 1992 году определило основную линию - партия будет уводить Китай от социалистической модели экономики к более рыночной. Это означало, что партии придется отказаться от основных социалистических убеждений, таких как государственная собственность на все средства производства и понятие "железной рисовой чаши".

По сути, это означало демонтаж двух столпов - государственной собственности и системы социального обеспечения, созданных партией после 1949 года, и поиск подходящих альтернатив для обеспечения занятости, жилья и других социальных благ для населения без негативного влияния на общую социальную и политическую стабильность. Таким образом, в 1993 году партия вступала в неизведанные воды с непроверенными человеческими ресурсами. Всего двадцать лет спустя она не только переживет этот нестабильный переходный период, несмотря на два глобальных экономических кризиса (азиатский кризис 1997-98 годов и финансовый кризис 2008-11 годов), но и преуспеет в этом, укрепив свою власть. Поэтому стоит рассказать о том, как китайское руководство умело преодолевало риски экономических реформ.

Партии срочно требовался толковый экономический руководитель, обладающий достаточной политической смелостью, чтобы направить экономику в новое русло, заданное Дэнгом, и при этом способный справиться с глубоко укоренившимися интересами, которые все еще сопротивлялись переменам. Экономические менеджеры, которые провели Китай через первую волну реформ в начале 1980-х годов, такие как бывший генсек Чжао Цзыян и Си Чжунсунь (отец Си Цзиньпина), ушли. Лидером, который быстро стал самым влиятельным в экономической политике в период после Дэн, был Чжу Жунцзи. Чжу был откровенным руководителем Шанхая, который, будучи одновременно мэром и секретарем партии, проводил смелый курс на придание динамизма экономике крупнейшего города Китая. Шанхай был исключен из первой волны реформ и открытости (позднее Дэн выразил свое сожаление по поводу этого упущения). К середине 1980-х годов бюджетные доходы городского правительства были низкими, и возникла острая необходимость списания чрезмерных долгов. После вступления в должность мэра в 1987 году Чжу сформулировал свое видение будущего Шанхая в терминах ориентированного на экспорт производства, финансируемого иностранным капиталом и в партнерстве с иностранными компаниями (это было на выступлении в Фуданьском университете в июне 1988 года). Он также говорил о важности мобильности рабочей силы внутри Китая в то время, когда партия все еще осуществляла очень жесткий контроль над миграцией из сельской местности в города (известной как "ху коу" или система регистрации домохозяйств). Эти идеи были не просто смелыми, они также бросали вызов шаблонным социалистическим экономическим принципам того времени. Но руководство партии признало, что руководство экономической политикой со стороны Чжу было необходимо. Его тихо перевели в Пекин и передали всю ответственность за управление экономикой, сначала в качестве вице-премьера (1993-98), а затем в качестве председателя Госсовета (1998-2003). Он использовал свой бескомпромиссный подход к решению проблем, с которыми сталкивалась экономика. У Чжу не было времени на тех, кто потворствовал начальству или пытался перечить ему в вопросах политики, и его не волновало, насколько хорошими связями обладают люди. Он хотел видеть результаты. Сообщалось, что однажды на конференции банкиров он с гордостью сказал, что слышал, как некоторые люди использовали его имя, утверждая, что они его хорошие друзья. "Так вот, позвольте мне сказать, что я вас не знаю", - прогрохотал он.

Если бы двумя словами можно было описать то, что привело к тектоническому сдвигу в китайском экономическом ландшафте после 1993 года, то это были бы слова "конкуренция" и "децентрализация". Партия уже экспериментировала с обеими этими идеями в четырех особых экономических зонах (Шэньчжэнь, Чжухай, Шаньтоу и Сямэнь) с 1981 года и решила, что настало время распространить их на двенадцать прибрежных провинций и два прибрежных муниципалитета (Шанхай и Тяньцзинь) Китая.

Конкуренция" была введена не только как "черный ход" для реформирования экономической системы, в которой доминировало государство, но и для повышения эффективности бюрократии. Это была новая концепция для нации и населения, которые в большинстве своем жили, работали и уходили на пенсию в соответствии с диктатом партии. Децентрализация" была призвана обеспечить проведение реформ местными органами власти в соответствии с местными условиями и сократить возможности для массового вмешательства центральных властей, навязывающих провинциям и населенным пунктам политические цели, искажающие местную экономику, как это было в случае с "Великим скачком вперед" (1958-62), приведшим к гибели многих миллионов людей и серьезному торможению процесса индустриализации Китая в 1960-х годах. Реализовать эти две концепции было легче сказать, чем сделать, потому что это вызвало бы сильное сопротивление как внутри партии, так и среди народа, хотя и по разным причинам. Для рядового гражданина это означало отказ от гарантированных пожизненных благ, а для партийной элиты - отказ от власти и контроля. Привлечение иностранного капитала и компаний в Китай также сделало Чжу Жунцзи и его ближайших советников уязвимыми для обвинений в отказе от экономического суверенитета страны. В 1993 году прошло менее двух десятилетий с момента Культурной революции, когда обвинения в "продажности" означали лишение личных свобод и даже смерть. Тщательная политическая и идеологическая подготовка могла означать разницу между успехом и провалом новой политики реформ.

Первые политические действия Чжу Жунцзи были направлены на поощрение масштабного притока иностранного капитала в Китай. Даже он признавал, что прямое наступление на государственные предприятия (SOE, то есть государственный сектор) может оказаться самоуничтожающим, пока не появятся альтернативные средства производства. Реформы 1980-х годов уже начали привлекать струйку прямых иностранных инвестиций (ПИИ), но требовался значительный рост притока. Чтобы обеспечить приток иностранного капитала, руководство страны начало проводить ключевую политику, направленную на создание преимуществ для предприятий с иностранными инвестициями (ПИИ). К ним относилось более гибкое трудовое законодательство, которое усиливало контроль руководства над работниками, включая наем и увольнение сотрудников и выплату заработной платы. Налоговая и инвестиционная политика также были разработаны в пользу FIE, чтобы снизить риски их бизнеса и дать им четкий путь к прибыли. Иностранные инвесторы извлекали выгоду из дешевой и, казалось бы, неограниченной рабочей силы, льготного режима, предсказуемой политической системы и политической среды, не подверженной изменениям в результате избирательных циклов. Новая политика также заставила провинциальные и местные власти лучше осознать выгоды, которые они могут получить от поощрения иностранных предприятий к инвестированию в их населенные пункты: больше рабочих мест, больше доходов и более высокий авторитет. Те провинциальные и местные власти, которые работали над созданием благоприятной для бизнеса среды, увидели, что их доходы растут, в то время как в других городах экономическая активность и налоги снижаются. Работники также осознали, что в обмен на отказ от постоянного места работы они могут получить гораздо более высокую зарплату, работая на FIE. Об успехе этой политики можно судить по почти десятикратному увеличению притока ПИИ, который вырос с 6,6 млрд долларов США в 1990 году до более чем 52 млрд долларов США к 2000 году.

Полезно проанализировать, чем Китай отличался от Индии в 1990-е годы, когда обе страны боролись за иностранные инвестиции. Западные инвесторы, пробивавшие себе дорогу в Индию, жаловались, что им трудно добиться встреч с соответствующими министрами и высокопоставленными чиновниками. Китайцы предлагали встречи с премьером Чжу Жунцзи и его ведущей экономической командой. Индийское руководство не любило, когда иностранные руководители читали лекции о проблемах, с которыми сталкиваются их компании в индийской экономике, и возможных вариантах политики для их решения. Китайские лидеры, напротив, регулярно приглашали в Китай группы иностранных руководителей компаний и интересовались их мнением (и критикой), чтобы дать им почувствовать, что они участвуют в формировании китайской политики. В Индии провинциальные лидеры ожидали бы, что иностранный инвестор буквально постучится в их двери и попросит помощи в качестве одолжения. Руководство китайских провинций встречало иностранных инвесторов в аэропорту с красной ковровой дорожкой и сопровождало их на протяжении всей поездки в знак стремления обеспечить инвестиции. Индийская бюрократия говорила только на языке администрации (правила и нормы), а китайские чиновники - на языке бизнеса (содействие). Если европейцы критиковали Индию по социальным вопросам или выражали озабоченность качеством жизни, мы сдерживались, чтобы не оскорбить их. Китайцы спокойно принимали удары по костяшкам пальцев и получали европейские деньги, не намереваясь больше прислушиваться к европейским ценностям. Короче говоря, китайцы проложили себе путь к западным карманам и кошелькам, продемонстрировав свое стремление обеспечить инвестиции, в то время как индийцы воспринимали Запад как должное, опираясь на потенциально большой индийский рынок. Индии следует извлечь много уроков из опыта Китая по привлечению иностранных инвесторов.

После того как новая политика устоялась и провинциальные и местные власти начали понимать преимущества поощрения иностранных компаний к созданию совместных предприятий в своих округах, центральное правительство передало им более широкие полномочия по принятию решений и ослабило фискальный контроль, что позволило им найти инновационные способы привлечения большего числа МЭБ. Центральные власти также пересмотрели фискальные отношения между центром и провинциями, предоставив последним более высокие ставки удержания доходов. В одном из исследований эта модель описывается как "федерализм, сохраняющий рынок" - создание иерархии органов власти с четко очерченным кругом полномочий, расширение полномочий местных органов власти по принятию решений о контроле за экономической деятельностью в их юрисдикции и распределение доходов между федеральными и провинциальными органами власти. Эта политически рискованная, но управленчески разумная "децентрализация" заставила конкурировать даже отстающих. Старая практика получения финансовых ресурсов от центральных властей с помощью неформальных сетей власти, основанных на политической родословной провинциальных лидеров или их связях в Пекине, подошла к концу. В декабре 1993 года Государственный совет официально установил правила распределения налоговых поступлений между федеральными и местными органами власти (известное как Решение о внедрении системы управления налогами). Отныне финансовые ресурсы провинциального руководства привязывались к его экономической деятельности и были пропорциональны получаемым им доходам. Это побуждало их привлекать больше иностранных инвестиций и повышать производительность труда. В 1979 году, в первый год реформ и открытости, федеральное правительство контролировало 51 процент всех доходов. В 1997 году этот показатель снизился до 27 процентов, и прогрессивные провинции и местные органы власти начали получать значительные финансовые выгоды. 6 Общий эффект этих реформ заключался в более тесном взаимодействии местных органов власти с местными предприятиями и создании новых партнерств на уровне сельских районов и поселков, которые также могли бы поглощать избыточную сельскую рабочую силу на взаимовыгодной основе. В результате двойной политики децентрализации и конкуренции среднегодовой рост ВВП Китая в период с 1992 (год проведения южного турне) по 1997 год составил в среднем 11 %.

На ранних этапах реформ после 1989 года государственные предприятия были практически нетронуты и даже ограждены от рыночных сил (с помощью квот и контроля цен). Такой двуединый подход минимизировал вероятность политически мотивированных нападок на премьера Чжу, а также возможность широкомасштабной социальной нестабильности в городских районах на начальном этапе рыночных экспериментов. Тем не менее, затягивание экономики в результате низких экономических показателей ГП означало, что премьер Чжу не мог откладывать эту реформу надолго. Реформа государственного сектора представляла собой сложнейшую задачу. Речь шла не просто об изменении структуры акционерного капитала или ослаблении федерального контроля. Она затрагивала основную идеологию Коммунистической партии Китая - государственную собственность. Государственные предприятия были чем-то похожи на государственный сектор Индии, который премьер-министр Неру называл "командными высотами экономики". В Китае этот сектор пользовался политической поддержкой и покровительством группы экономических планировщиков. Бывший премьер Ли Пэн (который все еще обладал властью в качестве председателя Всекитайского собрания народных представителей) возглавлял группу, которая считала, что SOE являются средством контроля партии над экономикой, и что реформы могут ослабить этот контроль и со временем привести к прекращению ее господства.

Несмотря на потенциальное политическое противодействие и возможность волнений городских рабочих из-за увольнений, генеральный секретарь Цзян Цзэминь и премьер-министр Чжу Жунцзи решили взять быка за рога после избрания нового состава политбюро на Пятнадцатом съезде партии в сентябре 1997 года. (На этом съезде также было решено, что Чжу сменит Ли Пэна на посту премьера Госсовета в марте 1998 года, что позволит ему взять на себя полный контроль над административным аппаратом государства). Свою новую политику они назвали "захват большого и освобождение малого", или zhangda fangxiao. Эта политика освобождала малые и средние государственные компании от государственного контроля, позволяя им переходить в альтернативные руки, и, таким образом, являлась еще одним способом приватизации. КПК, однако, не могла назвать ее так, поскольку официальная линия партии заключалась в том, что она придерживается "социалистической рыночной экономики" (это словосочетание было придумано Цзян Цзэминем). Поэтому пришлось выбрать замаскированную форму приватизации (акционирование мелких и средних SOE), балансируя между ними. Освобождая мелкие и средние предприятия, партия неоднократно подчеркивала, что государственный сектор останется основой китайской экономики, поскольку собственность на крупные SOE по-прежнему находилась в руках государства. Члены партии по-прежнему назначались на руководящие должности в крупных SOE. Это было сделано для того, чтобы отбить обвинения политических противников реформы ГП в том, что партия больше не контролирует экономику, а также для того, чтобы развеять опасения городского рабочего класса по поводу возможной потери рабочих мест. Таким образом, первоначальные реформы в крупных ГП были направлены на передачу полномочий по принятию коммерческих решений и государственную поддержку, чтобы помочь им конкурировать на мировых рынках. Это был неоднозначный успех. На самом деле именно "освобождение" малых и средних ГП привело к тому, что в прибрежных провинциях Китая началось экономическое цунами, вызванное возрождением духа предпринимательства и конкуренции. Поскольку мелкие SOE больше не находились под контролем государства, они смогли наладить связи с иностранными инвесторами, а также воспользоваться "помощью" местных чиновников. Так в Китае появился настоящий частный сектор. Зарождение частного сектора в середине 1990-х годов ознаменовало фундаментальный сдвиг внутри партии от догматического акцента на маоистскую экономику к прагматичному рыночному подходу. Хотя риторика социализма сохранилась, жесткий антирыночный, античастный подход, направленный против частной инициативы и частной выгоды, был устранен", - так один китайский ученый описал влияние реформы ГП, проведенной Чжу.

Реформы ГП открыли шлюзы для других изменений. Период с 1998 по 2003 год можно назвать одним из самых продуктивных с точки зрения экономической политики за всю историю Коммунистической партии Китая. В декабре 1993 года Госсовет заявил о своем намерении реформировать банковскую систему путем создания центрального банка, способного проводить независимую денежно-кредитную политику. В 1998 году была разработана приемлемая организационная структура Народного банка Китая по образцу Федеральной резервной системы США и определены полномочия по проведению денежно-кредитной политики. В 1999 году коммерческим банкам были предоставлены более широкие полномочия по принятию решений, а унаследованные от четырех крупнейших банков (ICBC, China Construction Bank, China Agricultural Bank и Bank of Communications) проблемные кредиты (NPA, или неработающие активы) были переданы компаниям по управлению активами.

В этот период также началась валютная реформа: в 1996 году Государственный совет принял решение о начале конвертируемости юаня по текущим счетам. Одной из главных реформ, начатых Чжу, стала постепенная отмена всех сельскохозяйственных налогов (окончательно завершенная в 2005 году его преемником, премьером Вэнь Цзябао), что способствовало росту доходов и потребления в сельской местности, а также производительности труда. Также были предприняты более смелые шаги по увеличению доли ВЭБ в китайской экономике: иностранным предприятиям разрешили перейти от чисто экспортного производства к выпуску продукции и для внутреннего рынка Китая. Наконец, государственные земли были монетизированы и использованы для реализации инфраструктурных проектов и проектов по обновлению городов, что привело к беспрецедентному уровню строительной активности по всему Китаю. В результате реформ номинальный ВВП Китая вырос с ¥2,69 трлн в 1992 году до более чем ¥9,9 трлн к 2000 году, а доходы на душу населения в городах и сельской местности за тот же период увеличились с ¥2 026 до ¥6 280 и с ¥784 до ¥2 253.

Одной из самых сложных и политически рискованных задач премьера Чжу Жунцзи было решение проблемы дорогостоящей системы социального обеспечения. До 1990-х годов правительство проводило политику "полной занятости" в городских районах, а работники SOE или государственных учреждений получали всесторонние социальные пособия через свои рабочие подразделения (dan wei). Партийная модель социального обеспечения основывалась на том, что все граждане вносят свой вклад в развитие общества, а государство, в свою очередь, заботится об удовлетворении их основных потребностей. Поскольку система социальных льгот финансировалась не напрямую государством, а трудовыми коллективами, на них ложилось тяжелое финансовое бремя по обеспечению комплексного социального обеспечения своих работников. Эта система социальных гарантий была известна в Китае как "железная рисовая чаша". Ни один китайский лидер до Чжу не пытался разрушить "железную рисовую чашу", хотя реформы Дэнга положили начало этому процессу. Опасения заключались в том, что социальная стабильность, которая поддерживала партию у власти на протяжении полувека, может разрушиться вместе с разрушением "железной рисовой чаши". Однако к концу 1990-х годов у партии не осталось выбора. Налоговые и бюджетные реформы середины 1990-х годов привели к сокращению государственных субсидий государственным предприятиям, но они по-прежнему вытягивали деньги из-за раздутых зарплат. Убытки государственного сектора становились бременем для государственной казны. Согласно одной из статистических данных, из примерно 76 миллионов работников SOE, получавших зарплату в 1993 году, пятая часть, около 15 миллионов, была лишней. Кроме того, пенсии 20 миллионов пенсионеров выплачивались за счет государственных предприятий. Жилье и здравоохранение также оплачивались из бюджета государственных предприятий. (Это было известно как система "дан вэй"). Перед Чжу стоял выбор: возобновить субсидирование ГП или отпустить часть работников. В 1998 году он решил пойти на это. Согласно официальным китайским данным, в период с 1998 по 2001 год было уволено более 25,5 миллиона рабочих. Чтобы решить проблему уволенных работников и предотвратить социальные волнения в городах, их сначала направляли в центры по трудоустройству, которые обеспечивали им основные средства к существованию (состоящие из субсидии на жизнь, страховой гарантии по безработице и гарантии минимального уровня жизни в случае, если они оставались без работы более пяти лет). Государственный совет также выпустил уведомления о совершенствовании систем социального обеспечения, включая универсальную пенсионную программу и новую программу медицинского страхования, которые начали действовать к концу 1990-х годов. Была начата масштабная программа строительства государственного жилья, и городским рабочим были предложены субсидированные возможности его приобретения, что устранило один из важных факторов недовольства. По одним данным, с 1998 по 2003 год было построено 477 миллионов квадратных метров государственного жилья. Премьер Чжу Жунцзи, блестяще справившийся со сложными реформами во время своего пребывания на посту с 1998 по 2003 год, заложил основы для экономического роста Китая в последующие десять лет, но в течение двух десятилетий после 1989 года китайский городской рабочий класс заплатил тяжелую цену за прогресс и вынес основное бремя реформ, хотя и с разной степенью государственной поддержки.

Одной из основных категорий работников, которые не могли воспользоваться новой системой социальной защиты, были рабочие-мигранты. Расформирование народных коммун и сельскохозяйственные реформы начала 1980-х годов (система ответственности за домашний подряд) высвободили миллионы китайских крестьян для выполнения других задач. Программа Дэнга по модернизации промышленности в середине восьмидесятых годов привела эти миллионы в города в поисках работы после 1985 года. Известные как сельские трудовые мигранты (nongmingong), их число быстро выросло с примерно 30 миллионов в начале 1990-х годов до почти 140 миллионов к 2008 году. Они составили основу вновь созданной экспортной промышленности и обрабатывающего сектора в целом. Несмотря на критическую роль трудовых мигрантов в китайской экономике и на то, что многие из них прожили в городах десять и более лет, они не имели права на участие в городских программах социального обеспечения. Их дети не могли получить образование в городах, и они не имели права на государственное жилье только потому, что не были официально зарегистрированы как городские жители. Начиная с 1950-х годов партия разработала эффективный метод контроля над людьми, распределяя их по категориям в зависимости от места жительства и ограничивая все социально-экономические льготы только местом проживания. Этот метод получил название "система регистрации домохозяйств" (ху коу). Таким образом, трудовые мигранты, имевшие сельский "ху коу", в китайских городах оказывались в положении людей второго сорта. Несмотря на то, что после 1985 года эта система стала причиной гибели целого поколения сельских рабочих, превратившихся в городских жителей, она также создала для китайской экономики многочисленную, легко эксплуатируемую, высокомобильную и гибкую промышленную рабочую силу без сопутствующих накладных расходов на социальное обеспечение и жилье. Именно это позволило Китаю удерживать заработную плату на столь низком уровне в течение длительного периода времени, что привлекло инвесторов для вливания миллиардов долларов в китайскую экономику. За эти тридцать лет городское богатство Китая значительно выросло, но процветало оно за счет немингунов. Они были заметны во всех китайских городах, их легко было узнать по одежде, поведению и акценту. Они оставили свои семьи в деревнях. Им был разрешен только ежегодный десятидневный перерыв, чтобы навестить родных во время китайского Нового года. Это одна из основных причин внутренней массовой миграции миллионов китайцев, которая и сегодня наблюдается в Китае в период празднования китайского Нового года. После 1999 года немингуны получили доступ к пенсионному страхованию, а в 2003 году им был присвоен статус рабочего класса, но эффект от этого был ограниченным, поскольку система регистрации домохозяйств не позволяла им получить доступ к социальному обеспечению и жилью в городах. Партия, которая гордилась тем, что является партией рабочего класса, в основном оставила трудящихся-мигрантов в Китае на произвол судьбы.

Сельские рабочие также были лишены социальных льгот после того, как в 1980-х годах в результате разрушения системы коммун они лишились бесплатного доступа к образованию и здравоохранению. Поскольку в сельской местности находилось так мало SOE, новые схемы социального обеспечения для городских рабочих не имели большого влияния на сельскую местность. Ситуация стала настолько отчаянной, что премьер Чжу предупредил своих министров на последнем заседании Госсовета в январе 2003 года, что "урбанизация интерпретируется как простое строительство большего количества жилья по низкой цене, захват земель фермеров и разрешение иностранным инвесторам или отечественным застройщикам въезжать туда без надлежащего согласования с фермерами - это опасное развитие событий". С запозданием, после 2004 года, новое руководство в лице президента Ху Цзиньтао и премьера Вэнь Цзябао почувствовало необходимость принять паллиативные меры. В 2004 году Госсовет наконец выпустил "Белую книгу" о социальном обеспечении Китая и его политике, а в 2006 году Центральный комитет принял резолюцию о построении социалистического гармоничного общества, в которой признал право всех граждан на образование, работу, медицинское обслуживание, пенсии и жилье. Тем не менее, система регистрации домохозяйств до сих пор не претерпела никаких значимых реформ и остается по своей сути дискриминационной по отношению к иногороднему населению Китая. Интересно предположить, почему в 1990-х и начале 2000-х годов партия не опасалась массовых волнений ни среди сельского населения, ни среди рабочих-мигрантов, которые покинули сельскую местность, чтобы работать в ужасающих условиях в городах. Одна из причин может заключаться в том, что партия не считала эту группу населения способной к политической самоорганизации (в отличие от городских рабочих), чтобы представлять серьезную угрозу политической стабильности страны. По опыту партии, протесты 1987 и 1989 годов были сосредоточены в городах и не вызвали большого резонанса в сельской местности. Поэтому партия отдала приоритет созданию сети социального обеспечения для городского рабочего класса.

Тем временем партия также начала процесс кооптации недавно возникших городских средних и предпринимательских слоев, которые отождествляли себя с партийным видением экономического развития. В сентябре 1997 года генеральный секретарь Цзян Цзэминь заявил, что любая форма собственности, отвечающая критериям поддержки развития производительных сил, может и должна быть допущена к социалистической рыночной экономике Китая. В 1999 году он сделал еще один шаг вперед, объявив, что частные предприниматели теперь могут стать членами Коммунистической партии Китая. Партия перестала быть партией крестьян, рабочих и солдат; теперь в нее могли вступать и другие социальные слои, так называемые классовые враги. Их включение в национальный политический мейнстрим стало еще одним примером замечательной способности партии, проявленной в посттяньаньмэньские годы, адаптировать свою политику к возникающим реалиям. Генеральный секретарь Цзян Цзэминь и премьер-министр Чжу Жунцзи проявили гибкость и уверенность в том, что отменили основные социально-экономические принципы социализма, при этом умело управляя политическими последствиями, чтобы это не привело к повторению Тяньаньмэньских протестов 1989 года. Этого партия смогла добиться благодаря умелому политическому менеджменту по трем направлениям. Во-первых, идеологические вопросы были смягчены путем описания новой экономической политики как "маркетизации", а не как "приватизации" (siyinghua). Партия утверждала, что маркетизация необходима для того, чтобы подготовить китайскую социалистическую рыночную экономику к глобальной конкуренции. Политика маркетизации также проводилась постепенно и первоначально была направлена на создание параллельной рыночной экономики. Провинциальные и местные власти поощрялись экспериментировать с совместными предприятиями с иностранными инвестициями, а также с сельскими и поселковыми предприятиями, пока они не смирились с этой идеей и не убедились, что политического удара не последует. Это была квинтэссенция дэн-изма - "переходить реку, ощупывая камни ногами". Во-вторых, когда новые реформы начали набирать обороты и некоторые провинции и населенные пункты стали пожинать плоды своих экспериментов, это вызвало зависть в других провинциях, а это автоматически вызвало конкуренцию без участия федерального правительства. Аналогичный подход был использован и в отношении государственных предприятий. Вместо того чтобы напрямую вводить политику найма и увольнения работников в SOE, партия сначала ввела гибкие законы о труде и заработной плате для FIE. Как только эти иностранные компании или совместные предприятия стали ущемлять государственные предприятия из-за стоимости рабочей силы, это заставило руководство ГП потребовать создания равных условий, что привело к принятию законов, изначально написанных для ГП, для всей национальной экономики. В конечном итоге эта конкуренция дошла до низов, до рабочих, которые мигрировали в провинции, предлагавшие лучшие шансы на получение работы, что, в свою очередь, позволило руководству этих провинций арбитражно распоряжаться дешевой и качественной рабочей силой в обмен на привлечение растущего объема ПИИ. В-третьих, партия ловко увязала свои экономические реформы с национальными интересами. Никто не мог обвинить лидеров в продаже страны, когда партия заявляла, что изменения в государственной собственности на средства производства или отказ от постоянной занятости отвечают национальным интересам. Любой, кто выступал против этих реформ, рисковал быть заклейменным как "антипартийный" и лишиться всех благ (школьного образования, жилья, субсидированного питания, работы), которые получали они и их семьи. Оглядываясь назад, можно сказать, что весь процесс реформ проходил гладко и без стрессов, но на самом деле политические риски были очень значительными, и провал был невозможен. Система коллегиального принятия решений и коллективной ответственности, которую Дэн вернул после смерти Мао, в некоторой степени снижала этот риск, но Чжу Жунцзи все равно, по сути, сидел верхом на тигре реформ, не зная, не сорвется ли он и не станет ли добычей.

Первые успехи политики реформ Чжу привели к появлению новых проблем. Действительно, у него и Цзян Цзэминя было мало времени, чтобы насладиться успехом своих реформ. По мере роста экономики в стране стала ощущаться нехватка энергоресурсов. До 1993 года Китай никогда не нуждался в импорте иностранной нефти. Импорт нефти увеличился в четыре раза - с 0,6 млн баррелей в день в 1997 году до 2,8 млн баррелей в день в 2004 году и еще раз удвоился до 4,7 млн баррелей в день к 2010 году. По мере превращения в центр мирового производства его двигатель грозил заглохнуть из-за нехватки энергии. Кроме того, для питания промышленной машины требовались все большие объемы сырья. Это вызвало появление еще одной новой политики, известной как "выход из игры" (zouchuqu). Государство, используя свои банки и дипломатические инструменты, поддержало SOE в глобальной охоте за ресурсами. Эта политика стала полноценной на пленарном заседании партии в октябре 2000 года и была закреплена в последующих пятилетних планах, начиная с десятого (2001-05). В центре внимания были почти исключительно развивающиеся страны. Целью была добыча сырья. Это привело к сомнительной деловой практике и этике китайских компаний, а также к рискованным инвестициям. Впоследствии такая практика дала повод для обвинений в "добывающем" поведении Китая (не то чтобы европейцы поступали иначе в XVIII и XIX веках). Чудесный рост Китая, возможно, был бы невозможен без такой добывающей деятельности. К 2009 году более 30 процентов мирового угля и железной руды, почти 40 процентов цемента и около 20 процентов меди и алюминия потреблялось на китайских заводах. Оглядываясь назад, легче уложить все в рамки, заявив, что у Китая был грандиозный стратегический план по "колонизации" африканских ресурсов, но захват Китаем мировых ресурсов, по крайней мере на начальном этапе, в меньшей степени был обусловлен планом и в большей - потребностями внутренней экономики. Действительно, направление политики (цзоцзюйчу) задавалось партией и правительством, но многие государственные компании и банки уже работали автономно (результат реформ SOE и банковской системы) и руководствовались мотивами прибыли. Справедливости ради следует отметить, что импорт сырья в значительной степени помогал и предприятиям с иностранными инвестициями в Китае. До тех пор пока эта политика отвечала интересам FIE, критика действий Китая в Африке и других странах со стороны остального мира, особенно Запада, была относительно мягкой. Только когда в конце 2000-х годов китайская экономика смогла конкурировать с западной, на недобросовестные действия Китая стали обращать внимание.

Было бы неверно утверждать, что со временем в политике "выхода" не стало геостратегического элемента. Партия всегда думала о своем выживании и продвижении своих интересов, и геополитика никогда не была далека от мыслей политиков. Они прекрасно осознавали уязвимость, возникающую из-за чрезмерной зависимости китайской экономики от импорта сырья, контроль над которым осуществляли другие страны. Со временем эти опасения росли в партийном руководстве, что привело к тому, что в 2003 году председатель Ху Цзиньтао окончательно сформулировал проблему как "Малаккскую дилемму", о которой подробнее будет написано в одной из последующих глав (см. главу 5). Начиная с 2004 года, китайские лидеры приняли стратегическое решение о том, что прямое владение источниками сырья, а также средствами их транспортировки в китайские порты снизит как экономические (физическое нарушение потоков ресурсов), так и политические (стратегическая блокада морских путей сообщения) издержки Китая. Пытаясь оправдать свое хищническое поведение, партия и государство также начали поднимать призрак "сдерживания" Китая внешними силами.

Среди всех достижений, которые вывели Китай на путь экономического процветания, одно из них должно занять первое место - успешное вступление во Всемирную торговую организацию (ВТО). Впервые Китай подал заявку на вступление в ГАТТ (Генеральное соглашение по торговле и тарифам), предшественницу Всемирной торговой организации (ВТО), в 1986 году. Рост китайской экономики за счет экспорта после 1993 года повысил актуальность вступления Китая в многосторонний орган по упрощению процедур торговли. Президент Цзян Цзэминь сделал это одной из главных целей дипломатической и экономической стратегии партии. Он понимал, что американская поддержка - это ключ к облегчению вступления Китая в ВТО. Если именно этот ключ повернется в замке, другие страны (Япония и ЕС) не смогут противостоять вступлению Китая в глобальную торговую систему. Поэтому в октябре 1997 года Клинтон отправился в Америку, чтобы рассказать о рыночной экономике в Китае, о будущем негосударственного сектора и о своем желании видеть еще большую открытость Китая внешнему миру. Все это было музыкой для ушей американских бизнесменов. Одна проблема заключалась в администрации Клинтона. В ходе президентской кампании Клинтон изобразил Китай как серийного нарушителя прав и свобод человека и связал ведение бизнеса с Китаем с этим вопросом. Цзян поставил перед собой задачу изменить мнение Клинтона во время их встречи в Белом доме 27 октября 1997 года. Цзян рассказал Клинтону все, что тот хотел услышать, - что Китай меняется к лучшему и что в стране наступает свобода. Развитие Китая следует приветствовать и поддерживать, поскольку оно принесет пользу всему миру. По его словам, перемены - это лишь вопрос времени. Однако он предостерег Клинтона, что слишком ранние перемены могут привести к внутреннему хаосу, что не отвечает ни интересам Америки, ни интересам Китая. Оглядываясь назад, можно заметить, как легко американцы и европейцы купились на китайскую версию о том, что если Запад не поможет Китаю экономически развиваться, терпимо относясь к его политической системе, то проиграет весь мир. Это был классический пример китайской дипломатии - просить что-то сразу в обмен на обещания, которые должны были быть выполнены в неопределенное время в будущем. Клинтон считал, что у него есть "взаимопонимание" с Цзян Цзэминем, и публично пообещал сделать все возможное для вступления Китая в ВТО.

Два других фактора, по счастливой случайности, помогли китайскому делу. Первый - назначение Чжу Жунцзи премьером Госсовета в марте 1998 года. Запад считал его "реформатором". Другие считают, что поначалу Чжу не проявлял энтузиазма по поводу вступления в ВТО, но позже пришел к выводу, что внешнее давление со стороны международного сообщества после принятия Китаем правил и норм ВТО поможет ему ослабить институциональное сопротивление реформам ГП. Вторым фактором стал азиатский финансовый кризис 1997-98 годов. Этот кризис подтолкнул Китай и Америку к сближению. Для Китая внутренние экономические потребности заставили отдать предпочтение западной торговле и инвестициям и более гибко взаимодействовать с Западом. Для Америки крах экономик стран АСЕАН заставил посмотреть на Китай как на альтернативный объект инвестиций в Восточной Азии. Процесс вступления Китая в ВТО получил толчок, когда президент Клинтон посетил Китай в июне 1998 года. Это был первый визит американского президента после инцидента на Тяньаньмэнь. О том, насколько изменились его личные взгляды на Китай в период между визитом президента Цзяна в 1997 году и его собственным визитом несколько месяцев спустя, можно судить по его мемуарам. Он писал, что "решительно выступает за "вступление Китая в ВТО", чтобы продолжить интеграцию Китая в мировую экономику и повысить как его признание международных норм права, так и готовность сотрудничать с США и другими странами по целому ряду других вопросов".

Первые переговоры прошли неудачно. По словам Чжу Жунцзи, американцы выдвинули необоснованные требования по открытию телекоммуникационного и финансового секторов Китая в качестве условия для поддержки вступления Китая в ВТО. Он назвал поведение американцев "весьма прискорбным", но не прервал переговоры. В ноябре 1998 года Клинтон в своем письме президенту Цзян Цзэминю вновь поднял вопрос о вступлении Китая в ВТО и сообщил о готовности Америки возобновить переговоры. Китайцы были довольны, полагая, что, возможно, они близки к достижению соглашения с Вашингтоном. В январе 1999 г. премьер Чжу сообщил приехавшему председателю Федеральной резервной системы США Алану Гринспену, что надеется заключить соглашение о вступлении Китая в ВТО во время своего визита в США в апреле 1999 г. и что он уже поручил своим торговым представителям начать переговоры с торговым представителем США Шарлин Баршефски. Гринспен заверил его, что американский бизнес полностью поддерживает предложение Китая. Члены американских экономических кругов, включая меня, - сказал он, - также надеются, что Китай вступит в ВТО как можно скорее". В феврале 1999 года Политбюро Коммунистической партии Китая также одобрило начало переговоров, а также ряд уступок, на которые может пойти Китай. В апреле 1999 года премьер Чжу Жунцзи прибыл в Америку с пресловутыми дарами. Его ждало разочарование. Внутренний механизм американской политической системы зашел в тупик. Согласно мемуарам президента Клинтона, тупик возник из-за желания администрации получить более широкий доступ к китайскому автомобильному рынку и нежелания Китая взять на себя обязательство разрешить американцам вводить ограничения на китайский экспорт в случае "всплеска" китайского экспорта, который подорвал бы внутреннюю американскую промышленность. Возможно, нерешительность американцев объяснялась и политическими причинами, а именно опасениями администрации Клинтона, что Конгресс США, контролируемый Республиканской партией, может отвергнуть сделку как неадекватную, что приведет к большому политическому конфузу. Американские деловые круги подталкивали Клинтона к заключению сделки. Они были потрясены тем, что администрация Клинтона была больше сосредоточена на получении дополнительных гарантий от китайцев, чтобы удовлетворить Конгресс США, вместо того чтобы зафиксировать огромные уступки, которые предложил Чжу Жунцзи. С другой стороны, советники Клинтона, включая Роберта Рубина, министра финансов США, и Джина Сперлинга, директора Национального экономического совета, хотели еще больших уступок со стороны Китая. Почти готовая сделка распалась. Разочарованный Чжу покинул Вашингтон, но по приезде в Китай столкнулся с политическим противостоянием. Его обвинили в том, что он продался китайцам (mai guo zi). Он предложил уйти в отставку. Цзян отказался принять его отставку. Китайцы усилили давление, угрожая отменить пакет мер, предложенный американцам.

Угроза сработала. На деловой встрече высокого уровня, организованной, по слухам, Белым домом, руководители американских компаний обрушили на администрацию шквал критики за уклонение от сделки, которая принесла бы Америке миллиарды долларов. В последующие месяцы руководство американского бизнеса оказывало постоянное давление, пока Клинтон в конце концов не уступил и не бросил принципы на ветер. В конце концов, он уступил и попросил ключевых участников переговоров, Шарлин Баршефски и Джина Сперлинга, отправиться в Китай в начале ноября 1999 года и попытаться заключить сделку. Республиканцы и демократы, включая бывших президентов США Картера и Форда, были привлечены администрацией Клинтона к последним усилиям, и 15 ноября 1999 года сделка была наконец заключена. В краткосрочной перспективе она принесла Америке огромную экономическую выгоду. В долгосрочной перспективе американское предположение о том, что эта сделка поможет укрепить китайско-американские отношения и подтолкнет китайцев к тому, чтобы они смирились с американской гегемонией, оказалось ошибочным.

Европейцам потребовалось немного больше времени, но китайцы использовали ту же тактику давления, чтобы ослабить сопротивление внутри Европейского союза. В марте 2000 года, когда Паскаль Лами, комиссар ЕС по торговле, приехал в Пекин, Чжу четко сказал ему, чтобы он не ожидал дальнейших уступок сверх того, что китайцы уже дали американцам. Он напомнил ему, что во время финальных переговоров с американцами его не отпугнула их грубость, в том числе то, что они четыре раза выезжали из своих гостиничных номеров, очевидно, в качестве тактики давления. "Даже если вы пять раз поменяете свои авиабилеты и пять раз выселитесь из своих номеров, - сказал Чжу Лами в качестве предупреждения, - я все равно не пойду на уступки". Затем, почти так же, как и в случае с американцами, Чжу выразил слабую надежду, что в будущем Китай изменится к лучшему так, что Запад будет доволен. "Пожалуйста, дайте мне время, - сказал он, - и не требуйте, чтобы я сделал это немедленно. Если вы будете требовать, чтобы я сделал это, то мы завязнем в этом вопросе". Лами попытался повысить градус напряженности, выдвигая жесткие требования ЕС, требуя от Китая дополнительных уступок по автомобильным тарифам и процентным долям в телекоммуникациях и страховании, подчеркивая их политическую значимость для европейских правительств, но Чжу сказал ему, что он переводит экономические вопросы в политические. В качестве классической уловки он сказал Лами, что надеялся подружиться с ним (это была их первая встреча), но отношение Лами заставило его насторожиться. Настойчивость Лами в конце концов принесла некоторые уступки для европейской страховой индустрии, но после того, как американцы заключили сделку, ЕС стало трудно долго сопротивляться. Сделка между Китаем и ЕС по ВТО была подписана в мае 2000 года.

Оглядываясь назад, можно заметить, насколько успешно китайцам удалось убедить американцев и европейцев принять главный китайский аргумент, который заключался в том, что для того, чтобы они могли в полной мере воспользоваться преимуществами китайской экономики, необходимо сначала предоставить Китаю постоянный нормальный торговый статус. Запад даже использовал этот китайский аргумент в качестве обоснования для своих законодательных органов, когда добивался одобрения сделки. Клинтон облекал себя в двухпартийную ткань, утверждая, что каждый американский президент, начиная с Никсона, работал над изменением поведения Китая, и сделка с ВТО "послужит для того, чтобы потянуть Китай в правильном направлении". Он сказал, что если Америка отвернется от этой сделки, то это почти наверняка подтолкнет Китай в неправильном направлении. Почти все, что, как утверждал Клинтон, произойдет, если Америка примет сделку, впоследствии оказалось неверным. Клинтон рассказывал о том, что соглашение, заключенное им с Китаем, содержало новые гарантии против резкого увеличения китайского импорта, однако дефицит торгового баланса вырос с 83 миллиардов долларов США в 2001 году до 367 миллиардов долларов США в 2015 году. Он утверждал, что после заключения сделки Америка сможет экспортировать товары, не экспортируя рабочие места, но на деле все оказалось иначе. По одной из оценок, в период с 2001 по 2015 год в результате дефицита торгового баланса с Китаем было потеряно 3,4 миллиона американских рабочих мест. Американские рабочие, которые были непосредственно перемещены в результате торговли с Китаем в этот период, потеряли в общей сложности 37 миллиардов долларов США в виде заработной платы, поскольку согласились на более низкооплачиваемую работу из-за потери рабочих мест, а конкуренция с низкооплачиваемыми рабочими в Китае, которые производят продукцию для американского рынка, снизила заработную плату 100 миллионов американских рабочих без высшего образования. В своей речи в Университете Джонса Хопкинса Клинтон предсказал, что сделка была хорошей, потому что со временем простые китайцы потребуют большего права голоса в своих политических делах, когда они станут процветающими, и что "китайское правительство больше не будет для всех работодателем, домовладельцем, владельцем магазина и нянькой в одном лице". Вместо этого в последующие годы политический контроль внутри Китая ужесточился. И он высмеял попытки Китая регулировать виртуальный мир Интернета, насмешливо пожелав китайцам удачи и добавив: "Это все равно что пытаться прибить желе к стене". Это только подтолкнуло китайцев к созданию больших и лучших брандмауэров. Не прошло и двух десятилетий, как его главный аргумент - "Если вы верите в будущее большей открытости и свободы для китайского народа, вы должны быть за это соглашение. Если вы верите в будущее больших возможностей для американского народа, вы должны быть за это соглашение. Если вы верите в будущее мира и безопасности для Азии и всего мира, вы должны быть за это соглашение" - прозвучало пусто.

Надо сказать, что вступление Китая в ВТО также принесло Западу огромные коммерческие преимущества. Низкая стоимость высококачественной рабочей силы позволила западным компаниям снизить издержки и экспортировать продукцию по всему миру, не уступая в конкурентоспособности растущей азиатской конкуренции, особенно со стороны стран АСЕАН - Брунея, Камбоджи, Индонезии, Лаоса, Малайзии, Мьянмы, Филиппин, Сингапура, Таиланда и Вьетнама - в 1990-х годах. Американские корпорации получили огромные прибыли. Китайские прибыли также помогли экономике США. Положительное сальдо торгового баланса Китая, реинвестированное в казначейские ценные бумаги США (более 1 триллиона долларов), позволило Америке финансировать дефицит бюджета. Обеспокоенность по поводу нечестной торговой практики, заниженной стоимости валюты, нарушения прав интеллектуальной собственности и ограничительной промышленной политики возникла только после мирового финансового кризиса, когда китайские компании начали составлять конкуренцию Западу на своих рынках. Таким образом, если распределять вину за то, кто выпустил китайского тигра из клетки, то американским и европейским лидерам, возможно, придется взять ее на себя.

Эпоха Цзян Чжу, по словам некоторых, является свидетельством того, что "смелые реформы достижимы при наличии трех условий: кризиса политического доверия внутри страны, уязвимости перед экономическим или финансовым кризисом за рубежом и руководства, достаточно умного, чтобы признать необходимость перемен". Столкнувшись с политическим вызовом, который отражал ожидания китайского народа в отношении значительных перемен, партия скорректировала свою идеологию и политику, чтобы восстановить политический авторитет. Экономические эксперименты партии в сочетании с правильным политическим управлением привели к тому, что, несмотря на огромное бремя, которое она возложила на народ, ей все же удалось вернуть поддержку населения после 1989 года. Совет Дэнга своим коллегам находить новые возможности в каждом кризисе был ловко использован его преемниками для продвижения реформ SOE и других экономических и административных изменений во время азиатского финансового кризиса. Если и стоит поблагодарить какого-то одного лидера после Дэнга за то, что он сделал Китай таким, какой он есть сегодня, то это Чжу Жунцзи. В результате его усилий по проведению экономических реформ, несмотря на политические риски, которые продолжил его преемник Вэнь Цзябао, к 2012 году совокупный объем прямых иностранных инвестиций в Китай составил 1,3 трлн долларов США; товарный экспорт вырос со 148,5 млрд долларов США в 1995 году до 1,57 трлн долларов США к 2010 году, а в результате политики "выхода за рубеж" совокупный объем зарубежных инвестиций Китая в энергетику, минералы и инфраструктуру к 2012 году составил 450 млрд долларов США. Он обеспечил контроль над значительной частью мирового сырья, накопил огромные валютные резервы и создал конкурентоспособные на мировом рынке компании, приобретая западные технологии, управленческие навыки и даже известные бренды. Все это было сделано без привлечения враждебного внимания или появления противников. Периодические нотки осторожности и редкие звуки тревоги сглаживались умной внешней политикой. Казалось, мир во сне вступил в возможный китайский век.

Глава 3. Игра на Западе

Впечатляющий экономический рост Китая после 1993 года был подкреплен впечатляющей внешней политикой, которая предоставила ему пространство и возможность быстро подняться в рамках существующего мирового порядка. Поднимающаяся держава обычно вызывает тревогу во всей международной системе. Однако Пекин в течение двадцати лет, вплоть до 2012 года, в основном избегал этого. Были некоторые опасения, но в целом его подъем воспринимался относительно спокойно и даже приветствовался в значительной части земного шара. Дэн заложил основные принципы ведения китайской внешней политики до того, как передал власть своим преемникам, но не меньшая заслуга должна принадлежать Цзян Цзэминю и Ху Цзиньтао за то, как они развивали внешнеполитическую практику и разрабатывали конкретную политику, способствующую подъему Китая в условиях неопределенности международной обстановки.

Чтобы полностью понять направление китайской внешней политики после 1990 года, важно вернуться к лету 1989 года. Инцидент на Тяньаньмэнь 1989 года оказал гораздо более глубокое влияние на внешнюю политику Китая, чем принято считать, поскольку он затронул отношения одновременно и с США, и с Россией. Китайские коммунисты всегда настороженно относились к США, начиная с середины 1940-х годов, когда американцы поддерживали с ними связь в военное время на базе в Яньане во время Второй мировой войны. Когда они попытались выступить посредниками в заключении мира между коммунистами и националистами, которые оказались у власти после окончания войны, Мао решил, что американцы хотят, чтобы он играл вторую скрипку по отношению к Чан Кай-ши, президенту Китайской Республики и лидеру националистической партии Гоминьдан. В сентябре 1946 года он сказал американскому журналисту, что американские попытки посредничества были лишь дымовой завесой, "чтобы свести Китай фактически к колонии США". К 1949 году подозрения Мао в том, что американцы хотят саботировать китайскую революцию, переросли в уверенность. Хотя его отношения с советской коммунистической партией также не были гладкими, Мао решил, что американцы - это более серьезная проблема. Чтобы справиться с ними, он использовал Советский Союз. Он объявил, что вскоре создаваемый коммунистический режим будет "склоняться на одну сторону" (Советский Союз). После создания Китайской Народной Республики сомнения и опасения по поводу намерений Америки в отношении коммунистического Китая еще больше подтвердились, когда в 1950-х годах госсекретарь США Джон Фостер Даллес предложил идею использования "мягкой" политики для подрыва коммунистической партии в Китае. Он заявил, что США и их союзники обязаны "приложить все усилия, чтобы способствовать исчезновению этого явления" (он имел в виду коммунизм) и "добиться свободы во всем Китае мирными средствами". На коммунистическом языке это стало известно как американская стратегия "мирной эволюции" (heping yanbian). Бо Ибо, один из ближайших товарищей Мао, записал в своих мемуарах, что Мао очень серьезно отнесся к заявлениям Даллеса и поручил всем старшим сотрудникам прочитать их "слово в слово с помощью английского словаря". В январе 1959 года Мао Цзэдун пророчествовал, что "Соединенные Штаты пытаются осуществить свою агрессию и экспансию с помощью гораздо более обманчивой тактики... Иными словами, они хотят сохранить свой порядок и изменить нашу систему. Оно хочет развратить нас путем мирной эволюции". Предупреждение Мао находило отклик в партии в последующие десятилетия, даже когда китайцы сблизились с США в годы китайско-советской напряженности (1969-89). Инцидент на Тяньаньмэнь вновь актуализировал скрытые опасения Китая в отношении Америки.

Китайское руководство было убеждено, что демонстрации на Тяньаньмэнь 1989 года произошли при содействии и поддержке Запада. Дэн сказал об этом американскому нобелевскому лауреату Цун Дао Ли в сентябре 1989 года. Он отметил, что "Запад действительно хочет беспорядков в Китае". Дэн послал четкий политический сигнал американцам через бывшего президента Ричарда Никсона, который посетил Китай по его приглашению в октябре 1989 года, сказав, что «жаль, что США так глубоко вовлечены в это дело...» - он имел в виду инцидент на Тяньаньмэнь. Падение Берлинской стены 9 ноября 1989 года и крах коммунизма в Европе, вероятно, усилили их худшие опасения относительно будущих намерений Америки в отношении коммунистического Китая. Тем не менее Дэн понимал, что его стратегическая политика реформ и открытости не может быть реализована без существенной американской помощи. В условиях, когда сам Советский Союз находился на грани распада, Китаю требовалась новая внешнеполитическая парадигма, которая бы заручилась американской помощью в модернизации китайской экономики, одновременно противостоя американским усилиям по подрыву коммунистического государства. Это была сложная задача, которая стала еще сложнее, поскольку окончание холодной войны ознаменовало глобальное доминирование США. Это также уменьшило прежнюю гибкость Китая, который мог лавировать между двумя соперниками по холодной войне, раскачиваясь как маятник, чтобы извлечь выгоду как от Советов, так и от американцев в обмен на свою поддержку.

Первоначальным ответом Дэн Сяопина на быстрые изменения в ситуации с мировым порядком стал трехстрочный "кнут" для его партии - хладнокровно наблюдать за ситуацией, занимать позицию и действовать спокойно. "Не будьте нетерпеливы, это нехорошо, - сказал он, - мы должны быть спокойны, спокойны и еще раз спокойны, и спокойно погрузиться в практическую работу, чтобы чего-то добиться - чего-то для Китая". Всю осень и зиму 1989 года, пока режимы в Румынии, Болгарии, Чехословакии и Восточной Германии распадались, китайцы просто ждали и наблюдали. В марте 1990 года, когда ситуация в Восточной Европе несколько стабилизировалась, Дэн сказал ведущим членам Центрального комитета, что нужно искать возможности в условиях кризиса. Есть споры, которые мы можем использовать, - сказал он, - условия, которые нам благоприятствуют, возможности, которыми мы можем воспользоваться... На пленарном заседании партии в декабре 1990 года он дал еще два важных совета. Во-первых, Китай не должен стремиться взять на себя советскую мантию поддержания мирового коммунизма; он сказал, что "мы не должны нести великое знамя социализма, да и не в состоянии". Дэн был обеспокоен тем, что если китайские коммунисты попытаются подхватить эстафету, которую бросили русские, они могут стать, так сказать, уязвимыми для нападок со стороны американцев. Второй совет Дэнга заключался в том, чтобы не стремиться к глобальному лидерству. "Играя эту роль, вы ничего не добьетесь", - так сказал Дэн членам партии.

Дэн, как сообщается, сказал: "Город [Китай] находится в осаде; враг [Америка] сильнее нас; рассматривайте оборону как главную стратегию". На основе этого совета Коммунистическая партия Китая разработала новую американскую политику. В итоге партия выбрала пассивную, неагрессивную внешнюю политику, сосредоточенную на достижении стратегической цели - экономического развития, и решила не привлекать к себе внимания на международной арене до тех пор, пока Китай не станет достаточно сильным, чтобы занять лидирующие позиции в мире. Это было отражено в стратегии Дэнга, состоящей из двадцати четырех символов: "Спокойно наблюдать; обеспечивать свою позицию; спокойно решать дела; скрывать свои возможности и выжидать время; хорошо держаться в тени и никогда не претендовать на лидерство". К моменту прихода к власти его преемников главными принципами новой политики стали отказ от союза (bu jiemeng), от конфронтации (bu duikang) и отсутствие антагонизма по отношению к третьим сторонам (bu zhendui disanfang). Преемники Дэн Сяопина, Цзян Цзэминь и Ху Цзиньтао, построили успешную внешнюю политику после холодной войны на этих основополагающих принципах, что позволило Китаю быстро развивать свою экономику с помощью Америки, несмотря на глубокие подозрения в отношении намерений Америки по отношению к партии.

Взаимодействуя с американцами, Цзян Цзэминь также работал над тем, как укрепить партию от подрывной деятельности со стороны американцев. Это была деликатная задача, потому что он должен был добиться того, чтобы кадры понимали, что партии необходимо сотрудничать с американцами по вопросам экономики. После инцидента на Тяньаньмэнь КПК начала масштабную кампанию по "патриотическому воспитанию". Она включала в себя переписывание истории партии и переосмысление ее роли. Главная идея заключалась в том, чтобы подчеркнуть, что Китай был жертвой западной эксплуатации на протяжении почти столетия, пока его не спасла от этого состояния Коммунистическая партия Китая. Этот нарратив "виктимизации" был глубоко внедрен в партийный и государственный дискурс, а также в учебники истории. Таким образом, партия представила себя в качестве спасителя китайского народа и гаранта достоинства и самоуважения Китая. Она придумала новый лозунг - "омоложение китайской нации" (zhengxing zhonghua) - чтобы показать, что с партией у руля китайский народ может с уверенностью смотреть в будущее, чтобы вернуть себе место державы номер один в мире. Поскольку американская помощь все еще была необходима китайцам для экономического развития, что имело решающее значение для долгосрочных планов партии, нарратив, созданный высшим руководством после 1992 года, также позволял партии утверждать, что пока они находятся у руля, сотрудничество с Западом не будет вредить независимости и суверенитету Китая. Таким образом, партия при Цзян Цзэмине заявила, что она является одновременно и проводником развития Китая, и защитником его суверенитета, примирив таким образом свое отношение к Западу как к экзистенциальной угрозе и необходимой возможности.

После разрешения внутренних дилемм, связанных с политикой Китая в отношении Америки, следующей задачей Цзян Цзэминя было убедить США в том, что в их собственных интересах помочь Китаю развиваться. Масштабы задачи, стоявшей перед Китаем в то время, сегодня мало кто оценивает. Новый американский посол Дж. Стэплтон Рой, прибывший в Китай в середине августа 1991 года, сказал в интервью много лет спустя, что инцидент на Тяньаньмэнь разрушил имидж Китая в Соединенных Штатах. Демократическая партия использовала Китай для нападок на президента Джорджа Буша-старшего во время его перевыборов. В 1992 году новый президент Уильям Джефферсон Клинтон вступил в должность, критически оценив ситуацию с правами человека в Китае и решив увязать экономические отношения с улучшением ситуации с правами человека. Перед Цзяном стояла задача убедить американцев оставить Тяньаньмэнь в прошлом, поскольку Китай быстро продвигался по пути экономической интеграции с миром, что отвечало бы американским целям. Для этого китайцы заняли внешне покорную и сговорчивую позицию. Таким образом, неконфронтационный подход к американцам и Западу в целом стал ключевым принципом китайской внешней политики. Китайцы упорно работали над тем, чтобы переломить негативное восприятие, вызванное инцидентом на Тяньаньмэнь, сотрудничая с послом Роем и лидерами американского бизнеса, чтобы создать более позитивный образ для президента Клинтона. Были случаи, когда тщательно продуманная китайская политика грозила развалиться, например, когда Китай выпустил ракеты в Тайваньский пролив после избрания Ли Тен Хуэя, лидера сторонников независимости, который был избран первым демократически избранным президентом Тайваня в марте 1996 года. В этом случае демонстрация силы Китаем привела к размещению американских авианосцев в Тайваньском проливе и противостоянию с Америкой. К чести китайских лидеров, им все же удалось удержать китайско-американские отношения на желаемом уровне.

Осознав, что президент Клинтон во время своей предвыборной кампании в 1992 году осуждал президента Джорджа Буша за "потворство диктаторам", Цзян решил посетить Соединенные Штаты в попытке изменить мнение американцев о Китае. Это было восьмидневное наступление очарования с 26 октября по 3 ноября 1997 года. Он возложил венок в Перл-Харборе, чтобы напомнить американцам об их общей истории во Второй мировой войне. Он посетил колониальный Уильямсбург и надел колониальную шляпу, чтобы задобрить американскую публику, как это сделал Дэн на родео в Техасе в 1979 году, надев десятигаллонную ковбойскую шляпу. Он позвонил в колокол открытия торгов на Нью-Йоркской фондовой бирже, чтобы подчеркнуть, что Китай поддерживает капиталистическую практику. Он даже продемонстрировал свои знания английского языка, цитируя знаменитых американских классиков. По некоторым данным, он изображал шутовскую фигуру, которая любила задорно петь. Однако при всей своей внешней привлекательности Цзян Цзэминь явно имел в голове план действий. Речь Цзяна на обеде, организованном Американским китайским обществом и пятью другими организациями 30 октября 1997 года, была выверена до мелочей и попала во все "сладкие места" американского высокомерия. Он говорил о новой развивающейся рыночной экономике и роли негосударственного сектора, обещал открыть Китай еще шире для американского бизнеса, предлагал проводить "демократические выборы" и "принимать политические решения демократическим путем", продвигать права человека и держать китайские вооруженные силы в оборонительной позиции. Президент Клинтон был полностью очарован. Он написал в своей автобиографии: "Я был впечатлен политическими навыками Цзяна, его желанием интегрировать Китай в мировое сообщество и экономическим ростом, который ускорился под его руководством...", и "он лег спать с мыслью, что Китай будет вынужден в силу императивов современного общества стать более открытым и что в новом веке наши страны скорее будут партнерами, чем противниками". Он был бы не единственным американским президентом, который так считал. Другие президенты США также оставались в ошибочном убеждении, что Китай со временем станет больше похож на Америку. Китайцы проницательно подыгрывали ему. Самым вопиющим примером умелого манипулирования Китаем настроениями американской общественности стал случай, когда 4 сентября 2000 года президент Цзян Цзэминь в интервью Майку Уоллесу для телепрограммы "60 минут" процитировал по памяти фрагменты знаменитой Геттисбергской речи.

К концу своего визита Цзян сделал достаточно, чтобы обеспечить "конструктивное стратегическое партнерство" с Соединенными Штатами, установил прямую "горячую линию" (так называемую президентскую связь) с Клинтоном (которая, кстати, впервые была задействована после испытания Индией ядерного устройства в мае 1998 года) и сумел убедить американцев, что они могут получить выгоду от помощи Китаю в развитии его экономики, хотя дефицит американской торговли уже составлял около 44 миллиардов долларов. Что особенно важно, Цзян добился от Клинтона заверений в том, что Америка поддержит заявку Китая на вступление во Всемирную торговую организацию (ВТО). Чтобы развеять опасения некоторых американских кругов по поводу растущего торгового дефицита, китайцы объявили, что будут отправлять "покупательские миссии". Сотни китайских бизнесменов приедут в Америку и пообещают сделать закупки на миллиарды долларов прямо перед визитами на высшем уровне. Во время самих саммитов проводились церемонии подписания сделок и впечатляющие публичные заявления в присутствии китайских и американских лидеров. Такие обещания редко выполнялись китайцами после визитов, но к тому времени, когда американцы понимали это, китайцы уже добивались своих целей. Подобная модель поведения была перенята Китаем в отношениях со всеми странами, с которыми у него был большой торговый профицит. Китайцы понимали важность оптики в демократических обществах, и они сыграли на надеждах своих противников получить в конечном итоге доступ к своему мегарынку, чтобы вырвать уступки, выгодные для экономики и коммунистической партии Китая. Американцы убедили себя в том, что это лишь вопрос времени, когда Китай станет ответственным участником мирового порядка, возглавляемого США. Тем временем при Цзян Цзэмине американцы инвестировали миллиарды долларов в китайскую экономику, передали ключевые технологии для ее модернизации и помогли обеспечить вступление Китая в ВТО.

К концу 1990-х годов внешней политике Цзяна удалось в значительной степени снять с себя пятно инцидента на Тяньаньмэнь, получить от США капитал и технологии для развития Китая и завоевать международную респектабельность. Пока они преследовали все эти цели, китайцы держали совет, принимали американскую опеку и делали вид, что приспосабливаются к новому мировому порядку, возглавляемому США. Когда китайская экономика начала набирать силу, китайцы начали сопротивляться. Этот отпор хорошо вписывался в новую стратегию партии, направленную на то, чтобы направить националистические чувства в нужное русло, чтобы укрепить свои полномочия как политической силы, которая лучше всего способна защитить суверенитет и достоинство Китая. Воспринимаемое как издевательство со стороны Америки во время противостояния США и Китая в Тайваньском проливе в 1996 году вызвало националистические чувства внутри Китая, и эти чувства поощрялись публикацией таких книг, как "Китай может сказать нет" (Zhongguo Keyi Shou Bu), в которых американцы обвинялись в самовлюбленности и делали все возможное, чтобы помешать подъему Китая. По имеющимся данным, книга была продана тиражом в два миллиона экземпляров. Эксперимент партии с национализмом как тактикой дипломатического давления начался 7 мая 1999 года, во время американской кампании бомбардировок Сербии в ходе косовского кризиса, когда американские дальние бомбардировщики B-2 с авиабазы Уайтмен в Миссури сбросили бомбы с GPS-наведением на посольство Китая в Белграде, убив трех репортеров агентства "Синьхуа". Американцы утверждали, что это была настоящая ошибка в наведении на цель из-за дефектов карт. Китайцы утверждали, что они были выбраны в качестве мишени намеренно. Партия использовала этот взрыв, чтобы устроить на улицах Пекина поддерживаемую государством акцию протеста против Америки. Тысячи китайских студентов пришли к американскому посольству (тогда оно располагалось на улице Сиушуйцзе, в двух шагах от индийского посольства), выкрикивая "кровь за кровь" и другие полные ненависти лозунги. По всему городу на стенах были развешаны плакаты с изображением президента Клинтона в виде дьявола с рогами. Они забросали посольство кирпичами, разбив большую часть стекла на его фасаде. Выходы были заблокированы для американских дипломатов, которых насильно удерживали внутри здания в течение нескольких дней. Народная вооруженная милиция, стоявшая на страже перед американским посольством, не предприняла практически никаких усилий, чтобы сдержать толпу. Не было сомнений, что эта ситуация пользуется поддержкой партии, ведь толпа собралась после того, как вице-президент Ху Цзиньтао выступил по национальному телевидению, назвав взрыв "преступным" и "варварским" и сравнив его с нападением на суверенную территорию Китая. Китай не стал дожидаться результатов расследования взрыва и не отвечал на телефонные звонки американского президента до истечения восьми дней после инцидента. Когда президент Клинтон, после первых безуспешных попыток связаться с президентом Цзян Цзэминем по горячей линии, принес импровизированные извинения по телевидению на асфальте аэропорта, направляясь на инспекцию наводнений в Оклахоме, один высокопоставленный китайский академик расценил это как "извините, что наступил вам на ногу в автобусе". Партия следовала аналогичной методике в апреле 2001 года, когда самолет наблюдения EP-3 ВМС США столкнулся с истребителем F-8 китайских ВВС НОАК над Южно-Китайским морем. Столкновение произошло, когда китайский истребитель бросил опасный вызов американскому самолету во время операции по обеспечению свободы навигации и пролета (FONOP) в Южно-Китайском море. Китайский самолет и пилот были потеряны в море. Китайский пилот вроде бы спровоцировал столкновение, но, по мнению китайского правительства, он был трагической жертвой, погибшей при мужественной защите суверенитета Китая от американской провокации. Официальная китайская версия вызвала волну националистического высокомерия среди китайской общественности. Когда возник неизбежный общественный резонанс, китайское правительство использовало его для извлечения выгоды из американцев. Так, когда поврежденный американский самолет совершил вынужденную посадку на китайском военном аэродроме на острове Хайнань, его экипаж оставался в руках китайцев в течение одиннадцати дней, пока американское правительство не принесло письменные извинения китайскому народу.

В обоих случаях китайцы использовали случайные инциденты для разжигания националистических чувств в народе и использовали последующий общественный резонанс для оказания давления на противоположную сторону, чтобы заставить ее уступить, и, что не менее важно, для укрепления националистического авторитета Коммунистической партии Китая. Как только демонстрации достигали своей цели с точки зрения партии, силы безопасности принимали меры по их прекращению. Такие действия служили демонстрации китайскому народу, что партия может противостоять запугиваниям со стороны иностранцев, и это помогало ей строить свой образ защитника достоинства и чести Китая после 1989 года. На протяжении многих лет эта тактика использовалась и против других стран с аналогичным эффектом. Почти в каждом случае Китай заявлял, что он является жертвой, и требовал извинений и возмещения ущерба. Затем партия заявляла, что искупила честь китайского народа. Официально спонсируемый национализм, таким образом, стал легитимизирующей силой для китайской коммунистической партии.

Вначале некоторые специалисты по Китаю склонялись к тому, что такое поведение является реакцией или ответом на провокацию со стороны других. Предполагалось, что яростный национализм в Китае был следствием стыда и унижения, которые он испытывал в результате обращения с ним Запада в течение "века унижений". Поэтому считалось, что со временем, по мере роста экономической и военной мощи страны, этот фактор будет уменьшаться в китайской внешней политике. Такие взгляды имеют тенденцию упускать из виду или преуменьшать значение внутриполитических факторов, лежащих в основе поведения Китая и его ультранационалистических действий. Как следствие, в этот период было слышно относительно меньше голосов, осуждающих китайцев за их попытки разжечь ультранационалистические настроения. Китайские эксперты быстро подхватили подобный нарратив. Потребовалось некоторое время, чтобы мейнстрим признал, что форма национализма, которую исповедовала Коммунистическая партия Китая, была не просто утвердительной, а агрессивной. Она определяла очень конкретных врагов, против которых сознательно возбуждала общественный гнев и мобилизовывала демонстрации. Это было неотъемлемой частью нового образа партии. Она использовала патриотизм (aiguo zhuyi) как инструмент для того, чтобы оставить у китайского населения постоянное ощущение осады извне и представить партию как единственного защитника, на которого они могут положиться.

Внешняя политика Китая в отношении остального западного мира во время президентства Цзян Цзэминя более или менее повторяла его политику в отношении Соединенных Штатов. Как и США, 27 июня 1989 года Европейский совет резко осудил так называемую резню на Тяньаньмэнь как "жестокие репрессии" и последовал примеру США, заморозив отношения и введя экономические ограничения. В результате торговый оборот упал с максимального уровня в 23,51 миллиарда долларов США в 1990 году до 11,6 миллиарда долларов США в следующем году. Однако вскоре европейцы узнали о секретных переговорах между США и Китаем по восстановлению отношений при президенте Джордже Буше, который дважды в 1989 году отправлял в Китай своего специального посланника, советника по национальной безопасности Брента Скоукрофта, и забеспокоились, что могут упустить коммерческие возможности. Китай манипулировал этими опасениями, чтобы вернуть себе расположение Европы. К концу 1994 года, за исключением эмбарго на поставки оружия, все остальные европейские ограничения, наложенные на Китай после инцидента 1989 года, были отменены. В 1995 году Европейский союз выпустил свой первый программный документ по Китаю, озаглавленный "Долгосрочная политика отношений между Китаем и Европой", центральным пунктом которого была политика "конструктивного взаимодействия". Для европейского бизнеса, переживавшего сложную перенастройку после окончания холодной войны, Китай быстро стал центром европейской коммерческой политики из-за своего большого рынка и дешевой рабочей силы. Проблема для европейских столиц заключалась в том, как утонченно подойти к вопросу прав человека, чтобы не выглядело так, будто они жертвуют правами человека ради интересов европейского бизнеса. Они утверждали, что, хотя права человека в Китае по-прежнему вызывают серьезную озабоченность, европейские цели будут лучше достигнуты на основе настойчивого общения с китайцами, а не карательных мер. Европейские правительства утверждали, что Китай предпринимает серьезные усилия по интеграции в мировой порядок и не должен испытывать давления, ему следует позволить адаптироваться в своем собственном темпе. Поэтому они проводили политику "конструктивного взаимодействия" с Китаем, что для них означало, что они не отказываются от прав человека, а просто ведут "молчаливый диалог" по этому вопросу. Через некоторое время даже этот так называемый молчаливый диалог был тихо передан Европейскому союзу, который не обладал реальной дипломатической силой, чтобы добиться изменений в поведении Китая. Национальные правительства в Европе тем временем полностью согласовывали свою политику в отношении Китая с национальными экономическими интересами.

Если европейский подход к правам человека в Китае казался лицемерным, особенно когда они оказывали давление на Индию в связи с предполагаемыми нарушениями прав человека в Джамму и Кашмире, то в Европе это, похоже, никого не волновало.

В обмен на то, что европейцы проявили "понимание" и согласились с китайской политической системой, Китай открыл свои рынки для европейских товаров и инвестиций. С 1994 по 2002 год объем торговли увеличился почти в три раза - с 31,52 млрд до 86,75 млрд долларов США, а объем прямых иностранных инвестиций всего за четыре года (1998-2002) достиг 20,9 млрд долларов США. Лидером стала Германия. Немцы все еще справлялись с экономическими издержками воссоединения, и их экономика стала зависеть от внешней торговли. Череда немецких канцлеров - Гельмут Коль, Герхард Шредер и Ангела Меркель - открыли дверь для ведения бизнеса с Китаем и выбросили ключ. Опираясь на богатство и авторитет федерального правительства, немецкие компании, возглавляемые ведущими автомобильными концернами и концернами по производству строительного оборудования, с готовностью двинулись в Китай, чтобы воспользоваться потенциально огромными возможностями для бизнеса. В начале 1990-х годов глава концерна Volkswagen Фердинанд Пих громогласно заявил, что "мы пересадим китайцев с велосипедов". Volkswagen, Bayer, BASF и mittelstand - немецкие малые и средние предприятия, которые были скрытыми чемпионами, - сделали длинную ставку на Китай, заработав миллиарды для немецкой экономики. Научные учреждения премиум-класса, такие как Институт Макса Планка и Фраунгофер, открыли свои двери для китайских научно-исследовательских институтов, предоставив им доступ к самым современным научным и техническим знаниям. Политика Германии была похожа на обмен технологий на рынки. Канцлер Шредер (1998-2005 гг.) утверждал, что такой подход изменит Китай - стратегия, которую он назвал "изменения через торговлю" (Wandel durch Handel). Его министр иностранных дел Ф. В. Штайнмайер придумал фразу "сообщество ответственности" (verantwortungsgemeinshchaft) для описания связей между Китаем и ЕС, предполагая, что более тесные отношения с ЕС могут сделать Китай более ответственным членом мирового сообщества. Возможно, немцы считали, что их успешный опыт Ostpolitik (изменения через сближение) с Советским Союзом может быть перенесен на отношения с Китаем. Такой оптимизм по поводу того, что Китай станет единомышленником и членом международного сообщества с общими ценностями, что канцлер Германии Шредер, как полагают, рассматривал возможность продажи китайцам построенного компанией Siemens плутониевого завода под Франкфуртом, в то время как немцы были заняты проповедью о грехах распространения ядерного оружия в Индии. А вишенкой на торте для китайцев стали упорные усилия немцев и французов в конце 1990-х годов, направленные на то, чтобы умолять американцев отменить эмбарго на поставки оружия в течение нескольких лет после инцидента на Тяньаньмэнь (американцы не согласились).

Европейская политика Китая основывалась на трехсторонней стратегии. Во-первых, они воспользовались несоответствием между собственной централизованной экономикой и открытыми экономиками Запада, чтобы полностью использовать возможности европейских рынков, одновременно защищая свой рынок промышленной политикой и ограничением доступа. Все это время они продолжали обещать либерализацию рынка в неопределенное время, чтобы европейцы не теряли надежды. В результате ЕС предоставил Китаю значительный доступ и преимущества, обеспечив при этом слишком мало и слишком поздно. Во-вторых, китайцы ловко направляли давление Европы по таким вопросам, как права человека, в диалог по правам человека с Европейским союзом в 1996 году, а также в диалог по верховенству права с немцами в 1998 году. Это позволило китайцам продолжать делать вид, что они взаимодействуют с Западом по вопросам прав человека через институциональные структуры, но на самом деле превратило их в "безрезультатные говорильни". В-третьих, китайцы научились использовать разногласия внутри западного мира и заставили их конкурировать между собой за китайские услуги. Китайцы обещали купить самолеты Airbus перед визитом французского президента или немецкие автомобили перед поездкой китайского лидера в Германию в таких больших количествах, что европейский и американский бизнес начал оказывать давление на свои правительства, чтобы те приняли необоснованные или чрезмерные требования Китая, просто чтобы позволить влиятельным компаниям вскочить на подножку. Если какое-либо европейское государство переступало черту, как это сделала Франция в 2008 году, когда принимала Далай-ламу, следовало быстрое возмездие. Китай наказывал провинившиеся европейские государства там, где это вредило им больше всего - в бизнесе и на саммитах. В данном конкретном случае китайцы отменили ежегодный саммит Китай-ЕС и наказали все европейские государства за проступок одного, чтобы усилить внутреннее давление на провинившееся европейское государство и дать понять остальным: если они не сдержат провинившегося европейского члена, последствия понесет весь ЕС.

Китайцы также ловко пытались вбить клин между американцами и их европейскими партнерами, публично поддерживая Европейский проект (европейскую интеграцию). Китай увидел в этом легкий способ сыграть на самолюбии европейцев. Китайцы объявили европейцев "главной силой в мире" и с 1998 года начали проводить с ними ежегодные саммиты. В сентябре 2005 года они объявили о стратегическом партнерстве с ЕС. Европейцы также были в восторге, когда Народный банк Китая согласился диверсифицировать свои валютные резервы за счет увеличения доли евро, не понимая, что в интересах Китая превратить европейцев в отдельный и независимый полюс в мировом порядке, возглавляемом американцами. Разногласия между американцами и европейцами по поводу вторжения в Ирак в 2003 году также были использованы Китаем для их разделения. Только в 2009 году европейцы поняли, что ими манипулируют. К тому времени китайцы получили доступ к самым сложным европейским технологиям и создали огромную конкуренцию в тех видах бизнеса, в которых европейцы были хороши. Один из немецких чиновников сокрушался, что китайцы "покупают основу немецкого инновационного потенциала". Дефицит европейской торговли вырос с 55 млрд евро в 2002 году до 169 млрд евро к 2009 году. Вопросы доступа на рынки, искусственного поддержания низкого курса юаня и нарушения прав интеллектуальной собственности стали регулярно всплывать в диалогах между Китаем и ЕС. Помогая Китаю вступить в ВТО, они обнаружили, что теперь у них меньше рычагов воздействия на Китай, чтобы заставить его решить их проблемы. По мере того как европейская экономика становилась все более зависимой от Китая, он использовал экономические санкции, чтобы наказать европейцев, которые пересекали "красные линии", установленные Китаем. Через два десятилетия после того, как европейцы ввели санкции против Китая, китайцы начали использовать их в качестве инструмента против своих бывших "мучителей". К тому времени, когда Запад понял, что его разыгрывают, Китаю удалось завоевать международное дипломатическое пространство, получить доступ к иностранным фондам и западным технологиям. Именно успех их стратегии в отношениях с Западом позволил Китаю утроить свою экономику в период с 2000 года (1,8 трлн долл.) по 2010 год (6,09 трлн долл.) и обогнать Японию в качестве второй по величине экономики мира. Это следует расценивать как стратегический внешнеполитический успех Коммунистической партии Китая.

Взаимодействуя с Западом, китайцы одновременно переживали распад Советского Союза и с большим пониманием относились к американским попыткам приобщить новую Российскую Федерацию к западному порядку. Каждый китайский лидер говорил об этой проблеме, и уроки, извлеченные из распада СССР в 1991 году, продолжают определять внутреннюю и внешнюю политику вплоть до наших дней. Распад Советского Союза устранил непосредственную угрозу для Китая, но в период после окончания холодной войны Россия также была нужна Китаю в качестве противовеса американской гегемонии. Он не мог допустить полного распада России. Поэтому в марте 1990 года Дэн Сяопин заявил, что Китай и Советский Союз должны оставаться независимыми полюсами в новом мировом порядке, и его преемник Цзян Цзэминь начали налаживать контакты с Борисом Ельциным. Новые китайско-российские отношения поначалу были скорее браком по расчету, поскольку президент Ельцин смотрел в сторону Запада. Несмотря на это, Китай тихо урегулировал границу с Россией - соглашение о границе было окончательно ратифицировано в 2005 году, и демилитаризировал ее - обе стороны отвели свои войска на сто миль от границы и сократили тяжелые вооружения в 1996 году), чтобы нейтрализовать любую угрозу с севера и минимизировать возможность того, что американцы кооптируют Ельцина в "сдерживание" Китая. В конце 1990-х годов была достигнута и вторая важнейшая цель по отношению к России - китайцы получили прямой доступ к сложным российским оружейным платформам и технологиям после того, как Запад ввел эмбарго на экспорт оружия после инцидента на Тяньаньмэнь. Наконец, российская поддержка китайских интересов в Центральной Азии - регионе, представляющемся Китаю уязвимым с точки зрения его неспокойного исламского населения на северо-западных территориях (Синьцзян-Уйгурский автономный район) и возможности американского и натовского военного присутствия в сопредельных с Китаем центральноазиатских районах, - обеспечила им определенный комфорт и безопасность. По всем этим причинам китайцы продолжали поддерживать отношения с русскими, несмотря на твердую ориентацию Бориса Ельцина на Запад.

Китайцы держали это постоянное ускорение дипломатической деятельности с Москвой в основном под прицелом. Например, в 1996 году, когда обе стороны объявили о "стратегическом партнерстве в области сотрудничества", китайцы старались не представлять его как союз в области безопасности. Россия для них была частью более масштабной и долгосрочной стратегии взаимодействия с Соединенными Штатами. Поэтому они держали отношения с Россией вне поля зрения общественности. Только после того, как их ключевые цели в отношении США были достигнуты - в сентябре 2000 года Конгресс проголосовал за нормализацию торговых отношений с Китаем, а 10 октября 2000 года президент Клинтон подписал Закон об американо-китайских отношениях 2000 года, - китайцы окончательно закрепили свое стратегическое партнерство с Россией, заключив в июле 2001 года двадцатилетний Договор о добрососедстве, дружбе и сотрудничестве. В первом десятилетии XXI века новые лидеры Китая и России, президенты Ху Цзиньтао и Владимир Путин, развивали вышеупомянутый договор и неуклонно расширяли его новыми обязательствами, которые охватывали весь спектр связей - совместные военные учения, значительное расширение торговли, энергетическое партнерство и углубляющееся сближение взглядов на форму международного порядка в этом веке. Группа американских экспертов охарактеризовала эти отношения как тяготеющие от тактического приспособления к стратегически ценным, с точки зрения Китая.

Тринадцатилетнее руководство Цзяна Китайской Народной Республикой подошло к концу в начале 2003 года. К моменту его ухода с поста президента Китай полностью нормализовал отношения с Западом, восстановил связи с Россией, Индией, Вьетнамом и Японией и начал расширять свое дипломатическое влияние в Африке и Латинской Америке. Известный китаевед Эван Медейрос из США подвел итог китайской внешней политике при Цзян Цзэмине: она проводилась через три линзы. Во-первых, Китай представлял свои притязания и попытки стать великой державой как законные, поскольку они были основаны на истории. Во-вторых, Китай выставил себя жертвой чужой жадности и эксплуатации, и поэтому все его действия были представлены как разумная реакция на посягательства на его достоинство, суверенитет и территориальную целостность. В-третьих, Китай успешно убедил большую часть мира в том, что он не будет заниматься экспансионизмом или гегемонизмом, и тем самым заслужил мировое доверие. Это позволило Китаю в течение двух десятилетий, с 1995 по 2015 год, избегать конфронтации, лишая американцев возможности "сдерживать" их, и маскировать свою агрессию и напористость под защитный механизм реагирования, пока в 2015 году перчатки не были окончательно сняты.

Когда в марте 2003 года Ху Цзиньтао занял пост президента Китая, настало время для более решительного выхода на мировую арену. Китай, который Ху Цзиньтао унаследовал от Цзяна, был процветающим и влиятельным в мире. Травма Тяньаньмэнь осталась позади, и власть внутри Китая была передана так, как того хотела партия. Стратегический курс Дэнга "спрятаться и скрываться" все еще оставался официальным ориентиром внешней политики Китая, но уже начались тонкие сдвиги, и Ху помогал этому процессу. Двойные цели - экономическая модернизация и уменьшение американской способности "сдерживать" Китай, - которые Дэн и Цзян преследовали с 1989 года, оставались неизменными. Но Ху добавил третью цель - адаптировать Китай и остальной мир к новой роли Китая как крупной державы. Это был переходный этап в китайской внешней политике - от пассивного созерцания при Цзян Цзэмине к активному формированию мировых событий при Си Цзиньпине. Ху Цзиньтао понимал, что Китай все еще не может позволить себе бросить прямой вызов американцам, пока у него не будет мощной экономики и сильных вооруженных сил. Он понимал, что на это может уйти еще несколько лет. Пока же Китаю необходимо продолжать укреплять себя любыми способами, но это чревато тем, что соседи поднимут против него тревогу. Поэтому задача Ху заключалась в том, чтобы попытаться "снять угрозу с быстрого роста Китая", убедив международное сообщество в том, что оно выиграет от подъема Китая.

Чжэн Бицзянь, один из ближайших советников Ху Цзиньтао, в 2003 году придумал новый лозунг для описания новой роли Китая в мире. Он назвал его "мирным подъемом" (heping jueqi). Эта идея оправдывала возвышение Китая, заверяя остальной мир в том, что оно будет мирным и что Китай не стремится к гегемонии. Чжэн Бицзянь обнародовал свою идею на ежегодном форуме Бо'Ао в октябре 2003 года. (Китай проводит ежегодную экономическую конференцию на Хайнане по образцу Всемирного экономического форума в Давосе). Идея "мирного подъема" получила поддержку, когда премьер Вэнь Цзябао упомянул о ней в своей речи в Гарвардском университете в декабре 2003 года. Однако к середине 2004 года эта фраза исчезла из публичного дискурса. На смену ей пришла фраза "мирное развитие". Китайские эксперты утверждали, что это всего лишь изменение стиля, а не сути, и что дело просто в поиске подходящей терминологии. Однако на самом деле все было гораздо сложнее. Китай, что нехарактерно, раскрыл свои истинные намерения. Его обман был разоблачен на короткое время. Агрессивный национализм, который он начал демонстрировать в регионе с конца 1990-х годов, начал вызывать беспокойство. Нарратив "китайской угрозы" набирал силу. В таких обстоятельствах впечатление, которое новая фразеология стремилась создать о восходящем Китае, грозило опрокинуть телегу с яблоками, прежде чем экономический и военный потенциал Китая достиг соответствующего уровня развития, чтобы противостоять американскому давлению. Поэтому китайские лидеры быстро отказались от этого небольшого эксперимента и вернулись к золотому стандарту Дэнга - "спрятаться и скрываться" - на некоторое время. Два года спустя, на Центральной конференции по вопросам внешней политики в августе 2006 года, в лексикон китайской внешней политики была введена новая идея "гармоничного мира". Эта идея имела нотки мира и всеобщего братства; она приглушала элемент вызова и вместо этого представляла Китай как ответственную державу, которая поднимается по лестнице международной системы в гармонии с другими. Она, казалось, давала гарантии, но не прописывала их конкретно; она отвлекала внимание от военной модернизации Китая и особенно от его военно-морской экспансии; она убаюкивала Запад, заставляя думать, что Китай впишется в существующий мировой порядок; и, что самое важное, она позволяла китайцам играть роль ответственной, конструктивной и добродетельной крупной державы в противовес "уродливому американцу". Короче говоря, китайские лидеры смогли поддерживать отношения с США на ровном киле, чтобы создать стабильную международную обстановку для экономического взлета Китая, не ослабляя при этом бдительности в отношении американцев, которых они с самого начала воспринимали как экзистенциальную угрозу. Цзян Цзэминь и его преемник Ху Цзиньтао, по сути, выиграли время, пока Китай формировал новый организационный принцип своей внешней политики, заменивший внешнюю политику Дэн Сяопина - "держаться в тени и выжидать время" (tao guang yang hui). Таким образом, только после начала мирового финансового кризиса, когда Китай почувствовал, что Запад потерпел неудачу, этот ключевой принцип в отношениях между Китаем и Западом был отменен, и Китай перешел от политики пассивного приспособления к активному формированию региональной и глобальной среды в соответствии со своими предпочтениями и интересами. К тому времени экономическая мощь, военная сила и дипломатическое влияние Китая значительно возросли. Это позволило Си Цзиньпину, его преемнику, выработать принципиально иное направление китайской внешней политики в соответствии с новым организационным принципом - "стремление к достижениям" (фэнфа ювэй).

Глава 4. Ухаживать за остальными

В то время как западный мир в течение двух десятилетий после 1990 года занимался торговлей и бизнесом, взаимовыгодным для обеих сторон, развивающийся мир также обращался к Китаю за экономическими выгодами - торговлей, финансами и опытом. Изначально Китай был заинтересован в приоритетном развитии отношений с Западом, но к концу 1990-х годов сочетание внутренних и международных обстоятельств поставило Китай на путь быстрого развития отношений с остальным миром. Поэтому, когда к середине 2000-х годов политика и действия Китая стали более жесткими и напористыми и вызвали обеспокоенность в Вашингтоне и западных столицах, в остальном мире стремительный рост Китая не воспринимался подобным образом, а его отпор Западу даже приветствовался в других частях света. Почему растущая мощь Китая не вызвала беспокойства среди его соседей и в Индо-Тихоокеанском регионе? Как возникло это расхождение во взглядах на Китай даже в тех географических регионах и странах, которые поддерживают Запад или считаются важными для американских и западных интересов?

В конце холодной войны Соединенные Штаты были доминирующей державой в западной части Тихого океана. Ассоциация государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН) рассматривала их как гаранта региональной безопасности и экономического благополучия. Присутствие Китая было весьма незначительным и все еще относительно новым. Поддержка Китаем местных коммунистических повстанцев в Индонезии, Малайзии, на Филиппинах и в Таиланде в 1950-1960-х годах, а также его недавние действия в Южно-Китайском море не были забыты. Тем не менее, спустя всего два десятилетия Китай сравнялся с американским влиянием в этом регионе, что привело к тому, что в 2006 году в докладе Исследовательской службы Конгресса США (CRS) было отмечено, что "немногие крупные международные отношения изменились так сильно и так быстро в последние годы... превратившись из отношений подозрительности и страха, вызванных сначала идеологией, а затем в основном продолжающимися территориальными спорами, в отношения растущего сотрудничества и взаимодействия". Что же произошло, чтобы так быстро изменить баланс? Было ли это полностью заслугой искусной китайской дипломатии, или действия США также сыграли свою роль?

На протяжении всей холодной войны у американцев была сильная и эффективная сеть союзников в Юго-Восточной Азии. После того как Советский Союз был повержен, эти альянсы стали излишними. Многие американцы сомневались в необходимости высоких военных обязательств в Юго-Восточной Азии и считали, что АСЕАН должна нести большую финансовую ответственность за сохранение американского присутствия. Приоритеты Америки постепенно смещались на север, к китайскому рынку, открывшемуся после 1990 года. С точки зрения Америки, открытие Китая не только снизило геостратегическую значимость Юго-Восточной Азии, но, что еще более удивительно, администрация Клинтона также начала обращать внимание на состояние демократии и прав человека в регионе. Правительства и элиты стран АСЕАН почувствовали себя уязвимыми и начали выступать с новыми региональными инициативами, такими как Региональный форум АСЕАН (АРФ), чтобы укрепить чувство региональной безопасности. В это время происходили изменения и в подходе Китая к Юго-Восточной Азии. По политическим и экономическим причинам в Пекине произошла стратегическая переоценка. Китай заявил, что у него нет политических интересов в Юго-Восточной Азии - другими словами, он не будет поддерживать коммунистические партии или движения в странах АСЕАН - и заявил, что будет придерживаться подхода "доброго соседа". Этому процессу способствовал резкий рост торговли между Китаем и АСЕАН в середине 1990-х годов.

Реальный сдвиг в региональном балансе сил начался с события "черный лебедь" в 1998 году, эвфемистически известного в Восточной Азии как "азиатский грипп" (азиатский финансовый кризис). Девальвация валют и последовавший за ней отток капитала из региона в 1997 и 1998 годах ослабили и дестабилизировали экономику стран АСЕАН. В течение нескольких дней индонезийская рупия, тайский бат и малайзийский ринггит потеряли более половины своей стоимости. Правительства стран Юго-Восточной Азии обратились за помощью к Западу через контролируемый Западом Международный валютный фонд (МВФ). Условия МВФ по оказанию помощи были жесткими и считались не просто навязчивыми, но даже нечувствительными. Премьер-министр Малайзии Махатхир Мохаммед стал символом регионального неповиновения после того, как отверг условия МВФ по спасению страны. Несмотря на тяжесть экономического кризиса в ряде стран, которые считали себя союзниками и партнерами Америки, США, казалось, не желали им помогать. Китай воспользовался этой возможностью. Он сделал три вещи, которые, по сути, отвечали его собственным экономическим интересам, но преподносились странам Юго-Восточной Азии как важные "уступки", на которые Китай идет, чтобы помочь АСЕАН. Во-первых, Китай обязался не девальвировать свою валюту (юань), чтобы товары АСЕАН оставались конкурентоспособными; во-вторых, он предложил финансовую помощь Таиланду и Индонезии без каких-либо условий; и в-третьих, он перешел в дипломатическое наступление, чтобы убедить весь регион в том, что Китай оказывает положительное влияние и является стабилизирующей региональной силой. Воспользовавшись безразличием американцев к экономическим трудностям в Юго-Восточной Азии, Китай быстро смог переломить сложившееся в регионе негативное отношение к нему.

Китай еще больше укрепил свои позиции, когда экономика стран АСЕАН начала восстанавливаться, предложив им краткосрочные промежуточные кредиты и долгосрочную поддержку рынка в виде соглашения о свободной торговле между АСЕАН и Китаем в 2002 году. В ноябре 2004 года было заключено соглашение о торговле товарами с АСЕАН в целом, открыв китайские рынки для продукции АСЕАН по сниженным тарифам и позволив китайским инвестициям поступать в Юго-Восточную Азию. (Это также было время, когда Япония, казалось, уходила в сторону.) Она не поднимала вопросы труда и прав человека в качестве условий для получения экономической помощи. Действия Китая в этот период были описаны как основанные на "коммунитарных требованиях порядка над индивидуальными предпочтениями свободы". В результате к началу XXI века беспокойство АСЕАН по поводу политико-безопасного доминирования Китая в регионе сошло на нет, и Китай занял место водителя среди региональных экономик. Политика Китая также имела стратегический смысл. Послание региону заключалось в том, что Китай прикрывает АСЕАН, в то время как Запад от него отвернулся. Осознавая, что наличие морских споров может омрачить тщательно культивируемый благожелательный имидж Китая, он также сделал тактическое предложение обсудить Южно-Китайское море на многостороннем форуме (чему Китай до сих пор сопротивлялся). По сути, такое предложение было равносильно открытию "говорильни", подобно тому, как это было сделано с европейцами по правам человека, чтобы отвлечь внимание от проблемы. В то время, когда американцы должны были возобновить сотрудничество с АСЕАН, они были заняты "войной с терроризмом" и вторжением в Ирак. Именно в эти критические годы (2001-05), когда Америка, казалось, отсутствовала в Юго-Восточной Азии, Китай быстро установил необходимое политическое доверие с региональными правительствами и подкрепил его экономической помощью. Генеральный секретарь АСЕАН Родольфо Северино-младший язвительно заявил тогда, что "Китай действительно выходит из этого (кризиса) с хорошим запахом".

Последствия американского пренебрежения к Юго-Восточной Азии стали очевидны только после 2005 года. Согласно одному из американских исследований (Исследовательская служба Конгресса США), всего за пять лет импорт Китая из стран АСЕАН вырос на 240 процентов - с 22,09 миллиарда долларов США в 2000 году до 75,01 миллиарда долларов США в 2005 году. За тот же период импорт США из АСЕАН вырос всего на 12,5 %. Экспорт Китая в АСЕАН за тот же пятилетний период вырос на 220 процентов и составил 55,46 миллиарда долларов, обогнав экспорт США, который вырос всего на 4,7 процента и достиг 44,37 миллиарда долларов. Хотя в 2005 году Америка по-прежнему оставалась крупнейшим инвестором, представления АСЕАН об Америке и Китае уже кардинально менялись. Такие предупреждающие сигналы, как доклад CRS в 2006 году, не получили должного внимания в Вашингтоне. К тому времени, когда американцы осознали происходящее и объявили о своем "повороте в Азию" в 2011 году, было уже, возможно, слишком поздно. Приписывать эту замечательную трансформацию исключительно китайской дипломатии, возможно, не совсем верно. Хотя Китай воспользовался возможностью и быстро разработал политику, отвечающую требованиям правительств стран АСЕАН, именно Америка дала ему возможность сделать это. Америка продолжала рассматривать Юго-Восточную Азию в основном с точки зрения безопасности. Они не поняли, что после окончания холодной войны страны АСЕАН больше не нуждались в усиленном американском присутствии в сфере безопасности, а нуждались в экономической помощи, чтобы удовлетворить социально-экономические ожидания населения и сохранить легитимность. Не переориентировав свою политику на Юго-Восточную Азию, Америка уступила позиции, так как после распада Советского Союза этот регион опускался все ниже и ниже в американских приоритетах. Китайцы поняли новую ситуацию и сделали торговлю и экономику главными платформами, на которых строятся отношения с Юго-Восточной Азией после холодной войны.

Еще одним регионом, который привлек Китай, стала Центральная Азия. Уход России из этого региона после окончания холодной войны поставил перед Китаем проблему сохранения суверенитета и территориальной целостности. Теперь Китаю приходилось бороться с множеством слабых национальных государств на северо-западной периферии, рядом с которой было сосредоточено мусульманское население Китая. После падения правительства Наджибуллы в Афганистане в 1992 году Китай опасался, что исламская радикализация в Афганистане может перекинуться на Синьцзян-Уйгурский автономный район. Китай должен был разработать такую политику в Центральной Азии, которая обеспечивала бы его интересы безопасности и в то же время учитывала, что Российская Федерация по-прежнему считала себя властелином региона. Он применил двухсторонний подход. На двусторонней основе Китай добивался окончательного урегулирования давно оспариваемых границ с новыми независимыми республиками Центральной Азии и укреплял доверие, чтобы заручиться активным сотрудничеством государств - преемников Советского Союза для поддержания стабильности на периферии Китая. 5 На многосторонней основе он был инициатором создания Шанхайской организации сотрудничества (ШОС) в 1996 году. Россия была привлечена для того, чтобы развеять сомнения в том, что Китай расширяет свое влияние за счет России. Целью ШОС было упредить американское влияние в этом регионе после распада Советского Союза. Беспокойство Китая (и России) по этому поводу усилилось после того, как американцы установили постоянное присутствие в Афганистане в 2001 году. Китайцы рассматривали американцев как внешнюю силу в регионе, которая может открыть новый фронт в деле "сдерживания" Китая. Поэтому политика безопасности Китая в Центральной Азии после 11 сентября удвоила свои усилия по ограничению распространения американского влияния. При президенте Ху Цзиньтао набирала обороты ШОС (предложения о включении в нее Ирана, Индии и Пакистана были направлены именно в этом направлении). К началу 2000-х годов в игру вступили и другие важные факторы, в частности торговля и энергетика. С точки зрения торговли, Китай был заинтересован в транзите товаров в Европу и на Ближний Восток через этот регион. Для достижения этой цели он открыл автомобильные и железнодорожные транспортные сети между Синьцзяном и республиками Центральной Азии, финансировал развитие инфраструктуры и т. д. Другим объектом китайского интереса стала энергетика, и Актюбинское и Узеньское нефтяные месторождения Казахстана стали основными целями для приобретения, за которым последовало строительство трансграничных трубопроводов. Таким образом, китайцы активно обхаживали режимы в Центральной Азии, предоставляя им финансирование и политическую поддержку. К 2012 году Китай установил прочные транзитные, энергетические связи и связи в области безопасности с несколькими ЦАР.

Выйдя за пределы своей непосредственной периферии, китайцы начали осваивать и более отдаленные уголки мира, особенно Африку - континент с населением более миллиарда человек, изобилующий природными ресурсами. Европейские правительства и западные корпорации доминировали на этом континенте в течение двух столетий, пока в конце 1990-х годов китайцы не начали решительное продвижение в эту область. Можно услышать две конкурирующие версии о присутствии Китая в Африке. Западная придерживается мнения, что африканская политика Китая - это заранее продуманный и направляемый государством грандиозный план по контролю над энергетическими и минеральными ресурсами Африки с использованием нечестных методов ведения бизнеса. Китайцы предпочитают считать, что их присутствие в Африке - это просто внешнее воплощение их стремления модернизировать отсталую и доиндустриальную экономику. 6 Это правда, Китай нуждался в постоянных поставках сырья для своей модернизации, и они могли прийти только из Африки. Вопрос в том, было ли "добывающее" поведение Китая сродни неоколониализму.

До 1990 года политика Китая в отношении Африки была идеологически мотивированной. Политическая, дипломатическая и иногда финансовая поддержка оказывалась африканским освободительным движениям, революционным группам и борцам за свободу. Наиболее ощутимым вкладом Китая были поставки оружия (по одним данным, до 1989 года Китай продал оружия на 147 миллионов долларов США) и железная дорога Танзания-Замбия протяженностью 1 860 километров. Китай работал над налаживанием связей с Африкой со времен Афро-Азиатской конференции в Бандунге в 1955 году, и это пригодилось после инцидента на Тяньаньмэнь, когда Китай был освистан Западом, а африканцы пришли на помощь Китаю на международных форумах. Политическая цель лишить Тайвань дипломатического пространства в Африке также набрала обороты после 1990 года. Но по-настоящему активная деятельность в Африке началась только после 2000 года. Он начался с поиска Китаем источников энергии.

До 1993 года Китай был нетто-экспортером нефти. К началу 1990-х годов из-за стагнации добычи на китайских наземных месторождениях, в частности в Дацине, возникла необходимость в обеспечении импорта энергоносителей. Наиболее очевидным источником был Ближний Восток. Но в свете войны в Персидском заливе и доминирования в этом регионе американцев государственным китайским нефтяным компаниям имело смысл диверсифицировать поставки. Промышленный рост Китая, который только начался в середине 1990-х годов, также заставил государственные компании включиться в охоту за сырьем и другими ресурсами. Эти в основном экономические причины заставили китайское государство поощрять SOE к выходу за пределы Китая - новая политика "выхода за пределы" (zou chu qu). На тот момент у большинства китайских корпораций (в подавляющем большинстве - SOE) не было опыта ведения международного бизнеса, но они были голодны и брали любые ресурсы, за которые могли ухватиться. Один китайский писатель описал это как тактику "бей и промахивайся". Китайское государство поддерживало эти усилия. Это привело к авантюрным и рискованным инвестициям китайских корпораций и даже китайского государства в неспокойные регионы Африки. Классическим примером является Ангола, бывшая португальская колония на западном побережье Африки, которая в 1975 году погрузилась в гражданскую войну, настолько разрушительную, что мало кто решался вести там бизнес, несмотря на огромные запасы нефти и полезных ископаемых. Окончание гражданской войны в 2002 году совпало с началом новой китайской политики "цзоу чу цю". В 2004 году Китай предложил Анголе кредит в размере 2 миллиардов долларов США под залог нефти, а через год предоставил еще 1 миллиард долларов. Эта кредитная линия была использована Китайской нефтяной и химической корпорацией, или SINOPEC, одним из крупнейших в мире нефтеперерабатывающих, газовых и нефтехимических конгломератов, для приобретения долей в трех ангольских нефтяных блоках, а также была использована китайскими компаниями для строительства важнейших объектов инфраструктуры, включая 1300-километровую железную дорогу из порта Бенгуэла во внутренние районы страны. В 2006 году премьер Госсовета КНР Вэнь Цзябао предложил еще 2 миллиарда долларов США в качестве экономической помощи. Инвестиции были сопряжены с высоким политическим риском, но Китай остался в выигрыше. Подобное рискованное коммерческое поведение, поддерживаемое китайским государством, повторялось по всей Африке, от Судана до Габона, и к 2005 году Китай закупил около 38,5 млн метрических тонн сырой нефти только из африканских месторождений.

Китай хочет, чтобы мир считал, что его деятельность в Африке продиктована исключительно экономическими соображениями и является следствием его взаимозависимости и интеграции в мировую экономику. Однако в основе африканской политики Китая лежали и стратегические факторы. Китайская коммунистическая партия, особенно после 2004 года, считала, что Запад может нарушить поставки стратегических ресурсов, включая нефть и газ, чтобы остановить подъем Китая, и стремилась обезопасить цепочки поставок ресурсов в той мере, в какой это возможно. Поскольку и государственные предприятия, и банки, финансировавшие их бизнес за рубежом, находились под полным контролем партии, новая политика позволяла им свободно вести дела с африканскими странами с сомнительным финансовым положением, такими как Ангола, Габон или Судан, даже если это было финансово невыгодно или сомнительно с точки зрения устойчивости. Именно китайское государство разработало дипломатическо-политический нарратив, поддерживающий китайские компании в Африке.

Тайвань также был одним из факторов африканского охвата Китая. Несмотря на то что в 1990-е годы число стран, признавших Тайвань в качестве законного правительства, неуклонно сокращалось, значительное число правительств на африканском континенте все еще поддерживали с ним связи. Китай рассматривал свою экономическую деятельность в Африке как служащую цели отрыва этих стран от Тайваня. Китай использовал "дипломатию грантов и займов" в Африке, чтобы конкурировать с "дипломатией доллара" Тайваня. Африка стала полем битвы за то, какое правительство представляет настоящий Китай. В 1998 году Китай получил большой "приз". Южная Африка сменила дипломатическое признание Тайваня на Китайскую Народную Республику. Это привело к тому, что другие малые африканские государства также перешли на сторону Китая, и как только костяшки домино начали падать в сторону Пекина, он быстро воспользовался этим событием и создал Форум китайско-африканского сотрудничества (FOCAC) в октябре 2000 года для построения своей континентальной африканской стратегии. Руководство Африки систематически привлекалось к сотрудничеству. Китайские лидеры взяли за правило регулярно посещать африканский континент каждый год, в то время как лидеры других стран редко приезжали туда. Китай предлагал значительные кредиты, многие из которых носили коммерческий характер, без каких-либо условий и, в частности, без навязывания политических условий или требований соответствовать западным стандартам. Запад утверждал, что финансовая поддержка Китая в неспокойных регионах Африки способствует поддержке тиранических режимов. Китай утверждал, что его присутствие в Африке - это сила, способствующая переменам после десятилетий экономической эксплуатации со стороны Запада и вековой нищеты. В начале этого века для многих африканцев это выглядело именно так. В январе 2006 года Госсовет опубликовал "белую книгу" по Африке, а позднее в том же году, на третьей встрече FOCAC в ноябре 2006 года, объявил о стратегическом партнерстве с Африкой. Председатель Ху Цзиньтао также объявил о создании Фонда развития Китая и Африки в размере 5 миллиардов долларов США. Результатом стало масштабное расширение присутствия Китая на континенте. Торговля Америки с Африкой выросла с 39 миллиардов долларов США в 2000 году до 113 миллиардов долларов США к 2012 году; за тот же период торговля Китая с Африкой выросла с 10 миллиардов долларов США до 180 миллиардов долларов США. То же самое можно сказать и о продажах оружия в Африку. Китай сосредоточился на торговле стрелковым оружием по низким ценам; к 2011 году Китай контролировал 25 % этого рынка. По данным Стокгольмского международного института исследования проблем мира (SIPRI), с 2002 по 2010 год Китай поставил в Африку оружия на сумму более 2,5 миллиарда долларов. Можно с уверенностью сказать, что к моменту наступления мирового финансового кризиса Китай был заметен в каждой африканской стране и рассматривался как реальная альтернатива или вариант западному капиталу и технологиям.

Продвижение Китая в Африку не было уклончивым. Остальной мир не обязательно рассматривал деятельность Китая в Африке как вредную для глобального порядка, но только гораздо позже. Да и методы Китая не сильно отличались от тех, что были приняты европейцами ранее. Например, предложение Китаем Анголе или Судану сделки "кредит в обмен на ресурсы" также не было исключительно китайской деятельностью, поскольку Запад тоже практиковал подобное. Там, где риск или политическая нестабильность удерживали западные компании от вливания средств, китайцы вступали в игру. До тех пор пока деятельность Китая не затрагивала напрямую коммерческие интересы Запада в Африке, западные правительства, казалось, благосклонно относились к этому, предоставляя Китаю преимущество сомнения. Китай в полной мере воспользовался этим. Он забирал огромные ресурсы в виде долгосрочных соглашений или прямых покупок. Только после того, как Китай поднялся в 2012 году, Запад начал говорить об исключительности Китая в Африке и обвинять его в корысти и неискренности.

Если Китай искал ресурсы в Африке, то после 2000 года, когда он стал крупным импортером энергоносителей (30 процентов энергии), ему все больше требовалась ближневосточная нефть. Все началось с визита президента Цзян Цзэминя в Саудовскую Аравию в 1999 году и создания "стратегического нефтяного партнерства". Внутренние экономические потребности, возможно, изначально побуждали китайские компании "выходить" за энергоресурсами, но чувство зависимости от международных игроков (в основном западных) и, следовательно, ощущение, что они становятся заложниками их геостратегических игр, дали китайским лидерам четкое обоснование и заинтересованность в разработке энергетической политики во второй срок правления Ху Цзиньтао, которая была обусловлена скорее стратегическими интересами, чем потребностями рынка. Американская интервенция в Ирак в 2003 году, которая, по мнению китайцев, была вызвана жадностью американцев, стремившихся заполучить для себя обширные иракские нефтяные месторождения, усилила беспокойство китайцев. Китайцы работали над решением двух проблем - снижением зависимости путем прямых инвестиций в нефтяные месторождения и снижением риска транспортировки путем строительства физической инфраструктуры - портов, трубопроводов, перерабатывающих мощностей - для обеспечения бесперебойных поставок.

Вопрос в том, не было ли стремление Китая к энергоресурсам троянским конем для достижения более широких геостратегических целей. Следует признать, что Китай столкнулся с реальными энергетическими ограничениями в период экономического подъема после 1995 года. Добыча нефти в стране выросла менее чем на 40 процентов - со 138 миллионов метрических тонн в 1990 году до 190 миллионов метрических тонн к 2008 году, в то время как за тот же период спрос вырос на 230 процентов - со 100 миллионов метрических тонн в 1990 году до 376 миллионов метрических тонн к 2008 году. Таким образом, можно сказать, что экономика была основным фактором инвестиций в Ближний Восток, но не единственным. В 2005 году старший член "мозгового треста" президента Ху Цзиньтао, Чжэн Бицзянь, который придумал фразу "мирный подъем", в своем эссе "Подъем Китая" назвал нехватку энергии и ресурсов главной проблемой для Китая: Три стратегии борьбы с тремя вызовами" в газете People's Daily. В период с 1995 по 2006 год три китайские национальные нефтяные компании (CNPC, SINOPEC, CNOOC) уже инвестировали в нефтяные месторождения за рубежом. По одной из оценок, за этот десятилетний период они вложили более 27 миллиардов долларов США. Масштаб инвестиций позволяет предположить, что они были санкционированы китайским государством. В это же время китайское руководство начало искать пути обхода возможной блокады американцами морских путей сообщения, что впервые было сформулировано Ху Цзиньтао как "малаккская дилемма" (maliujia kunju). В то время как американцы наслаждались господством на морях и контролем над нефтью и газом, китайская неуверенность заставила их начать стратегическое планирование по ослаблению американского господства над морскими путями сообщения. Таким образом, нет никаких сомнений в том, что к середине 2000-х годов, несмотря на протесты Китая, энергетическая дипломатия Китая имела как стратегическую, так и коммерческую направленность. Тем не менее, тех, кто был склонен рассматривать деятельность китайских национальных нефтяных компаний как стратегические действия, в то время называли алармистами. В июне 2005 года CNOOC попыталась приобрести американскую нефтяную компанию UNOCAL, что натолкнулось на противодействие Конгресса, пока сделка не сорвалась. Когда CNOOC, чье предложение было на 2 миллиарда долларов больше, чем у Chevron, была вынуждена отказаться от сделки, реакцию Конгресса некоторые назвали "истеричной". Даже странные случаи подозрительности и сопротивления американцев стратегическим шагам Китая подвергались осуждению.

В Персидском заливе Китай сосредоточился на двух основных игроках - Саудовской Аравии и Иране. Несмотря на глубоко проблемные отношения между Саудовской Аравией и Ираном, Китай заключил "стратегические партнерства" с обеими странами в 1999 и 2000 годах соответственно. В случае с саудовцами речь шла о долгосрочных поставках и перекрестных инвестициях в нефтяные месторождения и нефтеперерабатывающие заводы, а в случае с Ираном, который находился под санкциями, удвоение импорта нефти в период с 2000 по 2009 год, китайские кредитные линии и инвестиции в нефтяные месторождения Ядараван и Гармсар закрепили эти отношения. Помогло и то, что к тому времени Китай сменил Россию в качестве основного поставщика оружия в Иран, помогал его ракетной программе, а также продавал оружие саудовцам. После 11 сентября Китай стал успокаивающим присутствием в Персидском заливе и надежной гаванью для саудовских инвестиций. В июле 2004 года шесть министров финансов Совета сотрудничества стран Персидского залива (шесть государств Персидского залива) подписали Рамочное соглашение об экономике, торговле, инвестициях и технологическом сотрудничестве и договорились о создании зоны свободной торговли. Кувейтские, саудовские и эмиратские фонды влились в строительство нефтеперерабатывающих и складских мощностей в Китае. Что касается Ирана, то китайский импорт иранской нефти вырос с 1 % от общего объема импорта в 1990 году до почти 16 % к 2006 году, а объем торговли увеличился с 1,2 млрд долларов США в 1998 году до 8 млрд долларов США в 2006 году. С одной стороны, китайцы присоединились к американцам, введя санкции против Ирана за его ядерную программу, а с другой - расширили двусторонние экономические связи и умело разыграли свои отношения с иранцами, чтобы добиться от американцев уступок, позволив им поверить, что они помогают Америке в решении ядерного вопроса и взамен обеспечивают свои нефтяные и политические интересы в Иране. Оглядываясь назад, удивительно, что в одном из исследований RAND Corporation был сделан вывод о том, что, хотя Пекин и придерживается государственно ориентированного взгляда на энергетическую безопасность, нет "доказательной базы" для заключения о том, что это были контролируемые государством геостратегические усилия, или что его вылазки в регион не обязательно являются причиной для американской тревоги. Было даже высказано предположение, что США могут рассмотреть возможность поощрения Китая к более активному участию в усилиях по укреплению региональной стабильности. Явные свидетельства стратегических намерений Китая, изложенные в письмах и заявлениях и подкрепленные решением направить флотилии НОАК на антипиратские операции в Персидском заливе с 2008 года, были отброшены, поскольку считалось, что Китай придерживается стратегии "настороженного дракона" - быть другом для всех, врагом для никого, тогда как его реальным намерением было подорвать американскую гегемонию над контролем над мировой энергетикой.

Помимо двусторонней дипломатии в Африке, на Ближнем Востоке, в Центральной и Юго-Восточной Азии, Китай в этот период активно использовал многостороннюю дипломатию. Это был период американской исключительности, проявившейся в односторонних военных действиях США в Сербии, Косово и Ираке, и это не нравилось многим странам, которые чувствовали себя уязвимыми. Китай почувствовал возможность заручиться их поддержкой, уравновесив американскую односторонность своей поддержкой многосторонности. Он создал или присоединился, в частности, к Азиатско-Тихоокеанской экономической конференции (1991), Региональному форуму АСЕАН (1994), Шанхайской организации сотрудничества (1996), Договору о всеобъемлющем запрещении испытаний (ДВЗЯИ) (1996), Диалогу АСЕАН+Китай (1996), Группе Россия-Индия-Китай (2001), известной как РИК, шестисторонним переговорам по Корее (2003), Саммиту Восточной Азии (2005) и БРИКС (2006). Китай вступил в переговоры о заключении соглашений о свободной торговле с широким кругом стран - цели варьировались от доступа к рынку до стратегических гарантий, а также использовался для получения обязательств от многих стран по признанию Китая в качестве страны с "рыночной экономикой" в рамках ВТО. Он использовал свой растущий финансовый потенциал для предоставления альтернативного финансирования развивающимся странам, которым не нравились условия Запада. Согласно китайской статистике, объем исходящих инвестиций вырос с менее чем 2 миллиардов долларов США в 1999 году до 26,5 миллиардов долларов США в 2007 году. Своими дипломатическими, экономическими и культурными усилиями китайцы смогли разделить Запад и привлечь на свою сторону остальных, так что, когда пришло время бросить вызов Западу, Китай был уверен, что остальной мир не встанет на сторону американцев.

Глава 5. Дилемма Малакки

СНЕЖНЫМ ДНЕМ В ЯНВАРЕ 1998 ГОДА СУ ЦЗЭНЬПИН, китайский бизнесмен из Гонконга, стоял на палубе "Варяга", частично построенного авианосца класса "Кузнецов", который строился бывшим Советским Союзом на Никоялевских верфях на Черном море, ныне на Украине, до распада Советского Союза в 1991 году. У украинцев не было денег на завершение строительства, поэтому они продавали авианосец мировым правительствам, в том числе китайскому, в надежде найти на него покупателя. Считается, что китайская военная делегация посетила Украину в 1992 году, чтобы увидеть этот корабль, хотя президент Леонид Кравчук впоследствии отрицал все свои знания о нем. Других покупателей не нашлось. Теперь, шесть лет спустя, Сюй, по-видимому, купил его за 20 миллионов долларов США и хотел превратить в плавучее казино и отель, стоящий на якоре у Макао. (Макао, расположенный на южном побережье Китая рядом с Гонконгом, с середины XVI века был португальской колонией, в которой с 1962 года были легализованы азартные игры и которая, таким образом, являлась главной туристической достопримечательностью. Территория окончательно вернулась к Китаю в феврале 1999 года). Сюй Цзэнпин создал в Макао подставную компанию - Agencia Touristica Diversoes Chong Lot. Он утверждал, что получил необходимую лицензию на управление оффшорным казино от колониального правительства Макао, что впоследствии было опровергнуто. Стокгольмский международный институт исследования проблем мира, издающий ведущий в мире журнал о международных поставках оружия, позже сообщил, что у этой фирмы не было лицензии, реального адреса и активов всего на 125 000 долларов США, так что непонятно, как она могла позволить себе купить судно. В докладе был сделан вывод, что "Варяг" был куплен ВМС НОАК для копирования ее технологий. Гонконгские СМИ также сообщили, что компания Chong Lot и ее материнская компания Chin Luck Holdings, базирующаяся в Гонконге, имели тесные связи с Народно-освободительной армией Китая. Сюй, как выяснилось, тоже служил в НОАК и подтвердил это много лет спустя. Он утверждает, что ему не заплатили и доли того, во что ему обошлась покупка и доставка "Варяга" из Украины в Китай.

Сюй решил отбуксировать судно из Черного моря в Китай. Турция контролировала пролив Босфор, единственный выход из Черного моря, через который судно должно было пройти транзитом. Турецкие власти сначала отказали в разрешении на проход судна. После длительных переговоров, занявших несколько месяцев, китайское правительство предложило щедрую помощь и туристический пакет в размере 360 миллионов долларов США в обмен на разрешение Турции на транзит "Варяга" через Босфор. К марту 2002 года судно добралось до Даляня на северо-востоке Китая. Как только судно достигло китайских вод, все притворство было отброшено. Никого не удивило, что "Варяг" обошел Макао, поскольку его воды слишком мелки для стоянки авианосца. Далянь - крупный центр судостроения для кораблей ВМС НОАК. Разговоры об использовании "Варяга" в качестве плавучего казино прекратились, и мировое стратегическое сообщество стало думать о том, что Китай наконец-то получил в свои руки авианосец, пусть и изъеденный молью, и что это может означать для Индо-Тихоокеанского региона.

Китайская покупка "Варяга" не была ни импульсивной, ни прихотливой. Она стала конечным результатом почти пятнадцати лет упорных усилий китайцев по разработке и приобретению авианосных технологий. В 1982 году адмирал Лю Хуацин возглавил ВМС НОАК, которые в то время представляли собой стареющий флот из плавучих ржавых ведер, едва способных патрулировать китайское побережье. Мао Цзэдун хотел построить современный флот с помощью СССР в 1958 году. В то время американцы представляли собой экзистенциальный вызов новому коммунистическому государству у восточного побережья Китая. Мао беседовал с советским лидером Никитой Хрущевым. Разногласия между ними по поводу советских требований о совместном командовании ВМС НОАК (PLAN) и использовании китайских баз в Тихом океане привели к размолвке между Мао и Хрущевым и положили конец китайским надеждам на получение какой-либо помощи от Советов. Впоследствии, после того как Советы заменили американцев в качестве основной угрозы для Китая с середины 1960-х годов, их внимание переключилось на его сухопутные силы. Китай имел протяженную сухопутную границу с бывшим Советским Союзом, откуда он воспринимал наиболее вероятную угрозу. Модернизация военно-морского флота отошла на второй план. Таким образом, только в 1982 году, когда адмирал Лю Хуацин занял пост главнокомандующего ВМС НОАК, были возобновлены серьезные усилия по расширению военно-морских сил.

Ранее Китай уже предпринимал несколько попыток заполучить авианосец. В середине 1980-х годов он безуспешно пытался приобрести аргентинский легкий авианосец Vienticinco de Mayo. Китай добился большего успеха, когда в 1985 году его судостроительной промышленности удалось купить устаревший австралийский авианосец Melbourne. Во время его демонтажа китайские морские архитекторы и дизайнеры впервые смогли увидеть, как он был спроектирован и построен. Полетная палуба, как сообщается, была сохранена для обучения пилотов. Одновременно с этим в начале 1980-х годов "Институт 708" НОАК начал технико-экономическое обоснование проекта авианосца в 600-метровом модельном бассейне на озере Тайху (провинция Цзянсу). В 1990-х годах, помимо предложения от Украины, появились и другие возможности. Испанская судостроительная компания Empresa Nacional Bazan предложила построить недорогой легкий авианосец (23 000 тонн), а Франция, по сообщениям, предложила китайцам бесплатно авианосец Clemenceau, если они согласятся заключить контракты на реконструкцию и модернизацию с французскими компаниями (подобно тому, как Россия предложила Индии авианосец Admiral Gorshkov). Судя по всему, китайцы не хотели тратить полмиллиарда долларов ни на то, ни на другое. На рубеже веков китайцам удалось заполучить еще два советских авианосца - "Киев" и "Минск". Таким образом, к моменту прибытия "Варяга" в Далянь в марте 2002 года китайцы успели внимательно изучить три других авианосца и имели все шансы начать эксперименты с "Варягом". Чтобы избежать спекуляций по поводу своих военно-морских планов, китайцы занимались запутыванием, утверждая в середине 2000-х годов, что у Китая нет намерения строить авианосец. Только после того, как появились фотографии корабля, проходящего ремонт, китайские военные заявили, что имеют право обладать своим авианосцем. Первое официальное подтверждение того, что авианосец "Варяг" будет введен в строй, появилось в июле 2011 года, спустя девять лет после его прибытия в Далянь. Переименованный в "Ляонин", в августе 2011 года он вышел из Даляня на первые ходовые испытания. 15 В сентябре 2012 года он был введен в состав ВМС НОАК.

Приобретение "Варяга" ознаменовало начало китайской программы строительства авианосцев, а также начало доктринальных изменений в китайском военно-морском планировании. Доктринальные изменения также были обусловлены китайским адмиралом Лю Хуацином, который считал, что Тихоокеанский век будет принадлежать Китаю и что китайская морская мощь будет приобретать все большее значение в обеспечении суверенитета и контроля Китая над ближними морями, а также в защите его морских прав и интересов. Эти цели, по его мнению, могут быть обеспечены только тогда, когда Китай установит "морской контроль" над двумя островными цепями, которые после окончания Второй мировой войны находились под господством американского флота и позволяли американцам сдерживать попытки ВМС НОАК прорваться в западную часть Тихого океана. Первая из этих островных цепей простиралась от Японского архипелага и островов Рюку до Тайваня и Филиппин; вторая брала начало на японских островах Огасавара-Гунто (Бонин) и простиралась до Марианских и западных Каролинских островов. Задача, которую адмирал Лю поставил перед флотом НОАК, заключалась в том, чтобы вырваться из этих двух островных цепей в голубой океан. Приобретение "Варяга" стало центральным элементом этой военно-морской стратегии Китая. Длительная погоня за авианосными технологиями - хороший пример того, как китайцы систематически и целенаправленно выполняли свои стратегические требования, сначала получив ноу-хау и проведя исследования, прежде чем реализовать свои планы военно-морской экспансии. Они оставались под радаром и почти никогда не раскрывали своих истинных намерений.

В то время как ВМС НОАК наращивали свои силы для выполнения новой роли, китайцы начали планомерно создавать исторические, юридические и фактические основания для претензий на островные территории в Южно-Китайском и Восточно-Китайском морях. В 1992 году Всекитайское собрание народных представителей приняло Закон о территориальных морях и прилежащих зонах. В соответствии с этим законом вся совокупность островов Южно-Китайского моря - группы островов Пратас (Дунша), Парасельские (Сиша) и Спратли (Наньша), известные в Китае под общим названием Наньхай Чжудао, - была признана суверенной китайской территорией. Это подкрепило более раннее заявление, обнародованное в 1958 году под названием "Декларация правительства Китайской Народной Республики о территориальных морях Китая". Новый закон также потребовал от иностранных ВМС запрашивать предварительное разрешение на мирный проход любого иностранного военного корабля, желающего пройти через Южно-Китайское море. В 1998 году Китай принял Закон об исключительной экономической зоне и континентальном шельфе КНР, предоставив дополнительные морские права по сравнению с законом 1992 года.

Еще во время принятия этого закона китайские историки начали создавать новые исторические факты в поддержку расширенных юрисдикционных и территориальных претензий Китая на окружающие его моря. Они утверждали, что "острова" Южно-Китайского моря (Nanhai Zhudao) на протяжении веков были неотъемлемой частью китайской территории. Китайские мореплаватели обнаружили их еще во втором веке до нашей эры. В подтверждение этого утверждения приводились исторические записи времен династии Восточная Хань (25-200 гг. н.э.), содержащие сведения о географическом положении и геоморфологических условиях островов. Династия Сун (960-1279 гг. н.э.), по утверждению китайцев, даже назначила императорского посланника по управлению и умиротворению для управления этими южными территориями. На официальных картах династии Цин (1644-1911) острова были изображены как часть Китайской империи. Китай также указал на создание националистическим правительством в марте 1947 года Управления Тайпин Дао Наньша Кундао под контролем провинции Гуандун как на доказательство того, что Китай долгое время управлял островами. Ни одна из этих претензий не была основана на договорах или соглашениях с другими сторонами или претендентами. Китайцы просто ожидали, что международное сообщество примет их как действительные с точки зрения международного права, поскольку они, как им казалось, отвечали требованиям "приобретения путем открытия". С другой стороны, они перевернули свой аргумент, когда отвергли территориальные претензии других стран, включая Индию, на аналогичных основаниях, заявив, что они неприемлемы, поскольку соответствующие страны не предоставили никакой договорной основы в поддержку таких претензий. Это хороший пример того, как Китай применяет двойные стандарты в своих международных отношениях в зависимости от того, является ли он истцом или стороной-агрессором. Принципиальный вопрос, судя по всему, является лишь вопросом удобства, который можно использовать или отбросить, чтобы соответствовать их повествованию.

Наряду с принятием законов и выдумыванием "исторических" претензий на суверенитет и юрисдикцию в Южно-Китайском море Китай начал проводить политику "ползучей напористости" на море. Их тактика заключалась в установлении постоянно расширяющегося физического присутствия в Южно-Китайском море без провоцирования военной конфронтации. В июле 1992 года Китай занял риф Да Лак, на который претендовал Вьетнам. В феврале 1995 года на филиппинском рифе Mischief Reef начали появляться китайские постройки. В 1999-2000 годах китайские рыболовецкие суда начали претендовать на отмель Скарборо в районе Макклсфилдской банки, на которую претендовали Филиппины. Все это сопровождалось агрессивным поведением Китая по отношению к Тайваню в 1995-96 годах, когда он провел ракетные испытания в Тайваньском проливе (якобы потому, что на Тайване проходили первые свободные всеобщие выборы, на которых президентом был избран лидер сторонников независимости Ли Тен Хуэй). Было лишь вопросом времени, когда их поведение вызовет озабоченность у стран-претендентов АСЕАН. Китай не был обеспокоен выражением их озабоченности как таковой. На самом деле его беспокоила возможность американского вмешательства, поскольку его военно-морская мощь не шла ни в какое сравнение с американским седьмым флотом. Поэтому Китай сменил курс, приняв политику, которая была "внешне мягкой, а внутренне жесткой". Это означало, что, по крайней мере внешне, китайцы заняли более разумную позицию по вопросу Южно-Китайского моря и предложили провести переговоры с другими государствами-претендентами. При этом они ловко намекнули, что такие переговоры должны быть двусторонними, то есть с отдельными государствами-претендентами, а не с АСЕАН в целом или с внешними сторонами. Они не хотели, чтобы вопрос приобрел региональный или многосторонний характер или чтобы возникла опасность американского вмешательства в юрисдикционные и территориальные вопросы. Чтобы отвлечь внимание от своих долгосрочных целей, которые на самом деле заключались в получении полного контроля над Южно-Китайским морем, они дополнительно попытались развеять опасения стран АСЕАН как группы, согласовав с АСЕАН Декларацию о кодексе поведения (DOC) сторон в Южно-Китайском море. (Озабоченность АСЕАН китайской напористостью в Южно-Китайском море привела к тому, что они коллективно одобрили идею регионального кодекса поведения, чтобы сдержать дальнейшие посягательства Китая после оккупации Китаем рифа Мишиф в 1996 году). Таким образом, Китаю удалось воспрепятствовать единому фронту в территориальном споре в Южно-Китайском море и удержать американцев на расстоянии.

Внутренне китайская позиция оставалась твердой и непреклонной. Они не собирались допустить, чтобы переговоры по DOC связали им руки. Китайцы добились того, что декларация, которую они подписали с АСЕАН 4 ноября 2002 года, не была ни юридически обязательной, ни принудительной. Китай так и не сформулировал свои обязательства по DOC. Он говорил о "прекращении споров", но нигде в документе Китай не определил объем и характер этих споров. Поскольку Китай уже претендовал на все островные территории в соответствии с внутренним законодательством с 1992 года, то, следовательно, когда Китай согласился в DOC на взаимную делимитацию морских юрисдикций друг друга, он хотел сказать, что другие претенденты должны признать все территориальные претензии Китая в Южно-Китайском море. Остальные предложения - совместная разработка ресурсов, совместные морские научные исследования и МД, или меры укрепления доверия для совместных консультаций и урегулирования разногласий, - были простым декором, чтобы успокоить АСЕАН, предотвратить общий подход Америки и АСЕАН в Южно-Китайском море и скрыть "ползучий экспансионизм" Китая. Если соответствующие стороны в Юго-Восточной Азии и осознали всю иронию ситуации, они не решили публично осудить китайцев.

К середине 2000-х годов, после того как китайцы привели в движение свои планы по расширению военно-морского флота и заложили основу для своих претензий на Южно-Китайское море, они подготовились к решению быстро возникающей стратегической проблемы. Новая проблема возникла в связи с удивительным экономическим развитием Китая за последние десять лет, которое к 2003 году превратило его в глобальную торговую и деловую державу. Одной из причин стремительного перехода Китая от экономики, близкой к автаркии, к превращению в неотъемлемую часть мировой экономики стали свободы, которыми он пользовался в открытом море. Учитывая растущее значение открытого моря для будущего роста китайской экономики, к концу 1990-х годов задача обеспечения открытости и безопасности морских путей сообщения для китайской торговли и поставок энергоносителей приобрела критическое значение. Поэтому следовало ожидать, что китайские стратеги начнут беспокоиться о возможностях американцев и их союзников по блокированию морских путей и стремиться нейтрализовать эти риски в тех регионах, которые Китай считал ключевыми для своей национальной безопасности и экономического благополучия в целом. В частности, китайцы одержимы одним водным путем - Малаккским проливом. Чтобы понять важность именно этого водного пути, необходимо вкратце рассказать об исторической роли Китая в Юго-Восточной Азии.

Китай традиционно считает, что вся Юго-Восточная Азия входит в сферу его влияния. Колонизация региона западными державами рассматривается ими как историческое отклонение, а американцы - как интервенты. Переписывание истории Азии Западом в значительной степени вычеркнуло из общественной памяти морскую историю Китая, который вместе с Индией был важным морским государством на протяжении многих веков до прихода европейцев в Индо-Тихоокеанский регион. Благодаря морской торговле в Индо-Тихоокеанском регионе на них (Индию и Китай) приходилось более половины мирового ВВП около 1700 года. Китай поддерживал важные торговые отношения с королевствами Юго-Восточной Азии с пятого века нашей эры. Со временем эти отношения переросли в более официальные отношения данничества в период с седьмого по двенадцатый век н.э. Китайское владычество в Юго-Восточной Азии достигло своего апогея в период правления династии Мин. С 1405 по 1433 год император династии Мин Юн Лэ проецировал китайскую имперскую мощь на серию морских путешествий под руководством адмирала Чжэн Хэ в Индийский океан. Китайцы не были заинтересованы в установлении западного типа гегемонии, но вместо этого хотели навязать китайский мировой порядок, в котором они были бы признаны в качестве верховной власти, в обмен на гарантии легитимности и безопасности королевств Юго-Восточной Азии. Другими словами, более слабая форма имперского контроля.

Исторически сложилось так, что Китайская империя проявляла особый интерес к Малаккскому проливу, в котором господствовал порт Мелака (Малакка) на западном побережье Малайского полуострова. Тот, кто контролировал этот порт, мог обеспечить безопасный транзит торговых судов через жизненно важный Малаккский пролив. Малаккский пролив - это морской коридор длиной 500 морских миль, относительно мелководный и шириной всего 11 миль в самом узком месте, расположенный с одной стороны между восточным побережьем Суматры и западным побережьем Малайзии, а с другой стороны соединенный Сингапурским проливом. Это самый короткий проход между Индийским океаном и Южно-Китайским морем. Поэтому Китай проявлял особый интерес к этому королевству Юго-Восточной Азии. В 1405 году они официально признали его правителя Пармесвару, суматранского индуистского принца, который принял ислам и стал первым исламским султаном на Малайском полуострове. В обмен на признание китайского господства китайцы организовали торговлю через Мелаку, что в конечном итоге позволило ей превзойти порт Шривиджаянской империи в Палембанге в качестве ведущего регионального торгового центра. При поддержке Китая и под защитой китайского флота Мелака быстро стала главным портом между Индийским и Тихим океанами. История могла бы сложиться иначе, если бы китайские (и индийские) правители продолжили свою морскую деятельность, но с середины XV века оба обратились вглубь страны и сосредоточились на своих сухопутных границах. С затмением китайской морской мощи после середины XV века и последующим захватом Мелаки португальцами в 1511 году, Мелака стала для китайцев просто еще одним маленьким городком на Малайском полуострове. Так было до 2003 года.

В ноябре 2003 года (на Центральной конференции партии по экономической работе) председатель Ху Цзиньтао заявил, что "некоторые крупные державы" (неназванные) стремятся контролировать Малаккский пролив, и призвал к принятию новых стратегий для смягчения этой предполагаемой уязвимости. Ссылка председателя Ху Цзиньтао на "дилемму Малаккского пролива" (maliujia kunju) вернула морскую проблему в центр геостратегической политики Китая спустя четыре столетия. Прима-фасе, что, казалось, определяло китайские опасения, было возможное пресечение поставок жизненно важных энергоносителей из Персидского залива и ресурсов из Африки, которые были необходимы для питания растущей китайской экономики. К 1993 году у Китая закончилась нефть. Десятилетие спустя, в 2004 году, потребление энергии в Китае выросло настолько, что ему пришлось импортировать почти 40 % годовой потребности. По одной из оценок, в период с 1999 по 2002 год Китай удвоил импорт нефти. Китайские лидеры начали обращать внимание на критическую связь между энергетической безопасностью Китая и его национальной безопасностью. Более того, руководство страны почувствовало, что их планы по преобразованию Китая не могут быть успешными без достаточного количества энергии, а также бесперебойных поставок сырья для подпитки китайской экономики. Они опасались, что если им не удастся поддерживать экономический двигатель в рабочем состоянии, то легитимность китайской коммунистической партии в какой-то момент может оказаться под вопросом. Таким образом, соображения национальной безопасности и опасения партии по поводу своей легитимности сошлись на "одной полосе" - Малаккском проливе. Он стал рассматриваться как единственная точка "обязательной безопасности" с обеих точек зрения. Ссылка Ху Цзиньтао на "малаккскую дилемму" отражает глубину этого национального беспокойства и одержимости. Таким образом, Малаккский пролив стал ключевым фактором в формировании морской стратегии Китая.

Конечно, у Китая были и другие проблемы, например, морское пиратство в Южно-Китайском море. По одним данным, в период с 1995 по 2005 год было зафиксировано 1220 фактических или попыточных случаев захвата судов. Это заставило страны региона - Сингапур, Малайзию, Индонезию и Таиланд - начать совместное патрулирование. Китайцы также должны были планировать потенциальное закрытие пролива, чтобы предотвратить нарушение судоходства в результате возможных актов морского терроризма, особенно против нефтяных танкеров, которые стали реальной возможностью после 11 сентября из-за присутствия исламских радикальных элементов, включая филиалы Аль-Каиды, в некоторых частях Юго-Восточной Азии. Один танкер, затонувший в узких местах Малаккского пролива, мог заблокировать канал, что имело серьезные последствия для экономики всех стран региона. Однако больше всего китайцев беспокоило опасение отказа в доступе. Американцы были способны сделать это.

Это беспокойство китайских специалистов по планированию безопасности усугублялось неуклонным улучшением американских отношений с Индией. Начиная с 1990-х годов китайские военные указывали на стратегическое положение индийских Андаманских и Никобарских островов и возможность их использования в будущем для пресечения китайского судоходства. В качестве наихудшего сценария рассматривалась возможность совместной военно-морской блокады США и Индии западного входа в Малаккский пролив, и этот футуристический сценарий послужил мощным катализатором для приобретения Китаем военно-морской мощи. В середине 2000-х годов Китай приступил к бешеной программе строительства военных кораблей и продвинул свои авианосные амбиции, хотя в регионе Юго-Восточной Азии он проецировал на себя более благожелательный и сговорчивый образ, чтобы развеять опасения региональных игроков. Китайские дипломаты были привлечены к работе, чтобы снять обеспокоенность АСЕАН по поводу китайской военно-морской экспансии и предложить экономические стимулы. На международном уровне китайцы пытались убедить американцев в том, что морские интересы Китая ограничиваются ближним морем и что они не намерены бросать вызов американскому превосходству или альянсам США в Тихом океане. Администрация Ху Цзиньтао смогла выиграть время и пространство для развития необходимой военно-морской мощи, которая позволила бы китайцам постепенно усилить свой морской контроль над Южно-Китайским морем к 2012 году. Это также позволило им развить такой потенциал, который в конечном итоге сделал гораздо более трудным, если не практически невозможным, для любой другой страны препятствовать китайскому флоту в морях, окружающих Китай. Дипломатия Китая в Южно-Китайском море в период с 2002 по 2010 год должна быть отнесена к числу наиболее изощренных проявлений внешней политики и политики национальной безопасности любой страны за последнее время.

Помимо Соединенных Штатов, которые были страной первостепенной важности, индийский флот также являлся предметом военного интереса Китая. Китайские морские ученые рассматривали Индию как потенциально сильное морское государство в XXI веке, обладающее стратегическим преимуществом в Индийском океане. В китайских военных изданиях регулярно появлялись утверждения о том, что Индия всегда рассматривала Индийский океан как свое захолустье и в какой-то момент "выпрыгнет из южноазиатской ванны, чтобы контролировать Индийский океан". Более крайние китайские взгляды, как правило, изображали Индию как враждебную державу, которая может попытаться лишить Китай выхода в Индийский океан, перекрыв западный выход из пролива. Китайцы прекрасно понимали, что в начале 2000-х годов индийский флот все еще не обладал достаточным потенциалом для пресечения китайского судоходства в северо-западной части Малаккского пролива. Индия никогда не пыталась обеспечить абсолютный морской контроль в Бенгальском заливе и не отказывала в свободном проходе китайским морским судам. Поэтому подобные нарративы НОАК выглядели для Китая скорее удобным оправданием своей военно-морской активности в индийском морском соседстве, которая неуклонно росла в период с 2004 по 2014 год. Чтобы не вызывать тревогу в индийских стратегических кругах, Китай проводил политику, которую некоторые китайские стратегические аналитики называли политикой "сотрудничества на переднем крае и медленного проникновения". Китайцы сосредоточились на пассивном военно-морском обмене, строительстве портов, гидрографических исследованиях и других видах деятельности, которые, как они могли утверждать, не угрожали региональному балансу. Они сознательно снижали военную окраску своей деятельности в Индийском океане, включая портостроительные предприятия (также известные как "нитка жемчуга"), подчеркивая гражданские аспекты и аспекты развития и преуменьшая характер двойного назначения своих проектов. В результате китайцы смогли значительно продвинуться в регионе Индийского океана до 2012 года, не нервируя Индию.

Тщательное военное планирование и умелая дипломатия Китая стали одной из причин его успеха в создании современного военно-морского флота в период 1990-2012 годов. Другая причина заключалась в неспособности других стран точно распознать намерения Китая. Иностранные правительства располагали достаточной информацией о деятельности Китая. Например, было известно, что на расширенном заседании Центральной военной комиссии 24 декабря 2004 года председатель Ху Цзиньтао возложил на НОАК (включая военно-морской флот) задачу по обеспечению мира во всем мире. Два года спустя, 27 декабря 2006 года, Ху назвал Китай "великой морской державой" и прямо призвал НОАК к созданию потенциала "голубой воды". В том же году в китайской "Белой книге по обороне" говорилось о том, что ВМС будут стремиться к постепенному увеличению стратегической глубины для проведения оборонительных операций в море, а в последующей "Белой книге" в 2008 году роль ВМС была расширена до проведения операций в дальних водах. Покупка "Варяга" также насторожила американцев в отношении того, что китайцы могут готовиться к выполнению целого ряда различных задач. 6 марта 2007 года генерал-лейтенант НОАК сообщил, что проект авианосца идет полным ходом, что впоследствии подтвердил Чжан Юй, министр, возглавляющий Комиссию по науке, технике и промышленности для национальной обороны (COSTIND). Один из китайских адмиралов, Инь Чжуо, даже высказался о необходимости наличия у Китая зарубежной базы. Впоследствии это заявление было опровергнуто, но оно говорило о намерениях Китая. Таким образом, к 2008 году остальной мир располагал значительной информацией о военно-морских планах Китая. Основываясь на этой информации, один проницательный американский аналитик предсказал, что к 2016-17 годам китайский флот сможет расширить гегемонистские рычаги влияния в морской Восточной Азии. Но большинство по-прежнему считало, что приобретение авианосца не обязательно означает фундаментальный сдвиг в сторону создания Китаем военно-морского флота "голубой воды". Они продолжали подчеркивать недостатки Китая в области C4ISR, а отсутствие логистики было серьезным сдерживающим фактором для развития китайской военно-морской мощи. Активность Китая на островах Спратли в некоторых кругах оправдывалась как обоснование модернизации ВМС, но не обязательно как изменение китайской политики. Иногда западные ученые ссылались и на историю, чтобы поставить под сомнение амбициозные военно-морские планы Китая. В западных работах утверждалось, что Китай исторически всегда был сухопутной державой. Предполагалось, что просто потому, что Китай не предпринимал масштабных колонизаторских усилий и не пытался создать настоящую империю в Юго-Восточной Азии (как европейцы), у него не было морской традиции. Ссылки Китая на то, что он исторически был морской державой, в государственных документах отвергались как пустые разговоры и как отход от "континентальной" военной традиции Китая. О том, что Китай был морским государством в прошлые века, забыли. Только к концу первого десятилетия XXI века люди начали обращать внимание на военно-морскую деятельность Китая, и это стало результатом двух важных событий. Во-первых, в декабре 2008 года китайцы начали задействовать свои военные корабли в антипиратских операциях у побережья Сомали. Тем самым китайцы продемонстрировали новые возможности по организации и поддержанию военно-морских экспедиций в дальних водах. Во-вторых, в марте 2009 года китайские ВМС перехватили американское судно для сбора разведывательной информации - USNS Impeccable - у побережья острова Хайнань. Тем самым они также продемонстрировали свою готовность занять более жесткую позицию по отношению к иностранным военно-морским силам, которые могут вести себя воинственно в морях, окружающих Китай, включая ВМС США. К моменту инцидента с "Безупречным" долгосрочное военно-морское планирование и развитие Пекина набрали достаточный темп, чтобы о них мог публично заявить адмирал У Шэнли, главком ВМС НОАК. В интервью Центральному китайскому телевидению незадолго до военно-морского смотра в Циндао (апрель 2009 года) он заявил, что НОАК ставит подготовку к морской военной борьбе во главу угла национальной безопасности и военной стратегии, основанной на новых военно-морских технологиях. Только тогда мировое стратегическое сообщество начало всерьез рассматривать последствия китайской военно-морской экспансии для Индо-Тихоокеанского региона.

Столь стремительно изменившийся за двадцать лет ландшафт морских интересов, целей и возможностей Китая отражал более фундаментальные изменения, которые одновременно происходили и в других вопросах, касающихся национальной обороны и роли НОАК в новом веке. Большим достижением Дэнга было устранение прямого влияния военных на политику и сокращение численности вооруженных сил, чтобы уменьшить нагрузку на казну. Однако модернизация вооруженных сил была начата двумя его преемниками. Этому способствовали два фактора. Первым стал распад Советского Союза. Соединенные Штаты стали глобально доминирующей державой. Международный порядок претерпел фундаментальные изменения, к которым Китаю пришлось приспосабливаться. Учитывая тот факт, что Китай теперь был крупнейшим коммунистическим государством в мире, партия почувствовала себя более уязвимой и ощутила необходимость развивать вооруженные силы в рамках более масштабных планов по укреплению национальной мощи. Второй причиной стало чувство шока и трепета в китайском руководстве, вызванное военными действиями США в войне в Персидском заливе 1991 года. Демонстрация американской воздушной и военно-морской мощи дальнего действия и их способность организовать глобальный военный альянс против Саддама Хусейна за столь короткий период, что вынудило его уйти из Кувейта, не потребовав развертывания сухопутных войск США в значительном количестве, заставила китайскую НОАК осознать, насколько она действительно отстала как в технологиях, так и в подготовке. Таким образом, стала очевидна степень их слабости и устарелости в современной войне. Эти события подтолкнули китайское руководство к действиям.

В январе 1993 года Цзян Цзэминь дал старт преобразованиям в военной сфере, объявив на расширенном заседании Центральной военной комиссии обновленные "Военно-стратегические принципы нового периода", основанные на пересмотренной оценке обстановки в сфере безопасности Китая и меняющегося характера современной войны. Он добивался повышения профессионализма НОАК, стремился сократить ее участие в коммерческом бизнесе, создал при Госсовете новую Комиссию по науке, технологиям и промышленности для национальной обороны (COSTIND), которая должна была координировать закупки вооружений за рубежом и разработку отечественных технологий, и сосредоточил ресурсы на ограниченном числе военных научно-исследовательских программ, которые помогут НОАК "перепрыгнуть" (kuayue wu fazhan) в XXI век. Поскольку все оборонные подрядчики были государственными предприятиями, решения принимались сверху вниз, и финансирование и поддержку получали конкретные виды вооружений, которые считались национальным приоритетом. При Цзяне и его преемнике расходы на оборону Китая вышли из двух десятилетий застоя благодаря вливанию значительных средств, которые, по одной из оценок, выросли с 25,30 млрд долл. в 1995 году до 153,10 млрд долл. к 2012 году. Цзян также позволил НОАК патронировать оборонную промышленность как альтернативный источник дохода за счет коммерческих продаж оружия, чтобы компенсировать ее уход из чисто гражданских коммерческих предприятий. Вопрос о том, как получить доступ к современным и передовым иностранным технологиям, оказался для Цзяна более сложным, поскольку после 1989 года Соединенные Штаты наложили на Китай абсолютные военные санкции, а также заставили европейцев придерживаться этой линии. В 1990-х годах китайцы нашли способы получить доступ к российским и израильским технологиям, которые они смогли интегрировать в свои собственные производственные линии. В 1990-х годах они начали искать технологии двойного назначения, не подпадающие под американские санкции, которые китайская оборонная промышленность могла бы внедрить в свои производственные процессы. При преемнике Цзяна китайцы нашли еще более инновационные способы обойти западные санкции, используя международную финансовую систему и деловые лобби, чтобы ослабить влияние технологических санкций. И это еще не все. Китай также незаконно копировал или крал иностранные военные технологии, включая российские авиационные двигатели и технологии истребителей. Кроме того, он занимался кибершпионажем. К тому времени, когда Ху Цзиньтао сменил Цзян Цзэминя на посту председателя Центральной военной комиссии в 2004 году, благодаря военным реформам последнего, лицо китайской оборонной промышленности быстро модернизировалось, в том числе в плане НИОКР и интеграции отечественных технологий. По одной из оценок, национальные расходы на НИОКР выросли с 16,8 млрд долл. в 1995 году до 275,3 млрд долл. к 2012 году. Возможно, все эти расходы не были связаны с обороной, но в отсутствие надежных и прозрачных данных следует предположить, что Китай тратит на оборонные исследования и разработки больше, чем любая другая страна, кроме США.

Преемник Цзян Цзэминя, Ху Цзиньтао, унаследовал армию, которая начала реформироваться и разрабатывать современные военные платформы. Пребывание Ху Цзиньтао на посту президента было отмечено изменениями в доктрине. Самым заметным среди них стало его выступление перед расширенным составом Центральной военной комиссии, как сообщается, в декабре 2004 года, где он представил концепцию "Исторических миссий НОАК на новом этапе нового века" или, попросту говоря, "исторических миссий". Впоследствии это стало известно как указ "Три положения и одна роль". На НОАК были возложены задачи по обеспечению безопасности правления партии в Китае, обеспечению безопасности национального развития Китая в стратегический период и обеспечению суверенитета и территориальной целостности Китая. Однако самым значительным элементом документа стала "единая роль", которую Ху отвел НОАК. Заявив, что НОАК будет играть глобальную роль в поддержании мира и порядка на планете, Ху Цзиньтао дал зеленый свет НОАК на выполнение задач, выходящих за рамки обороны родины, которые никогда не предполагались в первой половине века коммунистического правления. Именно эта директива привела к прорыву Китая в его стремлении стать доминирующей военно-морской державой в Индо-Тихоокеанском регионе. Возможно, в то время это не было очевидно из-за секретности, в которой работала партия, и только в 2012 году, когда Ху покидал свой пост, он публично призвал Китай стать глобальной морской державой, но именно под его восьмилетним руководством на посту председателя Центральной военной комиссии (ЦВК) Китай создал военный фундамент для своей глобальной роли. Это было не единственное достижение Ху. В 2008 году ЦВК также выпустил новое руководство по совместной подготовке, известное как "Схема военной подготовки и учений", призывающее использовать реальные войска, реальную технику и учения с боевыми патронами вместо настольных и аудиторных учений, в серьезной попытке подготовить НОАК к будущим боевым действиям.

В докладе, подготовленном для Американо-китайской комиссии по экономике и безопасности в 2009 году, известный эксперт по Китаю Джеймс Малвенон пришел к выводу, что с 1998 года оборонная промышленность Китая претерпела значительные изменения в результате политики Цзяна и Ху, добившись заметных успехов в таких областях, как ракеты, судостроение и оборонная электроника. Как Китаю удалось получить доступ к передовым технологиям с Запада, несмотря на официальные санкции? Этому способствовали четыре фактора: увеличение количества денег, коммерциализация продаж оружия, конкуренция между отечественными оборонными подрядчиками и, что особенно интересно, интеграция китайского оборонно-промышленного комплекса в глобальные научно-исследовательские и финансовые цепочки, что дало ему доступ к иностранным технологиям, капиталу и ноу-хау. Малвенон выделил три канала, по которым Китай обходил западные санкции: совместное обучение с западными компаниями, создание совместных предприятий в гражданской промышленности с потенциальным двойным назначением и стратегические партнерства с западными компаниями, через которые они получали ресурсы и информацию. Например, с 1993 по 2008 год компания Boeing обучила 37 000 инженеров и техников на предприятиях, созданных в Китае. Производство компонентов самолетов в Китае компаниями Boeing и Airbus способствовало передаче технологий. В секторе электроники исследование Rand Corporation, проведенное в 2005 году, показало, как Ericsson, Microsoft и другие компании передавали основные технологии в обмен на получение доли рынка. Западные компании сотрудничали с китайскими компаниями в области электроники, ядерной энергетики и космоса, создавая совместные предприятия и технологические связи, несмотря на потенциальную опасность передачи Китаю технологий, находящихся под санкциями. Западные корпорации, которые стремились получить потенциально огромные возможности в китайском бизнесе электроники, ядерной энергетики или аэрокосмической отрасли, работали над формированием политики экспортного контроля своих правительств в отношении технологий двойного назначения и чувствительных технологий, что позволило бы им вступить в совместные предприятия с китайцами. В результате, несмотря на санкции, китайцы могли получить доступ к технологиям в этих ключевых секторах через своих западных партнеров по совместным предприятиям. Европейские правительства также в некоторых случаях сами добивались ослабления санкций или смотрели сквозь пальцы, когда их компании получали крупные контракты. Показательно, что в докладе Малвенона приводится несколько примеров того, как китайские оборонные подрядчики смогли зарегистрировать свои дочерние компании на фондовых биржах Шанхая, Шэньчжэня и Гонконга и привлечь международный капитал, что помогло не только в развитии гражданской промышленности, но и в разработке новых систем вооружений. В результате применения порой сомнительных методов, а порой и при попустительстве западных партнеров, к 2012 году китайская оборонная промышленность оказалась на пороге значительной индигенизации обороны, а зависимость от иностранных источников по большей части значительно снизилась.

В первом десятилетии XXI века одним из важных и довольно тревожных для китайцев событий стало формирование зарождающейся четырехсторонней группировки между США, Японией, Индией и Австралией, в просторечии известной как QUAD. Сама группировка носила предварительный и исследовательский характер, но реакция Китая была пронзительной и громкой, что было удивительно. Китайцы объявили объединение QUAD предвестником формирования "азиатского НАТО", похожего на соглашение, которое, казалось, намеревалось создать коалицию военно-морских держав в Индо-Тихоокеанском регионе, чтобы ограничить Китай в пределах первой и второй островных цепей. Хотя некоторые китайские комментаторы признавали, что идея QUAD на тот момент была не более чем "стратегией кресла", они были сосредоточены на ее потенциальной способности изменить геостратегические модели в Азиатско-Тихоокеанском регионе и оказать стратегическое давление на Китай. Поэтому китайцы всеми силами старались задушить идею КВАД еще на стадии ее зарождения. Китайцы ссылались на Четырехгодичный оборонный обзор США 2006 года, в котором Китай был назван потенциальной будущей проблемой для США на Тихоокеанском театре, как явный указатель на американские намерения. Генерал Ло Юань, заместитель генерального директора Всемирного военного департамента НОАК в Академии военных наук, как сообщается, заявил, что Америка хочет использовать Индию, Японию и другие страны региона для сдерживания Китая. Китай также указал на Соглашение об индо-японском сотрудничестве в области обороны и безопасности, первый трехсторонний стратегический диалог между США, Японией и Австралией в 2006 году, первые совместные военно-морские учения Японии, Индии и США у японского побережья в 2007 году и негромкие обсуждения на функциональном уровне в Маниле в мае 2007 года между представителями четырех стран (США, Японии, Индии и Австралии) как на некоторые составные части стратегии "сдерживания Китая", разрабатываемой США с середины 2000-х годов. Китай обосновал наращивание военно-морских сил в Индо-Тихоокеанском регионе как ответ на такое развитие событий. Учитывая аргументацию Китая, важно изучить этот вопрос более подробно.

Действительно, в начале XXI века в Индо-Тихоокеанском регионе происходил ряд событий. Отчасти это было связано с войнами в Ираке и против терроризма в Афганистане, а отчасти - с бурным экономическим ростом. Соответственно, возросло значение морских путей сообщения - от Баб-эль-Мандебского и Ормузского проливов в западной части Индийского океана до Малаккского пролива в восточной части Индийского океана, через которые стали проходить значительные объемы энергоносителей и торговли. Вполне естественно, что страны, заинтересованные в обеспечении безопасности экономической деятельности и транспортных путей, стали искать пути и средства укрепления безопасности в регионе, в том числе совместно с партнерами. По тем же причинам после 2000 года значительно возросла коммерческая и военно-морская активность Китая в регионе Индийского океана. Различные двусторонние или многосторонние договоренности, которые разрабатывали страны, не означали автоматически, что они были направлены против третьих сторон. Однако Китай пытался представить дело именно так. Главный вопрос заключается в том, почему Китай пытался это сделать. Наиболее вероятное объяснение резкой китайской реакции на первоначальное формирование КВАД заключается в том, что китайцы опасались, что ее формирование может преждевременно обнажить их планы военно-морской экспансии. Значительная часть этих планов уже была приведена в действие в конце 1990-х годов. Ссылки Ху Цзиньтао на "Малаккскую дилемму" в 2003 году позволяют предположить, что китайская подготовка к военно-морским контрмерам против возможной блокады Малаккского пролива уже шла полным ходом. Мандат на выполнение "исторических миссий", выданный НОАК в 2004 году, также представлял собой серьезный доктринальный сдвиг, указывающий на большую военно-морскую активность Китая. Китайцы надеялись, что пока Америка будет отвлекаться на войну с терроризмом, ядерные интриги с Северной Кореей и Ираном и возникающие проблемы с путинской Россией, у Китая будет время для наращивания военно-морских сил в Тихом океане, не привлекая излишнего внимания Америки. Создание QUAD, представлявшей собой специфическую индо-тихоокеанскую морскую инициативу, грозило перечеркнуть эти тщательно продуманные китайские планы. Это объясняет, почему китайцы так остро отреагировали на идею, которая все еще находилась на стадии становления. Ярлык "азиатское НАТО" был сознательно выбран китайцами для четырехсторонней группировки, чтобы вызвать как можно большее беспокойство среди стран региона. Для стран Восточной Азии, которые наслаждались беспрецедентным периодом процветания и мира благодаря двойным преимуществам - гарантиям безопасности США и экономическим возможностям Китая, - потенциально новая холодная война с участием двух важнейших партнеров была слишком страшной, чтобы о ней думать. Китайцы использовали эти страхи в регионе, противопоставляя свои усилия по разнонаправленной дипломатии, которая, по их словам, будет благотворной и полезной для региональной стабильности и процветания, формированию КВАД, которая, как они утверждали, по своей сути будет дестабилизирующей, поскольку это будет "клуб", враждебный Китаю. Когда QUAD 1.0 просуществовал недолго (по причинам, не имеющим никакого отношения к китайцам и являющимся скорее результатом внутреннего переосмысления его целей), китайцы вздохнули с облегчением. Но они с удобством продолжили использовать его в качестве прикрытия для легитимации и подтверждения собственного военно-морского строительства. Региональные опасения по поводу наращивания китайских ВМС были сняты с помощью ловкой дипломатии высокопоставленных китайских дипломатов, таких как Ян Цзечи, которые постарались развеять любые подобные опасения, настаивая на том, что развитие Китая носит в основном мирный характер и не представляет угрозы для других. Пятнадцать лет спустя подобные заявления звучат пусто и противоречат действиям Китая в Южно-Китайском море и западной части Тихого океана.

С какой стороны ни посмотри, именно за эти двадцать лет, в период между Дэн Сяопином и Си Цзиньпином, Китай смог заложить прочный фундамент для сильной армии. То, что он сделал это, несмотря на отсталое состояние сил и средств НОАК, оборонно-промышленный комплекс в 1989 году и официальные военные санкции, введенные американцами после инцидента на Тяньаньмэнь, показывает, с какой изощренностью Коммунистическая партия Китая управляла ситуацией. По большей части эта военная экспансия оставалась скрытой от посторонних глаз, что отчасти было результатом китайского обмана, но также и потому, что мир предпочитал принимать неоднократные заверения Китая в том, что он никогда не будет стремиться к гегемонии или угрожать миру и стабильности. Под руководством генеральных секретарей Цзян Цзэминя и Ху Цзиньтао Китаю удалось создать современную военную силу, которая позволила Си Цзиньпину бросить вызов американцам в борьбе за региональную гегемонию. История о Малаккской дилемме Китая призвана проиллюстрировать, как важно следить за тем, что делает Китай с течением времени, и никогда не принимать за чистую монету его заверения.

Глава 6. Партия – это бизнеса

6 ФЕВРАЛЯ 2012 ГОДА ВАН ЛИЦЗЮНЬ, начальник полиции ЧОНГЦИНА (крупного города на юго-западе Китая с населением 30 миллионов человек), который наряду с Пекином, Шанхаем и Тяньцзинем имеет статус провинции в Китае, попросил убежища в американском консульстве в Чэнду (300 километров от Чунцина). Через двадцать четыре часа американцы отказали ему в просьбе об убежище, очевидно, потому, что в США должен был приехать высокопоставленный китайский лидер, вице-президент Си Цзиньпин. Китайские службы безопасности тихо увезли Вана в Пекин. Когда факты стали известны, они обнажили гниль и подлость, скрывающиеся под блеском китайского экономического чуда, и всколыхнули китайскую коммунистическую партию так, как, возможно, ни одно другое событие с 1989 года. Это событие стало известно как "дело Бо Силая".

Бо Силай был партийным секретарем Чунцина. Красивый, харизматичный и яркий - вот некоторые из слов, которые приходили на ум людям, встречавшим его. Он обладал безупречной революционной репутацией. Его отец, Бо Ибо, соотечественник Мао и Дэн, был причислен к "восьми бессмертным". Таким образом, он был "красным принцем", а в Китае нет ничего лучше, чем родиться таковым. Это означало, что он учился в лучших школах и общался с детьми других коммунистических лидеров. Эти ранние связи помогли ему в раннем возрасте вознестись над головами рядовых членов китайской коммунистической партии и занять руководящие посты. Быстрый путь внутри партии означал, что он мог выращивать свою базу поддержки, заманивая или склоняя рядовых членов партии к его звезде в обмен на значительные преимущества. Бо Силай, несомненно, был одной из самых ярких звезд 2000-х годов. Он не только впечатлил начальство своей работой по развитию города Далянь (1993-2001 гг.) и губернатора провинции Ляонин (2001-04 гг.), но и поразил иностранных бизнесменов своим обаянием и свободным владением английским языком, когда с 2004 по 2007 год был министром торговли Китая. К 2007 году он достиг высших ступеней власти - его назначили членом Политбюро Коммунистической партии Китая и одновременно отправили в Чунцин в качестве партийного секретаря. Более скромные люди, возможно, дрогнули бы перед грандиозностью задачи, которая встала перед ним в Чунцине. Он занимал двадцать шестое место среди тридцати одной провинции Китая по темпам роста ВВП, был сильно загрязнен, страдал от городской преступности и был обделен вниманием по сравнению с Шанхаем, Гуанчжоу и Тяньцзинем, которые выигрывали от своего прибрежного расположения. Бо, однако, с радостью принял вызов.

Сочетая финансируемый государством рост инфраструктуры с продуманным позиционированием города как низкооплачиваемого промышленного центра с современной логистикой и личным обаянием, которое иностранные инвесторы сочли неотразимым, Бо Силай, как сообщается, увеличил рост ВВП Чунцина со среднегодового показателя 10,7 % до 2007 года до нового среднего показателя 15,3 %, несмотря на мировой финансовый кризис. К 2011 году Чунцин переместился с двадцать шестого места на первое и оказался на самом верху по темпам роста ВВП среди провинций Китая. Доходы города выросли в три раза, а объем прямых иностранных инвестиций в 2012 году превысил 10 миллиардов долларов США. И это еще не все. Он также запустил масштабную кампанию по строительству социального жилья, улучшил качество жизни в городе и поборол городскую преступность, уничтожив мафию. Все его действия имели ярко выраженный популистский привкус. Это напоминало о ностальгии по маоистскому Китаю, где люди были более безопасными и равными, а жизнь была намного проще. Это называлось "моделью Чунцина", и она попала в поле зрения центрального руководства в Пекине как раз в то время, когда Бо решил, что ему нужно подняться на самую высокую ступеньку власти - в Постоянный комитет Политбюро партии. Были сообщения, что кандидатура Бо Силая уже рассматривалась на приближающемся съезде партии в 2012 году, но он был не из тех, кто оставляет все на волю случая. Он планомерно начал строить свой образ популиста, используя ностальгию по Мао. Он создавал мощные электоральные группы, такие как НОАК в его районе. Он организовал в Чунцине мероприятия по случаю девяностой годовщины партии, на которых публично рекламировал свои достижения. Журнал Time включил его в список "100 самых влиятельных людей мира" 2010 года.

И вдруг все рухнуло. Британский бизнесмен Нил Хейвуд был найден мертвым, очевидно отравленным, в отеле Lucky Holiday в Чунцине 15 ноября 2011 года. Если верить официальным китайским сообщениям, убийство было совершено женой Бо Силая, Гу Кайлай, и скрыто начальником полиции Ван Лицзюнем якобы по приказу Бо Силая. Последующая размолвка между Бо и его начальником полиции привела к бегству Ван в американское консульство и его последующему аресту. Безуспешные попытки Бо подавить расследование с помощью влиятельных людей в Пекине и его контакты с НОАК и службой внутренней безопасности (через своего предполагаемого союзника Чжоу Юнкана, который был царем безопасности в Постоянном комитете Политбюро партии), чтобы удержать свою власть, были, очевидно, достаточно угрожающими, чтобы вызвать глубокую тревогу в высших эшелонах партии. Это предвещало его конец. Руководство опасалось, что формируется альтернативный центр власти, который может расколоть единство и сплоченность партии, то, над чем партия и ее руководство усердно работали после инцидента на Тяньаньмэнь 1989 года. Они решили, что нейтрализация Бо Силая отвечает как интересам партии, так и их собственным. В 2012 году он был уволен со своих официальных и партийных постов, а в конце того же года на показательном процессе приговорен к пожизненному заключению в пекинской тюрьме Циньчэн. (Его жена Гу Кайлай была приговорена к смертной казни условно за убийство Хейвуда, которая впоследствии была заменена пожизненным заключением). Гнусные подробности его грубой коррупции и злоупотребления служебным положением в целях личного обогащения были выставлены на всеобщее обозрение.

Дело Бо Силая прогремело на всю политическую систему Китая и обнажило перед общественностью темную сторону партии сразу по нескольким направлениям. Во-первых, оно показало хрупкость китайской политической системы. Несмотря на два десятилетия "коллективной ответственности" и безликого руководства (по сравнению с культом личности Мао) с 1989 года, которые Дэн ввел, чтобы предотвратить междоусобицы и сохранить политическую стабильность, скандал показал, что амбициозные личности с властью и авторитетом все еще могут нарушить систему и поколебать единство партии в отсутствие лидера-ветерана с непререкаемым авторитетом. Во-вторых, он обнажил глубокие расколы и соперничество фракций внутри партии. Считается, что в течение месяца после ареста Ван Лицзюня Бо Силай манипулировал высокопоставленными лицами в аппарате безопасности и пропаганды, а также в НОАК, чтобы помочь ему выйти из затруднительного положения. В-третьих, и это самое показательное для китайского народа, оно пролило свет на гнусную связь между Коммунистической партией Китая, крупным бизнесом и коррупцией в самых высоких кругах. Хотя такие видные политические деятели, как Чэнь Ситун (партийный секретарь Пекина) и Чэнь Ляньюй (партийный секретарь Шанхая), были сняты по обвинению в грубой коррупции в 1996 и 2006 годах соответственно, в данном конкретном случае смертельная смесь политики, денег и общественной поддержки Бо Силая из-за его привлекательности как "красного принца" поразила воображение общественности. Разоблачения о коррупции Бо и глубоких связях между ним и крупным бизнесом намекали на еще более уродливую правду: за двадцать лет партия, которая защищала интересы рабочих классов Китая, превратилась в партию, процветающую за счет государственного капитализма, и создала уютную, но выгодную связь между лидерами и их приближенными.

По иронии судьбы, именно экономические реформы, которые начал Дэн и на которые опирались два его преемника, во многом стали причиной сложившейся ситуации. За два десятилетия после инцидента на Тяньаньмэнь Китай кардинально преобразился и привлек к себе внимание и восхищение всего мира. Однако под поверхностью и вдали от глаз общественности, по крайней мере в начальный период, экономические силы, которые были вызваны политикой реформ и открытости, также трансформировали саму природу китайской коммунистической партии. Южное турне Дэнга в 1992 году решило основной политический вопрос о направлении экономических реформ. С уходом в середине 1990-х годов таких экономических консерваторов, как Чэнь Юнь и Ли Сяньнянь, "левые" в партии также значительно ослабли, хотя и не были полностью уничтожены. В 1993 году преемник Дэнга, генеральный секретарь (и президент) Цзян Цзэминь ввел новый термин, чтобы охарактеризовать новое направление политики, заданное Дэнгом. Отныне Китай будет стремиться к созданию "социалистической рыночной экономики". Эта номенклатура, prima facie, предполагала, что Китай по-прежнему остается социалистическим. В действительности же она кардинально пересматривала роль государства в экономике. С этого момента Китай двинулся в направлении государственного капитализма. Таким образом, 1993 год ознаменовал собой решительный отход от концепции Мао о коммунистическом Китае. Он завершил идеологическое освобождение Китая от маоистской экономики.

Партия привезла в Пекин свежие лица для реализации новой политики, которая должна была освободить экономические силы от смирительной рубашки социализма. Чжу Жунцзи, партийный секретарь Шанхая, известный своим бесцеремонным подходом и вспыльчивым нравом, был выбран в качестве проводника нового курса. Став премьером Госсовета в 1998 году, Чжу начал свой срок с завершения сельскохозяйственных реформ, начатых Дэнгом в 1980 году, с создания общенационального рынка зерна, который должен был стимулировать рост сельских районов и увеличить потребление в сельской местности. Он использовал азиатский финансовый кризис для проведения финансовой и налоговой реформ. Он сократил численность китайской бюрократии и поборол мелкую коррупцию, одновременно улучшив систему доставки товаров. Он реформировал систему социального обеспечения "от колыбели до могилы", созданную Мао и Чжоу. Левое крыло партии, которое поддерживало баланс в 1980-е годы, следя за тем, чтобы ситуация не отклонялась слишком далеко в сторону капитализма, расценило демонтаж системы социального обеспечения Цзяном и Чжу как идеологическое предательство коммунистической доктрины и представило его как отказ от рабочих и крестьян, на чьей спине партия пришла к власти. В 1995 году заклятый идеолог Дэн Лицюнь и оставшиеся "левые" выступили с серией критических замечаний по поводу реформ, известных как "манифесты в 10 000 знаков". Они утверждали, что Китай, встав на капиталистический путь, теряет свою независимость и суверенитет в пользу Запада. Проводились сравнения между Чжу и Горбачевым - советским лидером, которого китайские сторонники жесткой линии обвиняли в крахе советского коммунизма. Цзян Цзэминь и Чжу Жунцзи, однако, правильно уловили настроение общества. Китайский народ был измотан годами массовых политических кампаний и пропаганды и больше интересовался тем, как улучшить свое материальное положение, чем политикой. Левые внутри партии были быстро нейтрализованы, и Чжу продолжил реформы. В своей прощальной речи на заседании Госсовета в январе 2003 года Чжу отметил, что если бы не были предприняты эти трудные шаги по улучшению и совершенствованию системы социального обеспечения, "у нас не было бы сегодняшней оптимистичной обстановки". Двумя реформами, оказавшими наибольшее влияние на траекторию развития Коммунистической партии Китая в 1990-х годах, были реструктуризация государственных предприятий (ГП) и монетизация земли. Обе эти меры вызвали цунами, которое должно было модернизировать Китай и превратить его в мировую экономическую державу, но они также привели к появлению новых мощных сил, которые коренным образом изменили партию. Поэтому необходимо более детальное понимание того, как это произошло.

ГП (аналогичные индийским предприятиям государственного сектора) были гордостью и радостью маоистского Китая. Мао верил, что со временем они смогут соперничать с крупнейшими корпорациями Запада и повести Китай в индустриальную и современную эру. Однако к 1994 году 50 процентов из них были убыточными, а почти 80 процентов прибыли уходило на обслуживание долгов. Партия решила реформировать государственный сектор, консолидировав крупные SOE под государственным контролем, а остальные передав в негосударственные руки (эта политика была известна как zhuangda fangxiao). В результате отчуждения мелких SOE с 2000 по 2009 год, согласно одному из исследований, количество зарегистрированных частных компаний в Китае выросло на 30 %. В течение десятилетия после введения этой политики, то есть к 2010 году, почти 70 процентов ВВП, очевидно, приходилось на негосударственные предприятия. Вторая крупная реформа - монетизация земли - будет иметь еще более серьезные последствия для роста китайской экономики. По конституции и закону вся земля в Китае принадлежала государству и не могла находиться в частной собственности. В период после Тяньаньмэнь, когда приток иностранного капитала ненадолго прервался, руководство страны решило монетизировать землю путем продажи ограниченных по времени прав (аренды).

Участки земли в первоклассных районах крупных китайских городов предлагались застройщикам в обмен на деньги, что позволило правительству продвигать инфраструктурные проекты, которые частные застройщики финансировали неохотно. В результате с 2002 по 2012 год в Китае наблюдался строительный бум, который кардинально изменил городской ландшафт. В то время как частные застройщики возводили огромные коммерческие и жилые комплексы, которыми сегодня усеян китайский городской ландшафт, центральное и провинциальные правительства использовали деньги, полученные от продажи земли в аренду, для создания ослепительной инфраструктуры. В небольших провинциальных городах появились автострады, аэропорты и метрополитены. Были модернизированы порты и построены электростанции для решения проблемы нехватки электроэнергии. Китай начал строить более 20 000 километров высокоскоростных железных дорог. Эта модернизация инфраструктуры пришлась как раз на то время, когда Китай смог извлечь все выгоды из наметившихся после холодной войны тенденций глобализации и международных цепочек поставок. Двадцать лет подряд Китай демонстрировал впечатляющий двузначный годовой рост ВВП и стал мировой фабрикой. Оглядываясь назад, можно с уверенностью сказать, что реформы, особенно отказ от государственных предприятий и монетизация земли, в эпоху Цзян Ху стали основой для впечатляющего экономического роста Китая и последовавшего за ним процветания.

Поначалу было менее очевидно, какую опасность эта политика и развитие событий представляли для Коммунистической партии Китая. Однако постепенно стало ясно, что экономическая политика партии после 1993 года также имела темную изнанку. Разделение государственных предприятий и монетизация земли привели к коррупции в Китае в беспрецедентных масштабах. Значительное число отчужденных SOE было приобретено лицами, которые были связаны с членами партии или являлись их приближенными. Отчужденные активы были куплены по дешевке, потому что чиновники намеренно занижали стоимость многих из них перед продажей, а затем помогали своим родственникам и приближенным приобретать их, занимая деньги в государственных банках для финансирования оборота. Таким образом, партийные чиновники косвенно обогащались за счет собственных семей и друзей. По одной из оценок, потери от продажи государственных активов в этот период составили 41 млрд долларов США. Несмотря на бурный рост экономики в результате приватизации SOE после 1998 года, значительная часть нового богатства оказалась в руках самих членов партии или их приближенных и не дошла до широких слоев общества. Учитывая власть, которой обладали местные органы власти по всему Китаю при принятии решений о продаже предприятий, в том числе и о том, кому они могли их продать, неудивительно, что коррупция проникла и в административную систему через продажу государственных должностей. Таким образом, вместе с экономикой процветала и коррупция.

Крупные SOE оставались под контролем партии. Здесь на высшие руководящие должности назначались исключительно члены партии. Хотя эти SOE номинально находились под контролем государства, все назначения на руководящие должности производились Центральным организационным отделом партии, который отвечал за все кадровые повышения и переводы. Значительную часть из них составляли влиятельные члены партии, продвигавшиеся по политической лестнице. В 2003 году президент Ху Цзиньтао усилил контроль партии над крупными SOE, создав Комиссию по надзору и управлению государственными активами (SASAC) для централизации контроля над ними. Идея заключалась в создании монополий или квазимонополий, которые, наряду с контролем, осуществляемым партией через своих выдвиженцев в советах директоров, вскоре составили основу патронажа и власти партии после 2003 года. Она разбогатела благодаря постоянному притоку денежных средств. Широко известно, что многие из этих SOE подделывали счета, чтобы переплатить государству, и переводили контракты и клиентов в компании, управляемые семьями и приближенными высших руководителей. Один китайский ученый использовал выражение "мама бедная, а дети богатые", чтобы описать масштабы, в которых SOE использовались партией и ее высокопоставленными членами для собственного обогащения.

Если государственные предприятия и были важными дойными коровами для партии, то их быстро затмили деньги, которые поступали в партию благодаря монетизации земли. Местные органы власти и руководители провинций, имевшие право решать, какие права на землю сдавать в аренду и кому, получали от частных застройщиков огромные откаты в виде имущества и денег. В городских центрах выделялись первоклассные участки, которые передавались застройщикам, не обращая внимания на общины, жившие там на протяжении многих поколений. Во многих случаях это привело к массовому разрушению старых городов и поселков по всему Китаю. Семьи выселялись, целые кварталы уничтожались, в том числе те, в которых находились здания, являющиеся объектами культурного наследия и культурно значимыми местами. Исчезла большая часть центральной части Пекина в районе площади Тяньаньмэнь, которая была усеяна дворовыми домами (сыхэюань) бывшей маньчжурской знати. Мэр Нанкина Цзи Цзянье, который впоследствии был осужден за грубую коррупцию, предположительно приказал снести более десяти миллионов квадратных метров зданий в течение одного года, которые были переданы застройщикам и приближенным для получения прибыли. Новые города растут как грибы. Центры городов по всему Китаю были полностью превращены в башни из стекла и бетона. Миллионы китайцев бросились покупать жилье, и начался бум на рынке недвижимости. Строительство велось так активно, что в дипломатическом корпусе и среди эмигрантов ходили шутки, что журавль стал национальной птицей Китая. Ходили слухи, что за первое десятилетие XXI века Китай потребил больше стали, цемента и стекла, чем Соединенные Штаты Америки за весь двадцатый век. Вместе с высотками, возвышавшимися в китайских городах, росли горы коррупции. Коррупция вскоре достигла беспрецедентного уровня и глубоко укоренилась, фактически институционализировалась, внутри партии. Она превратилась в пирамиду денег и власти. На вершине этой денежной кучи сидели "князья" (tai zi).

Князья - это дети и потомки первого поколения коммунистов-революционеров, которые сохраняли свое влияние в системе благодаря личным связям (в просторечии их называли гуань-си). На вершине этой элитной группы находились так называемые императорские семьи, включая потомков "восьми бессмертных", которые претендовали на наследство на основе кровного родства. В прошлом патриархи таких семей жили и работали вместе в Чжуннаньхае (часть императорского дворца, которую Мао после 1949 года зарезервировал для высших кадров), а их потомки разделяли тесные социальные связи, которые использовались в 1980-х годах для продвижения по службе. Часть политической сделки, которую Дэн заключил с другими стареющими лидерами, чтобы убедить их отказаться от политической власти, заключалась в том, чтобы позволить одному члену семьи сохранять свои интересы. Красная аристократия, получившая новые права, родилась как раз в тот момент, когда Китай открывался для внешнего мира. Они оказались в идеальном положении, чтобы извлечь выгоду из первой волны отчуждения SOE и монетизации земли. Никто из них не унаследовал личного богатства, но они унаследовали влияние, которое могло обеспечить им доступ к руководству - невозможная перспектива для простых китайцев - и они могли влиять на политику в пользу нового предпринимательского класса, появившегося в результате реформ. Со временем эти "императорские семьи" стали доминировать в ключевых секторах экономики: семья Цзян Цзэминя занималась телекоммуникациями, семья Ли Пэна - энергетикой, дети Дэн Сяопина пустили глубокие корни в секторе недвижимости, сын Ван Чжэня возглавил крупного производителя оружия (Poly Group), а сын Чэнь Юня - Банк развития Китая. Другие возглавляли конгломераты SOE, что давало им доступ к богатству через контракты и сделки. Другие пришли в политику - среди них Бо Силай, Е Сюаньпин (сын маршала Е Цзяньина) и Си Цзиньпин - и способствовали развитию семейного бизнеса. Одним из самых вопиющих примеров этого стал премьер-министр Вэнь Цзябао. Вэнь, как утверждается, не имел никакой собственности или богатства (его зарплата, по некоторым данным, составляла всего 15 000 долларов США в месяц). Но в октябре 2012 года New York Times опубликовала разоблачительную статью о богатстве его семьи, в том числе о богатстве его супруги, которая была по уши погружена в рынок бриллиантов. (К 2010 году Китай стал одним из крупнейших в мире потребителей ювелирных изделий с бриллиантами). Его дочь, Вэнь Ручунь, создала консалтинговую компанию (Fullmark) всего с двумя сотрудниками и, по сообщениям, получила около миллиона долларов в качестве гонорара за "содействие" сделке американского банка JP Morgan Chase с государственной группой China Railway по проведению IPO на сумму 5 миллиардов долларов США. В 2012 году агентство Bloomberg проанализировало состояние потомков "восьми бессмертных", заявив, что из 103 потомков, которых они отследили, 43 возглавляли собственные компании, а еще 26 занимали руководящие посты в государственных предприятиях. Коррупция в верхах была общеизвестна. В 1996 году Чжу Жунцзи знаменито заявил: "Чтобы бороться с коррупцией, нужно сначала преследовать тигра, а потом волка. К тигру не будет абсолютно никакой терпимости". Иногда большой "тигр" (так называли хорошо связанных и высокопоставленных партийных кадров) падал от коррупции, как, например, секретарь партии Шанхая Чэнь Ляньюй или мэр Нанкина Цзи Цзянье. Но это были исключения, результат политической вендетты. В основном же партия становилась все более коррумпированной, а семьи высших руководителей сколачивали огромные состояния.

Ниже этих князей и потомков высокопоставленных центральных чиновников стояли провинциальные и местные чиновники, которые обладали значительными полномочиями для принятия экономических решений, влияющих на их общины. В книге Юэнь Юэнь Анга "Позолоченный век Китая" рассказывается о том, как бизнесмены добивались благосклонности правительства в обмен на "деньги за доступ" - термин, используемый для обозначения взяток, которые бизнесмены давали чиновникам КПК в обмен на содействие в установлении контактов с высшими должностными лицами. Провинциальные или местные чиновники получали выгоду двумя способами. На личном уровне они собирали деньги или использовали свою власть, чтобы обеспечить бизнес, работу или недвижимость для членов своей семьи. На официальном уровне они попадали в поле зрения высших чиновников за достижение экономических результатов. В 1990-е и 2000-е годы руководство оценивало работу кадров в цифрах, то есть по росту ВВП. Чем больше процветала местная экономика, тем больше вероятность того, что их экономические показатели произведут впечатление на партийное начальство, и тем больше вероятность того, что они попадут на путь к более высоким должностям, а также, возможно, к большим деньгам в будущем. Получался благотворный цикл. Юэнь Юэнь Анг назвал это моделью разделения прибыли между партией-государством и кадрами-чиновниками, которые получили официальные и личные доли в бурно развивающейся китайской экономике. Ричард Смит назвал это явление "маркетизацией власти".

Еще ниже по служебной лестнице находились бюрократы, чья официальная зарплата была очень низкой. Партия заботилась о том, чтобы и они получали личную долю в прибыли в обмен на эффективное оказание государственных услуг. Предпосылками для этого служили заграничные поездки и обучение за рубежом, бесплатные и дорогие обеды, отпуска, субсидированное жилье в избранных районах города и доступ к развлечениям. Рыночная форма власти не ограничивалась гражданской бюрократией. Силы безопасности - Народно-освободительная армия, Народная вооруженная полиция (НВП) и Бюро общественной безопасности (БОО) - также оказались втянутыми в этот процесс. К концу 1990-х годов НОАК, НВП и БОО управляли широким спектром предприятий, от туризма и развлекательных услуг до продажи китайского оружия иностранным правительствам. Усилия Цзян Цзэминя и Ху Цзиньтао по обузданию склонности спецслужб к ведению бизнеса в обмен на существенное увеличение бюджетных стимулов так и не смогли полностью искоренить это явление. На протяжении двадцати лет, с 1992 по 2012 год, НОАК и ПАП продолжали извлекать институциональную и личную прибыль из своих обширных коммерческих предприятий.

Огромные суммы денег, получаемые благодаря грандиозной коррупции, вылились в продажу элитных предметов роскоши. Китай быстро стал третьим по величине рынком в мире для тонких французских вин и коньяка, дорогих часов, дамских сумочек и автомобилей высшего класса. Согласно отчету компании Ernst & Young, в 2005 году на Китай приходилось 12 процентов мировых продаж предметов роскоши, а объем продаж превышал 2 миллиарда долларов в год и, по прогнозам, к 2010 году превысит 11,5 миллиарда долларов. Трудно было примирить это очевидное богатство, демонстрируемое в Пекине и Шанхае, с тем, что в Китае средний годовой доход на душу населения в то время составлял менее 1200 долларов. Очевидно, мало кого волновала реальность, и большинство быстро впечатлилось ослепительной демонстрацией богатства бесконечно малого числа членов партии и их приближенных. Западные производители предметов роскоши пускали слюну от прибыли, потому что те, у кого в Китае были деньги, готовы были платить за предметы роскоши в разы больше, чтобы заявить о себе в обществе или продемонстрировать свою власть и статус в новом Китае. Это были годы всеобщего восхищения моделью управления китайской коммунистической партии и ее очевидной способностью обеспечивать рост по сравнению с остальным миром. Высокий уровень коррупции оправдывался тем, что не все виды коррупции обязательно вредят росту. Иностранцы иногда даже предпочитали превозносить эффективность "управляемой политики", что было вполне приемлемым способом описания процесса принятия односторонних решений авторитарным режимом.

Приход больших денег привел к изменениям в составе партии. В китайском обществе появился новый класс людей. Его по-разному называли предпринимательским классом или средним классом. Урбанизация, быстрая индустриализация и вступление Китая в ВТО стали катализаторами появления этого класса быстрее, чем в других странах с аналогичной экономикой. Они были бенефициарами китайской модернизации и реформ, в основном городскими и хорошо образованными, но не имели доли в политической системе Китая. До этого момента Коммунистическая партия Китая продолжала называть себя бастионом рабочих и крестьян. Инцидент на Тяньаньмэнь заставил партию осознать, как открытие Китая для внешнего мира могло повлиять на китайское общество и мышление. Партия начала беспокоиться, что этот образованный и все более преуспевающий класс людей, оказавшийся вне политики, может обратиться к другим идеям, таким как демократия и верховенство закона. Идея Цзян Цзэминя состояла в том, чтобы принять их в партию как средство нейтрализации потенциальной проблемы. Однако это было легче сказать, чем сделать. Ему пришлось предпринять несколько шагов, чтобы создать условия и подготовить партию к переходу. Он начал этот процесс с заявления о том, что партия способна принять тех, кто не является рабочим и крестьянином. Он подготовил почву, выступив перед Пятнадцатым съездом партии с речью, в которой сказал: "Любая форма собственности, отвечающая критериям Трех представителей, может и должна быть использована для служения социализму". Следующим шагом было узаконивание роли частного предпринимательства в глазах партии и в ее уставе. В 1999 году он добился того, что партия признала роль частного предпринимательства в уставе как важного компонента социалистической рыночной экономики. После этого, в июле 2001 года, Цзян Цзэминь выступил с речью по случаю восьмидесятой годовщины основания партии, предложив критерии кооптации новой категории членов, тем самым окончательно открыв для них возможность стать полноправными членами партии при условии, что они будут придерживаться партийной линии. Этот новый электорат включал в себя не только предпринимателей, но и интеллигенцию, выпускников университетов и представителей городского среднего класса в прибрежных районах Китая. По одной из оценок, студенты и предприниматели вскоре стали самыми быстрорастущими источниками новых членов партии: с 2002 по 2007 год их число увеличилось на 255 и 113 процентов соответственно. Студенты обнаружили, что вступление в партию открывает им доступ к сетям, имеющим решающее значение для развития их профессиональной карьеры. Интеллектуалы и ученые, которые в прошлом сталкивались с критикой, бойкотом и даже насилием за свои взгляды во время идеологических сдвигов в годы правления маоистов, рассматривали членство в партии как возможность заблаговременно узнать, в какую сторону дует ветер в политическом плане, а также как средство интеллектуального продвижения. Бизнесмены стремились вступить в партию, чтобы получить доступ и защиту от капризов чиновников, а также потому, что это обеспечивало социальную респектабельность. К тому времени, когда Ху Цзиньтао сменил Цзян Цзэминя на посту президента в марте 2003 года, то, что когда-то было революционной партией, превратилось в городскую партию бизнеса.

Членство было не единственным способом, с помощью которого партия менялась в эти годы. Деньги также оказали влияние на ее внутреннюю динамику. С уходом старой гвардии многие старые сети, основанные на дореволюционных связях, практически исчезли. Благодаря тому, что Дэн настаивал на примате коллективного руководства, первостепенной важности поддержания политической стабильности и соблюдения консенсуса по экономическим реформам, политическая борьба, бушевавшая в партии в 1980-е годы, постепенно сошла на нет. Внутренняя борьба теперь все больше сводилась к власти и деньгам. Денежный след начинался на самом верху партии. Те, кто стоял ниже, вскоре поняли, что их продвижение по службе и финансовое благополучие связаны с членами партии, стоящими выше в цепочке, и стали выстраивать свои отношения соответствующим образом. Неизбежно фракционность, от которой Дэн предостерегал партию, снова дала о себе знать. Только на этот раз, в отличие от эпох Мао и Дэн, она основывалась не на личных связях (guan xi), не на социальной близости или идеологической ориентации, а на деньгах. Самой известной из фракций была "шанхайская банда", возглавляемая Цзян Цзэминем и его соратниками, включая Хуан Цзю, У Банго и самого известного деятеля цзянского Китая Цзэн Цинхуна. Затем была фракция Коммунистической лиги молодежи - известная в Китае как "туань пай" и считающаяся плацдармом для будущих лидеров - во главе с Ху Цзиньтао. В эту группу входил Ли Кэцян, который в настоящее время является премьером Госсовета. Технократическая фракция, широко известная как "фракция Цинхуа", поскольку ее члены учились в престижном университете Цинхуа, обеспечила многих членов политбюро и кабинета министров при президентах Цзяне и Ху. Одним из таких членов был премьер Вэнь Цзябао. Фракция Ли Пэна, хотя и ослабела к концу века, все еще оставалась влиятельной в некоторых вопросах благодаря влиянию, которым Ли Пэн пользовался среди консервативных членов партии. В целом соперничество фракций регулировалось в рамках правил коллективной ответственности, которые Дэн ввел в партии после 1989 года, но были случаи, когда соединение власти и денег приводило к чисткам в руководстве. Такие чистки были призваны дать политический сигнал о том, кто правит страной. Так, снятие и заключение в тюрьму партийного секретаря Шанхая Чэнь Ляньюя в эпоху президента Ху Цзиньтао стало сигналом для шанхайской банды о том, кто держит бразды правления. В результате роста фракционности внутри партии централизация власти в руках доминирующего лидера практически исчезла после смерти Дэнга в 1997 году. Власть стала рассредоточена среди нескольких членов Постоянного комитета Политбюро и нескольких отставных ветеранов партии.

Все фракции сходились в том, что НОАК не должна иметь права создавать фракции или играть какую-либо прямую политическую роль и должна быть подчинена абсолютному контролю партии. Мао Цзэдун держал НОАК на коротком поводке, но во время Культурной революции она понадобилась ему для нейтрализации своих противников, а затем и для управления Красной гвардией, которая к 1968 году вышла из-под контроля. В результате НОАК вновь обрела политическую власть и, благодаря своим дореволюционным связям со Старой гвардией, смогла сохранить ее даже после окончания Культурной революции в 1976 году. Глубокие дореволюционные связи Дэнга с военными гарантировали, что НОАК останется подчиненной партии, но инцидент 1989 года также показал, что его абсолютное лидерство над НОАК опасно ослабло. (Согласно сообщениям, генерал Сюй Циньсянь, командующий 38-й армией, которому было поручено очистить площадь, не подчинился приказу и был отдан под трибунал после 4 июня). Опасения по поводу верности НОАК партии усилились после распада Коммунистической партии Советского Союза в 1991 году. Партия оценила, что советская Красная армия не смогла прийти на помощь КПСС. Дэн и другие руководители стали лучше понимать, что генерал Ян Шанкунь, президент Китая во время инцидента на Тяньаньмэнь, и его сводный брат генерал Ян Байбин, возглавлявший Главное политическое управление НОАК и являвшийся, таким образом, главным политическим комиссаром, после 1989 года наращивали влияние в НОАК. Руководство могло заподозрить, что готовится военная фракция. Хотя братья публично поддержали Дэнга в его экономических реформах во время его южного турне в 1992 году, партия быстро освободила Ян Байбина от должности в том же году. После того как Ян Шанкунь ушел с поста президента Китая в 1993 году, Дэн также проконтролировал передачу полномочий Центральной военной комиссии новому генеральному секретарю Цзян Цзэминю, полагая, что личный контроль партийных лидеров над НОАК подходит к концу с уходом поколения революционеров и необходимо срочно институционализировать власть над НОАК в лице генерального секретаря Коммунистической партии Китая. Это было в общих интересах всех фракций в партии. К 1997 году последний военный представитель (адмирал Лю Хуацин) в высшем органе партии - Постоянном комитете Политбюро (ППК) - был освобожден от должности. После этого ни один представитель НОАК больше никогда не назначался в состав ЧПК.

Хотя Цзян Цзэминь плавно передал контроль над вооруженными силами Дэнгу, НОАК продолжала оставаться влиятельной в китайской политике в силу своей исторической роли и потому, что партия считала НОАК своим мечом. Поэтому Цзяну пришлось выработать новый стиль военно-гражданских отношений, поскольку, в отличие от Мао и Дэн, он не служил вместе с НОАК. Поэтому он заключил новую сделку. В обмен на заверения НОАК в том, что она будет поддерживать политику реформ и открытости, проводимую партией, и будет выступать гарантом абсолютного правления партии, партия согласилась уважать профессиональную независимость военных и поддерживать их модернизацию. На практике это означало, что партия хорошо заботилась об интересах НОАК, а взамен не было открытого участия военных во фракционной борьбе гражданских лидеров за деньги и власть. Эта явно новая договоренность, сложившаяся между генсеком и НОАК в период после Дэнга, позволила Цзян Цзэминю и его преемнику Ху Цзиньтао оставаться у руля в качестве председателей Центральной военной комиссии, как это было заложено Дэнгом, но ни один из них не вмешивался в повседневные военные дела. Один из экспертов охарактеризовал новую схему как "царствовать, но не править". Хотя эта схема работала достаточно хорошо в течение двадцати лет, долгосрочные последствия для партии были не очень хорошими. Она способствовала фрагментации власти в партии и создала новые проблемы для обеспечения лояльности НОАК. Генералы получили свободу действий при продвижении по службе, а продажа военных должностей стала обычной практикой к концу второго срока Ху Цзиньтао. Генералы Го Босюн и Сюй Цайхоу, занимавшие при Ху Цзиньтао посты заместителей председателя Центральной военной комиссии, предположительно продавали военные должности за огромные деньги и наживали большие состояния на контрактах по закупкам и продаже оружия. (Оба были в конечном итоге осуждены за грубую коррупцию Си Цзиньпином с целью восстановить контроль над вооруженными силами после 2013 года). К концу президентства Ху Цзиньтао в 2013 году и НОАК, и их двоюродные братья - Народная вооруженная полиция (НВП) и Бюро общественной безопасности (БОО) - стали похожи на квазинезависимые центры власти. (PAP и PSB находились под контролем Чжоу Юнкана, китайского царя безопасности в Постоянном комитете Политбюро. Его роль в деле Бо Силая и накоплении власти сделала его первой главной мишенью для чисток Си Цзиньпина).

Самым значительным изменением, произошедшим в китайской коммунистической партии в период правления Цзян Ху, стало исчезновение идеологии. Дэн закрыл дверь для экстремальной идеологии, которую Мао исповедовал во время Культурной революции, и заменил ее новым лексиконом китайского коммунизма, который включал такие фразы, как "социализм с китайской спецификой" и "социалистическая рыночная экономика", чтобы поддержать новую экономическую линию партии. Цзян и Ху продолжали придерживаться этого подхода. По мере развития экономики и открытия Китая для внешнего мира классическая коммунистическая идеология выглядела все более архаичной. В июне 1949 года, накануне революции, Мао заявил, что народно-демократическая диктатура будет основана "главным образом на союзе рабочих и крестьян". Он также заявил, что "класс монополистов-капиталистов будет уничтожен навсегда" и что приход социализма в Китай будет означать "национализацию частного предпринимательства". Мао называл США и их союзников "империалистами и их бегущими собаками" и отвергал мысль о том, что их помощь необходима Китаю для развития. Тем не менее, к концу 1990-х годов буржуазные классы были вновь приняты в партию, национализированные предприятия были переданы частным предпринимателям, а страны Запада стали одними из наиболее благоприятных партнеров Китая в экономическом развитии. Таким образом, угасание классического маоизма стало в некотором смысле естественным следствием экономических реформ и демонтажа системы социального обеспечения "от колыбели до могилы" (железной рисовой чаши). Внутри партии идеологические кампании и дореволюционные сети, которые удерживали ее вместе, сменялись новыми связями, основанными на деньгах и власти. Но партия все еще нуждалась в новом нарративе, чтобы сохранить политическую легитимность в глазах китайского народа. Разрыв между городом и деревней, растущее неравенство в доходах, разрушение системы социального обеспечения, реформа SOE, которая привела к увольнениям рабочих, и выселение людей из их домов - все это усугубляло недовольство населения.

Официально "социализм с китайскими характеристиками" оставался главной идеологической линией партии, но национализм стал появляться в качестве привлекательной альтернативы. После Тяньаньмэнь партия начала массовую кампанию "патриотического воспитания", чтобы заново представить себя в глазах китайского народа. Китай поднимался, и партия позиционировала себя как авангард национального омоложения. Она превозносила историческую роль Китая как славной цивилизации (wenming guguo) и мировой экономической державы примерно до 1850 года и преуменьшала внутренние слабости, которые стали причиной упадка Китая после середины XIX века. Вместо этого партия громко заявляла, что Китай упал со своего высокого места после 1840 года, потому что стал жертвой издевательств со стороны внешних держав. Партия назвала это "веком унижения" Китая Западом и Японией, определив его как период с начала англо-китайской (опиумной) войны 1840 года до "освобождения Китая" китайской коммунистической партией в 1949 году. Нарратив виктимизации был глубоко внедрен в ходе кампании патриотического воспитания и включен в партийные документы и официальные СМИ, а также в школьные и университетские учебники. Таким образом, целое поколение китайцев после 1989 года стало считать, что во всех бедах, с которыми Китай столкнулся за последние полтора века, начиная с предполагаемой потери территории в колониальный период, виноваты иностранцы. Партия также ловко присвоила себе всю заслугу за спасение Китая из этой унизительной ситуации в 1949 году - Чан Кайши и его националистическое правительство были вычеркнуты из общей картины, хотя именно они приняли на себя основную тяжесть боев после японского вторжения. Китайскому народу было сказано, что только Коммунистическая партия Китая сможет восстановить национальную честь и достоинство и гарантировать Китаю достойное место на вершине мирового порядка. В 1996 году Цзян Цзэминь провозгласил "Коммунистическая партия Китая - это самый твердый, самый основательный патриот", обернув партию в национальный флаг так, что поддержка ее стала высшим актом патриотизма для народа. Те, кто оспаривал этот нарратив, становились, как следствие, непатриотами. Этот новый ультранационалистический путь, который партия выбрала после 1989 года, также слил ее и государство в единое неразделимое целое, превратив безопасность одного в безопасность другого.

Другие правительства время от времени подобным образом заворачиваются в национальный флаг. В данном случае было важное отличие. Китайская коммунистическая партия исповедовала агрессивную форму национализма. Она манипулировала общественным мнением, определяя конкретных врагов и направляя против них массовый гнев. Она создавала новые фальшивки, такие как "китайская угроза" или теория "сдерживания". Он утверждал, что иностранцы завидуют подъему Китая. Законное недовольство поведением Китая, например антидемпинговыми действиями против недооцененных китайских товаров или международной критикой его агрессивных действий в Южно-Китайском море или на границах с Индией, объяснялось как несправедливое и дискриминационное. Ошибки, допущенные партией за полвека ее правления, некоторые из которых, такие как Великий скачок вперед или Великая пролетарская культурная революция, привели к смерти от голода или тюремному заключению миллионов китайцев, затушевывались, а ответственность не возлагалась на лидеров, которые позволили этому случиться. Создавалось впечатление, что китайская коммунистическая партия не сделала ничего плохого китайскому народу. Напротив, лидеры спасли китайский народ, высоко подняв флаг национальной гордости и омоложения. В период Цзянху многие сторонние наблюдатели ошибочно полагали, что особая марка национализма, принятая партией, была временной естественной реакцией на позор и унижение, которые Китай испытывал в результате обращения с ним Запада в течение так называемого века унижения. Такое мышление не учитывало политических мотивов такого нарратива. Несмотря на очевидную силу и мощь, китайская коммунистическая партия испытывала паранойю по поводу своей легитимности и безопасности. Она использовала патриотизм (aiguo zhuyi) в качестве инструмента для привязки народа к своему делу.

Как крупнейшая в мире коммунистическая партия могла скрывать эту реальность от остального мира в эпоху Цзян Ху? Большую роль играло управление восприятием. Культ личности, массовые кампании и полемика маоистского Китая - они описывали американцев как капиталистов, европейцев как бегущих собак империализма, Советы как ревизионистов, индийцев как лакеев Запада и так далее - были заменены благодушными образами спокойных и трезвых лидеров, лишенных харизмы и демагогии, которые практикуют коллективную ответственность и передают власть упорядоченно в результате возрастных и срочных ограничений. Каждые пять лет, с 1993 по 2013 год, китайские лидеры с зачесанными назад иссиня-черными волосами, в темных костюмах западного стиля и приталенных галстуках выходили на сцену в протокольном порядке, чтобы представить себя международным СМИ. Мир был бы уверен, что Коммунистическая партия Китая изменилась и стала больше похожа на обычную политическую партию. Иностранные СМИ восхваляли многочисленные превосходные качества новых лидеров на основе информации, полученной от "источников". Коммунистические лидеры ловко присвоили и использовали понятия, лежащие в основе западной цивилизации, - демократию, конституцию, верховенство закона и права человека, - чтобы успокоить и убаюкать остальной мир, заставив его поверить в то, что они открыты, прозрачны, демократичны и верят в универсальный набор ценностей. В марте каждого года, когда двухпалатные законодательные органы - Всекитайское собрание народных представителей и Народный политический консультативный комитет Китая - проводили в Пекине ежегодное двухнедельное шоу, широкое освещение в СМИ использовалось для того, чтобы показать, как Китай неуклонно движется к верховенству закона. Премьер Госсовета представлял свой ежегодный отчет о работе Всекитайскому собранию народных представителей в присутствии иностранного дипломатического корпуса и СМИ, подобно тому как президент США излагает свое видение в послании о положении дел в стране. Некоторые заседания были открыты для публичного просмотра, и иностранных дипломатов приглашали наблюдать за голосованием по важным законодательным актам. А иностранная пресса всегда получала информацию о том, как избирался президент Китая и другие лица, занимающие государственные должности, включая количество голосов "против", которые они получили, чтобы продемонстрировать, что в китайской политике существует свобода воли. В действительности разделения властей не было, поскольку это не укладывалось в рамки однопартийного государства. Законодатели не избирались напрямую на основе всеобщего избирательного права. Дебаты в законодательных органах, если они действительно проводились, не транслировались по телевидению и не были открыты для публичного просмотра, как это происходит в обычных демократических парламентах. Ежегодные встречи двух органов (liang hui) были чистым театром для китайского народа и внешнего мира. Когда немногие указывали на такие очевидные недостатки, китайцы быстро заявляли, что то, что они практикуют, - это форма демократии с "китайскими особенностями". В течение двадцати пяти лет после 1989 года мир притворялся, что в конце концов это превратится в некое отражение управления западного типа, редко желая признать, что, несмотря на все разговоры о политических реформах, партия сохраняла удушающий контроль над государством на протяжении всего этого периода.

Существует множество свидетельств того, как на самом деле функционировала партия после Тяньаньмэнь. Например, было общеизвестно, что перед любым крупным событием меры безопасности в Пекине значительно усиливались, за интернет-кафе и другими местами регулярных встреч иностранцев с китайцами тщательно следили, посторонним, которые могли вызвать какие-либо проблемы, запрещалось въезжать в столицу, активисты помещались под временный домашний арест, и даже площадь Тяньаньмэнь была огорожена, чтобы простые граждане не могли устраивать внезапные протесты. Тибет и другие районы проживания меньшинств были закрыты для иностранцев, а на тибетцев, в частности, органы безопасности Китая смотрели с глубоким недоверием. Иностранная пресса и дипломатический корпус знали, что, несмотря на все разговоры партии о свободе и демократии, зарождающиеся политические движения, такие как Китайский демократический форум, или духовные движения, такие как Фа Лун Гонг, подавлялись и объявлялись вне закона. Однако в те годы об этом редко писали. Основные средства массовой информации, а также дипломатические миссии в Пекине либо поддавались на "макияж", либо предпочитали игнорировать неудобные факты.

Китайское перевоплощение вышло за рамки политики и распространилось на мир бизнеса и промышленности. Чтобы привлечь огромные суммы прямых иностранных инвестиций, особенно в крупные SOE, которые контролировались партией, ей сознательно пришлось показать, что она отходит на второй план, чтобы ее тяжелая рука не была заметна внешнему миру. Реальность партийного контроля над ГП была заменена мифом о том, что это коммерческие структуры, которые, подобно западным бизнес-конгломератам и транснациональным корпорациям, руководствуются соображениями прибыли. Западные и японские транснациональные корпорации бросились создавать совместные предприятия и заключать соглашения о совместном использовании технологий. После этого в страну хлынуло столько иностранных денег, что, по словам одного китайского эксперта, "если в 1990-е годы Пекин беспокоился о том, как удержать компании (SOE) на плаву, то в начале нового века реструктурированные компании стали настолько большими и амбициозными, что проблема состояла в том, как удержать их в узде". О том, что эти компании находились под контролем партии и были инструментами национальной политики, редко говорили в зарубежных деловых кругах. Даже когда в середине 2000-х годов партия стала более открыто вмешиваться в дела китайско-иностранных совместных предприятий, активизировав партийные ячейки, и начала поощрять слияния и поглощения китайских SOE с целью создания монополий, выгодных китайцам и невыгодных конкурентам, или когда SOE стали нацеливаться на иностранные компании с передовыми технологиями в тех сферах бизнеса, которые до этого представляли для них незначительный интерес.

Новое поколение китайских интеллектуалов и ученых - новоиспеченных членов партии - было призвано взаимодействовать с Западом, интеллектуально обосновывать подъем Китая и формировать образ его интеграции в мировой порядок. Партия поощряла их к установлению прочных связей с западными университетами, аналитическими центрами и исследовательскими институтами. Это была эпоха крупных связей между китайскими и зарубежными университетами. Иностранные университеты и аналитические центры открывали свои филиалы в известных китайских университетах. В свою очередь, Китай создал Институты Конфуция по всему миру. Десятки тысяч китайских студентов, многие из которых получали значительное государственное финансирование, наводнили американские образовательные и исследовательские учреждения, заявляя о своем желании узнать все об Америке. Они получали исключительный доступ к университетам и лабораториям, которые жаждали получить долю китайского образовательного пирога. Люди знали, что партия жестко контролирует деятельность китайских студентов, ученых и интеллектуалов за рубежом, что она следит за их сочинениями и контролирует то, что они публикуют, но эти знаки игнорировались. Все двери были открыты для китайцев.

Внутри страны партия продемонстрировала большое мастерство в поддержании жесткого социального контроля, отказавшись при этом от авторитарной смирительной рубашки. Она сознательно отстранилась от частной жизни людей и граждан. Это оказало освобождающее воздействие на общество в целом. Предпринимательство и бизнес процветали под защитой партии. Академическим учреждениям и представителям интеллигенции разрешались зарубежные контакты и путешествия, если они не отклонялись от партийного курса. Студенческое сообщество поощрялось к обучению за границей и было уверено в успешной карьере в бизнесе и политике. Представителям мира культуры разрешалось отойти от идеологически вдохновленной или мотивированной работы. Они могли свободно исследовать, хотя и в четко определенных границах. В этот период произошел взрыв культурных экспериментов и достижений. Наука и исследования также значительно выиграли от активного поощрения партией своих ученых к поездкам за границу, проведению совместных экспериментов с западными странами и созданию лабораторий в ключевых китайских учреждениях при иностранной помощи и технической поддержке. Было одно основное условие, которому должно было следовать все китайское общество. Никакой политики. До тех пор пока не было критики партии и ее лидеров, а также попыток создать альтернативные нарративы и организации, эпоха Цзян Ху была тем периодом, когда отдельные китайцы могли расти и процветать так, как они не могли этого сделать раньше.

В целом, после Тяньаньмэнь Коммунистическая партия Китая продемонстрировала способность адаптироваться к переменам и справляться с неопределенной международной обстановкой. В отличие от советского аналога, она не была идеологически зашорена и не была недееспособна из-за геронтократического руководства. Партия была прагматичной, ее лидеры были образованными и технически подготовленными к цифровой эпохе после холодной войны, а ее политика была адаптирована к нуждам народа. Она делала все необходимое, чтобы сохранить свою легитимность в глазах народа. Были и трудности, и ошибки, и даже отступления. Например, идея "мирного подъема Китая" вызвала международную реакцию, но партия быстро сгладила последствия таких ошибок и приняла меры по исправлению ситуации. Коммунистическая партия Китая может поставить себе в заслугу то, что ей удалось так долго скрывать правду о себе, используя сочетание публичного имиджа и дипломатии, пережить конец двадцатого века и появиться в новом веке в качестве альтернативы демократии.

Глава 7. Индия и Китай. Попытки

Modus Vivendi

УПРАВЛЕНИЕ ОТНОШЕНИЯМИ ИНДИИ С КИТАЙСКОЙ НАРОДНОЙ РЕСПУБЛИКОЙ было одним из важнейших приоритетов для индийского правительства в десятилетия после 1989 года. Визит премьер-министра Раджива Ганди, состоявшийся 19-23 декабря 1988 года, стал первым визитом индийского премьер-министра за последние тридцать четыре года. (Неру посетил Китай в качестве премьер-министра в октябре 1954 г.) Поэтому визиту Раджива Ганди предшествовала очень тщательная подготовка, а также выработка индийской стороной публичной позиции. Правительство осознавало, что предыдущие попытки нормализовать отношения после пограничной войны 1962 года оказались безуспешными. В мае 1970 года Мао Цзэдун обратился к поверенному в делах Индии в Пекине Браджешу Мишре, чтобы передать, что обе страны не могут ссориться и должны снова стать друзьями. В феврале 1979 года министр иностранных дел Атал Бихари Ваджпаи посетил Китай в новой попытке восстановить отношения, заявив, что нельзя отрицать, что проблемы между нашими двумя странами трудны и сложны. Однако я надеюсь, что будет положено начало изучению возможностей решения этих проблем.. В октябре 1984 года индийская сторона провела еще один неофициальный контакт с китайской стороной через высокопоставленного посредника, работающего по задним каналам. По тем или иным причинам ни одна из этих предыдущих попыток не принесла плодов. Тем временем на протяжении почти трех десятилетий сохранялось непростое положение дел. Отношения вновь подверглись испытанию в 1986-87 годах, когда две страны потенциально приблизились к новому пограничному конфликту, после того как китайские войска заняли индийский патрульный пункт в долине Сумдоронг-Чу (Вангдонг для китайцев) в штате Аруначал-Прадеш, а Индия в 1986 году перебросила свои вооруженные силы на высоты, возвышающиеся над долиной.

Обе стороны осознавали присущую им опасность, и у каждой из них, возможно, были веские причины по-новому взглянуть на состояние своих отношений. С точки зрения Индии, международная обстановка становилась все более сложной, поскольку Запад в последнее десятилетие холодной войны объединился с Китаем. Советский Союз, друг Индии, также предпринимал попытки сближения после того, как президент Михаил Горбачев заявил о своей готовности взаимодействовать с Китаем во время выступления во Владивостоке в июле 1986 года. Китай, в свою очередь, после 1980 года пошел по пути реформ и открытости и нуждался в более благоприятной международной обстановке. Индия, возглавляемая премьер-министром Радживом Ганди, также экспериментировала с экономическими реформами. Изменившиеся обстоятельства позволили обеим сторонам найти точки соприкосновения после окончания холодной войны. Как сказал бывший советник по национальной безопасности Шившанкар Менон, окончание холодной войны "сделало недействительными старые внешнеполитические представления". В холодном свете международного порядка, сложившегося после окончания холодной войны, в котором доминировала Америка, и Индия, и Китай яснее видели свои относительные уязвимости и стремились смягчить потенциальное воздействие американских рук. Бывший министр иностранных дел Дж. Н. Диксит назвал это "параллелизмом, если не совпадением интересов", которое позволило обеим сторонам начать позитивное взаимодействие. Поэтому обеим сторонам было выгодно разработать новую парадигму индийско-китайских отношений.

В начале 1988 года премьер-министр Раджив Ганди направил П.Н. Хаксара в качестве своего специального посланника для встречи с людьми в Пекине, чтобы оценить отношение и намерения Китая в отношении Индии. По мнению Хаксара, Радживу Ганди стоило бы нанести визит нашему соседу. В результате тщательной подготовки в ходе переговоров премьер-министра Раджива Ганди с Дэн Сяопином, генеральным секретарем Чжао Цзыяном и премьером Ли Пэном был выработан новый modus vivendi. Оба договорились, что эти отношения будут полностью нормализованы и больше не будут зависеть от предварительного урегулирования пограничного вопроса. Во-вторых, обе стороны также обязались поддерживать мир и спокойствие в приграничных районах до окончательного урегулирования. Подразумевалось, что не будет никаких попыток изменить статус-кво с применением силы или угрозы ее применения. В-третьих, каждая из сторон признавала законный вклад другой стороны в поддержание глобального мира и развития. Это включало молчаливое понимание того, что каждая из сторон будет идти навстречу другой по многосторонним вопросам, представляющим взаимный интерес. Что касается пограничного вопроса, который занимал центральное место в отношениях на протяжении предыдущих четырех десятилетий, то новая формулировка обязывала обе стороны "активно развивать свои отношения в других областях и прилагать все усилия для создания благоприятного климата и условий для справедливого и разумного урегулирования пограничного вопроса, стремясь найти взаимоприемлемое решение этого вопроса". Индия восприняла это как то, что пограничный вопрос будет продолжать обсуждаться в новой Совместной рабочей группе (СРГ) под руководством министра иностранных дел Индии и заместителя министра иностранных дел Китая с целью поиска взаимоприемлемого решения. На борту специального самолета, возвращавшего его в Нью-Дели, Раджив Ганди сообщил сопровождавшим его представителям СМИ, что СПГ также сосредоточится на поддержании спокойствия в приграничных районах. Казалось, Индия готова предпринять новые усилия, чтобы искренне выйти из тупика пограничного вопроса.

Улучшение отношений с Индией устраивало и китайцев. Годы с 1987 по 1992 были травматичными для Китая. К середине 1980-х годов он начал кардинально переориентировать свою внешнюю политику, чтобы получить больше пространства для внутренних преобразований. Китай столкнулся с массовыми протестами в 1987 и особенно в 1989 году, и ему пришлось иметь дело с сильной глобальной реакцией на инцидент на Тяньаньмэнь 4 июня 1989 года, а также с крахом европейского коммунизма. Их политика в отношении Индии основывалась на двух оценках: во-первых, после окончания холодной войны Индия, как и Китай, предпочитала видеть многополярный мир, и, следовательно, улучшение отношений с Индией отвечало бы аналогичным интересам Китая; во-вторых, усилия США по вмешательству во внутреннюю ситуацию в Китае после распада Советского Союза (они видели прямую руку США в событиях на площади Тяньаньмэнь в 1989 году) требовали от них создания страховки на случай проведения американцами еще одной стратегии "сдерживания". Придерживание индийцев на своей стороне помогло бы этому процессу. (Китайцы приняли к сведению тот факт, что Индия не критиковала действия КПК по применению военной силы для подавления протестов и восстановления порядка). Согласно официальной истории, опубликованной Коммунистической партией Китая в начале 2021 года, одним из результатов пересмотра Китаем своей внешней политики в 1989 году стало улучшение отношений с Индией. Однако китайские документы также свидетельствуют о том, что это улучшение отношений, с точки зрения китайцев, не обязательно предполагало какие-либо фундаментальные изменения в позиции (или территориальных претензиях) Китая по пограничному вопросу. Напротив, в китайской системе существовали ожидания значительных уступок с индийской стороны по пограничным вопросам. Новая формулировка границы в совместном заявлении для прессы, опубликованном по окончании визита Раджива Ганди, была расценена Пекином как публичный компромисс, позволивший пересмотреть пограничный вопрос. Китайские требования к Индии "учесть" территориальные запросы Китая в Аруначал-Прадеш (восточный сектор индийско-китайской границы) остались неизменными. Китайцы также продолжали сомневаться в искренности Индии и подозревать ее намерения в отношении Далай-ламы и тибетского вопроса в целом. *.

С точки зрения Индии, отношения между Китаем и Пакистаном оставались сдерживающим фактором в общих отношениях. После визита Раджива Ганди их ядерное и ракетное сотрудничество продолжалось полным ходом, и не было никаких признаков того, что китайцы будут более чувствительны к проблемам Индии. Поддержка Китаем Пакистана также серьезно изменила его позицию в отношении терроризма, который Пакистан спонсировал в Джамму и Кашмире после 1989 года, и дала Индии повод усомниться в искренности Китая в вопросе суверенитета и территориальной целостности Индии. Несмотря на эти ограничения, обе стороны, очевидно, по-прежнему считали, что между Индией и Китаем существует достаточно общих черт, чтобы оправдать усилия по улучшению отношений. В общем, обе стороны считали, что изменившиеся геополитические обстоятельства и их внутренние потребности требуют корректировки индийско-китайских отношений, но, возможно, по-разному рассчитывали на удовлетворительный исход пограничного вопроса.

В 1992 году новое правительство Индии под руководством премьер-министра П.В. Нарасимха Рао и обновленное китайское руководство с председателем Цзян Цзэминем начали изучать различные возможности сотрудничества друг с другом в рамках стратегической корректировки своей внешней политики, обусловленной глобальными реалиями после окончания холодной войны. Премьер-министр Рао придерживался зрелого и прагматичного подхода. Политический диалог на высшем уровне, прерванный в 1960 году, был возрожден: премьер Ли Пэн посетил Индию в декабре 1991 года, президент Р. Венкатараман - Китай в мае 1992 года, премьер-министр П.В. Нарасимха Рао - Китай в сентябре 1993 года, а президент Цзян Цзэминь - Индию в ноябре 1996 года. Множество механизмов диалога, среди которых были диалоги по безопасности, политическому планированию, борьбе с терроризмом, разоружению и нераспространению, а также совместная группа на уровне министров по экономическим отношениям и торговле, создали у общественности впечатление, что отношения идут на поправку. Отношения между людьми были восстановлены после того, как с обеих сторон были сняты визовые и туристические ограничения. Возобновились торговые отношения. В том числе пограничная торговля в Шипки-Ла на границе между Химачал-Прадеш и Тибетским автономным районом. Некоторые из прежних двусторонних договоренностей, приостановленных после пограничного конфликта 1962 года, были восстановлены. В Шанхае и Мумбаи были вновь открыты консульства (они были закрыты в 1962 году). Хотя торговля и другие аспекты отношений не были реализованы на практике до начала XXI века, общая атмосфера двусторонних отношений оставалась благоприятной на протяжении большей части 1990-х годов. Этот процесс был приостановлен, когда 11 и 13 мая 1998 года Индия провела пять ядерных испытаний в пустыне Покхран. Китай посчитал себя главной мишенью в решении Индии провести испытания, и в отношениях наступил перерыв примерно на четырнадцать месяцев, пока умелая дипломатия Индии не позволила обеим сторонам восстановить нормальные отношения.

Одним из позитивных событий после восстановления отношений стало начало сотрудничества в вопросах, касающихся общих рек. В 2002 году Китай согласился восстановить существовавшую до 1959 года договоренность об обмене с индийской стороной данными о сезонах наводнений на реке Брахмапутра (известной в Тибете как Ярлунг Цангпо). Индия нуждалась в таких данных для более точного прогнозирования наводнений и принятия мер по защите ниже по течению в Ассаме, и здесь произошла интересная история. Обе стороны с готовностью согласились восстановить договоренности, действовавшие до 1959 года, но разошлись во мнениях относительно платы, которую Индия должна была выплачивать Китаю за использование этих данных. Китайцы прекрасно понимали, насколько важны для Индии данные о сезонах наводнений, и хотели получить за это большие финансовые затраты. Попытки разрешить тупиковую ситуацию со стоимостью на официальном уровне оказались безуспешными. Тем временем в 2000 году произошел естественный оползень, перекрывший сток воды в реке Паре Чу на тибетской стороне границы, напротив индийского штата Химачал-Прадеш, что привело к оползневому наводнению на озере (LLOF), которое направило массивную стену воды в район Киннаур ниже по течению и вызвало огромные разрушения на индийской стороне. Наводнение произошло без какого-либо предупреждения со стороны Китая, и это подчеркнуло необходимость более тесного сотрудничества в области прогнозирования наводнений на трансграничных реках. Индийские планировщики осознали, что последствия будут катастрофическими, если подобный инцидент произойдет на реке Ярлунг Цангпо/Брахмапутра. В этом регионе также существовала геологическая история внезапных блокировок течения реки непосредственно перед ее впадением в Индию, особенно в районе Большой излучины вокруг горы Намча Барва в Тибете. Индийское руководство посчитало это вопросом национальной важности и решило поднять его на политический уровень. Во время визита министра иностранных дел Джасванта Сингха в Китай в 2002 году он поднял этот вопрос перед премьером Чжу Жунцзи, который на месте приказал своим чиновникам возобновить прежние договоренности, даже в шутку предложив Китаю брать с Индии один американский доллар за эти данные. Весь этот инцидент предвещал хорошие последствия для индийско-китайских отношений.

Однако прогресс в решении пограничного вопроса, похоже, не был достигнут обеими сторонами. Некоторые эксперты считали, что китайское руководство могло не пойти на территориальные уступки Индии, опасаясь показаться слабым. Другие эксперты предполагали, что Индия могла отказаться от обязательства решить пограничный вопрос, которое было дано китайской стороне в декабре 1988 года, хотя публичных данных о таком обязательстве нет. Так или иначе, первоначальные ожидания, что после визита Раджива Ганди может появиться возможность пограничного урегулирования, угасли. Возможно, китайская сторона сочла более удобным пойти по менее обременительному пути обеспечения мира и спокойствия в приграничных районах, а не по более сложному с политической точки зрения пути урегулирования спорной сухопутной границы. Эти соображения привели две страны к обсуждению линии фактического контроля (ЛФК).

Сама идея ЛАК была китайским творением. Узурпировав индийскую территорию в Аксайском Чине в 1950-х годах, премьер Чжоу Эньлай в своем письме от 7 ноября 1959 года премьер-министру Неру утверждал, что такая линия существовала между двумя вооруженными силами. После пограничного конфликта в октябре 1962 года Китай заявил, что в одностороннем порядке вывел свои вооруженные силы на двадцать километров за эту воображаемую китайскую ЛАК в качестве меры доброй воли, тем самым сохранив фикцию ЛАК от 7 ноября 1959 года. Индия последовательно отвергала концепцию ЛАК как до, так и после 1962 года. С точки зрения Индии, Китай физически не присутствовал в районах, которые, по ее утверждению, лежат на их стороне ЛАК. Фактические позиции обеих сторон на местности в нескольких районах отличались от условной китайской ЛАК. Это создавало проблему. Как обе стороны могли обсуждать идею мира и спокойствия в приграничных районах, не имея общего представления о том, где на самом деле находятся вооруженные силы обеих сторон по отношению друг к другу в этих районах? Без общей точки отсчета обеспечить мир в приграничном регионе было бы практически невозможно. Поскольку в 1992 году противостояние в Сумдоронг-Чу все еще оставалось неразрешенным, общее понимание фактического положения вооруженных сил Индии и Китая на местности было насущным вопросом, требующим решения. С учетом этого индийская сторона предложила провести различие между соответствующими пограничными претензиями двух сторон и их фактическим положением на местности в приграничных районах. Это позволило бы Индии обсуждать фактическую ситуацию на местности в приграничных районах с целью минимизации возможного конфликта, сохраняя при этом свои претензии на всю территорию. Индийская сторона осознавала, что такая идея может придать юридическую неприкосновенность китайской идее ЛАК, но, похоже, не было другого возможного способа урегулировать этот вопрос в то время, когда индийская сторона считала желательным и сбалансированным иметь более предсказуемую ситуацию на границе и снизить напряженность в отношениях с Китаем в приграничных районах.

Переговоры, по словам их участников, были долгими и очень трудными. Китайцы хотели включить в текст соглашения термин "ЛАК от 7 ноября 1959 года". Индийская сторона не могла согласиться на такую ссылку в двустороннем соглашении. Эта проблема была обойдена путем включения положения о том, что обе стороны будут уточнять ЛАК там, где это необходимо, что, по сути, означало, что Индия не разделяет общего с Китаем мнения о так называемой ЛАК от 7 ноября 1959 года. Нельзя не признать, что такая формулировка не отвергала окончательно китайскую версию ЛАК. Но в сложившихся обстоятельствах альтернативой могло стать сохранение состояния тесной конфронтации на всем протяжении ЛАК в то время, когда Индия боролась с терроризмом, спонсируемым Пакистаном, как в Пенджабе, так и в Джамму и Кашмире. Необходимо было сделать выбор, и Индия его сделала. Соглашение о мире и спокойствии на границе (BPTA), подписанное во время визита премьер-министра Рао в сентябре 1993 года, не только формализовало обязательство обеих сторон соблюдать статус-кво, но и содержало положение о сокращении военных сил на основе принципа "взаимной и равной безопасности" и выработке мер по укреплению доверия, чтобы уменьшить возможность военных столкновений в будущем. Министр иностранных дел Диксит, который руководил этим соглашением с индийской стороны, позже объяснил, чем оно было обосновано для Индии. Он писал, что BPTA устанавливает юрисдикционную схему в отношении LAC, которая снижает опасность непреднамеренной конфронтации, поскольку обе стороны считают необходимым перемещаться по LAC по тактическим и контртактическим причинам. Это соглашение служило стратегическим потребностям Индии - более предсказуемой и мирной северной границе - в течение двадцати лет. BPTA стало первым соглашением такого рода, касающимся именно нашего приграничного региона с Китаем. В своем выступлении в Пекинском университете 9 сентября 1993 года Нарасимха Рао затронул оптимистическую ноту, сказав: "Даже в вопросах, которые когда-то разделяли нас, мы пришли к согласию относительно необходимости и способа решения этих вопросов. Я уверен, что если мы оба продолжим этот процесс, то наша общая граница останется границей спокойствия".

Соглашение 1993 года стало основой, на которой обе стороны построили соглашение между правительством Индии и правительством Китайской Народной Республики о мерах укрепления доверия в военной области вдоль линии фактического контроля в индийско-китайских приграничных районах (известное как МД). Это второе соглашение было подписано 29 ноября 1996 года во время визита председателя КНР Цзян Цзэминя в Индию. В нем не только декларировалось, что поддержание мира и спокойствия вдоль ЛАК отвечает "фундаментальным интересам двух народов", но и признавалось, что полная и надлежащая реализация МД зависит от того, насколько обе стороны придут к общему пониманию ЛАК (на это с самого начала указывала Индия). Обе стороны "согласились ускорить процесс уточнения и подтверждения линии фактического контроля", в том числе путем обмена картами с указанием их соответствующих представлений о всей линии ЛАК. Таким образом, это соглашение четко обозначило расхождения Индии в отношении китайской ЛАК от 7 ноября 1959 года, а также подтолкнуло к срочности и важности выполнения задачи по уточнению ЛАК. Таким образом, любая двусмысленность в соглашении 1993 года была устранена в 1996 году.

Совместная рабочая группа уже начала работу по выявлению возможных областей, где существуют различия в восприятии, после урегулирования затянувшегося противостояния в долине Сумдоронг-Чу в 1995 году. Утверждается, что обе стороны определили восемь спорных "карманов" вдоль ЛАК. После вступления в силу Соглашения по МД 1996 года обе стороны договорились расширить эту работу, обменявшись картами своих соответствующих представлений о ЛАК, начиная со среднего сектора (граница с Китаем в штатах Химачал-Прадеш и Уттаракханд). Это стало важным шагом в усилиях по конкретизации мер по обеспечению мира и спокойствия в приграничных районах. К марту 2002 года обе стороны завершили обмен картами среднего сектора и перешли к западному сектору (граница с Китаем в штате Джамму и Кашмир, а с августа 2019 года - на союзной территории Ладакх). В июне 2002 года обе стороны представили друг другу свои карты выравнивания ЛАК в западном секторе, но дальнейшего прогресса в завершении обмена картами в этом секторе не было. Карты восточного сектора не показывались и не обменивались. Причины задержки в уточнении LAC стали предметом спекуляций. Некоторые эксперты утверждали, что тупик возник из-за того, что обе страны выдвигали максималистские претензии на свои соответствующие линии LAC. В одном из отчетов, основанном на источниках СМИ, утверждалось, что в результате краткого показа и рассказа в июне 2002 года в западном секторе появилось гораздо больше точек расхождения в представлениях о линии LAC, что сделало обмен картами неприемлемым. Несмотря на усилия индийской стороны вернуть переговоры в прежнее русло, китайцы впоследствии отказались возобновить процесс обмена картами, который дал бы обеим сторонам более четкое понимание восприятия друг друга. До сих пор в открытом доступе не появилось ни одной китайской статьи, в которой бы доходчиво объяснялись причины такого поворота. Аргумент о том, что Китай был недоволен тем, что Индия изобразила "максималистскую" позицию, не выдерживает критики. Каждой стороне была предоставлена свобода изображать ЛАК в соответствии со своим восприятием. Ни одна из сторон не обязана была соглашаться с изображением претензий другой стороны. Цель этого мероприятия заключалась лишь в том, чтобы отметить возможные области расхождений вдоль LAC, которые могут быть разрешены в ходе последующих переговоров, а если это невозможно, то "управляться" таким образом, чтобы свести к минимуму возможность возникновения конфликта из-за "областей различного восприятия". Следовательно, можно было ожидать, что обе стороны будут занимать максималистские позиции, и это не может быть разумным аргументом для отказа от международного соглашения. Ответы на эти вопросы необходимо искать в другом месте. Возможно, что китайская сторона согласилась на уточнения в ЛАК, исходя из предположения, что она сможет заручиться согласием Индии на свою линию от 7 ноября 1959 года. В конце концов, вся идея ЛАК изначально была китайской. Если бы им удалось это сделать, китайцы добились бы двух вещей: во-первых, было бы установлено их владение территориями в западном секторе (и других секторах), где они не имели фактического контроля, и, во-вторых, поскольку их выравнивание ЛАК в западном секторе так близко имитировало их фактические пограничные претензии, китайцы фактически урегулировали бы границу в западном секторе без фактических переговоров по границе. Когда Индия отказалась одобрить китайскую линию, поскольку это санкционировало бы их ползучие попытки изменить факты на местах, китайцы, похоже, потеряли интерес к этому процессу. Индия продемонстрировала искреннее желание стабилизировать и устранить точки трения на всех участках индийско-китайской границы. Эпизод с уточнением LAC служит напоминанием о том, что Китай может не выполнять договорные обязательства, если это не отвечает его интересам.

После мощного импульса позитивных отношений в начале и середине 1990-х годов, к 2001 году отношения Индии с Китаем достигли того, что Диксит назвал "неактивным плато". В июне 2003 года Индия предприняла еще одну искреннюю попытку решить пограничный вопрос во время визита премьер-министра Атала Бихари Ваджпаи в Китай. И снова к этому визиту была проведена серьезная подготовка. В Декларации о принципах отношений и всестороннего сотрудничества между Китаем и Индией, которую 23 июня заключили премьер-министр Ваджпаи и премьер Вэнь Цзябао, они решили "каждый назначить специального представителя (СР) для изучения, с политической точки зрения общих двусторонних отношений, рамок пограничного урегулирования". В том же документе подчеркивалось, что ни одна из сторон не представляет угрозы для другой, и что общие интересы между ними перевешивают все существующие разногласия. Первым ПП был назначен Браджеш Мишра. Его коллегой стал Дай Бингуо, опытный партийный чиновник с глубокими дипломатическими навыками. В сложных политических вопросах также произошли некоторые позитивные изменения. В 2003 году индийская сторона предложила более четко признать Тибет частью Китайской Народной Республики, а в 2005 году китайцы признали Сикким частью Индии. В мае 2006 года, во время визита министра обороны Пранаба Мукерджи, две страны даже подписали меморандум о взаимопонимании в области оборонного сотрудничества, чтобы укрепить доверие и взаимопонимание между военными обеих сторон. Политическая инициатива, предпринятая Индией, выглядела многообещающе. Браджеш Мишра и Дай Бингуо договорились о трехэтапном процессе урегулирования пограничного вопроса. Этот трехэтапный процесс состоял в том, чтобы сначала установить политические параметры и руководящие принципы, за которыми должна была последовать разработка взаимоприемлемых рамок, и в завершение - делимитация и демаркация границы. Они начали обсуждение структуры нового соглашения, которое заложило бы ключевые принципы и параметры в качестве основы для окончательного урегулирования границы. Поражение правительства NDA на выборах менее чем через год, казалось, отбросило назад начатый обеими странами процесс урегулирования спора. Однако новое правительство UPA подхватило эстафету своего предшественника, и новое правительство Индии во главе с доктором Манмоханом Сингхом и Китай подписали эпохальное Соглашение о политических параметрах и руководящих принципах урегулирования индийско-китайского пограничного вопроса во время визита премьера Вэнь Цзябао в Индию в апреле 2005 года. К сожалению, "симметрия этого консенсуса... оказалась недолговечной", - так охарактеризовал его один из бывших министров иностранных дел. Обе стороны изо всех сил старались развить динамику 2005 года и выполнить второй этап трехэтапного плана пограничного урегулирования - разработать рамки для окончательного урегулирования. Ни одна из сторон прямо не заявила, почему рамочное урегулирование по-прежнему не удается достичь переговорщикам.

Частичное объяснение отсутствия успеха в достижении взаимоприемлемого пограничного урегулирования в течение двадцати лет с 1992 по 2012 год может заключаться в самих соглашениях 1993 и 1996 годов. В процессе их реализации и Индия, и Китай осознали отсталость своей инфраструктуры в приграничных районах. Заставив обе стороны осознать важность укрепления своего физического присутствия в этих районах, эти два соглашения могли непреднамеренно создать условия для последующего замедления пограничных переговоров до тех пор, пока стороны не почувствуют, что находятся в более удобном положении вдоль ЛАК. К концу 1990-х годов Китай начал модернизировать свою инфраструктуру в приграничных районах, и Индия последовала его примеру. Все больше постоянных или полупостоянных военных позиций и постов появлялось все ближе и ближе к LAC, а небольшое количество точек прямого контакта между двумя сторонами, соответственно, увеличивалось. 'Стычки' между двумя сторонами стали более частыми. Хотя обе стороны разработали протоколы для неконфронтационного разрешения подобных ситуаций, эти меры были исключительно добровольными и зависели от здравого смысла и сдержанности руководителей местных патрулей в напряженных ситуациях. Соглашения 1993 и 1996 годов не содержали положений, которые бы обеспечивали сдержанность обеих сторон. В результате приграничные районы стали "живыми" в большей степени, чем когда-либо с 1962 года. Управление непосредственной ситуацией вдоль все более активной и еще не определившейся ЛАК стало более важной задачей, что, возможно, отодвинуло вопрос о границе на второй план.

Важно отметить, что в период с 1990 по 2012 год инициативы по решению давно назревших проблем в отношениях исходили в основном от индийской стороны. Это говорит о склонности Индии к решению сложных вопросов. Может быть, неспособность решить пограничный вопрос была связана с отсутствием политической воли у китайской стороны? В этот период Китай был сосредоточен на проведении реформ внутри страны и поиске западной помощи для своего развития. Возможно, его устраивало сохранение нейтрального режима в отношениях с Индией, поскольку он был сосредоточен на более важных приоритетах. Есть основания полагать, что в течение этих двадцати лет Индия занимала все более низкое место в списке приоритетов китайской внешней политики, хотя рост двусторонних функциональных связей создавал иллюзию более тесных отношений. Проницательный наблюдатель за этими отношениями мог заметить, что открытая напряженность, которой было отмечено взаимодействие Индии и Китая, рассеялась, но скрытая подозрительность сохранялась на протяжении 1990-х годов. Этот дефицит доверия и информации никогда не мог быть адекватно преодолен. В результате оба государства регулировали взаимную конкуренцию или поощряли сотрудничество в тех областях, где можно было получить совместные выгоды, но мало что было сделано в решении критических проблем, лежащих в основе отношений. Китай по-прежнему беспокоился о намерениях Индии в отношении Далай-ламы и безопасности тибетской границы с Индией. Индия с подозрением относилась к стратегическим отношениям Китая с Пакистаном и их последствиям для суверенитета и территориальной целостности Индии.

К середине первого десятилетия XXI века два новых события привели к углублению подозрительности в индийско-китайских отношениях. Одно из них касалось их общего "врага" - Соединенных Штатов Америки. Если в начале 1990-х годов Китай считал, что может сотрудничать с Индией, чтобы ограничить американскую гегемонию в регионе, то конце 1990-х годов и Китай, и Индия начали склонять американцев к поддержке своих стратегических предпочтений. Усилия Китая найти общий язык с американцами, как во время переговоров по ДВЗЯИ, так и после индийских ядерных испытаний в 1998 году, вызвали недовольство в Индии. Заявления Индии о том, что эти испытания были ответом на китайскую ядерную угрозу, были расценены Пекином как беспочвенные обвинения, направленные на то, чтобы добиться расположения Америки. Вторым событием после 2000 года стала асимметрия власти, возникшая после взлета китайской экономики. В период с 2000 по 2010 год всеобъемлющая национальная мощь Китая опережала мощь Индии по темпам роста, фактическому ВВП и военным расходам. В 2000 году ВВП Китая был примерно вдвое больше, чем у Индии. К 2010 году этот показатель вырос до 4:1. В эти же годы расширилось дипломатическое влияние Китая, в том числе в регионах, прилегающих к Индии, и он стал рассчитывать, что Запад смирится с его подъемом. Время, похоже, было на стороне Китая. Кроме того, после 2005 года Китай стал опережать Индию в развитии пограничной инфраструктуры. В этих условиях вполне возможно, что китайское руководство не чувствовало веских причин для решения пограничного вопроса и довольствовалось статус-кво. Это также может объяснить, почему все инициативы по решению пограничного вопроса исходили от индийской стороны в 1988 (Раджив Ганди), 1993 (П.В. Нарасимха Рао) и 2003 (Атал Бихари Ваджпайи) годах. Китайцы могут предложить другое объяснение тупиковой ситуации в пограничном вопросе. Они могут заявить, что Индия не желает вносить реальные "коррективы" в границу, уступив часть своей территории в восточном секторе. Существуют неподтвержденные и анекдотические упоминания о возможных территориальных ожиданиях, которые мог иметь Китай. Это, однако, не может объяснить, почему они затормозили процесс уточнения ЛАК. Возможно, китайцы все это время считали, что согласованная ЛАК со временем превратится в фактическую границу, в то время как Китай рассчитывал получить территорию в ходе окончательного урегулирования и был доволен отсрочкой, пока наращивал свою относительную мощь и преимущество по отношению к Индии.

Во многих отношениях 2005 год должен был стать кульминационным моментом в отношениях Индии и Китая в период после окончания холодной войны. Хотя и после 2005 года отношения продолжали прогрессировать, в течение следующих нескольких лет стало очевидно, что консенсус, изложенный премьер-министрами Индии и Китая в совместном заявлении в апреле 2005 года (во время визита премьера Вэнь Цзябао в Индию), соблюдается китайской стороной только тогда, когда это им выгодно. Позитивные заявления о двусторонней торговле и бизнесе продолжали звучать из Пекина, поскольку их экспорт завоевывал все большую долю индийского рынка. Однако по ряду вопросов, представляющих непосредственный интерес для Индии, включая чистое "исключение" индийско-американской сделки 123 в Группе ядерных поставщиков и вопрос о стремлении Индии к постоянному членству в Совете Безопасности ООН, китайцы занимали двойственную позицию и работали за кулисами, чтобы затормозить прогресс. Что касается кашмирского вопроса, то в середине и конце 1990-х годов был короткий период, когда Китай создал видимость корректировки своей позиции, отказавшись от ссылок на роль Совета Безопасности ООН в решении этого вопроса. Во время Каргильской войны, поскольку Индия представила китайской стороне неопровержимые доказательства активного участия Пакистана, китайцы заняли более нейтральную позицию на публике. Это было частью их усилий по поддержанию ровных отношений с Индией. Это закончилось после событий 11 сентября, и в дальнейшем индийские чувства практически не учитывались. Китайско-пакистанские стратегические отношения продолжали развиваться быстрыми темпами. Более того, китайцы, похоже, пришли к выводу, что улучшение отношений с Индией делает менее проблематичным для них дальнейшее взаимодействие с Пакистаном. Китайцы поставляли им ракеты М-9 и М-11 с ядерным зарядом и ракетные технологии, а также помогали Пакистану в осуществлении его стратегических программ. Даже когда их внимание было привлечено к конкретным случаям китайской помощи пакистанской программе создания ядерного оружия, таким как поставка Китаем кольцевых магнитов двойного назначения в 1995-96 годах, китайцы упорно отрицали это - даже после того, как американцы предъявили им доказательства. Оборонное соглашение, подписанное в 2006 году, было призвано укрепить доверие между двумя крупнейшими в мире постоянными армиями. В 2009 году Китай отказался выдать визу командующему Северной армией Индии, сославшись на то, что он осуществляет юрисдикцию над территориями, на которые они претендуют в Ладакхе, что заставило Индию усомниться в искренности их намерений по реализации даже ограниченных усилий по укреплению доверия. Даже в вопросе сотрудничества по общим рекам, после первоначального согласия на обмен ограниченными данными по рекам Брахмапутра и Сатледж, механизм экспертного уровня застопорился в своих усилиях по расширению усилий на другие общие реки, потому что китайцы передумали. Несмотря на все разговоры Китая о том, что он проявляет чуткость к проблемам Индии, его действия после 2005 года говорят громче слов. Тем временем Индию просили уступать китайским чувствам и повторять политику "одного Китая" в каждом крупном совместном документе. Кроме того, на Индию оказывалось все большее давление, чтобы учесть озабоченность Китая по отношению к Его Святейшеству Далай-ламе. Чрезвычайные меры безопасности, которых Китай смог добиться от Индии во время прохождения Олимпийского огня в 2008 году, включая полную блокировку центра Дели, сердца союзного правительства, в некотором смысле ознаменовали перигей в отношениях, которые теперь рассматривались как односторонние и неравные даже теми, кто хотел улучшения отношений с Китаем.

Откат назад был заметен и в пограничном вопросе. Через несколько месяцев после подписания Соглашения о политических принципах и руководящих параметрах в апреле 2005 года Китай решил по-новому истолковать ключевые положения, особенно статью 7, в которой говорится о "защите должных интересов оседлого населения в приграничных районах". В мае 2007 года министр иностранных дел Китая Ян Цзечи, как сообщается, заявил министру иностранных дел Пранабу Мукерджи, что само по себе наличие населенных пунктов в Аруначал-Прадеш не повлияет на претензии Китая на границу. С этого момента усилия по поиску рамочного урегулирования пограничного вопроса прекратились, и со временем механизм специальных представителей был сведен к ежегодным консультациям по вопросам внешней политики и безопасности вместо серьезной политической инициативы по разрешению давнего спора. Более того, после 2005 года китайские официальные СМИ стали называть Аруначал-Прадеш "Южным Тибетом". В конце 2006 года они сигнализировали о своих намерениях, отказавшись выдать визу индийскому правительственному чиновнику, работавшему в Аруначал-Прадеше. Впоследствии они начали практику выдачи "сшитых" виз - виза не вклеивалась в паспорт, а выдавалась на отдельном листе бумаги, который скреплялся с паспортом, - всем индийским гражданам из Аруначал-Прадеша (а также из Джамму и Кашмира). К концу 2009 года у индийской стороны не осталось сомнений в том, что китайцы сознательно стремятся подчеркнуть разногласия по пограничному вопросу, а не сгладить их. Примерно с этого времени LAC снова начал "жить".

Одним из факторов, подающих большие надежды, стала торговля между Индией и Китаем, которая расцвела после 2000 года. Поначалу обе стороны были довольны валовыми показателями, которые, казалось, росли в геометрической прогрессии в течение десятилетия. Однако темная правда заключалась в том, что и здесь наметился серьезный дисбаланс. В 2000 году объем двусторонней торговли составлял около 3 миллиардов долларов США. К 2012 году объем двусторонней торговли составил 66,47 млрд долларов США, но дефицит торгового баланса приблизился к 30 млрд долларов США. Поначалу индийская сторона также была увлечена китайскими заявлениями об инвестициях в размере 60 миллиардов долларов США, пока не поняла, что подавляющая часть этих инвестиций была связана с экспортом проектов, в которых не было реальных китайских денег, но большие прибыли получали китайские компании и китайские поставщики товаров и услуг, необходимых для реализации проектов. Со временем растущий дефицит торгового баланса стал вызывать серьезную озабоченность Индии. Каждый раз, когда проходила встреча на высшем уровне, китайские лидеры заверяли Индию в том, что они осознают озабоченность по поводу торговли. Премьер Вэнь всегда передавал, что Китай очень серьезно относится к проблеме торгового дефицита. В каждом таком случае они предлагали министрам торговли двух стран созвать Объединенную экономическую группу для обсуждения этого вопроса, но после встречи на высшем уровне эта группа редко собиралась. То, что могло бы стать важным скрепляющим фактором в отношениях, после 2010 года превратилось в еще одну проблему, поскольку китайская сторона отказывалась учитывать основные проблемы Индии, несмотря на неоднократные просьбы.

Китайская сторона будет утверждать, что именно Индия, а не Китай, изменила парадигму отношений. По их словам, изначально это было сделано, когда Индия подняла "лозунг" "китайской угрозы" после ядерных испытаний, чтобы задобрить американцев. Они утверждают, что Индия объединилась с Соединенными Штатами, чтобы помочь "сдержать" Китай. Они проводят прямую зависимость между потеплением индийско-американского партнерства после заключения десятилетнего рамочного соглашения об оборонном сотрудничестве между Индией и США и инициирования ядерной сделки 123 в 2005 году и изменением политики Китая в отношении Индии. Китайская сторона утверждает, что изменения в ее политике были реакцией на эти события. Таким образом, эти два утверждения следует тщательно взвесить. Что касается "китайской угрозы", то факт, что премьер-министр Ваджпаи фактически упомянул Китай в своем письме президенту Клинтону после индийских ядерных испытаний в мае 1998 года, но не менее верно и то, что Китай постоянно помогал стратегическим программам Пакистана после 1988 года, не обращая внимания на опасения индийцев, что такое оружие может быть использовано против Индии. Чувствительность, похоже, была для Китая однонаправленной. То, что написал премьер-министр Ваджпаи в своем письме иностранным лидерам, было неудобной правдой, которую Китай хотел бы похоронить. Что касается китайского утверждения о том, что потепление отношений между Индией и США было направлено на "сдерживание" Китая, то правда заключается в том, что партнерство между Индией и США было, по любым параметрам измерения, значительно менее интенсивным, чем партнерство между Китаем и Америкой в первом десятилетии XXI века. Более вероятной причиной беспокойства Китая было то, что он опасался появления Индии в качестве соперника в Азии с помощью Америки. Китаю всегда было трудно принять паритет с другими азиатскими державами (включая Японию). Он считает себя главной азиатской сверхдержавой и не желает воспринимать Индию (или Японию) как еще один полюс в региональном порядке. Их цель - сбить с Индии спесь. Изначально Китай довольствовался тем, что достигал этой цели с помощью относительно мягких мер, таких как использование прокси для агитации проблем безопасности Индии, включая Пакистан и Бангладеш, чтобы держать Индию занятой в Южной Азии, а также работая против Индии на многосторонних форумах, таких как переговоры по ДВЗЯИ, но после 2005 года Китаю стало все труднее балансировать между своей публичной позицией "разделения пространства с Индией в Азии" и фактической политикой "сдерживания", когда Индия стала лучше понимать игру Китая. Заявляя о растущей стратегической связи Индии с Соединенными Штатами в "антикитайском" альянсе, Китаю стало легче оправдывать отказ от обязательств и договоренностей, достигнутых с индийским руководством всего несколько лет назад. Постепенно стало очевидно, что Китай использует различные двусторонние механизмы скорее как витрины для демонстрационного эффекта, чем как эффективные платформы для построения реального сотрудничества. В областях, представляющих для Индии основной стратегический интерес, они продолжали диссимулировать. В результате такого поведения к концу первого десятилетия этого века иллюзия того, что китайцы хотели сохранить общие интересы Индии и Китая, перевешивающие наши разногласия, начала разрушаться. В Индии росло ощущение, что преобладание совпадения интересов двух азиатских стран уже невозможно.

Если к 2007-2008 годам Индия осознала ограниченность взаимодействия с Китаем, правомерно спросить, почему она продолжала прилагать усилия к позитивному взаимодействию с ним. Ответ, возможно, кроется в глобальной геополитике. До 2009 года большая часть мира, особенно американцы и, в частности, страны Индо-Тихоокеанского региона, включая АСЕАН, Японию и Австралию, находились в чрезвычайно выгодных экономических отношениях с Китаем. В политическом плане им также требовалась поддержка Китая для решения ядерных проблем Северной Кореи и Ирана, а также афгано-пакистанской проблемы и войны с терроризмом. Россия, традиционный друг Индии, также неуклонно улучшала отношения с Китаем после прихода к власти президента Путина, в том числе путем передачи Китаю чувствительного военного оборудования. В расширенном соседстве АСЕАН, Совет сотрудничества стран Персидского залива и республики Центральной Азии сильно зависели от китайского рынка. Международная обстановка не способствовала проведению более напористой политики Индии в отношении Китая. Так же обстояло дело и с геоэкономикой. 2000-е годы стали десятилетием, в котором китайская экономика обошла индийскую. Возникший дисбаланс усугубился проблемами, с которыми Индия столкнулась после 2008 года в результате глобального финансового кризиса.

Период Цзян-Ху ознаменовал собой первый случай, когда Индия имела сколько-нибудь значимые отношения с китайцами после 1950-х годов. Для Индии это была крутая кривая обучения. Попытки выстроить modus vivendi во время правления восьми индийских премьер-министров в этот период, возможно, не были полностью успешными, но они обеспечили четверть века мира и спокойствия вдоль ЛАК и позволили Индии сосредоточиться на своем экономическом развитии и росте. Ослабление напряженности в отношениях с Китаем также послужило полезной цели в десятилетие 1990-х годов, когда Индия решала проблему поддержки Пакистаном терроризма в Пенджабе и экспансионизма в Джамму и Кашмире, особенно в плане смягчения китайской поддержки Пакистана во время Каргильской войны. В течение этого двадцатилетнего периода все правительства Индии прилагали искренние усилия для стабилизации и развития отношений с Китаем.

Глава 8. Выводы

В некоторых отношениях период правления Цзянху похож на кратковременное правление императора Юнчжэна с 1722 по 1735 год. Он был четвертым императором династии Цин, правившей Китаем с 1644 по 1911 год, и за его коротким правлением успели побывать два императора Цин, которых принято считать великими, - Канси (1661-1722) и Цяньлун (1735-96). Каждый из них правил по шестьдесят лет, и период, который они охватывали, с 1661 по 1796 год, впоследствии стал называться процветающей эпохой Канси (Канцянь шэнши). Вот только между ними был третий император - Юнчжэн, о котором мало кто помнит. Его правление было почти что междуцарствием, кратким периодом между двумя великими правлениями, и все же его тринадцатилетнее правление было наполнено впечатляющими административными, финансовыми и территориальными достижениями, которые позволили его сыну и преемнику Цяньлуну расширить империю и поднять Китай на высшую точку его императорской власти и престижа.

Как и Юнчжэну, Цзян Цзэминю и Ху Цзиньтао, возможно, будет суждено оказаться в одном ряду с двумя гигантами китайской компартии - Дэн Сяопином и Си Цзиньпином. Как и процветающая эпоха Канцяня, период Дэн Си может запомниться как время, когда Китай стал процветающим и вернул себе глобальную власть и позиции. А период Цзян-Ху, как и эпоха Юнчжэна, может показаться временем, когда китайское государство находилось в состоянии ожидания, пока не появится следующий колосс. Однако на самом деле все было не так. Реальность такова, что в течение двадцати лет, с 1992 по 2012 год, Китай переживал самый продуктивный период под властью Коммунистической партии Китая. Оба лидера преследовали две ключевые цели - содействие экономическому росту для ликвидации бедности и развития умеренно процветающего общества, а также подготовка Китая к тому, чтобы вести себя как крупная держава. Оба они обрезали свои политические зубы в 1950-1960-х годах и учились политике под руководством Дэн Сяопина. Оба были секретарями партии (Цзян - в Шанхае, Ху - в Тибете) во время бурного лета 1989 года, и каждый грамотно разрешил политическую ситуацию с точки зрения партии (в случае Ху Цзиньтао - с помощью силы). Они извлекли надлежащие уроки из инцидента на Тяньаньмэнь, сохранив наследие Дэнга, который держал в узде "левые" силы в партии и не допускал массовых кампаний и идеологической борьбы. Каждый из них сосредоточился на экономике, вкладывая огромные средства в основные элементы инфраструктуры - дороги, порты, скоростные железные дороги и авиацию, - а также в образование, научные исследования и разработки. Цзян был относительно неопытен в вопросах внешней политики и национальной безопасности, но в первые годы своего пребывания у власти после 1989 года опирался на твердую руку Дэн. Ху был более опытен в вопросах национальной безопасности и внешней политики, поскольку он был политическим комиссаром местных подразделений НОАК во время своего пребывания на посту секретаря партии Тибета (1988-92), заместителем председателя центральных военных комиссий партии и государства с 1998 по 2005 год и вице-президентом Китайской Народной Республики с марта 1998 года до того, как он стал президентом в марте 2003 года.

Помимо очевидных достижений периода Цзян Ху, о которых говорилось в предыдущих главах этой книги, их отличало умелое политическое решение стоящих перед ними задач. Реформы иногда приводили к неожиданным или непредвиденным проблемам, с которыми партия не сталкивалась ни в один из предыдущих периодов, например, реформа SOE или демонтаж системы социального обеспечения, и у двух лидеров, таким образом, не было прежних точек опоры, на которые можно было бы опереться. Они продвигались вперед по пути экономических реформ, прощупывая камни на дне реки, как и говорил Дэн. Когда возникали новые проблемы, например, необходимость привлечения новых финансовых средств для финансирования создаваемой инфраструктуры, партия экспериментировала с монетизацией земли, несмотря на очевидные политические риски. В политическом плане они не допускали никакой организованной оппозиции против партии (включая культурные или полурелигиозные движения вроде Фа Лун Гун), но оставались открытыми для тех, у кого могли быть новые политические идеи, способные послужить партии в незыблемых рамках ее абсолютного лидерства. Они проявляли политическую ловкость, кооптируя в партию новые элиты или группы, которые потенциально могли стать будущими проблемами для партии, например, студентов или интеллигенцию. Они обеспечили конституционную защиту деятельности негосударственного сектора, но сохранили контроль над ним через обязательное участие партии в таких компаниях. Они регулировали интеллектуальный мир, включая недавно открытый Интернет, но не подавляли интеллектуальные дискуссии по широкому кругу вопросов и не препятствовали ученым и исследователям контактировать с иностранцами и учиться за границей. Ограничения по возрасту и срокам, введенные Дэнгом, диффузия власти, обусловленная разделенными и дифференцированными обязанностями в высшем органе партии - Постоянном комитете Политбюро, и отсутствие харизмы - все это создавало ауру нормальности, которая убеждала внешний мир в том, что Китай становится вполне нормальным государством.

При Цзяне и Ху международный имидж Китая также тщательно формировался, чтобы создать образ неугрожающей и благожелательной державы, которая стремительно поднималась по международной лестнице. Оба лидера избегали прямых конфликтов с США, но усердно работали над созданием инструментов, чтобы лишить американцев возможности "сдерживать" Китай. Каждый из них упорно работал над формированием образа Китая как ответственной и конструктивной державы, которая никогда не стремится к гегемонии и не участвует в силовой политике. Оба использовали региональные кризисы, чтобы эффективно продемонстрировать, что они помогают региону, налаживая партнерские отношения и способствуя решению опасных проблем, таких как ядерное строительство в Северной Корее. Именно при них Китай стал активнее участвовать в многосторонних делах, от изменения климата до ядерной проблемы Ирана, демонстрируя достаточно независимости, чтобы показать себя крупной державой, но не слишком расстраивая американскую тележку с яблоками. Демонстрации несчастья были тщательно выверены для внутренней аудитории и прекращены до того, как они породили серьезные сомнения в реальных намерениях Китая. Партия обнаружила, что по мере роста могущества Китая на мировой арене она может черпать легитимность из защиты интересов Китая за рубежом после середины 1990-х годов, что Цзян Цзэминь отразил в своей речи в 2001 году по случаю восьмидесятой годовщины основания партии, заявив: "Мы полностью покончили с историей унизительной дипломатии в современном Китае и эффективно защитили государственный суверенитет, безопасность и национальное достоинство".

Иногда партия оступалась, и маска ненадолго сползала, как, например, когда Ху Цзиньтао первоначально принял лозунг "мирного подъема" Китая, что вызвало тревогу и беспокойство по поводу китайских намерений, особенно в регионе. Ху и партия поняли, что слово "подъем" может звучать так, будто китайцы готовятся бросить вызов международному порядку. Это было быстро исправлено путем замены фразы на "мирное развитие", что устранило угрозу. Один из видных китайских ученых позже заметил: "По сути, и мирный подъем, и мирное развитие несут одно и то же послание - растущая мощь Китая не будет представлять угрозы для внешнего мира, поэтому многочисленные вариации теории "китайской угрозы" должны быть отвергнуты". Международное сообщество в основном купилось на этот аргумент, как и на другие тщательно выстроенные матрицы для оправдания поведения Китая, включая так называемую теорию китайской угрозы, идею "восточного НАТО", "век унижений" (который вряд ли был уникальным для Китая на азиатском континенте) и концепцию, согласно которой Китай никогда не будет стремиться к гегемонии. Эти идеи были разработаны и спроецированы на весь мир легионом китайских ученых и экспертов по внешней политике, которые получили беспрецедентный доступ к Западу, и дали администрации Цзян Ху достаточно прикрытия для наращивания военной мощи и распространения своего влияния в регионе, позволив Китаю в эти годы оставаться незамеченным. Изменения в армии также были очень значительными. Цзян и Ху не только способствовали повышению профессионализма в НОАК, но и, что не менее важно, продемонстрировали долгосрочную перспективу, создав современную инфраструктуру исследований и разработок систем вооружений. Они смогли создать все более совершенный набор смертоносного оружия и укрепить военный потенциал Китая гораздо быстрее, чем кто-либо ожидал. Именно при Ху НОАК также разработала новые задачи, включая регулярное развертывание военно-морских сил в регионе Индийского океана. Все чаще стали проводиться новые тренировки и учения с реальными войсками, реальной техникой и боевыми патронами. "Малаккская дилемма" привела к тому, что НОАК начала систематически инвестировать в создание платформ на море, в воздухе и в космосе, которые позволят ей бросить вызов американской мощи в Индо-Тихоокеанском регионе после 2015 года. Таким образом, почти во всех сферах национальной деятельности период Цзян Ху заложил основу и создал структуру, которая позволила Си Цзиньпину продвинуть Китай ближе к центру мировой сцены.

Успехи, которых добились Цзян и Ху, имели свои последствия, и некоторые из них стали очевидны только к концу периода. Экономика росла так быстро, что партия с трудом поспевала за всеми изменениями. Разногласия в политике можно было уладить собственными силами, но реформы привлекли группы интересов, которые претендовали на все большую долю быстро растущего финансового пирога и были готовы использовать нетрадиционные средства, чтобы ее получить. Запах больших денег привлек акул - красную элиту Китая - и их приближенных, которые препятствовали прозрачности, подотчетности и надзору по мере того, как реформы укоренялись в Китае. Некоторые китайские лидеры предупреждали о том, что это произойдет, еще в 1996 году. Сообщается, что Чжу Жунцзи сказал: "Чтобы побороть коррупцию, нужно сначала побороть тигра, а потом волка. К тигру не будет абсолютно никакой терпимости. Приготовьте сто гробов и оставьте один для меня. Я готов погибнуть в этой борьбе, если это принесет стране долгосрочную стабильность и доверие общества". Совет Чжу остался практически не услышанным. Более того, есть сведения, что его собственная семья, возможно, имела глубокие интересы в бизнесе и извлекала выгоду из его высокого положения. Линь Юфан, жена Цзя Цинлиня, члена политбюро, связанного с Шанхайской фракцией, была напрямую замешана в масштабной контрабандной операции группы компаний "Юаньхуа" на сумму 6 миллиардов долларов США. Вместо того чтобы навредить своей карьере, Цзя в 2007 году стал членом Постоянного комитета Политбюро, продемонстрировав тем самым, что надлежащие полномочия и политические союзники обеспечивают защиту от обвинений в потворстве коррупции. Коррупция, которая более десяти лет смазывала колеса китайской экономики, теперь грозила закупорить систему, как раковая опухоль. К 2010 году она стала настолько глубокой и повсеместной, что создала серьезный риск для партии и самой стабильности построенной ею китайской политической системы. Деньги использовались не просто для личного или семейного обогащения, а для обеспечения власти. Это грозило дестабилизировать политический порядок. Дело Бо Силая, возможно, стало последней каплей.

Темпы фрагментации власти партии над своими кадрами усугублялись ослаблением контроля и власти партии над ее военным крылом. Сделка, которую Цзян и Ху заключили с военными, - предоставление им большей профессиональной независимости в обмен на согласие с гражданским контролем через председательство в Центральной военной комиссии - со временем привела к созданию центров власти в армии и силах безопасности. Теоретически политбюро было высшим форумом для утверждения ключевых военных назначений и решений, но на практике большинство военных вопросов, представленных на рассмотрение политбюро, утверждались автоматически, исходя из того, что генеральный секретарь партии, который формально возглавлял Центральную военную комиссию, уже дал на них добро. ЦВК постепенно превратился в более или менее автономный орган принятия решений, контролируемый двумя высшими руководителями НОАК, которые заняли должности заместителей председателя этого органа. Они принимали решения о назначениях и переводах, распределении бюджета, продажах и закупках оружия, а также о политике. К 2010 году продажа военных должностей высшими эшелонами НОАК стала обычным явлением. Коррупция просочилась и в НОАК. Высокопоставленные военнослужащие НОАК, включая начальника разведки Главного управления Генштаба генерала Цзи Шэнде, были замешаны в коррупционном скандале "Юаньхуа". Однако расследования редко приводили к обвинениям и наказаниям военнослужащих НОАК, поскольку дисциплинарные органы партии имели меньшее влияние по сравнению с внутренними сетями денег и власти НОАК. К 2012 году появились основания для беспокойства по поводу того, что основная поговорка партии - оружие всегда под ее контролем - не срабатывает.

Неравенство в китайском обществе, возникшее в результате экономического роста, также ставило перед партией свои задачи. Социально-экономические изменения двадцатилетнего периода Цзянху не были похожи ни на что ранее виденное. С одной стороны, это привело к росту ожиданий среди населения. С другой стороны, относительная свобода и открытость, которыми теперь пользовался народ, сделали несправедливость реформ и коррупцию в партии более очевидными и ощутимыми. Расточительность и коррупция среди кадров стали создавать дистанцию между ними и населением и вызывали растущее недовольство. Государственные монополии и привилегии партийной элиты становились все более вопиющими. Коррупция стала восприниматься народом как величайшее социальное зло. Партия, которая в свое время совершила революцию при поддержке народа, теперь, казалось, превратилась в партию элиты и корыстных интересов, заботящихся только о своем будущем, или, как выразился один известный китаевед, "разрыв между фикцией партийной риторики и реальностью повседневной жизни увеличивается с каждым годом".

В этих условиях захват власти Бо Силаем стал самым серьезным политическим вызовом, с которым партия столкнулась в своих рядах после инцидента на Тяньаньмэнь в 1989 году. Активная публичная кампания Бо против таких пороков, как преступность и коррупция, его программы социального обеспечения и возрождение "красной культуры" с использованием лозунгов и кампаний, похожих на лозунги Мао, - все это сделало его по-настоящему популярным среди населения, но насторожило элиту. Тот факт, что Бо Силай смог создать популярную политическую программу, связанную только с его личностью, был неприемлем для партии, которая смирилась с мыслью, что эра одного сильного человека закончилась. Действительно, дуэт Ху Цзиньтао - Вэнь Цзябао, правящий Китаем с марта 2003 года, был самым нехаризматичным лидером с момента захвата власти партией в 1949 году. Они принесли двадцать лет политической и социальной стабильности и мирный переход власти в 2002 году, и партия надеялась на такой же переход в 2012 году. Бо угрожал свести на нет всю эту работу ради удовлетворения личных амбиций и расколоть партию в процессе, поставив под угрозу единство и солидарность, над которыми остальные упорно трудились последние двадцать лет. После того как стало известно об убийстве Хейвуда, а Ван Лицзюнь бежал в американское консульство в Чэнду, партия оказалась в напряженной и неопределенной ситуации: Бо Силай боролся за сохранение власти, а дуэт Ху-Вэнь стремился сместить его. Вскрылись серьезные недостатки коммунистической политической системы. Угроза абсолютной власти партии со стороны фракций, покровительственно-клиентские связи, основанные на деньгах и власти, потенциальная угроза идеологического раскола в результате "левацкой" риторики Бо, а также гнев общества по поводу коррупционных действий партии - все это подтолкнуло их к действиям. На Восемнадцатом съезде партии в ноябре 2012 года они выбрали Си Цзиньпина генеральным секретарем Китая. Си стал идеальной противоположностью Бо Силая. Бо был слишком заметен в СМИ, а Си - относительная загадка, которая даже после двадцати пяти лет общественной жизни привлекала к себе мало внимания. Бо был политически авантюрным на протяжении всей своей карьеры и даже использовал маоистские методы для продвижения своей политической программы; Си был политически консервативен. Бо был эпатажным и ярким лидером, а Си ассоциировал себя с предыдущим поколением коммунистов, которые пропагандировали тяжелый труд и простую жизнь. Бо и его семья не скрывали, что живут не по средствам; Си Цзиньпина не коснулся даже намек на коррупцию. А поскольку оба они были "рождены красными" (zilaihong), замена одного на другого была вполне приемлема для партии, если это поможет продемонстрировать единство и солидарность. Казалось, что Си был сделан на заказ для партии, которая барахталась после двух десятилетий беспрецедентного успеха.

Си вступил в должность в опасное время для китайской политики. В мире, озабоченном глобальным финансовым кризисом, Коммунистическая партия Китая предстала перед внешним миром как сплоченная и целенаправленная организация, которая вывела Китай из кризиса успешнее, чем другие крупные экономики, а также обеспечила плавный переход власти к пятому поколению коммунистических лидеров. Тем не менее Си и его соратники знали, что Китай политически хрупок, экономика все еще хрупка, а доверие общества находится на низком уровне. Партию раздирали фракции, и она была погрязла в коррупции. Хотя Си также стал председателем Центральной военной комиссии, вооруженные силы и силы безопасности получили достаточную автономию, чтобы возникли сомнения в том, что они при любых обстоятельствах останутся под полным контролем партии. Во внешней политике старая формула Дэнга, похоже, исчерпала себя, но у партии не было четкого видения того, что может прийти ей на смену в мире после глобального финансового кризиса. Вопрос, поставленный Дэнгом в 1992 году: "Проблема сейчас не в том, упадет ли знамя Советского Союза, а в том, упадет ли знамя Китая?", который партия считала успешно предотвращенным после Тяньаньмэнь, вернулся, чтобы противостоять Си и новому руководству в конце 2012 года.

Ни одно событие не оказало столь сильного влияния на Коммунистическую партию Китая, как распад Советского Союза. Чтобы понять всю историю последующей траектории развития Китая, включая ту, по которой он движется под руководством Си, необходимо осознать последствия советского распада. Он оказал глубокое влияние на Си Цзиньпина. Одна из его первых речей, произнесенная тайно в январе 2013 года, через два месяца после того, как он стал генеральным секретарем Коммунистической партии Китая, была посвящена этой теме. Он должен был сказать: "Полностью отречься от истории КПСС, от Ленина, от Сталина - значит внести хаос в советскую идеологию и заняться историческим нигилизмом. Это привело к тому, что партийные организации всех уровней практически не выполняли никаких функций. Это лишило партию руководящей роли в армии. В итоге КПСС - какая бы великая партия ни была - разбежалась, как стая испуганных зверей! Советский Союз - такая же великая страна - рассыпался на десятки осколков. Это урок из прошлого". В этом анализе Си объединил все, что, по его мнению, было не так в его партии: ревизионизм в истории партии, отказ от социалистической идеологии во имя политических реформ и потеря контроля над вооруженными силами. Он был полон решимости бороться с гнилью, которую он чувствовал во всех этих областях. Си Цзиньпин, вероятно, чувствовал, что у него нет другого выбора, кроме как вновь утвердить центральное руководство и контроль над партией и ее инструментами, если она не хочет в конечном итоге пойти по пути Коммунистической партии Советского Союза.

В первую очередь он занялся своей партией. В своей первой речи в качестве нового генерального секретаря Коммунистической партии Китая в декабре 2012 года Си подчеркнул важность борьбы с коррупцией и взяточничеством. В новых условиях наша партия сталкивается со многими серьезными проблемами", - сказал он. Внутри партии существует множество насущных проблем, требующих срочного решения, особенно это касается случаев коррупции и взяточничества, которые произошли с некоторыми членами и сотрудниками партии...". В последующей речи Си заявил, что неспособность справиться с раковой опухолью коррупции "неизбежно приведет к падению партии и государства" (fubai zuizhong hui wangdang wangguo). Одним из первых его шагов стало введение новых правил дисциплины для членов партии. В декабре 2012 года он объявил о "кодексе из восьми пунктов", который должен был стать руководством для поведения членов партии. На идеологическом фронте он начал с восстановления центрального положения партии как ядра политической системы. Документ № 9 (2013) "О современном состоянии идеологической сферы", выпущенный центральным аппаратом партии, призывал к тотальной борьбе с "ложными идеологическими тенденциями", такими как конституционная демократия, всеобщие права человека, гражданское общество, независимость СМИ и судебной системы, и, что особенно показательно, ставил под сомнение неизбежность социализма в Китае под властью партии. Он без колебаний назвал Соединенные Штаты главной идеологической угрозой для будущего партии как правителя Китая. Для реализации своего видения Си прибег к чисткам такого масштаба, каких не было после Мао, используя антикоррупционную кампанию, начатую еще при Ху Цзиньтао. Он выбрал крупных "тигров", начиная с Бо Силая, недавно ушедшего в отставку царя безопасности Чжоу Юнкана, считавшегося протеже Цзян Цзэминя, и Лин Цзихуа, который был близким политическим помощником Ху Цзиньтао. Вся власть, которая при Цзяне и Ху текла вниз и наружу, постепенно стала течь в обратном направлении.

Далее он занялся вооруженными силами и силами безопасности. Он начал свою кампанию по восстановлению полного контроля партии над НОАК в ноябре 2014 года во время восемьдесят пятой годовщины съезда Гутянь. В ноябре 2014 года Си напомнил НОАК об этом постановлении, заявив, что она существует не просто для ведения войн (то есть не только как профессиональная вооруженная сила), но является вооруженным органом для выполнения политических задач китайской революции. Он назвал "департизацию и деполитизацию" НОАК западным способом подрыва Коммунистической партии Китая, и его первой директивой НОАК было восстановление лояльности и идеологической приверженности армии партии. В последующей авторитетной статье, написанной Главным политическим управлением НОАК в следующем месяце, впервые была использована фраза "соскрести отравленные ткани с костей", намекающая на использование жестких мер для обеспечения лояльности и чистоты. Несколько недель спустя Си начал чистку сил безопасности, устранив влияние двух самых могущественных генералов эпохи Ху Цзиньтао - Го Босюна и Сюй Цайхоу, чтобы дать понять, кто будет руководить страной с ноября 2012 года.

Во внутренней и внешней политике Си Цзиньпин привнес новые стратегические рамки. Вероятно, это было вызвано его оценкой того, что политические рамки и экономическая стратегия, которые позволили Китаю добиться беспрецедентного экономического роста с 1978 года, также привели к глубоким структурным дисбалансам и грубой коррупции, которые запятнали притязания партии на экономический рост как основу легитимности режима. Аналогичным образом, внешняя политика Дэнга "спрятаться и скрываться" не могла служить китайским интересам в новой ситуации, когда Китай поднимался и должен был защищать свои зарубежные интересы, а также защищаться от попыток Запада сдержать его подъем. Фокус сместился с количественных показателей на качественные индикаторы экономического прогресса и новые способы ведения бизнеса, которые помогли бы Китаю подняться по цепочке добавленной стоимости за счет инноваций. С точки зрения внешней политики новый подход был известен как "стремление к достижениям" (fenfa youwei) и подчеркивал более активный подход, при котором Китай будет формировать международную среду, а не просто интегрироваться в нее, и заявлять о себе, чтобы противостоять угрозам, а не избегать конфликта. В начале первого срока его основные цели, казалось, ничем не отличались от целей его предшественников. От Мао до Си их объединял непреложный принцип: партия должна оставаться у власти, несмотря ни на что. Мир верил Си, что он устраняет некоторые проблемы предыдущих администраций и его "правление" будет проходить по траектории, заданной Цзяном и Ху в предыдущие двадцать лет.

Время междуцарствия Цзян Ху начало стираться из памяти общественности, поскольку "император" Си начал править так, как не ожидали ни в самом Китае, ни в остальном мире. По мере того как Си выявлял и решал проблемы, и китайская коммунистическая партия, и внешний мир проявляли понимание и терпеливо ждали восстановления нормальной жизни. Со временем список проблем прежнего периода становился все больше, а достижения становились все слабее и исчезали из общественного обсуждения. К концу первого срока пребывания Си Цзиньпина на посту генерального секретаря партии в 2017 году казалось, что великое омоложение китайской нации - это исключительно заслуга Си, и он мало чем обязан своим предшественникам. Однако умелое управление внутренней политикой со стороны Цзяна и Ху позволило сохранить социальную стабильность в стране на протяжении двадцати лет: умелое ведение внешней политики, которое позволило направить китайский корабль в сторону глобального влияния, оставаясь при этом практически незамеченным; целенаправленная политика, которая позволила Китаю совершить скачок в развитии военных технологий, до такой степени, что его вооруженные силы теперь способны бросить вызов главной гегемонистской державе в значительной части Индо-Тихоокеанского региона; экономические риски, на которые пошли Цзян и Ху, чтобы создать экономику в 11 триллионов долларов США, что позволило Китаю выйти из глобального финансового кризиса относительно невредимым; и легкое прикосновение, которое они оба проявили к интеллектуальному и культурному контролю, что позволило вызвать взрыв идей и инноваций, благодаря чему китайская экономика стала крупнейшей в мире. И все это произошло при Цзян Цзэмине и Ху Цзиньтао. Межцарствие, возможно, было коротким по времени, но долгим по производительности. Эти двадцать лет несут в себе множество уроков для других развивающихся стран - как положительных, так и отрицательных. Они также важны для нашего понимания того, как Китай поднялся и теперь мечтает о глобальной гегемонии под руководством Си Цзиньпина.