Автор: Кристен Каллихен

Автор: Кристен Каллихен

Книга: Доверься мне

Серия: VIP #3

Переводчики: Katrina (1-26 главы), Kolii (с 27 главы)

Редактор и оформитель: Sunday

Вычитка: Дафна

Русификация обложки: BySashka

Специально для группы: Книжный червь/ Переводы книг.

Любое копирование и размещение перевода без разрешения администрации, ссылки на группу и переводчиков запрещено.

Глава 1

СТЕЛЛА

Меня преследует мужчина. Уверена в этом на девяносто девять с половиной процентов. Несмотря на то, что это должно пугать, я заинтригована. Скольжу взглядом мимо ящика с органическими яблоками на упомянутого преследователя. Высокий, стройный, подтянутый, по крайней мере, если судить по тому, как пальто облегает его широкие плечи. Правильные черты лица, прямая линия подбородка. Каштановые волосы и загорелая кожа. Шоколад и арахисовое масло. Ням.

Я сдерживаю фырканье. Закупка продуктов на голодный желудок никогда не является хорошей идеей. Все начинает казаться аппетитным. И ладно, я лишь на восемьдесят процентов уверена, что он следует за мной. Если хотите, вот вам факты: мега-горячий чувак появляется в каждом ряду, в котором нахожусь я, но он не похож на преследователя. Есть что-то в том, как он ведет себя, словно очень старается остаться незамеченным. Удачи с этим. У парня есть лоск, ничего общего не имеющий с внешностью, ближе к чистому магнетизму. Он настолько силен, что выглядит смутно знакомым, а это просто смешно. Встречай я его раньше, запомнила бы, насколько парень горяч.

Он следует за мной? Суда присяжных еще нет. Потребуются дополнительные исследования.

Возможный преследователь поднимает взгляд, его большая рука обхватывает розовый «Ханикрисп» — такие же яблоки, какие мгновение назад я положила в свою корзину. Ловлю взгляд нефритово-зеленых глаз под выразительными темными бровями прежде, чем отвожу свой, сердце колотится от того, что меня застукали.

Нет, он точно не может меня преследовать. Парни его типа никогда не смотрят на таких девушек, как я. Они предпочитают высоких, тощих богинь с идеальной конструкцией тела или миниатюрных эльфиек-фей с большими глазами и веселыми улыбками. Они не смотрят на девушек со средним весом, среднего роста и с посредственной внешностью. Я должна это понимать. Такие парни всегда меня игнорировали. Все время, начиная с первого класса, когда Питер Бонди гонялся ради поцелуя за всеми девочками... кроме меня.

Ужасно осознавать, что ты — настолько ничтожна, что единственный в классе пожиратель козявок не прикоснется к тебе. Воспоминание о том, как все одноклассницы разбегались с криками, пока Целовальщик Питер преследовал их, все еще немного ранит.

Не то чтобы я имею право жаловаться. У меня есть свой набор привлекательных черт: чистая кожа, что всегда бонус, и приличные губы. Мама называла меня Бардо, не потому что я выглядела как кинозвезда шестидесятых, а потому что ей казалось, что мой рот похож на ее. «Губы, ужаленные пчелами» — так называла их мама, что звучало отвратительно и очень болезненно. А еще природа наградила меня шелковистыми, рыжими с золотом, слегка вьющимися волосами.

Сейчас я люблю свои волосы... и у меня заняло времени до двадцати девяти лет, чтобы произнести это, не рискуя показаться тщеславной. Но некоторые мужчины, увидев их, ожидают большего от моего лица. Потрясающей красоты, а не посредственной привлекательности. Откуда я знаю? Эту истину мне озвучивали уже несколько раз. Ауч. И, конечно, за волосами следуют веснушки. Мужчины как любят их, так и ненавидят.

Откровенно говоря, с большей вероятностью я привлеку гиков, помешанных на комиксах. Мягкотелые парни с острым умом. Со мной это срабатывает. В любой из дней дайте мне личность вместо мускулов. Все это говорит о том, что Мистер Тлеющий Огонь, вероятно, думает о том, почему я оказываюсь повсюду, где он, и совсем не заинтересован.

Качая головой на свою паранойю, я захожу в ряд с печеньем. Полки печально пусты. «Снегозилла», как называют его СМИ, направляется к нам. Учитывая, что сейчас март и жители Нью-Йорка только начали наслаждаться приходом весны, никто особенно не рад неожиданному шторму. В истинном духе жителей города, столкнувшихся с возможностью того, что магазины могут закрыться, началась паника. Люди скупают предметы первой необходимости, такие как туалетная бумага, хлеб, вода и нездоровая пища.

Я никогда не понимала всей этой истории с хлебом, потому что никто не покупает того, что к нему подходит. Арахисовое масло все еще в продаже, как и желе. Что в случае чрезвычайной ситуации эти люди собираются делать? Жаться к сложенным стопкой рулонам туалетной бумаги и жевать простые ломтики хлеба, пока не прибудет помощь?

Как бы то ни было, все, что осталось — это несколько пакетов с шоколадной крошкой и одинокая упаковка двойных «Орео».

«Не волнуйтесь, мои маленькие двойнушечки, я найду для вас хороший дом».

Хватаю упаковку и уже практически кладу ее в корзину, когда Мистер Арахисовое Масло И Шоколад выныривает из-за угла. Снова?

Когда он видит меня, то слегка запинается и приподнимает бровь, будто тоже думает: «Опять ты?». Он смотрит на «Орео» в моей руке и сжимает свои потрясающие губы. Потому что эти губы на самом деле потрясающие. Красивая линия, широкие, не слишком полные, не чересчур тонкие, а просто...

Господи, я глазею на его губы. А он пялится в ответ.

Повернувшись лицом как стрелок из корраля О-Кей1, он удерживает момент, такой, в который тепло вспыхивает внизу моего живота и между ног. Униженная, я поворачиваюсь и убегаю. Как слабачка. Потому что покрываюсь румянцем. Очень плохо дважды быть пойманной за тем, что таращишься. А еще хуже, когда тебя ловят с рукой в банке с печеньем, как и получилось.

Я слишком хорошо осведомлена о своей заднице и ее щедрых пропорциях, когда спешу мимо Киблеров2. Злясь на свое самоопределение, я решаю притормозить и поработать над ним, добавляя немного дополнительного покачивания в движение.

Выбитая из колеи мини-разборкой, я тороплюсь, покупая тампоны и новый гель для душа, потом направляюсь в ряд с мороженым. У меня есть планы, и они включают в себя печенье, сливочный соус и любимое мятное мороженое с шоколадной крошкой.

Завернув за угол, резко останавливаюсь. Мистер Высокий, Темный И Обличительный открывает морозильник и тянется к последней...

— Ты же не собираешься взять мятное! — и это не вопрос.

Он останавливается, снова приподнимает темные брови, в этот раз немного выше и с выражением небольшого возмущения. Боже, эти глаза, зеленый грех, окруженный густющими ресницами. Девчачьими ресницами. Хотя ничего, что касается этого парня, нельзя назвать девчачьим.

— А если собираюсь?

По моей коже пробегает легкая дрожь, не имеющая никакого отношения к холодному воздуху из холодильника. В его голосе намек на британский акцент, словно выцветшие пятна на хорошо сидящих джинсах. А тембр? Ух. Это секс и влажные от пота простыни, горячая помадка на крошке от печенья.

В следующий раз перед походом в магазин точно надо будет поесть. Мне следует пойти расплатиться и отправиться домой.

Но на кону мятное мороженое с шоколадной крошкой. Слишком хорошо осознавая, как мое тело прорезает пространство, я топаю по проходу, чтобы подобраться ближе к нему. Черт, этот парень мощный, все эти неотразимые феромоны, и он плавится от раздражения. Я готовлюсь к нападению.

— Я с нетерпением ждала это мороженое целый день.

А осталось лишь одно. Бывает. Что с этим магазином? Весь город, что ли, посетил его раньше?

Мистер Тлеющий Огонь перемещается, придвигая ближе свое подтянутое тело.

— Я тоже с нетерпением ждал его.

Рукой обхватывает крышку картонного стакана.

Ни в коем случае. О, я в деле, чувак.

Я хватаюсь за низ стакана.

— Дружище, ты не захочешь встать между женщиной и ее мороженым.

Он щурится. Боже, он и правда выглядит знакомым. Не в смысле «о, где ты был всю мою жизнь». Скорее «вас в последнее время показывали в новостях» и, пожалуйста, пусть это не будет репортаж о потенциальном убийце». Сексуальный зверь-убийца? Конечно. Он однозначно подпадает под тип, называемый «плохим парнем».

Его темные волосы коротко подстрижены по бокам, но растрепанные сверху, они падают на глаза и запутываются в этих невероятно длинных ресницах. У меня есть безумное желание убрать волосы назад. Но я этого не делаю.

Я обездвижена его взглядом. Святая подливка, он властен и совершенно уверен в себе, купается в своем высокомерии, свидетельствующем о том, что парень привык получать все, что пожелает. Мое восприятие его снова меняется, и я думаю о том, является ли он богачом, живущим на ограниченные средства. Его серый свитер из кашемира и, хотя куртка с джинсами изношены, покрой слишком хорош, чтобы быть купленными на распродаже. По роду своей деятельности я встречала достаточно богатых мужчин, чтобы знать, как выглядит хорошая одежда.

Он либо богат, либо действительно хорош в том, чтобы отлично одеваться в секонд-хендах. И он все еще выглядит до странного знакомым. Обычно я без труда читаю людей. Но этот парень словно бросает вызов основам.

В его голосе проявляется жесткость.

— Ты заполучила «Орео», милая. Я забираю мороженое.

Я прижимаю к себе драгоценный запас.

— И для комплекта им нужна «Мята».

— «Мята»? — он коротко смеется. — Ты серьезно относишься к мороженому как к суперсиле?

— У него точно есть сила заставить меня ловить кайф.

Эта его впечатляющая бровь снова взлетает.

— И это должно убедить меня отпустить его? — В его взгляде появляется нечто темное, посылающее нежеланное тепло по моей коже. — Что, если я тоже хочу немного покайфовать? — бормочет он, весь состоя из темного шоколада и секса.

Ох, а парень хорош. Вероятно, он многих женщин отгоняет от мороженого таким тающим голосом.

— Слишком плохо. На этом мороженом мое имя, мистер.

Я тяну, но его хватка усиливается, и стакан не поддается.

Он придвигается ближе, принося с собой запах мыла и лимона с медом.

— Ты села в поезд до Ла-Ла Ленд, если думаешь, что получишь это мороженое, Кнопка.

— Кнопка?

— Ты меня слышала. — Затем он улыбается во весь рот и указывает на другие вкусы, кивая головой. — Оставь призрак и хватай «Неаполитанское», потому что это мороженое — мое.

Это глупо. Я никогда не ссорюсь с незнакомцами. И уж точно не делаю этого с горячими парнями. В обычной ситуации я бы пошутила о связанной с метелью нехватке мороженого, пожелала незнакомцу приятного вечера и отправилась восвояси. Конфликт ничего не решает. Но я все еще здесь, веду себя как сумасшедшая. Осознание не останавливает меня от рычания.

— Я. Хочу. Мяту.

Он настолько близко, что я замечаю крохотный шрам под левым глазом, частично скрытый девчачьими ресницами. Такими несправедливо подаренными ему ресницами.

— Ни единого гребаного шанса, Кнопка.

Опять Кнопка. Понятия не имею, что это значит, но теперь не отступлю. На кону моя честь.

Никто из нас не двигается. Я пялюсь. Он пялится. Так я идеально читаю его. Столь же легко, как дышу.

«Давай, Кнопка. Осмелься попробовать».

«Думаешь, я не смогу забрать его у тебя?»

«Я это знаю».

Высокомерие его короткого молчаливого ответа заставляет меня сжать зубы. Стелла Грей может быть обычной девушкой, иногда растрепанной и обладающей задницей, видавшей слишком много печенья, но она не слабачка. Игнорируя тот факт, что я начала думать о себе в третьем лице, а также свою разумную сторону, которая кричит «Нет! Не делай этого!», я принимаю пресловутую перчатку.

Приподнявшись на носочках, я совершаю убийство.

Целуя его.

ДЖОН

Меня убили. Поцелуем. И он даже не горячий и жесткий. Просто клевок. Быстрый и незаметный. Едва ли у меня оставалось время отреагировать до того, как все закончилось, и она исчезла. Но во время этого краткосрочного контакта я был полностью занят. В тот странный момент каждый мускул в теле напрягся, а сердце перевернулось в клетке ребер. Я почувствовал мягкость ее губ, их податливость и упругость, и теплый поток ее дыхания, когда она вздохнула. Как и я.

Снова вздохнул. Что. За. Дерьмо?

Странное ощущение оседает на мне, покалывая кожу. Это конец дерьмового дня, которому предшествует дерьмовая неделя, дерьмовый месяц, дерьмовый год. Погрязнув в дерьме, я стал комфортно онемевшим. Существую в мире, где нет ни взлетов, ни падений. Это работает. Как и участие в простых действиях, которые делают нормальные люди. Непродолжительное время я веду себя как обычный парень. Сегодня вечером покупаю продукты до того, как начнется шторм. Мне нравится эта нормальность.

Все разбилось вдребезги, когда я стою, глядя в ту сторону, куда убежала моя целующаяся бандитка, смутно осознавая, что ледяной морозильный воздух начинает замораживать ухо и щеку, и что я должен двигаться. Но есть еще одно ощущение, которое привлекает мое внимание. То, которое, я думал, что потерял. Кровь тяжело и горячо пульсирует в венах, дыхание прерывистое и быстрое, будто я перешел от интенсивного спринта к внезапной полной остановке.

Член затвердел. От одного лишь легкого поцелуя обыкновенной девушки. Опять же... что за дерьмо?

Ладно, на самом деле она не такая уж и среднестатистическая. Мысленно я все еще вижу, как опускается и покачивается ее попка, эта пухлая, округлая попка, красиво обтянутая узкой черной юбкой, когда она уходит от меня. Черная юбка, черные леггинсы, черные грубые ботинки, рыжие волосы.

Боже, эти волосы. Независимо от того, насколько эта женщина сумасшедшая, ее волосы невероятны. Я заметил их, как только она вошла в магазин. Рыжая. Волосы Сумасшедшей потрясающего цвета рыжего с золотом, как новый пенни. Пышная копна блестящих, распущенных локонов, спиралью закручивающихся вокруг ее маленького личика.

Когда она впервые повернулась в мою сторону, я был шокирован, ухватив ее образ целиком. Такие волосы заставляют мужчину ожидать секса и греха. Не очень широко распахнутые глаза и веснушки. Милая, как кнопочка. Сексуальная девушка-гот с лицом Мэри Энн. Сочетание девушки по соседству и Уэнздей Аддамс.

Я легонько качаю головой, пытаясь сложить все в кучу. Неважно, как она выглядит, девушка — это злой кролик на пути к убийству. Почему она меня поцеловала? О чем мы спорили?

Я смотрю на свою замерзшую пустую руку. Точно.

— «Мята».

Улыбка растягивает мои холодные щеки. Цель — Кнопка.

Позволяя двери морозильника закрыться, я следую за своим мороженым.

Она уже на кассе, пытается заправить непослушную прядь блестящих волос за ухо. На изгибе ее щеки играет симпатичный румянец, который становится ярче с моим приближением. Белые зубы покусывают мягкую нижнюю губу, которую я слишком хорошо помню.

Глядя на нее сейчас, я вспоминаю вспышку шока в глазах, когда она поцеловала меня, словно не могла поверить в то, что сделала. Я никогда не встречал настолько легко читаемого человека. Почти вижу эти сумасшедшие маленькие колесики и винтики, вращающиеся в ее голове, когда прохожу позади нее и с глухим стуком ставлю свою корзину на конец ленты.

Она в полной готовности к скандалу. И это явно выбивает ее из колеи. Интересно, учитывая, что раньше она не отступала. Прежде я начал задаваться вопросом, следит ли она за мной, что определенно неприятно. Мне не нужна преследовательница. Хотя в продуктовом отделе она послала предупреждающий взгляд, который заставил меня пересмотреть эту теорию. Нет, эта девушка явно не хочет иметь со мной ничего общего.

Ее носик приподнимается, как будто нюхает что-то. Но она все еще не обращает на меня внимания. О, нет, Кнопка позволяет мне видеть ее плечо, бледную ручку, лежащую на моем мятном мороженом с шоколадной крошкой, словно думает, что я могу выхватить его. Ха.

Моя ухмылка растет, и я вторгаюсь в ее пространство, глядя на боковую часть ее шеи, на кремовую полоску кожи, едва заметную над потрепанной темно-синей кожаной курткой. Ее глаза тоже темно-синего цвета. У меня возникает внезапное желание снова увидеть их, взирающих на меня с вызовом.

Ну, же, Кнопка, подари мне этот вызывающий взгляд. Мне было так скучно. Я так онемел.

Подвигаюсь ближе. Достаточно близко, что если она глубоко вдохнет, ее дерзкая задница коснется моей промежности. Эта идея посылает мне в голову всякие менее чистые, но гораздо лучшие идеи. Удивительно, что эта странная девушка вообще влияет на меня. Эти волосы, конечно, влияют. Я бросаю на них взгляд и представляю, как они скользят по моему твердому члену. Но она слишком мила для меня. Не говоря уже о том, что скорее укусит за член, чем отсосет.

С этой ужасной мыслью я слегка отодвигаюсь и осматриваю покупки, которые она выгружает резкими, отрывистыми движениями. Помимо женских товаров практически все, что она выложила, идентично моему выбору. Вплоть до восьми яблок сорта «Ханикрисп», двух контейнеров ванильного исландского йогурта, органической гранолы с клюквой, моцареллы баффало, помидоров черри, итальянского хлеба и копченого бекона. Все то же самое. Она пошла за «Орео». Я хотел «Орео». И давайте не забывать про «Мяту».

Что за херня? Если она меня не преследовала, а должен признать, я все время был на шаг позади нее, как получилось, что мы набрали тех же продуктов?

Чертовски странно.

Снова изучаю ее, раздраженный и на самом деле сбитый с толку этим сверхсознанием. Это притяжение? Не уверен. Меня привлекают уверенные в себе женщины. Те, которые захватывают пространство. Ладно, обычно я ведусь на сексуальных кошечек, которые смотрят на меня как на конфету. Я поверхностный, когда дело касается секса. Подайте на меня в суд.

Эта женщина кралась через пространство, словно пытаясь с ним слиться. До момента столкновения со мной. Тогда-то она и изменилась. В мгновение ока все ее внимание сосредоточилось на мне. Это было потрясающе. Напряженно. Я так давно этого не ощущал, что поначалу не сразу распознал ощущение.

Странно. И она точно понятия не имеет о том, кто я такой. Мне это нравится. Хотя меня узнают не все, но люди моего возраста уж точно. Но не Мисс Мятная Воришка.

Позволяю взгляду пройтись по ней. Знание, что она его ощущает — бонус, потому что это заставляет ее ощетиниться.

У нее причудливые черты лица, слишком большой нос, квадратный подбородок и круглые щеки. А еще есть веснушки. Они рассыпались по носу и щекам, как коричный сахар. Достаточно темные, чтобы привлечь внимание и заставить вас захотеть пересчитать их, возможно, проследить узоры, в которые они складываются. Мне они никогда не нравились. Слишком отвлекают.

А еще у нее есть две веснушки на губах. Однозначно отвлекают.

Я снова хочу увидеть ее глаза. Вину в них. Потому что она виновна. Она стоит, ерзая и неусыпно следя за своими продуктами. Полностью меня игнорирует. Мило.

Я маячу, нависая, словно совесть. Ее круглые щечки покрываются ярким румянцем, контрастируя с веснушками. Мне нравится дразнить ее, хотя не стоит этого делать. Не могу точно назвать причину, но раз уж я всегда действую инстинктивно, и сейчас поступаю так же.

Кассир смотрит на меня с подозрением. Именно так. Я — крупный мужчина, дышащий в затылок одинокой девушке.

Улыбаюсь кассиру.

— Мы знакомы.

— Нет, это не так, — говорит маленькая воришка мороженого, не утруждаясь повернуться.

Я наклоняюсь, и мои легкие наполняет запах девичьего шампуня и пьянящий аромат женщины.

— Ах, как же ты можешь так говорить, Кнопка? Не каждый день я целую женщину и отдаю ей свое мороженое.

Кажется, все тело Кнопки вибрирует, колеблясь между решением в дилемме «Борись или беги». Я ставлю на бегство, потому что раньше она сбежала. А потом ко мне обращается этот темно-синий взгляд.

— Это я поцеловала тебя. И это было мое мороженое.

Ее? Я поднимаю бровь, и она краснеет.

«Попробуй еще раз, маленький подлый воришка».

В ответ она приподнимает брови.

«Кто держит «Мяту», болван?»

Впечатляет то, как она выражает слово «болван» одним взглядом. Кассир отдает Кнопке сдачу, и она поворачивается, чтобы уйти. Осознание того, что она вот-вот исчезнет из моей жизни, заставляет лишиться покоя.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я, нуждаясь в этом знании. Имя, наверное, милое и забавное.

Она останавливается.

— Простите, я не говорю с незнакомцами.

Я разражаюсь смехом.

— Точно, ты их только целуешь.

Поцелуй меня еще раз, и мы познакомимся.

Нет. Не хочу целовать эту девку. Она — скрытная кукла, такая, вероятно, закрывает глаза во время секса и составляет список покупок, мечтая об очередной мятной крошке. Маленькая воришка. Злобная симпатичная воришка, в метель оставившая меня без сладкого. Черт, мне стоит вернуться и взять гребаное «Неаполитанское» мороженое. Но я терпеть не могу часть с клубникой. Почему они вообще выпускают такую херню?

Качаю головой и сосредотачиваюсь на Мисс Мяте. Теперь она ухмыляется, прекрасно зная, что я без сладкого, и у меня возникает внезапное детское желание дернуть ее за волосы или ущипнуть за задницу. Сложный выбор.

Странный и ненормальный, Джакс.

— Ты и правда не собираешься назвать мне своего имени, воришка?

— Как тебя зовут? — спрашивает она в ответ таким тоном, будто у меня нет имени.

— Джон. — Это и правда, и ложь. Я широко улыбаюсь. — А твое? Мне нужно что-то для полицейского рапорта.

Держа высоко голову, она хватает свои пакеты, но потом останавливается, вытаскивает последнюю пачку «Орео», которую ей удалось забрать еще до того, как я к ним добрался, и бросает ее на конвейерную ленту.

— Накорми копов печеньем. Они, вероятно, проголодаются после того, как будут снова и снова выслушивать твое нытье.

И с этим она удаляется. На этот раз никакого покачивания, только воинственный марш, снова вызывающий во мне желание засмеяться.

— «Брось пистолет — захвати пирожные»3. Речь об этом? — выкрикиваю я.

Кассир смотрит на меня как на сумасшедшего. Вынужден согласиться. Потому что на один необдуманный момент я решил побежать за Кнопкой и посмотреть, могу ли я еще немного подразнить ее, несмотря на подозрения о том, что в постели она напряжена, или именно по этой причине. Мне, правда, нравятся вызовы.

Но я никогда не смогу забыть, кто я. Это неизменно, как цвет глаз. К лучшему или худшему, я — Джакс Блэквуд, популярный солист, иногда гитарист в «Килл-Джон», печально известен попыткой суицида, совершенной два года назад. Каждая девушка, с которой я общаюсь, будет узнавать это обо мне и с того самого момента оно станет влиять на наши отношения. Слава и позор блестяще поддерживают поверхностные отношения. Меня это устраивает. Секс — это секс, весело, легко, для взаимного удовольствия.

Мисс Мятный Воришка точно не относится к типу девушек для быстрого перепиха. Насколько я знаю. Хотя пререкания с ней принесли больше веселья, чем последние несколько месяцев. Я предпочел бы оставить этот момент свежим и чистым, чем испортить его, трахнув ее и скатившись с кровати сразу, как закончу.

Я смотрю, как она уходит, и тру знакомое пустое место в груди. Кое-чему не суждено случиться.

Глава 2

СТЕЛЛА

По какой-то раздражающей причине пакеты с покупками ощущаются невероятно тяжелыми. С каждым шагом в бедро врезается холодный твердый комок этого чертового мятного мороженого. Когда захожу в дом, пытаюсь подавить мысли о сердитых зеленых глазах и насмешливых улыбках. В вестибюле сыро и всегда пахнет заплесневелыми трубами, но потрескавшиеся черно-белые шахматные полы и пыльные латунные светильники дарят привычный комфорт.

Я чертова счастливица, потому что имею место для проживания в городе. Напоминаю себе об этом, когда преодолеваю пять пролетов, и шаги эхом отдаются от железных ступеней. Если хотите почувствовать опасность, здесь есть лифт. Однажды на три часа став заложницей этой крохотной коробки, вряд ли я еще раз решусь испытать удачу.

К тому времени, как добираюсь до своего этажа, я уже не голодна, хочу лишь свернуться калачиком на кровати и уснуть. Моя квартира находится в конце коридора. Здесь пахнет не плесенью, а пылью и старой штукатуркой. Мне было одиннадцать, когда отец привез меня сюда. Я пришла в ужас и так сильно скучала по матери, что едва могла дышать от боли. Но она умерла, а отец, практически незнакомец, оказался единственным родственником, который у меня остался. Я шла рядом, пока он вел меня по коридору к небольшому помещению, которое должно было стать нашим домом.

Тогда моя маленькая кровать стояла за занавеской, а папа использовал раскладной диван, когда находился рядом. Он уезжал на несколько дней, а потом появлялся снова, будто в этом не было ничего особенного. Словно это совершенно нормально — оставлять ребенка на произвол судьбы. Он называл это закалкой.

Теперь он ушел навсегда, и небольшое пространство ощущается просто роскошью. Я не скучаю по отцу. Бывают дни, когда я его просто ненавижу. Но это не означает, что я могу удержаться от мыслей о том, где он, от желания увидеть его лицо еще раз, хотя бы для того, чтобы проклясть за то, что он меня бросил. Так что я буду ждать здесь, в квартире, аренда на которую оформлена на имя моей покойной двоюродной бабушки, где управляющий смотрит в другую сторону, как делал это и с моим папой, до тех пор, пока я буду отдавать ему пару сотен в месяц.

Вот почему всунутый в дверь конверт, явно официальный, заставляет меня остановиться. От вида того, как он торчит на фоне неровно нанесенной черной краски, мое сердце издает продолжительный глухой стук. Сразу после того, как вхожу в квартиру, я не открываю конверт. Вместо этого сосредотачиваюсь на раскладывании продуктов, переодевании в пижаму, расчесывании, любом гребаном действии, кроме того, чтобы смотреть на него.

Только когда уже не могу выдерживать сжимающее горло напряжение, наконец, разрываю конверт. Пальцы холодеют, и мир становится немного меньше и намного пустыннее. Мой дом перестраивается в кондоминиум. Окажись я на самом деле покойной двоюродной бабушкой Агнес, имела бы возможность купить квартиру. Однако я не она, и у меня нет шестисот пятидесяти тысяч долларов, необходимых для покупки собственного маленького кусочка Манхэттена.

— Расположение, расположение, расположение, — бормочу, комкая письмо.

Вся невинная радость флирта с горячим парнем испаряется. Скоро я стану бездомной. Последняя связь с отцом будет разорвана. Не знаю, почему меня это волнует, ведь он был дерьмовым отцом. Но все, что я могу сделать — это сидеть на ветхом диване, который он когда-то называл кроватью, смотреть в пол и чувствовать себя чертовски одинокой, до дрожи в теле.

Меня обуревает инстинктивное желание встать и бежать в знакомую безопасность аэропорта Хэнка. Мне нужно пространство. Я хочу видеть землю далеко внизу и голубое-голубое небо, нависшее над головой. Но от надвигающейся метели небо свинцово-серое, и в эмоциональном раздрае вы никогда не полетите.

Находясь на мели и в одиночестве, становится невозможно избегать новой реальности. Я могу сдаться, позволив течению нести меня. Часть меня хочет этого.

Вместо этого я тянусь к телефону и делаю несколько звонков.

ДЖОН

Когда ты живешь жизнью мечты, ничто не чувствуется реальным. В этом моя проблема. Я никогда не имел никакой опоры, чтобы за нее держаться. Да, у меня есть музыка, группа, слава, но они не являются моей опорой. Они заставляют меня парить по жизни. Я живу ради взлетов, моментов на сцене, когда чувствую себя непобедимым, чувствую, что могу сделать что угодно. Ничто на свете не пересилит этого. Музыка — это моя душа и когда играю, я бессмертен.

Но невозможно существовать только ради одного момента. И падение после этих невероятных взлетов приносит боль.

Как продолжать жить, если ты упал так низко, как только мог? Шаг за раз. Во всяком случае, так говорит мой терапевт. Каждый день делай один шаг. Некоторые дни будут обычными. А некоторые — чертовой занозой в заднице.

Поход на обследование находится где-то между. Но что-то в нахождении на грани смерти заставляет немного внимательнее относиться к своему здоровью. Я сижу в неудобном кресле в кабинете личного врача, потому что, возможно, делаю что-то столь обыденное, как осмотр, но я все еще являюсь собой, а слава требует полной анонимности при посещении врача.

Доктор Стерн не заставляет меня ждать. Она входит в комнату с вежливой приятной улыбкой, которой врачей, видно, учат в медицинской школе.

— Здравствуй, Джакс. Как твои дела?

— Все в порядке. Немного болит горло, но оно всегда болит после тура.

Пение ночь за ночью берет свое. Я выпил так много чертового чая с медом и лимоном, что клянусь, эта дрянь сочится сквозь мои поры.

Она поджимает губы, и это меня утомляет.

— Почему бы тебе не присесть на кушетку, а я посмотрю?

Я сажусь и позволяю ей заглянуть мне в горло.

— Другие жалобы? Боль или дискомфорт в других местах?

— Других местах? — Я хмурюсь, а сердце немного ускоряет ритм, хотя не понимаю причины. Что-то в осторожном выражении ее лица раздражает. — Нет. А что?

Она отходит назад и берет папку, лежащую на столе.

— Прислали твои анализы.

С тех пор как стал ответственным, я также начал регулярно проверяться на ЗППП. Стыдно признаться, что в прошлом не делал этого так часто, но будь я проклят, если сейчас стану играться со своим здоровьем. И все равно мне не нравится взгляд врача.

— Ладно, — осторожно говорю я.

Долгое время доктор Стерн смотрит на меня.

— Они показывают, что у тебя хламидиоз, Джакс.

У меня в ушах шумит кровь.

— Что? Нет. Что?

Она смотрит в карту, а потом снова на меня.

— Но я пользуюсь презервативами, — настаиваю, немного обезумев. По коже начинают бегать мурашки. — Каждый. Раз.

Насчет этого я охренительно осторожен. Не доверяю даже чьим-то презервативам, только своим. Помимо угрозы заболеть может попасться хитрая дырочка, и я уже отец. А этого не случится.

— К сожалению, — говорит доктор Стерн, — хламидиоз можно заработать и в результате орального контакта. — Я пялюсь на нее. Тон у нее сочувствующий. — Он у тебя в горле, Джакс. Это имело бы смысл, подхвати ты болезнь посредством орального секса. Болезненность, которую ты чувствуешь, является симптомом. К счастью, мы обнаружили это на ранней стадии.

Орального секса? Девчонка отсосала у меня и наградила ЗППП? Желудок скручивает.

— В горле? Я могу подхватить ЗППП в ебаное горло?

— Такое случается реже, но да.

Где я, нахер, шатался во время этого урока? Вероятно, прогуливал. К слову о растраченной молодости. Сжимаю носовую перегородку и пытаюсь успокоиться.

Доктор Стерн все еще говорит.

— Ты испытываешь жжение во время мочеиспускания? Боль или чувствительность в яичках?

— Что? Нет. — Я сажусь ровнее. — Нет, ничего. Мой член в порядке.

Она сочувственно улыбается, что чертовски сильно бесит.

— Как бы там ни было, лучше я сделаю полное обследование.

— Полное обследование? — Тревога впивается шипами мне в спину.

Она даже не моргает.

— Твоего пениса и ануса на...

— Ох, черт.

Провожу холодной рукой по волосам. Такое не должно происходить.

Доктор Стерн кладет руку мне на плечо.

— Хорошая новость в том, что это легко лечится. Антибиотики должны быстро победить болезнь.

Это прекрасно, но она собирается тискать мой член и посветить мне в задницу. Я снова съеживаюсь и потираю лицо дрожащей рукой.

— Черт побери. — Еще одна мысль пронзает меня, и я чуть не падаю. — Ох, блядь, мне придется связаться со своими партнерами, не так ли?

Черная дыра унижения открывается передо мной, когда она кивает.

— Это будет ответственный поступок, Джакс.

И ночной кошмар PR-менеджера. Я два года находился под микроскопом общественности как парень, который сделал попытку. Попытается ли он снова? О чем он сейчас думает? Всегда задают вопросы. Всегда следят за каждым моим движением. Теперь я стану объектом сексуальных шуток. Да, мне себя жаль. На самом деле мне все равно. Потому что знаю, что буду вынужден рассказать Скотти и Бренне.

— Придурок, придурок, придурок.

— Все будет в порядке, Джакс.

О, ирония. Каждый раз как кто-то говорит мне это, появляется что-то еще и сбивает меня с ног.

У нее был такой вид, знаете, который доктора принимают, чтобы заставить вас прочувствовать дерьмовость сделанного жизненного выбора.

— Когда в последний раз у тебя был сексуальный контакт?

— Около месяца назад.

Честно говоря, это не особо понравилось ни мне, ни моей партнерше, и я, наконец, проснулся с мыслью, что, возможно, следует притормозить с бессмысленными связями.

— Ммм... что ж, инкубационный период колеблется в пределах от нескольких дней до нескольких месяцев. Однако симптомы обычно проявляются примерно через одну-три недели. Я бы сказала, что тебе стоит начать с последней партнерши и плясать от нее.

Я не собираюсь утомлять ее количеством партнерш за ту последнюю неделю. Провожу рукой по лицу, потом замираю. Ужас поражает меня.

— Док, на днях девушка поцеловала меня в продуктовом магазине.

Ах, хорошие времена. Дерзкая походка милого маленького Мятного Воришки вспыхивает в моем сознании, прежде чем я моргаю.

Заметно, что она пытается скрыть улыбку.

— Почему я не удивлена?

Странно, но я все еще удивлен. На меня постоянно нападают. Но эти предложения более прямолинейные. Хочу ли я трахнуться? Да, пожалуйста, конечно, отлично. Поцелуй Мятной Воришки был актом диверсии. Я до сих пор ею за это восхищаюсь.

— Штука в том, что я не знаю, кто она. Что, если... — Ох, черт, я не могу встретиться с Мятной Воришкой и попросить ее провериться на ЗППП. — Мог ли я наградить ее...

— Нет, Джакс, — прерывает доктор Стерн. — Хламидиоз не передается через поцелуй или разделенный напиток. Только сексуальный контакт: проникновение или оральный секс.

Мои плечи опускаются, расслабившись.

— Что ж, это хорошо.

Доктор Стерн снова легонько похлопывает меня по плечу.

— Я дам тебе время переодеться в халат, и мы начнем.

Точно, проверка. Невероятно. Просто, блядь, невероятно.

СТЕЛЛА

Обычно, когда сплю и звонит телефон, я не отвечаю. Однако в связи с тем, что он случайно прижат к моей щеке, а его пронзительный звонок просто чертовски сильно пугает меня, я немного более склонна ответить.

Пытаясь заставить эту чертову штуку заткнуться, в конечном итоге ударяю себя по лицу, прежде чем найти кнопку ответа.

— Бля... алло?

Наступает продолжительное молчание, из которого ясно, что на линии кто-то есть, но раздумывает, стоит ли ему говорить.

Вздыхая, я переворачиваюсь на бок.

— Вы ведь услышали, как я сказала «блядь»?

Не очень хорошо, потому что это моя рабочая линия, а некоторые из потенциальных клиентов достаточно нервные.

Прочищая горло, мужчина с голосом как скрипучие простыни, наконец, произносит:

— Я разговариваю с мисс Грей?

Ну, привет, Джеймс Бонд. Чешу щеку и сажусь.

— Да, это мисс Грей. Большинство людей зовут меня Стелла. Чем могу помочь?

Дерьмо, это было стильно. Говорить как папа и звучать как тупица, Стеллс.

Бонд полностью согласен. Он издает сомнительный звук.

— Меня зовут мистер Скотт. Вашу контактную информацию мне передал Аарон Маллинз. — Чопорный тон возвращается и становится все более уверенным. — Он назвал вас надежным человеком и предположил, что вы захотите присмотреть за животным.

Вот дерьмо. Отличная работенка. Прошлым вечером старый клиент Аарон говорил об этом как о простом решении проблемы отсутствия дома, когда через три недели истечет срок арендной платы.

— Да, — выдыхаю я. — Присмотр за котом, правильно? Аарон сказал, что вы ищете кого-то на долгий период? Два месяца, так?

— Четыре на самом деле. Мой клиент будет в продолжительной поездке и не хочет брать с собой животное.

Отмороженный чувак, скажу я вам.

— Что ж, так будет лучше для... простите, как зовут кота?

Еще одна пауза, а потом он прочищает горло.

— Стивенс.

— Кота зовут Стивенс?

Звучит как имя дворецкого. Не удивительно. Чувак по телефону говорит как тип, у которого мог бы быть дворецкий.

А еще он явно раздражен.

— Да.

Что-то мелькает на краю сознания. А потом я улыбаюсь.

— В смысле как Кэт Стивенс? Певец-песенник? — Я сдерживаю смешок.

— Удивлен, что вы о нем слышали, — сухо говорит мистер Скотт. — Я бы предположил, что он намного старше вашей возрастной группы.

— Я вынуждена быть в курсе фактов, большинство из которых бесполезны в современном обществе.

Агрх. Серьезно, хватит болтать, Стеллс. Ты потеряешь этого парня.

— А чем именно вы занимаетесь, мисс Грей?

— Я — Джек или скорее, Джилл всех мастей.

Некоторые могли бы сказать, что это сделало меня бездельницей, но я пробовала работать с девяти до пяти. Со мной такое не срабатывает.

— Должно быть, полезно. Экономка приходит раз в неделю, так что уборки от вас не ожидают. Тем не менее, есть еще золотая рыбка.

— Интригующе. — Я встаю с кровати и направляюсь в ванную, чтобы посмотреться в зеркало. Боже, лохматость достигла эпических размеров. — Как ее зовут?

— Хоун, — отвечает он.

— Как Хан Соло?

— Не Хан. Хоун. Х-О-У-Н.

Я останавливаюсь с рукой на полпути к тому, чтобы убрать волосы с лица.

— Голди Хоун?

Мистер Скотт вздыхает, когда я хихикаю.

— Твою мать, — говорю я сквозь смех, — кто ваш клиент?

Теперь его голос становится холоднее, и я действительно чувствую прохладу.

— Основное требование к этой должности заключается в том, что конфиденциальность моего клиента должна быть защищена любой ценой.

— Эээ... ладно. Тогда, я вероятно, должна отказаться, мистер Скотт.

Что угнетает. Аарон сказал, что работа включает в себя бесплатное проживание в пентхаусе в Челси и питание. Раз уж я одной ногой бездомная, это стало бы отличной перспективой.

Снова пауза, а у меня такое чувство, что он ожидал полного подчинения.

— Позвольте прояснить. У вас проблемы с уважением приватности моего клиента?

— Нет. Мне и в голову не приходило вторгаться в его жизнь. Но, как уже говорила, у меня есть несколько подработок. Иногда клиенты навещают меня.

Между нами повисает тишина.

— Клиенты? — Вот и вернулся подозрительный тон.

— Ничего противозаконного или сомнительного. — Рассказываю мистеру Скотту о своей работе, пока тишина на другой стороне линии становится тяжелее, а я все больше и больше чувствую себя дурой, описывая свою жизнь виртуальному незнакомцу. — Так что, как видите, — заканчиваю, — я не могу упустить подработки, пока люблю и счастлива присматривать за животными вашего клиента.

Мистер Скотт что-то бурчит, а потом в его голосе снова слышна чопорность.

— Мистер Маллинз — старый друг моей жены. Он вас очень рекомендовал...

Еще бы ему не рекомендовать. Он был одним из первых моих клиентов, и я оказала ему настоящую услугу. Но держу рот на замке. В конце концов, я охраняю приватность своих клиентов.

— Моя жена доверяет его суждениям, а я доверяю ее мнению. Если вы согласитесь принимать клиентов в общих комнатах, я готов не обращать внимания на посетителей. Помимо проживания и питания, предложение включает в себя финансовую компенсацию.

Он называет сумму, которая заставляет меня опуститься на холодный пол ванной.

С такой суммой, не беспокоясь об аренде в течение нескольких месяцев, я могла бы сделать приличное накопление. Наконец-то смогу купить машину, в которой нуждаюсь, и не полагаться на поезд, чтобы добраться до Лонг-Айленда, и всегда просить Хэнка забрать меня на станции. Мне не придется хвататься за любую работу, которая попадется на пути. От этого стало немного легче дышать.

Мистер Скотт продолжил:

— Нам нужно ваше немедленное вселение, потому что на город надвигается шторм, а мой клиент уже уехал.

А, да, шторм. К ночи он будет здесь.

— Могу это сделать. Я быстро собираюсь. — А квартиру я освобожу к следующим выходным.

— Очень хорошо. В течение следующего часа пакет с инструкциями будет доставлен к вам домой.

Ух, ты. Деловитость достигает нового уровня.

— Буду ждать.

— И последнее. Пентхаус имеет общую стену с другим. Оба принадлежат моей компании. Если у вас возникнут... проблемы с соседом, я был бы признателен, если бы вы тут же связались непосредственно со мной, прежде чем взаимодействовать с жильцом.

Ладно... а вот тут до хрена формальных странностей.

— Мистер Скотт, вы говорите так, словно проблемы будут. Есть что-то, что мне необходимо знать о моем новом соседе?

Типа, является ли он помешанным на ножах психе? И какого черта? Проблемы? Какого рода проблемы? Разжигает огонь, когда раздражен? Смотрит порно на полной громкости? Кто этот человек?

— Он часто путешествует. По всей вероятности, мисс Грей, вы даже не поймете, что он там, — мягко говорит Скотт. — Это всего лишь предосторожность. У вас свои клиенты, у меня свои. Мои требуют много уединения, вот и все.

Я начинаю задаваться вопросом, не являются ли его клиенты международными преступниками. Но тот, кто называет своих питомцев в честь знаменитостей и делает это с каламбурами, не может быть настолько плох. Что же касается соседа — Того, Кого Нельзя Беспокоить, то мне придется поверить мистеру Скотту на слово.

Кроме того, мне есть на чем сосредоточиться, например, пентхаус и кот по кличке Стивенс.

Глава 3

ДЖОН

Оставшись в городе, я совершил ошибку. При первом упоминании бури стоило прыгнуть в самолет и посетить свой дом в Лондоне. Или, черт возьми, податься на юг, где тепло и солнечно. Неделя или две на пляже, попивая пиво и трахая готовую девушку, оказались бы как нельзя кстати.

Но нет же, я должен был заключить себя в ловушку одиночества, где компанией служила лишь тишина. Мне нежелательно оставаться одному продолжительное время. Это просто изюминка личности: если я слишком долго в одиночестве, легко могут появиться темные мысли.

— К черту.

Потерев глаза, я смотрю в окно во всю стену. Ничего не видно, кроме белой дымки и снежных холмов внизу. Внезапное ощущение полной потерянности заставляет меня положить руку на холодное стекло. Разумом понимаю, что нахожусь в Нью-Йорке, в пентхаусе стоимостью тридцать миллионов долларов, который я купил на карманные деньги. Король мира, да?

Король, который не может оставаться в тишине.

С рыком отворачиваюсь от окна. Я голоден и должен что-то съесть. Пялиться на свое отражение не помогает. Все, о чем могу думать — это отобранное у меня мятное мороженое. Губы трогает улыбка.

Воспоминание о сладком, целомудренном поцелуе Мятной Воришки возвращается и задерживается. Либби, Софи и Бренна — единственные женщины в моей жизни, которые не относятся ко мне как к божеству или неудачнику, способному в любую минуту взорваться. В основном они ведут себя как стайка непослушных сестер, которые постоянно суются в мои дела. Я практически забыл, каково общаться с женщиной, которая не знает, кто я такой.

Чудаковатая Кнопка сражалась за мороженое как воин. И она на самом деле чертовски симпатичная. И вот где я теперь нахожусь — получаю больше удовольствия, препираясь с сумасшедшей рыжей в продуктовом магазине, чем от похода на вечеринку в клуб, заполненный знаменитостями.

Я коротко смеюсь, когда представляю себе как бы все прошло, пригласи я ее на свидание. Не перепих, а пойти на ужин, посмотреть кино, разделить мороженое. Уровень старшей школы.

Этот сценарий настолько далек от моей жизни, что даже представить его не могу. На самом деле я никогда ничего подобного не делал. Не тогда, когда возможный результат нашел бы отражение в таблоидах. Я тот, кто есть, и моя жизнь не включает в себя случайную дружбу с незнакомками.

Придерживайтесь тех, с кем знакомы. Этот урок я выучил давно и болезненно.

Захлопывая холодильник, достал телефон. Там меня ждали, по крайней мере, пятьдесят сообщений.

Привет, малыш. Ты в городе? С радостью встретилась бы с тобой снова!

Продолжаю думать о нашей ночи. Нуждаюсь в тебе.

Джакс, ты перевернул мой мир.

Перестаю прокручивать и нажимаю удалить, внутренности внезапно холодеют, кожа липкая. Я не помню ни одной из этих женщин и это вроде как печально. Я люблю женщин. Люблю их мягкость, запах, то, как они смеются, как ощущаются, когда я в них погружаюсь. Я люблю секс. Трах — это неотъемлемая часть моей жизни, избавление от стресса, способ забыться. И хотя в последнее время я притормозил, возможность быстрого секса всегда присутствует, если мне понадобится.

Прямо сейчас такая возможность исчезла благодаря результатам некоторых тестов. Я никогда никого не судил, основываясь на их сексуальной истории. Один из моих наставников заразился ВИЧ в конце восьмидесятых. Он выжил, и я нахожу это чертовски храбрым поступком. Тогда почему не могу перестать чувствовать себя так, словно покрыт липкой грязью? Мне стыдно. Оно на моей коже, это грязное, неправильное ощущение провала.

Чувство потери тоже присутствует. Но оно не настолько сильное. В последнее время все труднее затеряться в сексе. Мозг продолжает решать уравнение.

В последний раз, когда я был с девушкой, у меня начались муки совести. Надеялась ли она на что-то? Мечтала? Думала ли о том, позвоню я на следующий день или нет? А если не позвоню, будет ли ей больно? Мой член сдулся со скоростью попадания дротика в воздушный шар. Закончилось все тем, что я набросился на нее, чтобы она не задавала вопросов, и ушел, чувствуя себя грязным, дешевым и злым на себя.

Боже, это должно быть та самая девушка. Я избежал секса, вместо этого заболев хламидиозом.

Невесело смеюсь. Мне нужно рассказать этой женщине, а я не помню ее имени. Не могу вспомнить о ней ничего, кроме ярко-розовых волос и продепилированной промежности.

— Дерьмо.

Так что да, в ближайшее время я не буду искать быстрого перепиха. Что ведет к одиночеству. А для меня это никогда не заканчивается хорошо.

Снова подняв телефон, я звоню Киллиану. Гудки идут и идут, а я понятия не имею, который у него там час. Это все равно не подталкивает меня положить трубку.

Он отвечает и звучит так, словно не спит.

— Что случилось, Джей?

— Объясни мне еще раз, почему вы с Либби должны были уехать на четыре месяца в Сидней, потому что я не куплюсь на отмазку, будто вы хотите посмотреть, как при сливе вода в унитазе кружится в другую сторону.

Киллиан смеется.

— Либби влюбилась в это место, когда мы навещали Скотти.

— Ключевое слово «навещали». Черт, Скотти вернулся в Нью-Йорк, а вы там.

Пытаюсь не чувствовать разочарование от этого. Однако чувствую.

— Что я могу сказать? Мы с Либби хотим исследовать Южное полушарие, и я стараюсь не совершать двадцатичетырехчасовых перелетов туда и обратно. Имеет смысл просто зависнуть тут ненадолго.

Такова наша жизнь — возможность сбегать на месяцы и веселиться без забот. «Килл-Джон» только вернулся из мирового турне и мы ничего нового не пишем, а «перезаряжаемся», как сказал бы Уип. Это означает, что ребята трахаются напропалую и веселятся, чтобы мы не поубивали друг друга, а потом соберемся, чтобы все повторить.

Эти мысли кажутся мелочными. И все же я здесь, размышляю.

— Я просто хочу сказать, что ты наконец-то убедил меня съехать из моей прекрасной квартиры...

— Бабушкиной квартиры, — перебивает он.

— Я унаследовал ее от бабушки.

Киллиан фыркает.

— И ты не поменял ни одной чертовой вещи в этой квартире. Клянусь, каждый раз входя туда, я вспоминаю слабозаваренный чай и мягкие бисквиты, которые твоя бабушка навязывала, когда мы ее навещали.

— Тебе нравились эти бисквиты.

— Да. Хорошие времена. — Он счастливо вздыхает. — Тебе нравится это место?

Я осматриваюсь по пути к дивану. Киллиан ужаснется, когда увидит, как много бабушкиной мебели перекочевало сюда. Его всегда беспокоит мой стиль в декоре. Что я могу сказать? Вещи бабушки комфортные и знакомые.

— Оно на самом деле... светлое.

— Светлое? — звучит, словно он сбит с толку.

— Множество окон. Высокие потолки.

Я скучаю по старой квартире с темными стенами и небольшими окнами. Она была красивой, спокойной пещерой вместо этой... открытости.

— Джон, — протягивает Киллиан с тяжелым вздохом, — свет и воздух — это хорошо.

Конечно, если ты любишь быть на виду. Ничего из этого не привлекает меня.

— Хорошая акустика, — бормочу я, понимая, что он ждет какой-то похвалы.

— Отличная, — добавляет он. — Попробуй сыграть на «Гретче».⁴ Ты не будешь разочарован.

Фыркаю, слегка улыбаясь. Я способен играть на гитаре день напролет. Не имеет значения, что я не могу создать новый материал. Как и у Битлз, у «Килл-Джон» два фронтмена, я и Киллиан. Мы оба поем, оба играем на гитарах. Одни песни исполняет Киллиан, другие — я. Но пишем мы их вместе.

Уип и Рай обычно придумывают общий ритм и партию для ударных, но мы с Киллсом — краеугольный камень процесса. С момента инцидента, как все его называют, Киллиан взял на себя основную работу в написании песен совместно с женой Либби. И все отлично, но мы звучим не так.

Мне нужно набраться мужества. Два года — больше, чем засуха. Это высохший колодец.

— Может, поиграю сегодня вечером, — говорю я Киллиану и снова открываю холодильник. — Возвращайся к тому, чем бы ты там ни занимался.

— Кем бы я ни занимался, — поправляет он. — И занимался я своей женой... оу, Либс. Что еще за щипки?

Услышав, как на заднем плане кричит Либби, я смеюсь.

— Может, не стоит ее там притеснять, брат.

— Ага, — бурчит он. — Услышал громко и четко.

Улыбаясь, я достаю кастрюлю с приготовленным вчера тушеным мясом.

— Я на самом деле охренительно разочарован в тебе, если ты этим занимался, когда ответил на звонок.

— Эй, — протестует он, — я вел себя как хороший друг.

Моя улыбка исчезает. Он опять нянчится со мной. Что еще хуже? Что в первую очередь я чувствую потребность позвонить ему. Подавляю вздох.

— Будь хорошим мужем и развлекай свою жену. А я пошел.

Положив трубку, пялюсь на духовку. Нельзя здесь оставаться. Снаружи буря набирает обороты. Я в одиночестве, но у меня есть еда. Много еды. И это хорошо. Некоторые не настолько удачливы.

Вбежав в прачечную, хватаю небольшую корзину и кладу в нее тушеное мясо и другие продукты. Несу это вниз на два пролета и стучу в дверь.

Мэдди открывает и выдает широкую улыбку.

— Ну, привет, красавчик.

— Мэдди, ты выглядишь, как всегда, прекрасно.

Она смеется, и смех получается хрипловатым.

— Сладкоречивый. Что ты здесь делаешь?

— Хотел узнать, не хочешь ли ты со мной поужинать. Могу я заинтересовать тебя запеченным мясом?

Она сияет, как будто я сделал ее неделю. Выражение ее лица делает меня счастливым, но есть и чувство дискомфорта. Я просто делюсь едой и вряд ли это можно назвать героизмом.

— Я бы с радостью поужинала с тобой, Джакс. Заходи.

Она поворачивается и возвращается в квартиру.

Я замедляю шаг, чтобы подстроиться под ее темп. Здесь потолки ниже, сама квартира меньше, обставлена со вкусом, полна антиквариата и прекрасной мебели. Она похожа на английский дом, приземлившийся в центре Манхэттена. Мне не нужен психотерапевт, чтобы сказать, что это напоминает мне о детстве, даже если Мэдди — чисто нью-йоркская нахалка.

Я встретил ее, когда переезжал сюда несколько месяцев назад. В тот раз она пыталась затащить тележку с книгами на крыльцо. Женщина ростом полтора метра и весом примерно сорок пять килограммов насквозь промокла, но не сдавалась, пока я не забрал у нее тележку.

Вскоре я узнал, что Мэдди была биржевым маклером, одной из немногих женщин, которые занимались этим в период между шестидесятым и семидесятым годами. Я более чем уверен, что она могла бы купить здание, но ее, кажется, устраивает жить в своей маленькой однокомнатной квартире.

Следую за ней на кухню, и она достает большой противень, чтобы разогреть духовку.

— Что там у тебя еще в корзинке, Красная шапочка?

— Миленько, — говорю я, ставя корзину. — У меня есть немного салата и вкусный багет.

Мэдди прислоняется к островку и достает из ящика электронную сигарету.

— Молодой человек, вы слишком легко дразнитесь.

Качая головой, я достаю тушеное мясо.

— А у тебя грязные мыслишки, миссис Голдман.

— О, так теперь миссис Голдман?

Она включает электронную сигарету и глазеет на меня сквозь смехотворно длинные искусственные ресницы.

— Я пытаюсь быть джентльменом.

Мэдди берет хлеб и начинает его нарезать.

— Милый, мне семьдесят четыре. У меня нет времени на джентльменов.

— Учту, — смеюсь я.

Мы ужинаем за кухонным столом, который стоит в углу возле окна. Это один из тех гарнитуров в стиле сороковых, изготовленный из жаропрочного пластика и хрома, который больше подходит для закусочной. Снегопад плотный и с ветром.

— Не то чтобы не приветствовала компанию, парень, но я ожидала, что к этому времени ты будешь далеко от города, — говорит Мэдди между тем, как поглощает мясо.

Она знает, кто я. Узнала меня сразу, как только предложил ей помощь с сумками в тот далекий день. Она, несомненно, фанатка «Килл-Джон».

— Полагаю, мне стоило. — Я беру кусок хлеба. — На самом деле не смог придумать, куда хотел бы поехать.

И это чистая правда. Киллиан и Скотти женаты. Быть третьим лишним не увлекает. Рай с Уипом подались на курорт. Не для того, чтобы оздоровиться, а чтобы цеплять женщин, что выглядит вроде как отчаянно, если вам интересно мое мнение. Я мог бы позависать с Бренной, но в итоге мы стали бы ссориться, потому что она думает, что мне нужно остепениться. Я думаю, ей стоит заниматься своими делами. А общение с людьми, которые не являются близкими друзьями, для меня ничем не отличается от одиночества.

Взгляд Мэдди проникает прямиком в мои мысли.

— Тебе нужно найти женщину. Ту, что составит компанию в холодные ночи.

И она туда же. Клянусь богом, как только исполняется тридцать, все пытаются тебя женить. Гребаная эпидемия.

— У меня есть женщина, которая составляет мне компанию холодными ночами. Я ведь здесь с тобой, — подмигиваю ей.

Она хмыкает, качая головой.

— Бесстыдный флирт. Будь я на сорок лет моложе, ты бы не понял, что именно тебя поразило.

Я в это верю. По всей квартире расставлены фотографии Мэдди и ее последнего мужа. Она была копией Лорен Бэколл. Она и сейчас красивая, честно говоря.

— Ты когда-нибудь думала найти себе кого-то? — спрашиваю я.

Мэдди складывает руки на коленях и смотрит в окно. В профиль линии ее жизненного опыта заметнее, глубже. В моем мире доминирует молодежь. Даже седовласые рок-легенды с искусственными бедрами стараются выглядеть так, будто им все еще за тридцать. Но старость — это то, к чему я стремлюсь. В конце концов, я куплю дом с верандой и буду махать тростью на сквернословящих юнцов, которые осмеливаются ходить слишком близко к моей лужайке.

Мэдди шумно вздыхает. Когда она снова на меня смотрит, выражение лица спокойное, лишь взгляд грустный.

— Когда находишь своего человека и живешь с ним сорок семь лет, движение дальше больше похоже на пережидание своего времени. У меня есть дети, внуки и друзья. Полагаю, я могла бы найти мужчину. Может, однажды так и сделаю. Но у меня был тот, кого я долго хотела. Кто бы ни появился, он должен быть особенным.

Я медленно понимающе киваю. Но это ложь. Мысль дать так много власти другому человеку непостижима. Жизнь и так слишком сложна, чтобы в процессе еще беспокоиться о ком-то другом. Конечно, я вижу как теперь счастливы Киллиан и Скотти. Но также я видел, как глубоко они погружались в грязь, мучаясь от душевной боли. А все потому, что ссорились со своими женщинами. Кто сказал, что это не повторится? Что случится, если кто-то умрет?

Подавив дрожь, я засовываю в рот полную ложку тушеного мяса.

Напротив меня Мэдди смеется.

— Дорогой мальчик, твое лицо. Преклонный возраст настолько тебе противен?

Мне требуется время на ответ, поскольку я все еще жую.

— Я думал не о возрасте. Ты знаешь, я выше этого.

Ее темные глаза блестят. И я понимаю, что попался в ловушку. Как сосунок.

— Не отбрасывай любовь, пока не попробуешь, парень. Отказ от чего-то из-за страха делает тебя глупцом.

Я криво и вымученно улыбаюсь.

— Ах, Мэдди, дорогая, никто никогда не обвинял меня в том, что я делаю правильный жизненный выбор.

В ее взгляде нет жалости, и за это я люблю ее еще больше.

— Так начни.

СТЕЛЛА

К тому времени, как я забираюсь в такси, начинается снег. Новое место настолько близко к моей старой квартире, что можно бы и пройтись, но я тащу два больших рюкзака: один с подушкой, а второй с личными вещами и продуктами. Хотела оставить мороженое, все еще не нашла возможности открыть коробку, но мы говорим о мятном с шоколадной крошкой, а я не смогла бы с чистой совестью оставить нечто настолько вкусное.

Если бы только оно не было неразрывно связано с ним. Я слишком много думала о Мистере Мятном Грубияне и том, как мягко прижимались его губы к моим, желая вернуться в тот короткий миг, когда жизнь оставалась простой и незамысловатой.

Но он исчез, потерявшись в потоке, который представляет собой Манхэттен. Я больше никогда его не увижу. Позволяю себе момент скорби, а потом отбрасываю мысли о сердитом взгляде зеленых глаз и дьявольских улыбках, когда такси подъезжает к центральному входу моего нового дома. Долгое время я просто смотрю вверх, не уверенная, что нахожусь в нужном месте. Но адрес правильный.

— Вы выходите? — спрашивает водитель через плечо.

— Собираюсь.

Я плачу ему и беру свои сумки.

Снег падает тяжелыми мокрыми хлопьями, оседая холодными поцелуями на моих щеках. Я быстро моргаю, когда они цепляются за ресницы и продолжаю смотреть вверх. Потому что это не совсем обычное здание. Это массивная старая церковь.

Сложенная из гладкого известняка и возвышающаяся на пять этажей, она была преобразована в кондоминиумы. Посередине здание не очень похоже на церковь. В стенах расположены большие сетчатые окна. В отличие от верха, где сохранилось огромное круглое витражное окно с двумя колокольнями по бокам.

Я бреду вверх по широким ступеням. Старые резные деревянные двери окружены железными фонарями. Теперь здесь есть кодовый замок и ряд дверных звонков. Камеры смотрят на меня сверху вниз, когда я достаю инструкции.

Верный своему слову, в течение часа после того, как я приняла его предложение, мистер Скотт отправил мне курьером посылку. Довольно увесистую, надо сказать. У меня есть связка ключей, код безопасности от входной двери, код доступа в квартиру и подробный список инструкций касаемо всего, что только можно вообразить, вплоть до предпочтений и антипатий Стивенса и Хоун.

Внутри находится небольшой вестибюль с мраморным полом и резными известняковыми стенами. Есть лифт, но нет главной лестницы, что кажется странным для здания только с пятью этажами, но я не собираюсь останавливаться на этом. Я уже замерзаю от того, что разверзлось снаружи. Нажав на кнопку пентхауса, я вскоре оказываюсь в другом, меньшем вестибюле.

Это симпатичный, по-домашнему уютный коридор с большим латунным зеркалом и тонкой консолью из красного дерева, в которой лежит несколько журналов, хотя выбор их довольно странный — «Роллинг Стоун» и «Мир гитар». Есть также подставка с изрядно попользованными зонтами.

На этаже пентхауса только две квартиры: 5А и 5Б. Я в Б.

Нет причин для того, чтобы сердце билось тяжело и часто, но я трясусь и содрогаюсь, открывая входную дверь в квартиру, которая станет моим домом на следующие несколько месяцев.

Я умерла и попала в квартирный рай. Если вы достаточно долго живете в Нью-Йорке, становитесь благодарны за небольшие блага: квартира больше шкафа по размеру, множество естественного света из окна и, собственно, шкаф.

Эта квартира? В ней воздух, свет, пространство и все, о чем вы мечтаете, когда протискиваетесь в свою крошечную, темную, практичную квартирку в доме без лифта.

Возможно, это хорошо, что когда-то здесь была церковь. Мне хочется упасть на колени и возблагодарить Бога.

Дизайн пентхауса сложный, с немногочисленными ступеньками от входной двери до главной гостиной. Балочные потолки собора в сочетании с открытой планировкой сосредоточены вокруг кухни, обставленной в промышленном стиле. Задняя стена полностью стеклянная, демонстрирует большую террасу, на которой уже скапливается снег. Декор выглядит как нечто взятое прямо из каталогов мебели, над которыми я пускаю слюни: большая, негабаритная мебель с ноткой дизайна в стиле лофт.

Я медленно иду по квартире, рассматривая окружающую обстановку. Включены несколько ламп и свет на кухне. Из пакета с инструкцией я знаю, что система освещения настроена таким образом, чтобы свет включался, как только стемнеет снаружи. И конечно же, в моей спальне есть iPad с установленной программой контроля над всей электроникой в квартире. Круто.

Я кладу сумку на широкую столешницу островка. Большая часть покупок может подождать, но мятное мороженое нуждается в морозилке. Укол чего-то... некомфортного пронзает меня, когда достаю быстро подтаивающее мороженное из термосумки, в которую ранее его упаковала.

Ледяной воздух морозилки обдувает меня, и мысли возвращаются к удивительному теплу решительных мужских губ. В ушах раздается эхо удивленного вздоха, когда я его поцеловала. Больше не холодно, а даже слишком жарко. Мне вообще не свойственно целовать случайного мужчину. Но это было забавно. Уморительно на самом деле.

Хочу сделать это снова. С Джоном.

Хммм... Джон. Не совсем то имя, которое я для него представляла. Слишком слабое для кого-то с такой харизмой и пышущего жизнью, как он. Опять же Джон — солидное имя. У меня такое чувство, что через него не так уж часто переступают. Улыбаясь воспоминанию о возмущенном выражении его лица, я на время откладываю остальные продукты и продолжаю осмотр.

На дальней стене передней части помещения виднеется нечто цветное. За широким дверным проемом, достигающим потолка, я обнаруживаю комнату с полками во всю стену, гигантским телевизором и различными произведениями искусства. На изумрудно-зеленом ковре стоит черный кожаный секционный диван, повернутый к книжной полке. Большая круглая витражная рама старой церкви формирует другую стену.

Я практически выхожу из комнаты, но останавливаюсь, когда замечаю на книжной полке аквариум. Хоун — пухлая маленькая золотая рыбка, счастливо плавающая вокруг чего-то, напоминающего грот Ариэль.

— Привет, малышка Хоун, — шепчу я, подходя ближе к аквариуму. — Ты так одинока. Думаю, тебе нужен друг. Радужная рыбка с именем Курт Рассел или типа того. Что-то, напоминающее мистера Скотта.

Хоун плавает рядом и посылает мне несколько рыбных поцелуев. Я делаю паузу, чтобы покормить ее, а затем иду дальше.

Лестница из стекла и металла ведет на следующий этаж, который занимает открытая гостиная. Здесь же домашний спортзал, запертые двери, темная ванная комната и еще несколько запертых дверей. В информационном пакете сказано, что я могу использовать эти комнаты, если будет необходимость, но при отсутствии потребности я должна оставить их. Мне подходит. Здесь более чем достаточно пространства. В конце открытого коридора я обнаруживаю последнюю спальню, выходящую на террасу.

Свет включен, что немного жутко, хотя и гостеприимно. Комната больше моей последней квартиры, с гладким ореховым полом и еще одним шикарным ковром, на этот раз рубиново-красным. Кровать нелепая. Она кажется размером кинг-сайз с изголовьем высотой шесть футов, изготовленная из переработанного потрепанного дуба. Выглядело бы по-монашески, если бы не обилие пышных подушек и наличие плюшевого пододеяльника, все в дымчатом полотне. Я провожу рукой по покрывалу и обнаруживаю, что оно мягкое как масло.

— Ого, — шепчу я, опуская сумки.

Мой шепот превращается в тихий крик восторга, когда замечаю стоящую на тумбочке из железа и дерева подарочную корзину. Она наполнена шампунем, лосьонами для тела, гелями и бомбочками для ванны. Кашемировый халат и тапочки дополняют комплект.

Немного странно, учитывая наличие приветственной записки от «Scott Inc». Поскольку мистер Скотт, видимо, является сверхделовым типом, я не должна удивляться. Я еще не видела Стивенса, а он, похоже, застенчив. Лучший способ справиться с застенчивыми домашними животными — дождаться, пока они покажутся.

Я изучаю ванную. Джакузи на двоих! Потом сбрасываю туфли и плюхаюсь на кровать. Дома спокойно, а снаружи за пределами больших окон люто завывает буря. Массивная кровать — это кокон комфорта.

Зрение необъяснимо затуманивается, и я делаю судорожный вдох и медленно выдыхаю.

Говорят, что дом там, где твое сердце. Думаю, что кто бы ни произнес эту фразу, просто пытался почувствовать себя лучше. Когда нет постоянного дома, ты это ощущаешь. Я только что потеряла свой и пока зарабатываю хорошие деньги, больше, чем заработала бы на любой офисной работе, не могу себе позволить купить или даже арендовать новую квартиру на Манхэттене. Я могла бы переехать куда-нибудь еще, но Нью-Йорк всегда был моим домом. Здесь у меня есть друзья и связи.

К сожалению, в этом городе меня бросил отец. Как бы жалко это ни звучало, если я уйду, это будет чувствоваться словно смерть, будто разорвана последняя маленькая связь между нами.

Звук легких шагов на кровати заставляет меня повернуть голову.

— А вот и ты, Стивенс.

Стивенс — коричневый полосатый кот с ярко-желтыми глазами и милой мордашкой. Он издает слабое любопытное мяуканье, а затем толкается головой в мое бедро. Я протягиваю руку, и после непродолжительного обнюхивания он мурлычет и позволяет мне погладить свою шелковистую шерстку.

— Такой хорошенький мальчик.

Боль в груди усиливается и ослабевает, когда Стивенс мурлычет и предлагает мне свое тепло. Я прижимаю его ближе. Он — главная причина, по которой я взялась за эту работу. Не имея возможности держать домашнее животное, на короткое время я могу полюбить чужое.

— Идем, Стивенс, давай совершим набег на кухню.

Переодевшись в самую теплую пижаму и толстые носки, я спускаюсь вниз. Снег теперь падает так густо, что вид из окон представляет собой размытое белое пятно. Я включаю газовый камин, кормлю Стивенса обедом и со своим мороженым устраиваюсь за кухонным островком.

Снегопад заглушает звуки города, который в этот раз вынужден взять перерыв. Но умиротворенная тишина не длится долго.

Откуда-то из здания слышатся звуки акустической гитары. Тяжело сказать, откуда именно, потому что музыка отдается эхом и усиливается в вызванной снегом тишине, пока звук, кажется, не окружает меня. Кто бы ни играл, он хорош.

На самом деле чертовски хорош.

Гитарист играет одну из ранних песен «Килл-Джон», медленную балладу, рассказывающую о горько-сладкой любви и прошедших временах. Она дополняет мое мрачное настроение, и я испытываю искушение выкрикнуть просьбу неизвестному гитаристу сыграть песню «Апатия» этой же группы, чтобы в пентхаусе можно было потанцевать и почувствовать себя более сильной.

Но печальная песня слишком прекрасна, чтобы прерывать ее. Напевая себе под нос, я набираю полную ложку любимого мятного мороженого прямо из коробки и медленно засовываю ее в рот. Этот поступок не доставляет мне обычного удовольствия. Вкус мороженого слабый, и вместо него разум заполняет образ Джона.

Жизнь такая странная штука. Все взаимодействие с другими людьми сопровождается возвращением к нормальной жизни. Обычно мы ни на секунду об этом не задумываемся. И все же бывают особые моменты, которые каким-то образом внедряются в нашу психику, когда мы наименее подготовлены.

Как бы ни пыталась, не могу вытряхнуть из головы наше мятное столкновение с Джоном. Могу сказать, что причина в том, что он горяч. Но это не все. Ладно, конечно, это важная часть. Спор с симпатичным парнем, несомненно, дарит кайф. Но нет, здесь нечто большее.

— Как будто я его знаю, — говорю я Стивенсу, загребая еще ложку мороженого. Я знаю его лицо. Что странно, потому что он мне совсем не знаком.

Стивенс мяукает и толкается головой в мою ногу.

— Знаю. Правда? Может, это странное дежавю.

Продолжают раздаваться навязчивые ноты «Килл-Джон», еще больше отвлекая меня.

В голове вспыхивает воспоминание о глазах Джона, взгляд, которым он одарил меня из-под прядей темных волос... Я видела это выражение раньше. Осознание ударяет меня словно товарный поезд.

Я застываю с ложкой во рту и тут же начинаю кашлять.

— Твою мать. — Я брызгаю слюной вокруг мороженого. — О боже.

Не может быть. Я все выдумываю.

— Да ни за что, — восклицаю я озадаченному Стивенсу. — Этого не могло произойти.

Мой разум мчится, перебирая каждую секунду встречи с мужчиной, которого я начинаю считать Джаксом Блэквудом, певцом и гитаристом «Килл-Джон». Разве его настоящее имя не Джон? Разве «Убить Джона» это не странная шутка в группе,⁵ названной в честь Джона и его коллеги по группе Киллиана?

Я вздрагиваю. Теперь ирония причиняет боль. Джакс Блэквуд совершил попытку самоубийства немногим более двух лет назад. И это выставили на всеобщее обозрение. Уродливые фотографии полуживого от передозировки Джакса, лежащего на полу, разлетелись по всему миру. После трагедии группа распалась почти на год.

Все говорили об этом пикантном скандале, которым не могли насытиться. Личная жизнь Джакса служила пищей для повсеместных досужих разговоров. Лично я находила это печальным. Уровень боли, которую чувствовал Джакс, наверное, превышал норму. Общественности стоило оставить его в покое. Но мир любил его. Люди желали ему добра. Они хотели, чтобы их падшая звезда снова поднялась. И он это сделал. Следующим летом Джакс Блэквуд поехал в тур с «Килл-Джон». Они распродали билеты на шоу в Нью-Йорке меньше, чем за пять минут.

— Джакс Блэквуд, — сказала я с очередной ложкой мороженого во рту.

Но зачем Джаксу Блэквуду, легендарному солисту и гитаристу известнейшей в мире группы закупаться продуктами перед ураганом?

Потому что это Манхэттен и случиться может что угодно, даже рок-звезда с мировым именем может покупать мятное мороженое с шоколадной крошкой. Вот именно, он и пришел туда, чтобы купить мороженое. Не валялся под солнышком на каком-нибудь пляже с потрясающе красивой женщиной, висящей на его руках.

Я не слишком много знаю о Джаксе Блэквуде, но точно знаю, что он — известный бабник. На большинстве фотографий он с нереально красивыми женщинами. Известными женщинами. Актрисы, модели, певицы. Это в нем неизменно.

Но боже, теперь, когда я на самом деле об этом задумалась, мой парень выглядел в точности как Джакс. То же елейное «я собираюсь раскачать твой мир и намочить трусики прежде, чем с улыбкой выйти из игры». Тот же томный взгляд зеленых глаз. У меня была соседка, которая говорила, что Джакс стал звездой ее сексуальных фантазий. Хотя, опять же, она подарила эту честь каждому из участников «Килл-Джон».

На последней фотографии Джакса, которую я видела, его волосы отросли ниже плеч и он щеголял бородой. Парень из магазина был гладко выбрит, с более короткими растрепанными волосами.

— Он мог постричься, — рассуждаю я вслух.

Стивенс согласно мяукает.

Я ошеломленно смотрю на мороженое, воспоминание о его губах заставляет щеки покраснеть. Я, в самом деле, поцеловала Джакса Блэквуда?

— Может, он просто выглядит как Джакс, — говорю я Стивенсу. Но что насчет его голоса? Горячий, словно помадка с печеньем, этот голос звучал, будто чистый секс и грех. Прямо как у Джакса.

Он хотел узнать мое имя. А я просто сбежала от него.

Прижимая ладони к горячим щекам, издаю короткий смешок.

— Вот же черт. Предоставьте мне поцеловать рок-легенду и даже не осознать этот факт, пока все не закончится.

Стивенс только мяукает.

— Может, — поправляю я. — Я думаю... Нет... Он не мог быть Джаксом.

Глава 4

СТЕЛЛА

Единственный плюс весенней метели состоит в том, что быстро теплеет. Целую неделю я прячусь в офигенном пентхаусе со Стивенсом, урчащим на моих коленях. Если собираетесь быть запертым несколько дней, сногсшибательная квартира — это выход. Я достаточно долго отмокала в ванне, пока кожа не приобрела розовый оттенок. И кто бы ни жил в этом кондо, он — музыкальный наркоман. Звуковая система просто убийственна и уверена, что для личного пользования у хозяина сохранены на компьютере абсолютно все когда-либо записанные песни. Коллекция фильмов тоже фантастическая.

Учитывая это, электронную книгу и мятное мороженое я могла бы счастливо оставаться здесь очень долго. Ладно, конечно, поедание мороженого стало не таким блаженством как обычно. Определенные... чувства явились преградой. Но я проглотила их, заглушая нечестно добытым скарбом.

К тому времени, когда мир оттаял достаточно, чтобы можно было выбраться наружу, я нуждаюсь в физической нагрузке. Попрощавшись со сладким Стивенсом и игривой Хоун, хватаю коврик для йоги и направляюсь на улицу. Уверена, что я самый худший практикующий йогу человек на планете, моя способность удерживать позы колеблется где-то между десятью и тридцатью секундами, пока или я упаду, или что-то лопнет. Но это лучше бега. Ненавижу бегать. Не желаю терпеть жжение в легких и боль в голенях.

Тем не менее, я всегда завидовала бегунам. Они выглядят такими свободными. Кроме того, в зомби-апокалипсисе у них будет определенное преимущество. К сожалению, мне придется смириться с судьбой и стать одной из укушенных.

Час спустя, обливаясь потом и с лицом такого цвета, которым мог бы гордиться помидор, плетусь домой. Почему я решила попробовать горячую йогу — загадка века. Жара и моя бледная задница не сочетаются. Совсем. Думаю, что лучше бы я бегала или была атакована зомби.

Боже, я воняю. Потом и промокшим ковриком для йоги. Прохожу мимо женщины, которая сторонится меня, вероятно, чтобы уберечь обоняние. Моя улыбка становится мрачной, пока иду дальше.

Завернув за угол, наконец, достигаю своего здания. Я возвращаюсь в любимую ванну. Мечтаю о ней, подходя к центральному крыльцу и прямо к...

— Ты, должно быть, шутишь! — выкрикиваю я, когда Джон останавливается на первой ступеньке крыльца. — В смысле да брось, это же всего лишь мороженое!

Подтверждаю: этот парень не может быть Джаксом Блэквудом. Рок-звезда не будет преследовать женщину только за то, что та забрала его мороженое.

Нет, не выгляди виноватой. Будь крутой. Даже если ты потная и вонючая. Дерьмо на палочке. Почему сейчас?

Он тоже вспотевший, одет в спортивные шорты и футболку с длинным рукавом, которая словно обнимает его широкую грудь и гладкий торс. Смотрится великолепно. Его тело подтянутое и спортивное, идеальное соотношение широких, сильных плеч и мускулистого пресса без излишеств. Кожа не покрыта красными пятнами, а гладкая как мед. Естественно, его пот пахнет как солнечный свет и секс. Типично. Кому-то стоит создать одеколон «Горячий потный парень».

Меня пронзает какое-то чистое предвкушение. Судя по всему, я ужасная дешевка, если рада видеть парня, несмотря на то, что он кажется жутким преследователем. Меня смущает степень смещения собственных приоритетов.

Не помогает и то, что дневной свет улучшает его внешний вид, делая цвет глаз темно-нефритовым. Счастливый ублюдок. Две глубокие линии пересекают его рот, когда он улыбается. Раньше я их не заметила. Но прекрасно помню его сдержанный смех.

— Ох, эта вина, наверное, съедает тебя, Кнопка. Бьюсь об заклад, что в твоей морозилке всю неделю билось настоящее сердце мороженого.

— Едва ли. — Именно так и случилось. Проклятое возмущенное выражение его лица преследовало меня с каждой ложкой. — Я съела всю коробку целиком. И оно было охренительно вкусным.

Он поднимается на ступеньку, оказываясь со мной на одном уровне, при том, что я стою на две ступеньки выше. Я напрягаюсь, когда он наклоняется ближе, его насмешливый голос звучит у моего уха.

— Бух-бух. Бух-бух.

— Заткнись. Я не сломаюсь. Не-а.

Но я ломаюсь. Ощущаю, как чувство вины искажает лицо. Черт возьми.

Он смеется.

— Я знал. Месть — это блюдо, которое подается холодным. Так ведь говорят?

— Ты слишком много думаешь обо мне и моем мороженом, парень. — Я кладу руку на бедро. — Ты хоть понимаешь, как ужасно преследовать кого-то ради мороженого?

Он снова смеется, хрипло, будто давно этого не делал.

— Как бы мне ни хотелось лопнуть твой пузырь параноика, Кнопка, но я живу здесь.

— Хрень.

— Без балды, сладкая.

— Стелла. Не «сладкая», или «кнопка», или любое тупое название, на использовании которого ты настаиваешь.

— Стелла, да? — Теперь он кажется ближе. Достаточно, чтобы снова заметить маленький шрам под его глазом. Мои колени начинают немного дрожать. Они практически подкашиваются, когда его хриплый голос обволакивает меня. — Тогда Джон. Помнишь? Не «парень», или «мистер», или любое дьявольское имя, которым ты там пользуешься в своей голове. — Он смотрит на меня с дерзкой ухмылкой. — Не трудись отрицать это. Я практически вижу, как поднимается протест, когда ты смотришь на меня.

Он прав. В моей голове циркулирует множество имен для него. Джон? Или Джакс?

Господи, я не знаю. И меня это убивает.

Не хочу, чтобы он оказался Джаксом. Достаточно того, что я встретилась с этим парнем, выглядя не лучшим образом. Не вынесу, если это рок-звезда, песни которой я постоянно исполняю в душе.

— Слушай, кем бы ты ни был... — Не будь Джаксом. — Охота на женщину из-за мороженого — это печально. Я уверена, что в магазины завезли новое.

Он фыркает.

— Поверь, малышка, я не так уж сильно нуждаюсь в десерте.

— Все свидетельствует об обратном.

— Ты права, — говорит он с саркастичной усмешкой, которую я начинаю ассоциировать с ним. — Я подумал: «Эй, почему бы не выйти на пробежку и не выследить маленькую целующуюся бандитку, укравшую мое мятное мороженое? Ведь в городе с населением десять миллионов человек я обязательно столкнусь с ней».

— Ха. Действительно. Ха. — Я осматриваю улицу, на которой тают грустные потемневшие сугробы. — Ты хочешь сказать, что это совпадение?

Эта улыбка растет, извиваясь в уголках как змея.

— По всей видимости так. — Связка ключей звякает, когда он поднимает ее к моему носу. — И я действительно здесь живу.

— Трахни меня боком, — бормочу я, не задумываясь.

Улыбка Джона становится шире, взгляд — дьявольским.

— Боком, да? Это какой-то заскок?

— Поверь мне, это не просьба.

Не совсем. Ладно, может быть. Фу, угомонись, Стеллс.

Он осматривает мое тело с какой-то ленивой внимательностью, явно рассчитанной вызвать волнение.

— Уверена? Ты выглядишь немного зардевшейся и перегревшейся.

— Я только вернулась с горячей йоги!

— Горячей йоги? Это похоже на сборище горячих цыпочек, занимающихся йогой? — Он трет подбородок как гадкий профессор. — Я заинтригован. Расскажи больше.

Погоди, он назвал меня горячей? Я прерываюсь, глазея на него, но он лишь подмигивает с наигранной невинностью в глазах.

— Я захожу, — говорю с легкой улыбкой. — Меня выжала поза собаки.

В его глазах вспыхивают смешинки, но выражение лица отражает грязные мысли.

Я поднимаю руку.

— О чем бы ты ни думал, прекрати.

— Но это так приятно, — протестует он, мерцание усиливается. — Ох, чудесные возможности.

— Свинья.

— Уи-уи. — Он ниже наклоняет голову и нечестно так хорошо пахнуть, когда ты вспотевший. Вообще не честно. «Трахни-меня» феромоны в лучшем виде. — Как я могу быть уверен, что ты меня не преследуешь? Этот сценарий более реален.

Все во мне замирает: дыхание, сердце, дергающиеся после йоги мышцы. Я чувствую между нами паузу. Он явно понимает, что сказал лишнее. И больше нет загадки. Этот парень — Джакс Блэквуд.

Его глаза слегка расширяются, словно он без слов просит меня игнорировать то, что проговорился, и вернуться к мысли о том, что он — обычный парень. А потом они сужаются, и я чувствую, что Джон готов к нападению.

Откровенно говоря, я бы хотела отпустить, но кто-то должен признать наличие огромного слона на ступеньках. Я прочищаю горло.

— Пока я ела свое мороженое... — Он фыркает, но остается напряженным. — Я подумала, что ты выглядишь знакомо.

— Это тебя вина одолевала.

— Или... — И я просто выпалила это. — Ты Джакс Блэквуд.

Он дернулся.

— Блядь. Ты меня узнала.

— Это должно было случиться. Джон? В самом деле?

Он задиристо приподнимает подбородок.

— Это мое имя. Джон — это... я. Джакс я на сцене.

Я представляю его выступающим — весь пронизан энергией, необузданной страстью и чистым талантом. Стоящее зрелище. Черт, это видение вызвало парочку действительно горячих фантазий.

Пока я теряюсь в подростковой фантазии, он оглядывается, будто ожидает, что кто-то выскочит из-за сугроба и сфотографирует его. Потом его взгляд останавливается на мне. Мои глаза, вероятно, выглядят слегка хмельными, потому что он отклоняется от меня всем телом. Не очень лестно осознавать, что он боится, будто я лизну его лицо или типа того.

Захлопываю свой разинутый рот.

— О, успокойся. Я же не собираюсь визжать и хватать тебя за хозяйство.

Выражение его лица немного проясняется.

— Думаю, если бы ты схватила меня за хозяйство, я бы стал тем, кто визжит.

— Правда. У меня на удивление крепкие руки. — Когда он в ужасе смотрит на меня, я поднимаю руку и шевелю пальцами. — Йога. Очень эффективно.

— Только что мои яйца в ужасе сжались.

— Считай, что получил предупреждение.

Он фыркает, а потом смотрит на наш дом.

— Ты и, правда, живешь здесь?

— А ты, правда, подумал, что я слежу за тобой?

Джон, потому что я не могу думать о нем как о Джаксе, проводит рукой по влажным волосам, из-за чего его мышцы напрягаются и играют.

— Да... это и правда звучит ненормально.

Ненормально. Вся ситуация такая. Однажды мне предложили проживание в кондо мечты на протяжении четырех месяцев, а потом я стою на крыльце, разговаривая с рок-звездой. С настоящей легендой моего поколения. Честно говоря, не знаю, почему я сейчас не заикаюсь.

— Не могу поверить, что мы соседи, — говорю, не подумав.

Его зеленые глаза блестят в полуденном свете, но он прерывается и смотрит на меня внимательнее.

— Знаешь, не хочу показаться тщеславным, но ты сейчас как-то странно на меня смотришь.

Я вздергиваю вверх подбородок, словно меня ударили, даже когда тело краснеет от смущения. Дерьмо. Я и правда пялилась. Нет, не пялилась. Смотрела с благоговением. Тьфу.

— Ну, твои слова отдают тщеславием. Я просто установила вежливый зрительный контакт.

Врушка-брехушка.

Хоть он и кривит губы, но достаточно мил, чтобы не указывать на мое лицемерие.

— Ты, должно быть, новенькая. Раньше я тебя здесь не видел. А это здание не настолько большое.

— Я переехала в тот вечер, когда была метель.

— Ты имеешь в виду после того, как украла мороженое?

— Ты не собираешься забывать об этом, да?

Он смотрит на меня долгим, ничего не выражающим взглядом и я чувствую, как меня передергивает. Не хочу вспоминать о том, как поцеловала его, но вспоминаю. И он это знает. Его мягкие как масло губы растягиваются в самодовольной улыбке. Когда мои щеки достигают максимального покраснения, он, наконец, заговаривает.

— Считай мороженое подарком на новоселье.

— Эй, я отдала тебе свои печеньки. Где благодарность?

Джон проводит тыльной стороной пальца по губе.

— Знаю, что ты выражаешься буквально, но я так и слышу скрытый намек.

— Возможно, вы захотите проверить эту теорию, детектив.

Он согласно хмыкает, но взгляд подозрительный.

— Если ты на самом деле живешь здесь, то какой у тебя номер квартиры?

Я не хочу называть ему номер. По веселому выражению лица ясно, что он развлекается, приставая ко мне. Но я ни на секунду не думаю, что он флиртует, чтобы добиться от меня чего-то. Этот парень как аттракцион для кисок. Веснушчатые рыжеволосые девушки среднестатистической внешности не смогут долго удерживать его внимание.

Я даже не парюсь по этому поводу. Идея о том, чтобы переспать с ним, немыслима. О, я знаю, что он будет стоить моего времени. То, как он двигается — это чистейший секс и абсолютная уверенность. Но он живет в моем доме. Нет ни единого шанса, что я смогу ежедневно смотреть ему в глаза, зная, что он поимел меня и двинулся дальше. Потому что этим тоже знаменит Джакс Блэквуд.

Качаю головой и заставляю себя перестать думать о сексе.

— Я в 5Б.

Джон моргает, выражение его лица становится абсолютно пустым.

— Твою мать, ты моя соседка.

— 5А? — еле слышно спрашиваю я. Боже, музыка, которую я услышала однажды вечером — это он играл на гитаре.

Он улыбается.

— Это я.

И тут меня словно ударило током.

— Ты — Тот Кого Нельзя Беспокоить! Мне стоило понять.

— Прости, кто?

Мне даже нравится, как его лоб морщится от смущения.

— Мой сосед по этажу. Я должна держаться подальше от Того, Кого Нельзя Беспокоить.

Он моргает, глядя на меня, а потом уголки его губ стягиваются.

— Смотрю, Скотти и тут распорядился.

— Ты имеешь в виду мистера Скотта.

— Да, конечно, как бы ты ни захотела его называть.

— Его так зовут. В конце концов, это имя человека, который нанял меня присматривать за животными.

Одновременно развернувшись, мы поднялись по ступенькам к входу. Джон ввел код и открыл для меня дверь.

— Группа называет его Скотти. Он — наш менеджер.

— Теперь вся секретность обретает смысл.

— Он как чересчур заботливый и надоедливый отец. — Джон бросает бутылку в урну возле двери. Один быстрый бросок, а ублюдок даже не глянул. — Но он однозначно наша самая высокая оборонительная стена.

Я касаюсь лба.

— Ого, теперь я поняла, вы знамениты и все такое. Вероятно, ты не любишь вступать в контакт с обычными людьми, если они не сортируют твои «M&Ms» или типа того.

— Ох, ради бога. Я даже не люблю «M&Ms».

— Тогда «Скиттлз». Разве ты не хочешь попробовать целую радугу? Хотя этого я не могу утверждать. Фиолетовые отвратительны. Понятия не имею, что это за вкус, но более чем уверена, что это дерьмо не со вкусом винограда.

Повисает тишина, пока Джон смотрит так, будто у меня две головы. Полагаю, он любит фиолетовые, что многое объясняет. Он сам себя из этого вытряхивает.

— Знаешь, для таких как ты делают лекарства.

— О, правда?

— Ага, антацид.

Я не могу остановиться и смеюсь.

Задиристое выражение его лица медленно пропадает, а потом он тоже смеется. Звук насыщенный и теплый, и мы стоим и ухахатываемся, как два сумасшедших. До тех пор, пока нам не приходит в голову, что мы ведем себя как два дурачка, и веселье угасает, словно партия печального тромбона.

Джон прочищает горло и выпрямляется.

— Скотти предупредил тебя?

— Вообще-то он сказал, что если у меня с тобой возникнут какие-то проблемы, я должна связаться с ним.

Он хмурится, но потом фыркает от смеха.

— Ага, похоже на придурка.

— А что он имел в виду под проблемами?

На лице Джона расползается широкая дьявольская улыбка.

— О, я уверен, что ты поймешь, ты узнаешь... — Он говорит с настоящим британским акцентом, идеально подражая мистеру Скотту. — Когда эти проблемы возникнут.

— Миленько. — Я медленно его осматриваю. — Мне ведь не придется покупать кучу огнетушителей?

Большие невинные глаза цвета зеленой травы смотрят на меня.

— Конечно, нет. В квартире их уже полно, — подмигивает он и проходит мимо, направляясь к лифтам.

К сожалению, я тоже направляюсь наверх.

Глядя через плечо, Джон приподнимает брови.

— Ты преследуешь меня, Кнопка?

— Только потому, что ты идешь к лифту. И перестань меня так называть.

Двери лифта открываются, и мы заходим. Мне стоило поехать на следующем. Слишком мало пространства и Джон Блэквуд со своим непомерным эго занимает большую его часть.

Он облокачивается о стену напротив меня, небрежно скрестив ноги. Эта поза производит нежелательный эффект, выпячивая бугор между его ног. Я удерживаю взгляд на его лице, и он лениво смотрит на меня.

— Не могу перестать. Ты очаровательна как кнопка с розовыми щечками и всеми этими маленькими веснушками. Клянусь, у объекта моей первой влюбленности была кукла, похожая на тебя. Кажется, она звала ее Чаки.

Нельзя бить рок-звезду. Его тело, вероятно, застраховано.

— Ух, ты, я раньше никогда не слышала шутку про Чаки.

Он смеется.

— Мне говорили о моей уникальности.

— Уникальности в чем? — бормочу я прежде, чем подарить ему кроткую улыбку. — Ты же знаешь, как Чаки расправлялся с людьми, которые ему не нравились?

Джон наклоняет голову, рассматривая меня.

— Возможно, это мне стоит беспокоиться о возникновении проблем.

— Сон с одним открытым глазом может стать самым эффективным способом. — Я имитирую его позу, которая, к сожалению, не так сексуальна, когда ты низкого роста. — Ты явно знаком с призрачным владельцем квартиры, в которой я остановилась.

— Само собой, — соглашается он, все еще дерзко ухмыляясь.

— Это означает, что ты знаешь Стивенса и Хоун.

Губы Джона изгибаются.

— Да.

— Тогда почему ты не присматриваешь за животными?

Его улыбка слегка потухает.

— Стивенс меня не любит, — бормочет он, изучая свои ногти.

— Стивенс? Но он ласковый и хорошенький. Он точно любвеобильный, а не боец.

Джон пожимает мощными плечами.

Я внимательно слежу за ним.

— Должно быть, ты что-то сделал.

Он бросает на меня злобный взгляд.

— Я случайно наступил ему на хвост. Один раз!

Я не могу удержаться от ухмылки.

— А бедная Хоун? У маленькой золотой рыбки с тобой тоже счеты?

— Пока нет. Хотя, если честно, Хоун новичок. До нее была Локс. Но она сдохла. Внезапно, знаешь ли.

Лифт приезжает на наш этаж, и мы выходим к маленькому пространству между дверьми.

— Локс? — Голдилокс⁶. Я кривлюсь. — О боже, это плохо.

Джон посмеивается.

— Это лишь вершина айсберга, когда дело доходит до сумасшествия Киллиана.

Я останавливаюсь.

— Киллиана? Я присматриваю за животными Киллиана Джеймса?

Джон кривится.

— Дерьмо. Думаю, я не должен был говорить.

— Ух, ты. — Я смотрю на ключ в руке, а потом на дверь моей временной квартиры. — Теперь это обретает смысл.

Джон устало смотрит на меня.

— Ты же не собираешься теперь сделать это все странным?

— Я? Пфф. — Отмахиваюсь от него. — С чего бы мне волноваться из-за питомцев Киллиана Джеймса, если я даже не трепещу перед печально известным Джаксом Блэквудом?

Едва произнеся это, я жалею. Джон мгновенно сдувается, его челюсть сжимается.

Сожаление делает мой голос низким.

— Эй, я не имела в виду...

Он поднимает руку.

— Нет, все нормально. — Но выражение его лица холодное, взгляд зеленых глаз, когда-то пышущий жизнью, мертв. Он поворачивается к своей двери и быстро ее открывает. — Добро пожаловать в дом.

— Джон...

— Если тебе что-нибудь понадобится, не забудь позвонить Скотти.

И с этим он уходит, а я остаюсь в коридоре, опасаясь, что только что совершила ужаснейшую ошибку.

Глава 5

СТЕЛЛА

Стивенс занимает место на моих коленях и урчит. Его теплый, вибрирующий вес дарит комфорт, когда взяв телефон, набираю номер.

Рассеянно поглаживаю шелковистую шерстку и жду, каждый гудок усиливает мое возбуждение. Кот прижимается, словно пытаясь поднять мне настроение.

— Митчелл, — коротко отвечает мужчина.

Уверена, что он знает, кто звонит, но все равно представляюсь.

— Привет, Митчелл, это Стелла Грей.

Скрипит кресло и он прочищает горло.

— Мисс Грей, всегда рад слышать ваш голос.

— Да, спасибо, Митчелл. Я подумала... — Я облизнула губы. — У вас есть какая-то информация...

— Мисс Грей, — прерывает он с преувеличенным вздохом, — вы же знаете, что будь у меня что-то, я бы обязательно позвонил.

Сильнее сжимаю телефон.

— Да, понимаю. Я просто... хотела узнать...

— Знаю, — говорит он на этот раз мягче. — Прости, дитя. Твоего папу не так-то легко найти. Он использует прозвища, не платит налоги, живет полностью вне системы. Черт, я даже не до конца уверен, что его имя Гаррет Грей.

Я фыркаю, но это звучит как сдавленное рыдание.

— Наверное, нет. Но это единственное имя, которое я знаю.

— Слушай, я чувствую себя неправильно, продолжая брать у тебя деньги, когда все, чего достигаю — тупик.

Я тупо киваю, хоть и понимаю, что он не может меня видеть. Митчелл не первый, кого я нанимаю, чтобы найти отца. Но он, вероятно, станет последним.

Снова облизываю губы, обретая голос.

— Наверное, лучше будет взять перерыв. Спасибо за попытку.

— Я вас подвел, и мы оба это знаем, — ворчит он.

Я натянуто улыбаюсь.

— Это не ваша вина, что не можете его отыскать. Он посвятил свою жизнь тому, чтобы ускользать от людей.

— Рискну показаться бездушным, но, может, это к лучшему. Отец, убегающий от своего ребенка, не стоит поисков.

Несмотря на доброжелательное отношение Митчелла, зрение затуманивается горячими слезами, которые я тут же смаргиваю.

— Как же вы правы.

Я кладу трубку и прижимаю кота ближе. Из-за непролитых слез нос и веки покалывает и жжет. Чувствую себя дурой, разыскивающей отца, хотя чертовски уверена в том, что он не хочет быть найденным. Если бы хотел, то знает где меня найти. Или знал до моего переезда. А теперь?

Ну, он все еще смог бы меня найти, если бы попытался. Папа всегда хорошо умел заметать следы. Но он так и не удосужился вернуться.

Тихий смешок, больше похожий на всхлип вырывается наружу, и я зарываюсь лицом в гриву Стивенса, не обращая внимания на шерсть, щекочущую нос. Мне уже давно стоило отпустить это. Папа бросил меня. Пошел он. Он не заслуживает, чтобы я даже думала о нем. Но это не останавливает меня от траты слишком большой суммы на его поиски.

Я даже толком не понимаю, чего от него хочу. Шанса послать за то, что он меня бросил? Шанса спросить, почему я оказалась вещью разового пользования? Может, даже спросить, есть ли у него другая семья? У мамы не было.

Мама. Бывают дни, когда я с трудом вспоминаю ее лицо. От нее ничего не осталось. Ни фотографий, ни воспоминаний. К тому времени, как отец додумался упаковать ее вещи, разгневанный домовладелец уже выбросил все и нашу квартиру в Вашингтоне сдали. Я никогда не прощу отца за это.

Ужасает, что в моем сознании черты ее лица туманны. Я знаю, что у нее были светлые волосы, шелковистые и прохладные на ощупь, и темно-синие глаза — того же цвета, что и у меня. От нее пахло свежими яблоками, и когда мне было грустно, я клала голову ей на грудь и слушала, как бьется ее сердце.

Я так сильно скучаю по ней, что иногда тяжело дышать. Но она умерла. Кроме самой себя мне не на кого положиться. Так было довольно продолжительное время, так что мне стоит признать это и двигаться дальше. Я застряла в зоне ожидания, пытаясь найти отца, который подводил меня слишком многими способами.

Вытирая лицо, я ставлю кота сбоку и встаю, растягивая напряженные мышцы.

— Больше никакой жалости к себе, Стивенс.

Войдя в ванную, я беру бумажные салфетки и сморкаюсь прежде, чем умыться. С интересом поглядывая, кот идет следом.

— Я молодая и умная. У меня вся жизнь впереди. Я живу в пентхаусе с самым милым котиком в мире. — На это Стивенс мяукает и улыбается. — Самым милым и умным котиком всех времен. Мне не нужно искать придурка, который находясь рядом, делал меня несчастной. Больше нет. Вперед и с песней. — Стивенс снова мяукает и кивает. — Решено.

Затем я принимаю долгий горячий душ. А если так случилось, что все это время я плачу, кот — единственный, кто слышит мои всхлипывания, а он никому не расскажет.

ДЖОН

Я вижу знаки. Они чертовски ясны. Тяжесть в груди. То, как все тяжелее подниматься по утрам, потому что в кровати комфортно, а сны лучше реальности. Все становится тяжелым. Даже мои мысли.

Но самое трудное — невозможность отключить мысли.

В них вся суть, верно же? Как убежать от собственных мыслей? Вы не сможете. Можно только отвлечься.

Раньше когда мир становился черным, я отвлекался с помощью музыки, выпивки, вечеринок и секса. Отличное решение, когда ты рок-звезда, и каждый хочет угодить тебе. Хотя бы на время. Но темнота всегда найдет путь.

К тому же пьянка, наркотики? Самое худшее отвлечение всех времен. С тем же успехом я мог бы нажать кнопку саморазрушения и сэкономить немного времени.

Опускаюсь на диван и провожу рукой по лицу, чтобы почувствовать что-то еще, кроме тяжести, навалившейся на меня. Шепотки тоже, кстати, не прекращаются. Коварные мыслишки прорываются в мозг, говоря, что я заслужил это, что я — пустая трата пространства.

— Черт возьми!

Я вскакиваю и начинаю метаться по гостиной. Механизм преодоления номер один: напоминать себе, что мысли не всегда тебе друзья. Они могут врать как ублюдки.

Я Джакс гребаный Блэквуд, долбаная легенда. Я — голос своего поколения.

Больше нет. Ты — поучительная история для своего поколения.

— Дерьмо.

Это неправда, мужик. Просто тревога пытается устроить симпатичный комфортный домик в твоей голове. Отвали, тревога.

Я немного успокаиваюсь, но недостаточно. Я на таблетках, но все не так как звучит. Смысл в поиске лекарств, которые мне помогут. Методом проб и ошибок. И независимо от того, что принимаю, я должен оставаться бдительным.

Я назначил встречу со своим терапевтом. Не буду лгать, ребенок во мне раздражается от того, что я вынужден обращаться за помощью. Глупее не бывает, но это так. Чувствую себя зависимым от других, и мне это не нравится. Но это и является частью того, что раньше тянуло меня вниз — отказ признать, что я нуждаюсь в помощи.

Теперь я знаю лучше. И сейчас мне нужно подкрепление. Даже если знаю, что это будет отстойно.

Беру телефон и набираю номер.

Спустя тридцать минут в мою дверь звонят.

Блядское блядство, это действительно будет очень плохо.

С другой стороны двери мне лыбятся Рай с Уипом.

— Привет, Стинг, — говорит Рай, протискиваясь мимо меня.

— Стинг?

Уип вошел и невозмутимо глянул на меня.

— Ты прислал нам сигнал SOS.

Точно. «Послание в бутылке» — одна из лучших песен группы «Police».⁷

— Мило, — говорю я, когда входит Скотти с суровым и немного раздраженным лицом. Учитывая, что он всегда так выглядит, не принимаю это на свой счет.

— Джакс, — произносит он вместо приветствия. Но и в его глазах я вижу тревогу. Он знает, что я бы не созвал всех, не будь все серьезно.

Бросаю взгляд на опустевшую лестничную клетку.

— Что ты ищешь? — спрашивает Скотти.

— Убеждаюсь, что в тени не прячется Бренна. — Куда бы он ни пошел, она следует за ним как злобный прихвостень на пятидюймовых дизайнерских каблуках. — Где она?

— В Лос-Анджелесе, — говорит он, прислонившись к подлокотнику дивана. — Что происходит, Джакс?

— Прямо с места в карьер? — Прохожу в кухню, притворяясь, что меня слегка не подташнивает. — Без «привет, Джакс, рад тебя видеть. Как поживаешь?»

Скотти приподнимает бровь.

— Как поживаешь, Джакс?

— Спасибо, хорошо.

— Рад слышать. А теперь расскажи, какого черта происходит.

Рай с Уипом плюхаются в кресла и смотрят на нас. Достав несколько бутылок пива, бросаю каждому по одной. Они ловят напитки с легкостью.

— Ты хочешь, Скотти? У меня нет заварного чая.

Он скрещивает руки на груди и спокойно смотрит на меня.

— А мне он понадобится?

— Возможно.

Скотти оттягивает манжеты рубашки, поправляя их просто так. Его голубовато-серый костюм безупречен. Я всего лишь раз видел его по-настоящему взъерошенным, и то из-за его теперь уже жены Софи. Понимаю, что когда поделюсь новостями, он останется спокойным. Я полагаюсь на это. Он — клей, который держит вместе эту группу. Отличное качество для менеджера.

— Чувак, — говорит Рай, откидываясь на спинку кресла, — просто выкладывай.

Наш басист Рай — громила с энциклопедическими познаниями в музыке. А еще заноза в заднице.

— Господи, — говорит Уип, качая головой, — дай парню минутку.

— Спасибо, Уип.

— Без проблем, Джакс, — подмигивает он. — Дерьмо либо плавает, либо тонет. Но это все равно дерьмо.

— Я... даже не знаю, какого черта это значит.

Он ухмыляется. Как идиот.

Девушки любят Уипа. И темные волосы, и голубые глаза, и модельное лицо — все работает на него. Черт, я выгляжу так же. Но парню каким-то образом удается выглядеть одновременно невинным и потерянным, как будто все, в чем он нуждается — это спасение любовью хорошей женщины. И они на это ведутся. Даже сейчас он стучит руками по бедрам, потому что не может сидеть спокойно.

Со вздохом я бросаюсь на диван и тру лицо руками.

— У меня венерическое заболевание.

Если бы сейчас пукнула мышь, вы бы ее услышали.

— Что, прости? — подавившись, спрашивает Рай.

— Ты меня слышал.

Кто-то прокашливается.

Акцент Скотти становится четче.

— Какое именно заболевание, Джон?

Он назвал меня по имени. Я в глубоком дерьме.

Откидываюсь назад, глядя на его мрачное лицо.

— Хламидиоз.

— Черт возьми.

Он щипает переносицу, а потом встает с дивана, чтобы пройтись.

— Ух, ты. — Рай подается вперед и сжимает руки в кулаки.— Ух, ты. Это просто... пиздец.

Уип смотрит на меня с сочувствием.

— Мне жаль, мужик.

— Ага.

Я чувствую себя размером с жука.

— Как, мать твою... — Скотти резко машет рукой. — Не отвечай. Я знаю как. Черт возьми, Джон, ты знаешь лучше.

— Серьезно, — добавляет Рай. — Защита прежде всего. Сначала надень, потом вставляй.

Несмотря на то, что чувствую себя дерьмово, я сажусь прямо.

— Эй, я надел.

— Тогда почему?..

— Оральный секс. — Когда Рай хмурится, я смотрю на него с сожалением. — Ты и во время орального надеваешь защиту? Используешь коффердам⁸? Иначе на твоем месте я бы проверился.

Он выглядит испуганным.

— Ты, блядь, серьезно, мужик?

— Хватит, я записываю всех на курс сексуального образования, — раздраженно выдает Скотти.

Сгорбившись в кресле, Уип широко улыбается.

— Просто дайте мне краткий пересказ.

— У тебя был. Но явно оставил всех вас печальными неучами.

Уип качает головой и с сожалением смотрит на меня.

— Тяжелый перерыв, Джей.

— Ага.

— Вот почему я отказываюсь от случайного секса, — мрачно говорит он. — С этого момента я жду девушку или нанимаю профессионала.

— Ты собираешься платить проститутке? — шокировано спрашивает Рай. — Неужели мы так низко пали, Уильям?

— Тщательно проверенному, высококвалифицированному профессионалу, — поправляет Уип, потом пожимает плечами. — Она знает, что делает, никто не пострадает и не подцепит гребаное венерическое заболевание.

Я не упускаю ударение на последнем слове.

— А если она заговорит, — давит Рай, — что тогда?

Уип качает головой.

— Женщина, которую бы я нанял, ставит во главу угла сохранение конфиденциальности клиента.

— Кажется, ты хорошо об этом осведомлен, — указываю я, таращась на друга. — Случайно не пользуешься сейчас этим сервисом?

— Прямо сейчас, Глубокая Глотка, мы обсуждаем твою сексуальную жизнь, а не мою.

Уип легко уклоняется от брошенной мной подушки, но не от тубуса с чипсами «Принглс», который летит вдогонку. Столкнувшись с его головой, он издает потрясающий звук, и я смеюсь, когда Уип потирает голову и показывает мне средний палец.

— Мужик, — Рай наклоняется вперед, его серые глаза расширены от беспокойства, — твой член болит? Или яйца? Я всегда представлял себе, что происходит, но боялся проверить. В таких случаях «Гугл» не помощник. — Он вздрагивает.

— Разве я не сказал, что заработал это во время орального секса? Оно у меня в горле.

— В твоем гребаном горле? — Снова с ужасом.

— Предпочитаешь, чтобы это был мой член?

Не могу удержаться и смеюсь, даже несмотря на то, что это не смешно. Во всяком случае, не мне.

— Нет. Я просто... боже. После такого я не смогу посмотреть на телку, по крайней мере, еще неделю.

Уип фыркает.

— Целую неделю? Это как пост для тебя.

— Правильно?— Он шевелит бровями.

— У меня от вас изжога, — бормочет Скотти, потом прерывается и хмурится. — Как это влияет на твой вокал? — Он поднимает руку, когда я бросаю на него свирепый взгляд. — Я должен был спросить.

Опускаю плечи.

— Инфекция не вышла из-под контроля, потому что мы вовремя ее обнаружили. Я скажу, как чувствую себя, когда попытаюсь спеть.

Кивая, он достает телефон, быстро стучит большим пальцем по экрану.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я с дрожью.

— Звоню Бренне.

— Что? Нет! — Я вскакиваю, готовый схватить его телефон. — Не рассказывай ей. Этому не будет конца.

Он поднимает бровь.

— Ты думаешь, что утаишь это от нее? Она — глава по связям с общественностью и это будет ебаный пиар-кошмар. Твои партнеры должны быть проинформированы.

Я останавливаюсь.

— Блядь. Я знаю, ладно. Я просто... ебать.

Уип улыбается.

— Именно ебля привела тебя к этому, сынок.

— Уильям? — Скотти смотрит на него. — Заткнись.

— Да, босс. Затыкаюсь прямо сейчас, босс. Полностью затыкаюсь.

Скотти не утруждается обратить на него внимание.

— У тебя есть мысль, кем может быть эта женщина?

— Ага. — У меня скручивает желудок. — Думаю, знаю. Проблема в том, что мы вроде как не познакомились.

— В смысле кандидатка только одна? — спрашивает Рай, как будто возможность не пройти через бесчисленное количество женщин, неслыханна. Спроси он меня несколько лет назад, я бы согласился.

По правде, мне нравилось использовать женщин таким способом. Может, сказывалось мое благочестивое британское детство, но мысль о том, чтобы зарыться лицом между женских бедер всегда казалась немного запрещенной и очень захватывающей. Довести женщину до такого состояния, когда она дрожит, балансируя на краю пропасти, а все, что требуется — простое касание языка, чтобы заставить ее потерять рассудок — это абсолютный кайф.

Потом это стало слишком простым, даже банальным. Когда секс легко найти, его предлагают каждый день, острые ощущения превращаются в нечто более скучное. Теперь секс — это больше о том, чтобы я удачно кончил. Разве не грустно?

Я чешу подбородок, желая коснуться больного горла, но отказываюсь это делать.

— Одна кандидатка, которая могла наградить меня венерическим заболеванием. Мы были в туре. Вы знаете, как это происходит. Может... дерьмо... вокруг крутятся одновременно десять-пятнадцать женщин.

Все внутри меня сжимается. Я мог бы передать это дальше. Я всегда занимался защищенным сексом, но не надевал презерватив, когда цыпочка опускалась мне на лицо.

Чувствую рядом с собой Скотти и его взгляд. Он прибавляет тяжести к весу на моих плечах, и я закрываю глаза.

— Я даже не знаю их имен, Скотти.

Он ничего не говорит. Я и не хочу. Здесь нечего сказать. В какой-то момент невозможно сбежать от своих ошибок.

Неожиданно он кладет руку на мое плечо и сжимает его.

— Дружище, мы разберемся с этим.

Я рассеянно киваю.

— Я должен сам сказать им.

Он усиливает хватку.

— Исключено.

Поворачиваясь к нему, натыкаюсь на свирепый взгляд.

— Это моя ошибка. Я должен ее исправить.

Ноздри Скотти раздуваются как у быка.

— И станешь полностью открыт для тех, кто захочет воспользоваться ситуацией.

— Если я заразил женщину, она имеет право разозлиться.

— Разозлиться — да. Подать на тебя в суд и воспользоваться ситуацией? Нет. Во время секса ты не один принимал решения.

— Когда ты стал таким циничным?

Он слабо и невесело улыбается.

— Когда вы стали знаменитыми.

Я хмыкаю и отворачиваюсь. Он не ошибается. Дерьмо, которое мы повидали на протяжении этих лет, так или иначе, повлияло на каждого. Скотти становился все более опекающим, а я — все более замкнутым. Секс был моим последним значимым контактом с людьми вне группы.

— Мы с Бренной разберемся, — тихо говорит он. — Позволь делать свою работу.

Ну и работенка. Я не отвечаю, и Скотти уходит позвонить Бренне.

Морщась, подхожу к дальнему окну. Снег уже почти сошел, остались только небольшие комочки по углам. У меня есть сад с террасой, где я мог бы посидеть, если бы захотел. Но я никогда этого не делал.

Рай подходит и становится сбоку от меня, с другой стороны появляется Уип. Мы молчим, глядя на город, пока голос Скотти то повышается, то понижается от досады.

— Я больше не могу заниматься сексом, — бурчу я.

Уип засовывает руки в карманы джинсов.

— Ну, это пока не закончится лечение.

— Сколько, примерно неделю? — добавляет Рай.

Я чешу затылок.

— Не в этом дело. Больше я не буду так рисковать.

Рай смотрит на меня.

— В смысле ты просто покончил с этим? С сексом?

— Не знаю. Уип прав, я не могу заниматься случайным сексом. Но и серьезных отношений не ищу.

Последнее, чего я хочу — девушка. Я — гребаный беспорядок и ни за что никому не дам столько власти над собой.

Уип кивает.

— Как я уже сказал, ты либо хорошенько знакомишься со своей рукой, либо нанимаешь кого-то.

— Сделай мысленную заметку не касаться руки Уипа, — говорит мне Рай.

Уип показывает ему средний палец, когда я вздыхаю.

— Ни одна из этих опций не подходит. Двойной пиздец.

Рай опускает тяжелую руку мне на плечо.

— Думаю, ты облажался, Джей. — Он фыркает. — Или не облажался, если смотреть с технической стороны⁹.

Мне ли не знать?

Глава 6

СТЕЛЛА

Жить в доме Киллиана Джеймса — это мечта, даже несмотря на наличие нового соседа, который отказывается покидать мою долбаную голову, что бы я ни делала. Не покидает неприятное ощущение, что тяжело будет оставить это райское местечко. Как возвращаться в те крохотные, темные шкафы, которые люди в этом городе именуют квартирами? Я уже привязалась к милому Стивенсу, следующему за мной по пятам, словно пушистый телохранитель.

Он смотрит, как я на террасе раскладываю коврик для йоги. Реально на террасе. В Нью-Йорке. Яркое солнце освещает каменные плиты. Большое, в современном стиле пространство с низкими шезлонгами и диванами, расставленными вокруг квадратного огневища фонтана из камня и стекла. Прямо сейчас вода включена и весело танцует под шум города внизу.

Начиная приветствие солнцу, не могу удержаться от взгляда на стену, отделяющую мою террасу от террасы Джона. Она ниже, чем я ожидала, примерно по грудь. Видны пышные деревья в горшках, цветущие виноградные лозы, и я испытываю непреодолимое желание заглянуть на террасу Джона, потому что по сравнению с суровой террасой Киллиана она выглядит как зеленый сад. Не этого я ожидала от своего соседа.

Но на самом деле я совсем его не знаю. Мы не виделись уже неделю. Не то чтобы я пыталась. Но странно то, что мы ни разу не столкнулись. Интересно, а не избегает ли он меня.

— Нелепо, — бормочу я, становясь в планку.

Ненавижу делать планку. Тело дрожит, в груди разгорается пожар. Я почти уверена, что это сиськи предупреждают, что собираются спрыгнуть и убежать. Удерживаю позу в течение скудных пяти секунд, а потом с громким «уф» падаю. Но мастерство растет. В конце концов, я уже могу сделать планку. Раньше бедра не отрывались от пола, как бы сильно я ни пыталась подняться. Прогресс налицо.

Только теперь нужно выпрямить руки и грациозно перейти в позу собаки. Я фыркаю от смеха и на секунду выравниваюсь, когда верхняя часть моего тела говорит: «Нет. Нет. НЕТ». Я качаюсь и, вероятно, выгляжу как пьяная черепаха.

Обращенная вверх поза собаки — это сладостное облегчение, растягивающее мои бедные руки. Но бедра и икры протестующе горят. Я вдыхаю и выдыхаю, удерживая позу, впитывая теплый солнечный свет.

Нежный шум поды успокаивает, а легкий ветерок шелестит верхушками деревьев на террасе Джона. Вдалеке слышен шум Нью-Йорка: гудки, сирены и периодический грохот. Это успокаивает меня, как и все остальное, и я обнаруживаю, что погружаюсь в приятное умиротворяющее состояние только для того, чтобы быть вырванной из него резким гитарным рифом. Камни подо мной вибрируют.

Гребаная рок-звезда. У него вообще нет никакого уважения к окружающим? Он даже не пытается сдерживаться. Звук просто становится громче, злее. Такое ощущение, будто я, черт возьми, попала в гущу концерта.

С ворчанием поднимаюсь и топаю к стене, разделяющей наши террасы. На стороне Киллиана стоит низкая каменная скамья, и я становлюсь на нее, чтобы заглянуть через стену. Раздвижные стеклянные двери на стороне Джона широко открыты, но я нигде его не вижу.

Песня продолжает играть, агрессивная и громкая. Не из репертуара «Килл-Джон», что немного удивляет. Я думала, что он исполняет только свои. Но он играет и поет песню «Alive» группы «Pearl Jam». Его версия звучит иначе, чем у Эдди Веддерса. Есть тонкие различия. Тон его голоса немного чище, гитара играет с легким оттенком меланхолии под всем этим гневом. Не знаю, как это происходит, но становится ясно, что даже если ноты остаются теми же, каждый артист сплетает из них свою мелодию.

И в этом нет никаких сомнений: Джакс Блэквуд — артист.

Обычно я бы танцевала, но мое умиротворение потревожили и в такой обстановке едва ли есть шанс к нему вернуться. Хочу назад свой дзен.

— Эй! — кричу во всю силу своих легких. — Джон! Блэквуд!

Ничего. Он даже не прерывается.

Он играет с легкостью, его гитара поет.

Ставлю ладони по бокам ото рта и снова кричу.

— Эээй!

Бесполезно. Он ни за что меня не услышит. Беру одну из подушек с ближайшего шезлонга и бросаю к его открытым дверям. Она приземляется неподалеку от цели. С рычанием подумываю бросить бутылку с водой, но он точно не смотрит в сторону дверей или заметил бы подушку.

Или так, или он ее игнорирует. Я могла бы позвонить мистеру Скотту. В конце концов, он сказал дать ему знать, если Джон станет занозой в заднице. Но я не хочу быть ябедой. К тому же я уже повстречала Джона. Зачем беспокоить посредника, если могу обратиться к источнику?

Именно это я себе говорю. А на самом деле ерзаю и смотрю на террасу на стороне Джона.

Как и ожидалось, сад Джона — пышный рай в центре города. Он сделан в истинно английском стиле, с красочными клумбами и аккуратными дорожками. В нем тоже есть фонтан, но со скульптурой Пана, играющего на флейте. Понятия не имею, купил ли Джон квартиру с террасой в том виде, в котором она есть или сам ее создал, но такая красота меня удивляет.

Джон включает реверберацию на гитаре, и вызванный этим визг вырывает меня из фантазии о чаепитии с пирожными на красивой лоджии. Ладно, хватит уже. Я могу это сделать. Могу противостоять ему. Просто вопрос взлома с проникновением. Ладно, технически я ничего не взламываю, просто перепрыгивая эту стену. Значит, просто небольшое незаконное проникновение.

Джон не будет возражать. Уверена, что если бы он мог меня слышать, то впустил бы. Холодный пот образуется над верхней губой, когда я обдумываю свое преступление.

— Ох, соберись, тряпка, — бормочу я сама себе.

Вытерев влажные руки о штаны для йоги, я прижимаю их к теплой верхушке стены и подтягиваюсь. Я представляла себе, что сделаю это с большей грацией, но после нескольких неудачных попыток мне удается перебраться через нее и запрыгнуть на зеркальную скамью, стоящую вдоль стены Джона. Не давая себе времени струсить, я направляюсь прямиком внутрь.

На мгновение отвлекаюсь на то, что в отличие от лофта Киллиана в городском стиле, дом Джона декорирован так, словно сошел со страниц «Гордости и предубеждения». Шикарные восточные ковры перекрывают друг друга. Здесь есть дорогая антикварная мебель, мягкие кресла и десятки написанных маслом картин в золоченых рамах. Это настолько противоречит образу рокера Джона, что разеваю рот, гадая, не попала ли в другое измерение.

Но нет, музыка громкая как никогда. И я вторгаюсь в этот Букингемский дворец среди квартир.

Чтобы доказать, что я не маньячка, окликаю его, пока иду дальше по дому.

— Джон? Джакс? Ты меня слышишь?

Нет. Не слышит.

Я это знаю, потому что он стоит на выцветшем красном персидском ковре, полностью поглощенный музыкой, его пальцы с невероятной точностью скользят по струнам гитары.

И он полностью обнажен.

О господи, я не могу отвернуться. Я. Не. Могу. Отвернуться.

Он поразительный. Отнимающий дыхание.

Его тело скорее длинное и худое, чем как у большого громоздкого громилы. Прекрасные квадратные плечи, аккуратные, четко очерченные и выглядящие удивительно крепкими бедра. Бег точно идет на пользу телу. Может, и игра на гитаре, потому что предплечья мужчины — это чистая поэзия, четкая и жилистая.

Эти мысли лишь на мгновение проносятся в голове вспышкой, потому что я на самом деле стою и открываю-закрываю рот как умирающая рыбка.

Черт возьми, он двигает бедрами так, будто трахается, гитара едва скрывает его прелести. А потом он поднимает гриф и они сразу выставляются напоказ. И весь этот... размер... болтается. Черт, он раскачивается, как маятник гипнотизера. Клянусь, я раскачиваюсь вместе с ним, совершенно загипнотизированная.

Пока он не поворачивается, и его зеленые глаза не встречаются с моими. Это выводит из оцепенения быстрее пули и я, наконец, осознаю, что стою в одной комнате с Джаксом Блэквудом.

Естественно, я слетаю с катушек.

ДЖОН

Первыми я вижу ее глаза. Большие синие зеркала, отражающие нечто похожее на ужас, но не совсем, скорее, шок и стыд, будто я шлепнул ее членом или что-то подобное. И «член» точно герой дня, ведь, несмотря на то, что жаждущий Малыш Джон сейчас полностью прикрыт гитарой, она пялится на мою промежность так, словно память о нем выжжена на ее сетчатке.

— О, мой член... Бог. Мой член... членобог... — Она вскидывает руки. — Боже. В смысле боже. Божественный член. Аргх!

Взволнованная болтовня заканчивается бульканьем и новой волной взмахов руками.

Хотя внезапное появление чертовски меня напугало — пока не осознал, что это Стелла, а не забравшийся внутрь преследователь — я издаю смешок.

— Мой член похож на божество, так что я понимаю твое замешательство.

Ее лицо вспыхивает.

— Хрен.

— Так его тоже называют. — Я подмигиваю, потому что она чертовски забавно почти подпрыгивает, но ее взгляд приклеен к гитаре. — Но стоит рассмотреть внимательнее, если действительно хочешь быть впечатлена.

Я делаю движение, чтобы поднять гитару, и она вскидывает руки.

— Не смей! Ты оставишь гитару на месте, мистер.

— Уверена? — Я колеблюсь, сжимая гриф рукой. — Ты слишком внимательно пялишься для той, которая не хочет рассмотреть все прелести.

Она сужает глаза, глядя мне в лицо, ее взгляд похож на смертельный луч.

— Какого черта, Джакс? Кто разгуливает голый, играя на гитаре?

— Джон. — По какой-то причине меня чертовски сильно бесит, когда она называет меня Джаксом. — И так делаю я. Когда нахожусь в приватной обстановке у себя дома. — Я ухмыляюсь. — Хотя был разок и на сцене.

— Ладно... надень что-нибудь, — шипит она.

— Нет.

— Нет?

— Это мой дом. Я играю голым. Смирись.

Стелла фыркает и это фантастически влияет на ее грудь. Я мгновенно отвлекаюсь на то, как та покачиваются под крохотным топом, в который она одета. Может, все-таки стоит держать гитару перед своим барахлом. Потому что теперь, когда я хорошенько ее рассмотрел, отвернуться практически невозможно.

С рыжими волосами и пухлыми губками она так похожа на Вильму¹⁰. Тонкая талия, округлые бедра, соблазнительные ножки. А грудь? Святой призрак Гибсона, какого черта она постоянно скрывает такие сладкие сиськи под мешковатыми кофтами? У нее золотой стандарт сисек — не слишком большие, не слишком маленькие, а просто чертовски правильные. Они идеальные, задорные и полностью помещаются в руки. А у меня действительно большие руки.

— Ты пялишься на мои сиськи? — рявкает Стелла, привлекая внимание и заставляя меня отвлечься.

Хотя я не отвожу взгляда. Черт возьми, они потрясающие.

— Ты пялилась на мое барахло, — говорю я ее груди. — Просто возвращаю любезность.

Я с удовольствием смотрю на то, как затвердевают ее соски, как бы говоря «привет». У меня на лице растягивается улыбка. Черт, они ведь тоже выглядят идеально как маленькие сахарные конфетки. Хочу их увидеть. Сейчас.

— Эй. — Она щелкает пальцами.— Ты посмотрел. А теперь подними глаза.

Она права, сначала смотри, а потом ухмыляйся.

— К слову об осмотре... — Я прочищаю горло. — Почему ты вломилась?

По ее груди распространяется румянец. По красивой груди. Веди себя хорошо, Джон.

Голос в моей голове звучит предупреждающе, как у матери. Это сбивает с толку, потому что я не слышал ее голоса годами. И быстрее выстрела убивает возбуждение.

— Я пыталась постучать, — говорит Стелла. — Ты меня не слышал.

— И поэтому ты просто врываешься сюда? Приму к сведению, что мы на такой стадии отношений.

— У нас нет отношений. И да, я ворвалась. Ты шумишь и прерываешь мой сеанс йоги.

Серьезно, эта девушка наполовину отличное развлечение, наполовину кайфолом. Полнейшие противоположности.

— Это не шум. Это музыка, Стелла-Кнопка.

— Что бы ни... Агрх. Я не могу с тобой так разговаривать. Надень, наконец, штаны.

Ее волнение забавляет, заставляет испытать искушение отказать в ее просьбе. Но я чувствую себя немного нелепо, стоя с голой задницей и прикрытый лишь Стратом¹¹. Плюс, перестав играть, я начинаю замерзать.

— Ладно.

Я стягиваю через голову ремень и ставлю гитару. Раздаются крики, и я широко улыбаюсь, хватая джинсы и натягивая их.

Несмотря на протесты, Стелла смотрит с неподдельным интересом, как я подтягиваю джинсы и застегиваю молнию. Не утруждаюсь застегиванием пуговицы. Во-первых, знаю, что ее это разозлит. А во-вторых, это ее разозлит.

Ее взгляд остается прикованным к расстегнутой пуговице, и я располагаю руки внизу на бедрах, напрягая пресс, чтобы добавить веселья.

— Уверена, что хочешь, чтобы я оставил одежду? — спрашиваю я, пытаясь не рассмеяться.

Она поджимает сексуальные губки.

— У тебя нет стыда?

У меня его тонны. Бесконечный гребаный стыд. Но касаемо своего тела?

— Нет.

Она качает головой и вздыхает. Но не может скрыть от меня улыбку.

— Так мы договорились, — говорю я. — Ты не будешь подкрадываться ко мне, а я продолжу играть голышом.

— Что это вообще за фишка с игрой голышом? — спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

— Мне стало жарко. Я разделся. Ничего особенного.

Я не упоминаю о том, что возбужден и кроме как с помощью руки у меня нет возможности удовлетворить свои нужды. А моя рука не справляется. Игра обнаженным снимает напряжение. Назовите меня странным, но в этом есть особый эротизм — прикосновение прохладной гитары к члену, тугое сопротивление струн моим пальцам, и музыка. Музыка и секс не просто так идут рука об руку, они являются формами выражения, освобождения, созидания.

Она смотрит на меня как на сумасшедшего. Но когда заговаривает, тон спокойный.

— Ты прав. Чем бы ты ни занимался в своем доме, это твое дело.

— Спасибо...

— Однако, — перебивает она, — твоя музыка звучит не только в твоем доме. Она вторгается и в мой.

— Музыка не может удерживаться обычными стенами, Стелла-Кнопка.

— Так попробуй.

Я развожу руками.

— И как я должен это сделать?

Стелла приоткрывает рот.

— Ты не можешь быть настолько невежественным.

Я смотрю на нее с раздражением.

— Я не убавлю звук. Это абсурд.

— Подключи наушники к своему маленькому усилителю.

— Наушники? Я в родительском доме? Ни единого шанса.

— Ох, повзрослей. Это не так плохо.

— Я взрослый. Поэтому у меня своя квартира. Чтобы мог играть, когда мне захочется.

Она выражает пренебрежение, звук получается громкий и неприятный. Мне хочется смеяться. Но я не смеюсь, потому что все еще раздражен.

— Джон, перестань вести себя как настоящий вредитель. Ты нарушаешь покой и знаешь это.

— Больше никто не жаловался.

— Я жалуюсь. Не вынуждай меня звонить мистеру Скотту.

Чувствую, как поднимаются мои брови.

— Ты бы наябедничала на меня? Низко, Стелла. Чертовски низко.

Она фыркает, складывая руки на груди.

— Он сказал, что стоит с ним связаться, если у меня с тобой будут какие-то проблемы.

— Знаешь, Скотти уже давно хочет, чтобы я играл. Неважно, что играет «напыщенного мудака» во всем вплоть до науки, технически он работает на меня.

Ее рот сначала открывается, а потом захлопывается.

— Я забыла об этом.

— Понятное дело. В подходящей ситуации мы позволяем ему поиграть в командира. Но факт остается фактом, и я думаю, что выиграю этот раунд. Попробуй еще разок, Кнопка.

На ее щеках растет румянец.

— Ты действительно не собираешься убавить громкость?

Я бы уменьшил, наверное, если бы она не бросалась в меня угрозами насчет Скотти. Или не предложила бы наушники. Я лениво пожимаю плечами.

Она рычит, заставляя все свои округлости зашевелиться... снова.

— Если не сделаешь, я... — Она диким взглядом обводит все вокруг, останавливая его на моем любимом Страте. — Я разобью эту ветхую гитару о твою голову.

Я в ужасе вздыхаю.

— Это, милая Стелла, Фендер Стратокастер Солнечный Луч 1964 года, которой когда-то владел и играл на ней Джимми Хендрикс. Я бы скорее позволил тебе быстро двинуть мне по яйцам и покончить с этим.

Ее брови взлетают высоко.

— У тебя гитара Хендрикса? И ты на ней играешь?

— Конечно, играю. Старушка нуждается в том, чтобы на ней играли или она умрет. — Я собственнически кладу руку на ее грубое потрепанное тело. — Не слушай старушку Стеллу. Я защищу тебя, детка.

Стелла закатывает глаза.

— Господи. Сколько, кстати, эта штука стоит?

— Это не штука. И она может тебя слышать.

Снова закатила глаза.

Я опять глажу свою малышку.

— Думаю, около миллиона. Но для меня она бесценна.

Стелла краснеет и слегка качается.

— Что не так? — спрашиваю я, зная ответ... но все же.

— Я офигела.

— Тебе стоит увидеть музыкальную коллекцию Рая. Вот что впечатляет. — Внезапно мне хочется, чтобы она ее увидела, познакомилась с Раем, который, уверен, ей бы понравился. Хмурый взгляд застает меня врасплох. Может, на самом деле я не хочу, чтобы ей было комфортно с Раем.

Она качает головой, словно пытается стряхнуть с себя дымку.

— У меня есть неподобающие мысли о том, чтобы сбежать с этим.

— Я чувствовал то же самое, — официально заявляю я.

— И продать ее.

— Вот это маленькая воришка, которую я знаю.

— Я бы все деньги отдала на благотворительность.

Она не выглядит убедительной.

— Ну-ну, не нужно тут корчить из себя Робин Гуда, — ухмыляюсь я. — Это противоречит моей мысленной картинке о твоих корыстных мотивах.

Стелла ставит руки на бедра.

— Слушай, почему бы тебе просто не использовать наушники, как все нормальные люди?

— Ты хочешь, чтобы я заблокировал звук? Ни за что.

— Я не могу спокойно заниматься йогой, и ты пугаешь Стивенса.

— Стивенс — рок-н-рольный кот. Ему нравится. — Когда она тушуется, я делаю шаг ближе, глядя ей в лицо. — Зачем ты, Стелла Грей, использовала невинного кота, чтобы заставить меня почувствовать вину?

Мне вроде как понравилось.

Кривя носик, она фыркает немного напыщенно.

— Я этого не делала.

— Точно делала.

Стелла вскидывает руки.

— Ладно. Хорошо. Это все я. А теперь, пожалуйста, можешь сделать тише?

Она движется на выход, а я обнаруживаю, что останавливаю ее.

— А что, если я наиграю несколько мелодий, пока ты занимаешься йогой?

Какого черта? Я только что не сказал это.

Она изучающее смотрит на меня из-под ресниц своими голубыми глазами. Я не упускаю то, как ее внимание переключается на мою грудь. Мне это подходит. Я тоже смотрю на ее грудь. Око за око и все такое.

— Как ты вообще узнаешь, что я занимаюсь йогой? Ты вроде как не слышал, когда я стучала. А я не собираюсь повторно переживать этот кошмар.

— Слова ранят, Кнопка.

Она смотрит на меня, приподняв одну рыжую бровь.

— Напиши мне сообщение, — предлагаю я. — Тогда я буду знать, когда сделать тише.

— У меня нет твоего номера.

— Ты просто пытаешься притормозить? — посмеиваюсь я, когда она корчит мне рожицу. — Дай мне свой номер. Или я дам тебе свой.

Невероятно, она колеблется. По мне прокатывается волна шока. Я никогда не даю свой настоящий номер. Никогда. Он есть только у группы и Скотти. Остальные получают номер ассистента или второй номер, который я использую для сексуальных связей. И она его не хочет. Или, может, не хочет давать мне свой. Так или иначе, это потрясение, которого я не ожидал.

Облизываю пересохшие губы.

— Я не пытаюсь тут выкручивать тебе руки, сахарные титьки. Если ты предпочитаешь, чтобы я играл...

— Ох, угомонись, сахарные орешки, — перебивает она. — Просто пытаюсь вспомнить свой номер. Мне как бы нечасто приходится его набирать.

Она вызывает у меня смех.

— Сахарные орешки, да?

Внезапно я не хочу, чтобы она уходила. Хочу, чтобы она послушала, как я играю на гитаре. Хочу приготовить ей обед и показать, что на самом деле знаю, что делать на кухне. И хочу услышать, что еще такого эксцентричного вылетит из ее рта.

Потребность в ее компании настолько мне чужда, что я немного ошеломлен. Желудок некомфортно скручивает. Я тяжело сглатываю, и от этого болит горло, напоминая, что я абсолютно отстранен от флирта с любой из женщин. Я в паре секунд от панической атаки, что означает, ей нужно уходить, несмотря на мои желания.

Провожу рукой по волосам.

— Мне нужно в душ. Позже возьму номер.

Стелла хмурится, а потом раздраженно поднимает руку.

— Без разницы. Просто... не делай громко.

Разочарование в самом себе оседает горечью на языке. Проглатываю его и снова чувствую панику в горле.

— Да, конечно.

Мне лучше совсем ее избегать. Моя жизнь в любом случае слишком запутана для кого-то столь же нормального как она.

Глава 7

СТЕЛЛА

— Секрет поедания xiao long bao, — говорю своему новому другу Брэдли, — в том, чтобы положить пельмень себе на ложку, проколоть палочкой, потом выпить вытекающий бульон прежде, чем съесть остальное.

Брэдли, сорокашестилетний судебный бухгалтер, ранее работавший в Кливленде, несмело смотрит на меня, потом на лежащие между нами на бамбуковой пароварке клецки. Затем с решительным выражением лица тянется к маленькой подушечке с завитушками из пельменного рая, осторожно поднимая ее и укладывая на свою ложку.

— Не забудь дать бульону немного остыть, чтобы не обжечь язык.

С завидным терпением, которое наверняка хорошо помогает ему в работе, Брэдли следует моим инструкциям. Облако ароматного пара вырывается, когда он протыкает свой пельмень.

— Позволь себе вдохнуть этот прекрасный аромат.

— Пахнет фантастически, — счастливо произносит он и выпивает бульон.

Сколько бы раз я ни наблюдала этот феномен, никогда не разочаровываюсь, видя, как кто-то впервые пробует новое потрясающе вкусное блюдо. Выражение удивления и удовольствия на лице, сопровождаемое почти детским ликованием, заставляет тоже почувствовать себя ребенком.

— Очень вкусно, — говорит он с придыханием. — Это лучшее место, чтобы их поесть?

Перед тем, как снова заговорить, я съедаю пельмешек.

— Есть и другие хорошие места. Я пришлю тебе список. Но мне нравится здесь, потому что можно заказать и другие чудесные блюда.

Мы в Ист-Виллидже, в нескольких остановках метро от нового дома Брэдли.

Он кивает и достает телефон, чтобы сделать какие-то заметки. Это мило, даже слишком. Некоторые люди рассматривают проведенное со мной время как своего рода обучение, в котором я наставник, а они — нетерпеливые ученики. Остальные просто получают опыт. Брэдли явно относится к первым.

Что мне вполне подходит. Лишь бы ему было по кайфу. В конце концов, он за это платит.

— Давай попробуем блины с луком, — произносит он с нарастающим волнением.

Когда я встретила Брэдли, он едва ли разговаривал, зато ярко краснея, спросил, можем ли мы попробовать суп с пельменями. Он читал о нем, когда готовился к жизни в Нью-Йорке, а вот когда переехал, оказался слишком застенчив, чтобы самому пойти или пригласить кого-нибудь из новых коллег.

— Тебе понравится, — отвечаю, когда он ставит каждому из нас по порции. — Как новая работа?

— Очень хорошо, спасибо. — Брэдли краснеет. — Мои сотрудники... милые.

На моих губах появляется улыбка.

— Может, есть одна особенная?

Румянец усиливается, и он ослабляет галстук.

— Возможно. Но не такая милая, как ты, моя дорогая.

И я готова к этому. Время от времени такое случается. Я слегка улыбаюсь.

— Ты тоже милый. Но я уверена, что эта твоя коллега просто необыкновенная.

Рассматривая свою еду, Брэдли не может скрыть выражение лица. Ага, он запал на нее, кем бы она ни была.

— Расскажи мне о ней, — говорю я.

Брэдли начинает говорить. И я действительно настроена слушать, но взгляд бездумно скользит по ресторану и внезапно встречается с парой нефритово-зеленых глаз.

С дьявольской ухмылкой на меня пялится Джакс Блэквуд.

По крайней мере, я почти уверена, что это Джакс... Джон. Или новая его версия. На этом парне белая оксфордская рубашка на пуговицах, какую носят офисные работники. Пара серебристых очков покоится на переносице, а обычно беспорядочно торчащие волосы уложены набок и аккуратно зачесаны назад. Стиль гиков. В общем, Кларк Кент.

Единственное, что остается неизменным — это хитрая кривая ухмылка и то, как от смеха у его глаз образуются морщинки. И, конечно, это Джон. Больше никто не смотрит на меня так, будто знает мои самые потаенные секреты и находит их забавными.

К слову, он совсем меня не знает. Всего лишь думает, что знает. Напрягаю от раздражения плечи, когда в знак приветствия он поднимает булочку со свининой, а затем жадно ее кусает.

Бедра непроизвольно сжимаются, и я тут же проклинаю себя за то, что вообще смотрю в ту сторону. Пытаюсь сосредоточиться на Брэдли, который счастливо щебечет о женщине по имени Грейс.

Я присоединяюсь к беседе, но впервые за долгое время общаюсь на автопилоте. Концентрация нарушена одной коварной рок-звездой, которая продолжает глазеть на меня, поедая свой дим-сум с такой чувственностью, которую можно назвать откровенно извращенной. Нельзя так сильно наслаждаться едой. И как, черт возьми, взять себя в руки, если его взгляд не оставляет меня?

Кусая, он каждый раз подмигивает или облизывает губы в непристойной манере. Все это явно призвано взбесить меня. И мне так чертовски хочется показать ему неприличный жест, что рука на столе дергается. Я порчу пельмешек еще до того, как беру его в ложку и, клянусь, Джон смеется.

Сжав зубы, я заканчиваю обед с Брэдли. Мы встаем, чтобы уйти и я не могу удержаться, чтобы не взглянуть в сторону Джона. Он ушел. Следовало бы испытывать облегчение, но я в ужасе осознаю, что разочарована.

Гребаные рок-звезды.

— Что ж, Стелла, было приятно, — говорит мне Брэдли на тротуаре. — Сначала я не знал, что и думать о вашей услуге. Но у меня нет слов, чтобы выразить свою благодарность. Это стоило каждого пенни.

Большинство новых клиентов нервничают по поводу первой встречи. Я счастлива, что расположила к себе этого мужчину.

— Не благодари. Мне тоже понравилось. — Почти. Дурацкий Джон Блэквуд, появившийся во время работы. — Я рада, что ты повеселился.

Брэдли ослабляет галстук.

— Я бы хотел назначить следующую встречу, если ты не против.

Несмотря на мнение клиентов, на первой встрече я тоже прощупываю почву. Если с человеком не чувствую себя комфортно, то ухожу. Но Брэдли милый и искренний. Я с удовольствием помогу ему выбраться из раковины.

— Конечно, не против. Просто напиши мне несколько дат, и я что-то выберу.

— Ладно. Хорошо. Спасибо.

Брэдли наклоняется, словно хочет обнять, но останавливается, явно смущенный.

Я помогаю ему, по-дружески обнимая и быстро целуя в щеку.

— Береги себя, Брэдли. И поговори с Грейс, ладно? Уверена, она тоже с радостью попробует суп с пельменями.

Он неуверенно улыбается.

— Ладно, Стелла. Ты профессионал.

— Так и есть. Вперед и с песней, Брэдли Тиллман.

Он краснеет, но уходит пружинящей походкой. Это так мило, что я наблюдаю за ним с широкой улыбкой.

— К слову, — произносит мягкий мужской голос позади меня, — об этом «вперед и с песней».

Мое сердце практически выскакивает из груди, но я не реагирую, поворачиваясь на каблуках, чтобы встретиться лицом к лицу с Джоном. Он стоит слишком близко, с ухмылкой на лице, руками в карманах свободных низко сидящих классических брюк. Рубашка не заправлена, как сделал бы типичный офисный работник, но в остальном он выглядит как зализанный стажер.

Мы не виделись после неудачного инцидента с игрой на гитаре голышом. Воспоминание все еще достаточно яркое, чтобы усложнить задачу посмотреть ему в глаза. Я видела его обнаженным. Видела его член. Его длинный, мощный, красивый член. К черту все, хочу снова его увидеть.

Нет-нет-нет, Стелла. Успокойся. Не позволяй ему понять, что ты впечатлена, он ни за что такого не спустит.

— Простите, — говорю я с фальшивой улыбкой, — мы знакомы?

Выражение лица четко свидетельствует о том, что он считает меня острячкой. Но мужчина протягивает руку с длинными талантливыми пальцами.

— Привет. Я — Джон Блэквуд. Ты таращилась на меня в продуктовом магазине, затем поцеловала, а потом украла мой десерт.

Я не пожимаю руку.

— Кажется, тебя не слабо заклинило на этом поцелуе и воровстве.

Он немного приподнимает уголок рта. Хоть и одет как гик, но выглядит как воплощение греха. Понятия не имею, как он это делает. Голос при этом остается мягким, тягучим, дразнящим.

— Признаю. Никогда не имел дела с той, которая крадет поцелуй и не ошивается рядом, чтобы я вернул любезность.

Клянусь, мои губы становятся мягче и наливаются. Угрюмо напоминаю себе, что все это чепуха.

— Почему я не удивлена, что все они сбегают?

Он приподнимает брови.

— Намеренно не поняла меня? Очень мило, Кнопка.

О, это было намеренно?

Он широко ухмыляется. А я пытаюсь не глазеть. Обычно в Джоне Блэквуде есть нечто циничное. Странная тишина, которая повисает, когда он не говорит, и словно погружается в собственный мир, а это темное место. Но когда он вот так улыбается, искренне и во весь рот, то становится практически другим человеком — как счастливый мальчишка.

Я не могу оставить без внимания изменения в нем.

— А эти очки вообще куплены по рецепту?

При ближайшем рассмотрении видно, что стекло тонкое и плоское.

Джон поправляет очки дальше по выдающейся переносице.

— Они — реквизит. Я обнаружил, что большинство людей смотрят мимо, когда я выгляжу прилизанным и опрятным.

— Представляю себе.

Он хмыкает и подходит еще немного ближе.

— Но ты тут же заметила.

— Потому что ты на меня пялился.

— Ты пялилась в ответ.

Он находится достаточно близко, чтобы я почувствовала тепло его тела. Я все время нахожусь в окружении мужчин. Некоторые хорошо пахнут, некоторые воняют одеколоном, а кто-то просто воняет. Запах Джона более манящий: немного теплый и пряный, слегка цитрусовый и мускатный. Такое сочетание поражает мои обонятельные рецепторы, провоцируя подобраться ближе, погрузиться и исследовать. Он дьявол.

Делаю шаг от него и смотрю на ресторан, который мы только что покинули.

— Что ты здесь делаешь?

— Обедаю в любимом ресторане дим-сум. Очевидно.

— Это мой любимый ресторан дим-сум.

— Уверен, что он любим половиной города, — говорит он.

— И ты просто случайно оказался здесь. Сегодня.

От улыбки вокруг его глаз образуются морщинки.

— Ну-ну, мой маленький Шерлок Гном. Так уж вышло, что офис моего терапевта находится через дорогу, а мне нравится обедать после консультации.

— Ох. — Теперь я чувствую себя засранкой.

Очевидно, Джон понимает это. Его ответная улыбка напоминает улыбку Чеширского кота.

— Смотрю на тебя, восхитительно смущенную и думаю, что ты вляпалась.

— Что ж, вроде как да.

Он изгибает бровь.

— Потому что я сказал, что прохожу терапию? Я не стесняюсь говорить об этом. Доктор Аллен помог мне выбраться из неприятностей. — Он пожимает плечами. — Правда в том, что теперь мне вроде как нравится терапия. Она помогает вытянуть чувства из груди и посмотреть на них в перспективе.

— В подростковом возрасте я тоже немного посещала терапию, — мягко произношу я. Хотя внутри все сжимается. Потому что пока Джон, кажется, относительно легко открывается, я — нет. Так было всегда. — Я могла бы, наверное, пройти еще несколько консультаций.

Если ему и интересно, почему мне раньше требовалась терапия, он, слава богу, не давит. Его отношение, напротив, остается легким и дразнящим.

— Это могло бы помочь с твоей паранойей, — заговорщически подмигивает он.

Когда я вытираю уголок глаза средним пальцем, Джон негромко хмыкает, полностью удовлетворенный собой. Он успокаивается и смотрит на меня с новым интересом.

— Ты действительно удивлена, что у нас схожие вкусы в отношении ресторанов?

— В каком смысле?

Между его темными бровями залегает морщинка.

— А что происходило тем вечером, когда мы ходили за покупками? Мы набрали практически одинаковые продукты.

— Я заметила, — пробормотала я неуверенно, — это было странно.

— Это было охренеть как странно.

Мы двинулись по улице. Не будучи уверенной, куда и зачем мы идем, я все равно не останавливаюсь. Джон находится достаточно близко для прикосновения, но смотрит прямо перед собой.

— Сначала я подумал, что ты меня преследуешь.

— Я подумала то же самое о тебе, — смеюсь я.

— Знаю. Ты смотрела на меня дикими глазами, типа «если ты хотя бы дернешься в мою сторону, я выколю тебе глаза».

— Такой взгляд — это первая линия защиты большинства женщин.

Он пожимает плечами.

— На меня никогда так не смотрели.

— Потому что ты великий Джакс Блэквуд? — Я практически не подкалываю.

— Что ж... да. — Его зеленые глаза мерцают за очками. — Почему ты смотришь на меня так, будто я должен за это извиниться?

— Будь хоть немного скромнее.

— Я не знаю как. — Он снова нагло ухмыляется, его походка легкая и самоуверенная. — Кто этот Брэдли?

Он точно слышал слишком много. Я высоко задираю подбородок.

— Это не твое дело.

Джон просто пожимает большим плечом.

— Я ничего не мог поделать и случайно услышал...

— Притаившись за нами?

— Когда я отправлял сообщение, а вы двое остановились прямо передо мной, — он выглядит почти обиженным, — даже не заметив, что я там стою.

— Прости, что не уделила время твоим поискам.

Игнорируя сарказм, он слегка толкает меня рукой.

— Прощена.

— Агрх!

Смех Джона низкий, раскатистый и слишком довольный.

— Боже, тебя легко достать.

— Я начинаю думать, что ты получаешь от этого удовольствие.

Он наклоняется, дыханием касаясь моей кожи.

— Я обожаю это.

Дрожь пробегает по моим плечам и спускается к груди. Ужасно, но соски напрягаются, и мне приходится прилагать усилия, чтобы не сбиться с шага. Серьезно, как он это делает? Как могут несколько слов и ровный тембр его голоса так сильно повлиять на меня?

Мы замедляемся, достигая перекрестка. Там огромная лужа, одна из многих, которые появились после таяния снега. Она темная и глубокая, сверху плавают отвратительные куски льда и городской мусор. Я останавливаюсь и оглядываюсь в поисках пути, когда он хватает меня за запястье.

Его длинные пальцы заставляют мое запястье выглядеть маленьким и изящным. Когда я останавливаюсь и смотрю на него, Джон улыбается, глаза озорно блестят.

— Что... — Мои слова обрываются визгом, когда он наклоняется и подхватывает меня на руки.

— Не крутись, — говорит он, вступая прямо в ледяную лужу и пронося меня через улицу. — Тебе не понравится, если я тебя уроню.

Он теплый и мощный как бык, несмотря на худощавое телосложение. Я обнимаю его за шею не потому, что боюсь упасть, а потому что не могу сдержаться.

— Ты псих.

Вблизи в его глазах сквозь зелень пробиваются темно-синие искорки.

— Я веду себя по-рыцарски, — протестует он. — Серьезно, отметь дату, потому что это впервые.

Дыхание Джона пахнет маленькими дынными леденцами, которые раздают в ресторане в конце обеда, и мне приходится прижаться к его груди, чтобы не наклониться ближе и не украсть еще один поцелуй, дабы узнать, хорош ли он на вкус. Это не мешает мне чувствовать его руку, сжимающую мое голое бедро, или то, как другая рука прижимается к ребрам чуть ниже изгиба груди. Это слишком много и слишком близко.

Он не смотрит куда идет, потому что изучает мое лицо так же, как и я — его. Джон Блэквуд выглядит в стиле старого Голливуда: черты сильного характера вместо приятного совершенства. Нос слегка длинноват, переносица находится высоко, немного суровая линия бровей, а подбородок упрямо вздернутый, резко прерывающийся в конце острой линии скулы. Но его губы полные и с мягкими изгибами.

Эти губы придвигаются немного ближе, и я понимаю, что таращусь на них, а он наблюдает за этим.

Лицо буквально загорается, и я отворачиваюсь, притворяясь, что проверяю дорогу.

— Мы могли бы обойти лужу.

Не думаю, что одурачила его.

— Это бы заняло слишком много времени. И таким образом я могу нести тебя, — игриво подмигивает он.

Понятия не имею, зачем ему это, но боюсь спрашивать. Находиться в его объятиях и так довольно странно. Но ощущения приятные. На самом деле офигенные. С этого момента у меня есть воспоминания о том, как он носит меня на руках. Джакс Блэквуд — мой новый вид транспорта.

— Когда меня в последний раз носили на руках, мне было десять, — бормочу я.

Он, кажется, замедляет шаги, когда осматривает меня, кожей его взгляд ощущается как тепловой удар. Улыбка, формирующаяся в уголках губ, нежная.

— Ах, милая, с этими большими кукольными глазами и маленькими веснушками иногда ты действительно выглядишь как ребенок.

Раздраженное фырканье срывается с моих губ, и я начинаю ерзать. Он сжимает меня сильнее, глядя на грудь. Улыбка становится шире.

— Но ведь ты женщина от макушки и до пят. Правда, Стелла-Кнопка?

— Ох, отпусти меня, — рявкаю я, покраснев и разозлившись. — Мне все равно, промокнут ли ноги. Не хочу даже слушать этот избитый подкат...

Он резко опускает меня на землю, и я произношу неженственное «уф!»

— Ну, вот и все, — счастливо произносит он, — в безопасности и сухая.

Я натягиваю рубашку.

— Задница.

Он хихикает, довольный собой.

— Тебя действительно легко взбесить.

— Ты — единственный человек, который меня бесит.

Вообще-то это не совсем правда. Он раздражает меня лишь время от времени. Большую часть времени он удивительно очарователен.

Джон проводит кончиком языка по зубам.

— Разве я не счастливчик?

Звучит так, словно он действительно в это верит. Я улыбаюсь. Он промок до самых щиколоток, а его некогда белые «Вэнсы» стали грязно-серыми. Это не может быть комфортным. И он сделал это для меня. Не только очаровательный, но и добрый.

Сейчас мы у ближайшего выхода из метро. И я смотрю туда.

— Я направлялась домой.

Несмотря на желание спросить, собирался ли и он тоже, я не делаю этого.

Джон смотрит в другую сторону.

— Я собираюсь пойти в тот магазин с гитарами.

Если бы Джон не показал, я бы его пропустила. У магазина нет вывески, а зеркальное стекло витрины грязное и почти полностью закрыто старыми концертными афишами.

— Ах. Ладно... удачных покупок.

Это мне намек уходить. Я не двигаюсь.

Как и он.

Мы пялимся друг на друга.

Он кусает уголок нижней губы.

— Хочешь пойти со мной?

Я ощущаю внутри толчок счастья. Спокойно, девочка. Сопротивляйся. Не следуй за ним как щенок.

Мой рот не получает сообщения, потому что открывается и заговаривает до того, как я могу закрыть его.

— Ладно, конечно.

ДЖОН

Что я делаю здесь со Стеллой?

Не уверен. В смысле, да, знаю, что позвал ее с собой в любимый магазин гитар в Нью-Йорке. Просто не знаю почему.

Лжец. Ты знаешь почему. Она тебе нравится.

Блядь. Нравится. Она заставляет меня смеяться, а еще она такая странная. В хорошем смысле. Как рисунки Эшера — сюрреалистичные и немного дезориентирующие, но хочется продолжать смотреть, зная, что откроешь нечто новое. Кто, черт возьми, для нее Брэдли? Откуда предчувствие, что ответ мне не понравится?

Когда мы подходим к магазину, качаю головой. Не мое дело. Мы даже не друзья. Только соседи, которые препираются и флиртуют. И все равно инстинкт вынуждает меня положить руку Стелле на талию. Через одежду я чувствую ее жар.

Она одета в длинную белую блузку под черной кофтой в обтяжку и эластичную юбку, и это делает ее похожей на сексуальную версию школьницы. Со мной однозначно срабатывает. Может даже слишком. Стелла, возможно, и невысокая, но ее ноги крепкие и с изгибами. Господи, она носит бледно-серые чулки. Ебаные чулки? Она имеет хоть малейшее понятие, что это творит с парнем?

Это уносит меня во времена средней школы в Англии, где целью номер один было отыскать путь в трусики девушки. Не подумав, я провожу пальцами вниз по изгибу ее спины, и она дрожит. Мой член шевелится, пробуждаясь от продолжительного сна.

Плохо. Нуждающийся член под домашним арестом.

Я опускаю руку.

Сэм, как всегда, сидит у окна в своем потрепанном красном кожаном кресле. Окруженный гитарами, висящими на стенах, подпертыми подставками и спрятанными в футляры, он выглядит пастухом, пасущим стадо инструментов. Не поднимая глаз от последнего выпуска «Гитариста», но спокойно потягивает из кружки то, что я знаю, является травяным чаем.

— Джакс, — произносит он, переворачивая страницу, — а я думал, когда ж ты объявишься.

— Выглядишь хорошо отдохнувшим, Сэм. — По правде говоря, Сэм чертовски похож на покойного великого БиБи Кинга. Его талант, к тому же, очень близок к таланту мастера. Но Сэм играет для себя, а не для толпы. — У меня есть кое-что для тебя.

Он откладывает журнал.

— Сначала представь мне свою красавицу-подругу.

Как раз то, что я, черт возьми, собирался сделать. Протягиваю руку к двери, где топчется Стелла, удивленно рассматривая организованный хаос.

— Стелла Грей, это Сэм Абсолом.

Мужчина встает.

— Как поживаете, мисс Грей?

Она пожимает его руку.

— Очень хорошо, мистер Абсолом.

— Пфф. Я — Сэм. Не знаю, почему Джакс почувствовал потребность вести себя столь формально.

Стелла улыбается и меня накрывает осознание, что она все время улыбается. Не потому что заставляет себя, а потому что это ее природная склонность. Для того, кто слишком часто погружается во тьму, ее сияющее тепло служит маяком. Я подвигаюсь ближе.

— Я вел себя вежливо.

Сэм снова фыркает.

— А теперь показывай, что там у тебя.

Требовательный тип. Он мне нравится.

— Вот, — достаю из кармана небольшую упаковку медиаторов. На обратной стороне каждого отпечаток моего указательного пальца, — как и обещал.

Сэм радостно берет их и убирает за стойку.

— Много молодых людей спрашивают о них.

Вот почему я их сделал. Помню, как первый раз зашел в этот магазин. Сэм позволил прикоснуться к одной из разбитых гитар Курта Кобейна — красиво оформленной и ждущей богатого клиента, который ее купит. Я чувствовал себя так, будто соприкоснулся с частичкой бессмертия. Иногда я все еще чувствую себя таким образом. Однажды я обращусь в кости и пепел, но моя музыка продолжит жить.

Сэм берет Стеллу под руку и проводит по комнате, показывая различные гитары, обрисовывая плюсы и минусы каждой.

С широко раскрытыми глазами она слушает, слегка приоткрывая мягкие розовые губы.

— Они прекрасны.

— Так и есть. — Сэм скользит узловатыми пальцами по сладкому изгибу гибсоновской акустической «Колибри». — Какая нравится больше всего?

— Ох... — Она крутится, широко разведя руки. — Все.

Сэм смеется. И вот так просто он уже очарован. Лопух.

— Ты когда-нибудь играла?

Мне тоже хочется знать.

Стелла очаровательно заливается румянцем.

— Однажды пыталась. Стыдно признаться, но струны слишком сильно поранили мои пальцы, чтобы продолжать.

Будь это кто-нибудь другой, уверен, что ему бы перепала лекция об упорстве и работе через боль, но Сэм, старый пес, просто понимающе кивает.

— Ничего не получится, если не влюбишься в это дело.

Странно, Стелла кажется именно такой.

— Временами так и происходит.

— Кстати, что побудило тебя попробовать? — спрашиваю я, больше не в состоянии молчать. Мой голос, кажется, застал их обоих врасплох, словно они забыли обо мне.

Стелла выпрямляется, морща курносый носик. Она колеблется.

— Песня? — спрашиваю я. — Некий музыкант, которым ты восхищалась?

Например, я? Можно же надеяться.

— Ты будешь смеяться, — отвечает она и смотрит на меня так, будто я вот-вот наброшусь.

— Я не собираюсь смеяться. — Почесываю щетину на подбородке. — Ладно, возможно.

Когда Стелла не отвечает, вмешивается Сэм.

— Здесь никто не судит музыкальные вкусы.

— Джакс судит, — произносит она с некоторым раздражением.

Странно слышать от нее мое сценическое имя. Хотя на данный момент я не могу назвать его полностью сценическим. Я слышу имя Джон только когда один из парней или Бренна злятся на меня. Я так долго был Джаксом, что имя Джон едва ли теперь мое. Но по причинам, которые я не до конца понимаю, предпочитаю из ее уст слышать именно его.

— Джакс, должно быть, сноб, — говорит Сэм, врываясь в мои мысли. — Он англичанин.

— Это знак отличия, — ухмыляюсь я. — А теперь расскажи нам свои темные секреты, Стелла-Кнопка.

Я хочу их все. Какого черта? Почему? Почему мне вообще есть до этого дело?

Не видя то, как я озадаченно нахмурился, Стелла вздыхает.

— Ладно. Мне было шестнадцать, и с несколькими друзьями я пошла на повторное выступление «Pulp Fiction» в один из тех больших театров. — Я уже оживляюсь, на губах появляется улыбка, потому что знаю, что она собирается сказать. Ее румянец чертовски очарователен. — И там был гитарный отрывок, сыгранный...

— Диком Дейлом, — произносим мы с Сэмом в унисон.

— «Misirlou», — прижимаю я руку к сердцу, — блистательная классика.

Стелла, кажется, рада нашему одобрению. Хотя, честно говоря, упомяни она какую-нибудь дерьмовую мелодию, я не сказал бы ни слова. Сэм прав: здесь никто не судит.

— Просто он был настолько свободным и быстрым, — говорит она. — Я хотела почувствовать эту свободу.

Почему? Почему, когда она это произносит, в ее глазах появляются тени? Я рассеянно скребу грудь, где кожа стала горячей и тугой. Моя заинтересованность этой девушкой выходит из-под контроля. Я спокойный и собранный, я айсберг — далекий и одинокий.

Ах, черт, даже я не могу проглотить эту чушь.

— Ты в порядке? — спрашивает Стелла, явно увидев слишком много.

— В порядке. — Я смотрю в ответ, надеясь, что она отстанет. — А что?

Она пожимает плечами.

— Ты как выглядишь так, словно у тебя несварение желудка. — Сэм хихикает, а Стелла улыбается как Мисс Невинная Помощница. — Я уже собиралась предложить тебе антацид.

— Мило, — бормочу я. — Мой желудок работает как часы, Кнопка. Но как только почувствую дискомфорт, сообщу тебе об этом.

Она крепко сжимает губы, и я не могу сказать, пытается ли она не рассмеяться или разозлена. Вероятно, и то, и другое.

Я прерываю молчание, повернувшись к Сэму.

— У тебя есть струны?

Я практически забыл, зачем изначально сюда пришел.

— Конечно.

Он направляется в подсобку, оставляя нас наедине.

— Сэм невероятный, — говорит Стелла. — Я собираюсь спросить его, не хочет ли он в мою очередь сэндвичей.

— Очередь сэндвичей?

Она изучает педаль эффектов¹² на стойке.

— Некоторые люди не любят покидать магазин ради обеда. Поэтому я приношу им сэндвичи.

Я знаю, что таращусь. Не могу удержаться. Я не встречал никого, похожего на эту женщину. Не встречал человека, настолько преданного цели принося простые радости заставлять людей чувствовать себя лучше.

— Кто ты?

Она хмурится, будто я сошел с ума. Я начинаю думать, что с ней у меня так и получилось.

— Я — Стелла Грей, — просто отвечает она.

Качая головой, я смотрю на нее с кривой улыбкой.

— Ты удивительная женщина, знаешь об этом?

Ее щеки краснеют.

— Разве такие не все женщины?

— Не такие, как ты.

Во всяком случае, не для меня. Я люблю женщин и преклоняюсь перед их силой и умом, но ни одна из них не очаровывает меня так, как Стелла. Я мог бы провести весь день, с восторгом ожидая услышать, что она скажет дальше. Предупреждающий голос в глубине моего сознания говорит, что мне, вероятно, стоит беспокоиться из-за этого, но я игнорирую его, наблюдая, как она краснеет. Прекрасная смесь розового и красного.

Из подсобки возвращается Сэм, держа в руке черно-белый Фендер Стратокастер семьдесят шестого года с кленовым грифом.

— У меня для тебя кое-что есть. Дэвид сказал, что ты спрашивал о нем.

— Твою мать, — выдыхаю я, — скажи, что мы говорим об одном и том же Дэвиде.

— Ты это и сам знаешь. — Сэм передает мне гитару. — Сзади подписана.

Естественно, на обратной стороне подпись, сделанная специально для меня.

Стелла смотрит на нас расширенными глазами, абсолютно не понимая, что происходит.

— Кто такой Дэвид?

Я взвешиваю в руке гитару с широким корпусом, прежде чем положить ее на колени.

— Ты знаешь его как ведущего гитариста «U2». Мы несколько раз зависали вместе, говорили об обмене гитарами. — Я проверяю струны и слегка настраиваю. — Я думал, что это один из тех трепов от балды, понимаешь? Похоже, мне придется выбрать и отправить ему что-то приятное. Оно того стоит.

— Ты влюблен? — спрашивает она с нежной улыбкой.

Я поворачиваю гитару.

— Сейчас это больше похоже на похоть. Мне нужно будет узнать ее лучше, чтобы понять, превратится ли это в любовь.

Стелла издает веселый смешок, и я подключаю Стратокастер к усилителю. Низкий гул поражает меня в самое сердце. В основном, я известен как солист «Килл-Джон». Когда мы с ребятами создавали группу, кто-то должен был взять на себя ответственность за песни. А у меня самый сильный голос... хотя Киллиан не бездельничает и довольно часто поет. Что еще более важно: у меня было самое большое эго. Я жил в центре внимания, в то время как Киллиан предпочитал держаться в стороне. Но моя любовь к музыке началась с гитары, и я всегда буду считать себя в первую очередь гитаристом.

— Готова, милая? — шепчу я гитаре. Ожидая, когда я начну, она напевает у меня в руке. Я поднимаю взгляд на Стеллу. — Что ты хочешь, чтобы я сыграл?

Голубые глаза расширяются, а розовые губки удивленно раскрываются. У меня появляется внезапная потребность приблизиться и поцеловать их. Представляю себе вкус шоколадно-мятного мороженого на ее языке. Стелла покусывает нижнюю губу, и я подавляю стон. Как только гитара попадает ко мне в руки, сразу приходят мысли о сексе. Одно с другим навсегда связаны. Что хреново, потому что если речь идет о трахе, то я на диете.

Айсберг, чувак. Будь как айсберг.

— Одну из твоих, — отвечает она, к счастью, врываясь в мои блуждающие мысли.

Я качаю головой.

— Это будет слишком хвастливо.

Она фыркает.

— Ты одаренный музыкант. Играть собственную музыку — не хвастовство.

Как я могу объяснить, что прямо сейчас игра чего-то своего мне причинит слишком много боли? Моя музыка — это моя душа. Играть ее для тысяч неизвестных — это для меня не реальность. А играть для этой женщины, которая видит слишком многое? С таким же успехом я могу вскрыть вены.

Я пожимаю плечами.

— Несмотря на это выбери что-то другое.

Она обдумывает варианты, морща свой маленький носик.

— Хочешь сказать, что раньше это была гитара Эджа?

Я киваю, не доверяя себе говорить. Несмотря на то, что не могу позволить себе полностью раскрыть душу, хочу сыграть для Стеллы, показать, на что я способен. Она раньше слышала, как я играл, но это было не для нее. И она была зла. Сейчас все будет правильно. Подарок, даже если она об этом и не подозревает.

— Тогда, думаю, ты можешь сыграть «U2», — говорит она.

— Идеальное решение. Какую композицию?

Ее радость заставляет лучи солнца пробиться через тучи.

— Оставлю выбор за тобой.

Несмотря на то, что я попросил ее выбрать, тот факт, что она вернула мне право выбора и доверилась сыграть ей что-то хорошее, заставляет мою грудь некомфортно сжаться. Я провожу рукой по аккуратному изгибу верхушки Стратокастера, и под моими пальцами древесина ощущается шелком.

Я выступал перед звездами кино. Играл для членов королевской семьи, артистов и других музыкантов. И никогда не колебался и не испытывал необходимость произвести впечатление. Создавать музыку — это как дышать. И все же я внезапно встревожился. Для Стеллы хотелось сделать все правильно.

Она ждет, ее щеки горят, глаза сияют, великолепная копна золотисто-рыжих волос обрамляет круглое личико. Неужели однажды я подумал, что она обычная? Я был гребаным слепцом.

Дрожа, начинаю играть первую пришедшую на ум мелодию. Понятия не имею, знает ли она выбранную мной песню, пока не поднимаю взгляд и не вижу ее лицо. Господи, благоговение. Это слишком.

Я отворачиваюсь, стараясь сосредоточиться на игре, в то время как на самом деле прячусь. Но не останавливаюсь. Я начинаю петь «All I Want Is You». Это одна из первых выученных мною песен. Она красивая, незабываемая и всегда мне нравилась, но никогда для меня ничего не значила. И сейчас я не позволяю ей что-либо значить.

Я пою и играю, заставляя все остальное исчезнуть. Или пытаюсь. На задворках сознания Стелла. Она смотрит на меня. Слышит мой голос, песню моей гитары.

Но желая показать ей, насколько красива эта гитара, я все равно выбрал композицию, акцент в которой на голосе. Я не могу потеряться в этой песне. Хорошо петь — значит, впустить эмоции в это уравнение.

Постоянная тяжесть внутри меня превращается во что-то более плотное, вязкое и теплое, затем тугое и тонкое. Сильное желание. Вот что такое это неприятное чувство. Чертова тоска.

Я вкладываю ее в музыку, стараясь выпустить на свободу, убраться от меня.

По спине стекает пот. Горло горит, когда я пою о данных обещаниях, любви до гроба и простой нужде любить и быть любимым.

Я слишком много думаю, что никогда не заканчивается хорошо. Эмоции душат меня, хватают за горло и крепко сжимают в тиски. Меня сейчас стошнит. Руки дрожат. Следующий аккорд слабый, голос срывается с тональности.

Я заканчиваю песню с искаженным звуком, чувствуя, что Стелла и Сэм смотрят на меня, ожидая объяснений. Унижение покалывает мою спину.

Но потом Стелла хлопает. Я так потрясен этим звуком, что вздергиваю подбородок.

Она лучезарно улыбается мне.

— Потрясающе.

Она действительно так думает. Не знаю, как она пропустила полное дерьмо под конец. Или, может быть, она его проигнорировала. В любом случае, стены давят на меня. Айсберг рушится. Мне нужно уйти. Нужно побыть одному. В одиночестве есть странная безопасность.

И, возможно, именно поэтому, как только заканчиваю свои дела с Сэмом и договариваюсь о доставке Страта, делаю все возможное, чтобы как можно больше отдалиться от Стеллы, ведя себя как самый большой из возможных придурков.

Глава 8

СТЕЛЛА

Кажется, в моих глазах звезды. У меня нет зеркала, так что убедиться в этом не смогу. Но я их чувствую. Знаю, что глазею на Джакса. Не могу сдержаться. Я фанат. Стала им с того момента когда он начал играть.

«Играет» — слабо сказано, чтобы описать то, что он делает. Он касается пальцами гитарных струн, открывает рот и мир меняется. Мой мир. Кто я, все мои проблемы, страхи — все отброшено, остаются только звук, музыка, эмоции. Его эмоции: горьковато-сладкие, красивые и болезненные.

Боже, его голос. Не нарочитый или напряженный. Он не полагается на внешний блеск, чтобы донести сообщение. Мягкий, тягучий мед, нежная ласка пальцев вдоль затылка, порхание бабочек в животе. Джакс Блэквуд поет так, словно рассказывает тайну, которую только ты достойна услышать.

Попросив сыграть «U2», я понятия не имела, что он выберет. Думала, это будет нечто быстрое и жизнерадостное. А вместо этого он исполняет мне песню о любви. Его версия «Ты — все, чего я хочу» прекрасна и наполнена отчаянной тоской. Он поет и разрывает мой мир. Мое сердце широко раскрыто и я вынуждена быстро моргать, чтобы не расплакаться.

Но он меня даже не видит. Глаза прикрыты, густые ресницы скрывают от меня его взгляд, играя с текучей легкостью, он поет о вечности.

С каждой строчкой, каждым аккордом мои пальцы все глубже впиваются в бедра, горло сжимается сильнее.

В это мгновение я его люблю. Всей душой. Болезненно. Понимаю, что это всего лишь иллюзия, свидетельство силы его таланта. И как только он остановится, я освобожусь от этого наваждения. Но осознание не делает это чувство менее острым.

Добираясь до последнего рефрена, его хриплый голос плачет о любви, пальцы летают по струнам, музыка становится более жесткой, быстрой, более настойчивой. Он приближается к финалу. С его лба капает пот, а уголок рта дрожит.

Я делаю движение, чтобы дотянуться до него, но потом останавливаюсь. Он бы это возненавидел.

Аккорды гремят, сбиваясь с ритма, голос срывается. Последняя нота неловко замирает, одновременно повисая в воздухе и как-то резко замолкая.

И вот он. Больше не Джакс, а Джон. Его грудь тяжело вздымается. Рука дрожит, когда он проводит ею по мокрым волосам и дико озирается по сторонам, словно в поисках спасения. Я хлопаю, потому что не знаю, что еще сделать.

С напряженным кивком он принимает похвалу, все еще не встречаясь со мной взглядом, а затем торопливо заканчивает покупки у Сэма. Гитара будет доставлена позже. У меня такое чувство, что сейчас он не хочет ее трогать. Он все еще немного дрожит, когда мы покидаем магазин и выходим на свежий воздух.

Джон останавливается, чтобы достать из кармана свои липовые очки и надеть их. Снова проводит рукой по волосам, приглаживая их, и возвращается к образу горячего гика. Он засовывает руки в карманы брюк и одаривает меня добродушной улыбкой, словно никакого импровизированного концерта и не было.

— Вот это и есть магазин гитар Сэма.

Понятия не имею, почему он хочет скрыть это невероятное проявление таланта. Умей я делать то же, что и он, стала бы музыкальной шлюхой, выступающей на каждом чертовом углу дни и ночи напролет. Но я подыгрываю.

— Мне понравилось. Сэму тоже.

Я забыла спросить Сэма о сэндвичах. Позже вернусь к нему сама.

— Он отличный парень. Годами работал с кучей музыкантов.

Хоть голос его и не выдает, но лицо слегка бледнеет, а плавная походка сбивается.

Какое-то время мы идем в тишине. От этого не по себе, и я не пойму, что не так. Он смущен? Как такое возможно? Он же рок-звезда. Выступать — это в прямом смысле его работа. Обычно я гораздо лучше читаю людей и заставляю их чувствовать себя комфортно. Черт возьми, я вроде как профессионал. А вот сейчас не могу подобрать для поддержания беседы ни единого слова.

Джон толкает меня локтем.

— Вернемся к разговору о Барри.

— Барри? — Я хмурюсь. — Барри Уайт? Барри Манилов?

Он смеется.

— Вот о ком ты в первую очередь думаешь, когда речь заходит о Барри?

— А ты думаешь о ком-то другом, когда речь одновременно заходит о Барри и музыке?

Он пожимает плечами.

— Я бы подумал о Барри Гиббе или Барри Бондсе.

— Я не знаю, кто эти двое.

— Музыкант и бейсболист... и обидно, что ты не знаешь их имен. Но нет, я не говорил ни об одном из знаменитых Барри. Я имел в виду твое свидание. Барри. Придурок, выглядящий как клерк.

— Его зовут Брэдли и он бухгалтер-криминалист.

— Ха. Я был близок.

— Я обязательно вспомню об этом, когда однажды представлю тебя как басиста, играющего в хоре.

Он снова толкает меня.

— Дерзкая Стелла. Подумать только, я прошел ради тебя по грязной воде.

Я украдкой улыбаюсь, но ничего не говорю. Я не настолько простачка.

Он хмыкает с явным раздражением.

— Перестань увиливать от ответа, Кнопка.

— Это был вопрос? Вероятно, я упустила его во всей суматохе, связанной с Барри.

— Да, вопрос.

— В самом деле? Все, что я услышала: «Вернемся к разговору о Барри».

Я чувствую, как он закатывает глаза, хотя смотрю вперед.

— Острячка, — бормочет он до того, как прочистить горло и заговорить со мной с четко выраженным английским акцентом, который может посоперничать с акцентом мистера Скотта. — Мисс Грей, хотел бы задать вопрос. Какова природа ваших отношений с Брэдли, бухгалтером-криминалистом?

Я не могу сдержать смех.

— Ты говоришь как профессор.

Он улыбается, слегка показывая зубы.

— Вообще-то я изображал своего отца. То, чего я стараюсь избегать, когда это в моих силах. — Он кивает подбородком в моем направлении. — Так что? Отвечай на вопрос.

— Даа... Без комментариев.

Джон останавливается, открывая рот в явном возмущении.

— Ты не можешь сказать такое!

— Конечно, могу, — бросаю я через плечо. — Это не твое дело.

Он снова начинает двигаться, в два больших шага догоняя меня.

— Ну же. Что происходит, Стелла? Брэдли сказал, что ты стоила каждого пенни. И он не единственный старикан, с которым я тебя видел.

Настала моя очередь остановиться.

— Что? Когда? Ты следишь за мной?

— Смотри, ты задала три вопроса, — самоуверенно произносит он. — И могу поклясться, что ты хочешь получить ответы на все, так ведь?

— Говори давай. — Я вторгаюсь в его личное пространство.

Джон хватает меня за палец, которым я тычу в его грудь, и ловко сцепляет наши руки, удерживая их близко к животу. Костяшки моих пальцев касаются твердой стенки его пресса, и тепло танцует по внутренней стороне бедер. Покраснев, я вырываюсь, но это не убивает его самодовольную улыбку.

— Два дня назад, Парк Мэдисон Сквер. Ты с каким-то страшно нервным чуваком обедали в «Shake Shack» и я бы сказал, что большую часть беседы вела ты.

Он видел меня с Тоддом? И я не заметила?

Мое тело заливает неприятный румянец.

— Господи. Ты шпионил за мной. Какого черта, Джон?

Он прищуривается.

— Эй, я сидел в двух столах от вас, занимаясь своим делом и попивая коктейль с кофе. Знаешь, ты вроде как шумная.

— А какого черта ты делал там одновременно со мной? И сегодня снова в то же самое время? Подозрительно.

— Ох, успокойся. — Он лениво взмахивает рукой. — Я признаю, что мы как-то странно выбираем время. И поверь, мне тоже не по себе, но я тебя не преследую. У меня есть дела и поинтересней.

— Например, есть в одиночестве? — Я сожалею о своих словах, как только произношу их.

Джон едва реагирует, что еще хуже. Он закрывается, выглядя опустошенным.

— Ага, обедать в одиночестве, — отвечает он хрипло, но без тепла.

Смысл его слов совершенно ясен: есть в одиночестве гораздо важнее, чем заниматься чем-нибудь со мной.

Внутренне я вздрагиваю, но понимаю, что тоже вела себя дерьмово по отношению к нему.

— Прости. Я не имела в виду...

— Ага, имела.

Его тон легче, губы искривляются, словно он сдерживает улыбку. И я понимаю: Джон не из той категории людей, кто лелеет обиду. Множество людей утверждают, что отпустили, но на самом деле это доступно лишь немногим. Черт, да я сама едва ли так делаю.

— Ну, я не хотела тебя обидеть, — поясняю я. — Я тоже обедаю в одиночестве.

— Когда? — спрашивает он, с подозрением глядя на меня зелеными глазами. — Потому что здесь, кажется, присутствует некая закономерность.

— Двое мужчин — это не закономерность.

Джон смотрит на меня так, будто я несу чепуху. И оказывается прав.

— Может, мне нравятся мужчины постарше. И что с того?

Он фыркает.

— Мужчины постарше, у которых есть деньги, чтобы платить.

Чертов идиот. Мои бедра дрожат от потребности сбежать. Я держусь.

— На что ты намекаешь?

Он оглядывается вокруг, а затем наклоняется. Его голос тепло рокочет у моего уха.

— Ты эскортница?

С таким же успехом он мог бы дать мне пощечину. Со вздохом я отпрыгиваю назад, чувствуя себя странно незащищенной. Так вот почему он заговорил со мной? Какое-то болезненное любопытство по поводу моей профессии? Звезды в моих глазах? Исчезли. Остались ли у меня хоть какие-то добрые мысли по поводу нового соседа? Пылают в пламени адского огня.

Джон хмурится, скользя взглядом по моему лицу. Но он не выглядит раскаивающимся, просто нетерпеливым.

— Ты на самом деле только что спросил, шлюха ли я? — Мой голос эхом разносится по улице, и выгуливающий собаку мужчина поворачивает голову в нашу сторону.

Джон игнорирует все, кроме меня.

— Не шлюха. Эскорт. Они спят не со всеми клиентами. Только с теми, кого сами выберут.

Ярость вибрирует в моих костях.

— Я... Ты... Я...

— Ты и я... — Он машет рукой. — Выкладывай, Стеллс.

— Пошел ты! — горячо выкрикиваю я. — Трахни себя соломинкой для коктейля!

Джон таращит глаза, его щеки становятся красными.

— Тебе не обязательно грубить.

— Это я грублю? — Я практически задыхаюсь от шока. — Я грублю? Ты обвиняешь меня в том, что я проститутка.

И знаете, что хуже всего? Мне стыдно. И для этого нет причин. Абсолютно. Я не эскортница, а даже и будь ей, это мое личное дело. Тем не менее, вот что со мной сделали его слова.

— Ты не стала бы первой. Это самая старая в мире профессия, — он говорит таким тоном, словно я этого не знаю.

Я выпрямляю спину.

— Знаешь что? Мы закончили.

А потом разворачиваюсь и ухожу.

Естественно, этот придурок идет следом.

— Ой, да брось. Что я еще должен был подумать? — Он резко машет рукой. — Ты зависаешь с придурочными престарелыми чуваками, которые заявляют, что ты стоишь каждого пенни, и они хотят еще.

Я ускоряюсь.

— Я могла бы учить их вязать!

— Я не видел там вязальных спиц.

— Не искушай меня. Иначе я засуну их тебе очень глубоко.

— Подло. Но все равно это не объясняет наличие чуваков.

— Я могла бы учить их йоге или танцам. Чему угодно. — Я пристально смотрю на Джона, шагая вперед. — Что угодно, кроме трахаться с ними за деньги!

Его румянец становится ярче.

— Может быть. Ладно. Понял. Трахаться за деньги неприемлемо.

Фыркая, я отталкиваю его. Или пытаюсь, олух слишком силен, чтобы сдвинуть его с места.

— Перестань преследовать меня, — шиплю я, направляясь к метро.

— Мы живем в одном доме.

Я останавливаюсь, Джон тоже. Достаточно высокий, чтобы заслонить облачное небо, он смотрит на меня с недоумением.

— Слушай, придурок. — Для пущей убедительности я бью его кулаком в живот. Черт подери, это как ударить в теплую стену. — Когда я говорю, что мы закончили, я имею в виду, что мы закончили. — Я ударяю его после каждого слова. — Не разговаривай со мной. Не смотри на меня. Просто забудь, что знаком со мной.

Выражение его лица можно описать только как надутый мужчина с выпяченной полной нижней губой. У меня появляется желание укусить ее. К сожалению, не могу решить, хочу я сделать это с сексуальным подтекстом или со злостью, так что можно будет почувствовать мой гнев. Может быть, и то, и другое.

Когда он заговаривает, голос звучит задумчиво и мрачно.

— Я думаю, нам стоит вернуться к этому, когда ты перестанешь хотеть оторвать мне член или втыкать вязальные спицы в странные места.

— Тогда ты будешь ждать долго. — После этого я поднимаю руку и останавливаю проезжающее по улице такси. Бросаясь к нему, запрыгиваю внутрь. Джон с пустым выражением лица наблюдает, как я тянусь к двери, чтобы закрыть ее. Я смотрю на него свирепым взглядом. — О, и песня «Open Shelter» по меньшей мере, слащавая и незрелая.

Возмущенного взгляда, брошенного им, пока я разношу одну из культовых песен «Килл-Джон», практически хватает, чтобы вынудить меня улыбнуться. Я захлопываю дверь такси как раз в тот момент, когда Джон выкрикивает:

— Удар ниже пояса, Мятная Воришка!

ДЖОН

Учитывая отсутствие в меню секса, единственной физической нагрузкой остаются упражнения. Много упражнений. Не могу сказать, что наслаждаюсь ими так же. Иначе было бы слишком печально. Но тренировка дарит концентрацию и чистый тип боли. Это удовольствие схоже с тем, которое испытываешь, трахаясь или выходя на сцену. К сожалению, оно лишь их бледная тень. Но я все равно гонюсь за ней.

Сегодня я бегаю со Скотти. Год назад он приобщил меня к бегу, показав удовольствие от этого конкретного вид пыток. Никаких сожалений, удовольствие того стоит.

Легкие приятно горят, тело разогрето и расслабленно, когда мы трусим по дорожке парка Гудзон-Ривер. В первый раз Скотти все время подгонял мою задницу. Я волочился как смерть на ножках, а он едва ли успевал вспотеть. Теперь все изменилось. Скотти отстает, его щеки пылают, а обычное раздражение на лице усиливается.

С того момента, как он стал отцом — и я все еще в шоке от того, что Мистер Айсберг перевоплотился в Мистера Мамашу — у Скотти нет времени ни на что, кроме заботы о ребенке. И здесь он действует с той же решительной энергией, с которой выполняет работу для группы. Его лицо сияет радостью, когда он рассказывает о своем наследнике. Я никогда такого не видел, и это заставляет меня немного завидовать Скотти, но не сильно, потому что у парня такие круги под глазами, которые могут соперничать с кольцами Сатурна.

— Давай, папаша, — шучу я, замедляясь. — Хочешь отрастить пузико?

— Пошел ты, — бормочет он.

Я ухмыляюсь. Расплата прекрасна.

— Не могу. Поэтому мы бегаем.

— Поэтому бегаешь ты, — рявкает он между вдохами. — Я бегаю, потому что гребаный мазохист.

— Я думал ты садист.

Он стреляет глазами, а я смеюсь, чувствуя легкость.

Скотти бормочет проклятие перед тем, как провести рукой по лбу.

— Мне любопытно...

— А когда бывает иначе?

— Ты говоришь, что бегаешь, потому что не можешь заняться сексом, — продолжает он. — Но с начала приема антибиотиков прошло две недели. Они наверняка уже подействовали.

Мои ступни отбивают четкий ритм.

— Подействовали. На самом деле сегодня встречался с доктором Стерн, и она подтвердила, что я чист.

— Тогда почему...

— Когда я говорил о том, что покончил со случайным сексом, то был серьезен. Я не могу рисковать. Положа руку на сердце, больше я не хочу этого делать. Мысль о том, чтобы потрахаться и быть запятнанным женщиной, которую я не знаю... — Я пожимаю плечами. — Не-а. Не хочу. Это означает, что Джакс-младший в обозримом будущем будет на хлебе и воде.

Скотти хмыкает.

— Ждать не так уж и плохо. По правде, когда находишь человека, которого на самом деле хочешь, это так чертовски невероятно, что стоит всех испытаний.

— О боже, ты же не читаешь мне лекцию на тему «Любовь окрыляет»?

Он бросает на меня взгляд.

— Тот, кто насмехается над любовью, не испытал истинного удовольствия и болтает без умолку.

Я кривлюсь, но не раздражаюсь. Несмотря на то, что большую часть времени он ведет себя со мной как отец, мы примерно одного возраста. И он один из моих лучших друзей. Из всех приятелей именно благодаря присущей Скотти фирменной холодности с чертами мудака, мне легче всего расслабиться именно рядом с ним. Я могу высказывать свое мнение, и он не позволит, чтобы дерьмо сходило мне с рук.

В мире, где я практически всегда оказываюсь безнаказанным, его стойкость — это дар. Не то чтобы я озвучивал это. Скотти бы не понравилось.

Мы бежим в тишине, он громко пыхтит, но дыхание постепенно выравнивается. Я знаю, что Скотти с удовольствием помолчит. Обычно я тоже. Но уже несколько дней я не в себе. Неприятное чувство, похожее на вину, разрастается внутри, и я, кажется, не могу избавиться от него.

Правда? Мне нужно покаяться. Киллиан, Рай или Уип спускают на тормозах мое дерьмовое поведение. В основном потому, что не хотят меня «расстраивать». Я чертовски это ненавижу. Хоть и знаю, что мне было бы проще пообщаться с кем-то из парней, но стремясь к идеалу, я обращаюсь к тому, кто ни черта не подсластит пилюлю.

— Я спросил Стеллу, работает ли она в эскорте.

Скотти спотыкается.

— Что ты сделал? — Его крик разносится над тропинкой, и несколько голубей взлетают.

— Тише, — бормочу я и бегу рядом.

Но не тут-то было. Я поворачиваю голову и обнаруживаю, что он стоит на дорожке, положив руки на бедра, с лицом как туча. Будь я Скуби, произнес бы в этот момент: «Ра-о».

На нетвердых ногах я трусцой возвращаюсь к нему.

Когда Скотти снова заговаривает, в его голосе слышатся резкие нотки.

— Мне кажется или ты только что сказал, что обвинил Стеллу Грей в том, что она проститутка?

Я чешу мокрый затылок.

— Оглядываясь назад, это звучит гораздо хуже.

Брови Скотти поднимаются.

— Оглядываясь назад? Мужик, даже если бы попытался, ты не смог бы заставить звучать это лучше. Женщины плохо относятся к тому, что их называют шлюхами.

— Эй, я имел в виду эскортниц, которые выводят в свет старых чуваков, хорошо проводят с ними время и, возможно, соглашаются заняться сексом... Ладно, блядь, это тоже говено звучит.

Боже, я ненавижу чувство вины. Я испытываю его слишком часто. Это дерьмо накапливается внутри и разбивает небольшие лагери в голове. Оно оккупирует мысли в самое неподходящее время, потом прячется, никогда далеко не уходя, затаивается и выжидает момента, чтобы снова напасть.

Чувство вины в отношении Стеллы откровенно хреново. Она мне нравится. И теперь считает меня мерзавцем.

— Блядь.

Скотти грозит мне пальцем.

— Вот почему я предупреждал мисс Грей держаться от тебя подальше. Ты отпускаешь идиотские комментарии в адрес милых девушек и оставляешь меня разгребать это.

— Я не отпускал идиотских комментариев.

— Помнишь, сколько дерьма ты выплеснул на Либби, когда Киллиан привел ее?

Слегка вздрагиваю потому что, ладно, я вел себя не самым гостеприимным образом. Но потом выпрямляюсь.

— А что насчет Софи? Если бы не я, то в твоей жизни ее вообще бы не было. Потому что в той ситуации задницей был ты.

Как всегда при упоминании жены пугающее выражение лица Скотти становится немного менее устрашающим и слишком оживленным.

— Я зачту тебе это, — бормочет он, а потом снова становится пугающим. — Речь о работе Стеллы?

Я подхожу ближе.

— Ты знаешь о ее работе?

— Ты намекаешь, что я, досконально не проверив кандидата, дал ему доступ в дом Киллиана и Либби?

Он произносит, будто это преступление века. Я отмахиваюсь.

— Это означает, что ты в курсе.

Скотти прищуривается.

— А ты — нет.

Черт. Блядь. Черт.

— Скотти...

Его слабая улыбка превращается в дьявольскую.

— Прости, мужик. Не мое дело.

— Ты суешь свой большой нос в дела всех. Колись, чувак.

— Нет. Если мисс Грей не хочет, чтобы ты знал, я не собираюсь рассказывать.

— Габриэль Скотт...

Он фыркает.

— Со мной не работает фишка с именем, Джон.

Клянусь, я задушу его. А потом убью. Я могу добраться до него. В то время, пока он не спал бесконечное количество ночей с капризным ребенком, я тренировался.

— Отлично, ну и будь придурком.

— Похоже, в этом конкретном сценарии придурок ты.

И после этого он начинает бежать.

Я легко поспеваю за ним.

— Я не собирался им быть. У меня были очень уважительные причины узнать.

— Какие?

Дерьмо. Я не хочу ему рассказывать. Я не хочу даже признавать это.

— Она... С незнакомыми мужчинами встречаться опасно. Ее могут обидеть.

Он фыркает даже громче прежнего.

— Попытайся еще.

— Я любопытный ублюдок? — Звучит как вопрос и меня передергивает.

Скотти бросает на меня косой взгляд.

— Да, но не думаю, что причина в этом.

— Отлично. Я задница, ладно?

Он не опровергает.

— Исправь это, Джакс. — Он хмуро смотрит на тропу перед нами. — Я предельно серьезен. Стелла Грей — милая девушка.

Я фыркаю. Громко.

— Заслуживающая уважения.

— Ага, ладно, я не могу прямо сейчас быть рядом с ней. Она решит оторвать мне член и отдать его Стивенсу в качестве игрушки.

Губы Скотти изгибаются.

— Я бы заплатил деньги, чтобы посмотреть на это.

А еще друг называется.

Глава 9

СТЕЛЛА

Иногда мне становится интересно, существуют ли люди, которые на самом деле наслаждаются вечеринками. Знаю, что должны быть, в противном случае никто не ходил бы на них. Но в какой-то момент на любой из тех, которые я посетила, кажется, повисает чувство скорби. Словно каждый отчаянно пытается убедить других, что ему весело, на самом деле отсчитывая минуты, когда сможет уйти.

Может, причина в вечеринках, на которых я бываю в Нью-Йорке. Чаще всего они по работе и похожи на упражнения в вуайеризме. Клянусь, люди больше заинтересованы в подглядывании, чем в общении. Поэтому предпочитаю встречи за обедом, где можно есть вкусную еду и разговаривать.

К сожалению, я застряла в пентхаусе на сороковом этаже и окружена людьми, которые выглядят так, будто свет включен, но дома никого нет. И меня посещает чувство, что все мы актеры на сцене.

— Неудивительно, что ты просил сопровождать тебя, — тихонько говорю Ричарду, когда мы останавливаемся у бара, расположенного перед окном с видом на город. — Думаю, ты сошел бы с ума, если бы пришлось самому кружить в этой толпе.

Он хмыкает и притягивает меня ближе.

— Ты хорошо меня знаешь, маленькая роза.

Француз выглядит как более взрослая и седая версия Идриса Эльбы и является одним из самых горячих шеф-поваров на Манхэттене. В его силах заполучить в сопровождение любую женщину, но вскоре после знакомства с ним я поняла, что вне кухни он невероятно застенчив и ненавидит свидания. Но это не значит, что он, как и основная масса людей, одинок. В этот момент вступаю я, предлагая сопровождение без связей, которые он считает удушливыми.

Иногда Ричард приглашает меня к себе посмотреть фильм. Простое действие, которое удается осуществить нечасто, но он в нем нуждается. Иногда я сопровождаю его на мероприятия для поддержания имиджа, где он на самом деле не хочет общаться с большинством присутствующих. На данный момент я считаю его настоящим другом, но независимо от этого Ричард настаивает на оплате моего времени.

Даже несмотря на его слова о том, что отнимать мое время будет неправильно, это немного раздражает. По работе я общаюсь с большим количеством «друзей». Но ни с одним настоящим.

Почти каждый чертов день я встречаюсь с людьми, заставляю их чувствовать себя немного более любимыми, дарю им капельку счастья и все равно на удивление чувствую себя самым одиноким человеком в Нью-Йорке.

Отбрасывая эти мысли, ослепительно улыбаюсь Ричарду и принимаю предложенный бокал шампанского. А затем спрашиваю:

— Чья это вечеринка?

Он отпивает шампанское, почему-то кривится, глядя на бокал, а потом смотрит на меня.

— Музыкального продюсера по имени Пит. — Из-за его французского акцента имя звучит как «Бит». Мой спутник лениво пожимает плечами. — Я не знаю фамилии.

Я внимательнее осматриваю комнату. Чем больше изучаю гостей, тем яснее становится: большинство этих людей знамениты. Модели, актеры, музыканты. Я уверена, что тот парень в углу — рэпер. А женщина с платиновыми волосами точно поп-звезда.

Слава. Здесь есть на что посмотреть. Она не всегда прекрасна, но нас влечет к ней как мотыльков на пламя.

Я не хочу быть под впечатлением. Подлизываться к знаменитостям ощущается как унижение, как заявление, что я ниже их. Вот только я впечатлена. Восхищена талантом и упорством. Но мысль о пребывании на вечеринке, заполненной знаменитыми людьми, заставляет мое платье-футляр цвета индиго из комиссионного магазина казаться мне слегка потрепанным. Это раздражает.

Без моего согласия мысли дрейфуют к Джону. На самом деле стоит называть его Джакс. Он единственный по-настоящему известный человек, с которым у меня было долгое общение. И да, рядом с ним я часто раздражена. Но по-другому. Он словно заусенец на коже, вынуждающий чувствовать слишком много. И я думаю о нем слишком часто: когда просыпаюсь, в странные моменты в течение дня, когда иду спать, прямо сейчас.

Из-за его славы? Возможно. Только вот обычно я забываю о том, что он — знаменитый Джакс Блэквуд. Он просто... Джон. Раздражающий, забавный, слишком горячий, но Джон.

Джон, спросивший, не шлюха ли я. Гребаный чертов ублюдок. Больше не хочу думать о нем.

Беру пирог у проходящей мимо официантки. Ричард осматривает его, снова хмурясь.

— Почему ты так внимательно смотришь на всю еду и напитки? — спрашиваю его перед тем, как положить выпечку в рот.

Взрыв вкусов атакует язык. Терпкий, сладкий, перечный, сливочный, маслянистый. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не застонать.

В его глазах появляется блеск.

— Хорошо?

— О, да, — отвечаю.

— А теперь шампанское, — предлагает он.

Принимаю предложение, и вкус усиливается, шампанское пенится, бурлит и освежает.

— Мой персонал оказывает Питу услугу, — произносит Ричард почти самодовольно. — Клубничный тарт с розовым перцем и заварным кремом. Идеально с шампанским.

— И ты знал, что сейчас будут раздавать эти пироги, да? — Я бесстыже подзываю еще одну официантку. Никогда не стану стройной моделью и даже не буду пытаться. — Чертовски вкусно.

От моего энтузиазма Ричард ухмыляется.

— Конечно. Это же моя еда.

— Когда ты преподашь мне кулинарный урок? — спрашиваю с полным ртом клубничного блаженства.

Как всегда джентльмен, Ричард подает мне руку, когда мы прохаживаемся.

— А теперь, моя дорогая Стелла, должен тебя предупредить, я — чрезвычайно сложный наставник. — Он лукаво подмигивает. — Ты точно уверена, что готова к моим урокам?

Я легко смеюсь.

— Ты серьезно думаешь, что я откажусь от уроков великого Ричарда Дюбуа?

В обмен на то, что я подстраиваюсь под его безумные часы работы — не то чтобы я жаловалась, потому что получаю достойную оплату — он предложил научить меня готовить. И я действительно хочу это постичь. Я умею готовить основные блюда, но настоящая кулинария находится за гранью имеющихся навыков.

Его глаза загораются.

— Ты бы сглупила, если бы отказалась.

— Не волнуйся, я ожидаю, что ты уступишь за пару недель или «столкнешься с моим гневом».

Ричард смеется, но что бы он ни сказал, для меня не имеет значения, потому что я замечаю мужчину, который появляется всюду, куда бы я ни пошла.

Джакс Блэквуд стоит в центре большой группы людей, где все смеются и ловят каждое его слово. Сейчас он от макушки и до пят выглядит как рокер. Одет вроде просто: черная рубашка на пуговицах и черные джинсы, но вещи идеально подходят его твердому телу и явно очень дорогие. Широкий черный кожаный браслет обернут вокруг запястья, а пальцы украшают крупные серебряные кольца.

Они сверкают на свету, когда Джакс проводит рукой по волосам, заставляя те торчать под странными углами. Я знакома с этим жестом. И почти улыбаюсь, заметив его.

Почти. Потому что его хватает за руку потрясающая рыжая девушка. Ее темно-медовые волосы резко контрастируют с бледной кожей и собраны в аккуратный хвост, подчеркивающий симметричные черты лица. Высокая и стройная, она обута в туфли от Джимми Чу на невероятно высоких каблуках. Эти туфли с радужными блестками и пушистыми маленькими перьями на пальцах ног должны выглядеть нелепо, но вместо этого делают ее похожей на сказочную принцессу Парк-Авеню.

Нежеланная ревность опаливает мои внутренности, как горячая смола.

Что еще хуже: несмотря на присутствие красивой женщины, которая вполне могла бы быть моделью, взгляд Джакса все равно блуждает. Несколько одинаково ошеломительных красоток кружат поблизости, а он даже не утруждает себя тем, чтобы скрыть, как оценивает их прелести. Он собирает поклонниц, посылая озорную улыбку, обещающую хорошее времяпрепровождение, даже если впоследствии вы об этом пожалеете.

Улыбка, которую он так легко дарит этим людям, подавляет меня. Несмотря на всю самоуверенность, в его глазах нет блеска, он словно играет роль. Со мной он тоже так поступал, и я была настолько ослеплена, что не замечала этого до сегодняшнего дня? Ему вообще есть до чего-нибудь дело?

Рыжая в сказочных туфлях смеется с Джоном, а потом хватает его руку, и я получаю ответ. Он заботится о ней. Это видно по тому, как смягчается выражение его лица, а тело льнет к ней. Им комфортно друг с другом не так, как просто зависающим вместе людям. Они — пара.

Осознание оседает куском льда в моей груди. Постоянно сталкиваясь с Джоном, я не думала, что у него кто-то есть. Он флиртовал, выглядя заинтересованным во мне так же, как и я в нем, неохотно, но полностью. Что делает меня дурой. Он просто веселился, нажимая на мои кнопки.

Я хочу отвернуться. Собираюсь отвернуться. Но, будто почувствовав мой взгляд, Джон поворачивает голову. Эти знаменитые зеленые глаза, от которых у фанаток подкашиваются колени, смотрят на меня. И я так же восприимчива, как и раньше. Чувствую это кончиками пальцев, между ног, везде.

Не знаю, чего я ожидала. Хмурого взгляда. Ухмылки.

Он широко улыбается, и сердце трепещет, дыхание замирает. Господи, ему следует запретить так делать. Это превращает мозги в кашу и заставляет меня хотеть невозможного. Он больше не должен мне нравиться. Я дала клятву, черт возьми. Но когда Джон смотрит на меня так, словно я лучшее, что он видел за день, трудно не улыбнуться в ответ.

Предвкушение пузырится в венах, словно шампанское, которое пила, и мне тяжело устоять на месте.

— Ты знакома с Джаксом Блэквудом? — спрашивает Ричард у меня на ухо.

Я подпрыгиваю, забыв, что он рядом. И с невероятным трудом отрываю глаза от Джона.

Взгляд Ричарда наполнен нежным теплом.

— Или он просто только осознал, что ты — самая красивая женщина, которую ему довелось встретить?

— Старый льстец, — говорю, смеясь.

— Я француз, — отвечает он, пожимая плечами.

— А это значит, что ты сильно преувеличиваешь достоинства женщины, чтобы успокоить ее?

Дразнюсь только наполовину. Я хорошо осознаю свои лучшие черты, и в достаточной мере довольна телом. Но также понимаю, что я ни в коем случае не самая красивая женщина в комнате.

Он притворно-возмущенно фыркает.

— Может, и плачу за удовольствие быть в твоей компании, но это не означает, что я слеп. На самом деле, это делает меня кем-то вроде знатока твоих прелестей. Ты просто красотка, моя дорогая.

Настала моя очередь фыркать. Я не заинтересована в Ричарде в романтическом смысле и знаю его достаточно, чтобы понимать, как он добр. Опять же, он только что напомнил, что мы никогда не будем ничем больше, чем деловым соглашением.

Не обращая внимания, он смеется над моей кислой физиономией.

— А теперь скажи, откуда ты знаешь Джакса?

— Я ее сосед, — произносит Джон позади меня.

Сердце уходит в пятки. Черт. Что он слышал? Судя по взгляду, слишком много. Он так по-разному может трактовать слова Ричарда. Мой позвоночник напрягается. К черту. Я ничего не стану объяснять.

Он удерживает мой взгляд.

— Привет, Стелла.

То, как Джон нежно произносит мое имя, застает врасплох. Мой ответ, напротив, неестественный и нелепый.

— Джакс.

Он хмурится из-за использования сценического имени, но потом его брови разглаживаются.

— Не ожидал увидеть тебя здесь, — смеется он. — Хотя, наверное, должен был.

Похоже на правду. Мы продолжаем сталкиваться, словно живем в маленьком городке, а не в одном из самых больших городов мира.

Я слегка улыбаюсь, неспособная произнести ни слова. Он секунду пялится на меня, потом возвращает внимание к Ричарду, даря натянутую улыбку.

— Привет, мужик. Как дела в новом ресторане?

Они знакомы? Конечно да.

Ричард пожимает руку Джона.

— Я доволен. Ты еще не приходил на ужин.

— Ошибка, которую я должен исправить. Скучаю по твоей еде.

Ричард кивает.

— Может, приведешь с собой Стеллу.

Сложно побороть соблазн наступить Ричарду на ногу.

Джон смотрит на меня. Что бы он ни видел — возможно, мое «о, черт, нет, даже не думай об этом» выражение лица — но это заставляет его улыбнуться с напускным энтузиазмом и обнять меня за плечи.

— Вряд ли найдется человек, кого бы больше хотел взять с собой.

Я ворчу и сбрасываю его теплую руку. Чертова конечность ощущается, словно шелк и сталь у меня на затылке. Как только она пропадает, я скучаю по его прикосновению, что на самом деле меня бесит.

— Как вы познакомились? — спрашиваю Ричарда, потому что не хочу концентрироваться на самоуверенном рокере рядом с собой.

— Я собирался задать вам тот же вопрос, — прерывает Джон.

Его рука задевает мою, и волоски на коже приподнимаются. Я хочу прижаться ближе, облегчить это странное подсознательное притяжение, которое он породил своим прикосновением. Но остаюсь невозмутимой, притворяясь равнодушной.

Губы Ричарда изгибаются, когда он замечает это, но когда заговаривает, его голос как всегда легкий и приятный.

— Я большой фанат «Килл-Джон».

— А я — большой фанат всего, что Ричард кладет на мою тарелку. — И счастливым тоном добавляет: — А еще недавно он провел кулинарный урок для нас с Раем. И, откровенно говоря, я был лучшим студентом.

— Еще и скромный, — бормочу я.

Естественно, Джон возжелал уроков Ричарда. Внезапно я начинаю чувствовать себя немного менее уникальной.

Ричард усмехается.

— Нет, это правда. Рай был абсолютно безнадежен.

Лицо Джона начинает светиться от смеха.

— Он испугался сырой курицы. У него по этому поводу случился припадок, и он пытался разделать ее, практически не касаясь.

Оба мужчины начинают смеяться.

— Ричард Дюбуа, — зовет хриплый женский голос, прерывая хохот. — Я так и думала, что это ты.

Рыжая спутница Джона нашла нас. Она практически бросается в руки Ричарда и обнимает его. Тот расцеловывает ее щеки.

— Бренна, дорогая. Ты словно видение.

Я с тоской смотрю на входную дверь.

— Старый льстец, — говорит она, хлопая его по плечу.

Удивленная, что она использует мои слова, я могу только пялиться. У нее та же врожденная уверенность, что и у Джакса, и чувство стиля, которому я завидую. Она ловит мой взгляд и дружелюбно улыбается.

— Простите. Я перебила. — Она прищуривает кошачьи глаза. — Мы встречались раньше? Вы выглядите знакомо.

Рука Джона снова касается моей.

— Брен, это Стелла Грей.

Как будто она может меня знать.

Странно, но она смотрит на меня так, словно знает.

— Серьезно? Как тесен мир.

Я смотрю на Джона, совершенно сбитая с толку, но Бренна протягивает руку.

— Я — Бренна Джеймс. Работаю со Скотти и мальчиками.

Джон фыркает на слове «мальчики».

Я это игнорирую и пожимаю руку Бренны.

— Рада познакомиться.

Это почти правда. Мелочная я все еще помню, как она висела на Джоне. Они пара? Если так, мне ее жаль, потому что Джон флиртует напропалую.

— Скотти поручил мне отправить тебе пакет с информацией, — проясняет она.

— Это ты ответственна за подарочную корзину? — спрашиваю, оттаивая.

Она улыбается.

— Девушка должна чувствовать себя желанной, не так ли?

Ладно, я не могу ее ненавидеть. Она невероятная, а я — горькая пилюля, потому что приревновала парня, в то время как поклялась себе, что он мне даже нравиться не будет. Улыбаюсь ей.

— Спасибо большое. Это был самый приятный подарок из всех, которые я когда-либо получала.

И это правда. Неожиданные подарки всегда самые лучшие.

Джон хмурится, и сложно сказать, он думает, что я капризничаю или просто раздражен тем, что я болтаю с Бренной. В любом случае, отвечаю на его взгляд. Не я придурок в этих отношениях... или что там между нами происходит.

Ничего не происходит. Ничего.

Он снова ловит мой взгляд, и выражение его лица становится каким-то странно удовлетворенным. Я его совсем не понимаю. Замешательство превращается в тревогу, когда он хватает меня за руку и крепко сжимает ее.

— Простите, мы на секунду, — говорит он Ричарду и Бренне, уже оттаскивая меня в сторону.

— Какого черта? — шиплю, ковыляя за ним.

Я не вырываюсь, потому что, хотя мозг и рот протестуют, тело явно не получило сигнал. О нет, мерзкий предатель гудит от пьянящего предвкушения. Чувства сужаются до грубого прикосновения его руки, ощущая, какая она теплая, сильная и такая большая, что поглощает мою собственную. Я улавливаю слабый запах одеколона или, может быть, геля для душа. Не могу сказать, понимаю только, что он пахнет дымом и чем-то вкусным, и я хочу зарыться носом в изгиб его шеи, чтобы вдохнуть больше этого запаха.

Сумасшествие.

Он ведет меня к заднему коридору с приглушенным светом, и я напрягаюсь.

— Куда, черт возьми, мы идем?

Он бросает взгляд через плечо, изгибая губы в слабой улыбке.

— Туда, где нас не подслушают.

В конце концов, он заводит нас в угол, зажимая меня между собой и столом с предметом искусства, который, вероятно, стоит больше, чем моя годовая зарплата, а выглядит как стеклянная голова.

— Не думаю, что нам позволено находиться здесь, — произношу, глядя туда, откуда мы пришли.

Он смеется.

— Боже, ты восхитительна. — Когда я смотрю на него, он в ответ улыбается. — Малышка, я мог бы использовать спальню Пита всю ночь, а он бы и глазом не моргнул. Он мой продюсер.

— Ты заставляешь его выглядеть сутенером, — бормочу я, а потом напрягаюсь.

Дерьмо. Я не хочу рисковать, вовлекая его в разговор о сутенерах и проститутках.

Странно, но Джон ни слова не говорит, лишь пожимает плечами.

— Это грубо по отношению к Бренне, — продолжаю я, когда он молчит.

— Бренне? — Между его бровей образуется морщина.

— Да, Бренне. Ты только что бросил ее, сбежав со мной.

Морщинка становится глубже.

— Бренна может сама о себе позаботиться.

Невероятно.

— Она — твоя пара. Ты не можешь убежать со свидания с другой женщиной!

Он молча смотрит на меня какое-то время. А потом на лице растягивается улыбка.

— Бренна уж точно не моя пара. Она мне как сестра. Раздражающая, командующая младшая сестра.

— Ох. — Дерьмо.

— Ага, «ох». — Его ухмылка становится прямо-таки самодовольной. — Но давай вернемся к причине, по которой ты посчитала ее моей парой.

Я пожимаю плечами так, будто совсем не смущена.

— Вы выглядели... близкими друг другу.

— Что ж, так и есть... мы близки. — Он даже не пытается скрыть того, что забавляется. — Она — кузина Киллиана. Знает все о моем дерьме и, не моргнув, вывернет мне его на голову. Она очень злая. — Он наклоняет голову, ловя мой взгляд, когда я пытаюсь отвернуться. — Так вот почему у тебя было такое лицо, словно ты съела гнилой лимон.

— Гнилой лимон?

— Ага, весь зеленый и сморщенный.

— Разве это не лайм?

— Нет. У лайма нет кислого вкуса ревности. — Он триумфально играет бровями.

— Я не ревную.

Джон пожимает плечами, все ещё слишком довольный собой.

— Это нормально, если ревнуешь. Я обнаружил, что меня тоже неожиданно поразило это чувство, когда увидел тебя с Ричардом.

Погодите. Что?

Я издаю непонятный звук.

Он смотрит на наши руки, все ещё почему-то соединенные, и медленно выводит круг большим пальцем по моей ладони. Кончик пальца у него огрубевший и твёрдый из-за мозоли, немного царапает кожу. Мои бёдра сжимаются.

Он повторяет исследование, всецело сосредоточив внимание на моей руке.

— Ты такая нежная.

— Разве у большинства женщин не нежные руки? — с сарказмом замечаю, пытаясь игнорировать трепет в груди, пока он продолжает поглаживать ладонь, тыльную сторону пальцев.

— На самом деле я не держусь за руки. — Он поднимает голову и меня поражает взгляд его зелёных глаз. — Я думал о тебе, Стеллс.

Внутри я парю. Глупые внутренности. Я не говорю ни слова, но смотрю на него отяжелевшим взглядом.

Его полные губы изгибаются.

— Мне жаль, что вел себя как мудак. Я не хотел тебя обидеть. У меня плохая привычка говорить, не подумав.

Джон все еще держит мою руку, словно та ему принадлежит. Я не могу допустить, чтобы он так думал. Но он теплый и эти легкие прикосновения посылают волны удовольствия в разные части моего тела. До этого момента я понятия не имела, насколько чувствительны мои руки. Как может быть, что нежное поглаживание указательного пальца ощущается как ласка внутренней стороны бедра? Прикосновение его большого пальца к моей ладони заставляет грудь наливаться.

Я со вздохом поднимаю руку и высвобождаю ее. Он отпускает, но смотрит на меня, практически ожидая возражений.

— Спасибо, — произношу немного скованно, потому что скучаю по его теплу. — Могу понять. Я постоянно говорю глупости. — Когда он улыбается, мое лицо заливает жар. — Ты понимаешь, о чем я.

— Да, понимаю. — Улыбка угасает. — Дело в том, Кнопка, что я знаю, что снова облажаюсь. Я к этому склонен.

— Что ж, знание — это наполовину выигранная битва.

Он мягко смеется, звук выходит практически смущенный. А потом затихает и касается зубами уголка своей нижней губы. Напряжение сковывает его худое тело, и когда Джон говорит, речь напряженная и быстрая, словно он с трудом высвобождает слова.

— Не могу выбросить тебя из головы. Я пытался. Но ничего не выходит.

Мое сердцебиение ускоряется.

— Не можешь?

Джон прислоняется плечом к стене.

— Не могу побороть любопытство. Я пытался. А потом увидел с Ричардом, который явно хочет трахнуть тебя...

Я шокировано смеюсь.

— Ох, пожалуйста. Он не хочет.

Темные брови Джона приподнимаются.

— Ты ведь шутишь?

— Ричард — друг. — Который не может перестать говорить об оплате, но все же. — И это все.

— Стеллс, ты, должно быть, слепая или не хочешь видеть. Он смотрит на тебя так, будто мысленно уже продегустировал свои соусы с твоей груди.

Соски внезапно затвердели, но не от того, что я представила, как Ричард делает это. Нет, мои мысли застряли на конкретном рокере, который смотрел на мою грудь так, словно хотел сделать со мной то же самое.

Когда наши взгляды встречаются, его щеки заливает румянец, а челюсть напрягается.

— Ты должна знать. Ты слишком проницательная, чтобы упустить что-то такое.

Я едва сдерживаюсь от насмешки.

— Если он так увлечен, тогда почему практически заставил тебя позвать меня в ресторан?

— Чтобы проверить, хочу ли я тоже тебя трахнуть.

У меня в горле застревает сдавленный звук. Я тяжело сглатываю и бросаю быстрый взгляд на вечеринку. Остановит ли он, если я туда побегу? Вероятно.

Тишина затягивается, и Джон пытается скрыть улыбку.

— Ты не собираешься задать очевидный вопрос?

По моей коже распространяется жар.

— Нет.

Чувствую себя как глупая курица, коей и являюсь. Не могу ничего поделать. Мне нравится считать себя крутышкой, но реальность заставляет думать: «Тревога! Тревога! Горячая рок-звезда подожжет твои трусики и ты сгоришь».

От собственной нелепости сжимаю губы.

Джон поднимает голову и встречается со мной взглядом. Его глаза сияют от удовольствия.

— Хмм. — Он наклоняется ближе. — Вот в чем дело. Я слышал, что Ричард платит за твою компанию и...

— Ты невероятен. — Хмыкаю я и делаю шаг назад. — Я знала, что речь об этом.

— Нет. Ты не понимаешь. Я беспокоюсь о тебе, поняла? — Он снова хватает меня за руку и слегка ее трясет. — Это небезопасно. Мне наплевать, кто и что говорит, или насколько хорошо ты проверяешь своих клиентов. Я видел эскорт на вечеринках. В таких местах, как это. — Свободной рукой он указывает на коридор. — Есть ебанутые, плохие парни, которые, не дрогнув, творят всякое дерьмо с женщинами. И поверь мне, они не похожи на злодеев. Ты не всегда замечаешь их приближение. Достаточно одной мрази, Стеллс.

Джон выглядит таким искренне расстроенным, что мое раздражение тает. Но он в ударе и ничего не замечает.

— Я не пытаюсь пристыдить тебя или осудить, или чем бы ты ни думала, я тут занимаюсь. Да, ладно, мне ненавистна мысль о парнях, которые платят тебе за «удовольствие находиться в твоей компании» как сказал Ричард... который... Могу я теперь сказать? Что это за чертово дерьмо? Он должен быть выше этого. Ты же это понимаешь? В смысле, блядь, — он проводит рукой по волосам, заставляя густые пряди торчать в разные стороны, — твое тело должно быть наградой, а не товаром.

Я прячу улыбку, потому что он очарователен на своей воображаемой сцене, размахивающий мечом из-за меня. И замечаю момент, когда Джон осознает, что я не собираюсь спорить. Он несколько раз моргает, воинственное выражение лица сменяется раздраженным.

— Ты ведь сейчас собиралась позволить мне продолжать, да?

— Это была замечательная речь. — Я больше не сдерживаю улыбку. — Как я могла ее прервать? — Он прищуривается и явно пытается не засмеяться. Улыбаясь шире, я тихо продолжаю: — Я не эскорт, Джон.

Немного расслабляя напряженные плечи, он каким-то образом становится ближе.

— Ладно. Хорошо. Я рад.

Его неестественная манера говорить неуклюжа, совершенно не похожа на природную непринужденность, и мне приходится сдерживать смех. Он явно видит мои страдания и широко улыбается. Воздух между нами меняется. Я испытываю странное головокружение, хочется смеяться от удовольствия, но мне жарко, конечности странно тяжелы, будто простые движения могут оказаться для меня слишком сложными.

Тон становится мягким и уговаривающим, дразня, он вытягивает из меня правду.

— Ты расскажешь мне, чем занимаешься? — Когда я ничего не отвечаю, в уголках его глаз появляются морщинки. — Понятно. Ты собираешься меня немного помучить.

Теплое, неясное чувство растет, когда я пожимаю плечами.

— В этом сценарии пытки кажутся уместными.

Джон снова хмыкает, делая ко мне еще один шаг.

— Что заставляет тебя думать, что мне не понравится быть мучимым тобой?

От тепла его тела и запаха кожи у меня кружится голова и учащается пульс. Как дошло до того, что апогеем сегодняшнего дня стал флирт с Джаксом Блэквудом? Несмотря на волнение, понимаю, что это выше моих сил. Я месяцами не ходила на свидания, потому что быстро привязываюсь, становлюсь эмоциональной, а потом мне больно, когда мужчина неизбежно уходит. И этот человек уйдет. Он такой же яркий и мимолетный, как вспышка фотоаппарата. Я останусь с его образом, выжженным в памяти, и ничего больше.

Я повторяю себе все это голосом, непреклонным настолько, насколько вообще возможно. Но это не заставляет меня отступить. Не заставляет мое тело перестать тянуться к нему, даже не двинувшись. Возможно, это глупо с моей стороны, но хочу почувствовать что-то непредвиденное. Что-то реальное, пусть и ненадолго.

Он слишком настроен на меня, чтобы не заметить. Веки Джона опускаются, когда взгляд скользит вниз по моему телу, прежде чем вернуться к лицу. Он медленно кладет руку на стену рядом с моей головой.

— Скажи мне, Стелла, — бормочет он.

— Нет, — игриво шепчу в ответ, хотя и не стоит.

Его бицепсы напрягаются, он наклоняется, на губах пляшет улыбка.

— Скажи.

Наши груди касаются друг друга, и я чувствую это на кончиках пальцев.

— Ты давишь на меня. — Я ненавижу то, насколько задыхающийся у меня голос.

— Ничего не могу поделать.— Его голос рокочет, тепло дыхания играет на моей коже. Он наклоняет голову так близко, что наши губы почти соприкасаются, и когда снова заговаривает, тон почти обыденный, за исключением хрипотцы, которая достает до самых моих глубин. — Ты пахнешь клубникой. Чертовски вкусно.

Мои веки трепещут, и я с трудом сглатываю.

— В обычной ситуации я бы сказала, что ты мыслишь штампами, но поскольку я ела клубнику, ты не совсем ошибаешься.

Джон легко смеется и откидывается назад, взглядом медленно скользя по моему лицу.

— Она была сладкой, Стелла-Кнопка?

Он смотрит на мой рот так, будто сможет это выяснить. В ответ мои губы подрагивают, и Джон это замечает, его дыхание становится глубже и быстрее.

— У тебя на губе две веснушки. Одна на верхней губе и вторая в уголке нижней.

Долбаные веснушки. Они были проклятием моей юности. Я скрывала их за губной помадой и молча проклинала, когда их кто-нибудь замечал.

Веснушки абсолютно нечувствительны, но клянусь, ощущение такое, словно он их касается.

— Ты только заметил? — Я пытаюсь превратить все в шутку, но выходит как-то вяло и пискляво.

Его губы изгибаются.

— Ох, я заметил. Они чертовски сильно отвлекают. Выглядят как две маленькие ириски. Заставляют меня хотеть лизнуть их, попробовать на вкус.

О боже. Пожалуйста, лизни. Я практически чувствую это. Хочу это почувствовать.

Нет. Плохая Стелла. Веди себя хорошо.

Губы Джона слегка приоткрываются, как если он сейчас смог ощутить этот вкус.

— Отвали, — шепчу я.

И снова мои предательские руки сами собой находят путь к его бокам, проходятся над поясом джинсов, удерживая мужчину на месте.

Джон издает горловой звук и, приподняв бедра, прижимается ко мне. Ощутимая выпуклость толкается в мой живот. Мы оба затаиваем дыхание, а потом он подвигается ближе, касаясь щекой моего виска.

— Сначала ты должна меня отпустить.

Большими пальцами скольжу под край его рубашки и нахожу гладкую, упругую кожу. Дрожь пробегает по его телу. Я пытаюсь думать, вспомнить, о чем, черт возьми, мы говорили.

Он проводит губами по моей скуле, шепча напротив кожи:

— Скажи мне, Стелла, чем ты занимаешься. Ты же знаешь, что хочешь этого.

Моя улыбка кажется незаконной. Каким-то образом действие напрямую связано со всеми моими счастливыми частями, вызывая жар и тянущее ощущение.

— Не думаю, что это так.

Снова хмыканье.

— Лгунья. Ты тоже умираешь от желания.

Я легонько смеюсь. Так хорошо делать это с ним, дразнить и раскачиваться напротив друг друга... два тела, неспособные быть отдельно. Кончиками пальцев касаюсь его кожи, следуя по краю джинсов, и он дрожит.

— Кнопка...

Это предупреждение.

Стоило бы прислушаться. Знаю, что стоило бы. Но он теплый и крепкий, и пахнет как мой лучший сон.

— Да?

Он медленно выдыхает.

— Не знаю. Я забыл, о чем мы говорили.

Мы оба смеемся, тихо и легко.

— Хочешь знать, чем я занимаюсь? — спрашиваю немного заторможено, потираясь щекой о его щеку.

— Да. — Шепот мне в ухо. — Да.

Меня омывает томный жар. Я прислоняюсь к стене, и его толстый твердый член вдавливается в мой холмик — единственное, что удерживает меня на ногах. Там начинается пульсация. Я толкаюсь в ответ, чтобы ослабить давление, и мы оба издаем страдальческий, беспомощный, нуждающийся стон.

Джон прижимается едва заметно, но достаточно, чтобы мои веки затрепетали.

У меня кружится голова.

— Я... — Облизываю губы, пытаясь сосредоточиться.

— Ты?.. — Он касается губами моей челюсти.

— Я... — Господи, он целует уголок моего глаза. — Я...

Я тону в нем. Он раскрывает губы и они, словно крылышки, парят по моей коже. Кончиками пальцев касаюсь его талии, замечая мурашки. Вдали кто-то смеется.

Медовый голос Джона у меня в ухе.

— Ты?..

Я открываю тяжелые веки. Мир в тумане. Джон очень близко, шелк его блестящих каштановых волос щекочет висок, запах теплой кожи и мыла наполняет ноздри.

— Друг, — произношу я.

Он застывает, без напряжения, но теперь действительно слушая.

— Друг?

Я тоже прихожу в себя, но не полностью. Пальцем все еще поглаживаю над поясом его джинсов.

— Да. Профессиональный друг. Если нужен друг, можно нанять меня.

Я чувствую испытываемое им удивление. Слышу легкое бульканье в его горле. Наши тела трутся друг о друга, и он поднимает голову достаточно, чтобы встретиться со мной взглядом. Зеленые глаза немного затуманены, когда он смотрит на меня так, будто впервые видит.

— Ты — профессиональный друг? — Хриплый голос срывается в конце.

От этого звука жар покидает меня, оставляя мышцы холодными и напряженными. Я хмурюсь, вглядываясь в него.

— Да.

Джон смотрит, губы открываются, но он не произносит ни слова. Мгновение он словно колеблется. Потом быстро моргает, яркий цвет заливает скульптурные щеки.

— Я... — Он делает шаг назад, двигаясь неуклюже и скованно. — Я...

— Ты говоришь как я, — подшучиваю, потому что сердце колотится. Он смотрит на меня как на только что свалившуюся с Луны.

Джон пытается улыбнуться, но ему это совершенно не удается. Выходит только слегка скривить губы. Он проводит рукой по волосам и сжимает затылок, его взгляд мечется по сторонам, будто мужчина не понимает, где находится. А потом снова встречается с моим. Или пытается — быстро фокусируется на моем лице.

— Мне нужно идти, — выплевывает Джон.

Прежде, чем я успеваю моргнуть, он разворачивается и уходит прочь, словно это место в огне.

Глава 10

СТЕЛЛА

— Мисс, не могли бы вы придержать дверь? — хриплым голосом просит пожилая женщина, стоя на нижней ступеньке лестницы, ведущей в мой дом.

Она улыбается, ее губы того идеального малинового оттенка, который носили дивы старого Голливуда. Честно говоря, эта дама вполне могла бы быть классической кинозвездой. Ее седые волосы уложены в гладкий длинный боб, а кремовый с черной отделкой костюм от Шанель идеально сидит на хрупкой фигуре.

До меня доходит, что я просто смотрю на женщину, которая изо всех сил пытается тащить тележку с продуктами вверх по лестнице. Но странность заключается в том, что я вижу старушку в костюме от кутюр и с сумкой от «Биркин», стоящей больше, чем мой заработок за три месяца, и она сама покупает продукты. Это приводит меня в изумление. Такое возможно только в Нью-Йорке.

Может, она и модница, но выглядит так, словно ее запросто сдует сильный ветер. Я уже собиралась уходить, но ставлю сумочку на порог, чтобы не закрылась дверь, а потом бегу вниз по лестнице и беру ее тележку.

— Позвольте мне.

— Вы очень добры, — произносит она со слабой улыбкой. — И новенькая здесь.

— Я — Стелла Грей.

— Мэделин Голдман.

— Я живу здесь несколько недель, — рассказываю, пока мы поднимаемся по ступенькам. — Присматриваю за животными.

— В квартире Киллиана? — кивая, спрашивает она. — Я слышала, что он уехал на пару месяцев.

— Вы с ним знакомы?

Она хватает ручку тележки, как только я ставлю ту на землю, и надетый на ее палец огромный перстень с желтым бриллиантом подмигивает в слабом солнечном свете. Это часть гарнитура, обрамляющего тонкое обручальное кольцо. Все в этой женщине кричит: солидные Нью-Йоркские деньги. За одним лишь исключением — она живет в доме без консьержа и не имеет водителя. Это немного странно. И создается ощущение, что само здание привлекает эксцентричных людей.

— Моя дорогая, — говорит она. — Я взяла себе за правило знакомиться с соседями. Так безопаснее и выглядит более дружелюбно.

— Это точно.

Мы приближаемся к входу, и я поднимаю свою сумочку, готовая уходить.

Миссис Голдман достает связку ключей и открывает почтовый ящик, глядя на меня.

— Полагаю, с Джаксом вы тоже знакомы.

Сердце слегка подпрыгивает, пытаясь покинуть грудную клетку. Жалкое. Мне стоит перестать реагировать на все, что связано с Джоном или Джаксом или как бы он себя ни называл. До встречи с ним у меня была прекрасная жизнь. Немного, конечно, одинокая. Ладно, не такая уж и захватывающая. Но нормальная. А потом я встретила сумасбродную рок-звезду, которая оккупировала мои мысли. Совершенно неприемлемо. Особенно учитывая, что он сбежал от меня, как будто увидел привидение.

Проглатываю горький ком в горле.

— Мы встречались.

Она, видимо, слышит что-то в моем тоне, потому что дважды посматривает, а потом смеется.

— Да, вижу, что так и есть. У этого парня способность оставлять о себе неизгладимое впечатление.

Я фыркаю.

— Он сводит меня с ума.

— Тогда, должно быть, он вам очень нравится. — Она выглядит довольной.

— Не хочу лопать ваш мыльный пузырь, миссис Голдман, но не каждый раздражающий человек втайне симпатичен.

— Нет, однозначно нет. — Ее улыбка становится шире. — Но Джакс именно такой. Помните, я знаю этого молодого человека. Он не только обладает очарованием принца, но у него также доброе сердце.

Я неопределенно хмыкаю.

— А еще он время от времени ошибается, — с понимающим видом добавляет миссис Голдман.

— Можно и так сказать.

— Слегка натворил дел? — Теперь ее глаза блестят весельем.

— Что ж, давайте посмотрим. Он обвинил меня в преследовании. Что, думаю, справедливо, потому что сама обвинила его в том же. Но он еще предположил, что я из эскорта, когда отказалась рассказать ему о своей работе.

До нее, наконец, доходит. Миссис Голдман краснеет, ее рот приоткрывается.

— О боже.

— Он извинился. — Чувствую себя обязанной уточнить, потому что она выглядит так, словно при следующей встрече может схватить Джона за ухо и наброситься на него. — А потом оставил меня возбужденной и неудовлетворенной на вечеринке, и с тех пор мы не разговаривали.

Пытаюсь стряхнуть воспоминания, но плечи ощущаются слишком напряженными, а мысли о Джоне цепляются как липучка.

— Ты ему нравишься, — констатирует она, кивая самой себе.

Моя кожа вспыхивает.

— Не понимаю, как вы пришли к такому выводу.

— Не понимаешь? — мягко спрашивает она.

И я, черт возьми, не хочу забираться в норку и прятаться. Ведь действительно считала, что нравлюсь Джону. Я искренне начала верить, что между нами что-то есть. Но он бросил меня и убежал без оглядки. Теперь и не знаю, что думать.

Тогда не думай. Забудь о нем и двигайся дальше.

— В любом случае, я здесь ненадолго, а он... ну, он. Рок-звезда. Легенда. Все это... — Я беспомощно машу рукой. — Я гораздо больше подхожу хорошим, нормальным парням.

И чего я разболталась? Совсем не знаю эту женщину. И не хочу говорить о Джоне... Джаксе. Хуже того, она смотрит на меня так, будто может заглянуть в голову. Наступает неловкая пауза, пока она укладывает почту в сумку «Биркин», а потом выпрямляется.

— Я прожила долгую жизнь, — задумчиво произносит она. — И четко осознала, что не существует людей, которые никогда не ошибаются. Те, кто никогда ни во что не лезет, всегда ведет себя безупречно. Моя дорогая, таким людям я ни секунды не доверяю.

Я издаю шокированный смешок.

— Потому что они милые?

— Потому что никто из тех, что ведут честную жизнь, не идеален все время. Идеальные люди? Чаще всего они живут во лжи. Аккуратная публичная личность, за которой можно спрятаться. — Ее темные глаза блестят. — Как-нибудь обрати внимание на новости, в которых берут интервью у соседей опасного серийного убийцы, они ведь всегда настаивают на том, что он был очень милым. Нормальным мужчиной. Ха. Норман Бейтс¹³ и мухи не обидит, да?

Ее шутливый тон заставляет меня смеяться.

— Ладно, вы меня подловили.

— Нет такого понятия, как совершенство. Люди совершают ошибки. Люди, которые чувствуют себя благородными, чаще всего совершают самые большие. Нужно учитывать намерение. Ошибка, основанная на ненависти, эгоизме или моральной трусости? Не щади. Но честная ошибка, подкрепленная искренним сердцем — это совсем другое дело.

Кости на запястье резко выделяются на фоне тонкой кожи, когда она тянется к кнопке вызова лифта.

— Мы с мужем — упокой господь его душу — были женаты сорок лет. Нам пришлось выучить этот урок при тяжелых обстоятельствах. Прощайте друг другу мелкие промахи. Не теряйте из-за гордости чего-то важного.

Она слегка шмыгает носом, и я не могу не подумать, что женщина немного сгущает краски.

— Простите меня, миссис Голдман, но как часто вы играете роль сводницы?

Она замирает и бросает на меня уничижительный взгляд. А потом улыбка медленно расплывается на ее лице.

— Из-за этого я пользуюсь дурной славой.

— Вы очень хорошая, — заверяю, тоже улыбаясь.

— Так и есть. — Выражение ее лица смягчается. — Он одинок, мисс Грей. Хотя никогда в этом не признавался. И он один из лучших мужчин, которых мне посчастливилось встретить.

Веселье, которое я ощущала, испаряется, оставляя тяжесть в груди.

— Думаю, мы оба, наверное, слегка облажались, чтобы продолжать общение прямо сейчас.

Лифт звенит, а она негромко фыркает.

— Мы все облажались. Именно это я пыталась вам сказать. Вы идете?

— Нет. — Я делаю шаг назад. — Я отправляюсь полетать.

— Ты летаешь на самолетах? — Ее глаза загораются. — Удивительно.

— На маленьких.

Большие самолеты, честно говоря, скучны. С таким же успехом я могла бы ездить на городском автобусе с крыльями. Хэнк называет меня снобом, поэтому я научилась держать язык за зубами. Кроме того, я не особенно люблю говорить с людьми о своем хобби. Это слишком личное и приводит к неизбежным вопросам, как долго я летаю и что же меня в это втянуло.

Сожалея, что открыла рот, обнаруживаю себя продвигающейся к двери.

— Не так легко выбраться в Лонг-Айленд, но я стараюсь ездить, когда могу.

Миссис Голдман мило мне улыбается. Слишком мило, что свидетельствует о том, что я проделала хорошую работу, скрывая собственную неловкость. Обычно я специалист притворяться, что все хорошо.

— Тогда не буду вас задерживать, — говорит она. — Хорошего полета. Но вам бы стоило захватить куртку. Весенняя погода переменчива.

Я уже на полпути к двери, не желая больше слушать бабулины советы от миссис Голдман.

ДЖОН

— Я увяз по уши.

Скотти смотрит в мою сторону, прежде чем вернуться к изучению вариантов перед собой.

— На что бы ты обратил внимание в первую очередь? — Он хмурит брови. — Хотя, если честно, я тоже ни черта не понимаю. Цель комфорт или легкость транспортировки? И как, черт возьми, эта коляска закрывается?

Он незаметно взмахивает ручкой, а я едва сдерживаю смех.

— Я говорю не о проклятых колясках.

Честно говоря, понятия не имею, почему именно мы покупаем коляску. Два самых бестолковых чувака, которых можно найти.

Скотти присаживается на корточки рядом с моделью черного и серебряного цветов, которая, как по мне, больше похожа на космический корабль.

— Что ж, а я — да. У последней, которую купила Софи, хреновый радиус разворота и слишком низкие для меня ручки. Даже мурашки бегут по спине, когда я управляю этим чудовищем.

— Ты словно говоришь о машине.

— Это важнее машины. Она отвечает за транспортировку моего потомства.

Я фыркаю, но потом оцениваю предложение.

— В таком случае, начни хотя бы с той, которая поднимет его повыше.

Он изучает коляски.

— Почему?

— В традиционных моделях лица детей находятся на уровне задницы. Ты бы хотел постоянно пялиться на задницы?

— Только если это задница Софи.

— О, ну конечно. У нее потрясающая задница.

Он смотрит на меня, и я поднимаю руки, сдаваясь. Скотти с ворчанием встает и поворачивается ко мне.

— Почему ты увяз по уши?

Теперь, когда он сбивает меня с толку, я жалею, что вообще что-то сказал. Но Скотти смотрит на меня фирменным прожигающим взглядом, и ни одного шанса, что я выберусь отсюда без того, что он затравит меня до смерти.

Провожу рукой по лицу.

— Я не могу делать это перед детскими колясками.

— Думаешь, они сдадут это прессе? — спрашивает он с каменным лицом.

— Ха. Нет, ты действительно очень забавный. Люди не замечают этого в тебе.

Он кивает.

— Софи говорит точно так же.

— Блядь, после всего мне понадобится антацид.

Не дернувшись, он тянется к карману своего пиджака и вытаскивает пластинку. Я таращусь на протянутые мне две таблетки антацида.

— А теперь говори.

Перед началом исповеди я прожевываю их.

— Кое-что случилось, — тяжело сглатываю, — со Стеллой. Снова.

Скотти поднимает руку, а потом достает две таблетки для себя.

Я закатываю глаза, когда он их съедает.

— Закончил?

— Продолжай.

Я с рыком отхожу от колясок, и он следует за мной.

— Я извинился за то, что вел себя дерьмово.

Миную ряд с принадлежностями для ванны. На меня глазеют желтые уточки и зеленые лягушки.

— Хорошо.

Бросив на Скотти свирепый взгляд, я оглядываюсь в поисках выхода. Слева маячат молокоотсосы, справа — подгузники. Вокруг настоящий лабиринт счастливого детства и семейного времени. Мне здесь не хватает воздуха. Кучка детей поет одну из моих песен через громкоговоритель, что неправильно по слишком многим причинам.

— Ммм... Скотти?

— Да?

— С каких, черт возьми, пор мы согласились на то, чтобы «Tots That Rock»¹⁴ пели наши песни?

Он моргает.

— Я немного отвлекся, когда Софи сказала, что беременна. Возможно, имели место небольшие перекосы в суждениях.

— Точно.

Глядя на меня, он прищуривается.

— Ты был на встрече и подписал документы, Блэквуд. Стоит попробовать обращать внимание и высказывать возражения против направлений маркетинга.

— Ага. Направления маркетинга — интересный термин, кстати. Даю очки за это.

Его глаза превращаются в щелочки.

— Перестань отвлекаться и расскажи мне о своей проблеме.

— Стелла рассказала мне о своей работе.

Я оттягиваю ворот футболки. Клянусь, в магазине включили отопление. Улыбающиеся, пускающие слюни детские картинки косятся на меня сверху вниз. Похоже на птиц в пеленках.

Скотти хватает меня за локоть.

— Сюда.

Я позволяю ему вытянуть меня из детского ада и наполняю легкие потрясающим загрязненным воздухом, как только мы выходим наружу.

— Спасибо.

— Первые пять раз, когда Софи затягивала меня в один из таких магазинов, со мной происходило то же самое, — признается он. — Чтобы полноценно проводить здесь время, необходимо тренироваться.

Мы переходим улицу и направляемся в Центральный Парк.

Едва оказываемся в относительном уединении, Скотти возобновляет разговор.

— Тебе не нравится, что она профессиональный друг?

— Нет. — Если бы. Прямо сейчас я бы предпочел такое. — Не то, чтобы...

— Тогда что? — Клянусь, в горле что-то застряло. — Выдавай, Джон или я возвращаюсь в магазин с колясками.

— Мне это показалось очаровательным, ладно? — Я провожу рукой по волосам. — Она невероятно очаровательная. Со мной произошло нечто, что я не...

Скотти останавливается и смотрит на меня. Я избегаю встречаться с ним глазами.

— Я стоял, глядя на нее, и она становилась... большим. Я не мог... не мог думать, мужик. Все просто... — Я машу рукой от злости на себя. — Накренилось. Мир накренился, и там была она. Понимаешь?

Медленная раздражающая улыбка растягивается на его лице. Сразу хочется ударить Скотти. Но я этого не делаю. Приберегаю для себя.

— Да, — говорит он, — по правде говоря, я действительно понимаю.

Этого я и боялся. Я помню, каким стал Скотти, когда влюбился в Софи. Его внимание переключилось с работы на одну болтливую блондинку, которая, казалось, загнала его на дерево. Было чертовски забавно наблюдать, как он падает. Теперь уже не так забавно. Только не когда я сам взбираюсь наверх.

Моим первым инструментом стала виолончель. Мне она безумно нравилась, и я хорошо играл на ней. А второй в моих руках оказалась гитара, и я понял, что она изменит мою жизнь. То же самое произошло и после знакомства с Киллианом, Уипом, Райем, Бренной и Скотти. Я знал, что они сыграют роль в моей жизни, изменят ее направление и цель.

То же ощущение и со Стеллой. Она свежа и нова, удобна и неподвластна времени, как одна из моих лучших песен, сыгранная совершенно по-другому. Только вместо того, чтобы нырнуть в омут с головой, я хочу отодвинуться на хрен подальше. В отличие от остальных, эта девушка пугает меня до чертиков.

Глядя на Стеллу в том темном коридоре, до меня вдруг дошло, как сильно я ее хочу. Хочу, чтобы она была подо мной, надо мной, рядом со мной. Хочу посвятить часы запоминанию рисунка ее веснушек, каждого ее изгиба и впадинки. Хочу, чтобы ее тело прижималось к моему, пока ее запахом не пропитается моя кожа. Хочу попробовать ее на вкус, трахнуть, посмеяться вместе с ней. Мне нужно все.

Для меня секс всегда был простым. Я мог отстраниться, позволить себе чувствовать удовольствие и игнорировать дерьмо в голове. Я люблю секс. Но никогда раньше я по-настоящему не хотел ни одну женщину. Что одна, что другая, без разницы. И если та, в которую я влюбился, не влюблялась в меня, то находилось много желающих и доступных женщин, чтобы удовлетворить мои потребности. В сексе мне всегда нравилась подобная легкость и обезличенность. Я мог ощутить тесную человеческую связь, в которой отчаянно нуждался, и оборвать ее после того, как все закончится.

Ничто касаемо этой девушки нельзя назвать обезличенным.

Возможно, будь это просто приступ похоти или потребности трахаться, я справился бы со Стеллой. Но все не так. Это совершенно ясно. Она рассказала, что является профессиональным другом, человеком, чья работа состоит в помощи другим людям чувствовать себя немного менее одинокими, и я пропал. Я упал прямо в пропасть. Я хочу ее не только физически, но и глубоко в душе.

Если выбор стоит между присутствием Стеллы в моей жизни без секса или трахнуть ее и оставить, я в любом случае выберу целибат. Но как мне обнажить душу в том потрепанном виде, в котором она есть, и хоть капельку надеяться, что эта девушка тоже меня захочет?

Я же вечный придурок. Был им всю свою жизнь. Это чудо, что я знаменит. И да, обожаем поклонниками. Но они меня не знают. Стелла знает и я не уверен, что достаточно долго сможет выносить мое присутствие. Конечно, она увлечена. Я прекрасно это вижу. Но я точно знаю, что влечение — это поверхностная эмоция, которая легко исчезает, так что не внушает особой надежды. Вот почему мне хочется сбежать от Стеллы так далеко, как только могу. Но чем сильнее я отстраняюсь, тем сильнее ощущаю, как она тянет меня назад.

Скотти все еще глазеет со знающим блеском в глазах. Он наслаждается ситуацией.

Я провожу рукой по затылку и сжимаю затекшие мышцы.

— Я оставил ее. Просто свалил.

Он кивает, словно я абсолютно нормально реагирую, хотя это вообще на хрен не так.

— Мы все дураки, когда влюбляемся.

Я секунду таращусь на него в ответ.

— Ты только что процитировал Джейн Остен?

Скотти фыркает.

— Мужик, в нашу первую поездку у тебя под матрасом была спрятана «Гордость и предубеждение».

— Я пытался впечатлить девушек!

— Точно. Вот почему книга была потрепанная и разорванная.

— Это старая книга Бренны, — протестую я, а потом пожимаю плечами. — Дарси нормальный. Но меня всегда напрягало, что Элизабет начала менять мнение о нем, только когда увидела Пемберли.

— Она влюбилась раньше, только отказывалась признавать это. Ты — циник, если думаешь иначе. — Скотти достал телефон, чтобы написать сообщение и вызвать свою машину. Мужчина никогда не ходит по городу без необходимости. — И это не сработает с мисс Грей, потому что она — романтик.

Мне бы спросить, откуда он знает, но Скотти знает все обо всех. Нет смысла раздражаться из-за этого. И он прав.

Нахмурившись, я разглядываю парк. Серое небо тяжело нависает над стелющейся зеленой травой. Скоро пойдет дождь, и люди направляются в места, где можно скрыться. Мы со Скотти идем к Коламбус Авеню, где будет ждать его водитель.

— Что мне делать?— выпаливаю я.

Скотти искоса смотрит на меня.

— Потрать деньги на хороший набор наколенников. Предсказываю, что в твоем будущем будет много унижений.

— Если бы я только мог провести с ней время, не волнуясь ни о чем другом, — бормочу я.

— Было бы идеально.

Скотти, похоже, считает, что это невозможно. Опять же, счастливый ублюдок работал с Софи, когда они познакомились. Она обязана была находиться рядом с его раздражительной задницей.

Смутная идея начинает формироваться, щекоча края моего отчаявшегося мозга.

— Кстати, — говорит Скотти, прерывая мои мысли, — сейчас у нас проблемы покрупнее.

Тошнота возвращается с удвоенной силой.

— Ты разговаривал с женщинами?

Я предоставил до неловкости расплывчатый список, но его сотрудники отслеживают всех, кто приходит на наши встречи или посещает наши VIP-комнаты. И это очень помогло, учитывая, что обычно я встречаюсь с женщинами, присутствующими на мероприятиях «Килл-Джон».

— Да, — медленно отвечает он. — Мы даже обнаружили источник. Девушка по имени Карен...

— Карен. Точно, вот как ее звали.

Скотти бросает на меня раздраженный взгляд.

— Очевидно, Карен также водила дружбу с Дейвом Нортом.

Дэйв Норт — солист группы «Infinite Sorrow». Я потираю затылок.

— Дэйв знает, что он в опасности?

— Знает, — Скотти удрученно вздыхает. — Клянусь, я должен многому тебя научить...

— В любом случае, — прерываю прежде, чем он сможет продолжить, — почему у меня проблемы покрупнее?

— В конце концов, история всплывет. Не получится ее скрыть.

— Я так и понял. — Дождь начинает падать медленными, мягкими каплями, усеивая тыльные стороны моих рук. — И тут уж ничего не поделаешь, верно?

Скотти достает из портфеля компактный зонтик и звонит в машину.

— Нет. Поэтому нужно составить план борьбы с ущербом. И ключом ко всему станет твой образ. Мы должны сделать его золотым.

Дождь усиливается, ударяя холодными каплями по щекам.

— Скотти, мужик, я сейчас живу как монах. И, откровенно говоря, мне посрать, если журналисты меня выпотрошат. — Не совсем правда. Мне будет больно, хочу я этого или нет. — Не волнуйся обо мне больше, чем должен. Я буду в порядке.

Холодный взгляд останавливается на мне, видя слишком много.

— Я самоизолировался. Присматривал за другими, но никогда — за собой. Это путь к одиночеству.

Разве я этого не знаю? Успех, неудача — это проходящие состояния. Страх может загнать в петлю. Но одиночество вонзает когти, как ничто другое. Вы можете быть окружены друзьями и все равно погрузиться в одиночество. Это чертовски ужасно.

— Софи научила тебя этому? — язвительно замечаю, игнорируя темную бездну этого чувства.

Скотти слегка кривит губы.

— Нет, дружище. Ты.

Глава 11

СТЕЛЛА

Непреложная истина о Нью-Йоркском такси: если идет дождь, они испаряются. Словно по волшебству. Хотите еще закон о городе и дожде? Он пойдет тогда, когда вы окажетесь как можно дальше от станции метро. Я более чем уверена, что город мечтает, чтобы вы намокли.

Ну, я мокрая. А когда поднимаюсь по ступенькам своего дома — буквально до нитки. Весенний ливень, холодный и непрекращающийся, барабанит по голове со звуком ра-та-та-та-та.

Учитывая, что выскочила в футболке и короткой юбке, я до безумия замерзла. Черт возьми, миссис Голдман была права, мне стоило надеть куртку.

И все бы ничего, окажись я снова в тепле. Но попасть в свое гребаное-коребаное здание у меня не получается. Дрожащими руками ввожу код безопасности на передней двери. Еще разочек.

И снова появляется злобное, подсвеченное красным сообщение «Доступ запрещен».

— Давай, — бормочу я, а в горле растет ком, — впусти меня.

Если не вырублю сигнализацию, ключ не повернется. Эту простую, но сводящую с ума меру безопасности я успела оценить. И теперь ненавижу ее. Цифры на клавиатуре плавают перед лицом. Понимаю, что ошибаюсь. Я не записала код, но заучила-то наизусть. Моя память тверда, как камень. Как же я могла запомнить их неправильно? Однако я знаю, как.

Снова вбиваю код, ощущая, как ноет кончик пальца, когда вколачиваю его в кнопки на панели.

«Доступ запрещен».

Зрение плывет, и я быстро моргаю.

— Блядь, — вылетает коротким всхлипом с иканием.

Кто-то поднимается по лестнице. Пожалуйста, пусть это будет не он. Пожалуйста.

Но мир не настолько добр.

— Стелла-Кнопка? — Джон появляется передо мной, располагая над нами зонт. — Какого черта ты здесь стоишь? Открой дверь и убирайся с дождя.

Почему он? Из всех людей, живущих в гребаном здании, почему это всегда должен быть он? Прямо сейчас вместо него я бы предпочла миссис Голдман и ее «я же говорила».

Горло сжимается.

— Я пытаюсь.

Он наклоняется ниже, вероятно в попытке расслышать мой тихий голос за шумом дождя.

— Что не так? Дверь сломалась?

Моя губа дрожит и перед тем, как ответить, я сильно прикусываю ее.

— Код не срабатывает. — Я быстро вбиваю его только для того, чтобы получить отказ. — Видишь?

Повисает ужасная пауза. Чувствую на себе тяжелый взгляд. Потом он наклоняется, и я напрягаюсь, стоит нашим щекам соприкоснуться.

— Стелла, милая, код 22577, а не 77522.

Я это знала. Но как объяснить, что считала, будто ввожу правильную комбинацию и что мой разум перепутал цифры где-то по пути? Я не могу. Не буду. Поэтому просто стою, оцепенев и разрываясь на части.

— Эй. — Нежность в его голосе заставляет меня поднять голову. Он изучает мое лицо, и в уголках его глаз образуются морщинки. — Господи, Стеллс, ты меня убиваешь.

Не понимаю, о чем он. Я — та, кто промок и замерз.

Джон медленно поднимает руку и убирает с моей щеки мокрую прилипшую прядь. Между нами повисает тишина, пока он смотрит на мое лицо так, будто никогда прежде не видел. Хотя когда я смотрю на него, каждый раз ощущается как первый и в то же время так, будто я всегда любовалась его прекрасным ликом.

Вот так мы и стоим, а дождь барабанит по зонтику и отскакивает от брусчатки у наших ног. Я не могу заставить себя пошевелиться или сказать хоть слово. Он суров, неприступен и прекрасен, его темные волосы потускнели от серебряных капель дождя.

Мы не виделись с того вечера, когда Джон убежал от меня, но время не ослабило силу притяжения, которое я испытываю всегда, когда оказываюсь рядом с ним. Во всяком случае, сейчас все еще хуже. Я прерывисто вздыхаю, и его взгляд устремляется к моим губам.

— Форназетти, — наконец выпаливает он хрипло.

— Что? — Мой собственный голос похож на грустное кваканье.

Джон сводит брови.

— Знаешь такие итальянские тарелки? Разрисованные в черно-белых тонах с изображением девушки. У нее большие глаза, милый маленький носик и сладкий ротик, словно бутон. — Я, вероятно, хмурюсь, потому что его щеки вспыхивают, и он торопится. — Ты напоминаешь мне ее.

— Девушку с тарелки?

Жар на его щеках усиливается.

— Да... не обращай внимания.

Он быстро набирает правильный код и открывает дверь. Уводит меня с холода и дождя, едва ощутимо касаясь поясницы. Я тащусь к лифту, оставляя за собой лужи.

С тихим проклятием Джон стягивает с себя мокрую фланелевую рубашку, обнимает меня за плечи и крепко прижимает к себе.

—Ты замерзла.

В голосе слышится обвинение, как будто ему известно, как долго я пробыла снаружи, пытаясь зайти и проваливаясь. Сильнее прикусываю губу. Без единого слова Джон ударяет по кнопке нашего этажа. В наступившей тишине лифт с таким же успехом мог бы быть могилой. Я смотрю вниз на свои пальцы и дрожу, а он прижимает меня ближе и потирает мою руку своей большой ладонью.

Мне стоило бы оттолкнуть его, но Джон теплый и это ощущается слишком хорошо. Ага, я выбираю вместо гордости банальный человеческий комфорт. Когда мы достигаем нашей небольшой лестничной площадки, Джон набирает код на моей входной двери, вследствие чего моя гордость получает еще один удар.

Я отшатываюсь назад, наконец-то устремляя взгляд на него.

— Ты знаешь код?

Джону хватает наглости подмигнуть.

— Киллиан — мой ближайший друг. Для безопасности мы знаем коды друг друга.

— Теперь я не чувствую себя в безопасности, — ворчу, заходя в пентхаус.

Он следует за мной.

— Надеюсь, ты злишься из принципа и не думаешь, что я когда-нибудь войду сюда без приглашения.

Смотрю на него и замедляю шаги, видя выражение боли на лице. Вздыхаю.

— Да, из принципа. — Я слабо улыбаюсь. — Если бы ты на самом деле хотел войти, мог бы просто перемахнуть через стену, как это сделала я.

Не думаю, что прямо сейчас Джон находит мою попытку пошутить удачной. Но его скованность ослабевает.

— В любое время, когда соберешься заниматься йогой голышом, дай мне знать, и я моментально явлюсь.

Несмотря на тяжесть в груди, я коротко смеюсь.

— Помещу это на вершину своего распорядка.

Дрожь сотрясает мое тело, и он кивком головы указывает на спальню.

— Иди, обсохни. Я заварю чай.

— Ты готовишь чай?

Слегка кривя губы, он направляется на кухню.

— Возможно, ты этого не знаешь, но в глубине души я англичанин. Научиться правильно заварить чашку чая — это один из первых уроков жизни.

И тут я вспоминаю, что Джон из очень богатой британской семьи.

— У тебя слабый акцент и появляется он в неожиданные моменты.

Может, потому что он провел детство между Нью-Йорком и Англией. Но реакция Джона говорит о другом.

Его гримаса настолько незаметная, что я почти упускаю.

— Когда мы организовали группу, я очень сильно старался избавиться от акцента. Может, слегка перегнул, стремясь к успеху.

— Но почему? — Когда акцент проявляется, это звучит мило.

Джон поворачивается ко мне спиной. И, наконец, безрадостно отвечает:

— Для британца акцент является определяющим. Как только открываешь рот, чтобы заговорить, люди сразу понимают, откуда ты. Мои родители заносчивые снобы. Они ненавидели все, что я делал и кем пытался стать.

Джон останавливается у кухонной стойки и, задумавшись, смотрит на шкафчики. Напрягает плечи, вынуждая мышцы под рубашкой выпирать. А потом смотрит на меня и улыбается беззаботно и даже немного дерзко.

— Поскольку они делали все возможное, чтобы удалить меня из семьи, я решил отплатить им тем же.

Господи. Сострадание давит мне на грудь и заставляет обнять Джона. Я знаю все о том, как быть брошенной и сдерживать ярость, которая за этим следует. Я могла бы рассказать ему, поделиться кусочком своей боли. Но еще мне знаком язык тела, и его отчетливо кричит: «Пожалуйста, отвали». К тому же, не предполагалось, что между нами будет искренность и откровенность. Он ясно дал понять это, убежав с вечеринки. Так что последнее признание, должно быть, заблуждение, ошибка, вызванная моим любопытством.

Поэтому я отыгрываю свою роль и вместо этого шучу.

— Ты — англичанин в Нью-Йорке.

Джон смотрит на меня с каменным, непонимающим выражением лица, а потом медленно улыбается.

— Песня Стинга, да?

Я киваю.

— Только что всплыла в голове.

В его зеленых глазах вспыхивает признательность, а потом исчезает. Но улыбка становится шире.

— Как-то Уип цитировал Стинга. — Джон берет чайник и наполняет его. — Ты напоминаешь мне Уипа.

— Правда? Почему?

Мы стоим в разных концах комнаты, и он снова от меня отворачивается, но когда берет две чайные чашки, я замечаю слабую улыбку.

— Вы оба... милые.

— Милые? — Не знаю, почему я повторяю. Но это определение ощущается, как будто меня погладили по голове.

Он бросает взгляд через плечо.

— Ага. Милые. Люди, которым звонишь, когда тонешь и нуждаешься в руке, за которую можно схватиться, ведь знаешь, что они придут. — Он улыбается, качая головой. — Не знаю, как еще описать.

В моей груди разливается тепло, но горло некомфортно сжимается. Никто не пытался описать меня мне. Я не знаю, как с этим справляться. Не знаю, как справиться с ним.

Язык чешется расспросить его о друзьях в группе. Зависает ли Джон с ребятами вне работы? Такие же они легкие, как он? Садятся ли они в круг для создания музыки? Или, может, они, как и многие другие парни смотрят спортивные каналы, попивая пиво и болтая о всяком дерьме?

Но задать вопрос — все равно, что сунуть нос в не свое дело и выглядит уж слишком по-фанатски. Хотелось бы спокойнее относиться к его славе, но временами кажется, словно Джон — это два человека. Кокетливый, иногда раздражающий, иногда озорной мужчина, являющийся моим соседом, а затем — Джакс, суперзвезда, объект бесконечного обожания и вожделения поклонников.

Когда речь заходит о ребятах из группы, я против воли воспринимаю его как Джакса и пытаюсь понять, какого черта он делает здесь и почему готовит для меня чай. И тогда появляется чувство нереальности происходящего.

Молчание становится неловким, и Джон ловит меня на том, что я тяну время.

— У тебя синие губы.

— Иду. Иду.

Принимаю горячий душ и надеваю самые мягкие пижамные штаны и кофту с длинным рукавом. Я не пытаюсь впечатлить Джона. Как же все нелепо... я нелепа. Этот мужчина — сосуд сливочного секса с горячей помадкой сверху. Мое тело знает это, пусть мозг и продолжает напоминать, что Джон — катастрофа, ожидающая своего часа. Может, если бы мне не пришлось жить рядом с ним или с напоминанием о том, как мы переспали, я бы хотела, чтобы парень желал меня.

Хотя, на самом деле, несмотря на его непревзойденный флирт, я не думаю, что он расценивает меня как завоевание. Такие парни, как Джакс Блэквуд, не колеблются. Они идут за тем, чего хотят, без страха. Как ни больно это признавать, но я восхищаюсь им.

Смеясь над собой, я вытираю волосы полотенцем, а потом направляюсь в гостиную. Единственное, что мне стоит помнить — его побег тем вечером, как будто у меня инфекционное заболевание. Поэтому мне не грозит, что все зайдет дальше, чем сейчас.

Эта мысль все еще крутится в голове, и я натягиваю на губы меланхоличную улыбку, присоединяясь к Джону в гостиной. На подносе у него стоит чайник и стопка тостов с маленькими горшочками джема, меда и масла. Это настолько по-английски, что у меня сжимается сердце.

— Как ты пьешь чай? — осведомляется он, и на меня накатывает странное чувство, словно я сплю. Еще бы, Джакс Блэквуд готовит мне чаепитие, заботливый и правильный, словно дворецкий.

Может миссис Голдман права? И он одинок? Хочу спросить, но мне не хватает мужества.

— Немного молока, ложечка сахара.

Джон наливает мне напиток, а потом передает чашку.

— У Киллиана скудный выбор сортов. К сожалению, здесь только дешевый «Эрл Грей» в пакетиках.

Обнимаю пальцами теплую керамику.

— Я не особый ценитель чая. В любом случае вряд ли почувствую разницу.

Он смотрит на меня с напускным ужасом.

— Я еще сделаю из тебя новообращенного, Кнопка.

Джон, должно быть, разбирается в этом, потому что чай — лучший из тех, что я пробовала раньше. Крепкий, но не слишком. Ароматный и молочный, с легкой сладостью. Я делаю еще один небольшой глоток, хватая намазанный маслом тост с медом.

— Спасибо, — говорю между укусами, — он потрясающий.

Изящно удерживая чашку большими руками, он пьет чай и каким-то образом заставляет этот процесс выглядеть мужественно.

— Что случилось? — интересуется он. — Ты не обязана говорить, если не хочешь. Но ты выглядела... потерянной, Стеллс. Все уже в порядке?

Чувствуя, как сжимается горло, я киваю.

— Все в норме. Просто... — Делаю еще глоточек, давая себе отсрочку. — Иногда цифры как бы смешиваются у меня в голове.

Он сосредотачивает на мне свои сверкающие зеленые глаза.

— Ты дислексик?

— Нет. Не совсем. У меня проблема с цифрами. Легкий случай дискалькулии. — Я делаю глубокий вдох. — Это случается, только когда я нервничаю или переутомляюсь. А потом как будто в мозгу что-то замирает или цифры переворачиваются. Когда я прикладываю усилия, ситуация становится еще хуже. Как сегодня. Я устала, замерзла, злилась на себя и...

Я пожимаю плечами, крепче сжимая чашку.

— Тогда я рад, что оказался там, и впустил тебя.

И все. Ни жалости. Ни вопросов, на которые я не обязана отвечать.

Джон намазывает на тост смородиновый джем, и несколько минут мы едим молча. Это не совсем напряжение — я определенно чувствую тепло и заботу — но между нами возникает определенная скованность. Создается ощущение, что Джон к чему-то готовится. Он продолжает бросать на меня нерешительные взгляды, прежде чем откусить большой кусок тоста и жевать так сосредоточенно, будто от этого зависит его жизнь.

Все лажают. Я это понимаю. Еще знаю, что он такой же человек, как и все остальные, хотя иногда кажется, что живет выше всего мира. Поэтому более комфортно располагаюсь на диване, пью чай и ем тост. Заговорит, когда будет готов. Он не относится к тем людям, кто способен долго хранить молчание.

Моя правота подтверждается, когда Джон делает большой глоток чая и отставляет его. Прижимается плечами к диванным подушкам, устраиваясь удобнее.

— Прости, что вот так ушел на вечеринке.

Не совсем то, о чем мне хочется говорить. Слова, которые приходят на ум, начинаются с «неловкости» и заканчиваются «отрицанием».

— Ты так быстро сбежал, что на мгновение я подумала, что стены и потолок разойдутся, — язвлю я.

Не знаю, выходит ли у меня произнести это так беззаботно, как рассчитывала. Наверное, нет. Я призналась, чем занимаюсь, и он сбежал. Сразу после того, как улыбался и наклонялся, словно хотел поглотить мои губы своими. Ясно, что моя деятельность профессионального друга — это для него повод сделать разворот.

Появившаяся между его бровями морщинка разглаживается.

— Шутка про Мегамозг? — улыбается он. — Боже, ты просто прелесть.

— Как забавный щенок, — выдыхаю я, а потом качаю головой, отбрасывая яркий образ.

Но он прекрасно меня слышит, и хмурится.

— Это было грубо с моей стороны. Не знаю, как все объяснить, наверное, у меня случился приступ временного помешательства.

Я ловлю себя на том, что возвращаюсь к старым привычкам, желая сгладить неловкость.

— Нет нужды в извинениях. Мне все равно пора было возвращаться к Ричарду.

Он не выглядит убежденным.

— Знай я, что ты на работе, не утащил бы тебя. Доставлять неприятности с клиентом — это последнее, чего бы я хотел.

Я прищурилась, глядя на него и не понимая, искренен ли он или пускает пыль в глаза. Джон слишком напряжен и суетлив, чтобы у меня вышло хорошо его разглядеть.

— Ричард не возражал.

Он кладет ноги на кофейный столик.

— Чем ты занимаешься с этими друзьями? И клянусь, что не намекаю на секс, — добавляет быстро.

Я издаю хриплый смешок.

— Я так и не думала. — Провожу рукой по мокрым волосам. — Мы занимаемся всем, что они хотят. У меня единственное правило: ничего противозаконного и никакого сексуального контакта. Чисто платонические отношения.

Он кивает, настойчиво подбадривая меня продолжать.

— Я встречаюсь не только с мужчинами. У меня также много женщин-клиенток. Просто так получилось, что ты видел меня с парнями. — Я печально качаю головой. — А что касается общих занятий, то я хожу на шопинг, на обед, в кино, посещала свадьбы как подставная пара. Даже однажды ходила на похороны.

Джон приподнимает брови.

— На похороны?

— Ага. Женщина не хотела идти одна на похороны матери. Рядом никого не осталось, и она нуждалась в человеке, который подержит ее за руку.

Выражение его лица смягчается.

— Стеллс, иногда ты и правда убиваешь меня.

— Почему? — спрашиваю я дрожащим голосом. Воспоминание о боли бедной Мэри задерживается вместе с рассказом о ней.

— Ты помогла незнакомому человеку пройти через худший день в жизни. Не многие люди поступили бы так же.

— Не превращай это в благородство. — Я смотрю в сторону. — Мне не хотелось там находиться. Я ненавидела каждую минуту.

— Но ты это сделала.

— Только потому, что понимаю, что такое одиночество. Я не могла отказать ей в этой просьбе.

— И в этом, — произносит он, наклоняясь вперед и возникая в поле моего зрения, — заключается разница. Ты все равно это сделала.

— Ты пытаешься умаслить меня, Блэквуд?

Он искоса смотрит на меня.

— Возможно.

А вот это неожиданно. Я подтягиваю под себя ноги.

— Зачем?

Он начинает притопывать.

— Подумал...

Мне действительно не нравится то, как он смотрит на меня — смущенно, но все равно решительно.

— Подумал о чем?

Джон приподнимает плечи.

— Я бы хотел тебя нанять. Чтобы побыла моим другом, — поясняет он, потому что я молчу.

Я пытаюсь что-нибудь сказать. Правда, пытаюсь. Но горло сжимается. За веками усиливается предательское покалывание. Кажется, сейчас зарыдаю, а я ведь не плакса.

Заплатить, чтобы я побыла другом? С тем же успехом он мог бы проехаться газонокосилкой и отрезать мне ноги. Раньше я уже имела дело с подобным, сблизившись с человеком, и закончилось все тем, что он стал видеть во мне не настоящего друга, а что-то меньшее. Откровенно говоря, я достаточно раз сталкивалась с этим, поэтому у меня выработалась стандартная реакция.

— Да, конечно. Давай что-нибудь запланируем, — выдаю заученный ответ.

И, в конце концов, он предлагает заплатить. Некоторые люди — большинство — хотят, чтобы я была другом для звонка. Другом, поступающим как купленный компаньон, от которого ждут доброжелательных замечаний и приятных улыбок, но раскошеливаться не хотят. Они ожидают, что я буду действовать таким образом бесплатно.

Возможно, мне стоит быть благодарной.

Джон смотрит на меня с искренностью, явно не обращая внимания на то, что минуту назад мысленно ударил меня кулаком в живот. Мне остается только вести себя вежливо и как можно быстрее выдворить его из квартиры. Но я не могу заставить свой рот шевелиться.

С явным нетерпением он подается вперед.

— Я буду очень хорошо платить. Достаточно, чтобы тебе не приходилось видеться с другими клиентами. Только со мной.

У меня начинает подрагивать лицо.

— Ты хочешь заплатить, чтобы я зависала только с тобой?

Удовлетворение освещает лицо Джона. Его большое, глупое лицо.

— Да.

Я начинаю технику глубокого дыхания из йоги.

— Так что? — спрашивает он со сжатыми в кулаки руками. — Что думаешь?

— Тебе нужно уйти. — Я встаю, практически врезаясь в кофейный столик. — Сейчас, пожалуйста.

Джон тоже подскакивает, его брови взлетают.

— Уйти? Почему?

Я не могу смотреть на него.

— Потому что я попросила.

Повернувшись к нему спиной, я собираю чашки.

— Какого черта? Что я сделал не так?

Предложил мне заплатить за то, что я сделала бы бесплатно.

— Ничего.

Между его бровей залегает морщина.

— Тогда почему ты выгоняешь меня?

Чтобы поплакать в одиночестве.

— Я устала.

— Чушь. — Проявляется его английский акцент, резкий, как новая бумага. — У тебя такой вид, будто я ударил тебя. Неужели действительно так неприятно тусоваться со мной?

Неприятно? Мне хочется кричать. И я уже на грани.

Когда Джон делает шаг ближе, цвет его лица становится еще ярче, а длинное худое тело нависает надо мной.

— Отвечай, черт возьми.

Он тянется, чтобы схватить меня за локоть, и я отдергиваю руку.

— Потому что ты, придурок, выбил меня из колеи.

Он шокировано смотрит на меня.

— Как?

Ради всего... Во мне поднимается разочарование, перерастающее в злость.

— Как ты можешь не понимать? Ты серьезно такой бестолковый?

От моего яростного взгляда он резко захлопывает рот.

— Полагаю, что так. Просвети меня.

— Может, потому что это больно? — Он хмурится, а я продолжаю. — Ты думаешь, что поскольку я старая добрая Стелла, подруга для всех, то не чувствую... — Беспомощно машу рукой. — Черную дыру боли? Эту полнейшую гребаную пустоту? Люди платят мне за то, чтобы я была их другом. Я заставляю их улыбаться и смеяться, чтобы они могли сказать: «А вот и Стелла, разве она не забавная?»

Что-то темное и горькое пылает во мне. Вырывающиеся слова хлещут все сильнее.

— А ты знаешь, сколько у меня настоящих друзей? Ни одного. Ни одного гребаного друга. Никто не знает настоящую меня. Никто не звонит мне на день рождения и не интересуется, как дела, если от меня уже давно ничего не слышно. Никто не обращается ко мне ни за чем, кроме мимолетного смеха или платного общения.

Больно это произносить. Зрение затуманивается, и я судорожно моргаю.

— У меня ни единого настоящего друга. Только поверхностно знакомые люди. Иногда одиночество сильно врезается в грудную клетку и сжимает ее словно щипцами. И я сижу в одиночестве, думая о том, что же, черт возьми, во мне такого неправильного, что никто не хочет попытаться. Никто не задерживается.

— В тебе нет ничего неправильного, — хрипло отзывается он, пытаясь схватить меня за плечи.

Я снова уворачиваюсь от него.

— Но должно быть. Должна быть причина, по которой у меня нет друзей, из-за чего никто не остается. И эта причина — я. — Делаю судорожный вдох. — Ты только что это доказал. Я думала, мы станем настоящими друзьями...

— Мы были. — Теперь в его голосе звучит раскаяние, он наклоняется ниже, дико глядя на меня. — Мы есть!

— Да брось. Ты хотел нанять меня, как и все остальные.

Джон запускает пятерню в волосы, заставляя их торчать в стороны.

— Я предложил это, желая стать ближе к тебе, но слишком эмоционально отстал, чтобы быть готовым к этому. Я ни с кем не хотел бы находиться рядом больше, чем с тобой. Ты занимаешь мои мысли, преследуешь во сне. Я не могу держаться от тебя подальше, как не могу заставить сердце биться сильнее.

Подобные слова — это все, что мне хотелось бы когда-либо услышать. Но его поведение говорит об обратном. А мне нельзя позволить себе испытывать надежду. Не сейчас. Я слишком сильно хочу верить, но доверять собственным суждениям не могу.

— Если бы это было правдой, — произношу застывшими губами, — ты бы не пытался купить мою дружбу. Я уловила, что ты сказал о том, чтобы взять себя в руки. Но твоим первым порывом было купить меня. А это означает, что какая-то часть тебя воспринимает меня как товар, а не человека.

— К черту. — Он широко разводит руки. — Я вижу тебя, Стелла. Я хочу...

— Нет. Прямо сейчас меня на самом деле не интересуют твои желания. Мне нужно, чтобы ты ушел.

Он сжимает губы, явно не собираясь соглашаться.

— Уходи. — Я толкаю его в грудь, отодвигая назад. Знаю, что он позволяет мне это. Хорошо. По крайней мере, он понимает значение слова «нет». — Я не могу справиться с тобой сейчас.

— Стелла. — Джон все еще отходит назад, неуклюже ковыляя к двери, я толкаю его в ту сторону. — Прости, ладно? Я не подумал...

— Нет, не подумал, но нянчить тебя — не моя работа. Прямо сейчас я собираюсь зализывать свои собственные раны, и не желаю видеть тебя здесь.

Взгляд Джона скользит по моему лицу. Он выглядит таким искренне огорченным, что на секунду подумываю о том, чтобы смягчиться. Но я всегда сдаюсь, пытаюсь сгладить неловкие ситуации. Всегда сама все исправляю. Я не сделаю этого для него. Если имеется хоть малейшая надежда на какие-то отношения с этим человеком, нельзя начать их как Стелла-Эмоциональная губка.

Возможно, он замечает мою решимость, так как медленно выдыхает и опускает плечи.

— Ладно, Кнопка. Я ухожу. Я ... — Он хмурится. — Мне очень жаль. Пожалуйста, приходи ко мне, когда будешь готова.

Джон приподнимает брови, умоляюще глядя на меня зелеными глазами. Мое сопротивление рассыпается, как сухой песок. Я чертовски злюсь на него за это и за то, что не могу удержаться, чтобы не ответить:

— Хорошо.

Прежде чем он успевает сказать что-то еще, я закрываю дверь перед его слишком красивым лицом. А потом сворачиваюсь калачиком и рыдаю. Не сомневаюсь, что Джон сожалеет о причиненной боли. Но это не мешает мне чувствовать себя совершенно одинокой. Мне нужна новая профессия, новая жизнь. Я нуждаюсь в разрядке.

Подняв телефон, звоню Хэнку.

— Можешь сделать для меня бронь на завтра? — интересуюсь, когда он отвечает.

Я только сегодня была там и обычно не летаю чаще раза в неделю, но Хэнк не задает вопросов. Никогда, если речь идет о личном.

— Конечно, малышка. Забрать тебя на станции?

— Да, пожалуйста.

Я кладу трубку немного успокоившись. Может, стоило бы сходить поговорить с Джоном и принять извинения. Но мое горло горит, как и я сама. Или из-за фестиваля слез, или из-за того, что попала под дождь, но внезапно мое самочувствие ухудшается.

Глава 12

ДЖОН

Мелодия щекочет где-то на краю сознания. Песня уже на подходе. Но создается ощущение, что я не смогу выманить ее, наигрывая бессмысленные аккорды.

Вместо этого приходит осознание, что думаю о кудрях цвета красного золота и маленьких коричневых веснушках. Я скучаю по ее голосу. Кажется, я никогда раньше не скучал по чьему-то голосу. Не скажу, что в нем есть нечто исключительное, кроме того, что он принадлежит Стелле.

Это нехорошо. Я все больше привязываюсь к женщине, которая считает меня мудаком. Даже если бы она этого не делала, испытывать эмоции по отношению к кому-то — плохая идея. Мне даже не доверили заботу о домашних животных Киллиана... Как, блядь, я должен ориентироваться в реальных отношениях? Черт, я даже не способен сейчас прикоснуться к женщине. Не имеет значения, что курс антибиотиков пройден, и я совершенно здоров. Все равно чувствую себя зараженным. Испорченным.

— На хрен.

Играю несколько аккордов, но звук вступает в конфликт с остервенелым звонком в дверь соседней квартиры.

Я бросаю взгляд на свою дверь. У Стеллы компания? Великолепно. Вероятно, очередной придурковатый чувак, который платит за то, чтобы быть ее другом. И она им это позволяет. А мне? Мне в ответ дали от ворот поворот.

Больше меня это не волнует. Нет, волнует. Я повел себя как полный мудак, пытаясь развести Стеллу на дружбу, вместо того, чтобы просто признаться ей в своих чувствах. И я бы постоянно извинялся за это, если бы она позволила. Прошло уже три дня, а от нее ни слова. Я уже пару раз писал ей, но безрезультатно. Вчера позвонил в дверь, но она не ответила. Ладно, может, Стелла и была в отключке, но не знать об этом — полный отстой. Быть брошенным в социальную Сибирь — отстой.

Звонок не прекращается.

Мои пальцы зависают над струнами. Блядь. Блядь. Блядь.

Может, это не клиент. Возможно, пара. Кто-нибудь такой же милый, как те, с кем Стелла обычно видится. Она пустит его в свою постель? Позволит касаться себя? Будет прикасаться к нему? Несомненно. Если парень получит Стеллу в свою постель, он будет трогать ее. Много. Повсюду.

В затылке становится жарко и щиплет. Это не мое дело. Не мое собачье дело.

Звонок срабатывает снова. Я опускаю гитару и сжимаю зубы. По спине сбегает пот. Все, что я вижу — Стелла: ее мягкая, покрытая веснушками кожа медленно обнажается, когда какой-то придурок расстегивает ее топ...

— Твою мать.

Я встаю и шагаю к двери. Чтобы сделать что? Выставить себя идиотом? Умолять ее остановиться? Смешно. Невероятно нелепо. Ни за что я не стану таким парнем.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, когда какой-то чувак начинает орать:

— Эй! Есть кто-нибудь? Вы не отвечаете, но все равно должны мне деньги!

Я напрягаю мышцы. Должна деньги? О, черт возьми, нет. Какого хера происходит?

— Эй! — кричит в коридоре сердитый парень. — Есть кто?

Он снова нажимает на звонок.

Ну, все. С меня хватит.

Тощий пацан студенческого возраста вздрагивает, когда я распахиваю дверь, но вскоре успокаивается.

— Эй, мужик. Прости, что беспокою.— Он сердито смотрит на дверь Киллиана. — Твой сосед впустил меня, а потом отказался открыть дверь. Кто-то же должен заплатить за этот суп.

В качестве доказательства он поднимает пакет, набитый коробками с едой.

На одно мгновение облегчение становится настолько сильным, что я прислоняюсь к дверному проему, чтобы дать ему возможность осесть. А потом его место занимает беспокойство, потому что если Стелла позвонила этому парню, она должна была открыть дверь. Я достаю из кармана несколько банкнот, намного больше, чем обычно стоит обед. Сунув деньги доставщику в руку, хватаю сумку и, не давая парню времени на размышления, быстро набираю код от двери Киллиана.

— Стелла? — зову, заходя в помещение.

Ее нет в гостиной, и мой пульс учащается. Мясистый орган заходится в груди, когда я ставлю суп и снова зову ее по имени. На этот раз громче. Вроде как в бешенстве, потому что ну, блядь.

— Стелла!

Слабый голос из ее комнаты заставляет меня бежать по ступенькам вверх, кровь стынет в жилах, в горле пересыхает.

Черт, если это хоть немного похоже на чувства друзей, когда нашли меня, теперь я абсолютно понимаю, почему они нянчатся со мной. Я врываюсь в ее комнату и, резко останавливаясь, едва не спотыкаюсь о ковер.

Стелла лежит, свернувшись на кровати, и трясется, ее влажные волосы спутаны, кожа покраснела.

— Малышка. — Подбегая, трогаю ее лоб. Она горит. — Дерьмо. Как долго ты в таком состоянии?

Вокруг ее тела обернута пропитанная потом простыня. Тусклым взглядом она смотрит на меня секунду, а потом опускается на подушку. Ничего не говорит, только хнычет. И моя грудь сжимается.

Прошли годы с того момента, когда я в последний раз находился рядом с больным человеком. Кажется, тогда Киллиан болел гриппом. И с ним возилась Бренна. Но я помню детство и то, как обо мне заботилась мать.

— Давай, милая, — шепчу, приподнимая Стеллу. — Нужно устроить тебя поудобнее.

Ее голова падает мне на плечо, и девушка снова всхлипывает. Нездоровый жар ее тела ощущается даже сквозь мою рубашку, и я сдерживаю проклятие. Осторожно уложив ее на диванчик, торопливо иду в комнату Киллиана, где, как я знаю, есть бар с напитками. Я в курсе, потому что ублюдок украл у меня эту идею.

Вооружившись бутылкой холодной воды и чистым стаканом, возвращаюсь назад и вижу, что Стелла дремлет. Использую это время, чтобы сменить простыни на ее кровати и взять обезболивающее. Когда снова беру ее на руки, Стелла издает протестующий стон.

— Все хорошо, — мягко убеждаю. — Ты будешь в порядке.

— Больно, — хрипит она.

— Где?

— Горло. Повсюду.

Я усаживаю ее на кровать и разворачиваю грязную простыню. Она одета в мятые и пропитанные потом майку и трусики. Ебать. Проведя рукой по волосам, секунду колеблюсь, а потом расправляю плечи. Она должна быть в чистой одежде. Конец истории.

Это требует некоторых усилий, но я надеваю на нее свободную белую футболку и стягиваю под ней майку. Да, веду себя как ханжа. Я видел столько обнаженных женщин, что сбился со счета. Но это же Стелла. Кажется неправильным видеть ее обнаженной, когда она беспомощна и больна.

Правда, пока я делаю это, она не произносит ни слова жалобы. Просто смотрит на меня тусклым, апатичным взглядом. Протягиваю стакан холодной воды, она берет его дрожащей рукой и делает совсем небольшой глоточек.

— Еще, — приказываю, прикладывая стакан к ее губам.

— Больно.

— Знаю, детка. Но тебе нужно пить. — Передаю две таблетки обезболивающего. — Выпей это.

На выражение ее лица больно смотреть, но Стелла выполняет просьбу перед тем, как откинуться на подушки. Укрываю ее простыней, а потом нахожу градусник.

Все плохо.

— Тридцать девять и четыре? — Я смотрю на нее. — Малышка, стоило позвонить мне.

Стелла не отвечает, но опять начинает трястись, и я укрываю ее покрывалом.

Сажусь рядом и провожу рукой по ее голове, чувствуя, как внутри меня бурлят раздражение и беспокойство. Умираю от желания прикоснуться к ее волосам, гадая, так же они шелковисты, как выглядят. Но сейчас она липкая от пота и, снова ругаясь, достаю телефон, чтобы набрать номер доктора Стерн.

Она отвечает быстро.

— У меня срочный случай, — сообщаю, аккуратно пропуская сквозь пальцы спутанные волосы Стеллы.

— Озвучивай чрезвычайную ситуацию, Джакс.

— У меня здесь подруга. У нее высокая температура. Озноб. Говорит, что болит горло. Нужно, чтобы ты ее посмотрела.

Будь я обычным человеком, доктор Стерн посоветовала бы доставить Стеллу в ближайшую больницу. Но так как «Килл-Джон» очень хорошо платит, чтобы доктор находился на расстоянии звонка по любому поводу, она отвечает, что сейчас прибудет.

Я плохо переношу ожидание. Ненавижу его. Прямо сейчас оно меня убивает. Стелла мучается от боли и хрен знает какой болезни. Желудок словно завязывается в узел, и я ложусь на кровать рядом с ней. Стелла внезапно скручивается, положив голову мне на колени. Ее щека прижимается к моему члену, и я стараюсь не морщиться. Я слишком напряжен, чтобы затвердеть. Но это не мешает ощущать ее присутствие.

Что-то в Стелле заставляет мои чувства включиться на полную мощность. Если она рядом, я сосредоточен. Для меня это странно. Гоню от себя подобные мысли, нежно проводя по линии ее волос вдоль виска. Кончики пальцев покалывает, словно я получаю низкоуровневый разряд.

— Почему ты никому не позвонила? — спрашиваю, лаская ее челюсть. Девушку все еще лихорадит.

— Кому?

Это лишь тихий хрип, но звучит так, будто ей действительно интересно. Как будто у нее никого нет, и уже давно. Она говорила, что не имеет настоящих друзей, но я вдруг понял, что на самом деле не верю в это. Да и с чего бы? Стелла — это свет и сладость. Любой оказывающийся рядом человек попадает под ее обаяние. А она считает, что у нее никого нет.

Мое горло сжимается.

— Мне. Тебе стоило позвонить или написать мне.

Не открывая глаз, Стелла слегка пожимает плечом.

— Мы поругались.

Напряжение в животе становится болезненным.

— Мы не ругаемся. И даже если так, ты все равно могла бы попросить меня о помощи, Кнопка.

Боже. Неужели Стелла не понимает? На то и дружба, черт возьми. Она не зависит ни от чего. Я мог вести себя как тотальный мудак, но если бы позвонил Уипу, Раю, Бренне, Скотти, Софи или Либби, они бы моментально примчались ко мне. Я бы сделал для них то же самое. От этой мысли начинаю скучать по своим друзьям.

Стелла дергается и со вздохом распахивает глаза, вырывая меня из раздумий.

— Что? — Я касаюсь ее щеки. — Тебе больно?

Она лишь смотрит на дверь.

— Еда. Должен прийти парень.

Откинувшись на мягкую спинку кровати, я кладу руку ей на голову.

— Все в порядке, я ему заплатил.

Но у нее все еще исступленный взгляд.

— Стивенс и Хоун.

При звуке своего имени Стивенс выползает из-под кровати и вскакивает, чтобы свернуться у Стеллы на бедре. Она слабо касается его головы. Я с трепетом смотрю на маленький меховой комочек. Может, ему и нравится девушка, но этот мерзавец чертовски изворотлив.

— Я покормлю животных, — обещаю ей.

Стивенс прищуривает на меня свои дьявольские глаза, как бы говоря: «Тебе лучше это сделать, черт возьми, или я тебя выпотрошу». Я ему верю.

— Его лоток, — взволнованно шепчет Стелла.

Клянусь, Стивенс ухмыляется. Я подавляю дрожь.

— Да, это тоже сделаю.

Стелла вздыхает и снова устраивается у меня на коленях.

— Ладно.

— Хочешь супа?

Она качает головой, зарываясь глубже, и скользя руками по моим бедрам. То, как она прижимается, что-то творит со мной. Никто никогда не искал во мне физический комфорт. Никогда. Я бы этого не позволил. Я не из приверженцев обнимашек. Некоторые женщины пытались. Это заставляло кожу покрываться мурашками. Я привык думать, что не в состоянии это делать. Не приспособлен. Но объятия со Стеллой ощущаются хорошо. Приемлемо.

Я лениво провожу пальцами по ее кудряшкам и смотрю в потолок.

Звонит дверной звонок. Доктор Стерн. Наконец-то.

Двигаюсь, чтобы впустить ее, но Стелла сжимает мои бедра. Взгляд больших голубых глаз, мутных от горячки, находит мой.

— Не бросай меня.

Блядь. Она разбивает мне сердце. Я беру ее за щечки.

— Никогда, детка. Я только открою дверь, ладно?

Она моргает, выглядя заторможенной и смущенной.

Я целую ее в висок.

— Сейчас вернусь. Обещаю.

Как только встречаю доктора, хватаю ее сумку.

— Она в спальне.

Стерн следует за мной.

— Успокойся, Джакс.

— Успокоюсь, когда Стелле полегчает. — Я останавливаюсь и поворачиваюсь лицом к доктору. — Дерьмо. У нее больное горло, док. И какая-то розоватая сыпь на шее. Мог ли я... — провожу рукой по волосам, — что, если я заразил ее?

Стерн прищуривается.

— У тебя же не было незащищенного секса с этой женщиной, пока проходил курс лечения?

— Что? Нет! Блядь, нет. Но мы один раз поцеловались. Помнишь инцидент в продуктовом магазине, о котором я тебе рассказывал? Целующаяся бандитка? Это Стелла.

Стерн качает головой, ее голос смягчается.

— Ты же помнишь мои слова о том, что хламидиоз не передается через поцелуи. Джакс, антибиотики выполнили свою работу. Мы тебя проверили. Ты чист. Так что если между вами не было сексуального контакта путем оральных...

— Нет. Только тот поцелуй. — Я провожу холодной рукой по лицу. — Я волновался... у нее болит горло.

Доктор касается моей руки.

— Это может быть вызвано рядом причин. Если она хочет, я ее проверю. — Выражение лица Стерн становится серьезным. — Но на проверку мне понадобится ее разрешение, Джакс. И между нами, если ты в отношениях с этой женщиной, я расскажу ей о случившемся.

На мои плечи и в желудок опускается тяжесть.

— Мне стоило рассказать с самого начала. Просто... — Пожимаю напряженными плечами. Такое ощущение, что по коже ползают муравьи. — Слушай, а ты можешь предложить ей сдать анализы?

Доктор по-дружески пожимает мне руку.

— Позволь осмотреть ее. Высокая температура, сыпь и боль в горле могут указывать на стрептококк.

Подавляя вздох, веду ее наверх. И тут же забываю о собственных тревогах, когда вижу Стеллу, свернувшуюся калачиком на кровати, выглядящую слабой, жалкой и страдающей. Поспешно подхватываю ее и сажаю к себе на колени, крепко прижимая к груди.

— Стелла-Кнопка, здесь доктор. Она поможет тебе.

Стелла прижимается ко мне щекой.

— Ладно.

Она дрожит, и я целую ее в висок перед тем, как посмотреть на Стерн.

— Исправь ее, док. Сделай это быстро.

Стерн явно озадаченно улыбается.

— Она не сломана, Джакс. Просто заболела.

Может, это и правда, но пока Стелле больно, мне все кажется неправильным.

СТЕЛЛА

Есть болезнь, а есть пребывание в аду. Последнее — мой случай. Иисус плакал, а я хочу умолять о наркотиках. Просто вырубите меня и разбудите, когда станет лучше.

Мой разум дрейфует, боль накатывает и отступает, горю и слышу странные звуки. Я знаю, что со мной Джон. Чувствую твердую силу его тела рядом со своей мягкой, горячей массой. Слышу его голос: его великолепный, гладкий как янтарный мед, голос, приказывающий меня пить, просящий поднять руки, когда Джон натягивает чистую, прохладную футболку на мое истерзанное тело, уверяющий, что я скоро поправлюсь.

Ха. Ложь. Боль в горле ощущается как битое стекло и медленно движущаяся лава.

Я все равно льну к нему. Он — единственный островок безопасности и комфорта в полном боли мире.

Потом приезжает доктор. Я даже не знала, что врачи выезжают на дом. Она говорит, что является персональным медиком группы. Часть меня хочет рассмеяться: еще бы, у Джакса Блэквуда в полном распоряжении доктор. Но мне слишком больно, и я слишком слаба, чтобы делать что-то еще, кроме как отвечать на вопросы тихим хрипом, который едва ли звучит как нормальные слова.

Пока врач меня осматривает, говорит что-то важное. Просто мне все равно. Я сделаю все, что она хочет, лишь бы избавиться от боли и жара. Она берет мазок из горла и уходит. Джон возвращается, заливая жидкость в мое горящее горло.

После этого все как в тумане. Я знаю, что он здесь. Он ложится рядом, успокаивающе скользя руками по моим влажным волосам. Это слишком хорошо, и я придвигаюсь ближе. По сравнению с моим пламенем он холоден. Обнимая, Джон притягивает меня к своей груди. Головой нахожу изгиб там, где его плечо встречается с рукой. Идеальное место для отдыха, и я со вздохом расслабляюсь.

Не знаю, как долго мы так лежим. Просто понимаю, что проходит какое-то время. Он дает мне антибиотики, которые прописала доктор, помогает сходить в туалет, когда я в этом нуждаюсь. Помогает вернуться в постель, когда заканчиваю. Мы всегда оказываемся в одном и том же положении. Его пальцы запутаны в моих волосах, моя рука под его рубашкой, чтобы касаться гладкой, прохладной кожи.

Любое чувство неловкости сгорает вместе с лихорадкой. Мир сужается до боли и попыток убежать от нее. Стараюсь переключаться на Джона. Он заботится обо мне. Температура достигает пика посреди ночи, и он рядом: вытирает мои руки холодной тряпкой, которая обжигает кожу.

— Тихо, — шепчет он в темноте. — Мы охладим тебя, Кнопка. Расслабься.

Этот голос — мягкий и нежный — успокаивает, заставляет делать то, что от меня хотят. Я концентрируюсь на нем всю ночь и все утро.

Не знаю, почему он не уходит, но спросить боюсь. Вдруг подкину ему идею. Поэтому причина не важна, лишь бы он задержался. И он задерживается, понятия не имея, что это значит для меня. С тех пор, как умерла мама, за мной никто так не ухаживал. В глубине души я хочу, чтобы он покинул меня. Нельзя привязываться к этому мужчине. Потому что никто не остается навсегда, и потеря ощущается слишком больно.

Но я не говорю ни слова. Прижимаюсь, как слабая женщина, коей и являюсь.

В какой-то момент на следующий день он побуждает меня съесть немного супа. Я, как плохой пациент, отталкиваю его руку с рычанием каждый раз, когда чертова ложка оказывается перед лицом.

— Если ты прольешь суп, — говорит он мне с улыбкой в глазах, — нам придется отвести тебя в душ.

Я смотрю на него с зажатой между губами ложкой, а потом откидываюсь на подушки.

— Вообще-то мне нужно в душ. Чувствую себя паршиво.

Джон отставляет суп, от которого я уворачиваюсь последние полчаса.

— Тогда давай искупаем тебя.

— Я сама, рокер.

Он стреляет в меня упрекающим взглядом.

— Сегодня у меня уже был с десяток возможностей посмотреть на тебя голую. — Джон встает и протягивает руку. — Поверь, я в этом не заинтересован.

Я смотрю на него.

— Почему? Что не так с моим телом?

Он усмехается.

— Ты сейчас серьезно? Стелла-Кнопка, у тебя чертовски красивое тело. — Горящими глазами он осматривает меня сверху до низу. — В любое время и в любом месте, где бы тебе ни захотелось раздеться для меня, я появлюсь. На блюдечке с гребаной голубой каемочкой. Но не когда ты больна. Мы разденемся, когда ты будешь здорова и захочешь этого. Будешь этого жаждать.

Боже, как он смотрит на меня. Как будто в подробностях представляет себе это. Словно одурманен идеей. Хотя опять же, я ведь тоже ею одержима. Прямо сейчас я не знаю, что сильнее влияет на меня: жар или он. Может, и то, и другое.

— Мы не разденемся.

Я бы хотела, чтобы это прозвучало более уверенно.

Изгибая уголки губ, ему не удается скрыть веселую улыбку в глазах.

— Не сегодня.— Он хватает меня за руку и тащит вверх. — И все же я иду в душ вместе с тобой. Не обижайся, но ты вроде как воняешь.

Моя голова словно налита свинцом и, прислоняясь к Джону, толкаю его в ребра.

— Задница.

Он с улыбкой отводит меня в ванную.

— И подумать только, женщины заявляют, что хотят полной честности.

— В некоторых ситуациях молчание приветствуется.

Джон хихикает, а потом готовит душ. Он покидает меня, но настаивает на том, чтобы остаться у двери снаружи.

— Позови, если возникнут проблемы. Я серьезно, — наставляет он командным тоном. — Если закружится голова. Если хоть немного пошатнешься, зови. Я закрою глаза, если ты волнуешься о том, что увижу твое тело, но я не позволю тебе упасть и пораниться. Ладно?

— Да, сэр. — Я слабо ему салютую. Правда в том, что моя голова становится тяжелее, и мне нужно вымыться до того, как осяду на пол.

Я принимаю быстрый душ. Не могу задерживаться так надолго, как хочу. Тело словно весит тысячу фунтов, и горло до сих пор болит. Я хочу прилечь, но прохладная вода восхитительна.

В какой-то момент Джон заносит для меня чистую одежду. Она стоит аккуратной стопкой на полу у двери. Я не в восторге от того, что он копался в моем ящике с нижним бельем, но все равно благодарна.

Немного больше чувствуя себя человеком, я открываю дверь и обнаруживаю, что Джон ждет меня именно там, где и обещал.

— Лучше? — спрашивает, глядя мне в лицо.

Он выбрал мне майку и шорты для сна. Очень открытые, но симпатичные и прохладные. И честно говоря, мне все равно, видны ли очертания моих сосков. Комфорт в данный момент побеждает скромность.

— Да.

Но я уже увядаю. Мой голос слаб, а голова раскалывается от долгого стояния на ногах.

Проявляя терпение, Джон протягивает мне большую мозолистую руку, и я позволяю ему отвести меня обратно к свежезастеленной постели.

Без колебаний проскальзываю на середину, освобождая ему место. Я так нуждаюсь в нем, что готова умолять его, но мне не приходится. Он идет за мной в постель и, когда я прижимаюсь к нему, накрывает нас одеялом. У меня влажные волосы и, прежде чем обнять меня, он поднимает их и перекидывает через плечо.

Мы не говорим ни слова, ни один из нас не хочет обсуждать его присутствие в моей постели, хотя в моей голове уже достаточно прояснилось, чтобы полностью осознавать это.

— Стеллс? — шепчет он спустя мгновение.

— Хм-м?

— Раньше ты сказала, что о тебе никто никогда не заботился... — Он умолкает, когда я напрягаюсь, уже полностью проснувшаяся и в некомфортном состоянии тревоги. Джон сжимает мое плечо, прижимая к себе. — Что случилось с твоей семьей? Ты не обязана рассказывать, но... — Он пожимает плечами, явно недоумевая.

Он прав. Я не обязана ему ничего не рассказывать. Моя жизнь — мое дело. Но в отличие от остальных он здесь, заботится обо мне. И если я хочу завести друзей, должна научиться впускать их за внутренние стены, которые выстроила.

Облизнув пересохшие губы, медленно отвечаю:

— Моя мама умерла, когда мне было одиннадцать.

— Детка... — Джон с нежностью кладет руку мне на затылок. — Я не знал. Мне жаль.

Я пожимаю плечами и ковыряю ворсинку на его футболке.

— Невыявленная сердечная патология. Это отстойно, но такова жизнь. — Глотать чертовски больно. — До тех пор мой отец не появлялся на горизонте. В основном, потому что бродяжничал. А после маминой смерти он объявился и забрал меня жить к себе в Нью-Йорк.

На секунду я вижу своего отца таким, каким он был в те далекие дни: выцветшие рыжие волосы, всклокоченная борода, тощий, как черт.

— Мой отец совершенно растерялся, не зная, что делать с убитым горем ребенком. Он научил меня всему, что знал сам: как очаровывать людей, как заставить их делать то, что он хочет, даже не осознавая этого. Мой отец — мошенник, и я научилась этому у него. Только я старалась не быть похожей на него, никогда не пользоваться чужими благами.

Быстро моргая, я хватаюсь за складки футболки Джона.

— Когда мне исполнилось восемнадцать, он ушел. Работа была сделана, он свободен.

— Господи. — Джон сжимает меня в крепких объятиях. Я позволяю ему это, потому что слишком сильно нуждаюсь в них. Его грудь крепкая и теплая, и под щекой я чувствую мерное биение его сердца.

— Это было... ладно, это было дерьмово, — признаю я с болезненным смешком. — Но я пережила.

— Конечно, ты это сделала. Ты — крутышка, Стелла-Кнопка.

Фыркнув, я отстраняюсь, и он отпускает меня, сдвигаясь немного, пока мы оба снова не оказываемся удобно лежащими бок о бок. Душ и это уродливое путешествие по дорожке воспоминаний утомили, и мои глаза закрываются.

Джон, кажется, понимает, что мне нужен перерыв, потому что начинает петь, его голос мягкий и низкий. Звук прокатывается по мне, как нежная рука, и что-то внутри со вздохом успокаивается. Мне никогда раньше не пели. Я, вероятно, возненавидела бы, окажись на его месте кто-то другой, или мысленно отпускала бы шутки о том, как это паршиво. Но Джон — это не просто кто-то. Его голос — это его душа. Я впитываю красоту этого голоса и позволяю ему вести меня туда, куда он хочет.

Рукой снова скольжу под его рубашку в поисках упругой кожи. Мужчина льнет к прикосновению, зарывая пальцы в мои волосы.

В его руках я чувствую безопасность и защищенность, словно здесь мой дом. Однако тихий голосок в голове сомневается, не является ли это странным сном. Джон обожаем миллионами, люди платят, чтобы услышать его голос, а он поет для меня. Как мы пришли к этому?

Я плыву по течению, прислушиваясь к горько-сладкому ритму, когда он начинает петь «Уснувшие» группы The Smiths.

— А разве эта песня не о самоубийстве? — спрашиваю, не подумав.

Джон замолкает, и я ощущаю, как напрягается его пресс.

— Да? — Выходит как вопрос, почти извиняющийся и немного осторожный, словно он ожидает нравоучений. — Или просто о смерти. Тяжело сказать, когда речь идет о Моррисси.

— Он довольно бодрый парень, — бормочу, думая о солисте The Smiths, который известен своей плаксивостью в радостный день.

Из груди Джона вырывается низкий смех.

— Ты знаешь о The Smiths?

— «Я человек» — одна из моих любимых песен. — Я провожу рукой по его боку. — В пятнадцать, когда была погружена в подростковую тревожность, слушала ее по кругу.

— Правда, что ли? — Его голос хриплый и нежный. — Что тревожило тебя, Кнопка?

Дергаю плечом.

— Меня никогда не целовали. Никогда не приглашали на свидание.

Мышцы на его животе напрягаются.

— Как это возможно? Ты чертовски симпатичная.

— Эх, я была рыжей, с веснушками, круглым лицом и в то время полностью плоской в районе груди. Полагаю, это не то, что искали парни из моего класса.

Джон проводит ладонью вверх по моей руке.

— Мальчишки-подростки идиоты. У меня по умолчанию был один критерий в отношении девушек: легко завалить.

— Миленько.

— Эй, я же сказал, что мы были идиотами.

— Так ты говоришь, что твои стандарты изменились?

— Ах...

— Может, просто начни снова петь, — посоветовала я.

Он коснулся губами моей макушки.

— Это ты прервала тихую красоту моего пения о медленном погружении в неизбежную смерть, пока друзья смотрят на это и плачут.

Закрывая глаза, я глажу пальцем его кожу.

— Ты знаешь, что у тебя немного извращенное чувство юмора?

Я почти могу почувствовать его улыбку.

— Парни считают это чертовски раздражающим.

— Ты был таким же до... — Я неловко замолкаю.

От вздоха его грудь поднимается и опускается.

— Ага. Мрачный юмор висельника и недостаток соответствующей социальной тактичности.

Звучит так, будто он цитирует мистера Скотта.

— Я знала. — С улыбкой поворачиваю голову к его теплу. От него пахнет моим лимонно-медовым мылом, которым Джон мыл руки; под ним прячется отчетливый оттенок сандалового дерева, который может быть его дезодорантом. Ничего особенного, правда, но я бы с радостью прижалась носом к его коже и вдыхала в течение нескольких дней. По правде говоря, простое пребывание рядом с ним делает меня счастливой. — Никогда не меняйся, Джон. Обещай мне это.

Он молчит секунду, его рука лежит на моей макушке.

— Обещаю.

— Хорошо. А теперь спой мне песню не о смерти.

Он смеется спокойно и расслабленно, снова играя пальцами с моими волосами.

— М-м-м... знаешь, я только что осознал, что большинство медленных песен своего рода болезненные. Потеря любви, тоска, смерть... Боже, музыканты — это больное грустное стадо.

Я хрипло смеюсь.

— Половину времени весь мир грустный и больной. Ты просто поешь его песни, наделяя голосом и позволяя выпустить эти чувства.

Он играется с локоном моих волос.

— А ты когда-нибудь... — бездумно начинаю я и тут же прикусываю губу, чтобы заткнуться.

Джон дыханием согревает мои волосы.

— Когда-нибудь что?

— Ничего. — Я прижимаюсь сильнее. — Не знаю, что собиралась спросить.

Его голос мягкий, но слегка изумленный.

— Знаешь. Просто спроси, Стеллс. Все в порядке.

Я понимаю, что прижимаюсь к нему, пытаясь подготовиться, и подготовить его.

— Ты когда-нибудь думал о той ночи?

Он понимает, о какой именно ночи я говорю, и напрягается всем телом.

— Прости, — выпаливаю я. — Мне не стоило...

— Не надо, — прерывает он. — Я бы предпочел, чтобы ты спросила, чем ходила вокруг меня на цыпочках.

Я тупо киваю, ощущая, как учащается пульс.

Джон ерзает, устраиваясь удобнее.

— Все ходят вокруг этого на цыпочках, в том числе и я. Как будто это какая-то темная тайна, которая является шуткой, потому что все знают.

— Прости, — снова произношу я, не представляя, что еще сказать.

Но он, кажется, признателен за это, потому что слегка меня сжимает.

— Мы живем в мире, где люди, приветствуя друг друга при встрече, спрашивают: «Как ты?» Но лишь некоторые из нас на самом деле хотят знать ответ. Это вроде как забавно, если задуматься. В действительности мы не хотим знать, как дела у другого человека, но хотим выглядеть так, будто нам интересно.

— Я всегда испытываю искушение ответить, что у меня ужасные месячные судороги, и не могу вспомнить, оставила ли духовку включенной, и можете ли вы назвать это жареным бутербродом с сыром, если добавляете любое мясо, кроме бекона?

Джон смеется легко и коротко.

— На последний вопрос точно «нет». — Он замолкает, а потом продолжает сдержанно: — Тогда я не знал, что попал в беду. Я всегда жил на подъемах и спадах. И думал, что все так. Я мог быть наполнен энергией, выпускать песню за песней, бодрствовать лишь ради того, чтобы продолжать. А потом упирался в стену, и все рушилось. Мне не хотелось вылезать из постели, предпочитал сон бодрствованию, ничем не интересовался. Но группа всегда оказывалась рядом. Я был знаменит; у меня не было времени валяться, как я это называл.

— Что поменялось? — шепчу я.

— Не знаю, — отвечает он глухим, отстраненным голосом. — Спады стали длиться дольше, стали сильнее. Я начал жить в своей голове. И понял, что у меня не осталось желаний. Они все испарились.

— В каком смысле?

— У большинства людей есть мечта, которую они пытаются осуществить, цель в жизни, которая поддерживает их. Я сделал то, что хотел сделать. Достиг вершины. У меня ничего не осталось, не к чему было стремиться. Осознание этого поразило, и мне осталось смотреть в бездну. Поэтому тьма поглотила меня целиком. Все, о чем я мог думать: кто я на хрен такой? Чувствовал себя обманщиком, и все это... уродство начало наполнять меня... утверждая, что я нелюбим, недостоин, фальшив... пока я не почувствовал себя настолько грязным и застрявшим в собственной коже, что не мог это выдерживать. И выхода не было.

Теперь я глажу его кожу. Джон прекрасный человек, который оказал влияние и вдохновил бесчисленное множество людей и, казалось, не знал этого. Этот прекрасный мужчина более чем кто-либо из встреченных мной людей, заставляет меня чувствовать себя живой. Мне хочется плакать, потому что я тоже это чувствовала раньше. Не до такой степени, как Джон, но понимаю это ужасное чувство.

Немного расслабляясь, он хрипло продолжает:

— Но я думаю не об этом. — Джон громко сглатывает. — За что держусь, то, что полностью осознаю — это момент, когда я начал увядать. Помню, как мне было чертовски страшно и грустно. Я не горел желанием уходить. Просто хотел чувствовать себя нормально.

— Милый. — Я поворачиваюсь к нему и просто цепляюсь, впиваясь пальцами в его бок. — Я так чертовски рада, что ты здесь.

Он тяжело вздыхает.

— Как и я, Кнопка. Именно. Блядь. Здесь.

Я не именно это имела в виду, но не спорю. У нас с Джоном были свои моменты. Мы препираемся и отталкиваемся друг от друга, как противоборствующие магнитные силы. Но прямо сейчас все прекрасно.

Повисает тишина, и Джон начинает петь «Something» Битлз. Я пораженно молчу. Эмоции накатывают сильными мощными волнами. Все, что я могу сделать — это лечь и принять их, закрыть глаза и прижать его к себе. Я чертовски сильно больна, мое тело саднит, и все же чувствую, что получила лучший подарок в мире.

Глава 13

ДЖОН

— Люди болтают, — мрачно, но смиренно произносит Скотти.

Держа телефон, я усаживаюсь на диван, и провожу рукой по лицу. Прошло два дня с момента, когда я видел Стеллу. У меня не имелось оправдания для того, чтобы ошиваться рядом после ее выздоровления. Плюс я не был до конца уверен, хочет ли она моего присутствия. Больная Стелла нуждалась в этом. Здоровая Стелла может вернуться к независимости и неприязни по отношению ко мне.

Чушь собачья. Правда в том, что мне не хотелось крутиться рядом, когда она почувствует себя достаточно хорошо, чтобы начать задавать вопросы... такие, как например, почему я повернут на ЗППП. Зачем настоял, чтобы доктор спросила Стеллу, не хочет ли та провериться, хоть и утверждал, что шансы нулевые?

Черт, к этому моменту она уже должна получить результаты. Стерн решила, что у Стеллы стрептококк и назначила ей антибиотики. Головой я понимаю, что доктор не лукавила, утверждая, что через поцелуй невозможно заразиться. Но я не расслаблюсь, пока не узнаю наверняка.

Если тогда Стелла не услышала Стерн, к нынешнему моменту она уже в курсе. Этот балаган уже по всем новостям. Как я и предсказывал. Джакс Блэквуд облажался по-королевски. Не может удержать дерьмо при себе. Мужчина-шлюха проложил себе путь в ЗППП-ляндию. Заражены невинные девушки.

Я фыркаю. Пресса точно никогда не встречала девчонок, с которыми я зависал. Ни одна из них не была невинной и не действовала по принуждению. Но прессе это не совсем подходит.

Боже, как Стелла будет смотреть на меня? Мои внутренности превращаются в лед.

— Джакс? Ты там, дружище?

Выныриваю из тумана и включаю громкую связь.

— Ага. Люди болтают. Мы ведь знали, что это случится.

Мыслями снова возвращаюсь к Стелле. Стоит ли написать ей? Перелезть через стену, чтобы повидаться?

Скотти прочищает горло.

— Есть идеи, кто бы это мог быть?

— Какая разница? Новость уже разлетелась. И ничто этого не изменит.

— Черт возьми, Джакс, ты хотя бы слушаешь? Ты никогда ни к чему не относишься серьезно...

— Херня, — рявкаю, пресытившись этим. — Я шучу или не придаю значения ситуации, потому что так с этим справляюсь. И да, я раздражающе забывчив. Меня тоже бесит, что я не могу сосредоточиться. Мне полагается писать списки, чтобы следить за своим дерьмом. И это означает, что все летит к херам, когда я в первую очередь забываю составить список. Однако все это не означает, что мне плевать, Скотти. Это значит лишь то, что я хреново это демонстрирую.

Он замолкает, и я знаю, что друг пытается определиться, как лучше со мной себя вести. Ах, Скотти. Как же он предсказуем.

— Ты прав, — наконец соглашается он. — Мои извинения.

Что ж, он, наконец, меня понял. Этого я не предвидел. Я должен чувствовать себя так, словно отстоял свою точку зрения. Но вместо этого испытываю дискомфорт.

— Забудь, мужик.

— Я был идиотом, Джакс. Мы оба это знаем.

Я прячу улыбку.

— Отлично. Ты — идиот. Рад, что мы, наконец, можем признать гориллу в комнате.

Он рычит, а потом прочищает горло.

— Как мисс Грей? Слышал, она болела.

Конечно, он слышал и сложил два и два. Хотя опять же, ошибся.

— Это не Стелла.

— Откуда такая уверенность? — Скорее заинтересованно, чем обличительно.

— Потому что я ее знаю. — Бросаю взгляд на террасу. Солнце ярко светит сквозь стекло, причиняя боль глазам. Зажимаю переносицу. — Стелла не разговаривает. Она сводит счеты.

Скотти коротко смеется.

— Похоже, ты до странного взволнован такой перспективой.

Он и понятия не имеет.

— Я еще не выходил, — говорю ему. — Но не думаю, что кто-нибудь в курсе, где я сейчас нахожусь.

Никого, кроме своего близкого окружения, я не приводил в это кондо. И я могу оказаться в любом городе мира.

— Как бы то ни было, я велел Брюсу устроиться снаружи твоего дома.

У нас есть пара телохранителей, которые работают на публичных мероприятиях. Но мы едва ли пользуемся их услугами в повседневной жизни. Кто хочет так жить? К тому же, я могу отлично сам себя защитить. И тут же напоминаю об этом Скотти.

— Конечно, можешь. — Его голос звучит не настолько искренне, как должен. Вот придурок. — Но все равно кто-то должен следить на случай, если появится толпа. Брюс оказался доступен. Не волнуйся, он будет незаметным.

Я фыркаю.

— Скотти, этот телохранитель по имени Брюс Ли очень похож на мастера Брюса Ли. Он привлекает к себе внимание только тем, что является собой.

— Честно говоря, не его имя привлекает внимание посторонних, — невозмутимо отвечает Скотти. — И он как бы не носит футболку с надписью «Привет, меня зовут Брюс Ли».

Я смеюсь.

— Мне стоит подарить ему такую.

— Уверен, ему понравится, — тянет Скотти.

— Внесу это в список обязательных дел. — Моя улыбка испаряется. — Серьезно, мне не по душе, что он сидит снаружи без дела. В этом нет необходимости и это абсурдно.

Вообще-то Брюс — один из моих любимчиков. Он чертовски забавный и учил меня смешанным боевым искусствам. На протяжении нескольких лет мы с Киллианом брали у него уроки, пока Скотти не нанял его для оказания услуг телохранителя на периодической основе.

— Он остается. Рассчитывай, что на некоторое время он станет твоей тенью.

— Ни хера подобного. — Теперь я сижу ровно. — Я имею в виду именно это. Если увижу следующего за мной парня, отправлю его домой. И даже не испытывай на мне в этом вопросе свое менеджерское дерьмо.

В ответ тишина. Я не забочусь о том, чтобы ее заполнить. Я и раньше играл со Скотти в игру «Кто первый струсит».

Наконец слышу долгий вымученный вздох.

— Джакс, сделай для меня эту мелочь. Будь сдержан. Не знаю, как много ты видел...

— Достаточно, — прерываю я.

Достаточно, чтобы заставить мою грудь вздыматься. Достаточно, чтобы заманить меня обратно в постель, где я смогу полностью отгородиться от мира.

— Тогда ты должен хранить молчание, пока мы не сделаем заявление.

Я невесело усмехаюсь.

— Нет хорошего способа замять это дерьмо.

— Нет, нету.

Его безэмоциональный ответ заставляет меня съежиться.

— Тогда мы позволим ему лететь дальше, — говорю, борясь с тошнотой.

— Убеди меня, что ты будешь держаться подальше от обычных мест обитания.

— Боже, Габриэль. Неужели недостаток сна помутил твой рассудок? Тебе не нужно читать мне нотации. Больше у меня нет мест обитания. Я теперь чертов отшельник.

— Точно, — отвечает он после неловкой паузы. — Тогда моя работа здесь окончена.

Невольно я улыбаюсь с неподдельной радостью.

— Ага... было весело.

— Ты отвратительный лжец, Джон.

— Не джонай мне.

— Разве ты только что не габриэлял мне? — возражает он.

— Ты снова ведешь себя как идиот.

— К слову о людях, называющих тебя Джон...

— Идеальный переход, — прерываю я.

Скотти испускает долгий вздох, прежде чем заговорить.

— Ты объяснил ситуацию мисс Грей?

Я подавляю желание поежиться.

— Теперь мы сплетничаем?

— Да.

— Господи, помоги мне.

Тру уставшие глаза и закрываю их.

— Так объяснил?

— Нет, — огрызаюсь я. — Был слишком занят, заботясь о ней во время болезни. И, знаешь, уклонением.

— Бедный влюбленный человек. Ты погряз в этом, дружище. — Он говорит так самодовольно, что я испытываю сильное искушение повесить трубку.

— Так какова была ваша первая догадка, доктор Фред?

— Фред? — Замешательство в его голосе заставляет меня рассмеяться.

— Если бы ты не был в группе, то точно бы носил аскот¹⁵, так что да, Фред.

Скотти смеется.

— Меня так и подмывает сказать, что ты был бы Шегги, но больше смахиваешь на Дафну¹⁶ нашей группы.

— У Фреда была страсть к Дафне, — напоминаю я.

— Этот разговор принял странный оборот и доставляет мне боль.

— И моя работа здесь окончена, — гордо произношу я.

Могу себе представить, как он закатывает глаза.

— Исходя из профессионального опыта, — произносит он, возвращаясь к теме разговора, — я лишь могу посоветовать быть откровенным с мисс Грей. Вероятно, у нее возникнут вопросы...

— Скотти, мужик, я не увлечен Стеллой. Мы просто... даже не знаю, что именно. Но я не пытаюсь залезть к ней в трусики.

— Ложь усиливает мою головную боль, — бормочет он. — Не знаю, почему ты беспокоишься обо мне.

— Я ходячая поучительная история, — раздражаюсь я. — Не самый лучший набор для бойфренда.

— Факт использования тобой слова «бойфренд» сказал мне все, что нужно, — отзывается Скотти. — Вынь голову из задницы и поговори с девочкой. О, и сегодня все мы приходим на ужин.

На этом Скотти кладет трубку. Учитывая то, что он всегда отключается, когда заканчивает разговор, я не воспринимаю это на свой счет. Только сейчас я наедине с тишиной. Поговорить со Стеллой? Я снова чувствую себя ребенком, вот-вот столкнусь с директором и очень хочу убежать в другую сторону. Ребенок во мне вместо этого хочет спуститься вниз и позависать с Брюсом.

— Дерьмо.

Провожу рукой по волосам и сжимаю затылок. Я знаю, что должен сделать. Поговорить со Стеллой, предупредить ее, пока еще имею силы отпустить ее. Ведь кое-что я очень четко осознаю: мне всегда удается разочаровывать людей, которые мне не безразличны. А я не хочу стать еще одним человеком в жизни Стеллы, который ее подведет.

СТЕЛЛА

Когда болеешь, вроде как плывешь по течению. И не можешь сопротивляться. Весь мир сужается до мыслей о том, насколько плохо себя чувствуешь и как можно улучшить свое состояние. В этой туманной реальности я не задумывалась о присутствии Джона. Но теперь я в порядке, и думаю об этом. Много.

Он заботился обо мне. Лучше, чем кто-либо со времени смерти моей мамы. Это знание оставляет внутри нежность и мягкость. Я его должница. И скучаю по нему.

Может быть, когда он находился здесь, физически я и чувствовала себя несчастной, но рядом с ним мне было совершенно комфортно. Я даже ощущала счастье. Что довольно странно, учитывая количество боли, которое я испытывала.

Но потом он ушел. Уже несколько дней как. И с тех пор мой дружелюбный сосед, он же рок-звезда, не объявляется. Это вызывает беспокойство. Как он может перейти от состояния абсолютной заботы к полному исчезновению? Неужели я его чем-то обидела? Или была настолько жалкой?

В глубине души я не хочу знать. Жалость убьет меня. Но все же обнаруживаю себя отправляющей ему сообщения.

Он не отвечает. И, поскольку я, похоже, полнейшая мазохистка, еще и звоню Джону. Вызовы направляются сразу на автоответчик.

— Думаю, на этом все, — бормочу, бросая телефон на кухонную стойку.

Боль охватывает грудную клетку. Это уродливый, липкий комок, который я не могу вытащить. Он преследует меня весь день.

Я уже на полпути к ярости, но потом вспоминаю о том, как он держал меня, менял простыни, пел мне песни. В этом весь он. Джон многогранен — ни в коем случае не совершенен — но он никогда не поступает жестоко. Он бы ответил на мои сообщения и звонки.

Внезапно мои внутренности покрываются льдом. Что-то не так, а я провела дни, дуясь, в то время как стоило бы рассуждать объективно. Прошли дни.

Не думая дважды, я направляюсь к террасе и перепрыгиваю через стену. Когда стучу в стеклянную дверь, никто не отвечает. Я должна вернуться домой, но не могу, потому что инстинкты заставляют меня продолжать идти.

Дверь не заперта, и с ним действительно стоит провести беседу о безопасности. Но я, в конце концов, внутри.

— Джон? — зову в гостиной, думая, что сердце стучит слишком сильно.

Я не хочу бояться тяжелых мыслей. Не хочу волноваться о нем в этом смысле. Но я переживаю.

Здесь царит атмосфера заброшенности, как будто он ушел. Может быть, Джон куда-то уехал. Он не обязан сообщать мне о приходах и уходах. Но раньше я слышала музыку, так что знаю, что здесь кто-то был.

Кожу покалывает от очередной волны холодного страха.

— Джон? — зову я уже громче.

Откуда-то сверху слышу скрип, а затем голос Джона: грубый, хриплый и ошеломленный.

— Стелла?

Мне стоило проявить вежливость и дождаться, пока он спустится. В конце концов, это я вломилась в его дом. Снова. Но тороплюсь вверх по ступенькам. Мне просто нужно увидеть его, удостовериться, что он в порядке.

— Ты в приличном виде? — выкрикиваю, будучи уже у его спальни.

Слышится еще скрип, как будто он перемещается по кровати.

— Господи. Я не голый, если ты об этом спрашиваешь. — Следует долгая пауза, а потом он добавляет: — Но могу раздеться.

От звука его голоса и знакомых шуток меня переполняет облегчение.

— Просто хотела предупредить, что поднимаюсь, — отзываюсь я и, клянусь, он бормочет: «Зануда».

И уже громче произносит:

— Тебе нет нужды предупреждать меня.

Джон подтрунивает, как и всегда, но ему не хватает обычной энергии. Дверь спальни приоткрыта, и я толкаю ее внутрь.

Здесь темно, шторы задернуты и не пропускают дневной свет. Он растянулся на большой кровати и пялится в потолок, хотя точно знает, что я здесь. Замедляя шаг, я осматриваюсь, потому что не такой ожидала увидеть комнату Джона.

Черные велюровые стены, тяжелые портьеры в тон, полированная деревянная мебель, картины маслом в золоченых рамах — я словно вышла из Нью-Йорка и попала прямо в английскую сельскую местность, только немного более современную.

— Ну, — произношу, проводя пальцем по кожаному креслу с подлокотниками цвета табака, стоящему перед черным мраморным камином, — здесь уютно.

Джон фыркает, но продолжает смотреть вверх.

— Киллиан зовет это декором старушки.

Так и есть. Но это мило, в стиле «это произошло из больших денег».

— Очень в стиле «Аббатства Даунтон». С ноткой «Семейки Аддамс».

И вот Джон смотрит на меня, наблюдает за моими движениями. На нем спортивные серые брюки и потрепанная футболка оливкового цвета. Густая щетина покрывает подбородок, но он выглядит достаточно чистым. Мы не виделись несколько дней, и мне его не хватало. Даже несмотря на этот странный, отстраненный взгляд, которым он меня окинул, я по нему скучала.

Я могла бы обманывать себя и говорить, что не осознавала, насколько сильно скучаю по нему. Однако прекрасно знаю. Мне стало не хватать этого мужчины в ту секунду, когда он покинул место рядом со мной. Я хотела умолять его остаться. Позависать со мной не из-за того, что чувствует себя обязанным позаботиться обо мне, а потому что хочет быть рядом.

— Большинство вещей принадлежали моей бабушке, — сообщает он. — Думаю, они напоминают мне о детстве.

Дом моего детства загромождала потрепанная мебель из «ИКЕА» и уличные находки. В нем не чувствовалось домашнего уюта, и я никогда не пыталась воссоздать обстановку. Я бы предпочла жить в позолоченной ностальгии Джона. У меня есть небольшая фантазия, которая включает в себя булочки с чаем и Джона, играющего роль герцога-бродяги.

— Тебе это ненавистно.

Голос Джона заставляет посмотреть на него.

Выражение его лица нейтральное, как будто он просто констатирует факт и не ожидает ответа. Но он слишком молчалив и, я знаю, ждет моей оценки.

— Честно? Я хочу свернуться калачиком и читать, надеясь, что еще одна жуткая метель разразится только для того, чтобы мы смогли разжечь огонь.

В ответ Джон слабо улыбается. Совсем не то, чего я ожидала. Обычно он светится таким ярким внутренним светом, что иногда трудно смотреть ему прямо в лицо. Но теперь, когда он потускнел, я хочу, чтобы этот свет вернулся.

Я стою рядом с кроватью. Она достаточно высокая, так что мне пришлось бы подпрыгнуть вверх. Темно-серый кашемировый пододеяльник накрыт синим пледом. Не мой стиль, но роскошно и под пальцами ощущается мягко.

— Что случилось? — спрашиваю его. — Ты заболел?

Он смотрит в сторону.

— Нет. Просто устал. Подумывал вздремнуть.

Я всецело за то, чтобы хорошенько поспать, но Джон выглядит так, будто здесь уже давно. Несколько грязных мисок и стаканов загромождают ночной столик, и комната явно обжита, что прямо противоречит пустой обстановке внизу. Не знай я, что Джон имеет дело с депрессией, возможно, мало думала бы об этой сцене. Но теперь мои нервы накаляются.

— Как долго ты дремал?

Он сердито смотрит на меня.

— О чем ты? Что ты вообще здесь делаешь?

Я игнорирую обиду, потому что распознаю защитную реакцию.

— Хотела поблагодарить тебя за то, что позаботился обо мне. Но ты не отвечал на мои звонки и сообщения.

— Нет нужды благодарить. Мне это в удовольствие.

В выражении его лица нет ничего, кроме искренности, но этот ужасный, плоский, безжизненный тон остается.

— Я волновалась о тебе, — признаюсь я.

О, ему это действительно не нравится.

— Я взрослый мужчина, Стелла-Кнопка. Тебе не о чем волноваться. Я в порядке.

— Если в порядке, то почему бы тебе не подняться? Принять душ.

Уголок его рта приподнимается.

— Хочешь сказать, от меня воняет?

Вообще-то нет. Во всяком случае, с того места, где нахожусь, я не чувствую. Но меня беспокоит его апатия. Я стою у его постели, а Джон даже не пытается сесть. Просто продолжает лежать, окопавшись.

— Это заставит твою кровь забурлить, — говорю, подталкивая локтем его колено.

Джон моргает, глядя в потолок.

— Скоро встану.

Когда я просто пялюсь на него, он поднимает голову и смотрит поверх своего элегантного носа на меня.

— Я в норме, Стелла. Как видишь, я не нанес себе ущерб или что угодно, чего ты там боялась.

В его голосе звучит раздражение, но я слышу смущение, которое он пытается скрыть. Понимаю, почему Джона бесит, что люди предполагают худшее, когда он не отвечает на звонки. Но я даже отдаленно не чувствую себя виноватой. Он слишком важен, и я отказываюсь ходить на цыпочках вокруг его чувств, если его безопасность находится под угрозой.

Однако я сохраняю легкий тон.

— Я была такой же раздраженной, когда ты обнаружил меня больной? Не могу вспомнить.

Он не закатывает глаза, но близок к этому.

— Ты была хуже. Опять же, ты действительно болела. Так что если просто пришла проведать меня, то можешь идти. — У него не терпящий возражений тон.

Джон выдерживает мой пристальный взгляд, почти призывая меня не уходить. И я понимаю, что, несмотря на раздражение, несмотря на то, что явно дразнит меня, он не хочет оставаться один.

— Раз ты не встаешь, тогда подвинься.

Он приподнимает брови.

— Что?

— Ты слышал. Беспокойство о том, что ты поранился, играя на гитаре голышом, утомило меня. Мне тоже нужно вздремнуть. Подвигайся.

Улыбаясь слабо и вымученно, Джон выполняет просьбу, освобождая для меня место. Положив голову на руку, он наблюдает, как я забираюсь на кровать. Приходится постараться, чтобы залезть на нее.

— Господи. Ты унаследовал эту кровать от королевской семьи или что-то в этом роде? Может быть, от принцессы на горошине?

Его ложе — это облако совершенства, роскошное, с мягкими, как масло, покрывалами. У меня действительно есть желание зарыться в нее и проспать весь день напролет.

Джон усмехается.

— Жаль разрушать твою фантазию, но она новая.

Я со вздохом кладу голову на подушку лицом к нему. Хоть мы и не соприкасаемся, все же находимся достаточно близко, чтобы я почувствовала тепло его тела.

— Я думала, что у Киллиана хорошая кровать, но это — совсем другой уровень удобства.

Джона сводит брови.

— Можешь не называть место, на котором ты временно спишь, кроватью Киллиана?

Я закатываю глаза.

— Ладно, гостевая кровать Киллиана и Либби. Так лучше?

— Да.

Я растягиваю губы в улыбке.

— Знаешь, прозвучало так, словно ты ревнуешь.

Странно лежать так близко к нему, не будучи больной. Я осознаю его размер, намного больше моего. Слышу его ровное дыхание и чувствую, что он немного пахнет Эрл Греем и лимонами. И я знаю, что его зеленые глаза смотрят на меня так, будто больше ничего и нет.

— Ты права, — с легкостью отвечает он. — Я думал, что это довольно очевидно, Стелла-Кнопка.

Мы придвигаемся ближе друг к другу. Наши предплечья соприкасаются. Мягкое трение его теплой кожи о мою заставляет мелкие волоски на руке подниматься.

— Что я всегда права? — парирую, поддразнивая, потому что боюсь разоблачить себя. — Я рада, что ты, наконец, признаешь это.

— У тебя дар намеренно не понимать меня. — Выражение его лица становится более серьезным и немного нежным, когда он протягивает руку и касается кончика моего носа. — Я больше не буду пытаться, — хрипло шепчет Джон. — Никогда.

В моем горле образуется комок.

— Я спрашиваю, в порядке ли ты, потому что забочусь. Но тебе не нужно успокаивать меня. Или угождать кому-либо. Ты не сделал ничего плохого, Джон.

Он тяжело вздыхает, и я нахожу его руку. Без колебаний он поднимает ладонь вверх и переплетает наши пальцы. Большим выводит круги по нашим костяшкам.

Мой голос едва слышен.

— Знаешь, почему я отправилась искать тебя?

Он сосредотачивается сильнее.

— Скажи мне.

Он все еще нежно исследует мою руку, гладкую кожу на тыльной стороне ладони, чувствительные края запястья и между костяшками пальцев. Я чувствую себя такой хрупкой, будто он сломает меня одним резким прикосновением или если отпустит.

Я не отвожу взгляда.

— Я скучала по тебе.

Джон судорожно сжимает пальцы.

— Я тоже скучал по тебе, Кнопка. Просто... — он качает головой, — если честно, не знаю, почему не ответил.

Мне кажется, я знаю. Потому что когда подавлена, то не хочу никого искать. Хочу, чтобы нашли меня, сказали, что я желанна, что во мне нуждаются. И когда не получаю этого, падаю еще ниже. Может, в этом отношении Джон отличается от меня, но очень сомневаюсь.

Я тяжело сглатываю.

— Я подумала... у меня создалось впечатление, что мир для тебя стал немного темнее, немного более тяжелым. Что тебе могут понадобиться объятия.

Мое признание, кажется, поражает его, и Джон вздрагивает, закрывая глаза, как будто рассматривает возможность отвернуться. Я безумно хочу сжать его руку и крепко держать. Но не делаю этого. Не мне принимать подобное решение.

Когда Джон открывает глаза и смотрит на меня, они слишком ярко блестят. От боли в них у меня перехватывает дыхание.

— Так и есть, — скрипучим голосом признается он. — Мне нужны...

Я раскрываю руки. Дрожа, он прижимается ко мне, кладет голову мне на грудь, руку обвивает вокруг талии и притягивает меня ближе. Наши ноги сплетаются. Джон вздыхает, когда наши тела буквально сливаются. Я провожу руками по его волосам, издавая бессмысленные звуки себе под нос.

— Черт, Стелла... это больно, и я не знаю, как... — Его тело напрягается, как будто он мысленно заставляет его не разваливаться.

— Я знаю, милый.

Я глажу изгиб, где его шея соединяется с плечом. Напряженные мышцы ощущаются как сталь под шелковой кожей.

Джон громко сглатывает.

— Оно приходит и уходит. Я нахожусь на вершине мира, а потом вдруг перестаю. — Тепло его дыхания касается моей груди. — Психотерапевт предупреждал меня. Она сказала, что это гонка на выносливость. Ты терпишь. Продолжаешь двигаться вперед. Но иногда, Стелла... иногда я так чертовски устаю.

— Тогда отдыхай, — шепчу я. — Отдохни со мной. Позволь мне ненадолго побыть местом, где ты преклонишь голову.

Он не двигается, щекой прижимаясь к моей груди.

— Я не хочу твоей жалости.

Нет, он хочет подтверждения. Я поняла.

— Я тебя не жалею. Подобное делается для людей, которые небезразличны.

Хотелось бы мне найти правильные слова, лучший способ подарить комфорт, но поэт здесь Джон, а не я. Я могу лишь обнимать его и надеяться, что это поможет.

Скованность в его теле ослабевает, но он остается совершенно неподвижным.

— Я тебе небезразличен?

— Конечно. — Мои щеки заливает румянец. Мы так долго вцеплялись друг другу в глотки, что говорить о чувствах неловко. — Мне бы хотелось думать, что теперь мы друзья, правда?

— Друзья, — выдыхает он. Но когда я дергаюсь, совершенно смущенная отсутствием энтузиазма с его стороны, крепко удерживает меня. — Мы друзья, Стелла. Всегда ими были, даже если ты этого не осознавала.

Не упускаю упрек в его тоне, но это лишь заставляет меня улыбнуться.

— Тогда ладно.

— Ладно, — соглашается он.

Мы впадаем в неуверенное молчание. Я играю с его волосами, проводя по ним пальцами, и Джон медленно расслабляется рядом со мной. Приятно сознавать, что я помогла ему почувствовать себя хоть немного лучше. Но я не могу перестать думать о том состоянии, в котором застала его.

— Джон?

— М-м?

Теперь он расслаблен и мягок.

Ненавижу то, что могу это разрушить, но мне нужно задать вопрос.

— Сегодня вторник. — Он внезапно напрягается. От чувства вины покалывает шею. Я продолжаю гладить его волосы, боясь, что он отстранится. — Ты же видишься с доктором Аллен по вторникам?

Джон глубже зарывается лицом мне в шею.

— Я забыл.

— Джон...

— Клянусь, это так, — уже громче говорит он, своими длинными пальцами обхватывая мое бедро и крепко сжимая. — Знаю, это прозвучит как полное дерьмо, но я иногда забываю. Особенно, когда подавлен.

— Я тебе верю, — произношу тихо. — Но разве время подавленности не самое подходящее, чтобы вспомнить о консультации?

Не вижу его лица, но каким-то образом понимаю, что он хмурится. Чувствую в напряжении его шеи и том, как он сжимает руки.

— Предполагалось, что я буду писать списки, — рычит Джон напротив моей груди, потом коротко и безрадостно смеется. — Вроде как сложно это делать, если я забываю писать хреновы списки.

— Правда. — Я сдерживаю улыбку. — Знаешь, я могу помочь. Напоминать тебе...

— Нет, — прерывает он мягко, но резко. — Я не хочу этого от тебя, Кнопка. Не хочу, чтобы ты видела меня таким. Человеком, который нуждается в напоминаниях. Человеком, которого нужно чинить.

— Я не вижу тебя таким, — возражаю я.

На этот раз Джон успокаивает меня, медленно выводя круги на бедре.

— Я знаю, милая. Но есть некоторые вещи, которые мне нужно научиться делать самостоятельно. Пожалуйста.

Я вынуждена согласиться. Он прав, а гордость — очень сильное чувство. Иногда это все, что у тебя осталось. Я могу сделать только то, что он просит.

— Хорошо. Но, пожалуйста, пообещай мне, что позвонишь доктору Аллен.

Когда он отвечает, я чувствую его улыбку.

— Позвоню.

Он слегка толкает мою руку макушкой. Не так уж нежно. Но поскольку мне нравится играть с его шелковистыми волосами, я с радостью принимаюсь снова перебирать их пальцами.

Наконец, он тихо заговаривает.

— Киллиан так злился на меня. Когда я предпринял попытку. В смысле, я понимаю...

— Прости, — прерываю я резче, чем хотела, — но Киллиан может идти в жопу.

Плечи Джона вздрагивают.

— Господи, Стеллс, — просит он с хриплым смехом, — не сдерживайся.

— Знаю, что он твой друг. Но я серьезно. Он может идти прямо на хрен.

Я чувствую, как он улыбается, усиливая хватку.

— Это напугало его, Кнопка. Напугало всех. Я даже не представлял, насколько это изменит всех нас. До этого мы были как избалованные дети. А потом вдруг жизнь стала слишком реальной.

Я практически чувствую тяжесть этой перемены, лежащей на плечах Джона. Прижимаюсь губами к его макушке.

— Когда мне было пять лет, я выскочила на проезжую часть и чуть не попала под машину. Как только мама добралась до меня, шлепнула по заднице и накричала за то, что я вела себя неосторожно. Она испугалась до смерти и отреагировала, набросившись на меня. — Пальцами пробегаю по его волосам. — И я понимаю, почему твои друзья вели себя именно так. Но первоначальный страх давно прошел, Джон, и все же он все еще беспокоит тебя. Ты все еще пытаешься защитить их чувства.

Джон вздыхает.

— Дерьмо. Я знаю. Но не могу перестать.

— Потому что ты — наладчик.

— Едва ли.

— Именно так, — мягко настаиваю я. — Ты сглаживаешь углы, пытаясь заставить людей чувствовать себя лучше. И то, что ты делаешь это с налетом стеба, не означает, что это неправда.

Нежность смягчает его голос.

— Прямо как ты.

В этом мы похожи. Я так не думала, когда встретила его впервые, но теперь вижу. У нас разные подходы, но цель одна и та же.

Мои глаза медленно закрываются, но он снова заговаривает.

— Ты хорошо пахнешь.

Меня будит его замечание.

— Ладно.

— Что за тон? — спрашивает он изумленно.

Я пожимаю плечами.

— Приятный запах должен восприниматься как данность. Потому что в противном случае это значило бы, что я пахну плохо...

— Что могло бы стать проблемой, — печально добавляет он.

Толкаю его в плечо.

— Это все равно, как если бы я сказала: «Эй, Джон, посмотри, какой ты чистенький».

Он смеется и приподнимается, скользя носом по моей челюсти и заставляя счастливые мурашки пробегать по коже.

— Стелла-Кнопка, ты слишком много думаешь.

Не могу удержаться и провожу рукой по его талии. Джон теплый и твердый.

— Это лучше, чем думать слишком мало, не так ли?

Его ответное угуканье вибрирует между нами, затем он сдвигается, прижимаясь щекой к изгибу моей шеи.

— Позволь мне подробнее остановиться на предыдущем заявлении. Ты всегда хорошо пахнешь. Но есть еще один запах, который я не могу определить... — Он глубоко вдыхает, затем медленно выдыхает, согревая мою кожу. — Он сладкий и чистый, но успокаивающий и немного пряный. Он у тебя в волосах и на коже. — Большая ладонь скользит по моей руке, мозоли Джона грубые, но прикосновение нежное. — Мне нравится этот запах. И это сводит меня с ума, потому что я не знаю, что это такое.

О, боги, как он прикасается ко мне. Это нежная привязанность, но я вся горю.

Прочищаю горло, но голос звучит слишком высоко, когда я, наконец, отвечаю:

— Твоя находка определенно лучше первого комментария.

Джон снова угукает, губами касаясь моей ключицы.

— Ты собираешься сказать мне, что это?

Я, правда, понятия не имею. Даже не представляла, что у меня есть конкретный запах. А еще его губы нежно касаются моей шеи, отвлекая.

— М-м... мой шампунь?

Он дарит мне еще один легонький поцелуй, нежное, дразнящее прикосновение.

— Нет, — бормочет Джон низким, одурманивающим голосом. — Еще он витает в квартире Киллиана. — Он прижимается губами к моей челюсти. — Как будто ты целиком заполнила им каждый дюйм этого места.

Боже, мне так хорошо, когда Джон изучает меня легкими поцелуями, как будто действительно не может совладать с собой. Я тоже не могу. Рукой медленно пробегаю вверх и вниз по его изящной талии. Я изо всех сил пытаюсь уследить за разговором, и тут до меня доходит.

— О! — восклицаю порывисто. — Это лаванда.

Джон прерывается на секунду.

— Ненавижу лаванду.

— Погоди. Ты ненавидишь мой запах? Прекрати ходить вокруг да около.

Он вздыхает.

— Ты пытаешься затеять скандал, что ли? — Он сжимает пальцами мой бок. — О причинах поговорим через минуту.

Я пристально смотрю на его голову, но он меня не видит. Слишком занят возней с моей рубашкой, проводя пальцем по складке ткани.

Его голос остается тихим.

— Я уверен, что ты слышала меня раньше, когда я сказал, что ты хорошо пахнешь. Так что это не может быть лаванда. Я чертовски ненавижу лаванду. Однажды у меня была помощница... Джун. Ей нравилось это дерьмо. Думала, что это успокаивает, и разложила лавандовые масляные палочки повсюду. От этого у меня начались сильнейшие головные боли.

Я не могу сдержать улыбку.

— Существует огромная разница между дешевым ароматическим маслом и настоящим растением. Я посадила лаванду на террасе, в спальне и гостиной. Использую веточки, чтобы одежда пахла свежестью.

Он глубоко вздыхает и медленно выдыхает. Меня охватывает удовольствие, кожу покалывает.

Поцелуй меня. Позволь попробовать тебя. Слова застревают в горле. Я практически вибрирую от желания, и Джон это чувствует. Должен, потому что напрягается. Одну горячую секунду я ожидаю, что он поднимет голову и соединит наши губы. Но мужчина не двигается. Вместо этого прочищает горло.

— Спасибо, что искала меня, — говорит он.

А я продолжаю лежать, плавясь и пылая. Не представляя, что делать с формальностью его тона или с тем фактом, что он перестал изучать меня.

— Конечно, — отвечаю, глядя на его склоненную голову. Он выглядит побежденным. Что бы ни беспокоило, оно все равно давит на него. — Ты не хочешь мне сказать, что тебя выбило из колеи?

Мышцы на его шее и плечах становятся каменными. И хоть он и не двигается, я чувствую, как Джон отдаляется, словно между нами вырастает огромная стена.

— Это не что-то конкретное. Просто так получилось.

Он лжет. Не уверена, откуда, но просто знаю. Но я не могу заставить его довериться. В моих силах только поддержать.

— Знаешь, чем, мне кажется, нам стоит заняться?

Джон прижимается ко мне, посылая восхитительную дрожь в низ живота, которую я старательно игнорирую.

— Чем нам стоит заняться, Кнопка?

Его дразнящий тон возвращается, но он уже не так настойчив. Довольно о сексе. Возможно, все, в чем Джон действительно нуждался — это немного физического комфорта. Несмотря на то, что сейчас он чертовски возбужден, я не завидую ему по этому поводу. Утешать людей — это моя стихия, и я более чем счастлива подарить утешение Джону.

— Заказать пиццу и посмотреть фильм.

Кровать едва шевелится, когда он плюхается на спину и кладет голову на руку. Его волосы растрепаны, под глазами круги, но он больше не выглядит потерянным.

— А кто будет выбирать фильм?

— Я, конечно же.

Он коротко улыбается.

— Очевидно. Чем ты собираешься меня мучить, маленькая Мятная Воришка?

— За такое мне стоило бы выбрать марафон «Сумерек». — Я дьявольски улыбаюсь, когда Джон стонет. — Но сегодня я великодушна. Так что это будет трилогия «Властелин колец».

Джон долго смотрит на меня с приоткрытым ртом. Странное выражение мелькает в его глазах, а потом он улыбается.

— Как ты узнала о моих любимых фильмах? Никто не знает.

Довольная, я убираю прядь непослушных волос с его нахмуренного лба.

— Потому что у нас пугающе схожие вкусы, помнишь?

В уголках его глаз появляются морщинки. Джон наклоняется и быстро, легко целует меня в щеку. А потом переворачивается на другой бок и встает с кровати. Издав еще один стон, он поднимает руки над головой, и стройные, напряженные мышцы растягиваются, обнажая линию плоского пресса и гладкую кожу.

— Знаешь, Стелла, — произносит он, расслабляя и опуская по бокам руки, — ты же Мэри Поппинс.

— Мэри Поппинс? — вторю, глядя, как он идет к ванной. — Как гувернантка?

Он останавливается в дверном проеме и смотрит на меня.

— Практически совершенство во всех смыслах.

Глава 14

СТЕЛЛА

Когда следующим утром я готовлю кофе, от доктора Стерн приходит электронное письмо. Сначала я не обращаю особого внимания на его содержание. Просто напоминание закончить курс антибиотиков и не допускать обезвоживания. Я это знаю. Но оставшаяся часть заставляет мою кровь стынуть в жилах. По-видимому, у меня также нет никаких заболеваний, передающихся половым путем.

Не то чтобы я не помнила того, как доктор интересовалась, хочу ли обследоваться, включая сдачу крови на ЗППП. В тот момент я думала, что таков ее тщательный подход. Теперь же это заставляет меня притормозить. Потому что в сознании мелькает забытое обстоятельство. Она упоминала, что Джон беспокоится и хочет, чтобы я сдала эти тесты, но выбор оставался за мной. Какая-то призрачная невежественная часть меня надеялась, что таким странным способом он пытался уверить нас обоих в безопасности секса. Но использование слова «беспокоится» подталкивает задуматься о причине.

Почему Джон особенно волновался, есть ли у меня ЗППП? Из-за его предположения о том, что я работаю в эскорте?

Ярость медленно разрастается и бурлит, закипая. Но потом я вспоминаю о том, как он лежал в постели и, казалось, мысленно избивал себя. Джон явно что-то скрывал. На протяжении всего нашего киномарафона я понимала это. Видела по напряжению, которое постоянно поднималось вверх по его шее, и по тому, как он сжимал челюсти, когда его внимание ослабевало. Да, я сообразила, что его что-то сильно беспокоит, но не могла заставить сказать, что именно.

Я уже собралась написать Джону и спросить не знаю о чем, о чем-нибудь, о чем угодно, что дало бы намек на происходящее, когда получаю сообщение от незнакомого абонента.

Неизвестный номер: Привет, это Бренна. Провожу небольшой пиар-контроль ущерба. Поскольку ты постоянно крутишься вокруг Джакса, к тебе могут прийти с вопросами. Если кто-то это сделает, просто сохраняй спокойствие, не давай никаких комментариев и сваливай оттуда.

— Какого хрена?

Какого черта совершил Джон? Но такое ощущение, что я догадываюсь, и это заставляет мое сердце ухнуть вниз.

Пальцы порхают над дисплеем, набирая ответ Бренне, чтобы ей не пришлось писать снова.

Я: Хорошо.

Поиск статей занимает не больше двух секунд. В этот раз у меня сильно сжимается в груди. То, насколько журналисты погрузились в его личную жизнь, вызывает мурашки по коже.

Одно ясно: Джон мне солгал. Утаивание — это все еще ложь. Он держал меня в неведении.

— К черту все.

Я кладу телефон и таращусь в огромное окно во всю стену, наблюдая за тем, как солнечный свет отражается от стоящих поодаль зданий.

Я тоже лгала. Я вложила в Джона больше, чем хотела признать. Возможно, раньше я могла уйти. До болезни, до того, как преследовала его и дарила покой взамен. Теперь я не могу этого сделать.

Это чертовски меня пугает. Говорят, наступают времена в жизни, когда осознаешь, что все изменится. До сего момента я не верила. Никогда не была склонна к переменам. Но больше отрицать не могу: Джон что-то значит для меня. Возможно, я для него тоже. Или, может, для него наши отношения — это просто отвлечение. Не уверена. Но я точно знаю одно: когда он, наконец, уйдет из моей жизни, мне будет больно.

Нужно разобраться с этим, прежде чем идти и говорить ему что-нибудь. Даже не знаю, что сказала бы в этот момент.

У меня нет никого, с кем можно поговорить о Джоне. Ощущается как удар в живот, когда я беру телефон, чтобы набрать номер и понимаю, что не знаю, кому, черт возьми, звоню. Более того, мне некому звонить. Это причиняет боль. Сильнее, чем я ожидала. Я годами притворялась, что моя жизнь наполнена людьми и развлечениями, в то время как на самом деле заточила себя за высокими стенами защитной башни. Я не нуждалась ни в ком, чтобы поговорить о мужчинах и собственных переживаниях, потому что не позволяла себе сблизиться с кем-то.

Образовавшийся в горле комок разрастается, пока я судорожно его не сглатываю. Боль наваливается, заставляет стены давить и делает комнату душной. Снаружи меня ждет город — нескончаемая река, наполненная людьми и шумом.

Но как только выбираюсь наружу, осознаю, что колеблюсь. У меня нет настроения прогуливаться и бродить.

Десять минут спустя мои мрачные мысли прерывает негромкий, сухой голос, огрубевший от многолетнего курения.

— Разве в твоей квартире нет террасы, моя дорогая?

Упершись локтем в колено и подперев рукой подбородок, поднимаю взгляд.

— Я скорее отношусь к девушкам, которые любят сидеть на ступеньках, — говорю миссис Голдман.

Ее красные губы расплываются в слабой, но дружелюбной улыбке.

— Я выросла на Нижнем Ист-Сайде. Сидение на ступеньках и игры под пожарным гидрантом составляли основную часть моего детства.

— Мне бы понравилось играть в воде из пожарного гидранта, — замечаю я.

Она производит непонятный звук.

— Ты выглядишь так, как будто нуждаешься в компании.

На кончике языка крутится ложь о том, что я в порядке. Но не могу заставить себя произнести подобное. Вместо этого пожимаю плечами, смущенная собственной предсказуемостью. Однако женщина не смотрит на меня с жалостью. Тепло глядя на меня, она кивает.

— Как бы мне ни хотелось окунуться в воспоминания о детстве, сидя здесь с тобой, — сетует она, — мои бедра это не оценят. Почему бы тебе не подняться вместе со мной, и я приготовлю нам отменный обед.

Снова хочу запротестовать, сказать, чтобы ради меня она не прикладывала усилий, но обнаруживаю себя прочищающей горло и улыбающейся.

— Спасибо, миссис Голдман. Я была бы вам очень признательна.

— Тогда идем. — Она показывает мне подниматься. — И не забудь отряхнуть задницу.

Через несколько минут я уже сижу в уютной кухне миссис Голдман, а она суетится вокруг, готовя поесть. Мне сообщили, что я гость и поэтому не должна помогать. Обед состоит из свежих рогаликов, лосося, сливочного сыра, помидоров, маринованной сельди, вишни без косточек, хлеба из муки грубого помола, куриного салата с небольшими тарелочками с горчицей, каперсами и маринованным луком, а в довершение всего бутылки шампанского.

— Потому что я люблю шампанское, — поясняет она, наливая каждой из нас по бокалу. — Тебе тоже стоит признаться в том, что ты любишь каждый день.

— Каждый день?

Делаю глоток. Напиток колючий, холодный и идеально пузырится.

— Это должно быть одно и то же каждый день. Я пришла к пониманию, что отказывать себе в ежедневной радости, значит жить лишь наполовину. И где же тут веселье? — Она поднимает бокал и, салютуя, выпивает. Удовлетворенный вздох слетает с ее губ. — Прекрасное.

Делаю себе сэндвич с куриным салатом на кусочке хлеба и принимаю от нее нож, чтобы разрезать его на треугольники.

— Некоторые люди утверждают, что потакание своим желаниям ведет к безрассудству. Что иногда безопаснее держать себя в руках и воздерживаться.

Миссис Голдман намазывает сыр на рогалик.

— Благоразумие, да? — Она улыбается, а темные глаза вспыхивают при взгляде на меня. — Как же вы с Джаксом похожи.

— Я? Похожа на Джакса? — коротко смеюсь.

Она не перечит.

— Абсолютно. Оба следуете по безопасному пути.

У меня вырывается еще один шокированный смешок.

— Ой, да бросьте, Джакс никогда не следует по безопасному пути. Вся его жизнь одна большая роскошь.

Женщина приподнимает одну серебристую бровь.

— Думаешь? — Она добавляет несколько ломтиков помидора на свой рогалик и посыпает каперсами. — Ты же понимаешь, что то, что для одного человека расценивается как риск, для второго всего лишь обыденность. Образ жизни этого мальчика выглядит так, будто он живет на краю пропасти, но для него это все равно, что колыбель.

— Полагаю, я не думала об этом в таком ключе.

Кусаю сэндвич в основном потому, что внезапно уже не хочу вести эту беседу. И хотя он потрясающий на вкус, осознаю, как тяжело глотать, учитывая ком в горле. Запиваю шампанским, благодарная тому, как оно шипит во рту.

Пока мы едим, стоит тишина. Однако я чувствую на себе любопытный взгляд. Миссис Голдман, хоть и не является моей ровесницей и даже не настоящая подруга, но именно та женщина, с которой можно поговорить, и она не будет ничего приукрашивать. И к тому же она явно хорошо видит то, чего не могу рассмотреть я.

Подавив вздох, я откладываю сэндвич.

— Меня влечет к Джаксу... Джону. Я думаю о нем, как о Джоне.

В этот раз поднимаются обе брови, но миссис Голдман не удивлена.

— Конечно, дорогая.

Чувствую, как вспыхивают щеки, и прекрасно осознаю, что они ярко-розовые, черт подери.

— Ладно, очевидно, что так всегда и было. Но сейчас серьезнее. Он мне нравится. Сильно и... — Я прижимаю горячую ладонь к горящим глазам, растягивая губы в болезненной, слабой улыбке. — Понимаете, я больше не могу это игнорировать. Думаю... мне стоит признаться ему в этом или двигаться дальше. Потому что я не из тех, кто застревает на месте... — Кого ты пытаешься провести, Стеллс? Ты никогда не застреваешь... — кружа вокруг парня, которому не нравлюсь точно так же.

Я прикусываю губу, внутренне кривясь от эмоционального всплеска. Из-под руки слышно, как миссис Голдман весело хмыкает.

— О, дорогая, у меня ощущение, что ты ему еще как нравишься.

Я украдкой смотрю на женщину сквозь пальцы. Откуда ей знать?

Она широко улыбается.

— Пресловутый бабник — да я хорошо осведомлена о его репутации — проводит время с тобой. Мужчины вроде него так не поступают, если не попались на крючок.

Я тяжело опускаюсь на стол, утыкаясь лбом в согнутые руки.

— Боже. Звучит так, будто я в старшей школе и волнуюсь о том, что мальчик на самом деле испытывает ко мне симпатию.

Она деликатно убирает тарелку из зоны попадания моих волос.

— Прошло много времени с того момента, когда я была в школе, но до сих пор помню, как передавать записки.

Я охаю и поднимаю голову.

— Мне страшно.

Дрожь в моем голосе смягчает выражение ее лица. Она придвигается ближе.

— Чего ты боишься?

Действительно, чего? Самого горячего, самого смешного, самого странного, самого непредсказуемого мужчины, которого я когда-либо встречала. До того, как увидела его в этом печально истощенном продуктовом магазине перед бурей, я никогда бы не подумала о Джоне как о своем идеале или даже объекте для свиданий. Он существует на том уровне, до которого простым смертным вроде меня никогда не добраться.

— Он не безопасен, — шепчу я.

Миссис Голдман садится на место, забрасывая одну стройную ногу на другую. Делает еще глоток шампанского, рассматривая меня, и я чувствую отчаянное желание заполнить тишину.

— Не буду лгать. Я увлекалась знаменитостями. Черт возьми, каждый раз, когда смотрю «Мстителей», хочу включить мою вторую любовь, Криса, на замедленное воспроизведение и повторять. И тут подумалось: находись я в комнате наедине с одним из этих горячих парней, то что бы сделала? — Я вымученно улыбаюсь. — Но когда речь идет о реальной жизни? О замечательном мужчине, который, к тому же, чрезвычайно знаменит? Он никогда не будет похож на других. Всегда будет чем-то большим.

— Уверена, Джакс считает себя таким же, как другие мужчины.

— Не сомневаюсь, он хочет быть таким, — соглашаюсь я. — Но то, чего мы хотим и что получаем, часто не совпадает. Он всегда будет знаменит, и на него будет оказываться давление, которое сопровождает статус. — Провожу рукой по растрепанным волосам. — И потом эта его...

Не могу произнести вслух. Стыжусь даже думать об этом.

Темные глаза миссис Голдман даже не моргают.

— Его болезнь.

А у меня снова вспыхивают щеки.

— Да. Нет. — Опускаю плечи. — Чувствую себя сволочью за то, что... особенно учитывая, что я не знаю, что произойдет. Но дело совсем не в том, что у меня все в порядке. Половина моей жизни — бардак, и я боюсь разрушить его, не зная, что делать. — У Джона уже и так достаточно портящих ему жизнь людей.

Прижимаю ладонь к горящему лбу и вздыхаю.

— Даже не понимаю, что вообще говорю. Я совершенно сбита с толку. Не могу отделаться от мысли, что расклад не в нашу пользу. Из-за факторов с обеих сторон: внутренней и внешней.

— Так и есть, — просто отвечает она. — Не в вашу пользу, в смысле.

И хоть я только что произнесла то же самое, но ее мгновенное согласие ударяет в самую грудную клетку. Я откидываюсь назад, сдувшись. У меня нет большого опыта в получении советов, но я совершенно уверена, что дающий их должен поддерживать вас. Разве не так?

— Так страх действует на отношения. — Женщина слабо улыбается. — Я бы убила за сигарету, но пытаюсь бросить. — Она наливает нам еще шампанского, а потом снова заговаривает: — Я упоминала, что выросла на Нижнем Ист-Сайде. Но замужнюю жизнь провела на окраине. Восемьдесят вторая и Мэдисон. Мне там нравилось. В редкие выходные я ходила обедать в «Метрополитен».

Она поигрывает ножкой бокала.

— Потом Джерри умер, а я повсюду видела только его. В каждой вещи, в каждом эхо пустых комнат.

— Как вы оказались здесь? — спрашиваю я, не совсем понимая, к чему она клонит, но зная, что обязательно прояснит.

Морщины на ее лице углубляются, расходясь от глаз и рта, словно грани звезд.

— Здесь я встретила Джерри.

— В этой квартире?

— Нет. В этой церкви. Мы оба присутствовали на свадьбе. Патриция, невеста, была секретаршей в брокерской фирме, где я работала. Фирма принадлежала Джерри, хотя я познакомилась с ним только в этот день. У него была слишком высокая должность, чтобы возиться с новыми сотрудниками.

— Ого. И теперь вы живете здесь.

— Да. У меня был прекрасный дуплекс площадью в четыре тысячи квадратных футов, дом, полный чудесных воспоминаний, и я больше не могла этого выносить. Однажды такси застряло в пробке прямо перед этим зданием, и я заметила большую вывеску, рекламирующую новые преобразования кондоминиума. Я вспомнила, как мы с Джерри впервые столкнулись на ведущей к дверям церкви лестнице. — Она тихонько смеется, прищуривая глаза. — Два нью-йоркских еврея, идущих на католическую свадьбу.

Образ скользкого от пота Джона, только что вернувшегося с пробежки и подарившего мне вкрадчивую улыбку, когда мы впервые столкнулись на крыльце, заполняет мой разум.

— И вы перенесли дом сюда.

— Да. Несмотря на то, что он маленький, без консьержа и вдали от всех моих друзей. В этом месте все началось, а теперь оно стало домом.

Миссис Голдман тянется и касается моей руки кончиками пальцев. Костяшки у нее узловатые, тыльная сторона ладони покрыта прожилками и пятнами, но все еще элегантна, кожа прохладная и мягкая.

— О, ты бы видела этого человека в самом расцвете сил. Джерри был богат, как Мидас, красив, как грех и смотрел на меня так, словно я хрустящая сотня, которую кто-то оставил на тротуаре. — Я смеюсь, и она позволяет себе ласковую улыбку. — А я была более чем рада, что меня подобрали. Мы обрушились в любовь друг к другу, как карточный домик на сильном ветру. Но я сопротивлялась из-за вполне реального страха, что потеряю себя в нем. Стоял конец шестидесятых. Мы, женщины, жгли лифчики, но это все равно был мужской мир. Мне было в новинку даже иметь офис, не говоря уже о секретарше. За каждую унцию уважения, которое получала, мне приходилось бороться. Бороться, чтобы удержаться. Как бы это выглядело, если бы я вдруг связалась с большим боссом?

Она пожала плечами и сделала глоток из своего бокала.

— На меня бы смотрели как на жалкую легкую юбку, карабкающуюся по служебной лестнице на коленях. Но я так его любила. Я знала, что он был одновременно началом и концом меня. Джерри предложил бросить все и уйти. — Она опускает голову, словно внутренне смеясь. — Но это не изменило бы моего восприятия. Мы оказались в тупике. Обречены одновременно любить и гневаться друг на друга.

— Что вы сделали? — Очевидно же, что она вышла за него замуж.

— Я порвала с ним. — Женщина кладет вишню в рот и старательно пережевывает. — И я стала чертовски несчастной.

— Вы вернулись к нему?

— Нет, — улыбается она. — Каждый вечер он звонил с одним и тем же вопросом: «Это все еще стоит того?». Я держалась месяцы. Пока, наконец, не смогла ответить: нет, оно не стоило того, чтобы быть в разлуке с ним.

— Потом вы сошлись, жили долго и счастливо и все такое?

Миссис Голдман качает головой.

— Нет. Все, чего я боялась, свершилось. Мне пришлось уйти из фирмы и открыть собственную. Это отбросило меня на несколько лет назад, потому что никто не хотел нанимать женщину-финансового менеджера. — Ее взгляд помрачнел. — Но я настойчиво продолжала. И сделала это.

— Но вы потеряли...

— Что? — прерывает она. — Уважение бестолковых придурков, которые на самом деле и не уважали-то меня? Сон? Деньги?

Она кладет руку на стол, и на мгновение выражение ее лица становится открытым и молодым.

— Я потеряла все это. И обрела любовь всей моей жизни. И это не только шампанское и розы, хотя мы наслаждались ими каждый день. Мы боролись, сражались. Время от времени у Джерри случались месяцы депрессии. Формально мы были настоящей катастрофой. Вместе…

Миссис Голдман пожимает плечами и отворачивается. Слезы наворачиваются ей на глаза, и она шмыгает носом.

— Черт возьми, я действительно хочу сигарету.

Ее потеря и любовь, которую она чувствовала к мужу, обволакивают нас, одновременно удушая и все же как-то согревая. Я даю ей мгновение, мои собственные мысли становятся неудержимы.

— Я не знаю, является ли Джон тем самым, — наконец произношу я. — Но он единственный, о ком я думала как о том, с кем могла бы попробовать.

Миссис Голдман выпрямляется и пришпиливает меня взглядом.

— Тогда чего ты ждешь?

Глава 15

СТЕЛЛА

У меня ледяные пальцы. Не знаю, почему обращаю на это внимание, но не могу игнорировать, открывая ведущую на террасу стеклянную раздвижную дверь. Сердце тяжело и неистово грохочет в груди, и в попытке успокоиться я делаю глубокий вдох. У меня нет причин нервничать, но вот она я, схожу с ума.

У щиколотки жалобно мяукает Стивенс и трется гладким телом об икры. Он держался рядом все время, пока я болела. Мне стало легче, но малыш все равно волнуется.

— Ты остаешься здесь, дружище.

Мягко отодвигаю кота назад в дом и закрываю дверь прежде, чем он пойдет за мной. Он смотрит на меня таким печальным взглядом, словно провожает на войну.

Я смеюсь над своими заблудшими мыслями, но напряжение все равно не отступает.

Заходящее солнце окрашивает террасу в розовый и золотой, и нагревает выложенные вдоль стены между квартирами Киллиана и Джона камни. Прижимаю к ним руки и на долгое мгновение закрываю глаза, а потом подаюсь вперед и кричу:

— Я перелезаю через стену!

Дверь Джона открывается.

— А ты не можешь просто написать сообщение, как нормальный человек? — слышится его голос.

— Не-а!

Перебираюсь через стену — вся из себя грация и достоинство — и спрыгиваю на его террасу. Руки из ледяных становятся липкими.

Вытираю их о шорты и прохожу внутрь.

Джон ссутулился на своем массивном диване, повернув голову в мою сторону. Его лицо ничего не выражает, но, несмотря на небрежную позу, тело напряжено и неподвижно, как будто он задерживает дыхание. На нем ничего, кроме джинсов, низко сидящих на стройных бедрах. Его голая грудь и твердый пресс чертовски отвлекают.

Секунду я просто рассматриваю этого мужчину. Шоколадного цвета волосы торчат, как будто он хватался за концы. Густая щетина отбрасывает тень на подбородок, делая его широкий рот бледнее, но почему-то мягче. Сейчас его зеленые глаза суровы, практически цвета темного нефрита и окружены темными ресницами.

Теперь, когда я вижу его, ощущения становятся еще острее. Я серьезно привязана к Джону Блэквуду. И это не очень хорошо. Он смотрит на меня так, словно думает о том же, как будто предупреждает, чтобы я развернулась и убиралась отсюда, пока еще могу. Но уже слишком поздно.

Я делаю шаг к нему.

— Итак...

Он слегка изгибает уголок рта.

— Итак.

Это не должно быть настолько тяжело. Однако у меня сбивается дыхание.

— Я получила интересное письмо от доктора Стерн.

Он медленно моргает.

— Уверен, так и есть. И?

— У меня был стрептококк.

Джон, кажется, оседает на диванные подушки. Но ничего не говорит. Просто наблюдает за мной.

Я двигаюсь немного ближе.

— Во всем остальном я идеально здорова. Никаких ЗППП.

Он вздрагивает, сжимая и разжимая кулаки.

— Хорошо. — Он прочищает горло. — Это хорошо.

— Вот почему ты оставался со мной? Позвонил личному доктору? Потому что думал, что заразил меня хламидиозом?

В глазах вспыхивает раздражение, но когда он заговаривает, слова звучат размеренно.

— Я позвонил Стерн, потому что ты была чертовски больна. Остался с тобой, потому что ты нуждалась в том, чтобы кто-то о тебе позаботился.

— Но разве ты не волновался, — тихо спрашиваю я, — что заразил меня ЗППП?

Джон отводит взгляд, играя желваками.

— Очевидно, этим нельзя заразиться через поцелуй.

— А ты это знал? Поэтому дал заднюю тем вечером? Думал, что заразен?

— Господи, Стеллс... — Он резко распахивает глаза, а взгляд становится немного диким. — За свою жизнь я совершил много глупостей, но никогда бы не поставил твое здоровье под угрозу таким образом. Блядь. — Раздраженно вздыхая, он отворачивается.

Я чувствую себя выше примерно на пару футов.

— Знаю. Прости. Я просто пытаюсь разобраться.

Он кивает, но внимательно рассматривая противоположную стену.

Боже, я все испортила. Будучи профессиональным другом, черт возьми, не понимаю, какого черта творю с Джоном. Он никогда не реагирует так, как ожидалось, и я здесь совершенно не в своей стихии. Стою у края дивана и заламываю руки.

— Я ничего не понимаю. Ты беспокоился обо мне потому что...

— Ты поцеловала меня, — хрипло произносит он и прерывается. — Тем вечером, когда мы встретились. Тогда я был заразным и не знал этого.

Опуская взгляд, он изучает свои сжатые кулаки.

— Ох.

— Ага, ох, — фыркает он.

В оглушительной тишине, кажется, могу расслышать, как кровь бежит по моим венам. Я причинила ему боль.

Джон вздыхает и проводит рукой по своим растрепанным волосам.

— Как только я узнал об этом, то сразу же спросил доктора Стерн о поцелуе. Была ли ты в безопасности. Она заверила меня, что все в порядке. Но я немного испугался, когда у тебя заболело горло.

Я бы тоже испугалась. Когда мысли простреливает страх, логика срабатывает не всегда.

Он серьезно смотрит на меня снизу вверх.

— Я должен был тебе сказать. Но, черт возьми, если бы я мог найти приемлемый способ сказать: «О, эй, я знаю, что ты думаешь обо мне плохо, но позволь добавить еще кое-что к этому списку».

— Я не думаю плохо о тебе, Джон. — Он должен это знать.

Джон сжимает кулаки, а затем сгибает пальцы, словно пытаясь стряхнуть что-то с себя.

— Я испорчен, Стелла.

— Ты не испорчен, — выдавливаю из себя. — Курс хороших антибиотиков вылечит тебя и жизнь продолжится.

Он фыркает, его брови взлетают вверх в выражении смущенного раздражения.

— Я прошел курс лечения. Теперь я чист. Уже две недели.

— Тогда что ты имеешь в виду...

— На мне теперь всегда будет висеть ярлык, — прерывает он. — Джакс Блэквуд — порченный. Жалкая шутка. Облажавшийся...

— Прекрати, — выдыхаю я. — Прекрати это дерьмо немедленно.

— Какое дерьмо? — хмурится он.

— Ты считаешь себя испорченным и жалким из-за того, что заразился ЗППП? Знаешь, сколько людей заражается болезнями? Сколько людей гибнет из-за одного человека? И их ты собираешься называть так?

На его лице проступает упрямое выражение, и Джон отворачивается.

Я продолжаю давить.

— Я сомневаюсь, что люди ищут болезни. И даже если будут действовать безответственно, разве это имеет значение? Не вешай этот позор на них, на себя. Не будь одним из тех, которые ведут себя так, будто их дерьмо не воняет, которые думают, что, опозорив других облажавшихся или столкнувшихся с несчастьем, это защитит их от беды. Это в лучшем случае ложное утешение, а в мире и так слишком много осуждающих.

Джон проводит рукой по лицу и вздыхает.

— Можем пропустить лекцию? Я просто рассказываю, что мир уже думает обо мне.

— Мне наплевать, что мир думает о тебе, и тебе должно быть тоже.

Он сводит брови.

— Вот так просто, да?

— Да.

Его щеки окрашиваются в красный, когда он садится и наклоняется ко мне.

— До тех пор, пока приливная волна осуждения не омывает твой путь, ты не имеешь ни малейшего понятия. Нет, я не хочу париться по поводу того, что думают люди, но парюсь. Я это чувствую. Прямо здесь. — Он указывает пальцем на свою грудь. — Чувствую каждый раз, когда выхожу на улицу, и кто-нибудь узнает меня. Раньше на меня смотрели с обожанием. А теперь либо с жалостью, либо с ухмылкой, либо и то, и другое, и я, блядь, ненавижу это. Но больше всего ненавижу то, что мне не все равно.

Слова звенят в наступившей между нами тишине. Джона захлестывает гнев, его грудь поднимается и опускается от волнения. Я не отвожу взгляда, потому что это кажется мне предательством.

Прочищаю горло, словно проглатывая потребность коснуться этого мужчины.

— Мне жаль. Неправильно, что на тебя набросились все эти ханжи. Ты прав, я понятия не имею, как это, должно быть, ощущается. — Поднимаю руку, а потом позволяю ей упасть. — Мне жаль.

С тяжелым выдохом его покидает скованность, и Джон снова опускается на диванные подушки.

— О, черт, не смотри на меня так. Я не вынесу этого.

— Как? Никак я не смотрю.

Я и правда не смотрю так... мое сожаление настоящее.

С легкой улыбкой на лице он кивает в мою сторону.

— Да, смотришь.

— Нет. Клянусь, Джон.

Его улыбка становится шире. Но она слабая и усталая.

— Ладно, тогда взгляд. Большие, грустные синие глаза, полные переживания и разочарования. Мне больно это видеть.

Я кривлю губы, пытаясь сдержать улыбку, ведь знаю, что больше он не злится.

— Меня огорчает, что я еще больше усугубила твое горе. А ведь просто пыталась помочь.

Джон хрипло смеется.

— Стелла-Кнопка, иногда ты меня чертовски сильно бесишь, но мне нравится то, как ты отважно за меня борешься. Даже если в процессе воюешь со мной.

Меня затапливает облегчение, забирая напряжение из коленей.

— Тогда, вероятно, мне стоит признаться, что я имела в виду именно то, что сказала.

Он фыркает. И это звучит противно, а не словно «да ладно, Стеллс».

Я решаю проигнорировать это.

— Ты не испорченный и не жалкий. Никогда тебя таким не считала.

Стоит только произнести это, начинаю смущаться. Не потому что слова правдивы, а потому что они изобличают слишком много, и Джон чересчур притих. Мы сидим друг напротив друга, но на самом деле я не могу посмотреть ему в глаза. Возможно, он тоже не может, потому что у него рассеянный, практически потерянный взгляд.

Неприятный жар сводит мои внутренности, а кожу покалывает. Хочу повернуться и уйти, но не в силах пошевелиться. Это тоже откроет мне то, что я не хочу видеть.

Джон делает глубокий вдох, а потом моргает, словно выбирается из тумана. Когда снова смотрит на меня, его зрачки яркие, как зеленая трава на солнце. Мужским глазам нельзя быть настолько завораживающими. От этого женщина забывает удерживать оборону.

— Стеллс, — шепчет он, — где ты была всю мою жизнь?

У меня в горле разрастается ком.

— Плыла по течению.

Он приподнимает уголок рта.

— Тогда остановись. Не уплывай.

— Ладно, — едва слышно соглашаюсь, потому что мою грудь слишком сдавило.

Выражение его лица, меняясь, становится болезненным.

— Ты бы не согласилась так быстро, если бы знала, о чем я думаю.

Сердце сильно бьется о ребра.

Не спрашивай. Не спрашивай.

— О чем ты думаешь, Джон?

Из-под опущенных век он наблюдает за мной, из его длинного худого тела внезапно уходит напряжение, и Джон расслабляется на диване.

— Хочу поцеловать тебя.

У меня со свистом вырывается дыхание.

— И все?

Боже, пожалуйста, сделай это. Еще и еще.

— Пока что, — тихо говорит он. Но я вижу, как Джон уходит в себя.

Это досадно. Что бы я ни сказала, он по-прежнему считает себя порченым товаром.

— А если я хочу, чтобы ты сделал больше, чем просто поцеловал? — спрашиваю, слегка надавливая.

Свет в его глазах тускнеет еще стремительней.

— Кнопка... — хрипит он и сглатывает. — Тебе стоит научиться не воспринимать меня всерьез. Я все время несу чушь. Я не для тебя.

Сердце уходит в пятки. Мне стоит поверить. Зачем ему лгать? В его словах есть доля правды. Я ее отчетливо слышу. Поэтому должна отпустить его. Голос в моей голове — тот, который время от времени появляется и твердит, что я неудачница — настаивает на том, что у меня нет шанса с таким человеком, как Джон. Он — легенда, а я — это просто я.

Но правда в том, что я ненавижу этого мудака, он слишком часто правит моей жизнью. Подозреваю, что у большинства имеется такой же голос, агрессивный скептик, который изо всех сил пытается заставить нас ненавидеть самих себя. Я предполагаю, что и у Джона есть тот, который иногда превращается в пронзительный крик.

Делаю глубокий вдох, прижимая прохладные пальцы к бедрам.

— Тогда это был бред собачий? О том, что ты хочешь поцеловать меня.

Джон заметно ежится. И на секунду я задаюсь вопросом, ответит ли вообще. Но затем он произносит жестким тоном и хриплым голосом:

— Я хотел поцеловать тебя с того самого вечера, когда мы встретились, и ты украла у меня поцелуй. Хочу узнать твой вкус, звуки, которые ты издаешь, как будешь двигаться напротив меня, когда я попробую тебя на вкус. — Он фокусирует на моих губах пылающий взгляд. — Я все время думаю о твоем рте. О задорных маленьких веснушках, мягком изгибе верхней губы, полноте нижней. — Он хрипло смеется. — Стелла-Кнопка, мне даже стыдно, как много я думаю о том, чтобы поцеловать тебя.

— Но не поцелуешь.

Даже не знаю, как прямо сейчас разговариваю. Внутри я чертова лужа из тепла и затуманенного желания.

— Нет.

Это «нет» я чувствую, словно удар в грудную клетку. Мне стоит прекратить этот разговор, чтобы сохранить остатки достоинства. Но я не могу.

— Почему?

Джон проводит руками по волосам, взлохмачивая их.

— Секс все портит. Особенно для меня. Я не знаю, что делать, как только все заканчивается. Это сломает нас, Стелла. Я не вынесу, если потеряю тебя.

Боже, о чем он? Откуда вообще мысли о том, что потеряет меня?

— Или для нас это может стать началом, — сопротивляюсь я, сердце бьется в горле, в руках, потому что я вполне могла бы положить его ему на колени.

Джон кривит свои выразительные губы, пряча улыбку, но выглядит усталым и смирившимся.

— Я не собираюсь влюбляться в тебя, Стеллс.

Это ранит, но не так сильно, как я ожидала. Не уверена, что вообще хочу любви. В моем мире она приравнивается к потере. Больше не желаю испытывать боль. Но хочу Джона. Это я, наконец, могу признать. Потому что отказ тоже ранит.

— Кто говорит о влюбленности?

Его улыбка слабеет.

— Что ж, это облегчение.

Странно, но звучит так, как будто Джон разочарован. Из-под опущенных век он наблюдает, как я приближаюсь. С каждым шагом мое сердце бьется все сильнее и быстрее. Диван слегка скрипит, когда я ставлю на него колено. Медленно седлаю Джона, как будто плыву под водой.

Свои большие руки он кладет мне на бедра и крепко сжимает их, двигая меня, пока средоточие моего удовольствия не прижимается к растущему бугру в его штанах. Мы оба резко вдыхаем.

Голова кружится, и меня обдает жаром, я наклоняюсь к нему, сосками касаясь его обнаженной груди. Обхватываю рукой его шею, и быстрое биение его пульса играет на кончиках моих пальцев. Он все еще наблюдает за мной, молчаливый и неподвижный, но с напряженными мышцами.

— Джон? — шепчу я, наши губы достаточно близко, чтобы его мягкое дыхание смешивалось с моим.

— Да, детка? — мягко отзывается он.

— Можно тебя поцеловать?

Его потряхивает, и он тяжело сглатывает.

— Ты меня спрашиваешь?

Недоверие в голосе Джона едва различимо, но все же присутствует. Его хватка на моих бедрах становится сильнее и крепче.

Я устраиваюсь удобнее, своей сердцевиной сильнее прижимаюсь к налившемуся члену.

— Тебя раньше кто-нибудь спрашивал?

На таком близком расстоянии его глаза чистого зеленого цвета, ресницы густые и мягкие. От его красоты у меня болят глаза. Джон моргает, и его ресницы буквально взлетают.

— Нет. Не могу сказать, что раньше это имело значение.

Раньше.

А теперь имеет. Потому что Джон сидел здесь и думал, что порченый, что я не желаю его.

Провожу пальцами по его крепкой шее.

— Дело в том, что я тоже думаю о том, чтобы поцеловать тебя. С того момента, как украла первый поцелуй, я хотела больше. — Пока я говорю, Джон рукой скользит вверх по моей спине, пальцами запутываясь в моих волосах. Я дрожу от удовольствия, и признание выходит сдавленным. — Когда я открываю рот, чтобы поговорить с тобой, боюсь, что начну умолять о еще одном поцелуе, лишь немного тебя попробовать...

— Стелла, — прерывает он, окидывая меня горячим взглядом.

— Да?

— Поцелуй меня.

Я подчиняюсь. И мне так хорошо, что тело расслабляется от облегчения, а секундой позже оно объято жаром и потребностью. Он приоткрывает рот, как будто ждал целую вечность, чтобы попробовать меня. Я обнимаю этого мужчину, прижимаюсь настолько близко, насколько могу, наши языки скользят, губы сливаются в медленном танце.

Джон мычит низким голосом, нетерпеливо, сильнее запутываясь пальцами в моих волосах. Он наклоняет голову, пытаясь заполучить больше меня. И я чувствую это повсюду, как будто мое тело привязано, и путы затягиваются все сильнее, сковывая желанием каждую мышцу. Мы целуемся, пока не заканчивается дыхание, потом отстраняемся, чтобы вдохнуть, и снова вернуться друг к другу. И снова. Глубокие, сладкие поцелуи, которые длятся всего несколько секунд до того, как мы пробуем снова и снова.

Джон захватывает мою губу и посасывает ее.

— Ох, блядь, ты ощущаешься... я нуждался в тебе... — Он целует с нежной ненасытностью, руками шаря по моему телу, словно пытается запомнить каждую выпуклость и впадинку. — Я нуждался в тебе, Стеллс. Нуждался в этом. Только в этом.

Я тоже нуждалась. Даже не осознавала, как сильно, пока не коснулась его.

Он скользнул губами по моей шее, посылая мурашки по коже.

— Ты ощущаешься так хорошо. Так охренительно хорошо.

Его волосы прохладные и мягкие под моими пальцами, колючая челюсть царапает губы. И Джон все время раскачивается подо мной, двигая бедрами в медленном, манящем ритме, практически доводящем меня до исступления.

Наши рты встречаются и на этот раз это как будто взрыв, контроль улетучивается. Я хватаюсь за его твердые плечи, сжимая и поглаживая их пальцами. Он пробирается ладонями мне под футболку, лаская бока.

— Хочу увидеть тебя, — произносит он. — Можно я сниму это? Можно увидеть тебя, сладкая Стелла?

Через меня волнами проходит жар.

— Да. Да.

Я сплетаю свои дрожащие от возбуждения пальцы с его, и мы вместе стягиваем чертову душащую футболку. Меня это нисколько не остужает. И становится еще жарче, когда по торсу блуждает восхищенный взгляд Джона.

— Такая красавица, Кнопка.

На мне обычный белый бюстгальтер, но сейчас я чувствую себя настолько красивой и манящей, словно ложка сахара. Широкие ладони скользят по моим ребрам, и я выгибаю спину, подставляя грудь. Джон садится, обнимает меня и прижимается нежным поцелуем к вершинке груди.

— Я мечтал о тебе каждую ночь.

Его кожа горячая и влажная под моими пальцами, и я провожу ими повсюду, куда дотягиваюсь.

Джон проводит грубыми кончиками пальцев по застежке моего бюстгальтера.

— Это тоже? — спрашивает он.

— Да, пожалуйста, Джон. — Моя грудь налилась, соски чувствительные и болезненные. Я нуждаюсь в прикосновении. — Пожалуйста.

— Что угодно, — отвечает он. — Все, что тебе нужно.

Бюстгальтер исчезает. Глубоко в его горле зарождается стон.

— Ох, черт. Веснушки. Ты убиваешь меня.

Джон как будто собрался поцеловать каждую, касаясь их, словно это конфетки, языком. Когда он, наконец, мягко захватывает сосок, я стону, откидывая голову.

Его горячие губы смыкаются на плоти и ритмично потягивают. Кончиком языка он щелкает по набухшей вершинке, и это слишком много и одновременно недостаточно. Не отстраняя груди от его рта, я обхватываю мужчину руками за шею. Объезжаю его член, трахая его в одежде, как будто мы похотливые подростки на заднем сиденье.

С влажным хлопком Джон высвобождает мой сосок. Я дрожу и хочу, чтобы он вернулся.

— Прикоснись ко мне, — просит он, двигаясь губами по коже в направлении второй груди. — Пожалуйста, прикоснись ко мне.

У него твердый и гладкий живот. Я провожу от середины его пресса вниз. Он мычит, потому что рот занят мной. Нащупываю пуговицу на джинсах, и вскоре член у меня в руке, горячий, твердый и большой. Глажу шелковистый жар, большим пальцем проходясь по влажному кончику, и Джон дрожит.

— Ох, блядь. Блядь. Еще, Стелла. Хочу еще.

Его рот находит мой. Больше никаких разговоров, только нежный шепот желания и согласия, нуждающееся хныканье, стоны с просьбой о большем. Мы целуемся беспорядочно, исступленно, влажно, глубоко. Смешиваем дыхание. Ласкаю его член, пока он щиплет мои соски, и это так горячо и приятно. Я вот-вот кончу, а он даже не прикоснулся к моему клитору.

— Джон... — пронзительно кричу, раскачиваясь на нем.

— Я знаю, — хрипит он, — знаю.

Я чувствую, как поднимается оргазм, горячий, холодный, заставляя меня дрожать. На краю пропасти тело натянуто, словно струна.

Громкое жужжание прорезает воздух. От этого звука мы вздрагиваем. Следом раздается еще одно жужжание.

Я утыкаюсь лбом в его лоб.

— Кто это?

— Дерьмо. — Джон сглатывает, касаясь губами моего рта. — Игнорируй.

Кто-то начинает колотить в дверь.

— Эй! — орет глубокий мужской голос. — Натяни штаны на задницу и открой дверь.

Тяжело дыша, мы поворачиваем головы к упомянутой двери.

Руки Джона все еще лежат на моей груди, и я чувствую, как он напрягается прежде, чем скользнуть ими к моим бедрам.

— Гребаные кайфоломы.

Я хрипло смеюсь и падаю на его обнаженную грудь. У меня все еще кружится голова и перехватывает дыхание. Джон прижимается губами к моей макушке.

— Это парни, — произносит он в мои влажные волосы. — Они сами себя пригласили на ужин. Я забыл.

— Догадываюсь, почему, — бубню я, и наступает очередь для его слабого смешка.

— Ебать, — рычит Джон, долго и болезненно. Но ощущение такое, что теперь это случится не скоро. — Дерьмо, дерьмо, дерьмо. — В попытке успокоиться он медленно дышит носом.

Я сочувствую. Но слишком возбуждена, моя киска пульсирует, влажная и оставленная неудовлетворенной. Содрогаюсь всем телом, и Джон бросает на меня укоризненный взгляд, чуть крепче пальцами сжимая мои бедра.

— Не двигайся, — предупреждает он, — или я трахну тебя, пока они будут слушать.

— Это должно было стать угрозой? — спрашиваю, разглядывая симпатичный маленький диск его затвердевшего соска. Появляется желание нежно прикусить его, а потом зализать болезненные ощущения. — Потому что я совсем не против ее исполнения.

Но, несмотря на мою браваду и его страдальческий стон, я отстраняюсь от Джона. Черт возьми, его член выглядит хорошо, такой толстый и потемневший от возбуждения. Он дергается в мою сторону, как будто зовет назад. И я испытываю искушение. Очень сильное искушение.

Дверь снова жужжит с неумолимой настойчивостью.

— Сейчас я, сейчас, — выкрикивает Джон слегка охрипшим голосом.

— Не в том смысле, на который я надеялась, — бормочу я.

Он издает слабый смешок, проводя рукой по волосам. Пот стекает по его упругой груди и животу.

— Посмейся над этим, хохотунья.

— Выбор невелик: смеяться или убить твоих друзей. — Сражаюсь с лифчиком. Я тоже вспотела, а груди набухли и стали чувствительными. Схватив футболку, натягиваю ее через голову и встаю. — Я открою дверь. Ты исправишь... — машу рукой в направлении его упорно твердеющего члена, — все это.

— Думаю, что сломаю его, если попытаюсь спрятать прямо сейчас, — ворчит он, прежде чем встать и подтянуть джинсы. Кривая улыбка касается его губ. — Прости меня, Кнопка. Я все тебе компенсирую. — Он дарит мне нежный поцелуй, а затем бежит в сторону ванной.

Глава 16

СТЕЛЛА

Оставшись одна в гостиной Джона, провожу руками по волосам и поправляю футболку. Я точно выгляжу потрепанной. Губы чувствительные и наверняка выглядят отекшими. Но это рокеры. Им не привыкать к занятиям сексом, поэтому мне нечего стыдиться. И вообще я раздражена тем, как грубо они нас прервали.

Изо всех сил стараясь сохранять хладнокровие, открываю дверь. Оно моментально испаряется, когда я сталкиваюсь лицом к лицу с самым красивым мужчиной из тех, что когда-либо встречала. Он стоит на пороге, одетый в безупречный серый костюм, его иссиня-черные волосы блестят на свету, а взгляд аквамариновых глаз серьезен. Клянусь, от этого вида у меня слегка подкашиваются колени. Но не он заставляет меня ахнуть от восторга.

Другая пара великолепных голубых глаз буквально меня зачаровывает. Я сразу же немного влюбляюсь. Потому что младенец, уютно устроившийся в переноске на груди мужчины — это самый красивый ребенок из всех, что я видела. Малыш точно осведомлен об этом и дарит мне беззубую улыбку, потрясая пухлым кулачком.

— О, мой бог. У меня просто сердце замирает.

Выражение лица мужчины в костюме не меняется, но его взгляд лучится чем-то смахивающим на гордость, что тут же заставляет его выглядеть обычным человеком. В защитном жесте он кладет руку на живот ребенка. Привет моим яичникам. Я уже чувствую, как они воспламеняются, и у меня вырывается счастливый вздох.

— Такой эффект он производит на людей, — произносит мужчина сбоку.

Я его даже не заметила, что не слабо шокирует, потому что парень не настолько идеален, как тот с ребенком, но горяч, хотя и немного легкомысленный с виду. Этот мужчина из тех, к которым стекаются женщины, зная, что он будет обращаться с ними правильно, даже если разобьет сердце. В этом он очень похож на Джона.

Меня поражает узнавание. Это Уип Декстер, басист «Килл-Джон». Он одаривает меня дружеской, но при этом оценивающей улыбкой.

— Один взгляд в голубые глазки этого малыша, и женщины превращаются в лужицы.

Рядом со мной появляется одетый в футболку и выглядящий расстроенным Джон.

— Господи, ну хоть ты не влюбилась в лицо Скотти?

— Скотти? — тупо спрашиваю я.

— Он говорит обо мне, — произносит горячий папочка с идеальным акцентом под стать костюму.

Меня нанял этот мужчина? Конечно. Я узнаю голос. Скотти встречается со мной взглядом и приподнимает черную бровь. Он прекрасно знает, что я признаюсь в чувствах ребенку, но не собирается поправлять Джона. Пока я этому удивляюсь, мой сосед продолжает жаловаться.

— Серьезно, это очень неловко. Знаешь, он счастливо женат.

Раздражение прокатывается по моей спине. Я только что засовывала язык Джону в рот, а он думает, что влюбилась в Скотти? Конечно, мужчина великолепен и я вижу, что он может заставить насторожиться любого парня.

Поэтому фыркаю и закатываю глаза.

— О, ради бога, я говорила о ребенке. — Корчу рожицы воркующему малышу. — Правда? Ты симпатичный микрочувачок.

— Микрочувачок, — повторяет Уип с улыбкой, — мне нравится.

Джон вздыхает, хотя бы делая вид, что огорчен.

— Точно. Феликс. Не заметил его. Привет, малыш.

— Тебя отвлекла моя потрясающая внешность, не так ли? — шутит Скотти. — Мне часто такое говорят.

Джон показывает ему средний палец.

— Это его имя? — спрашиваю Скотти.

— Да, это мой сын, Феликс Тибериус Скотт.

Феликс поднимает кулачки, как будто говоря: «Уважай мою потрясность, женщина!»

Скотти дал сыну имя из «Стар Трек»? Я еще немного влюбляюсь в них обоих. Хотя на самом деле Скотти слишком холоден и слишком красив для большего, чем обычное любование. Что до его ребенка? Мне хочется укусить эти пухлые щечки.

— Он великолепен.

— Спасибо. — Брови снова надменно поднимаются. — Мисс?..

Закрадывается странное ощущение, что он в курсе, но спрашивает из вежливости.

Мы с Джоном отвечаем одновременно.

— Я...

— Она...

Нас прерывает Уип.

— Мэдди, правильно? — Он невинно улыбается мне. — Джакс рассказывал, что ужинает с соседкой Мэдди.

Мэдди? Кто такая нахрен Мэдди? Я застываю, лицо по ощущениям каменеет. Он «ужинал» с одной из соседок? Я лишь одна из многих?

— Э-э, нет, я...

Джон раздраженно фыркает.

— Это Стелла. Господи, думаю, это предельно ясно, черт возьми, что она не Мэдди, мудила.

Ладно, это больно. Не могу притворяться, что это не так. Стреляю взглядом в Джона, когда он впускает внутрь Скотти и Уипа, но не говорю ни слова, потому что Скотти поворачивается и пришпиливает меня к месту своим таинственным напряженным взглядом.

— Наконец мы встретились, мисс Грей.

Вот дерьмо. Предполагалось, что я не буду вступать в контакт с Джоном. И вот она я. В близком личном контакте. Открываю рот и обнаруживаю, что голос пропал.

— Ты серьезно приказал ей не разговаривать со мной? — спрашивает Джон, вот так просто сдавая меня с потрохами.

Скотти бросает на него мимолетный взгляд, и Феликс пускает пузыри из слюны.

— Да, я Стелла Грей. Знаю, что вы говорили не контактировать с Джоном, но...

— Да-а, — тягуче произносит Джон, — этот план вылетел в окно, когда она украла мое мороженое.

Поворачиваюсь к Джону, которого теперь можно считать трупом.

— Эй! Ты наложил свои лапы на мое мятное мороженое с крошкой. Я просто забрала его назад. — Каждое слово подчеркиваю тычком в его ребра.

Джон с визгом отскакивает назад.

— Господи, перестань колоть меня пальцем. И мы оба знаем, что это неправда, Стелла-Кнопка. Нужно ли мне упоминать о том, что...

— Еще одно слово, и я укушу тебя, как бешеный хорек.

Джон секунду смотрит на меня, а потом разражается хохотом — полноценным, от которого трясутся плечи и наворачиваются слезы на глаза.

Я раздраженно выдыхаю.

— Я серьезно. Бойся моего гнева, рокер.

Это веселит его еще больше.

— Прекрати, — хрипит он со смехом, — у меня болит живот.

— Ослиная задница, — бормочу я, отчего он сгибается пополам.

Воркование ребенка заставляет меня остановиться, и я осознаю, что у нас имеются зрители, о которых я напрочь забыла. Жар заливает мое лицо и покалывает кожу. Вот дерьмище. Подавленная, толкаю локтем Джона, и медленно поворачиваюсь лицом к Скотти и Уипу.

Уип широко и довольно ухмыляется и, к моему ужасу, записывает смех Джона.

— Извини, — говорит он мне, — но это надо было сохранить для потомков.

Понятия не имею, почему настолько важен вид расслабленного Джона, но я слишком сосредоточена на Скотти, чтобы заботиться об этом.

— Простите, — оправдываюсь перед работодателем, — на самом деле я не имела это в виду.

Скотти лишь приподнимает темные брови.

— Это был бы позор, мисс Грей. Если кому-то и суждено быть убитым женщиной, подражающей бешеному хорьку, так это Джаксу.

Боже, я действительно упомянула бешеного хорька. Мне хочется убежать и спрятаться.

Наконец Джон приходит в чувство.

— Эй, — оскорбленно произносит он, — что я сделал?

— Тебе распечатать список? — невозмутимо бормочет Скотти и поворачивается ко мне. — Будьте уверены, мисс Грей, я намеревался удержать вас от любых раздражителей, и совершенно не собирался удержать вас от Джакса.

— Она зовет его Джоном, — встревает Уип, все еще до странного счастливый.

— Это мое имя. — Джон щелкает Уипа по уху, а потом отодвигается так, чтобы тот не достал, когда тянется, чтобы треснуть его по голове. А потом Джон округляет глаза на Скотти. — А вы, мистер Предатель, продолжайте в том же духе, и я расскажу Софи, что купленная тобой коляска не одобрена «Руководством для родителей».

Малыш Феликс издает возмущенный крик.

Скотти бледнеет, надменно наморщив лоб.

— Абсолютная ложь. Ты бы так низко не опустился.

— А ты испытай меня, — фыркает Джон, вздергивая подбородок. — Достаточно того, что ты пытался выбить мою дверь.

— Так мы вас прервали? — хмыкает Уип. Похоже, ему нравится эта мысль.

Он получает еще один щелчок по уху. И только собирается что-то сказать, когда дверь лифта открывается, и из него выходит занятая спором парочка.

— Улыбка водителю «Убера» и пожелание ей хорошего вечера совершенно не значат, что я за ней приударил, — произносит высокий блондин, явно Рай Петерсон. Достаточно лишь вида на совершенные мужские руки, чтобы узнать его. На «Тамблере» есть блог, посвященный рукам Рая Петерсона.

Женщина рядом с ним — это Бренна. Точно так же, как и в ночь вечеринки, ее волосы завязаны в высокий гладкий хвост, свисающий на плечо.

— Факт, что ты взял ее номер, свидетельствует о том, что ты абсолютный лжец.

Он раздраженно поднимает руки.

— А что мне было делать? Швырнуть им в нее? А потом во всем соцсетях я буду светиться как мудак Рай, который грубо повел себя с женщиной. И ты это знаешь. — Он наклоняется, нарушая ее личное пространство. — В смысле, разве ты не мой пиар-менеджер?

Бренна окидывает его холодным взглядом.

— Как твой пиар-менеджер, я рекомендую тебе держать член в штанах.

Он мрачно улыбется.

— Звучит так, словно ты ревнуешь меня, Ягодка.

— Ягодка? — повторяет Уип, разрыва тишину. — Ты дал ей кличку?

Оба застывают, Бренна покрывается малиново-розовым оттенком. Я сочувствую. Это отстой, как легко мы, рыжие, краснеем.

Феликс воркует в тишине. Бренна разглаживает юбку и направляется к нам, стуча каблуками по мрамору.

— Феликс Тиберий, дружище. — Она поднимает его маленький кулачок и хлопает им по своей ладони.

Джон отступает от двери.

— Не могли бы мы перенести все драмы внутрь?

— Никаких драм, — убеждает Бренна. — Просто переговариваюсь с кое-чьей большой головой.

— О какой голове ты говоришь? — интересуется Рай со сценической улыбкой. — Потому что у меня две головы, и обе большие.

— Я этого не слышала, — напевает Бренна, когда все протискиваются в пентхаус.

— Где Софи? — спрашивает Джон, прерывая протесты Рая.

— На встрече со своей мамой. — Скотти направляется к буфету Бидермайера, служащего баром. — Просила извиниться.

Прежде чем Джон успевает закрыть дверь, лифт снова коротко звенит, и из него выходит красивая женщина с серебристо-голубыми волосами. Он выглядит как модель пин-ап из сороковых, но одета в голубой комбинезон и красные чаксы, и держит большой жестяной пищевой контейнер.

— Свобода! — выкрикивает она с выражением в стиле «Храброго сердца», высоко вскидывая руку в победном жесте.

Глядя на то, как Скотти с Феликсом пялятся на нее, догадываюсь, что это Софи.

Джон приветственно целует ее в щеку.

— Слава богу. Не хочу иметь дело со Скотти, раздраженным твоим отсутствием поблизости.

Скотти хмыкает.

— За такое ради тебя я останусь угрюмым говнюком. — Но Софи он улыбается. — Дорогая, твои мужчины соскучились по тебе. — Феликс согласно кричит.

— Мои красивые мальчики, — воркует Софи, осыпая их нежными поцелуями.

Ни один мужчина, кажется, ни в малейшей степени не возражает. На самом деле, они оба мурлыкают от ее внимания. Она поворачивается к Джону.

— Знаю, что у тебя накрыт ужин, поэтому принесла на десерт немного бибинки¹⁷. — Она резко прерывается, округляя глаза от какого-то внутреннего шока. — Черт возьми, я становлюсь своей матерью. Быстро, кто-нибудь, возьмите эту чертову еду и проведите сеанс экзорцизма!

Джон хихикает.

— Слишком поздно, ущерб уже нанесен.

— О, заткни свой злой рот. — Она шлепает его по руке, а потом с улыбкой поворачивается ко мне. — Привет, я Софи. Слышала о тебе много хорошего.

— Правда? — выходит неприятным писком.

— О, да. Габриэль говорит, что ты сводишь Джона с ума. — Она практически светится. — Что, между прочим, потрясающе.

— Дорогая, — мягко прерывает Скотти, — оставь Джакса в покое. У него случится припадок, и мы никогда не доберемся до еды.

— Осторожно, Стеллс, — бормочет Джон, — я на грани припадка.

— По крайней мере я узнала, что свожу тебя с ума.

— Ты знала это, Кнопка.

— Это правда.

Он закрывает дверь, а я подхожу к нему ближе.

— Кто такая Мэдди?

От чрезвычайно любящего выражения его глаз мне хочется кричать. Тем более что он явно в курсе моей ревности.

— Мэдди, моя дорогая милая Стелла, наша семидесятичетырехлетняя соседка, которая любезно время от времени, когда мне становится одиноко, впускает меня в свой дом.

Секунду я смотрю на него, словно застигнутый врасплох олень, а потом обмякаю всем телом.

— Ох.

Он чертовски самодоволен и имеет на это полное право.

— Кстати, этот твой ревнивый негромкий рык мне вроде как нравится.

— Я не рычала. — Морщу нос, когда он смотрит на меня. Ладно, я могла рыкнуть. — Мэдди — это миссис Голдман?

Как ее имя? Мэделин? Наверное, да. Но все равно не получается представить ее как Мэдди.

Джон утвердительно кивает.

— Ты с ней знакома?

— Мы обедали вместе. Она пыталась свести нас с тобой.

— Правда? — довольно протягивает он. — Тогда это лишь доказывает, что у нее потрясающий вкус.

— Не задирай нос, Джон, а то споткнешься.

Улыбаясь, он касается моего сморщенного носа.

— Я говорил о ее вкусе в отношении тебя.

Ого. Он собирается убить меня своим обаянием. Меня обнаружат лужицей похоти, в которой будут плавать лишь мои трусики.

— Эй, — зовет нас Рай, — хватит строить друг другу глазки, давайте готовить. Я голоден.

Джон улыбается.

— Урок первый касаемо моих ребят — Рай жопоголовый.

— Я это слышал!

— Я на то и рассчитывал! — качая головой и негромко смеясь, Джон берет меня за руку и ведет в кухню.

И вот тогда я полностью осознаю, что собираюсь ужинать с тремя четвертями частей группы «Килл-Джон». Что еще важнее, с самыми близкими друзьями Джона. Поэтому я неожиданно начинаю нервничать.

ДЖОН

Стелла в шаге от того, чтобы познакомиться с большей частью моей семьи. Настоящей семьи. У меня есть родители, бабушки с дедушками, тети и дяди. Никто из них не хочет меня знать. Я обуза. Во-первых, потому что рокер. Во-вторых, из-за публичного освещения моих психологических проблем. Для них приличия превыше всего. Нельзя кружить по сцене, исполняя песни о трахе. И уж точно недопустимо пытаться принародно лишить себя жизни. Видимо, подобное дерьмо следует делать за закрытыми дверями в ожидании того, что родные должным образом это прикроют.

Мои семья гордится голубизной своей крови и ожидает соответствующего поведения от каждого ее члена. Я нахожу в этом особую иронию, учитывая, что познакомился с королевой Англии, зависая с обоими принцами. Да и в целом более осведомлен об устроенных королевским дворцом мероприятиях, чем любой из моих достопочтенных родственников. Может, именно в этом и проблема: я преуспел в свое время.

Как бы там ни было, за исключением Киллиана и Либби, все люди, которых я искренне люблю, сейчас здесь. Как и Стелла. Несмотря на то, что нас прервали, и мой член не стал счастливее этого, а яйца адски болят, я рад, что она знакомится с моими друзьями.

Рай приземляется на диван.

— Не чувствую запаха еды.

— Я забыл приготовить, — признаюсь, поморщившись. Я забывчив и это выводит людей из себя.

Уип хлопает меня по плечу и сжимает его.

— Тебе было чем заняться. — Он кивает на Стеллу. — Я понял, мужик.

Я даже не могу притвориться, что меня отвлекла не Стелла. Но то, что ее лицо приобретает оттенок розовой сладкой ваты, вынуждает толкнуть локтем Уипа в живот.

— Прекрати.

Тот со смехом принимает удар и направляется в кухню. За ним следуют Бренна с Софи, и все трое начинают рыться в холодильнике. Результатом поисков становятся две целые курицы, которые я купил, чтобы зажарить.

— Давайте начнем готовить, — предлагает Уип, поворачиваясь к духовке.

Софи со Скотти присматривают за Феликсом, пока все остальные готовят. Мы со Стеллой стоим у раковины и чистим картошку, время от времени касаясь друг друга руками. Каждый раз, когда это происходит, мы скользим взглядом друг по другу, и Стелла застенчиво улыбается. А мне хочется поцеловать ее. Каждый раз.

Я так сильно отзываюсь на эту девушку, что это не смешно. И я сражен. Сам не могу в это поверить. Только теперь, когда я знаю, какая она на вкус, как ощущается под моими руками, стало хуже. Она — моя новая любимая песня, хочу проигрывать ее снова и снова.

Когда подготовка закончена, я беру на себя основную часть приготовления пищи, главным образом потому, что лучший в этом деле. Стелла смеется, когда Рай и Уип рассказывают дорожные байки. И поскольку они придурки, большинство историй вращаются вокруг моих самых неловких моментов.

— Как насчет первого интервью для «Роллинг Стоун»? — услужливо перебивает Бренна.

— О, ради всего святого, — вскидываю руку, признавая поражение.

Взгляд Стеллы блуждает вокруг кухонного островка, подмечая дьявольские улыбки присутствующих.

— Что произошло? — Она точно наслаждается моей болью. Маленькая предательница.

Начиная повествование, Бренна практически впадает в экстаз.

— Это было первое интервью «Килл-Джон» для «Роллинг Стоун». Эх, вот были времена, да?

Стелла кивает, в восторге от предвкушения.

— Джакс все время флиртовал с репортершей, — вставляет Уип, нарезая розмарин. — На самом деле это было отвратительно.

— Только потому, что она игнорировала тебя, — чувствую себя обязанным сказать.

Не прерываясь, он посылает меня и продолжает:

— Мы заканчиваем, и мистер Делец подкрадывается, чтобы взять ее номер.

С горящим лицом качаю головой.

Стелла широко распахивает свои глаза глубокого синего цвета.

— Его отшили?

— Приятно осознавать, что ты находишь это шокирующим, Кнопка, — замечаю с нейтральным выражением лица, — но нет.

— Нет, — соглашается Уип со сдавленным смешком, — не совсем.

Рай широко улыбается, и его глаза превращаются в небольшие голубые треугольники.

— Он стоял весь из себя «итак, детка», когда внезапно начал качаться и крутить головой по сторонам с таким странным выражением лица...

В этот момент все корчат рожицы: губы сжаты, ноздри раздуваются, как будто что-то унюхали и, глядя на это, Стелла смеется. Все смеются. Только я кривлюсь, вспоминая.

Рай все еще хохочет, когда говорит:

— И мы такие типа: «Какого хера это было, чувак?» Но Джакс делает вид, что ничего не произошло и снова пытается заговорить с ней.

— И снова начинает раскачиваться, — произносит Бренна, четко меня копируя.

— Гребаный ад, — бормочу я, до сих пор ощущая под кожей отголоски того давнего смущения.

— Так что произошло? — спрашивает Стелла, глядя то на меня, то на моих друзей.

Я не успеваю ответить. Уип опережает меня.

— Он в последний раз открывает рот, чтобы заговорить, когда внезапно начинает плеваться и кашлять, и просто, на хрен, демонстрировать рвотные позывы.

Рай чуть не плачет от смеха.

— Репортерша отступает, выглядя на самом деле разочарованной тем, что снизошла до общения с этим чудилой, но спрашивает, в порядке ли он. — Рай вытирает глаза. — А Джакс говорит...

Мои друзья-предатели выкрикивают в один голос:

— Я... проглотил... насекомое.

Все смеются. Я тоже, пусть и с неохотой. Это был провал, но смешной.

— Гребаный комар достал меня. Преследовал все интервью.

Хихикая, Стелла кладет руку мне на плечо, на лице сияет улыбка, хотя ясно, что она изо всех сил старается держать себя в руках.

— Бедный малыш.

Все внутри согревается, внимание сосредотачивается на том месте, где она касается меня. Два часа назад я думал, что эта девушка больше не захочет меня видеть. Темные, манящие мысли засасывали в свой водоворот. Она выдернула меня обратно на свет.

Ужасно хочется наклониться и прижаться губами к ее губам. Затащить Стеллу в спальню и изучать топографию ее соблазнительного тела. Хочу, чтобы гости убрались отсюда к чертовой матери. Да, я многого хочу. Хочу, хочу, хочу.

Но мои крикливые друзья этого не замечают.

Рай все не замолкает.

— Репортерша смотрит на него так, словно думает, что он пытается быть забавным, но с треском проваливается. Но она явно хочет дать ему шанс. И поэтому говорит: «Это была цитата из «За бортом»? Это мой любимый фильм!»

Стелла разражается смехом.

— Ну, нет.

Рай кивает.

— На секунду Джакс бледнеет, а потом кивает с таким мрачным и серьезным видом, и сообщает ей, что это и его любимый фильм. Вот и все, что потребовалось. Крутизна восстановлена.

— Такова сила Джакса, — с каменным лицом произносит Бренна, закатывая глаза.

Я прикладываю руку к груди.

— Что я могу сказать? У меня мощное дерьмовое наполнение.

К счастью, друзья не упоминают, что я зависал с репортершей. И она все время просила меня цитировать «За бортом». Что на самом деле было не так уж весело, потому что я никогда не смотрел этот фильм. Неловко до жути.

Я не сожалею о прошлом. Не жалею о том, что в сексе вел себя легко и свободно, когда был моложе. В целом я наслаждался. Много. Я никогда не стану святым Джоном, но теперь понимаю Уипа, который попрощался со случайными связями. Я никогда не был собой. Не имел ничего настоящего.

К сожалению, в этом и заключается суть моей проблемы. Я хочу секса со Стеллой. Хочу ее и только ее. Но привязываться к ней небезопасно. Стать зависимым от кого-то — это большое гребаное «точно нет». Нельзя рассчитывать на то, что она выведет меня из моего мрачного настроения; я должен сделать это сам.

И это не равный обмен. Стелла может предложить мне очень многое. А что я предложу взамен? Оргазмы? Конечно, это здорово, но я реально смотрю на жизнь и понимаю, что она может получить это в другом месте... не то чтобы это не убило бы меня, поступи она так. У меня очень мало личного пространства, и в пространство любой девушки, которая станет иметь дело со мной, будут так же сильно вторгаться. Может быть, даже хуже, потому что слишком многим говнюкам нравится разносить в пух и прах женщин, которых любят знаменитые мужчины.

Любовь. Мое горло сжимается и пересыхает.

— Мужик, ты сейчас вывернешь соус, — указывает Скотти на мой локоть.

— Точно. — Выключаю печку, добавляю еще немного бульона и пытаюсь сфокусироваться.

Скотти искоса смотрит на меня, кривя губы, и я испытываю искушение пнуть его. Но не делаю этого, а с упрямой решимостью заканчиваю. Несмотря на все мои усилия, одно ухо остается настроенным на Стеллу, смеющуюся вместе с Софи и Бренной, пока они накрывают на стол. Рай и Уип жужжат на ухо о новых битах, а я наблюдаю, как она улыбается и краснеет от простого удовольствия. Пью пиво и делаю вид, что все идет как обычно.

Но когда мы принимаемся за воскресное жаркое, я сажусь рядом. Рукой нахожу путь к ее мягкому и гладкому затылку. А потом общаюсь с друзьями и играю с шелковистыми прядями ее золотисто-рыжих волос. К счастью, Стелла позволяет мне, ведя себя очень тихо, как будто боится, что я остановлюсь.

Ни хрена подобного. Не когда начал касаться ее так, как мечтал долгое время.

— Так вот... — Скотти кладет столовое серебро на пустую тарелку. — Мы с Бренной тут подумали…

— Вот черт, — бормочет Уип.

Рай морщится в молчаливом согласии. Уж не знаю, эти стенания от ужаса, который творят Скотти и Бренна в целом или есть нечто более конкретное. Потому что Скотти смотрит только на меня.

— Я думал, мы запретили вам использовать магическую силу близнецов, — произношу я, положив руку на спинку стула Стеллы.

Бренна кривит носик.

— Только для использования во имя зла.

Рай фыркает.

— Когда вы строите планы, это всегда во имя зла.

— Скорей, Скотти, — подгоняет она, глядя на Рая, — мне нужно превратиться в гигантскую водяную пушку.

Тот издает долгий страдальческий вздох, прежде чем снова обратить на меня свой лазерный взгляд.

— Ненавижу приносить дурные вести...

— Так и есть, — нахально отзывается Уип.

— Но у моего офиса собралась целая толпа журналистов, — продолжает Скотти.

— Думаю, их следует называть убийцами, — говорит Софи, покачивая маленького Феликса на руке. — Ну, знаешь, как убийцы ворон?

Скотти брезгливо поджимает губы.

— Меткое сравнение, Дарлинг. — Выражение его лица снова становится строгим. — Убийцы от прессы поселились на пресловутом пороге дома «Килл-Джон». Офис Бренны разрывается от звонков.

Я сопротивляюсь желанию поежиться, ведь мне действительно чертовски не нравится, что он поднимает эту тему при Стелле. Но все, что я демонстрирую окружающим — это вежливая улыбка.

— Тогда скажи: «Без комментариев!» и двигайся дальше.

Бренна дует на малину.

— Не сработает, Джакси. Это одна из тех проблем, которые следует решать, и быстро.

Скотти кладет руку на стол в попытке казаться непринужденным, когда все в его позе выдает деловитость.

— Только сегодня утром мне позвонила женщина и сказала, что ты спал с ней на прошлой неделе, и она боится заразиться.

— Бред собачий. Я месяцами ни к кому не прикасался... — Я захлопываю рот, и последняя реплика словно повисает в воздухе. Черт, не хотел же признаваться в этом.

Но слово сказано, и все смотрят так, как будто у меня две головы.

— Ну, — тянет Бренна, оказавшись в неловком положении, — это...

— Неожиданно, — подсказывает Уип перед тем, как прокашлять: — Потаскун.

Я показываю ему средний палец, а потом пригвождаю взглядом Скотти.

— Последней женщиной, к которой я прикасался, была... — Я кривлюсь.

— «Мисс Трусишки с ЗППП»? — заканчивает Рай.

Софи с Бренной щелкают его по ушам.

— Эй!

— Не упрекай ее этим, — говорит Софи, — учитывая, как сам кутишь.

— Аминь, — соглашается Бренна.

Рай хмурится, потирая ухо.

— Мы можем сосредоточиться на проблеме Джакса?

Бренна бросает на него уничтожающий взгляд, а затем становится серьезной.

— Мы подумали, что если бы ты был в отношениях... — Она бросает взгляд на Стеллу. — В серьезных, говорящих о том, что ты остепенился.

Я резко выпрямляюсь, рука соскальзывает со стула.

— Бренна...

Она игнорирует мое предупреждение.

— Стелла, я знаю, что прошу слишком много...

Тревога проносится по моему позвоночнику.

— Погоди...

— Но не согласилась бы ты притвориться девушкой Джакса на пару недель? Мы бы хорошо заплатили.

— Вы выжили из своего гребаного ума? — выкрикиваю, отталкиваясь от стола. Стул подо мной качается. — Стелла только простила меня за то, что я называл ее эскортом, а теперь вы просите ее стать моей девушкой за определенную плату? — Я настолько разъярен, что едва могу ясно видеть. — Чертово, ебаное... Я не разбитая чашка, которую нужно склеить. Вы не исправите меня. Вы не имели права входить сюда и...

— Джон. — Стелла берет меня за руку и сжимает ее. От того, каким тоном зовет меня по имени, думаю, она проделала это несколько раз.

За столом повисает тишина, и мои друзья пялятся на меня с разными выражениями лиц: от неловкости до шока. Все, кроме Стеллы, которая дарит мне слабую улыбку.

— Все в порядке, — говорит она. — Я знаю, что это была не твоя идея.

— Клянусь твоей сладкой попкой, не моя, — огрызаюсь, все еще потрясенный. — Кнопка, мне жаль.

Она качает головой.

— Не сожалей. Они лишь пытаются помочь. — Она все еще держит мою руку, и я переплетаю ее пальцы со своими, усаживаясь назад. Стелла бросает взгляд на мрачного Скотти и раздраженную Бренну. — Я могу это сделать.

— Нет, — прерываю я, едва сдерживая голос, — исключено.

— Почему нет? — щурится Стелла. — Тебе нужна девушка. Я профессионал. Мы оба это знаем.

Откровенно говоря, это удар под дых. Часть меня хочет смеяться, в конце концов, меньше недели назад я пытался ее нанять. Только я не нахожу это особо забавным. Это причиняет боль.

— Извините нас, — прошу друзей, глядя на Стеллу. Крепко держа ее за руку, веду на террасу. Она топает за мной, явно ожидая скандала. И правильно, потому что она его получит.

Глава 17

СТЕЛЛА

Джон в определенном настроении — то еще зрелище. Насколько я его знаю, он либо добродушный рокер, или когда в настроении, льстивый осел. Но это совсем другое дело. Его худощавое тело практически вибрирует, мышцы натянуты и выделяются на фоне золотистой кожи, когда он появляется на террасе и обходит меня.

В его глазах зажигается зеленое пламя.

— Какого хера, Стелла?

Отсутствие прозвища ощущается словно наказание. И насколько же это бредово. Закрываю стеклянную дверь, потому что не хочу, чтобы этот разговор слышали его друзья.

— Почему ты так противишься этому? Меньше недели назад ты предлагал то же, о чем они меня просят сейчас.

У него становятся пунцовыми щеки.

— Я признал, что это было глупо, просто идиотская шутка. — Он взволнованно делает шаг в мою сторону. — И я не могу понять, почему ты согласилась сейчас, если тогда тебя это расстроило?

Я пожимаю плечами.

— Раньше ты во мне не нуждался. А теперь все изменилось.

— Ты ошибаешься, если думаешь, что прежде я в тебе не нуждался.

От его взгляда у меня ускоряется пульс.

— А теперь нет? Теперь, когда нужно, чтобы тебя видели с девушкой. Я тебя не понимаю.

Ну почему он никак не поймет, что я хочу помочь? Из всех людей в моей жизни ему я хочу помочь больше всего. А он не позволяет.

Джон проводит рукой по волосам.

— Не хочу стать очередным придурком, пользующимся твоим сервисом.

— Они не придурки, Джон. Это моя работа. И она мне нравится. — Или нравилась. Не уверена.

Он хмуро смотрит вдаль.

— Может, поначалу и нет. Но те, кто хочет сохранить дружбу и оплату? — Мы встречаемся взглядами. — Ты была права, что достойна лучшего. Не забывай это.

— Я не забываю, — произношу, расстроенно взмахивая рукой. — Тебе нужно на постоянной основе с кем-то встречаться. Я могу сделать это для тебя.

— Можешь? — рявкает он, его ноздри раздуваются.

— Да, — рычу в ответ, — и в чем, черт возьми, проблема?

Он делает еще шаг.

— Два часа назад у меня в руках были твои сиськи, а язык глубоко в твоем горле...

— Благородно, Джон, — прерываю я, заливаясь румянцем.

— И это было гребаное совершенство, — парирует он. — Самое лучшее ощущение за долгое время, не могу вспомнить ничего лучше.

Мои колени слабеют, воздух покидает тело с тихим:

— Ох.

— Ага, «ох», — отзывается он сухо и хмурит брови. — И я подумал: «Наконец-то». Наконец-то я пробую и касаюсь девушки, о которой не могу перестать думать. И что происходит? Она соглашается с моими благожелательно настроенными друзьями, которые являются занозой в заднице, что ей стоит притвориться моей девушкой.

Джон пристально смотрит на меня, и я понимаю, что он демонстрировал не ярость, а боль. И я неожиданно начинаю чувствовать себя маленькой и отвратительной.

— Дерьмо, — шепчу, глядя на него.

Кривя рот в горькой усмешке, он ничего не говорит.

— Джон, — я тяжело сглатываю, — прости.

Делаю шаг к нему, но Джон отворачивается, и я смотрю на его плечо, пока он рассматривает город.

— Забудь. Ничего особенного.

— Нет, это не так, черт возьми.

Джон поворачивается.

— Да, именно так, — говорит он, направляясь ко мне.

И не успеваю пошевелиться, как с невероятной легкостью его большие руки подхватывают меня под ягодицы. Я автоматически обвиваю ногами его талию, а руками вцепляюсь в плечи. В два шага он притискивает меня к стене, фиксируя своим длинным, худощавым телом.

— Для тебя это оказалось недостаточно реальным? — спрашивает он, и наши губы едва соприкасаются. Мои веки трепещут, когда ощущаю его теплое дыхание с запахом вина. — Разве ты не чувствовала, как сильно я хочу тебя?

Я ощущаю это сейчас: твердое, толстое доказательство, упирающееся в мою сердцевину. Бедра непроизвольно сжимаются, и он тоже это чувствует. Джон тихонько рычит, и на этом разговоры заканчиваются. Его поцелуй быстрый, жестокий, отчаянный, жадный. Наши губы прижимаются друг к другу, пробуют, покусывают, сосут. Его язык гладко скользит по моему. Облизывает и погружается глубже, поглаживает и берет. Это возбуждает меня, заставляет стонать и хныкать, желая большего от поцелуя, от мужчины.

Джон покачивается напротив меня, пока наши рты трахаются, рукой крепче сжимая мою задницу. У меня кружится голова, и я настолько чувствительна от желания, что ощущаю слабость. Когда он отстраняется, тянусь к нему налившимися и влажными губами. Но он наклоняется и посасывает шею, прихватывая нежную кожу.

— Не хочу прикидываться, Стелла. — Его губы касаются ушной раковины. — Не хочу платить за это. Мне не нужен весь этот театр.

Запускаю руки в его шелковые волосы и творю там настоящий беспорядок. Бедрами потираюсь о прекрасный твердый член.

— Ты можешь заполучить меня на любую роль. — Я задыхаюсь, а соски уже болят от напряжения. — На любую.

Джон застывает, кончиком языка касаясь моей шеи и заводя меня еще больше. Прежде чем поднять голову, он оставляет там мягкий поцелуй. Его глаза блестят в тени.

— Будь со мной. Давай падать вместе, Кнопка.

Падение. Настоящее. Словно наяву представляю, как это будет: стремительное падение, при котором не за что ухватиться. Ничто не спасет меня. Это чертовски сильно пугает. По взгляду Джона понятно, что он осознает это и тоже боится. Но все равно хочет.

— Ты сказал, что не собираешься влюбляться.

Его взгляд блуждает по моему лицу перед тем, как встретиться с моим.

— Я ушел от тебя в тот вечер, потому что знал: если в кого и смогу влюбиться, так это в тебя. — Джон прислоняется лбом к моему и опускает веки. — Я никогда не влюблялся. Сама мысль об этом охрененно пугает меня, и я продолжаю твердить себе обо всех причинах, почему нам не стоит быть вместе. Но когда действительно столкнулся с расставанием? После того, что произошло между нами на диване? Нет. — Он качает головой. — Блядь, нет. Не могу это сделать. Хочу попробовать с тобой.

Я уже пересекла эту черту.

— Хорошо.

На секунду напрягаясь всем телом, Джон улыбается. Словно солнце, плавящее лед, яркое и горячее, освещает меня. В этот момент оно раскаляется, и у меня перехватывает дыхание. Мужчина крадет его у меня быстрым, глубоким поцелуем, который я ощущаю даже пальчиками ног. Всхлипываю, приоткрывая рот для большего.

Джон дает мне это, целуя раз за разом, как будто я его наркотик. А потом с болезненным рыком отстраняется.

— Черт, ты меня соблазняешь.

— Хорошо. — Я тяжело дышу, утыкаясь носом в его шею. — Отведи меня в постель.

Он прижимается своей щекой к моей, его потряхивает.

— Не могу.

Пальцами спускаюсь к его груди. Боже, какая замечательная. Твердая, рельефная. Хочу облизать ее.

— Отправь друзей по домам и сможешь.

Джон хмыкает, и вибрация отдается на моей сверхчувствительной коже.

— Нет, детка. — Вздыхая, он делает шаг назад и аккуратно ставит меня на ноги. На дрожащие ноги с подгибающимися коленями. Но он держит меня за руки, улыбаясь наполовину теплой улыбкой полностью удовлетворенного мужчины, а наполовину болезненно огорченной. — Мы сделаем это правильно. Я собираюсь ухаживать за тобой.

Прижимаю ладонь к его твердому бицепсу.

— Считай, что поухаживал.

Он смеется.

— Я имею в виду свидания. Двигаться постепенно.

Учитывая, что моя интимная часть дрожит и истекает влагой, слово «постепенно» звучит как пытка.

— Почему?

Рукой касаясь моей щеки, он огрубевшим кончиком пальца ласкает мою припухшую нижнюю губу.

— Назови это эгоизмом, но мне хочется опыта свиданий, предвкушения дороги к сексу, пока узнаю тебя получше. Потому что ты слишком важна, чтобы превратиться в нечто такое, как случайный секс. Я не хочу потерять тебя из-за этого.

Сердце колотится в горле, грудь сводит от боли. Он смотрит на меня так, будто все это видит. Словно точно знает, как ощущается одиночество в окружении людей. Полагаю, ему это знакомо лучше меня. Его голос словно теплый мед в темноте.

— Люди всегда хотели, чтобы ты им нравилась. Позволь мне дать тебе больше. Что-то настоящее.

— Джон... — Не знаю, кто двигается первым. Не исключено, что оба.

Он заключает меня в объятия, прижимая мою голову к своей груди, в которой громко бьется сердце.

— Не знаю, куда это приведет, и буду ли хорош, но я хочу пройти этот путь с тобой.

Я негромко смеюсь.

— О, ты будешь хорош. Ты уже хорош.

Мы стоим в тишине, обнимая друг друга. Я руками прокладываю путь под его футболку к теплой коже, и он дрожит. Улыбаясь, я прижимаюсь к нему крепче.

— Ладно, но совсем без секса? — Я откидываю голову назад, чтобы посмотреть ему в глаза. — Моя голова может, и согласится, что это хорошая идея, но киска немного шлюховата. Начнет дуться, если ее игнорировать.

Джон начинает смеяться, и его грудь трется о мою.

— Боже, ты мне нравишься.

Восторг в его голосе вынуждает толкнуть Джона в бок.

— Тебя не должен так удивлять этот факт.

— Но так и есть, — искренне отвечает он, легонько касаясь подбородком моей головы. — Последней девочкой, которая мне действительно нравилась, была Пиппа Хикс, когда мне было шесть. Милая девчушка. Она позволила заглянуть себе под юбку.

Я фыркаю.

— Закономерно.

Смех украшает его голос.

— А еще она дала ответы к учебнику по математике.

Улыбаясь, прижимаюсь к его твердой груди в попытке скрыть пылающие щеки.

— О, так это все меняет. — Под пальцами его кожа теплая и гладкая. — Ты мне тоже нравишься.

— Хорошо. — Он смотрит на меня сверху вниз, и на его губах расцветает улыбка. — Не беспокойся. Я уделю должное внимание твоей милой киске. — Он с визгом отступает, уклоняясь от моих щипков, и смеется. — Поначалу она может и не получить полноценного питания, но я постараюсь, чтобы она осталась довольна.

Я снова щипаю его, а Джон продолжает хохотать, обнимая меня так, что мои руки оказываются зажаты между нами. Его смех стихает.

— И мы будем целоваться. — Его горячий, наполненный жаждой взгляд опускается на мои губы. — Много.

— Много, — повторяю я в оцепенении.

Выражение его лица тоже потрясенное.

— Поцелуи с тобой стали моим любимым занятием.

Мои губы все еще припухшие и чувствительные. Я полностью согласна с этим планом, но не думаю, что все пойдет так, как он задумал.

— Джон, ты раньше целовался с девушкой просто так? Дурачился без секса?

Между его бровями появляется небольшая морщинка.

— Нет. А что?

Я улыбаюсь, раскрывая сжатые ладони и прижимая к его твердой груди.

— Думаю, соблазнов окажется больше, чем ты думаешь.

Глаза Джона блестят весельем.

— Я не собираюсь сдаваться, Кнопка.

— Посмотрим.

Глава 18

ДЖОН

Я просыпаюсь от звучащей в голове мелодии. Как и большинство моих лучших работ, «Нежданная Стелла» не запланирована, она просто возникает и тут же поселяется в голове. Во время утреннего чая записываю несколько вариантов, а потом направляюсь навстречу к своей музе.

Она приветствует меня с улыбкой, ее волосы сияют, словно солнце вокруг красивого лица.

— Ты позавтракал?

— Выпил чашку чая.

Она берет меня под руку.

— Тогда идем, англичанин в Нью-Йорке.

— Куда?

Сегодня Стелла обещала немного познакомить меня со своим миром. Признаюсь, мне чертовски интересно. Мы, конечно, притягиваемся друг к другу с пугающей скоростью, но я не в курсе всех ее занятий. Не знаю ее взглядов на жизнь. Я смотрю на жизнь только собственными глазами. Никогда не заботился о том, чтобы делать нечто большее... до Стеллы.

— Куда угодно, — отвечает она.

Быстро становится очевидным, что эта девушка не просто обитает на Манхэттене, она является его частью. Я прожил на этом острове всю свою жизнь, но никогда настолько не укоренялся. Для начала, ее все знают. Мы заходим в булочную, и два парня за стойкой немедленно выкрикивают ее имя, словно парочка влюбленных Марлонов Брандо.

Она приветствует их в своей обычной задорной манере.

— Тони. Мюррей. Хорошо выглядите, парни.

На самом деле, они похожи на ходячую рекламу воска для усов или представителей хипстерского крафтового пива, типа того, что имеет вкус шоколада и ягод акации или еще какого изысканного дерьма.

Тони, мускулистый итальянец с моржовыми усами, поет ей серенаду, поистине ужасно исполняя «Вот и она» группы The La. Стелла в ответ лишь смущенно смеется. Зал переполнен, и пока мы ждем своей очереди, люди пялятся на девушку, явно гадая, кто она такая. Я стою рядом с ней, и ни один человек не смотрит в мою сторону. Это чертовски здорово.

Мы подходим к стойке, и жилистый Мюррей с густой бородой спрашивает, не желает ли она как обычно. Стелла смотрит на меня.

— Ты решил, что будешь заказывать?

— А что такое «как обычно»?

Она застенчиво улыбается.

— Тебе просто нужно увидеть, если ты это выберешь.

В худшем случае, я возненавижу блюдо и найду что-нибудь другое, чтобы поесть позже. Однако учитывая наше жуткое сходство во вкусах, я в этом сомневаюсь.

— Я буду то же, что и ты.

— Два, Марко. И кофе. — Еще раз смотрит на меня, и я киваю. — Сделай три кофе.

Мюррей отрицательно качает головой.

— Ты слишком добрая, детка.

— Настоящая святоша, — отвечает она, но не выглядит обиженной.

— Три? — бормочу я, когда Мюррей отходит, чтобы выполнить наш заказ. — Насколько сильно тебя мучает жажда?

— Третий не для нас, — сообщает она перед тем, как подходит Тони, чтобы поболтать с ним.

Он рассказывает о своей жене Глории, которая со дня на день родит второго ребенка и пожимает мою руку, когда Стелла представляет меня как ее друга Джона. А потом Тони спрашивает, насколько ей понравился его рецепт минестрони18.

— Могу поклясться, он не настолько хорош, как мой рецепт яблочного торта, — говорит Мюррей, передавая нам заказ.

Пока Стелла возится с кофе, я беру пакет с едой и расплачиваюсь. Она бросает на меня возмущенный взгляд, который встречаю пожатием плеч. Меня воспитали так, что на свидании должен платить я. И вряд ли это сексизм, потому что я поступил бы точно так же, даже если бы мне нравились парни.

— Они дополнили друг друга, — дипломатично произносит она. — Суп на ужин. Торт на десерт.

Парни слишком заняты, чтобы продолжать болтовню, поэтому машут нам на прощание.

— Мы можем поесть в парке Юнион-сквер, — предлагает она на улице. — Это в двух кварталах отсюда.

— Так расскажешь мне, что входит в твой обычный заказ?

Стелла широко улыбается.

— Бейгл «все включено» с травяным сливочным сыром и копченым лососем.

Я спотыкаюсь.

— Стеллс, наше дыхание будет отпугивать людей.

Она весело смеется.

— Тогда хорошо, что мы не собираемся заниматься сексом.

Я бросаю на нее косой взгляд.

— Поцелуи, однако, были согласованным занятием, Стелла. Готовься. От чеснока я становлюсь смелым.

У входа в Юнион-сквер она останавливается рядом со стариком, который занят тем, что покрывает тротуар рисунками мелом. Мастер хорош, его образы так и пышут яркими красками. Он нарисовал несколько очень детализированных репродукций старых мастеров: Леонардо, Микеланджело, а рядом с ними Элвис со стразами и пухлогубый Джеймс Дин.

Художник поднимает голову и улыбается Стелле во все тридцать два.

— Звездочка.

— Рамон. Подумала, ты захочешь немного кофеина. — И передает ему стакан с кофе.

— Ты ангел, — говорит он, а потом делает глоток.

— Я думала, что я Звездочка, — замечает Стелла.

— Все звездочки — это ангелы, — настаивает Рамон. — Теперь я собираюсь нарисовать твой портрет.

— Позже я вернусь и посмотрю, — обещает она.

Мы киваем и отходим.

— Талантливый мастер, — хвалю старика.

— Так и есть, — между ее бровей образуется складка, — но он в своем собственном мире. Иногда мыслит трезво, иногда — нет. Он забывает заботиться о себе, так что окружающие люди помогают ему по возможности.

Не просто люди — Стелла.

— Ты и правда присматриваешь за всеми, да?

Я чертовски восхищаюсь этим в ней. Однако Стелла точно не любит внимания. Хмурится сильнее, а щеки розовеют.

— Это не... я просто... никто не заботился обо мне, пока я об этом не попросила, хорошо помню это ощущение. Если вижу человека, который нуждается в помощи, я просто... действую.

Я обнимаю ее за плечи и прижимаюсь поцелуем к макушке.

— Вот что делает тебя Звездочкой.

На скамейке под деревьями мы подкрепляемся все еще теплыми и мягкими бейглами.

— Это удивительно вкусно, — произношу я с набитым ртом, — полно чеснока, но вкусно.

Глаза Стеллы загораются, а набитые едой щеки делают ее похожей на бурундука.

— Я же говорила.

Она проглатывает, слизывает прилипший крем-сыр со своих губ и улыбается, словно ребенок летом. Я наклоняюсь, минуя составленные стаканы с кофе и бутерброды, и целую ее. Протестующий вскрик вибрирует на моих губах, и я улыбаюсь, не двигаясь с места.

— Джон, от меня воняет, — снова протестует она, касаясь моих губ своими.

— Я тебя предупреждал, — прикусываю ее губу и слегка посасываю, — чуточка чеснока не отпугнет меня.

К слову, от нее не воняет. Может быть, дело в прописной истине, что люди, которые едят одно и то же, не замечают запаха. Или, возможно, я просто хочу поцеловать ее. Больше всего на свете. Поэтому у поцелуя вкус Стеллы, маслянисто-сладкий, как ириска на моем языке. Ее губы смягчаются, и она наклоняется ближе, пальцами сжимая мое плечо и проводя по краю воротника. Я ощущаю это прикосновение у основания позвоночника.

Мы целуемся под солнцем, губами исследуя губы друг друга. Забавно, но мы оба немного посмеиваемся между подходами. Я даже не осознаю, что мы качаемся, пока почти не падаем.

Вытягиваю руку вперед, чтобы поддержать нас, а второй обнимаю Стеллу за плечи, чтобы прижать к себе. Она хихикает, и я в последний раз прижимаюсь к улыбающемуся рту.

— У меня от тебя голова кружится, Звездочка.

Голубые глаза светятся, глядя на меня.

— Для тебя Звездный Лорд.

— Не путайся с моими кумирами «Марвел», Кнопка. Было бы совершенно неправильно связывать тебя с Питером Квиллом. Некоторые вещи священны.

Стелла весело качает головой, но потом ее внимание переключается на парк, и она садится немного прямее.

— Ты заставляешь меня забыть, где я нахожусь.

Девушка не краснеет, но опускает плечи, как будто пытается выглядеть гораздо меньше, и до меня доходит, что она смущается. Несмотря на острое желание, я не касаюсь ее снова.

— Ты не любишь публичной демонстрации чувств?

— Не уверена, — немного кривится Стелла и легонько качает головой, прикусывая уголок губ. — Никогда этого не делала. А ты?

Публичная демонстрация? Ага. Многие мои сексуальные контакты происходили в открытую. Минет в комнате после вечеринки, перепих по-быстрому в холле, групповушка в гостиничных номерах. Ерзаю на сиденье, деревянная скамья вдруг становится чертовски неудобной. Я не стыжусь своих поступков в прошлом. Но приравнивать это к тому, чем занимаюсь со Стеллой, кажется неправильным.

Она внимательно наблюдает за мной, и ее улыбка становится кривой.

— Судя по выражению твоего лица, ответ положительный.

Я прочищаю горло.

— Вообще-то, нет. — Когда ее брови поднимаются в неверии, я смотрю ей прямо в глаза. — Раньше в этом никогда не были замешаны чувства.

Забавно, как это все усложняет. Очевидно, для нас обоих. Потому что мы оба смотрим в сторону, внезапно слишком заинтересованные тем, что происходит в парке. Я торопливо делаю глоток кофе. Он сливочный и слишком горячий, чтобы пить быстро. В наступившей тишине я чувствую, как щиплет кончик языка. Стелла еще раз кусает свой сэндвич, потом задумчиво смотрит на меня.

— Мне нравится целоваться с тобой. Не важно, на публике или в приватной обстановке. — В груди медленно разливается тепло, и я улыбаюсь. — Но я запрещаю тискать мои сиськи. Это личное развлечение, — заканчивает она с грубой практичностью, которая заставляет меня смеяться.

— Принято.

Мы заканчиваем перекус, и Стелла ведет меня по Бродвею в Сохо. Я снова испытываю странный феномен неузнаваемости. Вряд ли это из-за того, что ношу низко надвинутую на брови бейсболку. Дело в моей спутнице, которая сияет, словно звезда. Ее знают продавщицы и продающие часы на углу парни. Мужчина по имени Амин бросает ей ледяную бутылку воды, когда мы проходим мимо винного погреба. Он не берет за это ни копейки. Ведь однажды Стелла помогла ему найти пропавшую кошку.

— Забудь про Звездочку, ты — Королева Манхэттена, — заявляю я после того, как она пьет воду.

Стелла лишь фыркает.

— Когда ты достаточно долго живешь где-то, приходится знакомиться с людьми.

— Я так не думаю. — Отрицательно качаю головой, любуясь веснушками цвета корицы, которыми усыпан ее нос, а еще тем, как ее блестящие кудри подпрыгивают при каждом шаге. Как я могу не написать о ней песню? Она — поэзия из плоти и крови. — Я прожил здесь всю жизнь и в отличие от тебя никого не знаю.

— Ты знаешь Сэма.

— Продающего гитары. Я не общаюсь ни с кем за пределами музыкального бизнеса.

Смотрю на Стеллу, не желая видеть сочувствие в ее взгляде. Только вот она просто идет вперед с задумчивым выражением лица, и я пытаюсь объяснить лучше.

— Дело не в том, что я не люблю людей. Каждый год я знакомлюсь с сотнями. Просто я никогда не был способен завязать беседу.

Просто чудо, что я все это время не мог удержаться, чтобы не поддразнить Стеллу.

— Ты интроверт и в то же время рок-звезда. — В ее глазах вспыхивает улыбка. — Вот и все. Ты оживаешь на выступлениях, но после них хочешь побыть наедине с собой.

Я раздумываю над этим секунду и фыркаю.

— Это правда. Боже, что за профессию выбрал интроверт?

— Ты бы выбрал что-нибудь другое, если бы мог? — спрашивает она с искренним интересом.

— Нет. — Я даже не сомневаюсь. — Я люблю это. Учитывая все подводные камни, я всей душой люблю свое занятие. — Наши руки находят друг друга, и я переплетаю наши пальцы. — Но скучаю по выступлениям ради удовольствия. По простой радости от создания музыки. Все парни утратили ее, когда я... — медленно вдыхаю, — в общем, это был перерыв в записи, который всех нас выбил из колеи. Но они вернулись. Все, кроме меня.

Ее голубые глаза затуманивают слезы.

— Что ты имеешь в виду?

— Я все время притворяюсь, Стеллс. Выхожу на сцену с ощущением, словно это отголосок меня. Как будто проживаю момент, глядя со стороны. Иногда я вспоминаю о тех временах, когда мы начинали. Когда приходилось уговаривать владельцев клубов позволить нам сыграть и чувствовать охренительную благодарность, когда хоть кто-нибудь соглашался. — Я кривлю рот от старых воспоминаний. — Тогда мы были действительно молодыми и на самом деле ужасными, были времена, когда мы шли и играли на тротуарах, просто чтобы кто-то, кроме друзей, мог послушать нас. Тогда я был полон надежд. Музыка была для меня словно воздух, а сейчас стала водой, которая поднимается надо мной.

Не знаю, почему загружаю Стеллу, просто мне приятно разговаривать с человеком не из группы, с тем, кому я не плачу за возможность быть выслушанным. Мне приходит в голову, что эта девушка — единственная настоящая связь, которую я установил во взрослой жизни с человеком, который только для меня. Я не знаю, то ли это пиздец, то ли мы все живем в изолированных социальных пузырях, но мне это нравится. Глядя на нее сейчас, я не обнаруживаю никакой жалости, только понимание.

— Я хочу снова свободно дышать, Кнопка. В этом есть хоть какой-то смысл?

Она задумчиво смотрит вдаль и немного морщит нос.

— Я думаю, что в какой-то момент мы все начинаем чувствовать, как поднимается вода. И все хотим воздуха.

— Ты тоже задыхаешься? — тихо интересуюсь я.

Она рассеянно кивает.

— Иногда.

Порыв ветра проносится по алее, разметав ее волосы, и я понимаю, что мы стоим неподвижно, в то время как люди проходят мимо, обтекая нас, будто камни в реке.

Стелла заправляет локон за ухо.

— Когда в последний раз ты выступал просто ради музыки?

— Когда играл тебе в магазине Сэма.

Закончилось все не самым лучшим образом, и мы оба об этом знаем.

Она задумчиво хмыкает.

— Мне кажется, тебе стоит сделать это снова. Идем.

— Погоди, куда?

Ее взгляд зажигается, а в голове явно вырисовывается план. Стелла в своем репертуаре. Она сжимает мою руку.

— Увидишь.

— Когда я последний раз слышал эти слова, Рай напоил всех нас и убедил в том, что побрить промежность — это хорошая идея.

Стелла сбивается с шага, чуть не спотыкаясь о бордюр. Я притягиваю ее к себе и обнимаю за талию. Она коротко и немного шокированно смеется надо мной.

— Наголо?

— Ага. Когда отрастало, охренительно зудело, — ворчу я, пряча улыбку.

Я бы свалил этот поступок на невежество, связанное с юным возрастом, но все произошло три года назад.

— Добро пожаловать в мир женских проблем, — невозмутимо произносит Стелла. — Поговорим, когда попробуешь бразильскую восковую эпиляцию.

Теперь моя очередь едва не спотыкаться.

— Прекрати хватать воздух, как рыба, — заявляет она со смешком. — Вперед, нам надо идти.

— Погоди. Давай поговорим о твоих приключениях с воском? Или, может, расскажешь вкратце, чем сейчас занимаешься?

К сожалению, она продолжает идти, заставляя следовать за ней.

Мы оказываемся в Бэттери-парке, и когда Стелла останавливается возле группы молодых разношерстных музыкантов, играющих на гитаре, до меня начинает доходить ее идея. Поэтому я делаю огромный шаг назад.

— Нет. Ни за что, Кнопка.

Она невинно распахивает глаза. Идеальная насмешка.

— Ты даже не представляешь, что я собираюсь сказать.

— Я знаю твой маленький дьявольский мозг лучше, чем ты думаешь. Ты хочешь, чтобы я сыграл с ними, разве не так?

Она моргает, в удивлении приоткрывая губы.

— Ладно, ты хорош.

Я фыркаю.

— Как и сказал: я знаю тебя.

Ее щеки окрашиваются румянцем.

— Черт, уже предсказуема.

— Ни в коем разе. Ты удивляешь меня все время. От этого меня бросает в жар.

Стелла краснеет еще сильнее, но затем отмахивается от моей провальной попытки отвлечь и с новой решимостью дергает меня за рукав.

— Эти дети приезжают сюда каждые выходные и всегда остаются без денег.

— Потому что никакие. — Когда она бросает на меня взгляд, я поднимаю руку. — Да ладно, у тебя же есть уши. Они ужасные. И приукрашивать нет смысла.

— Я знаю, что они ужасны. Но ты-то нет.

— И что? Я должен подойти к ним и сказать: «Эй, можно позаимствовать твой инструмент и превзойти тебя своими профессиональными навыками?» — Я гримасничаю. — Я буду выглядеть как полный придурок.

Она крепко сжимает мое запястье, словно боится, что я сейчас развернусь и убегу. Не исключено. Я вполне на это способен. Однако меня умиляет, что Стелла думает, будто сможет удержать меня. Я просто закину ее на плечо и унесу с собой.

— Ладно, — сдается она, — возможно, идея дурацкая... не соглашайся пока. Выслушай меня.

— Не собирался говорить ни слова, — лгу я.

— Если ты подойдешь и предложишь им сыграть вместе или спеть пару песен, не известно же, как все пройдет.

— У меня есть предположения, — бормочу я, — и ни одного нормального.

— Но откуда тебе знать, — многозначительно замечает она. — В отличие от твоих концертов это не запланировано. Не безопасно. Ты пойдешь туда и будешь сам по себе, без поддержки.

Я наблюдаю за подростками. Они пытаются сыграть песню группы «Lincoln Park». Это больно слышать. Они знают, как играть, только не вместе. Ребята нуждаются в руководстве. И примерно паре лет практики.

— Я понятия не имею, каково быть легендой рока, — мягко начинает она. — Не представляю, под каким давлением ты находишься. Но точно знаю, что самый лучший опыт приобретается в небезопасных обстоятельствах.

— В небезопасных обстоятельствах? — спрашиваю, по-настоящему заинтересовавшись.

Она смотрит на меня, как на идиота.

— Я с тобой, Джон.

Я с трудом сглатываю и киваю, не находя слов. Она просто ошарашила меня. С ней я тоже за пределами зоны комфорта. И чувствую себя немного дерьмово, ведь часть меня знает, что Стелла влюблена в меня так же, как и я в нее. Отношения с этой девушкой, возможно, не совсем безопасны для меня, но все равно это не похоже на риск. Вот, значит, как она это видит? Она напугана?

Стелла ожидает дальнейших действий с моей стороны, так и не отпуская мое запястье. Кончики ее пальцев прижимаются к точке, где бьется пульс и, несомненно, ощущают возбужденное биение моего сердца.

Вероятность конфуза высока, но в этом-то и соль, не так ли? Я принимаю участие в рисковом мероприятии с музыкой. Когда я в последний раз испытывал подобное во время выступления? Лет в восемнадцать, да и то не очень. Я был высокомерным ублюдком, полностью уверенным в собственной ценности и своем месте в этом мире. Киллиан не раз твердил, что у меня достаточно смелости и храбрости, чтобы вытащить всех нас из безвестности. И все же он, не колеблясь, сделает это. Он более сдержанный из нас двоих, но никогда не боялся потерпеть неудачу.

Даже находясь на вершине, я боялся падения.

На мгновение у меня перехватывает дыхание. Голове жарко и ее слишком тяжело удерживать. А потом я выдыхаю и загораюсь.

— К херам, — бормочу, почесывая затылок, где сосредоточилось напряжение.

Стелла бросает на меня взгляд.

— Ты собираешься это сделать?

— Да, малышка, собираюсь.

Я быстро целую ее и направляюсь к группе. Напряжение буквально гудит в венах, сердце бьется о ребра. Я не знаю, что это: нервозность или предвкушение чего-то рискованного. Скорее всего, и то, и другое.

Их тут трое, все парни. Одеты в узкие джинсы и потрепанные кроссовки. Один из них выше меня и очень худой, каштановые волосы падают на глаза, борода местами клочковата. Второй довольно невысокий, светловолосый, и уже щеголяет внушительным количеством татуировок на одной руке. Хотя на нем самая рваная одежда, я с первого взгляда узнаю обеспеченного ребенка. Последний парень, тот, что мертвой хваткой держит бас, примерно моего роста и щеголяет чернильно-черным ирокезом. В его возрасте у меня был такой же. Был ли я когда-нибудь так молод? Боже, я ощущаю себя стариком.

Когда приближаюсь к ребятам, они смотрят на меня широко раскрытыми, полными удивления глазами.

— Привет, я Джакс.

Сейчас можно использовать столь известное имя, ведь через несколько минут у меня не будет возможности скрыть свою личность.

— Мы знаем, кто ты, — хрипло произносит блондин. — В смысле, мы не можем в это поверить, но знаем.

Ни один из них не принял мою протянутую руку, и я начинаю чувствовать себя идиотом. Но потом парень с редкой бородой тянется и все же здоровается со мной.

— Джейми. Это Джо, — называет он имя глазеющего блондина, — а это Навид.

Парень с ирокезом поднимает руку и приветственно машет.

— Мы огромные фанаты, — сообщает Джейми.

— Большое облегчение, — шучу я. — Было бы немного неловко, если бы вы подумали, что я просто какой-то псих.

Ребята глазеют на меня так, как будто я и есть псих. Прочищаю горло, избавляясь от некомфортного жара.

— Я подумал, что вы могли бы помочь мне кое с чем.

— С-с чем? — недоумевает Навид.

Его руки довольно сильно дрожат, но парень быстро прячет их в карманы. Я сдерживаю понимающую улыбку. Притворяйтесь, пока не сделаете притворство ключевым компонентом в этом дерьмовом бизнесе.

— Видите мою девушку, симпатичную рыжулю, которая притворяется, что не смотрит? Ну, на самом деле она очень хочет, чтобы я прямо сейчас сыграл для нее. Я подумал...

— Вот, — Джо пихает гитару мне в руки, — возьми.

— Спасибо. — Я крепко берусь за гриф. Потрепанная «Ibanez» стоит дешевле моих ботинок, но у нее довольно хороший звук для близких расстояний, и если не слишком беспокоиться о нюансах. — Но я вроде как подумал, не возражаете ли вы, парни, сыграть со мной. Я мог бы петь.

— Нет-нет, — настаивает Джейми, — пожалуйста, сыграй и на моей гитаре тоже. Это будет эпично.

— Я сыграю с тобой, — осмеливается Навид, и выглядит слегка посеревшим под своей бронзовой кожей, но хорошо это скрывает.

— И я. — Лицо Джо порозовело, он стоит высокий и решительный, сжимая свой старый «Страт».

— Ладно. — Я дергаю несколько струн и морщусь. — Она расстроена. Лишь немного, но это заметно, когда вы играете.

— Блядь, — тоже кривится Джейми.

Я ободряюще улыбаюсь ему.

— Многие люди должны научиться это слышать. А пока используйте тюнер. — Я подтягиваю струны, пока мне не нравится звучание. — Когда я только начинал, гитара всегда была расстроена. Киллиан часто срывался на мне из-за этого.

При упоминании его имени парни расцветают.

— Он херов бриллиант, — восхищается Джейми.

— Да, такой, — соглашаюсь я, шокированный тоской по другу. Слишком давно ему не звонил. Правда в том, что я не хочу знать, когда он вернется домой, потому что тогда уедет Стелла. Я отмахиваюсь от этого ощущения и обращаюсь к подросткам, которые таращатся на меня широко распахнутыми глазами. — Итак. Следуйте за мной и слушайте. Слушайте, когда играете. Когда вы начинаете, то пытаетесь играть каждый по-своему. Но вы в группе. Вы часть команды. Сыграйте со мной.

Все кивают, даже Джейми, хотя он останется сидеть в стороне. Я перебираю несколько композиций, выясняю, какие они знают. Не хочу играть ни одной из своих. Если сделать это, выступление, хоть и тонко завуалированное, немедленно состоится. К счастью, ребята это понимают и довольны всем, что я делаю. Мы останавливаемся на паре классических песен, люди знают их и обязательно к ним потянутся.

Сейчас никто нас не замечает. Разве что Стелла, которая сидит на верхней перекладине скамейки и молча наблюдает за происходящим с улыбкой Моны Лизы на розовых губах.

Я начинаю вступительные аккорды «About a Girl» Nirvana, стараясь, чтобы они звучали красиво и медленно. Парни присоединяются, нерешительно, но стараются. Как только я начинаю петь, люди замедляют шаг. Я нарочно стараюсь, чтобы голос звучал как у Курта. Во-первых, потому что не хочу сейчас звучать как обычно, но еще и потому, что он мой кумир и навсегда им останется.

Я был маленьким ребенком, когда умер Курт, но эта потеря причиняет мне такую боль, будто хорошо его знал. Внезапное озарение покалывает кожу мелким холодком. Я тоже мог уйти, мог упустить этот момент. На секунду закрываю глаза, пока желудок болезненно сжимается. Ощущение, словно продемонстрирую его содержимое прямо здесь и сейчас. Вот почему мне не нравится выступать как раньше. Этот гребаный больной, скользящий по венам ужас от того, что могло произойти, преследует меня каждый чертов раз, когда я оказываюсь перед аудиторией.

«Но ничего не случилось. Ты здесь. Солнце освещает твои плечи. Воздух просачивается в легкие. Ты здесь».

Я здесь. Только я и музыка, вибрация струн под моими пальцами, растягивание звуков в груди и горле. Мелодия растекается по мне, устраиваясь удобнее, усиливаясь. Я играю соло, и оно отдается внутри дрожью радости.

Когда я снова открываю глаза, мы окружены зрителями. Не уверен, осознают ли они, кто я такой. Меня это не особо заботит. Песня заканчивается, и я обращаюсь к толпе:

— Привет, я Джакс. Я бы хотел представить вам членов группы.

Это вызывает несколько смешков. Люди свистят в знак признательности. Джейми снимает все на телефон. Парни нерешительно машут народу руками. И, поскольку произнес шутку «Битлз», я начинаю играть «Hey, Jude».

Я отступаю, поворачиваясь к молодым ребятам рядом с собой. Они выглядят так, словно выиграли в лотерею, широко улыбаются и слегка ошеломленно смотрят. Но при этом подпитываются от меня, объединяясь. Я киваю и поворачиваюсь лицом к толпе.

— Здесь вам придется подпевать.

И люди это делают. Вот почему песня невероятная. Все ее знают. Все хотят ее петь.

К тому времени, как мы почти закончили, деньги вываливаются из открытого футляра из-под гитары на землю. К нам подъезжают два копа на лошадях, чтобы проверить, в чем дело. Я думаю, что нам пора сворачиваться, но они просто смотрят, качая головами в такт музыке.

Джо передает Джейми свою гитару и в свою очередь продолжает снимать наше выступление. Мы играем, пока аудитория не становится слишком большой, и полицейские не начинают нервничать. Я не испытываю удачу и заканчиваю. Некоторые просят автографы, но большинство просто фотографируются. Я благодарю ребят и даю им номер Бренны.

— Она передаст вам билеты на наше следующее шоу.

— Спасибо, мужик, — светится Джейми.

— Не могу поверить, что мы сделали это, — говорит Джо, поднимая и сортируя деньги. Пытается дать их мне, но я отказываюсь.

— Ни за что. Для меня это было в удовольствие. Оставьте себе, парни.

Навид хватает мою руку и трясет ее.

— Серьезно, спасибо. Это было... охренительно круто.

Мы все смеемся.

— Да, это уж точно, — соглашаюсь.

А потом с широкой улыбкой на лице ко мне подходит Стелла. Я раз или два терял ее из виду, но она была со мной все время, присутствовала в глубине моего сознания, удерживая. В два шага я подхожу к ней и поднимаю на руки. Она вскрикивает от удивления и обвивает ноги вокруг моей талии.

— Что ж, и тебе привет, — с улыбкой произносит Стелла. — Ты отлично справился.

Я быстро и жестко целую ее, а потом подкидываю выше, устраивая поудобнее, и направляюсь в парк.

— Ты собираешься всю дорогу нести меня? — спрашивает она.

— Ага. Или до ближайшего такси. — По дороге нам как раз попадается машина. Я машу одной рукой, пока второй придерживаю Стеллу. — Потом мы поедем домой и будем целоваться. Много. Позже я приготовлю тебе ужин.

Она опускает веки, руками обвивая мою влажную шею.

— С этим планом я справлюсь.

Черт подери, мне нравится эта девочка. И нравится моя жизнь, когда в ней присутствует она. Я прижимаю Стеллу немного сильнее.

— Думаю, справишься.

Глава 19

СТЕЛЛА

В качестве одного из пунктов «плана по завоеванию Стеллы» Джон предлагает продолжать знакомить друг друга с тем, чем другой не занимался раньше.

― Ну, знаешь, выводить друг друга из зоны комфорта. Вроде того, что ты сделала со мной в парке.

― Ты сейчас не о сексе? ― уточняю я за завтраком, на который меня привел Джон. Завтраком в молочном баре, состоящем из овсяного мороженого, посыпанного кукурузными хлопьями. Думаю, стоит накинуть ему очки за креативность и смелость.

― Ты зацикливаешься, Кнопка. Я говорю не о сексе, — отвечает он, слегка прикусывая нижнюю губу.

Я возбуждена. Осудите меня за это. Прошедшие несколько недель мы с Джоном проводим вместе, занимаясь всем, что только заблагорассудится. А вечерами валяемся на диване и целуемся.

И когда я говорю «целуемся», то именно это имею в виду. Никаких касаний ниже шеи, только поцелуи. Нежные, медленные, влажные поцелуи. Одурманивающие поцелуи. Неистовые поцелуи. Легкие чмоканья между разговорами и смехом. Посасывающие поцелуи. Глубокие поцелуи, от которых моя спина выгибается дугой, а тело дрожит.

Мы целуемся, пока у меня не начинают опухать губы и болеть челюсть. Мы целуемся до тех пор, пока мое тело не превращается в одну большую горячую пульсацию желания. Кажется, единственное прикосновение к клитору заставит меня взорваться. Только вот Джон никогда не дотрагивается до меня там. И я не скольжу рукой по его крепкой груди и ниже, чтобы сжать член, который ― точно знаю, ― тверд как камень. Даже когда не сомневаюсь, что он возбужден не меньше моего. Даже когда он наклоняется ко мне, его большое тело дрожит, а кожа влажная от пота.

Боже, эти моменты распаляют меня больше всего на свете. Видеть, как Джон чуть не кончает в штаны — ни с чем не сравнимое зрелище. Чертовски жарко от осознания того, насколько я его завела. Мы медленно мучаем друг друга. Но это жутко приятно. В этих его безумных методах есть нечто этакое. Наверное, то, что мы изучаем друг друга. Этот парень проникает мне под кожу, становится необходимым.

― Что именно ты не делал раньше? ― хрипло спрашиваю я.

Он ведет ложкой с мороженым по языку, и золотистый кусочек овсянки задерживается на губе, а потом Джон слизывает его. Только этот парень, совершенно не стараясь, способен сделать процесс поедания мороженого настолько чувственным.

― Очень сложный вопрос. Я много чего делал, ― замечает он, сверкнув зелеными глазами, ― но не с тобой.

― Хм-м-м... мой список захватывающих впечатлений довольно короток.

Джон весело мне подмигивает. Сегодня он настоящая рок-звезда: винтажная футболка от Патти Смит выцвела до серого, черные джинсы обтягивают узкие бедра и низко сидят на них.

― Ты когда-нибудь каталась на мотоцикле, Кнопка?

Я останавливаюсь, не донеся ложку до рта.

― Смерть на колесах? Нет.

Джон смеется.

― Это весело.

― Знаешь, что случится, если ты разобьешься? ― Я резко вздрагиваю. ― Легче будет закрасить.

Он наклоняется и слизывает мороженое с моей ложки.

― М-м-м, сливочное.

― Ешь свое! ― возмущаюсь я, шлепая его, и съедаю еще кусочек.

― Но я хочу твои сливки, ― заявляет он, снова подмигивая.

― Тебе повезло, что ты горячий, иначе я бы сейчас скривилась.

― Тебе это нравится, Стелла-Кнопка. Я знаю, что нравится. ― Джон подпирает подбородок рукой и смотрит на меня, забавляясь. Толстый кожаный ремешок обвивает запястье, привлекая внимание к его предплечьям. Думаю, еще ни разу в жизни мне так сильно не хотелось погладить шелковистую кожу на мужском предплечье. ― Я хочу прокатить тебя на мотоцикле, ― говорит он.

― И, конечно же, у тебя есть мотоцикл.

― Безусловно, ― радостно соглашается он. ― Несколько. Я выберу подходящий для поездки.

― Я не катаюсь по городу на мотоцикле. Придется все время сидеть с закрытыми глазами или меня будут терроризировать такси.

Он фыркает.

― Ты недоверчивая. Я офигенски вожу, Кнопка. Но ладно, мы выедем за город, пообедаем и покатаемся по шоссе так, будто наши задницы в огне.

― Симпатичная картинка. И чего я вообще переживаю.

Я притворяюсь, что против, но предвкушение бурлит в моей крови, как газировка.

Джон прекрасно понимает, что я согласна с его планом, потому что потирает руки, прикусив нижнюю губу в попытке спрятать улыбку.

― Будет весело. Поехали в среду. Должно быть тепло и солнечно.

Я могла бы отказаться, но это предложение звучит волшебно. В основном потому, что в нем будет участвовать Джон. Я не взяла новых клиентов и оставила на автоответчике сообщение о том, что нахожусь в отпуске. Нечто неизведанное для меня, но я справлюсь. Пока не взяла перерыв в работе, даже не догадывалась, насколько нуждаюсь в том, чтобы просто побыть собой и насладиться занятием тем, что мне нравится.

― Ладно, я позволю тебе истязать меня на мотоцикле, ― указываю на него ложкой с мороженым, ― но в моем распоряжении вторая половина дня.

У меня есть идея. Кое-что личное, чем можно с ним поделиться. Я не рассказывала парню о своем хобби. Вернее никому не рассказывала. Это откроет меня с такой стороны, что я немного волнуюсь. Однако о чем-то подобном я просила парня в парке и не могу сделать для него меньше. К тому же абсолютно уверена, что Джон не переживал того, что я собираюсь ему показать.

― Чем займемся? ― интересуется он, когда мы поднимаемся со своих мест.

Качая головой, я иду следом за ним к двери, и мы выходим на солнце.

― Это сюрприз.

― Это включает в себя обнажение? Потому что я в теме. ― Джон играет бровями, зажимая между зубами розовый кончик языка.

― Ты помнишь, что наложил вето на наготу и связанные с ней шалости?

― Я думаю пересмотреть это решение, ― мрачно произносит он.

Я со смехом толкаю его в бок и собираюсь ответить, когда вокруг нас раздается странное щелканье. Сначала я не понимаю, что это такое, только улавливаю, как рядом со мной застывает Джон. Затем замечаю, что группа людей нацеливает камеры в нашу сторону и начинает наперебой выкрикивать:

— Джакс!

― Это твоя новая, Джакс?

― Как твое самочувствие?

― Она знает о твоих женщинах, Джакс?

Я стою на месте и шокированно таращусь на них. Все это время нас никто не беспокоил. Что-то такое я ожидала в парке, однако ничего не произошло. А теперь нас окружают. Я даже не представляла, как это выглядит на самом деле. Шума, который они создают, достаточно, чтобы свести меня с ума.

Джон достает телефон и пишет кому-то, пока все вокруг кричат.

Воздух пронзает визг, и появляется новая группа. Поклонники. Я никогда не попадала в толпу настоящих фанатов, поэтому не в курсе, чего ожидать. На самом деле это очень мило. Его поклонники почтительны, одни ведут себя застенчиво, другие дрожат и плачут. Он раздает автографы и позволяет сделать с собой кучу селфи. Я отодвигаюсь назад и отхожу к обочине, чтобы понаблюдать, как он работает.

Мой Джон исчезает. Ему на смену является Джакс Блэквуд с легкими, не затрагивающими глаз улыбками, и смехом, который не настолько глубокий, звучит более громко и немного принужденно. Вряд ли кто-то из фанатов это замечает. Нет, этот парень обладает уникальной способностью заставлять человека поверить в то, что на нем сосредоточено все внимание. И меня по-настоящему впечатляет то, что парень может справиться с этим в толпе, которая увеличивается с десяти до двадцати человек, а затем и до тридцати.

― Ты работаешь на Джакса? ― спрашивает стоящая рядом со мной девочка-подросток. Ее взгляд сверкает от любопытства. Она пришла с компанией друзей, которые уже сделали селфи, но задержались, чтобы еще пофотографировать своего кумира.

― Нет, я его подруга.

Несколько девочек смотрят на меня широко распахнутыми глазами.

― Как тебе удалось подружиться с Джаксом?

Я не упускаю акцент на слове «тебе», как будто данный факт — необыкновенное чудо. Может, и так. Смотрю на него сейчас, и все, чем мы занимались ранее, выглядит как сон, плод моей фантазии.

― Я его соседка, ― равнодушно бросаю я.

По стайке поклонниц проносится ропот.

― Счастливица, ― говорит девочка, которая задавала вопрос.

― Где он живет? ― интересуется другая.

Я качаю головой и прикусываю губу, чтобы скрыть улыбку.

― Простите, информация конфиденциальная.

— Сука, — выдыхает одна из них.

Остальные просто пялятся, а рядом стоящая девочка сладко, но очень наигранно мне улыбается.

― Понятно. Я бы тоже старалась удержать его при себе так долго, как только смогла бы.

― Удачи тебе с этим, ― шепчет кто-то из компании, и вокруг раздаются смешки.

Я не знаю, что сказать. Чувствую их раздражение, ведь скрываю информацию, которую они отчаянно хотят получить. Их разочарование заставляет поторопиться с уходом. Хочется выбраться отсюда. Происходящее здесь и сейчас совсем не похоже на счастливых зрителей, наблюдающих за игрой Джона в парке. Толпа буквально душит, поэтому желание развернуться и скрыться отсюда лишь усиливается. Но я не оставлю друга.

― Ребята, ― прерывает одна из девушек, ― не грубите. ― Она слабо улыбается мне. ― Простите, они просто завидуют.

Ее слова вызывают несколько сердитых взглядов, но тут еще одна девушка неодобрительно качает головой.

― Так и есть. В смысле, это Джакс Блэквуд. Он ― бог.

― Какой он? Милый? Уверена, что да.

― Сексуальный милаха, ― добавляет другая. ― Это тело... когда оно, полностью потное, движется по сцене. Я не могу.

Я прерываю их, чтобы не выслушивать про его тело. Наверное, потому что когда мы сидим рядом с Джоном на диване, его вид без футболки может заставить меня покраснеть.

― Он ― лучший мужчина из всех, кого я знаю, — говорю я.

Абсолютная правота этого утверждения повисает в небольшой окружающей меня группе, и мы все затихаем, глядя на него.

Вначале мне показалось, что Джон не заметил моего исчезновения, но я быстро понимаю, насколько ошиблась. Все время, пока работает, он понемногу пробирается ближе ко мне. Его восприятие острое, как бритва. Он явно в курсе, где кто находится и осведомлен о своем расположении в толпе. Картинным движением он поворачивается, чтобы пожать чью-то руку, и внезапно снова оказывается на моей стороне, делая это как бы случайно. И только когда кладет руку мне на талию, я догадываюсь, что нет.

Сейчас мне до безумия хочется завернуться в его надежное тепло. Однако я не делаю этого. Все смотрят. Я коротко машу глазеющей группке девушек, хоть и знаю, что их внимание приковано не ко мне.

Прижимаясь ладонью к пояснице, Джон ведет меня к приближающемуся блестящему черному внедорожнику. Азиат, который выглядит смутно знакомым, выходит из машины и открывает заднюю дверь. Я проскальзываю на черные кожаные сиденья, Джон следом за мной. Громкий хлопок двери приносит благословенную тишину.

Водитель обходит автомобиль спереди и садится. Не успеваю опомниться, как мы плавно вливаемся в поток машин, пока народ устремляется за нами, чтобы бросить последний взгляд.

Джон со вздохом откидывается на спинку, а потом смотрит на меня.

― Ты в порядке?

Теперь, покрытый патиной славы, он выглядит по-другому, и я не могу избавиться от ощущения, что нахожусь с Джаксом Блэквудом. Бесчисленное множество людей отдали бы все, чтобы оказаться сейчас на моем месте. Презрение девушек обжигает и покалывает мою кожу, а тихий голос в голове спрашивает, что я здесь делаю. Почему я? Во мне же нет ничего особенного. Однако я приказываю этому голосу заткнуться.

― Я в порядке.

Парень изучает мое лицо, словно пытаясь прочитать мысли.

― Ты напряжена.

― Я просто не ожидала такой стремительной атаки на себя. Да и тебя тоже. ― Слабо улыбаюсь. ― Иногда я забываю, кто ты такой.

Теплая ладонь Джона накрывает мою и сжимает.

― Ты-то точно знаешь, кто я такой, и совсем не вот тот парень.

Теперь мы смотрим друг на друга, повернувшись на заднем сидении.

― Ты поэтому не любишь, когда я называю тебя Джаксом?

Между его бровей залегает морщинка, и он опускает голову.

― Я долго был Джаксом. После того как разбился и сгорел, Джакс ощущался больше как... не знаю, сценический псевдоним. Джон был мужчиной, стоящим за всем этим. Джакс задыхался от бремени знаменитости. Джон оставался просто парнем, который любит играть на гитаре и создавать музыку. ― Он едва не пыхтит, имитируя тень улыбки. ― Боже, звучит очень неловко. Я не говорю, что во мне живут две личности, борющиеся за управление, или нечто подобное. Просто когда ты зовешь меня Джоном, я чувствую, словно ты видишь меня, а не рок-звезду.

― Вас обоих. ― Я поглаживаю пальцем костяшки его пальцев. ― Вас обоих, и вы оба потрясающие.

Вздохнув, он прикрывает глаза.

― Пока ты не сбежишь из-за популярности. Хотя я тебя не стану осуждать.

― Я не сбегу. Но эта жизнь совсем не похожа на ту, которой я жила. Иногда меня это будет выбивать из колеи. Или я буду ошеломлена знакомством со звездой, как бы странно это ни звучало.

Скривив губы в улыбке, он бросает на меня взгляд из-под ресниц.

― Ошеломлена знакомством со звездой, да?

Мои щеки заливает краской.

― Заткнись.

Джон улыбается, легонько качая головой.

― Тебя слишком легко подколоть. ― И это правда. Джон снова заговаривает, и на этот раз его тон расслабленный и легкий. ― Я забыл представить тебя временному телохранителю, ― произносит он, не сводя с меня глаз, но я смотрю на водителя, который кивает мне. ― Познакомься с Брюсом Ли.

Я, вероятно, удивленно фыркаю, потому что и Джон, и Брюс усмехаются. Несложно догадаться почему: Брюс Ли выглядит практически так же, как легенда кунг-фу.

― Твои родители сознательно сделали это с тобой?

Брюс издает легкий смешок.

― Абсолютные поклонники без раскаяния и беспокойства о том, что доведется пережить их бедному мальчику.

― Я не раз советовал ему использовать имя по максимуму, ― встревает Джон. ― Надеть большие солнцезащитные очки, облегающую рубашку с большим воротником, красные клеши, и полностью погрузиться в фанк семидесятых.

― Я бы не хотел затмевать рок-звезд, ― язвительно замечает Брюс.

― Сделай это, пожалуйста. Раздай несколько автографов и позволь мне немного отдохнуть.

Всю дорогу до дома мы смеемся и шутим. Но мы оба выбиты из колеи, и пытаемся это скрыть. Думаю, Джон смущен своей известностью. Мои размышления немного более сентиментальны. Я не могу избавиться от мыслей, что это не настоящая жизнь. Это фантазия. Никому так не везет. Особенно мне.

ДЖОН

― Так теперь у тебя есть девушка? ― Рай толкает меня своей огромной ручищей.

Из-за того, что он гигантский, словно танк, создается впечатление, будто меня ударили дубиной. Я тру саднящее плечо и смотрю на него.

― Тебя обязательно вешать на нее ярлык?

― Я-то как раз не вешаю, ― спокойно возражает он, ― но она навесит. Женщины любят навесить ярлыки, обрисовать детали, наметить прогресс, а потом назначить дату. Будь готов к пыткам, парень.

Мы возвращаемся из Бруклина, где Рай охотился за синтезатором «Moog» шестьдесят девятого года, что побудило нас сыграть версию «People Are Strange» во время тестирования. Это заставляет меня чертовски скучать по Киллиану, потому что он отлично исполняет музыку Джима Моррисона. Его версия «Roadhouse Blues» снесла всем крышу в Лондоне, когда мы в последний раз гастролировали. Я так давно с ним не общался, что кажется, будто потерял часть себя.

Я отбрасываю эту мысль и смотрю на Рая.

― Знаешь, такие разговоры заставляют меня думать, что ты боишься женщин.

Он громко хмыкает.

― Да брось. Я люблю женщин. Чего их бояться.

Я откидываюсь на спинку сиденья и смотрю на Брюса за рулем.

― Слышишь это? Рай не боится женщин.

Брюс кивает.

― Понял. Вообще не боится.

― Вы, два придурка, продолжаете меня опекать, ― смеется Рай. ― Только мне плевать.

― Скажи мне, Райланд, ― я поворачиваюсь к нему, ― когда это ты начал называть Бренну ягодкой?

Он становится ярко-розовым, как та ягода, о которой идет речь, и это такое зрелище, что мне хочется поскорее вытащить телефон, сделать снимок и отправить его парням.

― Отвали, красавчик. Это было оскорбление, а не прозвище.

Я улыбаюсь.

― Для меня звучит как прозвище, сынок.

У Рая начинают играть желваки. Я играю с огнем. Годами накопленный опыт подсказывает, что осталось совсем немного, прежде чем он набросится на меня. Будучи молодыми панками, мы часто заканчивали тем, что колотили друг друга. Все отлично веселились, но это не означало, что кто-то не уйдет с разбитой губой или подбитым глазом. В подростковом возрасте это был хороший способ выпустить пар. В тридцать лет я думаю, что пожалею об этом и придется неделю глотать аспирин.

Когда Рай наконец начинает говорить, его тон становится неожиданно жестким и наполненным болью.

― Вам, парни, стоит забить на эту фигню между мной и Брен. Она ненавидит меня до глубины души, и не без причины. Этого дерьма не произойдет. Никогда.

В салоне повисает тишина, неловкая и густая. Брюс поднимает стеклянную перегородку, оставляя меня наедине с другом. Снаружи ревут клаксоны, и машина подпрыгивает на ухабистой дороге. Я прочищаю горло и отваживаюсь взглянуть. Рай смотрит в окно, а его тело напоминает большую гору зажатых мышц.

― Почему ты решил, что она тебя ненавидит? Я не замечал ничего подобного, хотя вы постоянно подшучиваете друг над другом.

Мне казалось, что это своего рода прелюдия. Даже когда мы были детьми и тощая шестнадцатилетняя Бренна с торчащими коленками начала ходить на наши джем-сейшны, они с Раем ссорились. А еще они смотрели друг на друга так, будто второй из них был конфетой, просто вне досягаемости.

Рай негромко фыркнул.

― Может быть, поначалу это был флирт. Я не собираюсь лгать и притворяться, что она не горяча. Да, мы препираемся. И, может, она получает некоторое извращенное удовольствие, доставая меня. ― Он медленно качает головой, словно она весит тонну. ― Но между нами настоящая пропасть, и я не хочу это обсуждать.

― Эй, ты сам поднял эту тему.

Он стреляет в меня взглядом.

― Нет. Я сказал, что вам пора перестать ожидать чего-то, потому что это дохлый номер. Я не упоминал, что хочу поговорить о своих чувствах.

― Мужик, я никогда не видел человека, который больше, чем ты, нуждается в том, чтобы выговориться. ― Я коротко смеюсь. ― Ты идеальное воплощение сдержанности.

Рай расслабляется на сидении, выражение его лица становится немного более открытым.

― Возможно. Но я бы предпочел, чтобы мы обсудили твои чувства и дерьмо. Ты счастлив, Джакси?

― Трусишка. ― Мы подъезжаем к моему дому. ― И да, я счастлив. Потому что обсуждаю свои чувства и дерьмо.

Автомобиль останавливается, и я открываю дверцу, прежде чем Брюс успевает подойти. Мне никогда не нравилось, когда он или кто-то еще из сотрудников открывает мне двери. Это слишком напоминает детство, когда я чувствовал себя изолированным, застрявшим в своей чопорной и правильной семье, в то время как предпочитал смеяться и играть, как нормальный ребенок. Есть изрядная доля иронии в том, что пытаясь использовать музыку, чтобы уйти от стиля жизни своей семьи, я поставил себя в ситуацию, когда мне часто нужны охранники и другие меры повышенной безопасности. Я так же изолирован, как и тогда, только теперь могу жить по собственным правилам.

― Парни, подниметесь на пиво? ― интересуюсь я.

Удивительно, но сейчас я спокойно отношусь к одиночеству. Честно говоря, я вообще чувствую себя чертовски здорово. Завтра у меня свидание со Стеллой, и тот факт, что можно прикоснуться к ней, провести с ней весь день просто потому, что мы оба этого хотим, заставляет мою голову кружиться, словно у ребенка, ожидающего Рождество. Но Раю, похоже, не помешала бы компания, а я никогда не оставлю своих парней разбираться с дерьмом в одиночку, если в силах предложить свою помощь.

Рай оживает.

― Да, конечно.

― Я могу сходить за пивом, ― пожав плечами, предлагает Брюс.

Мы уже на полпути к двери, когда ко мне подходит мужчина и пристально смотрит, будто держит под прицелом. Мы с Раем мгновенно напрягаемся. Пусть и умеем защищаться, но если у этого парня есть оружие, драка ни хрена не даст. Боковым зрением я наблюдаю, как Брюс приближается, становясь между нами и незнакомцем.

Жилистый мужчина в годах с лохматыми рыжевато-седыми волосами останавливается, его бледно-голубые глаза расширяются.

― Я не пытаюсь доставить неприятности, ― произносит он, мудро оценивая ситуацию. ― Я только хотел поговорить с Джаксом.

― Так говори, ― разрешаю, внутренне подбираясь.

Я мог бы попросить его отвалить, но иногда проще дать человеку высказаться, а потом поблагодарить, что бы он там ни предлагал. К сожалению, это касается и женщин, с которыми я спал. Мужик может оказаться разъяренным отцом. Дерьмо.

― Видел в таблоидах твое фото с девушкой.

Моя спина напрягается.

― Я часто фотографируюсь с девушками. Если это все, что тебя интересует, рекомендую сменить хобби.

Я начинаю идти, и Рай двигается слева от меня, а Брюс ― с другой стороны. Они защищают меня, что приятно, но в этом нет необходимости.

К сожалению, чувак неустрашимый.

― Ты переносил ее через лужу.

Я замедляю шаг, вспоминая, что переносил только одну женщину. В принципе. Кто-то это сфотографировал? Черт возьми. А вот и моя маскировка Кларка Кента. Мысль о том, что у Стеллы отнимают частную жизнь, вызывает у меня тошноту.

― Старая новость, мужик. Это было несколько недель назад, ― отмахиваюсь я, продолжая уходить.

― Вчера был еще один снимок с вами, — догоняет меня его хриплый голос. — Выглядело вполне уютно, когда вы выходили из молочного бара. Я подумал, что ты бы хотел знать, с кем имеешь дело. Стелла Грей не та, за кого себя выдает.

В венах образуется лед, я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему лицом.

― Что ты сказал?

Чувак пожимает костлявыми плечами.

― Она симпатичная, но не настолько невинна, как выглядит.

Лед превращается в горячий поток, взгляд застилает красная пелена, я подаюсь в его сторону, даже не подумав. Брюс останавливается передо мной, блокируя порыв, а Рай огромными руками хватает меня за локти.

― Полегче, мужик, ― тихо и жестко предупреждает Рай.

Мое внимание приковано к тщедушной крысе, которая с вызовом смотрит на меня.

― Держись, блядь, подальше от Стеллы, ― выдавливаю, толкая Брюса в спину. Только вот мой телохранитель неподвижен. ― Если хочешь гоняться за мной, как какой-то сумасшедший фанат, прекрасно, однако держись подальше от моих друзей.

Мужик только улыбается, и выглядит до странного знакомым.

― Она? Подруга? Выглядело так, будто она значит больше. У Стеллы есть способность очень эффективно пробивать мужскую оборону.

Я бросаюсь вперед, пытаясь пробиться через Брюса и Рая, но оба стоят насмерть.

Мужчина поднимает руки.

― Успокойся. Я всего лишь пытаюсь тебе помочь. Информация, которой я обладаю, могла бы избавить тебя от некоторой головной боли.

― Хер там, ― выплевываю я. ― Кем ты себя, блядь, возомнил?

Он абсолютно спокойно взирает на меня.

― Я ее отец.

Вся агрессия улетучивается, когда я смотрю на этого человека. Меня тошнит. Из-за Стеллы. Ее отец пытается вытрясти из меня деньги. Мудак, бросивший ее в подростковом возрасте, и которого она с тех пор не видела.

― Убирайся с глаз моих, ― цежу я сквозь зубы. ― Потому что эти парни не смогут сдерживать меня вечность, и я действительно срал на последствия, просто превращу тебя в месиво.

Хватка Рая на моей руке ослабевает.

― Мы даже можем помочь ему, ― холодным тоном обещает он.

Так называемый отец Стеллы пожимает плечами.

― Избиение меня не изменит правды. Я не прошу много. Десяти штук хватит. Если передумаешь, позвони на этот номер. ― Он бросает к моим ногам потрепанную карточку. ― Поблагодаришь позже.

Я пялюсь на визитку, как на бомбу, тошнота усиливается.

― Ебаный ад, ― бормочет Рай, наблюдая за уходом ничтожной крысы. ― Это правда отец Стеллы?

― У них одинаковая улыбка, ― глухо отвечаю я. Хотя Стелла никогда не выглядела такой... бессердечной. Но внешность и жесты похожи... вплоть до небольшой ямочки, расположенной в странном месте, сразу под левым уголком губ. Сердце едва не выпрыгивает из груди. ― Этот придурок пытался вытрясти у меня деньги.

― Я понаблюдаю за ним, — заверяет Брюс, качая головой.

Рай тяжело вздыхает.

― Что будем делать?

Никто из нас не поднял визитку. Я не хочу. Однако чувствую, что должен. Провожу рукой по волосам.

― Блядь. Не знаю.

Как я скажу Стелле о том, что бросивший ее отец появился только ради того, чтобы залезть мне в карман?

― Думаешь, он сказал правду? ― тихо спрашивает Рай.

Кошусь на него.

― Он гребаный аферист. Думаю, он без раздумий оболгал бы ее. ― Я сжимаю затылок. ― Скорее всего, он говорит о ее работе профессионального друга, и хочет показать все в неправильном свете.

Тоненький голосок шепчет, что мужик, возможно, имел в виду что-то еще, и стоило бы, во всяком случае, попытаться узнать, что именно. Сжав зубы, я поднимаю бумажку. Ничего такого, просто прямоугольный кусок картона, но в то же время он ощущается на коже, словно яд.

Это даже не настоящая визитка. Вычеркнутые имя и данные адвоката. Написанные синими чернилами имя Гаррет Грей и местный номер телефона. На второй стороне цифры: десять тысяч. Дважды подчеркнуты. Грязный засранец. Мои пальцы дрожат от ярости, когда я засовываю карточку в карман джинсов.

Нужно рассказать об этом Стелле, но вопрос в том, как и когда?

― Сначала я собираюсь узнать, что Скотти может накопать на эту гадюку.

День словно покрывается пеленой. Хочется обнять Стеллу и заверить, что отныне я буду заботиться о ней. Но я едва ли умею заботиться о себе. Не представляю, что говорить ей завтра, но знаю, что речь пойдет не об этом. Я не позволю этому бездельнику-клоуну встать между нами, еще до того, как у нас появится шанс начать отношения.

Глава 20

СТЕЛЛА

Я нервничаю, что случается редко и это немного иронично, учитывая запланированное мной для Джона. Но факт остается фактом, и в животе все переворачивается и подрагивает, когда я покидаю наше здание. На улице слишком тепло для моей кожанки, но я не собираюсь ее снимать. Выхожу, и мысли моментально покидают мою голову.

Уперев руки в стройные бедра, Джон стоит перед сверкающим мотоциклом, а я только и могу, что пялиться. К тому же на нем потрепанная кожаная куртка по фигуре. В паре с поношенными джинсами и тяжелыми байкерскими ботинками он как будто воплощение моих влажных подростковых снов. Правда, юношеские фантазии кажутся довольно невинными в сравнении с мощью Джона Блэквуда.

Его поза, наклон головы и даже темный блеск зеленых глаз — все это чистый секс. В нем есть врожденная чувственность, которая побуждает коснуться, задержаться. Скорее всего, парень даже не осознает собственную привлекательность, буквально пронизывающую каждый дюйм его тела.

Он смотрит на меня, и я ощущаю себя конфеткой. Вот что делает со мной Джон: простую и практичную Стеллу Грей превращает в роскошную и утонченную женщину. Я больше не принадлежу себе, но каким-то образом полностью являюсь его. Наши взгляды встречаются, и его плотно сжатые губы растягиваются в широкой улыбке. Ощущения такие, словно она резким и сладким подергиванием отдается у меня внизу живота. А потом это подергивание устремляется мне в голову, делая походку парящей.

Джон выпрямляется и встречает меня на полпути.

— Посмотри на себя, мисс Стелла-Кнопка.

Я подчиняюсь.

— Так пойдет?

— Пойдет? — Он нежно улыбается, а в глазах пожар. — Ты потрясающе выглядишь. Идеально.

— Льстец. — Кажется, я краснею.

— Правдоруб, — возражает он, наклоняется и целует меня с томительной нежностью, заставляющей подкашиваться колени. Черт возьми, я растаю, словно сахар на горячем масле, если он продолжит в том же духе. И чтобы устоять на ногах, я хватаюсь за его предплечье.

Когда Джон поднимает голову, выражение его лица оправданно самодовольное, но при этом немного ошеломленное.

— Готова?

— Я бы предпочла, чтобы ты меня еще немного поцеловал, — признаюсь, отчего парень улыбается еще шире.

— А ты бы позволила? — хриплым голосом интересуется он.

— М-м-м, — я провожу рукой по его груди, где кожа мягкая и теплая, — ты неплох в этом.

Джон бросает на меня взгляд из-под ресниц.

— Неплох?

— Очень хорош?

— Хм-м-м... — Он достаточно близко, чтобы я почувствовала жар его тела и запах кожи. Парень медленно тянет руку и касается танцующего на ветру локона. — Скажи, красавица, ты пытаешься оттянуть момент, когда нужно будет забраться на мой байк? Или сегодня ощущаешь себя особенно дерзкой?

Этот засранец слишком хорошо читает мои эмоции. У меня вырывается нервный смешок.

— Не исключено, что я тяну время. Но ты на самом деле соблазнительный.

Он коротко, но довольно улыбается.

Поцелуй меня еще раз. Целуйся со мной вечность.

Я делаю глубокий вдох. И еще, потому что одного недостаточно, чтобы остудить голову.

— Веди.

Он усмехается, раскусив мою браваду.

— Это будет весело. Но если тебе не понравится, скажи, и мы вернемся домой.

Я следую за Джоном к мотоциклу.

— Мне понравится. Но я могу много кричать.

Улыбаясь с неприкрытым умилением, парень берет шлем и проверяет ремни. Тот темно-синего цвета с нарисованными на нем звездами, и, когда Джон его поворачивает, я вижу на боку свое имя, выведенное серебристой краской.

— Ты заказал для меня шлем? — спрашиваю, вытаращившись на Джона. Шлем эффектный, яркий и абсолютно идеальный.

— Конечно. — Джон склоняет голову, всматриваясь в мое лицо, и помогает надеть шлем. — У тебя ведь должна быть соответствующая экипировка.

Я стою ровно, позволяя ему затянуть ремешки. Легкие трепещущие волны удовольствия пробегают по телу всякий раз, когда его пальцы касаются моей кожи.

Удовлетворенный, Джон выпрямляется.

— Так, в шлеме есть микрофон, чтобы мы могли переговариваться. Но сначала я хочу сосредоточиться на том, чтобы вывезти нас из города.

— Как высокотехнологично, — замечаю я, и дрожь переходит в нервозность. Учитывая, что я люблю скорость, мне вообще нечего переживать. Хотя, возможно, эти эмоции вызваны больше тем, что мне хочется насладиться моментом с Джоном. Я тоже хочу, чтобы ему понравился план на мою половину дня.

Успокоившись, я следую за Джоном к мотоциклу. Он широко улыбается и надевает свой шлем. Я смеюсь. Его шлем гладкий и черный, а сбоку сверкающими золотыми буквами написано «Водитель Стеллы».

— Ваша колесница, — говорит Джон, все еще улыбаясь и подавая руку.

— Впечатляюще.

Мотоцикл выглядит как нечто среднее между винтажным и современным, практически в стиле стимпанк. Матово-черный с бронзовыми акцентами. Правда, в данный момент меня больше интересует мягкое сиденье.

Джон проводит рукой по его краю.

— Это ограниченный выпуск «Дукати Italia Scrambler». У меня несколько мотоциклов: двойного назначения, туринговые, несколько гоночных. — Он кривит губы. — Я водил потрясающий «Harley Fat Boy», но одолжил его Киллиану, а этот придурок въехал на нем на лужайку Либби. Бедняга теперь не тот, что прежде.

— Так они и познакомились? — Я смутно припоминаю, что читала о любовной истории Киллиана и Либби и о том, как он разбился на ее лужайке.

— Ага. — Джон качает головой, явно при этом веселясь. — С тех пор он — влюбленный человек, так что я не слишком сильно ему завидую. Ну что ж, век живи — век учись. — Парень похлопывает по сиденью. — Давай-ка протестируем красавчика.

Я совершенно упустила из виду, что мотоцикл вибрирует. Сильно. Прямо у моей промежности. Присовокупите к этому то, что прижимаюсь к Джону, обвивая руками его талию, и к моменту, когда мы наконец покидаем Манхэттен и направляемся к Лонг-Айленд, я более, чем немного отвлечена.

Как только мы оказываемся на свободе, Джон разгоняет «Дукати». Я визжу и смеюсь. Ощущения сродни полету. Отличие только в бонусе от того, что я обнимаю Джона.

— Дай знать, если испугаешься или захочешь съехать на обочину. Хорошо, Кнопка? — раздается в спикере шлема.

— Гони во всю, рокер.

Он смеется, разгоняясь, и от удовольствия я обнимаю его крепче.

«Дукати» буквально летит по дороге. В шлемах играет включенная Джоном музыка, у него эклектичный вкус, но она подходит поездке. Когда начинается «Малиновый берет» Принца, я поднимаю руки, чтобы ощутить ветер.

— Ты как? — спрашивает Джон, когда немного позже мы останавливаемся перекусить.

Перед тем, как ответить, я проглатываю кусок чизбургера.

— Хорошо. Но я начинаю подозревать, что позже мне будет больно.

И пусть мотоцикл быстрый и мощный, но я чувствую каждую кочку на дороге... интимным местом.

Джон поворачивается на барном стуле лицом ко мне и берет несколько ломтиков картошки фри.

— Не о чем волноваться, мадам. Мы, в «Потрясных покатушках Джона» предоставляем полный сервис, включающий терапию в виде массажа любой желаемой зоны.

Понятное дело, парень в курсе, где именно будет болеть, и сейчас предлагает обслужить те самые чувствительные места.

— Хм-м-м... — я краду у него кусочек картошки, — как заманчиво.

— Мы стремимся угодить. — Джон поигрывает бровями. Теперь в нем появилась легкость, ясные зеленые глаза сияют, выражение лица открытое и расслабленное. С легкой улыбкой и мягкими каштановыми волосами, спутанными и немного влажными от шлема, он выглядит почти как мальчишка, и, ох, какой красивый. Мой мозг кричит: «Давай оставим его? Пожалуйста».

Это меня пугает. В жизни не все случается по нашему желанию. Люди уходят. Или не отвечают взаимностью. Неважно, насколько сильно ты стараешься; если кто-то хочет уйти — найдет возможность. И каждый раз это причиняет боль. А что касается Джона? Мне страшно, что когда-нибудь он покинет меня и заберет с собой солнце.

— Эй, — произносит он мягко, врываясь в мои мечущиеся мысли. Когда я встречаюсь с ним взглядом, парень заключает в ладони мои щеки и наклоняется. Целует медленно и легко, но иногда срывается, как будто притормаживает себя в попытке насладиться предвкушением.

Мы поглощаем бургеры с картошкой фри, но я не чувствую вкуса; только его вкус, похожий на мед на языке. Джон целуется лучше всех, с кем я когда-либо пробовала... чуточку жадно, чуточку грязно и невероятно сладко. Он гладит меня по щекам, как будто я очень хрупкая, и скользит губами по моим, словно они — лучшее, что парень когда-либо ощущал.

Когда он отстраняется, у меня от желания кружится голова.

— Почему ты сделал это?

— Потому что могу. — Поцелуй. — Потому что твои губы сводят с ума. — Еще поцелуй. — Потому что ты такая чертовски красивая, что я не могу остановиться. — Он отодвигается, чтобы заглянуть мне в глаза, шершавым кончиком пальца гладя мою скулу. — Выбирай сама. Все сказанное правда.

— Знаешь, а ты и правда круто подкатываешь.

Он касается уголка моего рта, как будто не в силах сдержаться.

— Это не так. Но приятно слышать.

Мы сидим лицом друг к другу, мои колени между его раздвинутых ног. И он не перестает дотрагиваться до меня. Нежное скольжение по шее и плечам, легкое потягивание волос. Такие простые прикосновения. Каждое я ощущаю сердцем и между ног. Для меня это никогда не ощущалось вот так. У меня не кружилась голова. Я не проникалась. Не влюблялась.

Я на пугающей скорости несусь навстречу этому чувству. К парню, который, так же, как и я, не знает любви. Джон наклоняется и покусывает мочку уха, посылая дрожь по позвоночнику. Все мои скрытые переживания вылетают в форточку, ведь находиться здесь с ним слишком приятно.

— Ты собираешься признаться, куда мы направляемся? — спрашивает он, в ожидании приподнимая брови.

— Не-а. Ровно до момента, пока это станет очевидным.

Он слегка дует губы, а потом поворачивается, чтобы оплатить счет.

— Удивительно, но ожидание может быть приятным.

— Да.

Джон дважды возвращает мне взгляд, когда понимает, как его слова могут быть истолкованы, и на его губах расплывается дерзкая ухмылка. Он уже собирается ответить, когда к нему неуверенной походкой и с напряженными плечами подходит какой-то парень.

— Привет... — парень запинается, прочищает горло и пробует снова, — ты... а... ты же Джакс Блэквуд?

Джон выпрямляется на стуле, но сохраняет расслабленное выражение лица.

— Да.

Плечи парня расслабляются, а потом снова напрягаются. Взгляд мечется между мной и Джоном.

— Я... а... хотел поблагодарить тебя... — Его щеки покрываются ярким румянцем, и он смотрит на меня.

Я соскальзываю со стула.

— Простите, мальчики, природа зовет.

Понятия не имею, понравится ли Джону мое исчезновение или по возвращении он будет злиться. Но я знаю, что он и сам справится, а парень отчаянно нуждается в общении наедине.

Я отсутствую так долго, как только могу, чтобы при этом не вызвать подозрения, что у меня какие-то проблемы. Когда же возвращаюсь, они все еще разговаривают, Джон подается вперед, чтобы что-то сказать собеседнику. Кладет руку парнишке на плечо и сжимает его. Тот кивает, и выражение его лица наполняют эмоции.

Я заказываю на вынос пару кусочков брауни и возвращаюсь как раз, чтобы сделать снимок их обоих на телефон.

— Держись, мужик, — говорит Джон, в последний раз хлопая парня по плечу.

Тот одаривает меня застенчивой улыбкой и удаляется куда более легкой походкой. Что же касается Джона, то он притих, берет меня за руку и выводит из кафе к своему мотоциклу.

— Ты в порядке? — интересуюсь, не дождавшись от него комментариев.

— Ага. Все отлично, — отвечает Джон, при этом с отстраненным видом просто держит мой шлем в руках.

— Знаешь, со мной можно поделиться, — замечаю мягко.

Он глубоко вдыхает, а когда встречается со мной взглядом, его глаза буквально горят.

— Он собирался сделать это. Понимаешь?

Мои внутренности скручивает, и все вокруг замирает.

— Да.

Джон прикусывает нижнюю губу и смотрит в сторону.

— Но я попытался. А он — нет.

Слабый гул шоссе разрывает тишину между нами. Я облизываю пересохшие губы.

— В каком смысле?

Джон проводит рукой по волосам и сжимает затылок.

— Он играет на гитаре. Я — его идол. И когда я совершил попытку, это его опустошило. Но он говорит, что его это успокоило. — Джон смотрит с иронией, едва ли не смущенным взглядом. — Великий Джакс Блэквуд испытывал то же самое, что и он, и он больше не чувствовал себя одиноким. Он получил помощь.

Джон тяжело сглатывает и сжимает шлем. Когда он больше не произносит ни звука, я подступаю ближе и кладу ладонь на его руку.

— Я никогда не думал... — негромко признается он и качает головой, а его глаза темнеют от эмоций. — Я никогда не думал о них. О фанатах. Что кому-то могу помочь.

Я сжимаю пальцы на его крепкой руке.

— Ты можешь. Ты всю карьеру это делаешь. — Он хмурится от непонимания, и я продолжаю, даже несмотря на то, что ненавижу говорить о себе. — Когда отец меня бросил, некоторое время я провела в плохом месте.

— Детка... — Он подходит ближе, в зеленых глазах тревога. — Мне жаль.

Я пожимаю плечами, а потом отодвигаюсь, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Прослушивание альбома «Апатия» позволило мне пережить множество мрачных дней. — Удивление пробегает по его лицу, и теперь наступает моя очередь держаться крепче. — Я слушала твой голос со всей этой развязанной яростью, вызовом и силой, и тоже чувствовала себя могущественной.

Мгновение Джон просто пялится на меня, его рот приоткрывается, он явно потерял дар речи, но затем со взмахом длинных ресниц его веки опускаются.

— Хотел бы я быть там ради тебя.

— Ты меня не услышал. Ты был. Ты там, где нужен многим. Ты... — медлю, пытаясь подобрать слово, — удивительный.

Джон смеется, самоуничижительно и хрипло.

— Ты убиваешь меня, в курсе?

Я вижу, как беспокойство сковывает его плечи. Будучи рок-звездой, Джон не совсем расположен к похвале. Он постоянно отмахивается от нее или направляет на кого-то другого. Я это поняла; сама так часто делаю, и знаю, что должна отступить.

Поэтому сжимаю его куртку.

— Точно. Твоя часть дня завершилась. Теперь моя очередь.

Джон заметно расслабляется и широко улыбается.

— Давай, Стелла-Кнопка.

— Не отступишь?

— Да ладно, я никогда не отступаю, — усмехается он.

— На это и весь расчет.

Прежде чем Джон успевает ответить, я поднимаюсь на носочки и целую его. Наш поцелуй — всего лишь соприкосновение ртов, легкий захват и посасывание его полной нижней губы. Но парень тянется ко мне губами, когда я отстраняюсь.

— Почему ты сделала это? — спрашивает он, улыбаясь у моего рта и утыкаясь носом в мой.

— Потому что могу, — сообщаю я. — Потому что твои губы сводят меня с ума. Потому что ты так чертовски красив, что я не могу остановиться.

— Воруешь мои фишки, Кнопка?

— Типа того. И хватит уже тянуть время.

Боже, теперь я по-настоящему волнуюсь. Я никогда и никому не показывала эту свою сторону. Это то, в чем я лучшая, но до теперешнего времени это оставалось слишком личным.

Джон верит, что является единственным, кто ничего не знает об отношениях, но я такая же. Уж точно не о романтических. Но если мы собираемся попробовать, то мне стоит довериться кому-то, кроме себя. Я должна довериться Джону.

ДЖОН

Я давно не испытывал пьянящее сочетание истинного предвкушения и нервозности от отсутствия веры. Поначалу «Килл-Джон» был моим любимым эмоциональным наркотиком. Я жил ради этих сладких эмоций, балансируя на грани величия и гибели. Тогда имелся шанс, что мы разобьемся и сгорим на сцене. Или потрясем мир. Мне нравился трепет незнания. И все же я знал. Знал, что выйду на сцену и почувствую себя живым так, как доступно ощущать себя избранному количеству людей: каждый нерв гудит, кровь бурлит, яйца напряжены, а член тверд.

Эти моменты стали моим всем. Но они начали постепенно меркнуть.

А потом появилась Стелла. Мои чувства к ней немного отличаются. Они более приземленные. Странное сочетание шаткого возбуждения, смягченного неожиданным комфортом. Но сегодня все иначе. Я практически выпрыгиваю из кожи, следуя ее инструкциям к загадочному опыту, который она для меня приготовила. Раскинувшаяся вдоль Атлантики равнина. Ясная погода. Взлетающие из близлежащего аэропорта небольшие частные самолеты.

В наушнике тонкий голос Стеллы направляет меня как раз туда. Неожиданно. Она увозит меня куда-то? Несмотря на понимание, что она треснет меня, если начну протестовать, мне не нравится мысль, что девушка оплатила перелет. Стелла не богачка, так что ей не стоит тратить на меня с трудом заработанные деньги. Но я прикусываю язык. Это ее часть дня, поэтому я планирую вести себя хорошо и, мать его, наслаждаться.

Аэропорт маленький: одна взлетная полоса, пара низких зданий и ангаров. Вывеска с рекламой прыжков с парашютом указывает путь к одному из строений, и я прикидываю, не это ли она приготовила, но Стелла тычет в другое здание, а потом просит меня остановиться.

— Что ж, — говорит она, снимая шлем, — давай сделаем это.

«Это» — Стелла, входящая в офис, чтобы записать план полета и поболтать с парнями, которые там работают и явно хорошо ее знают, в то время как я стою, уронив челюсть, в полной тишине. Я все еще не прикрыл рот, когда следую за ней к маленькому — серьезно, эта штука выглядит чертовски крошечной — белому самолету с одним пропеллером на носу.

У меня был внедорожник больше этого аппарата.

— Ты — пилот, — произношу неожиданно шокированным тоном.

Зардевшись, она проводит рукой по краю крыла.

— Ага.

— И этот самолет принадлежит тебе?

— Я владею десятой долей, — отвечает Стелла с застенчивой улыбкой. — Остальные у Хэнка. Он позволил мне выкупить часть, чтобы я не чувствовала себя нахлебницей, собираясь полетать.

В ее голосе появляется нежность, когда она говорит о Хэнке, что заставляет меня, ну, не совсем ревновать, но…

— Кто такой Хэнк?

— Инструктор и владелец летной школы. Когда мне было шестнадцать, отец летом работал здесь механиком. Я зависала рядом, и Хэнк предложил поучить меня. В ответ я работала в пекарне его жены дальше у берега. Мне легко было принять это решение. — Ее гладкий лоб хмурится. — А потом мой отец ушел, как делает всегда, когда ему что-то надоедает, но Хэнк придерживался соглашения, несмотря на то, что папа остался должен ему денег.

Этот крысеныш бросил и Стеллу. Я прочищаю горло, отгоняя фантазию о том, как выслеживаю бросившего ее отца и надираю ему задницу.

— Хэнк, кажется, хороший парень.

— Просто золотой, — отвечает Стелла. — Он годами обучал меня.

— Вы, должно быть, близки.

Она пожимает плечами и проводит по пятну на белой краске самолета.

— Хэнк не совсем такой. Он больше похож на сварливого старика, питающего слабость к неуклюжим подросткам-бездельникам. Мы прекрасно ладим, но не обмениваемся рождественскими открытками или чем-то таким.

Еще один человек в ее жизни, который удерживает Стеллу на расстоянии вытянутой руки.

— Ты бы хотела снова встретиться со своим отцом?

Ее рот кривится, как будто девушка съела что-то неприятное.

— Почему ты спрашиваешь?

Дерьмо. Надо рассказать. Но я не могу. Не тогда, когда при упоминании отца на ее лице появляется выражение, словно она увидела привидение. Не тогда, когда все в ее позе кричит о боли и включении защитного механизма.

Я пытаюсь пожать плечами, но они слишком напряжены.

— Мы говорим о Хэнке, который, вроде как, напоминает отца.

Стелла негромко смеется.

— Значение отца переоценивается. Мне не нужно, чтобы Хэнк заменял его. — Она направляется к хвосту самолета. — Что же касается моего родителя? Нет, я не хочу снова видеть его. Думаю, это принесет слишком много боли. Или так, или я убью его и сяду в тюрьму.

Небольшая морщинка искажает ее мягкие губы. Безумно хочется их поцеловать. Что я и делаю.

Она мурлычет мне в рот, а потом отступает, и ее щеки симпатично розовеют.

— Этим ты отвлекаешь меня, и мы никогда не взлетим.

— Занимайтесь делом, капитан, — засовываю руки в карманы, — я буду вести себя хорошо.

— Спорно. — Стелла обходит самолет с клипбордом в руках, и проверяет его так же тщательно, как я — гитару перед выступлением. Да, у меня есть помощник, который заботится о ней в процессе и убирает после, но я настраиваю собственный инструмент, потому что он должен быть идеальным.

Зрелище того, как Стелла проявляет к чему-то такое же внимание, на удивление заводит. Никогда не думал, что захочу наброситься на женщину, только глядя на то, как она проверяет закрылки, но это так. Я твердый и переминаюсь с ноги на ногу, когда она достает стеклянную колбочку и наполняет ее топливом из крыла.

— Я попросила парней заправить самолет перед нашим прибытием, — поясняет Стелла, — но все равно нужно проверить наличие отложений и убедиться, что это правильный вид горючего.

— Правильный вид?

— Ага. — Она подходит ближе, приподнимая колбу на свет. — Существует несколько смесей. Типа тех, которые ты заправляешь на станции. Нам нужна бледно-голубого цвета. Не красного или прозрачного.

Черт подери, как же сексуальна эта девушка. Я едва удерживаюсь от того, чтобы зарыться носом в ее волосы и глубоко вдохнуть.

К тому времени, когда она заканчивает внешний предполетный осмотр, который включает в себя проверку двигателя и вопрос о моем весе, чтобы учесть полезную нагрузку, я тверд как дуб и сгораю под воротником. Но ни слова не говорю. Это ее шоу, и я позволю ему пройти так, как хочет Стелла. Никаких отвлекающих факторов.

Она открывает дверцу самолета и отбрасывает в сторону клипборд, а потом смотрит на меня.

— Так, пара моментов. Ты, вероятно, задаешься вопросом: как человек, у которого проблемы с цифрами, может быть пилотом.

— На самом деле мне это не приходило в голову. — Испытывая слабый всплеск инстинкта самосохранения, я бросаю взгляд на самолет. — Я догадываюсь, что ты уже все предусмотрела.

Она щурится на солнце.

— Я прошла медосмотр и получила сертификат. Чтобы предотвратить любые возможные неудачи, я кое-что записываю. Я сверхчувствительна. И никогда и ни за что не подвергну опасности ни себя, ни своих пассажиров. Если появляется хоть намек на то, что я этого не чувствую, сразу приземляюсь. Гордости не место там, наверху.

Я медленно киваю.

— Я тебе верю.

Ее ответный кивок не такой уж и легкий, но мышцы расслаблены.

— Это ведет ко второму моменту. Знаю, что должна была спросить намного раньше, но это испортило бы сюрприз. Ты не против, чтобы я подняла тебя в небо?

— Шутишь? Не могу дождаться увидеть твой полет.

Ее голубые глаза вспыхивают от удовольствия, но Стелла не улыбается.

— Это будет отличаться от коммерческого полета. Больше тряски. Тебя укачивает в воздухе? Скажи правду, потому что блевать в маленьком самолете не прикольно. Обещаю не осуждать.

Я хмыкаю, но смотрю ей прямо в глаза.

— Железный желудок, детка. Вот те крест.

Она облегченно выдыхает.

— Просто дай знать, если начнет тошнить.

— Поверь мне, я тоже не люблю блевать. Я скажу.

После этих слов Стелла лезет в крошечную заднюю часть и вытаскивает два тонких пакета с четырехточечными ремнями безопасности.

— Парашюты, — поясняет она. — Очень удобные, все предусмотрено.

— Парашюты? — Не стану отрицать, что немного шокирован и слегка переживаю. Потому что летим только мы. Я точно не желаю прыгать с парашютом в одиночку. — Ты ждешь, что я выпрыгну из этого самолета?

Она открыто смеется.

— Нет. Никаких прыжков. Обещаю.

— Тогда зачем парашют? Потому что, должен признаться, я уже летал на маленьком самолете, и меня никогда не просили надеть такое. Я верю, что ты не разобьешь самолет. Честно.

Стелла широко улыбается, отчего от ее голубых глаз разбегаются морщинки.

— Что ж, спасибо, Джон. Мне полегчало. Мы надеваем их, потому что так по правилам, если я беру с собой пассажира. А теперь, может, наденешь парашют и перестанешь задавать вопросы?

Никогда не слышал о таких правилах, но ладно, удовлетворю ее. Придержав язык, я надеваю парашют и не шучу, когда она наклоняется к моей ширинке, чтобы помочь с застежками.

Я упоминал, что Стелла выглядит сексуально, когда проверяет самолет? Это ничто... ничто по сравнению с тем, как она проводит предполетную подготовку. Или как выруливает на взлетно-посадочную полосу, или переговаривается с диспетчером, получая разрешение на взлет. Клянусь, у меня уже звезды в глазах, когда она нажимает на газ, и мы мчимся по взлетке в крошечном самолете с такой маленькой кабиной, что мое плечо задевает ее.

Хоть я и раньше летал на подобном аппарате, опыт со Стеллой, когда земля просто исчезает, и мы буквально взмываем в голубое небо, захватывает дух.

Я смеюсь, а она поворачивается ко мне лицом и улыбается

— Все хорошо? — спрашивает Стелла, и в наушниках ее голос звучит хрипло.

— Красота.

Справа от меня простирается широкая темно-синяя Атлантика. Манхэттен остался позади, а внизу — бледная полоска пляжей Лонг-Айленда.

Перед тем, как мы начинаем набирать высоту, Стелла говорит:

— Так, насчет парашютов...

— Клянусь богом, Стеллс, если ты скажешь, что мы прыгаем, я привяжу тебя и найду способ самому посадить эту штуковину.

Она смеется, и этот звук плохо слышно в наушниках.

— Никогда не хотел заняться скайдайвингом?

— Уже занимался. — Она смотрит на меня удивленно, и я пожимаю плечами. — Это было в те дни, когда меня тянуло на приключения.

— Хм-м-м... по крайней мере, теперь ясно, что ты не испугаешься того, что я планирую вытворять. Но нет, я не об этом. — Она невероятно четким и грациозным движением поворачивает самолет. — Дело вот в чем. Я исполняю воздушные фигуры.

— Типа трюки? — Я снова возбуждаюсь. — Ты надо мной издеваешься?

Выражение ее лица выдает осторожность, практически волнение о моей реакции.

— Ага. Как ты к этому относишься?

Твою ж мать. Моя девочка взяла меня в полет и хочет показать трюки. Я улыбаюсь настолько широко, что у меня едва не спадают наушники.

— О, блядь, да.

Ее ответная улыбка наполнена головокружительным ликованием.

— Начнем с разворота без крена. Затем сделаем пару бочек и петлю. Ничего слишком сумасшедшего.

— Ничего слишком сумасшедшего, да?

В уголках ее глаз появляются морщинки.

— Я испытываю искушение показать тебе сумасшествие, но для продвинутых трюков у нас не тот самолет. Этот предназначен для базовых.

Решаю поверить ей на слово. Вряд ли стоит сообщать, что я тверд, как долбаное бревно, что прямо сейчас нахожу ее чертовски сексуальной и что мне трудно сосредоточиться. Какого черта я сказал ей, что мы не будем торопиться?

Стелла становится спокойной, как скала, и это стоит увидеть. Ловкими движениями она поднимает нас выше в практически вертикальное положение. Ощущения странные, гравитация прижимает меня к спинке сиденья, а в поле зрения нет ничего, кроме синего неба. Мы поднимаемся до тех пор, пока не замедляемся. Кажется, все остановилось... мгновение жуткой тишины. Двигатель явно работает на полную мощность, но мы как будто заглохли.

Это вроде как ужасает. Но Стелла все еще спокойна, и я чувствую себя в полной безопасности.

Затем внезапно самолет резко поворачивает влево примерно на девяносто градусов. И мы падаем, словно ныряя вниз. Я ничего не могу с собой поделать, кричу, как на американских горках. Земля стремительно несется на встречу, а потом перестает. Мы возвращаемся наверх, крутимся, верх и низ меняются местами. Мои внутренности перемешиваются, мышцы на шее напрягаются, а голова похожа на шар для боулинга. Это просто потрясающе.

Стелла снова направляет самолет в небо. Выше, выше, выше... и еще выше. У нее поднимаются волосы. Когда мы делаем петлю, желудок подкатывает к горлу. Я снова кричу, смеюсь, едва живой в этот момент.

Она выравнивается, и мне требуется минута, чтобы сориентироваться. У меня кружится голова, и кровь пульсирует в жилах, но я бы с радостью остался здесь со Стеллой и смотрел, как она делает петлю за петлей.

— Восприму эту реакцию как то, что тебе нравится, — говорит Стелла, ее голос в наушниках звучит тихо и со скрипом.

— Нравится? Я в восторге!

— Я тоже. — Со светящимся от счастья лицом она направляется вдоль бледной полоски пляжа, огибающего Лонг-Айленд. — Здесь я чувствую себя свободной, в прямом смысле вдали от мира. Но и компетентной. В самолете я все полностью контролирую. Выполнение маневров требует идеальной точности. У меня нет времени, чтобы сосредоточиться на чем-то другом. И это тоже дарит ощущение свободы.

— Понимаю. Так же я чувствую себя в музыке. Это погружает в момент, где нет ничего другого. Я не чувствую себя тем, кто лажает, потому что хорош в этом. — Я бросаю на нее взгляд. — Наверное, это звучит кичливо.

— Нет. Это правда. Ты хорош. Напускная скромность гораздо сильнее раздражает и говорит о тщеславии. — Она кривит нос. — Нет ничего хуже, когда кто-то притворяется, что не так хорош в чем-то только для того, чтобы его переубеждали.

— Большинство музыкантов, которых я встречал, знают, что они достойные, но все равно хотят, чтобы люди рассыпались в похвале. В этом смысле мы самонадеянны.

— Ты хочешь, чтобы я пела тебе дифирамбы, Блэквуд?

— Заманчиво. Но зависит от того, во что ты в это время будешь одета.

Стелла фыркает.

— С этим придется подождать. Буря надвигается быстрее, чем предсказывали синоптики. — Появившиеся на горизонте тучи приближаются. — Давай возвращаться.

Я наблюдаю, как Стелла делает свое дело, разговаривая с управлением воздушным движением, маневрируя по направлению к взлетно-посадочной полосе. Но когда мы готовимся зайти на посадку, и Стелла получает разрешение, она поворачивается ко мне.

— Хочешь посадить нас?

— Что? Я?

— Ага. Возьмись за штурвал. Поставь ноги на педали. — Она улыбается, глядя в мое застывшее лицо. — Все в порядке. Будь это уроком, то в свой первый раз ты бы делал так же.

Я подчиняюсь, слегка нервничая от страха, что могу убить нас, но доверчивая Стелла знает свое дело.

— Педали самолета соединены с рулями, которые поворачивают самолет влево или вправо. Штурвал контролирует тангаж и крен. Вверх и вниз, из стороны в сторону. Потяни штурвал немного назад. Нужно чтобы нос чуть приподнялся. Хорошо. Теперь слегка надави на левый руль, чтобы противостоять ветру.

Под моими неуклюжими движениями самолет покачивается, а затем стабилизируется. Стелла возится с закрылками и дроссельной заслонкой, все время ровным тоном инструктируя меня. У меня же вспотели ладони, а сердце бьется как сумасшедшее.

— Спокойно. Немного назад на штурвале. Еще чуть-чуть. Держи.

Хотя мы замедляемся, все равно кажется, что земля мчится нам навстречу. Затем мы на секунду зависаем. С небольшим толчком и подскакиванием колеса ударяются о бетон. Стелла берет управление на себя, тормозит. И мы выруливаем на взлетно-посадочную полосу.

Так сюрреалистично снова оказаться на земле, как будто там, наверху, мы были чем-то другим, а теперь вернулись, но уже слегка не такие. Или, может, перемены коснулись только меня. Я не чувствую себя тем же, кем начал этот день. Я изменился... что-то внутри меня сместилось или треснуло. Не представляю, что именно, но знаю, что я теперь другой.

Я храню тишину, когда Стелла паркует самолет. Молчу, когда она делает послеполетную проверку и наводит порядок. Молчу, когда она поворачивается ко мне с широкой, немного дрожащей улыбкой на красивом лице.

— Все. Ты готов?

Да. Да, я готов. Тогда-то я и набрасываюсь на нее.

Глава 21

ДЖОН

Стоит подойти к ней, глаза Кнопки расширяются, а розовые губы приоткрываются. Ноги у меня как резиновые, и я без понятия, то ли после полета на самолете, то ли от того, что Стелла настолько меня выбила из колеи, что не могу сдержаться. В любом случае, я едва не дрожу, стоя перед ней. А потом руками обхватываю ее гладкие щеки, скользя пальцами по шелковистым прядям волос.

Я прижимаюсь к ее лбу своим и секунду просто дышу ею. Она пахнет своим любимым самолетом, надетой кожаной курткой, сладостью, солнечным светом и теплом женщины. Ее аромат не успокаивает. Ни в коем случае. Как назвать его успокаивающим, если сердце грохочет, а разум переполняют фантазии о способах, которыми я хочу взять ее. Запах Стеллы не утихомиривает, нет, он разгоняет меня на полную мощность.

— Стеллс, — хриплю я, потому что мой голос еще не обрел силу, — ты всегда меня удивляешь. Всегда делаешь меня охренительно счастливым просто от того, что я с тобой.

Хочется сказать ей больше, поведать, насколько рад, что нашел ее и что мысли о том, что могу ее потерять, пугают меня до чертиков. Однако сейчас я не способен произнести ничего из этого. Я должен ее попробовать.

Ее губы мягкие и припухшие, со вкусом сладкого персика. Я стону, словно человек, который, мучаясь от жажды, наконец пробует дождь. Скольжу языком в ее влажное тепло, чтобы почувствовать еще раз. Боже, она невероятно вкусная, вызывающая привыкание.

Поцелуй со Стеллой — это впечатления для всего тела. Она двигается вместе со мной, ее губы шевелятся с моими, а маленький язычок скользит, озорничает, дразнит. Я ощущаю это у основания члена, в жарких трепещущих движениях вдоль пресса, поднимающихся по задней части бедер. Я плыву, и только она может посадить меня на землю.

Рукой нахожу гладкий атлас ее спины, где та слегка влажная и теплая. Изгиб талии идеально подходит моей ладони, и я поглаживаю ее здесь и там, наслаждаясь тем, как Стелла дрожит, слышу негромкие стоны желания, которые она издает горлом.

Знаю, милая, я тоже хочу.

Я прижимаюсь сильнее, скользя бедрами между ее, и тут туман похоти прорезает громкий голос.

— У нас здесь дети, Стелла, — грубо произносит мужик. — И они пришли не ради шоу.

Стелла дергается, как будто ее ущипнули, и вырывается из моих объятий. Однако оставляет руку на моей груди. Это простое, собственническое действие заставляет меня прятать улыбку. Очевидно, сейчас не стоит щеголять дерьмовой ухмылкой. Пожилой мужчина с обветренным лицом смотрит на меня так, словно точно знает, о чем я думаю, и не одобряет этого.

— Хэнк, — начинает Стелла, слегка запыхавшись, — я не знала, что ты здесь.

— Не сомневаюсь, поскольку ты была занята другим, — шутливо отзывается Хэнк. Ему на вид от пятидесяти до шестидесяти. Сложно сказать. Глубокие морщинки веером расходятся от уголков глаз и располагаются на щеках. На темно-коричневой коже лба залегают глубокие морщины. Уж не знаю, всегда ли они присутствуют или появляются из-за хмурого взгляда, но я ставлю на первое.

Стелла смеется, и ее щеки розовеют.

— Да, Хэнк, была.

Он не менее восприимчив к ее улыбке, чем я, и его нахмуренные брови немного разглаживаются.

— Хорошо полетала?

— Великолепно. — Ее пальцы съезжают по груди в область сердца. — Это мой друг Джон.

Хэнк прищуривается.

— Друг, да?

— Хороший друг, — исправляется Стелла, совершенно невозмутимая и восхитительно счастливая.

Раз уж Хэнк стоит на месте, прожигая дыру в моем лбу, я делаю шаг вперед.

— Приятно познакомиться.

Он принимает мою руку и чертовски сильно сжимает ее. Но я с детства играю на гитаре, так что моя ладонь слишком крепкая, чтобы ее можно было сломать. Мы с Хэнком заканчиваем ничьей, и опускаем руки. Кивнув мне, он поворачивается к Стелле.

— Видел тебя в небе. Тангаж отклонился на градус в развороте без крена.

— Я знаю, — морщит нос Стелла.

— Она могла бы участвовать в соревнованиях, если бы захотела, — сообщает мне Хэнк и, несмотря на то, что, по словам Стеллы, мужчина не опекает ее, он точно гордится девушкой. — Или быть инструктором. Вопрос только в получении лицензии.

Стелла краснеет.

— Тогда полеты перестанут быть только для меня. Станут ограниченными ожиданиями и работой.

— Когда любишь свое дело, оно перестает быть работой, — высказывается Хэнк.

Он прав и неправ одновременно. Я люблю создавать музыку, играть на гитаре и петь. Я не мог дождаться момента, когда стану звездой. Но все это стало работой. Ожидания и стресс от выполнения бесконечных обязательств накладывают определенный отпечаток. Внезапно то, что я люблю, перестает быть чистым. Оно обретает собственную жизнь, и может истощить меня, если не проявлять осторожность. Так что я понимаю, почему Стелла не хочет превращать свою страсть в работу.

Я кладу ладонь ей на затылок, выражая молчаливую поддержку. Но она не нуждается в этом. Стелла слегка качает головой и негромко смеется.

— Это был бы отличный аргумент, Хэнк, если бы я на протяжении нескольких лет изо дня в день не слышала твоих жалоб на студентов.

Хэнк смеется таким хриплым смехом, как будто делает это довольно редко.

— Это правда, Стелла, детка.

Ветер поднимается, несется по земле и хлещет по верхушкам невысоких деревьев, окружающих аэропорт. Становится темнее, небо свинцово-серое от туч.

Хэнк смотрит наверх и хмурится.

— Вы возвращаетесь в город?

— Таков был план, — отвечает Стелла.

— Мы не успеем. — Стоит только заговорить, как начинается легкий дождь. Теперь в любую секунду ситуация ухудшится. Я смотрю на свою спутницу. — Мы на мотоцикле. Поверь, ты не захочешь ехать на нем под ливнем.

Она смотрит на небо.

— Нам придется какое-то время посидеть в ресторане. Не возражаешь?

— Кроме как с тобой, мне больше нигде не нужно быть.

Ее щеки розовеют после этих слов, а Хэнк прочищает горло, что звучит просто отвратительно.

— Почему бы вам не заглянуть на ужин? Коринн будет рада увидеться.

— Ох... я...

Взгляд Стеллы мечется ко мне, как будто она боится погасить мой пыл.

Откровенно говоря, мне, скорее всего, предстоит вечер косых взглядов Хэнка, потому что он с момента появления не перестает пялиться на меня. Но мужчина явно заботится о Стелле, и очевидно дорог ей.

— Я не против, — говорю я именно в тот момент, когда небеса по-настоящему разверзаются.

СТЕЛЛА

— Насколько далеко находится дом Хэнка? — спрашивает Джон сквозь шум дождя, когда мы взбираемся на его байк.

Хэнк побежал к своему пикапу, а мы готовимся последовать за ним.

— Около пяти миль. Я не против немного намокнуть.

Раскат грома заставляет меня подпрыгнуть.

Джон хмыкает и протягивает мне шлем.

— Поездка во время грозы — это не тот экстрим, который я хотел испытать с тобой. Такой дождь не приносит ничего хорошего. Прижмись головой к моей спине.

Джон заводит мотоцикл, и мы двигаемся по дороге за пикапом Хэнка. На нас обрушивается ливень, и я переосмысливаю столь легкое отношение к намоканию. Дождь, хлещущий на скорости шестьдесят миль в час — это не весело. Я сочувствую Джону, который принимает на себя основной удар, и сильнее прижимаюсь к его спине.

Становится холоднее и мокрее, и к тому времени, как Джон сворачивает на нужную улицу, я дрожу. А при виде двухэтажного дома в стиле пятидесятых, выкрашенного в зеленый и белый цвета, испытываю облегчение. Хэнк открывает гараж и машет Джону, чтобы тот припарковал мотоцикл рядом с пикапом.

К тому времени, как Джон глушит мотор, Коринн открывает дверь кухни и жестом приглашает нас войти.

— Заходите-заходите. Вы, должно быть, замерзли, — улыбается она, когда я подхожу. — Привет, детка. Я так давно тебя не видела.

— Привет, Коринн. — Я целую ее гладкую щеку, вдыхая знакомый аромат мыла с запахом сирени. — Я тоже скучала.

Независимо от времени и места, Коринн неизменно при параде. Сегодня ее губы блестят коралловым блеском, серебристо-стального цвета волосы коротко подстрижены, а на руке звенят золотые браслеты, когда она похлопывает меня по плечу, а затем улыбается Джону.

— Я вижу, ты привела с собой друга.

Джон останавливается в дверном проеме кухни.

— Джон Блэквуд. Спасибо, что пригласили, мэм.

— Ох, ну что за мэм. Вы заставляете меня чувствовать себя старой. Я выгляжу старой? — поддразнивает она.

Щеки Джона вспыхивают.

— Совсем нет, мэм... э-э-э...

— Называйте меня Коринн, — разрешает она, избавляя парня от страданий.

А потом провожает нас в большую, яркую кухню, отремонтированную в прошлом году, с темными деревянными шкафчиками и зелеными гранитными столешницами. И хоть я никогда не скажу этого Коринн, часть меня скучает по старой обстановке в стиле восьмидесятых, с ламинированными шкафчиками, столешницами из грубо обработанного дерева и выложенным серой плиткой полом.

Новый дизайн красив и полностью в стиле Коринн, но здесь нет ощущения дома, как было в старой кухне. Хотя пахнет здесь так же: теплом и гостеприимством, жарким, от запаха которого рот наполняется слюной.

Мы с Джоном снимаем куртки, и Коринн цокает.

— У вас обоих намокли штаны. Давайте посмотрим, что можно с этим сделать.

Несмотря на протесты, Коринн уводит нас, отправляя Джона в гостевую ванную комнату, а меня — в спальню их дочери Люсиль. И вскоре я уже одета в ярко-розовые штаны для йоги, которые девочка оставила, уезжая в колледж. Я встречаю Джона в коридоре и улыбаюсь. На нем старые спортивные штаны Хэнка с эмблемой академии ВВС, и они немного тесноваты.

— Секси, — говорю я, бросая взгляд на выглядывающие из-под коротких штанин щиколотки.

— Ты еще не видела мой зад, — шепчет он, походкой модели проходя немного дальше по коридору.

Штанишки действительно облегают его задницу, как у распутника. Но ему идет. Я издаю волчий вой, и он, оглянувшись через плечо, подмигивает перед тем, как вернуться ко мне. Вопреки опасениям, что Джону не понравится этот визит, он выглядит расслабленным, даже счастливым. Но стоит нашим взглядам встретиться, и юмор из его глаз исчезает.

— Ты сказала, что у тебя нет семьи.

Комментарий застает меня врасплох, и мне приходится приложить усилия, чтобы сохранить нейтральное выражение лица.

— Ее нет.

Мое поведение максимально прозрачно, и мы оба это знаем. Джон наклоняется, изображая театральный шепот.

— Не знаю, заметила ли ты, Кнопка, — он бросает взгляд в сторону кухни, где приветственно горит свет и откуда слышится приглушенный разговор Коринн и Хэнка, — но думаю, заметила.

В коридоре полумрак, однако я чувствую себя словно под софитами.

— У них есть собственный ребенок.

В лучшем случае слабый аргумент, но как объяснить ему, что хоть и люблю Коринн и Хэнка, я не желаю унижаться, выпрашивая возможность стать частью их семьи. Это будет похоже на жалость или милосердие, потому что они видели, как меня бросили. Я люблю их, но не могу в них нуждаться.

Тишина становится неестественной, когда я переступаю с ноги на ногу и пытаюсь что-то сказать. Джон смотрит на меня еще мгновение, а затем обнимает. Я напряженно стою в его объятиях, но он, кажется, не возражает. Легонько целует меня в голову.

— Позволь любить себя, Стелла-Кнопка. Ты этого заслуживаешь.

Не дожидаясь ответа, Джон берет меня за руку и ведет в кухню.

Ужин накрыт за кухонным столом, и я принимаюсь за еду, на удивление голодная. Или, может, дело просто в кулинарном мастерстве Коринн.

— Стелла, ты сегодня летала? — интересуется она.

— Я катала Джона, — поясняю между укусами тушеного мяса и запеченного картофеля. — Показывала ему трюки.

Хэнк улыбается.

— Выгрузили блевотные пакетики?

Сидящий наискосок от меня Джон сдерживает улыбку. Он в курсе, что над ним подшучивают.

— На самом деле, — отвечаю я, — думаю, что создала новообращенного.

Джон кивает.

— Так и есть. При этом охре... чертовски меня напугав. Я понятия не имел, что Стелла так умеет, — сообщает он преимущественно Коринн, поскольку Хэнк все никак не перестает коситься на него, как будто ожидает, что Джон украдет столовое серебро.

Логика подсказывает мне, что причина в том, что он видел, как мы зажимаемся, но поскольку мужчина не относится ко мне, как родитель, мне непонятно, почему Джон ему не нравится.

— Стелла — прекрасный пилот, — произносит Хэнк, прищурившись. — Внимательная, с ясной головой, но при необходимости способна мыслить нестандартно. — Это самый большой комплимент из сделанных им, и я ловлю себя на мысли, что хочу нырнуть под стол в попытке скрыть румянец. — Правда, когда ей было шестнадцать, она хотела проскочить обучение и сразу подняться в небо, чтобы выписывать там петли. — Он фыркает. — Будь ее воля, она бы перелетела Атлантику.

— Между прочим, отличная идея, — улыбаюсь я.

Джон усмехается.

— Какой Стелла была в подростковом возрасте?

— Ниже, — подмигивает мне Хэнк.

— Стройнее, — уныло дополняю я.

Коринн касается моего плеча.

— Кожа да кости. — В ее взгляде мелькает тень, и она поджимает губы, а потом снова расслабляется. — Но мы нарастили немного мяса на этих костях.

Я понимаю, что она вспоминает об отсутствии родительских инстинктов у моего отца. Это выражалось, среди прочего, в том, что он забывал меня покормить. Будучи голодной, я часто прибегала сюда, чтобы поесть. Ужин оседает камнем у меня в желудке, и тот сжимается. Я запихиваю еду в рот, потому что действительно голодна, или по привычке?

Откладывая вилку, я выдавливаю из себя улыбку.

— Коринн печет лучшие пироги. Пожалуйста, скажи, что на десерт будет пирог.

— Лимонный воздушный пирог. — Она легко смеется, когда я невысоко задираю кулак в победном жесте.

Джон смотрит ошеломленно.

— Теперь я могу себе представить Стеллу в подростковом возрасте. Тебе стоит приезжать сюда чаще, Кнопка.

Знаю, что стоит. Понимаю каждый раз, как приезжаю. Но стоит уехать, и проще оставаться в стороне без напоминания, что у меня нет собственной семьи. Я легонько пожимаю плечами.

— Это сложно осуществить без машины. Но я копила на нее деньги.

Хэнк продолжает трапезу.

— Тебе стоит переехать сюда. Сбережешь время и деньги, и не будешь жить в шумном, переполненном городе.

— Хэнк, — негромко одергивает Коринн. — Какая молодая девушка захочет покинуть будоражащий Манхэттен ради переезда сюда?

Тот хмыкает и засовывает в рот вилку с жареной морковью.

Я откидываюсь на спинку стула и складываю руки на животе.

— Вообще-то я думала об этом.

Джон застывает, хмуря темные брови, но не перебивает.

— Мою квартиру перестраивают в кондо, и я подумываю о смене деятельности. — Не знаю, почему выплескиваю новость на Коринн с Хэнком. Но мне нравятся ощущения от беседы с людьми, знающими, как много для меня значила та квартира. Возможно, я отношусь к ним, как к родителям в большей степени, чем думала. С другой стороны, раз уж открыла рот, нужно продолжать. — Я не говорю, что приняла решение, но переезд ближе к аэропорту посещал мои мысли.

— Хорошо, — отвечает Хэнк, откладывая вилку. — Захочешь работу в школе, ты знаешь, она твоя. Как только получишь сертификат инструктора, — добавляет он, как будто я не в курсе.

— Спасибо, Хэнк.

— Тебе нравится город, — тихо замечает Джон. В его взгляде расстройство и злость, но он старается это не демонстрировать. — А еще мне казалось, тебе нравится твоя работа.

Я ковыряю вилкой морковку.

— Думаю, моя карьера профессионального друга подходит к концу.

— Странное занятие, — выдыхает Хэнк.

— Хэнк, — бранится Коринн, шлепая его по руке.

И я снова подавляю желание соскользнуть под стол. Зачем, ну зачем я упомянула об этом? Большой рот снова наносит удар. Я прочищаю горло.

— Факт в том, что скоро мне понадобится место, которое я смогу назвать домом. Киллиан уехал не навсегда.

Джон моргает, как будто забыл, что на самом деле я не его соседка, а всего лишь человек, который присматривает за животными и скоро покинет его. Морщина между его бровей углубляется, но он не говорит ни слова. Над столом повисает угрюмая тишина, и я не упускаю взгляды, которыми обмениваются Коринн с Хэнком.

Коринн нацепляет яркую улыбку и поворачивается к Джону.

— Вы работаете над новым альбомом?

Он замирает, не донеся вилку до рта.

— Вы знаете, кто я такой?

— Джакс Блэквуд, — отвечает Коринн обыденным тоном. — Хэнк ваш большой фанат.

— Коринн! — шипит Хэнк со стыдливым выражением лица. Я хихикаю, за что получаю грозный взгляд.

— Да, это правда, — абсолютно невозмутимо настаивает женщина. — У него есть все ваши альбомы.

Клянусь, стол дребезжит, как будто его пнули.

Джон, как ни странно, не улыбается.

— Сейчас мы находимся в периоде между альбомами. — В его тоне нет ни капли самодовольства, но я догадываюсь, что внутри он смеется. Буквально чувствую, как от смеха гудит его кожа. — Я написал несколько песен, но они пока не готовы для записи.

Хэнк некоторое время пялится в свою тарелку, а потом выпрямляется и встречается взглядом с Джоном.

— Видел вас прошлым летом на Мэдисон-сквер-гарден. Перестану ходить вокруг да около, но твой голос стал лучше.

В глазах Джона вспыхивает огонек.

— О, правда?

— М-м-м, — Хэнк откусывает кусочек жаркого, — теперь он более душевный, менее показушный.

Джон моргает, и я, не сумев сдержаться... наконец расслабляюсь и смеюсь.

— Простите, — произношу между приступами смеха, — но Хэнк фанат. Я умираю.

— Да замолчи ты, — без особой злости произносит мужчина, кривя губы. — Мне нравится разная музыка.

Джон тоже усмехается.

— Не могу лгать, меня это тоже шокировало.

После этого Хэнк прекращает ворчать и начинает расспрашивать Джона о музыке, и тот радостно поддерживает разговор. Мы едим, и Коринн подает пирог, а Джон ведет себя как идеальный гость. Только вот я не упускаю того, как он смотрит на меня, когда думает, что не вижу. Он огорчен, но старается этого не показывать.

Глава 22

ДЖОН

Сейчас три часа утра, и ливень барабанит в большое панорамное окно в кабинете дома Коринн и Хэнка. Стараюсь сфокусироваться на этом вместо огромной выпуклости под матрасом выдвижного дивана, которая впивается мне в спину. Я и раньше спал на диванах: измотанный и отключившийся, а иногда даже просыпался с парой валяющихся на мне женщин. Тот опыт настолько далек, что прежний я никогда не поверил бы в происходящее. Прежний я оставил бы Стеллу с Хэнком и Коринн, и под дождем вернулся на Манхэттен.

Прежний я был придурком. Прежний я упустил бы Стеллу. Уверен, что даже не потрудился бы узнать ее поближе.

Нет. Не думать о Стелле прямо сейчас.

Лучше смотреть, как вода ручейками стекает по стеклу, чем представлять Стеллу, нежную и свернувшуюся в постели где-то наверху.

Я чертовски возбужден. Несмотря на неудобство, я вполне способен справиться с этим. Достаточно воспользоваться услугами мистера Рука Помощи. Надо же, моя рука не работала так часто со времен юности, когда я, казалось, дни напролет ходил со стояком.

От чего я не могу отделаться, так это от желания разыскать Стеллу, чтобы просто находиться рядом с ней. Несмотря на то, что дождь льет с момента, как мы приехали сюда, я стремился вернуться в город только ради того, чтобы мы могли побыть наедине. Но вскоре стало ясно, что моим мечтам не суждено сбыться. Гребаный мотоцикл. Следовало вызвать машину. А потом Коринн с Хэнком попросили нас остаться на ночь, беспокоясь о безопасности своей девочки. Что мне оставалось? Очевидно, эти люди много значат для Стеллы, и я был бы полнейшим козлом, если бы отказался. А потому путь по длинному коридору к кабинету, находящемуся в противоположной стороне от той, куда направилась Стелла, причинил мне почти физическую боль.

Мои яйца и низ живота реально болят. Я теряю терпение, и этот диван с каждой минутой все менее удобный.

Выругавшись, я плюхаюсь на спину и пялюсь в потолок. Единственные звуки, достигающие моих ушей — это стук дождя и биение моего собственного сердца. Черт, Стелла подумывает о том, чтобы жить здесь? Когда она упомянула о переезде с Манхэттена, у меня подкосились ноги. Правда, я намеренно проигнорировал тот факт, что она временная соседка, которая исчезнет, как только Киллиан и Либби вернутся.

Даже не знаю, почему напрягся по этому поводу, я сам едва ли бываю в Нью-Йорке больше нескольких месяцев подряд, очень часто находясь в разъездах.

Так куда это приведет нас со Стеллой? Почему я не подумал об этом раньше?

Ты был слишком занят тем, что развлекался и хотел ее.

— Что, черт подери, я делаю?

Мой раздраженный шепот разносится в темноте, лишь подчеркивая, что я в одиночестве и разговариваю сам с собой, когда мог бы быть в постели Стеллы, говорить с ней, прикасаться. Только вот я в доме Хэнка. Человека, который оторвет мне яйца, если я дотронусь до Стеллы. Чего я делать не собираюсь. Нет, я буду хорошим мальчиком и удержу свой член в штанах, даже если это меня убьет.

Моя рука становится липкой, когда я провожу ею по лицу. Я больше не узнаю себя. Парень, которым я был раньше, еще неделю назад забрался бы к Стелле в трусики. Хотя кого я обманываю? Джакс последовал бы за Стеллой прямо из того магазина и соблазнил бы ее на месте. И почему я продолжаю размышлять о старом себе?

Осознание того, что я в принципе думаю о своем прежнем «я» как о Джаксе, а о нынешнем «я» как о Джоне, сбивает с толку. Где-то по пути я разделил свою личность. Загоревшись безумной идеей, что можно свалить вину на него, и все наладится, я отодвинул Джакса в тень.

Да, будучи рок-звездой Джаксом, я был неуправляемым и высокомерным. Да, будучи Джаксом, я достиг дна. Но здесь нет Джакса и Джона. Есть только я. Стелла права: я и то, и другое. Она считает достойными обе мои стороны. Дело в том, что сегодня я чувствовал себя больше похожим на самого себя — кем бы, черт возьми, ни был — за очень долгое время. Потому что находился со Стеллой. Только она заставляет меня чувствовать себя живым.

Тогда какого черта ты тут делаешь один, мужик?

Ты обещал не торопиться, помнишь?

Не торопиться — это одно. Ты обещал ей правильные ухаживания. Дурной тон, Блэквуд.

Сегодня ночью тебе абсолютно ничего нельзя, так что заткнись.

— А теперь я спорю сам с собой.

Фыркнув, я провожу руками по волосам. Я так раздражающе напряжен, что в ту секунду, когда дверь кабинета со скрипом открывается, мое сердце замирает. Приподнявшись на локтях, я вглядываюсь в тени.

— Стеллс? — Лучше бы это оказалась она. Не желаю думать о том, что кто-то еще прокрадется сюда или зачем ему это делать.

Из мрака выскальзывает стройная фигурка. Светлые кудри в темноте приобретают ржавый оттенок, когда Стелла подходит к моему ложу.

— Привет, — шепчет она.

— Что ты здесь делаешь? — интересуюсь так же шепотом. — Хочешь, чтобы Хэнк меня кастрировал?

Она тихонько фыркает.

— Он не собирается тебя кастрировать.

— О, он это сделает. Он ясно сказал, что оторвет мне яйца и скормит их мне же, если я неподобающим образом положу на тебя руку.

— Неподобающим? — Она смеется. — О, мистер Дарси, как галантно с вашей стороны защищать мою честь.

Я прищуриваюсь, глядя на нее.

— Ты в курсе, что я имею в виду.

Стелла приближается, и половица под ее ногами издает громкий скрип. Клянусь, я едва не выпрыгиваю из кожи. Бросаю взгляд на дверь. Слава богу, у Кнопки хватило ума закрыть ее.

В полумраке ее улыбка сияет белизной зубов.

— Хэнк такого не говорил. Я видела, что он направился в свою комнату еще до того, как ты закрыл дверь в кабинет.

— О, он очень четко произнес это, — бормочу я. — Своим убийственным взглядом. Поверь, его сообщение было озвучено очень громко и понятно, маленькая мисс детектив.

— Даже если и так, это глупо. Я взрослая женщина. Ты вообще понимаешь, насколько это старомодно — поселить нас в разные комнаты?

— Да. И я на сто процентов согласен, что ты взрослая женщина, способная принимать собственные решения. Но я гость в его доме, так что иди отсюда, любимая. — Я машу в сторону двери.

Фырканье Стеллы свидетельствует о том, что я веду себя нелепо. Конечно, это не ее заднице угрожает опасность быть уничтоженной разъяренным бывшим военным пилотом. Мне это известно, потому что Хэнк рассказывал истории, обязательно упоминая знакомство с парнями, которые способны заставить людей исчезнуть. И я подозреваю, что он вовсе не шутил.

— Да ради бога, он ведь мне даже не отец.

— Скажи это Хэнку, — я быстро поднимаю руку, — утром.

Белые обнаженные бедра прижимаются к матрасу и, черт подери, я улавливаю запах ее кожи. Стелла уже близко. Мне достаточно протянуть руку, чтобы оказаться между ее ног.

Я зажмуриваюсь.

— Стеллс, прояви милосердие. Я пытаюсь вести себя хорошо.

— Знаю, и меня это безумно раздражает.

Я издаю тихий смешок.

— Возвращайся в постель, негодяйка.

Улыбаясь, она слегка наклоняется, и ее лицо напоминает бледную луну, нависающую надо мной.

— Я не могу уснуть.

Есть у меня кое-что для крепкого сна. Нет, погоди, отвратительная идея; женщины не хотят, чтобы ты их укачивал, пока трахаешь, придурок.

Я провожу рукой по глазам, пытаясь прочистить мысли.

— Почему не можешь уснуть? Ты нормально себя чувствуешь?

— Нет. Мне одиноко. Можно мне спать рядом с тобой?

Рядом со мной, на мне, подо мной. Пока ты со мной.

Прочистив горло, я обретаю голос.

— Стелла, у нас не будет секса.

— А я разве предлагала?

Я удивленно кошусь на нее, ведь мы оба понимаем, что как только она заберется в эту постель, нам не удастся удержать руки друг от друга. Она смотрит в ответ несколько секунд, но затем смягчается, играя бровями, что заставляет меня смеяться. Я не хочу, чтобы Стелла уходила. С ней вся радость покинет эту комнату.

— Так можно к тебе или как? — У нее растрепанные кудри, большие умоляющие глаза и надутые губы. Как тут откажешь? Не понимаю, зачем вообще пытаюсь. А переживать о близящейся смерти буду завтра.

С ворчанием я поворачиваюсь и приподнимаю одеяло. Стелла забирается под него. Моя кровать мгновенно становится удобнее, ведь в ней теперь мягкое, теплое, ерзающее тело. И я действительно имею в виду ерзание. Она напоминает щенка, когда зарывается под одеяло и занимает место как можно ближе ко мне. Я тихо смеюсь и кладу руку ей на затылок, устраивая голову себе на плечо.

Стелла кладет руку на мою грудь и вздыхает.

— Так лучше.

Явное преуменьшение. Улыбаясь, я прижимаюсь губами к ее макушке.

— Удобно?

— Да.

Она снова ерзает, и раскладной диван протестующе скрипит.

— Ш-ш-ш, — клянусь, я потею от ужаса, — тихо.

Стелла закатывает глаза.

— Господи, ты ведешь себя, как взбудораженный кот.

Я смотрю вниз на нее.

— Ты не заметила мечи, которые висят прямо над нашими головами? У Хэнка целая коллекция. Вместе с изрядным количеством охотничьих ножей. Он с удовольствием показал их мне.

Стелла надувает щеки.

— Они только для декорации.

— Мхм. Конечно, именно для этого. Скажи-ка, Кнопка, ты когда-нибудь приводила сюда парня? Сколько тел закопано в саду?

— Ты первый. Но обещаю рассказать твою историю, если не выберешься отсюда.

— Ты так трогательно заботлива. На самом деле.

Стелла тихо смеется, и от этого звука у меня замирает сердце. Да, мое долбаное сердце трепещет от женского смеха. Я серьезно не узнаю себя. Но мне все равно.

— Ты действительно собираешься завязать с дружеским бизнесом? — неосознанно вырывается у меня.

Она напрягает пальцы и крепче прижимает их к моей груди, прежде чем расслабить.

— Мне нравится помогать людям, заставляя их чувствовать себя менее одинокими. — Легкое дыхание пробегает по моей коже. — Но дело доходит до того, что эта работа заставляет меня чувствовать себя одинокой. Я начинаю возмущаться этим, а это никогда не приводит ни к чему хорошему.

— Тогда что дальше? Станешь летным инструктором?

— Не знаю. — Теперь она вырисовывает случайные узоры на моей груди. — Мне нужно получить сертификат. Работа не слишком высокооплачиваемая, и сюда не так-то легко добраться с железнодорожной станции, так что мне точно придется переехать за город.

Я заставляю себя не напрягаться, но все равно ощущаю, как каменеют мышцы. Стелла точно тоже это улавливает, начиная нежно поглаживать мою кожу.

— Я не хочу покидать город. Это мой дом. — Она смотрит на меня. — Разве это не странно — цепляться за район лишь потому, что я его отлично знаю, но жизнь в котором мне не по карману?

— Кнопка, ты ведь сама сказала: это твой дом. Больше, чем для кого-то другого. С чего желание остаться там должно выглядеть странным?

— Мне тридцать лет, а я не определилась. Я бы хотела понимать, что делать дальше со своей жизнью. Я всегда сосредотачивалась на настоящем моменте и никогда не задумывалась над вопросом «А что дальше?».

В этом смысле мы со Стеллой похожи. Будущее — это темное, туманное место, о котором я не желал размышлять. В основном потому, что стоит подумать об этом, и я вижу себя одиноким, неуместным и брошенным на произвол судьбы. Я говорю себе, что не против побыть в одиночестве. К этому моменту я больше половины жизни предоставлен самому себе. Но после того как музыка смолкает, а друзья расходятся по своим делам, все, что я чувствую, — это пустота. Я пытался заполнить эту дыру постоянными вечеринками, перепихонами, путешествиями с места на место. Только вот она никуда не делась.

Я не хочу такого для Стеллы. Она слишком полна энергии и радости, чтобы ощущать себя брошенной на произвол судьбы.

— Если бы ты могла приобрести все, что угодно, и была бы не ограничена в средствах, что бы это было?

Она какое-то время молчит, обдумывая вопрос. Затем заговаривает, нерешительно, как будто признание дается ей с трудом.

— Дом. Нечто постоянное. Нечто именно мое.

Я вижу ее страдания.

— Каким бы он был?

Она немного приподнимается, садясь поудобнее.

— В городе. Дом на небольшой улочке, где сохраняется тишина, но близко добираться в любых направлениях. Довольно старое здание с характером и шармом, а еще с садиком на крыше для выращивания помидоров и цветов, и где я могла бы понежиться на солнце.

Я словно наяву вижу нарисованную ей картину.

— И камином с дровами, — добавляю я. — Тебе он обязательно нужен для того, чтобы холодными вечерами свернуться калачиком возле него и читать.

— Звучит как рай, — отвечает она со вздохом.

Я представляю себе Стеллу в том уютном доме, наполненном книгами, цветами и музыкой. Наполненном ее светом.

— Да.

— Я завидую тебе, — произносит она.

— Почему?

Я надеюсь, что она имеет в виду не славу, потому что это обоюдоострый меч.

— Ты что, смеешься? У тебя невероятный талант, и ты находишься на пике своей профессии. Ты знаешь, как редко случается подобное?

Нахожусь. Или думал, что нахожусь. Забавно, но для того, чтобы осознать это, мне требуется тихое трепетное признание Стеллы. Однако несмотря ни на что, следует быть честным с ней.

— Мне кажется, что один аспект жизни может быть в полном порядке, а второй пылать синим пламенем.

— Ты прав, — негромко отзывается она. — Прости. Я не подумала...

— Я говорил не о своих проблемах. — Я негромко смеюсь. — Хотя признаю, что у меня их тоже хватает. Но вот в чем дело. У всех знакомых людей моей профессии есть дерьмо, над которым они должны работать. Ты же понимаешь, что успех в одном деле не гарантирует успех в другом?

Она поворачивается лицом к изгибу моего плеча.

— Да. Потому что это часть моей жизни? Прямо сейчас? Чертовски невероятно.

— Прямо сейчас я чувствую себя отлично, — соглашаюсь я. Особенно когда обнаженное бедро Стеллы скользит по моему. В моем извращенном мозгу проносится мысль: а что, если на ней нет трусиков? Поэтому рукой медленно веду на юг, скользя вниз по изящному изгибу ее спины в поисках выпуклости попки. Я должен знать. Просто обязан.

Стелла шевелится, выпячивая попку навстречу моей руке. Вот какая хорошая девочка. Лучшая. Ее попка маленькая и сочная, и я мягко, благодарно сжимаю ее, скользя пальцами по кромке трусиков.

Черт побери.

На ней белье из мягкого трикотажа, и это заводит меня сильнее, чем если бы обнаружилось, что она голая или в шелке. Я не вижу их, но в моем воображении это крохотные трусики ярко-розового цвета с большим красным сердцем спереди. Это так заводит, что все тело мгновенно напрягается.

Стелла улавливает это. Понимаю, что это так, когда она придвигается сильнее, вжимаясь грудью в мои ребра.

— Ты лапаешь меня, мистер.

— Не могу ничего с собой поделать. Если ты находишься в пределах касания, я распускаю руки.

Изнывая от предвкушения, я поворачиваюсь на бок и съезжаю вниз, пока мы не оказываемся лицом к лицу. Гребаный раскладной диван тут же протестующе скрипит. В этот раз мы оба замираем, глядя друг на друга расширенными глазами, пока тянутся секунды.

На губах Стеллы расцветает озорная улыбка.

— В подростковом возрасте я не водилась с мальчиками, но сейчас у меня ощущение, что мы вернулись в те времена.

По правде говоря, пусть мне и не нравится мысль быть пойманным Хэнком, случись это, конец света не наступит. Но притворяться, что так и будет, затаиться, как будто мы пара непослушных подростков, на удивление весело. Я никогда не боялся, что меня поймают. Поэтому и понятия не имел, насколько больше в подобных условиях значит каждое прикосновение, каждый вздох. Как чертовски сильно это может меня возбудить.

Кончиком пальца я убираю прядь волос, упавшую Стелле на щеку.

— Я думаю, мы кое-что упустили. — Ее глаза загораются, и я догадываюсь, что Кнопка хочет поиграть. Это распаляет меня еще сильнее. — Придется наверстать. — Стелла гладит линию моей шеи, легко и плавно, словно у нее нет цели в голове, она просто хочет прикоснуться. — Я имею в виду, это не дом моих родителей. Но мог бы быть. Если бы Хэнк вошел и застал меня здесь...

Касаясь губами, я заново изучаю мягкую, сладкую выпуклость ее нижней губы, а потом захватываю верхнюю. Не помню, как пошевелился или даже решил поцеловать ее. Но теперь уже не останавливаюсь. Нежно целую девушку, наслаждаясь ее ответной дрожью. Целую ее в щеку, в изгиб челюсти. Рукой обхватываю затылок, целуя шею, а затем снова нахожу ее рот.

Стелла зарывается пальцами мне в волосы и массирует кожу головы. Ощущения просто невероятные. Я прижимаюсь к ее лбу своим, играясь с воротником футболки.

— Если нас поймают, тебя накажут, Кнопка?

— Возможно, — шепчет она, совсем немного выгибая спину, чтобы ее грудь оказалась выше.

Стелла одета в старую футболку с логотипом «Никс». Медленно обвожу «Н», цепляя твердую вершинку соска. У девушки перехватывает дыхание. Я снова провожу пальцем вверх, дразня. Меня это распаляет не меньше, и приходится прикусить губу, чтобы не зарычать, чтобы не прекратить игру и просто не взять Стеллу.

— Ты очень красивая. — Костяшками пальцев обрисовываю изгиб ее груди. — Можно увидеть тебя обнаженной, сладкая Стеллс? Ты позволишь мне посмотреть?

Я и раньше видел ее грудь. Ласкал руками и ртом. Гребаные небеса, здесь, в темноте, в доме, который не принадлежит ни мне, ни ей, все иначе. Простое волнение заводит меня сильнее, чем когда-либо.

Понятия не имею, какое влияние это оказывает на Стеллу, но она издает негромкий стон и ерзает на диване, словно в попытке удержаться на месте. Ее голос охрип, тон невинный, как будто она сомневается.

— Просто посмотреть?

Черт, а она в курсе правил игры. Мой член болезненно твердеет.

— Я не прикоснусь к тебе, клянусь. — Я действительно не притронусь, ведь если сделать это прямо сейчас, игра закончится. — Дай мне немного посмотреть на эту прекрасную грудь, милая.

В темной комнате Стелла освещена зеленоватым уличным светом, льющимся из окна, так что не могу сказать, покраснела ли она. Но ее веки опускаются, губы приоткрываются, а груди приподнимаются в возбужденном дыхании. Девушка неуклюже тянется и хватает подол своей футболки, отчего мои яйца сжимаются в предвкушении.

Боже, как же она сексуально покачивает бедрами, чтобы стянуть футболку со своей задницы. А потом та скользит по этим изгибам. Кстати, на трусиках нет сердца. Они в мелкий горошек. Мне нестерпимо хочется коснуться языком каждого. Замираю, стоит обнажиться мягкой выпуклости небольшого животика и части пупка. Эта девушка как персик — сочный и спелый.

Стелла медленно обнажается. К тому времени, как открывается нижняя часть мягких полушарий, я уже покрыт потом. Она притормаживает, встречаясь со мной взглядом. Мгновение замирает и растягивается, прежде чем я начинаю ощущать прикосновение к коже.

— Покажи мне, — хриплю, не узнавая собственный голос.

Стелла прикусывает нижнюю губу и поглядывает из-под ресниц. Она меня убивает и знает об этом. Мне это нравится. С негромким звуком она поднимает футболку выше.

И наконец вот она — полная, округлая грудь, увенчанная торчащими вверх коричневатыми сосками. Ее кожу покрывают веснушки, мне это известно, но сейчас они скрыты в темноте. Хочется включить свет только чтобы увидеть их, но я не двигаюсь. Лишь крепко сжимаю пальцы в попытке удержаться от касания.

— Ты красавица. Ты ведь знаешь это? Абсолютно потрясающая.

Стелла потягивается, словно наслаждаясь тем, что ее тело выставлено напоказ, как будто распалена не меньше моего. Продолжая сжимать руками футболку, девушка смотрит на меня, и с каждым неглубоким вдохом ее грудь поднимается и опускается.

— Тебе нравится, что я смотрю на тебя, Стелла?

Она облизывает нижнюю губу.

— Да.

На моих глазах ее соски сморщиваются и затвердевают, превращаясь в розовые бутоны.

Сильнее стискиваю простыню.

— Посмотри на эти великолепные затвердевшие соски. Они болят, детка?

Очевидно, она краснеет. Я буквально чувствую исходящий от нее жар.

— Да, — хрипло произносит она.

— Сожми эти сладкие вершинки, — тоже хриплю я.

Я влюбляюсь в ее сдавленный стон, будто она шокирована до чертиков.

Стелла колеблется, и я задаюсь вопросом, не слишком ли далеко зашел, но затем ее руки опускаются на грудь. Едва сдерживаю стон, отказываясь даже моргнуть. Она осторожно обхватывает свои соски и сжимает их, в резком вздохе откидывая голову назад.

Уже не отдаю отчета своим действиям, когда удар раскаленного добела жара приходится прямо по члену, и просто вдавливаю стояк в кровать, чтобы облегчить боль.

— Господи. Боже, сделай это еще раз.

Она повторяет. Ее ресницы трепещут, когда она касается своей груди.

— Какая же красивая. Просто идеальная, — хриплю в темное. Ее бедра нетерпеливо трутся друг о друга, выражая жажду. — Ты влажная, детка?

— М-м-м, — стонет она, кусая нижнюю губу.

— Просунь руку в трусики и посмотри, насколько ты влажная.

Стелла судорожно выдыхает, ее тело дергается.

— О боже. — Она не смотрит на меня, когда тянется вниз. Ее глаза закрыты, между бровей залегает складка, словно девушке больно. Ныряя ладонью под трикотажную ткань трусиков, она мурлычет от отчаяния. — Очень мокрая, Джон. Я безумно мокрая.

Я едва не слетаю с катушек. Секунду мы просто дышим, Стелла с закрытыми глазами обхватывает себя рукой, а я смотрю на нее, понимая: она лучшее, что мне приходилось видеть.

— Позволишь посмотреть на тебя? — спрашиваю. — Хочу посмотреть, как ты себя удовлетворяешь.

— Ты... ты не хочешь прикоснуться ко мне? — шепчет она в ответ, дрожа всем телом.

— Так сильно хочу, что это приносит боль, — тяжело сглатываю, — но я обещал держать руки при себе.

— Джон, — она не то смеется, не то рычит на меня, — ты дьявол.

Я улыбаюсь, но улыбка быстро испаряется, а в голосе слышна нужда.

— Покажи. Покажи, как тебе нравится. Покажи, чтобы я точно знал, что делать, когда мы вернемся домой. — Потому что в ту же секунду, как мы останемся наедине у меня дома, все клятвы будут забыты.

— Хорошо, — отвечает она, — но тогда и ты покажи мне.

По моему позвоночнику прокатывается жар.

— Хочешь, чтобы я кончил?

Стелла смотрит на меня широко распахнутыми глазами, а я слушаю, как дождь барабанит по стеклу.

— Ты когда-нибудь делал это раньше? Мастурбировал у кого-то на глазах?

У меня было много секса. Я делал массу сумасшедшего дерьма, часть из которого казалась забавной, кое-что заставляло меня чувствовать себя неуютно и сомневаться в своем выборе. Но сейчас я отвечаю предельно честно.

— Никто никогда не просил меня об этом.

Обычно женщины желают доставить мне удовольствие. Они дрочат мне или отсасывают, постоянно твердя при этом, будто не могут поверить, что касаются члена самого Джакса Блэквуда. Это очень быстро надоело, и я научился абстрагироваться. Но только не сейчас. Более того, я даже слишком погружен в момент.

Раньше я бы сказал, что дрочка или наблюдение за мастурбирующей женщиной — это просто еще один вид сексуального акта. При мысли о подобном занятии со Стеллой, я понимаю, что это не так. Необходим высокий уровень доверия, чтобы открыться, обнажиться. Внезапно я начинаю чувствовать себя тем самым подростком, которым притворяюсь, потому что знаю все о настоящей интимности.

Задняя часть моей шеи напрягается.

— Мы не обязаны, — шепчу я, — если тебе некомфортно.

— Я переживаю. — Стелла одаривает меня неуверенной улыбкой, вызывающей желание поцеловать ее. — Я никогда такого не делала. Но хочу попробовать с тобой.

Насколько же она храбрее меня. Не успеваю осознать это, а Стелла уже спускает трусики по бедрам. Я пялюсь слишком долго, кажется, мой рот приоткрыт, как у тяжело дышащей собаки. Но потом прихожу в себя и начинаю возиться со своими боксерами. Я так тверд, что освобожденный от ткани член ударяет по животу.

Стелла хихикает.

Этот звук прокатывается по моей коже, достигая самого сердца. Приятный звук. Я улыбаюсь в ответ, смех булькает где-то в груди, пока не бросаю на нее взгляд. Трусики на коленях, футболка задрана к шее, и каждый великолепный, пышный дюйм перед моими глазами. Для меня.

Ужасно интересно, рыженькая ли она там, внизу. Мне отчаянно хочется выяснить это. Жизненно необходимо познать все ее цвета, ароматы, запах и гладкость кожи. Я готов молить повернуться к свету, но теряю голос, мысли путаются, когда она раздвигает ноги и скользит между ними рукой.

— Сначала мне нравится нежно. — Она скользит кончиками пальцев по припухшим губкам, второй рукой касаясь соска. — Легкое нажатие, которое побуждает меня желать большего.

Стелла двигает бедрами, как будто гоняется за собственным пальцем, и клянусь, я начинаю хныкать.

— Обычно, — мурлычет она, — я делаю так, пока мне не становится больно. Но сейчас я такая мокрая...

— Господи, — выдыхаю торопливо, — я слышу. Я слышу, как твои пальчики скользят по мокрой киске.

У Стеллы перехватывает дыхание. Ее полный жара и ошеломляющей похоти взгляд сталкивается с моим.

— Ты должен был делать это со мной.

Честно говоря, я боюсь сейчас дотрагиваться до своего члена. Кажется, он взорвется, но я обещал. Подношу руку ко рту, и она чертовски дрожит. Черт, мне нравится, как глаза Стеллы расширяются, когда я медленно облизываю ладонь, прежде чем взять себя в руку. Я горячий на ощупь и такой твердый, что член болит. Поэтому сжимаю его, чтобы ослабить давление.

— Я начинаю медленно и жестко, как будто толкаюсь в женщину.

Стелла кивает, с живым интересом наблюдая за мной, чем распаляет еще больше. Ее бедра слегка раздвигаются, словно она не осознает этого, и я почти переворачиваюсь и погружаюсь в нее. Как же стало бы легко и хорошо. Но я этого не делаю. Потому что она желает этот опыт, и, как бы ни был взволнован, я тоже этого хочу.

— О чем ты думаешь? — раздается в темноте ее вопрос. — Когда делаешь это.

— О тебе. — Теперь я двигаю рукой быстрее, устанавливая ритм. — С вечера нашей встречи только о тебе.

Стелла стонет и откидывает голову на подушку. Она тоже ускоряется, выводя пальцами резкие, небрежные круги и истязая свою киску. Желание поцеловать ее заставляет меня наклониться ближе. Наше дыхание смешивается, мы судорожно ловим губами воздух. Сейчас я жестко дрочу, и напряжение лишь нарастает.

— Скажи мне, — просит она. — Скажи, что себе представляешь.

На секунду я отключаюсь, собираясь разочаровать ее. Стелла ведь ожидает чего-то этакого. Но ее глаза полны желания и доверия. Она смотрит на меня так, словно я лучшее, что она когда-либо видела. Я, а не оболочка или имя. Это сдирает с меня кожу, обнажая душу. Это усиливает восприятие окружающего пространства: смятых простыней вокруг моих ног, стекающего по спине пота, трения руки о член и звука, который он издает. Тяжело дышу, и у меня пересыхает во рту.

Я облизываю губы.

— Правду?

— Всегда, — хрипло отвечает она.

— Я представляю, что наблюдаю за тем, как погружаюсь в тебя. Представляю, как проникаю в твое тепло. — Мой голос становится грубее, яйца напрягаются и становятся влажными. — Тот первый толчок, когда я беру тебя, зная, что ты мне позволяешь. Вот и все. Я думаю о том, чтобы заполучить тебя. Наконец-то, блядь, я с тобой. Это тот момент, о котором я мечтаю. — Стелла стонет, и ее губы слегка приоткрываются. — Ох, блядь, Стеллс, пожалуйста, кончай. Кончи для меня, сладкая.

Она подчиняется, в этот миг такая охренительно красивая, что я теряю дар речи. Губа закушена, бедра сжимают руку, беззвучный крик искажает черты лица. Она выгибает спину, высоко поднимая грудь, эти великолепные сиськи. Не в силах сдержаться, наклоняюсь и захватываю ртом сосок, жестко посасывая.

Тихонько вскрикнув, Стелла вздрагивает и прижимается ко мне, молча требуя большего. Я сосу ее, словно изголодался и даже не осознаю, что кончаю, пока не ощущаю на руке горячую влагу, которая выстреливает мне на живот. Падаю на Стеллу. Долгое мгновение не могу прикрыть рот, пытаясь отдышаться у ее подрагивающей груди. А потом медленно облизываю ее, отчего девушка всхлипывает. Я наконец откатываюсь, с тяжелым выдохом приземляясь на спину.

Мы лежим в безмолвной темноте и пытаемся восстановить дыхание. В окно барабанит дождь, в комнате такая обстановка, будто ничего не произошло, будто мой мир не перевернулся с ног на голову. Стелла шевелится, неуклюже поправляя одежду. Я выхватываю салфетку из стоящей на прикроватном столике коробки и вытираюсь, осознавая, что она наблюдает за моими действиями. Странно, но это я тоже нахожу сексуальным.

— Ух ты, — тихо произносит она, и я понимаю, что Стелла не о том, что я сейчас делаю.

Выбрасываю салфетку в мусорку, натягиваю боксеры и поворачиваюсь на бок, чтобы оказаться с ней лицом к лицу. Ее волосы спутались. Кнопка смотрит в потолок. Словно почувствовав мой взгляд, она поворачивает голову и улыбается. Ничего не произносит, просто смотрит.

— Стеллс. — Пальцами очерчиваю ее челюсть. Ее кожа теплая и влажная, и я кладу руку ей на щеку прежде, чем положить голову на подушку.

Она придвигается ближе. От нее пахнет сексом, потом, а еще чем-то свежим и сладким. Я втягиваю запах, закрывая глаза. Почему это так приятно? Именно это.

Нужно найти способ удержать это ощущение, сохранить его. Я понятия не имею, как это сделать. Но мне кажется необходимым научиться.

— Джон?

— Да? — Я играюсь с ее шелковистыми волосами, наматывая прядь на палец.

— Если мы по возвращении домой не трахнемся до потери сознания, я убью тебя.

Я замираю на мгновение, а потом смеюсь, стараясь при этом особо не шуметь. Она сжимает мой бок, и я придвигаюсь ближе.

— Блядь, да, Кнопка.

И с этого момента я начинаю считать минуты.

Глава 23

СТЕЛЛА

— Надеюсь, ты хорошо спал, Джакс, — говорит Коринн, ставя на стол перед ним чашку с кофе.

Рядом со мной хмыкает Хэнк, одаривая Джона сердитым взглядом. Я прикусываю щеку изнутри. Прошлой ночью мы заснули, прижавшись друг к другу. А когда проснулись, над Джоном стоял Хэнк и смотрел на него с осуждением.

— Не знаю, почему я беспокоился.

— Да, мадам, хорошо.

Джон запихивает в рот огромный кусок истекающего маслом блина, старательно не поднимая глаз от тарелки и едва сдерживая улыбку. Под столом его колено подпрыгивает в дерганом ритме. Мы сидим близко, и во время движения наши бедра трутся друг о друга. Даже от такого легкого соприкосновения моя кожа вибрирует.

Воспоминания о том, чем мы занимались, постоянно всплывают в моей голове, мешая сосредоточиться. Я продолжаю видеть, как сжимается его мускулистый торс, как сокращаются крепкие мышцы предплечья, пока он дрочит. Боже, у него классный член. Закругленная головка, толстый, слегка изгибающийся вправо ствол.

Моя кожа вспыхивает. «Перестань за столом думать об его члене. Это ужасно неправильно. Ненормальная Стелла. Чокнутая».

И глупая. Все, о чем я могу думать в этот момент — это занимающийся самоудовлетворением Джон. Его припухшие яйца, подскакивающие при каждом движении кулака вниз, напряженное лицо, расслабленные губы и тяжелое дыхание. Это самое потрясающее зрелище из виденных мной. Хочу снова на это посмотреть. При дневном свете. Возможно, в замедленной съемке. И на повторе.

Божечки, может, Коринн включила обогрев?

Я торопливо делаю глоток кофе, и он обжигает мне горло.

Когда я издаю негромкое шипение, Джон сужает зеленые глаза.

— Ты в порядке, Кнопка?

Нет. Я так возбуждена, что у меня болит внизу живота. А еще я фантазирую о том, чтобы снять фильм о твоем члене.

Я слабо улыбаюсь и беру кусок идеально приготовленного бекона.

— Вполне.

Удерживая мой взгляд, Джон коварно улыбается. Сомневаюсь, что он фантазирует о съемках фильма, но совершенно определенно думает о минувшей ночи. Парень высовывает розовый кончик языка, чтобы поймать капельку сиропа на нижней губе. И мне стоит немалых усилий тоже не лизнуть ее.

Нам надо срочно убираться отсюда.

Все еще подпрыгивающее колено сильно толкает стол, отчего тот сотрясается. Я кладу руку ему на бедро, и Джон мгновенно замирает. Накрывает ладонью мою руку и сжимает.

Коринн тем временем продолжает вести беседу ни о чем.

— Клянусь, прошлой ночью шел очень сильный ливень. Хэнк, тебе лучше проверить подвал. Ты же знаешь, что заднюю лестницу часто затапливает.

— М-м-м, — отвечает Хэнк.

Перевод: «Я проверил. Все в порядке, и я хочу поесть без твоих приставаний».

Короткое «хм-м-м» от Коринн означает, что она поняла мужа и после завтрака лично проверит подвал.

Я улыбаюсь с полным ртом бекона. Толчок плечом в мое плечо заставляет меня оглянуться. Джон приподнимает бровь, переводя взгляд с Хэнка на Коринн. Как и я, он обратил вниманием на их стиль общения и находит это милым. У меня возникает непреодолимое желание рассмеяться, но не над семейной парой, а из-за той странной, головокружительной легкости, которую я сейчас испытываю. Из-за тихого счастья.

Я склоняю голову, позволяя волосам упасть на краснеющие щеки и скрыть лицо.

Джон большим пальцем гладит мою ладонь, кончиком медленно обводя определенное место, отчего мои бедра сжимаются. От такой простой ласки. Нам действительно пора убираться отсюда.

— Ненавижу сбегать после еды... — услышав фырканье Хэнка, я поджимаю губы, — но Стивенс, кот, за которым я присматриваю, тоже хочет кушать.

Я посылаю молчаливые извинения Бренне, которую, как мне известно, Джон попросил покормить домашних животных этим утром, а затем хлопаю его по колену, когда парень издает тихое бульканье, пытаясь подавить смех.

Коринн широко улыбается.

— Конечно, дорогая. Я очень рада, что мы смогли провести вместе немного времени.

После этих слов я чувствую себя дерьмово, но обнимая меня у двери, она шепчет мне на ухо:

— Будь я молода и свободна, и имей доступ к такому лакомому кусочку, как твой мужчина, тоже бы дергалась на месте.

У меня вырывается ошарашенный смешок.

— Люблю тебя, Коринн.

— И ты любима, малышка. Помни это.

Несмотря на ворчание, Хэнк сердечно жмет Джону руку и радушно приглашает в гости еще раз. Наконец мы свободны. Я едва не бегу к мотоциклу. Весьма неподобающее поведение. Однако Джон следует за мной по пятам, подталкивая рукой поясницу, из чего я делаю вывод, что мы на одной и той же похотливой волне.

С помрачневшим лицом он щелкает застежкой на моем шлеме.

— Короткое предупреждение. — Парень одаривает меня страдальческой улыбкой. — Я начну рыдать, если на дороге будет много машин.

— Просто доставь нас домой, — отвечаю я, хватая его запястье.

Джон кивает, снова улыбаясь.

Его стиль вождения впечатляет. Впрочем, я не чувствую себя в безопасности, когда он на высокой скорости прорывается сквозь трафик. И все равно кажется, что поездка занимает целую вечность. Если я считала сложным путешествие по стране, то сейчас эти ощущения меркнут по сравнению с тем, как я льну к его телу, а каждое сжатие моих бедер и прикосновение ими к мужскому телу напоминает о нашем незаконченном деле.

Можно подумать, что умопомрачительный ночной оргазм должен был снять напряжение, но страсть так не работает. Немного секса — это как поддразнивание. Все равно, что получить только ложку мятной шоколадной крошки и не дотянуться до остального в миске, которая стоит прямо перед вами.

Хочу все. Сейчас.

Черт подери, разве байк должен вибрировать так охренительно сильно? Гребаный пыточный девайс прямиком из ада.

В итоге, когда подъезжаем к нашему зданию — забудьте обо всех гадостях, которые я говорила о мотоциклах, потому что они помещаются на небольшой площади — и мы слезаем с байка, оба нетвердо стоим на ногах. Джон, как и я, стягивает перчатки и шлем. Потом хватает меня за руку и тащит к ступенькам у центрального входа.

— Внутри, — бормочет он себе под нос, — сделаем это внутри.

Я даже не догадываюсь, обращается он ко мне или к самому себе, но не трачу время на расспросы.

Однако, попав здание, мы сохраняем спокойствие. Пока ждем лифта, не прикасаемся друг к другу, за исключением того, что держимся за руки. Стоя совершенно неподвижно и ни слова не говоря, я прислушиваюсь к медленному скрежету движущейся по шахте кабины. Каждый приглушенный звон, возвещающий о том, что мы минуем очередной этаж, отдается дрожью во всем теле. Его ладонь сжимает мою, наши пальцы переплетены так крепко, что я чувствую его пульс.

Еще немного. Еще...

Я прикусываю губу, когда двери наконец открываются. В лифте Джон нажимает кнопку этажа, а потом за бедра притягивает меня к себе. Жест вроде бы и решительный, собственнический, но в то же время нежный, как будто ко мне следует прикасаться с осторожностью. Именно от этого сочетания нетерпения и сдержанности у меня перехватывает дыхание.

Он наклоняется, щекой касаясь моего виска.

— Меня внутри трясет, — признается Джон со смехом. — Дрожу, как гребаный лист на ветру.

Я как никто понимаю его. Лифт поднимается, а я парю, в голове пусто. Ладонями проскальзываю под футболку, чтобы поймать за ремень джинсов и притиснуть его бедра к своим. Джон издает низкий горловой стон. Он уже возбужден. Мгновение мы просто прижимаемся друг к другу, затем он просовывает между нами руку. Находит пуговицу моих джинсов и дергает ее. Я сжимаю бедра, когда он медленно тянет вниз собачку на молнии, и характерный звук заполняет пространство лифта.

— Я не могу ждать, — произносит Джон, то ли поясняя, то ли просто утверждая. Ладонями скользит по моему животу под трусики. Я развожу ноги, давая ему пространство. Парень с поразительной точностью находит клитор. Мозолистым кончиком талантливого пальца мягко обводит эту гладкую выпуклость, и у меня слабеют колени. Утыкаюсь лбом в его плечо и всхлипываю.

Палец скользит немного вниз, чтобы погладить вход.

— Я так сильно хочу в тебя, Стеллс. — Он не толкается внутрь, всего лишь поглаживает, но эта легкая пытка вынуждает меня в отчаянии покачивать тазом.

— Джон... — Я хочу, чтобы это прозвучало как приказ, но выходит писклявой мольбой.

Лифт с глухим стуком останавливается, и рука Джона покидает меня. Я четко осознаю, насколько мокрая, когда без его прикосновения ощущаю холод. Парень тянет меня в холл, двигаясь при этом резко, неуклюже. Набирает код на своей двери, как будто пытается взломать панель. Замок щелкает, и мы фактически вваливаемся в прохладную тишину прихожей.

Больше никаких разговоров и ожидания. Мы целуемся, и поцелуи уже не требовательные и безумные, они поглощающие. Мы словно ныряем на самую глубину океана. Джон набрасывается на мой рот, как будто имеет на это право, и это доставляет ему удовольствие. Меня никогда так не целовали. Словно он чертовски голоден, а я этот голод способна утолить.

Умом понимаю, что мы двигаемся — целуемся, обнимаемся, молча снимаем одежду и оставляем ее валяться под ногами — но мои ощущения сосредоточены исключительно на нем, мягкости его губ, вкусе его языка. У Джона нежная кожа и твердые мышцы. Держа меня в железной хватке, он управляет мной, клеймит мой рот, втягивает в свою спальню.

Его комната — это мрачная пещера с темными стенами и тяжелыми шторами, единственный источник света проникает через массивные решетчатые окна на дальней стене. Джон тянет меня прямо к этому свету. Его жар на моей коже почти невыносим.

Теперь я горю внутри и снаружи, пылаю от вожделения к стоящему передо мной мужчине. Красивому мужчине. Он идеально сложен: широкие плечи, сильные руки, твердый пресс. Расстегнутые джинсы низко висят на стройных бедрах, демонстрируя край боксеров и тонкую полоску темных волос.

Никогда в жизни я не желала человека настолько сильно. А с ним мечтаю проделать массу всего: прикусить темные вершинки его сосков, пососать нежную кожу шеи. Однако меня обездвиживает его взгляд: жадный, горящий, нежный и ласковый.

Джон проводит костяшками пальцев по моему позвоночнику. А достигнув застежки бюстгальтера, останавливается.

— Хочу посмотреть на тебя.

Посмотреть, ну конечно. Я и так абсолютно открыта перед ним, стою в трусиках и лифчике, остальную одежду растеряла где-то по дороге. Правда, я ничуть не смущена. С ним хочется быть обнаженной. Голой и мокрой. Но я в курсе, к чему он привык, хотя сама устроена иначе.

— Ничего особенного, — шепчу я. — Это просто я, такая же девушка, как и другие.

Джон из-под ресниц серьезно смотрит на меня.

— Ты необыкновенная.

В этот момент я верю любым его словам. Льну к прикосновениям, когда он играется с застежкой лифчика. Пожалуйста. Пожалуйста. Просто сними его с меня. Я бы попросила его об этом, но куда-то пропал голос. Впрочем, парень понимает язык тела. Застежка расстегнута, бюстгальтер соскальзывает. Блаженная свобода.

— А вот и ты, — говорит Джон, будто скучал, и большой теплой ладонью накрывает ноющую грудь. Губами прижимается к чувствительной коже в изгибе шеи и шумно вдыхает. — У меня были планы, — сообщает, прокладывая дорожку поцелуев к груди. Целует нежно, исследуя и посасывая. — Я собирался привезти тебя домой, сделать влажной, а потом трахнуть. — Продолжает медленно целовать, помечая веснушки, а потом опускается на колени. — Жестко и быстро, вытрахать все это отчаяние.

Страсть буквально захлестывает, и я погружаюсь в нее с головой. Джон обхватывает меня за талию, обездвиживая.

— Наполеоновские планы. — Поцелуй в сосок настолько легкий, что я тянусь к мужскому рту за большим и издаю стон, когда парень сдается и всасывает его. — Однако ты нарушаешь все мои планы, — бормочет он мне в кожу, щелкая языком.

Я пальцами зарываюсь в его густые волосы.

— Мне жаль.

Откуда ему знать, что я совсем не сожалею.

— Лгунья, — смеется Джон, обдавая теплым дыханием мой влажный сосок.

— Хуже, — соглашаюсь я слабым голосом. Хочется прикасаться к нему повсюду: к широким плечам, твердой спине. В солнечном свете его кожа кажется теплой, золотистой, красивой и гладкой. Однако он опускается ниже, покидая пределы досягаемости.

— А теперь все, что я хочу сделать — это не торопиться, насладиться моментом.

Обнимая бедра сильными руками, он губами скользит по моему животу. С нарочитой осторожностью подхватывает край моих трусиков и стягивает их вниз. Они опускаются к ногам, и я остаюсь обнажена. Джон просто смотрит, а затем удовлетворенно замечает:

— Рыжие.

Боже, он прямо там, утыкается носом в мою промежность и вдыхает запах. У меня начинают дрожать ноги.

— Джон... ты не должен... — Я сильно прикусываю губу. Зачем вообще что-то говорить? Наверное, затем, что мне не хочется, чтобы он считал это обязанностью.

Парень замирает, но хватка становится немного крепче, и я тяжело сглатываю, желая провалиться сквозь землю. Я затронула его прошлое, совершенно не собираясь сделать нечто подобное. В этом моменте, кроме нас, ни для чего больше нет места.

У него есть все основания разозлиться и прекратить наше занятие. Но Джон не отпускает меня. Наоборот, широко разводит пальцы, прижимаясь горячей ладонью к моей коже. И смотрит на меня потемневшими от желания зелеными глазами.

— Мне хочется создать новые воспоминания об этом. Создать их с тобой. — Указательным пальцем очерчивает красную полоску, которую оставила резинка трусиков. — Согласна, Кнопка?

Я киваю, словно находясь в тумане. В уголках его глаз появляются морщинки, а в них самих — запретный блеск.

— Хорошо. А теперь будь умницей и раздвинь для меня свои шикарные ножки. — Вежливый и терпеливый Джон исчезает, оставляя после себя лишь острые углы и грубоватые требования. — Немного шире. Покажи мне свою сладкую киску. Она нуждается в хорошем поцелуе, бедная, лишенная любви. — Джон хватает меня за задницу, мягкими губами касаясь внутренней поверхности бедра. — Шире, милая. Дай мне хорошенько рассмотреть. — Он с легкостью поднимает мою ногу и укладывает к себе на плечо. — Вот так.

— Боже, — шепчу я. От осознания, насколько я влажная и опухшая, начинаю тяжело дышать. И это он еще даже не притрагивался ко мне там.

— Очень красиво. — Он целует меня, медленно и томно, в идеальном ритме двигая губами и языком. Я издаю стон и напрягаюсь всем телом от скольжения его горячего, влажного рта. Пальцами зарываюсь в его волосы и сжимаю в кулаках пряди, чтобы удержаться и не упасть на пол.

У Джона из глубины горла вырывается какой-то звук.

— Боже, Стеллс, твой вкус... настолько, блядь...

Он замолкает, прерывисто дыша, и это дыхание я чувствую кожей. В его действиях нет изящества, наигранных прикосновений, одна лишь страсть. Губами и языком он очерчивает изгибы, облизывает, сосет.

Ощущения просто непередаваемые. Хочу так каждый день. Каждый божий день.

— Джон... пожалуйста.

Сама не понимаю, о чем прошу. Больше. Меньше. Сильнее. Нежнее. Не могу думать. Просто подаюсь бедрами к его рту, гонясь за лаской и сбегая от нее. Кажется, вот-вот развалюсь на кусочки, растворюсь у него на языке.

Боже, что он творит со мной! Время от времени отстраняется, чтобы оценить свою работу. А потом нападает с новой стороны. Парень явно наслаждается процессом. С сосредоточенным лицом вылизывает меня, вызывая неконтролируемую дрожь.

Нежное посасывание клитора, и я кончаю. Горячая волна удовольствия превращает меня в бескостную массу. Однако это лишь прелюдия. Мои внутренние мышцы пульсируют, желая быть заполненными. Я толкаюсь к нему, умоляя без слов.

Я хочу его. Буквально сгораю от желания.

— Пожалуйста, — прошу я, — пожалуйста.

Джон дразнит меня кончиком пальца.

— Понимаю, милая. Но первым внутри тебя окажется мой член. — Парень смотрит на меня взглядом невинного ангела, нераскаявшегося дьявола. — Погоди.

— Что... — вскрикиваю я и хватаюсь за его голову, когда Джон встает. Просто, черт возьми, встает со мной на плечах, поднимая меня так же легко, как одну из своих гитар. Направляясь к кровати, он смеется между моих бедер. Звук выходит приглушенный и теплый. — Сумасшедший, — упрекаю его со смехом.

Ухмыляясь, Джон бросает меня в ворох подушек. Я лежу, распутно разведя ноги, и с растущим голодом наблюдаю, как он достает из кармана ленту презервативов и бросает на кровать рядом со мной. Приземляясь, они не издают ни звука, но я чувствую, как в костях резонирует удар. Вымышленный глухой удар, от которого по коже пробегает дрожь предвкушения. Удерживая мой взгляд, он одним движением избавляется от джинсов и боксеров.

Божечки, этот мужчина прекрасен. Стройный, грациозный, с очень твердым членом. И он принадлежит мне. Я счастливица.

— Выглядит болезненно, — хриплю я, указывая на толстую эрекцию, которую он поглаживает.

Джон хищно улыбается.

— Да, причиняет сильную боль, Кнопка. Ты облегчишь мое состояние?

С легкостью раздвигаю ноги и выгибаю спину, открываясь его взгляду.

— Тогда иди сюда, — зову с нежной улыбкой.

Джон прищуривается и залезает на кровать, нависая надо мной. Напрягая мышцы, он заключает меня в клетку своих рук. Его щеки и шею заливает краска.

— Если тебе что-то не нравится или ты хочешь большего, скажи мне, Кнопка. — Он изгибает губы в улыбке. — Я хочу сделать тебе приятно.

Ладонями оглаживаю широкие плечи, останавливаясь на затылке, где кожа горячая и влажная от пота.

— Тебя это тоже касается.

На его лице вспыхивает удивление, и Джон коротко смеется.

— Ох, ангел, все, что вело к этому моменту, уже стало лучшим опытом в моей жизни. Ты можешь поступать отвратительно, все равно мне это покажется идеальным.

Я улыбаюсь, как сумасшедшая, притягивая его к себе. Наши губы встречаются, и мы оба вздыхаем. Поначалу немного хаотичный поцелуй вскоре становится лихорадочным, жадным, беспорядочным.

— Черт, — хриплю я, — не тяни. Я хочу тебя. Ужасно хочу.

Это срывает его тормоза. Прекращаются аккуратные касания, медленные движения. Он ладонью хватает меня за задницу, мнет ее, пока твердым членом трется о мою промежность. Углубляет поцелуй, заставляя меня шире открыть рот. Я хватаюсь за его плечи и впиваюсь ногтями, когда он тянется за презервативом.

Схватив его, Джон садится на пятки и отрывает пакетик от ленты. Стоя передо мной на коленях, с шикарным торсом, на котором подрагивают мышцы, с настолько твердым членом, что приходится оттянуть его от живота, Джон выглядит так горячо, что я не думаю дважды. Резко сажусь и скольжу ладонями по его крепким бедрам. Прежде чем он успевает произнести хоть слово, я беру его член в рот и глубоко всасываю.

— Ох, блядь. — Дрожа всем телом, он толкается в мой рот. — Ох, гребаный ад.

Положив руки мне на голову, он пальцами зарывается в волосы. Его член горячий и твердый. Настолько, что я чувствую растяжение челюсти. Ему приходится прикладывать усилия, чтобы входить в меня.

Мне нравится вкус его члена, то, как твердая длина скользит по моему языку, как Джон дрожит, слегка толкается бедрами, словно не может сдержаться.

— Стеллс... — Его голос полон страдания и слабости. Это мне тоже нравится.

Я не узнаю это бездумное, сгорающее от вожделения существо, в которое превратилась, для которого каждое касание стало смыслом существования, и не только возвратно-поступательные движения. Я не осознаю этот беспорядочный, горячий всплеск эмоций, и то, как теряю себя. Больше я себе не принадлежу, только ему.

Джон сначала сжимает, а потом расслабляет пальцы в моих волосах. Я позволяю ему управлять своими движениями. Встречаюсь с ним взглядом. В широко распахнутых глазах ошеломление. Я забираю презерватив из его пальцев и раскатываю по всей длине. А секунду спустя оказываюсь на спине, отчего из меня вылетает весь воздух. Джон хватается за мои бедра и поднимает к своим. Моя грудь подскакивает, когда я выгибаю спину, прижимаясь плечами к кровати, чтобы собраться с силами.

Его член скользит по моей влажности. На этом сосредоточено все мое внимание. Джон подается вперед, и крупная головка проскальзывает внутрь, растягивая меня. Он прикрывает глаза, по его лицу пробегает тень боли. Но потом губы расслабляются, хотя между бровей залегает морщинка.

Каким-то непостижимым образом я догадываюсь, что он вспоминает времена, когда мастурбировал, представляя себе этот момент. От таких мыслей мое тело непроизвольно сжимается, и Джон это чувствует. Он распахивает ярко-зеленые глаза, и в них замечаю напряжение. Поэтому шире развожу ноги. Он прищуривается, демонстрируя решительность, и толкается вперед.

Джон заставляет меня чувствовать каждый дюйм, двигается медленно и уверенно. Толкается до упора и замирает, делая бедрами медленные круговые движения, достаточные, чтобы заставить меня стонать.

— Я твоя, — признаюсь я, не задумываясь. — Твоя.

Джон крепко сжимает мои бедра.

— Я знаю.

А потом он начинает двигаться.

И я окончательно теряют рассудок.

ДЖОН

Стелла лежит передо мной словно шведский стол. Я хочу смаковать каждый вкусный кусочек ее тела. Но прямо сейчас могу только трахать ее, с абсолютным восторгом смотреть, как мой член выходит и вновь погружается в ее розовую влажность. Она чертовски красива, и мое сердце бьется настолько быстро, что я не в силах нормально дышать. Все, что я могу делать — это врываться в нее и отступать, снова врываться и вдалбливаться, как сумасшедший.

Страсть — это зверь, беснующийся внутри меня, требующий двигаться жестче, сильнее, глубже, чаще. Просто, блядь, чаще.

Моя кожа покрыта потом, он стекает по позвоночнику. Задница сокращается с каждым толчком. Я чувствую, как натянуты мышцы, как они горят от напряжения. Член так налит, настолько твердый, что это занимает все мои мысли.

Стелла стонет, склонив голову набок, ее губы приоткрыты, а веки сомкнуты, будто ей нужно сосредоточиться на каждом движении. Но так не пойдет. Мне нужен ее взгляд. Нужны темно-синие глаза, чтобы еще немного заглянуть в ее душу.

Ладонями скольжу вверх по ее влажной от пота коже, хватаюсь за плечи. Рыжие волосы подскакивают и вьются вокруг лица, когда я усаживаю ее к себе на колени, заставляя оседлать себя, продолжая при этом трахать ее сладкую киску. В ее глазах жар и ошеломление. Стелла обнимает меня за плечи, прижимается ко мне грудью и двигается вместе со мной, дергая бедрами и встречая каждый толчок.

Она чертовски сексуальна, чувственна в том, как смотрит на меня из-под ресниц, как захватывает мои губы и поедает мой рот, как будто чертовски голодна. Я раньше никогда не занимался сексом, в котором беру и отдаю. В котором происходит взаимодействие. Раньше все было пронизано нежностью. Теперь это жесткая потребность. Я хочу забраться ей под кожу, проникнуть в ее сердце.

Стелла сказала, что принадлежит мне. Она должна знать, что я принадлежу ей. Теперь она, блядь, владеет мной.

Она пальцами зарывается в мои волосы, причиняя легкую боль, и это заводит еще больше.

— Как же хорошо, — задыхаясь, шепчет она мне в губы. — Как хорошо.

Я целую влажный изгиб ее шеи, посасываю нежную кожу в месте, в котором ее запах слышно особенно сильно. С рычанием опрокидываю ее на спину и нависаю сверху. Стелла обнимает ногами мою талию. Когда я хватаю ее за бедра и поднимаю выше, она стонет и подается ближе.

— Скажи, — прошу я, медленно вколачивая ее в кровать. — Скажи мне, что тебя возбуждает.

Наши взгляды встречаются. В ее глазах удивление, словно никто раньше не задавал ей такой вопрос. Откровенно говоря, я тоже никогда о таком не спрашивал. Эгоист. Но только не с ней. С ней — никогда.

Я хочу изучить Стеллу, вывернуть ее мир наизнанку и поставить его с ног на голову.

— Грудь, — отвечает она, задыхаясь и краснея, — пососи мою грудь и... о боже. Сделай так еще раз. Это движение... — Она громко стонет и толкается мне навстречу. — Еще.

— Как? — Я улыбаюсь, потому что она уже совсем близко. — Так?

Я толкаюсь, приподнимаясь в последнюю секунду. Она мяукает. Как развратная кошечка. Черт, мне нравится этот звук. Да я влюблен в этот звук.

— Да, — произносит она. — Да. Еще.

Да, мадам.

Я выше Стеллы. Наши глаза находятся на разных уровнях. Мне нелегко удерживать ритм и двигаться, как ей нравится, пока я пытаюсь извернуться так, чтобы еще и посасывать ее покачивающуюся грудь. Но я человек целеустремленный, к тому же сладкие стоны, которые она издает, то, как напрягается и сжимает меня, чертовски этого стоит. Ее удовольствие провоцирует мое собственное.

Я осваиваюсь здесь, в ее мире вожделения и удовольствия, в этом горячем, влажном месте, где кожа скользит по коже, ее тело обволакивает мое. Каждое движение похоже на рай, но мне этого мало. Я хочу остаться здесь навсегда.

Начиная кончать, Стелла тесно сжимает мой член, и это самое невероятное ощущение из всех мной испытанных. Я заставляю ее пройти через это, наслаждаюсь тем, как она выгибается мне навстречу и упирается пятками в кровать, когда по ее телу прокатывается дрожь оргазма. Раскрасневшаяся, вспотевшая, охрипшая и совершенно раскованная — она самая красивая девушка из всех, кого я когда-либо видел.

— Джон, — протягивает она, моргая и глядя диким взглядом.

Впервые мое настоящее имя произнесено во время секса. И меня им называет именно Стелла. По непонятной причине это затрагивает эмоции на таком уровне, о котором я понятия не имел. У меня сжимается горло. Кажется, проникающий в легкие воздух обжигает их.

Не знаю, можно ли вообще назвать то, что я испытываю, удовольствием, ведь от этого слишком больно. Я чересчур напряжен, даже кожа ощущается чрезмерно натянутой. Но будь я проклят, если не желаю окунуться в эти чувства с головой. Поэтому так и делаю, бездумно толкаясь, тянусь и тянусь. Стелла повсюду: горячая кожа, соблазнительные изгибы, руки на моей заднице, влажная и чертовски тугая киска.

Я встречаюсь взглядом с ее голубыми глазами и кричу... бог знает что. Мое горло исторгает звук, но я его не слышу. Смотрю на Стеллу и падаю в бездну.

Я.

Пропал.

Глава 24

СТЕЛЛА

— Вот так и ломаются самые стойкие. — Рай забрасывает в рот кусочек ролла и самодовольно ухмыляется, глядя на Джона, пока жует. — Посмотри на себя: такой весь ласковый, будто теленок, и ластишься, как олененок.

— Определись, я все-таки теленок или олененок? — фыркает Джон.

— И то, и другое.

Джон бросает на меня взгляд, а потом корчит рожицу Раю. Уютно устроившись в углу огромной отдельной кабинки, мы ужинаем с его друзьями. Большая кремовая бархатная занавеска отделяет нашу компанию от остальной части ресторана, и я на удивление рада этому. Наверное, потому что когда три четверти «Килл-Джон» решают выйти на прогулку, за ними следуют толпы поклонников. И камеры.

Вообще-то я посещала мероприятия с красной дорожкой. Однажды мне даже посчастливилось попасть на «Мет Гала»19. Тогда я надела черное платье-футляр и благополучно смешалась с разношерстной толпой. Но во всех случаях я выступала в роли сопровождающей. В мои задачи входило успокоить переживающего клиента, вступить в светскую беседу, когда у кого-то заплетался язык, вставить комментарий для поддержания разговора. И пусть я наслаждалась, но речь все равно шла о работе.

Выход в свет с Джоном под вспышками камер и взглядами окружающих — это нечто совсем иное. Ловлю себя на желании защитить его. Мне не нравится мысль о том, что люди будут пялиться на него и строить домыслы относительно его жизни.

Другое дело, когда Джона дразнят друзья. Ребята постоянно подкалывают друг друга, но в этом чувствуется любовь. Мне хочется стать частью их компании, но пока еще я не чувствую себя одной из них... хотя вполне вероятно, что никогда и не стану такой. Впрочем, я рада притворяться, пока нахожусь рядом.

Я толкаю его плечом перед тем, как протянуть руку и схватить палочками кусочек сашими с лососем.

— Не стесняйся защищаться, как можешь. Расскажи ему о потрясающем сексе.

Это не преувеличение. Секс с Джоном — это пир после голодовки. А я ненасытна.

Мы вместе уже три недели, и в течение этого времени не в состоянии держать руки подальше друг от друга дольше, чем пару часов подряд. Мы так много занимаемся сексом, что у меня, откровенно говоря, побаливают мышцы, о наличии которых я и не подозревала. И тем не менее, когда сижу, прижимаясь к его теплой руке и касаюсь твердого бедра, все равно дрожу и сгораю от желания затащить Джона в кладовку и воспользоваться им в свое удовольствие.

Я слегка краснею, испытывая легкое головокружение, а он широко и зловеще ухмыляется.

— Ты лучшая девушка на свете.

Девушка. Мое нежное сердце, словно стрела, пронзает произнесенное с такой легкостью слово. Всего лишь термин, но как же он важен для меня. От него веет принятием и безопасностью.

Не знаю, что за выражение на моем лице, но Джон крепко и влажно целует меня в щеку, одновременно поддразнивая и подбадривая. А потом как ни в чем не бывало утаскивает последний кусочек драгон ролла прямо из-под носа Рая.

— Дело в том, Стеллс, — произносит он, заглушая возмущенные возгласы друга, — что я знаю всю его подноготную, поэтому на самом деле Рай не хочет связываться со мной.

Рай фыркает.

— Ой, боюсь-боюсь. Кстати, я тоже в курсе, где стоит твой шкаф со скелетами.

— Думаешь, я не покажу его Стелле? — с самодовольной ухмылкой интересуется Джон. — Черт, да я дам ей ключ.

Мое удивление длится не дольше пары секунд, а потом я сознаю, что Джон никогда и не скрывал от меня свои недостатки. Наоборот, выставлял их напоказ, практически побуждая меня сбежать. И я сочла бы это за оскорбление, если бы по-своему, неуклюже не провоцировала его поступить аналогично. Только я делала это не в стремлении оттолкнуть его, а из-за желания как можно дольше задержать его в своей жизни.

— Должен предупредить, что там вроде как пыльно, — с серьезным видом замечает Джон. — Давно ничего туда не клал, да и не приверженец я чистоты.

— О, а тут я со своей аллергией на пыль. — Я преувеличенно печально вздыхаю. — Думаю, придется поверить тебе на слово о том, какой ты.

Улыбаясь, Джон запечатлевает на моих губах еще один небрежный поцелуй, на что Рай притворяется, будто его рвет.

— Я считаю их очаровательными, — произносит сидящая по другую сторону от меня Софи. Перед ней стоит огромная порция «Май-тай», который она пьет с истинным удовольствием мамочки, наслаждающейся редким вечером без детей.

— Конечно, считаешь, — фыркает Рай. — Ты и Скотти считаешь очаровательным.

Скотти приподнимает густую бровь.

— Я очарователен.

Никому не удается сохранить спокойное выражение лица. Софи же смешно морщит носик.

— Он такой и есть, — сообщает она мне. — Тебе стоит посмотреть, как он приглядывает за Баффи. Он надевает самую милую футболку со Спайком...

— Дорогая, — прерывает ее Скотти, хмуря брови над прищуренными льдистыми глазами. И я предполагаю, что это обозначает «Закрой рот или страдай от последствий». На что Софи просто посылает ему воздушный поцелуй.

— Я, например, как открытая книга, — заявляет Уип, откидываясь назад и раскидывая руки на спинке.

Сидящая рядом с ним ассистентка Скотти, Джулс, закатывает ореховые глаза.

— Больше похож на порножурнал.

Как и у меня, щеки Джулс густо усыпаны веснушками, но, кажется, они сосредоточены только в этом месте. Остальная кожа выглядит гладкой, песочного цвета и без излишней пигментации. Возможно, раньше это бы вызвало у меня зависть, но Джон поставил себе цель облизать каждую мою веснушку, и я начала радоваться тому, что у меня они повсюду.

Уип лишь фыркает в ответ.

— Но теперь-то все знают, что это больше неправда. Сейчас я полностью сосредоточен на любви к себе.

Он протягивает руку и дергает за один из туго закрученных локонов лавандового цвета, которые обрамляют ее милое личико.

Отмахиваясь от наглой конечности, Джулс одаривает Уипа ледяным взглядом.

— Давай я объясню это простыми словами, чтобы ты понял: не трогай мои волосы, иначе лишишься пальца, — фыркает она с явным отвращением. — Особенно после того, как признался в своей склонности к рукоблудию.

— Эй! Я их помыл.

— Уильям, Джулс — лучший ассистент, с которым мне приходилось работать, — невозмутимо произносит Скотти. — Не отпугивай ее, делясь личными предпочтениями.

— Она — единственный ассистент, которого тебе удалось удержать, — ворчит Уип. — Остальные сбежали в слезах.

— Это правда. — Бренна указывает на Скотти палочками для еды. — Кого и можно обвинить в запугивании сотрудников, так это Мистера Идеальные Штанишки.

— Меня непросто запугать, — добавляет Джулс, но вряд ли ее кто-то слушает.

— Я не испытываю угрызений совести из-за того, что ношу идеально выглаженные брюки. Или костюмы, раз уж на то пошло.

— На днях у него на лацкане красовалось пятно детской блевотины, — заговорщически шепчет Джон мне на ухо. — Очень непрезентабельно.

— Тихо ты, — прищуривается на него Скотти.

Уип бросает на Скотти хмурый взгляд.

— И что это за чушь о предпочтениях? С каких это пор отбивание мяса или перетирание бобов признано отклонением?

— Отбивание мяса! — Джон тихо смеется над своим пивом.

— Есть кое-что получше, — возражает Уип, играя бровями.

— Гонять лысого?

— Душить змея, — предлагает Софи.

— Полировать дубину, — говорит Джулс.

— Щекотать ствол, — добавляет Бренна.

— Возбуждение доставляет мне дискомфорт, — ворчит Рай, вынуждая Бренну зардеться и скрыть лицо за бокалом мартини.

Скотти поднимает руки.

— Какие же вы свиньи. Можем мы хотя бы раз пообщаться о чем-то нормальном? Например, о неконтролируемом росте выбоин в нашем городе или, не знаю, о фондовом рынке?

Парни смотрят на него так, будто Скотти предложил им надеть средневековую одежду и грабить местные деревни, но затем Рай задумчиво потирает щетину.

— Я слышал, что бобы подешевели на четверть.

— Фасолинки20? — на полном серьезе интересуется Уип.

— О, да ты в теме, — широко улыбается Рай.

Они хлопают по ладоням друг друга, а Скотти издает звук брезгливости.

— Ой, слезай с пьедестала, Скотти, все гоняют лысого, — негромко смеясь, настаивает Уип. А затем окидывает присутствующих вопросительным взглядом. — Кто-то хочет возразить?

Ясно, что каждый из присутствующих делает это, но никто не произносит ни слова, оставляя друга барахтаться самостоятельно. И хоть я теперь в команде Джона, раздражение Уипа восхитительно.

Я наклоняюсь к нему.

— Я это делаю. Все время. В смысле, тереблю фасолинку.

Наступает момент напряженной тишины, когда фоновый шум ресторана выходит на первый план, а все взгляды обращены ко мне.

А потом Джон разражается счастливым смехом.

— Боже, ты идеальна. — Он кладет ладонь на мою щеку и дарит мне быстрый, но томительный поцелуй, а когда отрывается, на его губах играет улыбка. — Никогда не меняйся.

Я прижимаюсь к Джону, готовая принародно забраться к нему на колени, а кончиками пальцев касаюсь твердых мышц груди.

— Продолжай целовать меня так же, потому что ты на верном пути.

Блеск в глазах Джона дает мне ясное представление о том, что мы в пяти минутах от того, чтобы попросить чек и свалить отсюда. К черту душевные раны, он вполне способен залечить их.

— Уверена, что Джакс тебя удовлетворяет? — спрашивает Уип, врываясь в наш уютный мирок. — Вполне очевидно, что мы с тобой фанаты игры одной рукой, не стоит даже упоминать, что я горячее и намного талантливее этого парня.

Джон отталкивает его.

— Разве только в твоих мечтах. И с этого момента, чувак, держи свои руки так, чтобы мы их видели.

— Поддерживаю, — вклинивается Джулс.

Я смеюсь вместе со всеми, и это наполняет меня теплым сиянием чистого счастья. Счастья и удовольствия. У меня никогда не было такого опыта. Я понятия не имею, что с этим делать. И именно этот момент выбирает судьба, чтобы спустить меня с небес на землю.

Каким-то образом миновав охрану, в кабинку проникает мужчина. Судя по всему, никто кроме меня этого не заметил. Кажется, весь мир замедляется, когда я узнаю этого человека. Я мечтала о нем, вела с ним беседы в своей голове и так долго ждала от него хотя бы слова признания, что мой внутренний ребенок опасается, будто это мираж. Повзрослевшая и заматеревшая я надеюсь, что так оно и есть.

Помимо того, что немного постарел и вырастил окладистую бороду вместо гладко выбритого лица, выглядит он точно так же. Жилистый, крепкий, с выцветшими рыжими волосами и холодными голубыми глазами. Он смотрит прямо на меня, без угрызений совести и колебаний, как будто прошли не годы, а всего несколько минут. И ведет себя настолько уверенно, что это заставляет меня на миг задохнуться.

Сидящий сбоку от меня Джон поворачивается посмотреть, что меня так расстроило, и я чувствую, как он дергается.

— Дерьмо, — выдыхает Джон.

Сидящий напротив Рай тоже поворачивается и бледнеет.

— Вот черт.

Их слова медленно проникают сквозь мое оцепенение. Они решили, что это прорвался фанат?

Но потом я поднимаюсь и прохожу мимо сидящей с краю кабинки Бренны. В висках пульсирует, когда я приближаюсь к нему.

Отец улыбается и широко разводит руки.

— Стелла, моя дорогая.

Чувствуя себя сплошным комком боли, я отстраняюсь и обхватываю себя руками. Спиной натыкаюсь на что-то твердое и теплое. Джон. Опустив ладони на мои плечи, он крепко сжимает их.

Папа замедляет шаг, и его улыбка становится натянутой.

Смутно осознаю, что мы привлекли всеобщее внимание. Вокруг нас суетятся охранники, но Джон поднимает руку, чтобы остановить их. Они тормозят, но не выходят. А я все это время таращусь на отца, словно застряла в ночном кошмаре. Потому что и другие мысли уже начинают мелькать в голове. Он здесь... там, где находится группа, и это означает, что он в курсе, с кем я.

Осознание накрывает, словно бетонной плитой: он пришел не за мной, а за деньгами.

Глава 25

СТЕЛЛА

Отец здесь. Мой отец. Не могу поверить. Долгие годы я старательно готовила речь для встречи с ним, представляла, как поведу себя. Сценарии я рисовала себе разные: иногда кричала на него, иногда плакала. В моменты особой ранимости фантазировала, как буду обнимать его и умолять не бросать меня снова.

Сейчас, когда он наконец-таки объявился, все, что я могу — это молча сидеть в оцепенении на заднем сиденье массивного внедорожника Джона. Понятия не имею, как мы здесь оказались. Помню лишь, как Джон вывел нас с отцом из ресторана. А потом просто шла, а в ушах звенело настолько громко, что я ничего не слышала.

Теперь я в машине, посередине сидит Джон, буквально став барьером между мной и отцом. Хорошая идея, но она не работает.

Отец подается вперед.

— Со...

— Ни слова, — перебиваю его хриплым голосом. — Не говори мне ни слова, пока мы не доберемся до...

Черт, а куда мы едем?

— До моего дома, — мрачным тоном подсказывает Джон.

Его тело напряжено не меньше моего. Меня радует, что он сочувствует мне, но я все равно чувствую себя паршиво и абсолютно выбитой из колеи.

— Достаточно далеко, — замечает отец, пожав плечами, как будто это не имеет значения.

Меня пробирает дрожь, и Джон прижимается к моему плечу. Он не пытается взять меня за руку, и я благодарна ему за то, что не делает жестов, которые могут привлечь отцовское внимание. Это хорошо. Только вот Добрый Старый Папочка уже разнюхал все о моих слабостях и слабостях Джона в первые несколько секунд, когда увидел нас вместе.

Я действую как в тумане, пока мы не попадаем в квартиру Джона. Прохладное пространство пропитано его запахом и дарит мне комфорт на уровне подсознания. Не глядя на отца, я марширую к холодильнику и достаю оттуда бутылку холодного чая. Я ощущаю на себе его взгляд, когда откручиваю крышку и делаю крупные глотки обжигающе холодного напитка.

— Симпатично тут у тебя, — говорит отец.

Джон сжимает челюсть, но ничего не отвечает.

— Мне кажется, — тянет отец, — ты слегка поскупился, проигнорировав мое первое предложение.

— Заткнись, — рычит Джон. — Закрой свой вонючий рот.

Меня обдает холодом.

— Джон?

Обернувшись ко мне, он мгновенно съеживается. На лице написано чувство вины.

У меня начинают дрожать руки.

— Ты... он...

— Это была всего лишь небольшая страховка, детка, — чуть ли не с нежностью поясняет отец.

У Джона раздуваются ноздри и, судя по виду, он находится в секунде от взрыва.

— Прекрати.

— Почему ты не хочешь ей рассказать? — интересуется отец, одаривая меня понимающим взглядом. Неужели он на самом деле думает, что все это каким-то образом спровоцировано Джоном? Что я поведусь на его небольшой спектакль?

Я могу только хлопать глазами, которые уже щиплет от слез.

— Она ваша дочь. Зачем вы стараетесь обидеть ее? — цедит Джон сквозь зубы перед тем, как посмотреть на меня расширенными глазами, полными паники. — Стелла...

— Он пытался поиметь с тебя денег, — прерываю я, горло першит настолько, что едва получается говорить. — Не так ли?

Джон наклоняет голову, а потом распрямляет плечи и смотрит на меня.

— Да. А я не сообщил тебе. Прости.

Я отрешенно киваю.

— Это просто бизнес, голубушка.

Его заявление заставляет меня сжаться. Как же давно я хотела услышать подобное обращение, а теперь оно меня раздражает до мурашек по коже.

— Несомненно, — соглашаюсь я. Отупев от боли, я едва могу встретиться с ним взглядами. — Это всегда бизнес. И сколько ты выманил?

— Почти десять косарей. — Он поднимает руки. — Капля в море для твоего терпилы.

Я невесело смеюсь.

— Моего терпилы. Так вот кем ты его считаешь? Ну конечно. Для тебя все терпилы. Даже я.

С выражением глубокого сожаления на лице Джон делает шаг ко мне. Но я останавливаю его взглядом. Если он сейчас коснется меня, я разобьюсь вдребезги.

— Каковы были условия шантажа? — спрашиваю отца.

— На самом деле я старался защитить тебя. Подумал, что ему следует знать о твоей работе в эскорте.

На этих словах Джон бледнеет, все его тело вибрирует как камертон, по которому ударили. Наши глаза встречаются, и я вижу его потребность защитить меня и абсолютное возмущение.

— Ты встречаешься с ним уже достаточно, — продолжает отец. — Лишь вопрос времени, пока пойдут слухи. Лучше ему быть готовым.

— Ты — убогий мудак. — Джон надвигается на отца. — Мерзкое дерьмо...

— Джон, — зову я достаточно громко, чтобы пробиться сквозь его ярость, — прошу тебя, не надо. Он как раз и добивается того, чтобы ты его ударил.

— Так позволь сделать ему одолжение, — рычит Джон. — Я сумею пережить последствия.

— Но я не сумею. — Делаю глубокий вдох. И еще один. — Можешь... м-м-м... дать нам минутку? — Я указываю на отца.

Джон меняет позу, сжимая и разжимая пальцы и явно изо всех сил подавляя инстинкты. Ему не свойственно отступать. Желает признавать это или нет, но он защитник.

— Стелла, — теперь это звучит как мольба, — позволь мне...

— Пожалуйста, — шепчу из последних сил.

Он коротко кивает.

— Буду в соседней комнате. — Он тяжело смотрит на моего отца. — Если ты подготовился, то наверняка знаешь, из какой я семьи. Я с пеленок умею играть грязно, и способен прикончить тебя по щелчку пальцев. Обидишь ее, я так и поступлю.

Я шокированно смотрю на то, как Джон разворачивается и направляется в домашний кинотеатр.

— Он мне нравится, — нарушает тишину отец. Когда я мечу в него взгляд, он приподнимает бровь. — Знаешь, а он прав. Его родня — отпетые негодяи, богатые и могущественные достаточно, чтобы в любой ситуации выйти сухими из воды.

— Так, может, тебе следует внять его предупреждению и отвалить?

Папа подходит к мраморной каминной полке и рассматривает пасторальную картину маслом над ней.

— Он не обидит меня. Слишком боится этим ранить тебя.

— В отличие от тебя. — Я швыряю бутылку, в которую перед этим вцепилась мертвой хваткой. — Ты пропадал столько времени. Годами я ждала от тебя хоть словечка, но ничего. — Он даже не вздрагивает, вообще ноль реакции. Просто стоит, касаясь пальцами стоящей на каминной полке ониксовой статуэтки и, несомненно, подумывает украсть ее. Неуверенным шагом направляюсь к нему. — Годами я жила одна, без родных, и вот дождалась твоего появления. Но не из-за меня, а из-за него. — Указываю пальцем в сторону, куда ушел Джон. — Из-за денег.

— Я сделал тебе одолжение, — ровным тоном отзывается отец. — Ты не нуждаешься во мне. Правда в том, что после моего ухода ты богатела.

— Ни грамма раскаяния, — продолжаю я, — даже сейчас.

Он качает головой.

— Никогда не раскаивался. Никогда не испытывал ничего подобного, откровенно говоря.

И пусть у нас одинаковый цвет и разрез глаз, но в его взгляде безразличие. Неожиданно приходит осознание, что я всегда расценивала их как зеркала, в которых можно видеть лишь отражение, никакой глубины.

Отец чешет пальцем бороду.

— Хотя нет, не совсем так. Я всегда гордился тем, как быстро ты научилась заботиться о себе.

— Мне пришлось, — фыркаю я. — Ты же не обеспокоился этим.

— Как я и сказал, тебе без меня было лучше.

— Но теперь ты явился. Пришел за деньгами.

У меня внутри все дрожит, и я обнимаю себя руками. Это слишком некомфортная, но знакомая ситуация. Я всегда держу себя.

— Лишь за жалкими крохами. Я в затруднительном положении. — Внимание отца переключается на серебряную шкатулку, стоящую на антикварном кофейном столике. — Вряд ли парень заметит ее отсутствие.

— Ради этих «крох» ты готов пожертвовать тем, что больше всего напоминает мое счастье?

В горле начинает булькать, и я с трудом сглатываю, чтобы подавить тошноту.

— Да ладно тебе, Стелла. Я учил тебя лучше читать людей. Ты ничем не рискуешь. Этот парень смотрит на тебя так, словно от твоей улыбки зависит восход солнца. Нет ни малейшего шанса потерять его. Я убедился в этом еще до того, как обратиться к нему.

Боже милостивый, отец на полном серьезе считает, что правильно относился ко мне. Я смотрю на человека, ответственного за мое рождение. Я слишком долго ждала папу и успела забыть, что значит находиться рядом с ним. Он — это иллюзия, и всегда ею был. Чего-чего, а любви и защиты от него я никогда не увижу. Мне больно, и я в ярости, но любви к этому человеку во мне не осталось. Между нами больше ничего нет. Только боль от осознания, что больше у меня нет семьи. Я одна-одинешенька в целом мире.

— Я хочу, чтобы ты ушел, — выговариваю онемевшими губами.

Он пристально смотрит на меня, прикидывая возможный исход событий и варианты ответа.

— Как пожелаешь.

— Держись подальше от Джона и его окружения, иначе я обращусь в полицию. Понял?

Обветренное лицо моего отца напрягается, но он кивает.

— Понял.

Мы стоим в полнейшей тишине, и ни один из нас не двигается. Я испытываю облегчение от того, что вижу его в последний раз. А еще мне больно за себя. Но все это зиждется на моем внутреннем ощущении брошенности. Когда пытаюсь думать о том, что скучаю по отцу или о желании, чтобы он вернулся, не чувствую ничего.

Слегка склонив голову в знак согласия, он возвращает шкатулку на место...

Боже, и когда только отец успел взять ее? Выпрямившись, он вновь склоняет голову.

— Ясно. Тогда я сваливаю. Помни, чему я тебя учил. Ты родилась в одиночестве, и умрешь тоже в одиночестве.

Другими словами, единственным важным человеком являешься ты сам. Я сбилась со счету, сколько раз слышала от него эту фразу. Горечь омывает мой язык и спускается к горлу.

— Прощай.

Хочу уже, чтобы отец поскорее исчез. Он должен уйти прежде, чем я расклеюсь.

Никаких прощальных объятий, просьб о прощении. Он просто разворачивается и покидает меня. С такой же легкостью, как и в прошлый раз.

ДЖОН

Я облажался, и сильно. Забыл рассказать Стелле об ее отце. Почему я все время все забываю? Особенно о важном. О том, что способно кого-то ранить, если я забуду. Почему я так поступаю с людьми?

Провожу рукой по волосам, меряя шагами комнату и проклиная себя. Однако сейчас речь не обо мне, а о Стелле. Она там с этим дерьмищем, называемым ее отцом. А я считал, у меня бесчувственные родители. От этого мужика буквально веет арктическим холодом. Настоящий социопат, если вас интересует мое мнение.

Очевидно, что у него напрочь отсутствует сопереживание. Зато он по щелчку пальцев умеет включать обаяние. Правда, это лишь иллюзия, без содержания. На протяжении своей карьеры я встречал подобных ему людей. От них пробирает до костей. Хуже всего, что обычно им сходит с рук разрушение всего на своем пути, сохраняя лишь людей, которых они могут с успехом использовать.

То, что Стелла не могла положиться на него в детстве, понятно без слов. Чудо, что она такой выросла. Мне как никому известно, что такое одиночество в лишенном любви доме. Но меня хотя бы поддерживали друзья. Я мог не всегда признавать это, но все равно понимал. Да, у Стеллы были Хэнк и Коринн, но она совершенно точно не привязывалась к ним слишком сильно.

Боже, ей же там больно. Сходя с ума от беспомощности, я кошусь на дверь. Хочется вломиться туда и выгнать к чертям ее отца. Голос Стеллы то повышается, то понижается, звучит неразборчиво, но с сердитыми нотками. Ее отца не слышно. А теперь в комнате наступила тишина.

Почему так тихо?

Я уже собираюсь забить и войти, когда дверь открывается. Стелла останавливается в тени коридора, лицо бледное, глаза влажные.

— Он ушел.

— Ты в порядке?

Она должна быть. И будет.

— Все хорошо.

По голосу этого не скажешь, в нем пустота. Красивое лицо выглядит потухшим.

— Детка...

Я подхожу медленно. Стелла настолько напряжена, что я боюсь сломать ее, если буду двигаться слишком быстро. С каждым шагом ее раздражение растет.

Стелла облизывает губы и быстро моргает.

— Сначала я хочу кое-что сказать.

— Ладно.

Что бы она ни собралась сообщить, я приму это.

— Когда мне исполнилось восемнадцать, отец подыскал мне работу. Он заявил, что так можно легко заработать. Все, что мне нужно было делать — это повиснуть на локте парня, с которым он работал, чтобы тот выглядел солидно.

Ощущаю, как внутри все переворачивается, наполняя меня тошнотворным страхом.

Ее глаза увлажняются, одна слезинка срывается с ресниц, но Стелла игнорирует это и продолжает, не моргая, смотреть на меня.

— Мне стоило догадаться, понимаешь? Но я настолько... — она судорожно вздыхает, — нуждалась в его признании.

— Кнопка, — шепчу я, — я понимаю. Поверь, мне это знакомо.

Я сбился со счета, сколько раз надеялся на то, что родители хотя бы немного заинтересуются моей жизнью. В конечном итоге мне надоело разочаровываться, и стало проще вообще не париться... ни о чем.

Стелла невесело смеется и смотрит в потолок, моргая, чтобы удержать слезы.

— Вскоре стало предельно ясно, что парень рассчитывал переспать со мной. Черт, да он признался, что мой отец обещал ему это.

Гребаный ублюдок. Я медленно вдыхаю, а потом выдыхаю, пытаясь сдержаться и не догнать его.

— Как бы там ни было, я свалила, — продолжает она, пытаясь придать своим словам легкость. — Когда я вернулась домой, отец пропал, оставив мне пару тысяч долларов. В качестве извинений, полагаю. Больше я его не видела. До сегодняшнего дня.

Я в два шага оказываюсь возле Стеллы. Обнимая, чувствую, какая она холодная и напряженная, но девушка не сопротивляется, когда я прижимаю ее к своей груди.

— Мне так жаль, — бормочу в ее волосы. — Мне очень жаль, Стелла.

Она дрожит, но затем обмякает в моих объятиях и обвивает руками мою талию.

— Когда ты спросил, не эскортница ли я, я отреагировала агрессивнее, чем следовало, потому что в некоторой степени один вечер я ею была.

— Стелла, я вел себя как придурок. — Крепче прижимаю ее к себе. — Мы оба это понимаем. Думаешь, я бы стыдил тебя из-за секса? Я докучал тебе только потому, что мне приспичило узнать о тебе больше. Речь никогда не шла о сексе. — Наклонившись, касаюсь губами ее уха. — Теперь я знаю тебя, Стеллс. Такая, как есть, ты замечательная и идеальная.

В ее приглушенном фырканье я слышу сомнение.

— Если бы все думали так же.

Я обнимаю Стеллу со всей трепетностью и любовью, на которые способен. Скручиваюсь насколько могу, чтобы обнимать ее хрупкую фигурку, словно каким-то образом сумею свернуть и забрать всю ее боль. Держу ее, пока она не становится теплой и мягкой, пока не выравнивается ее дыхание. И буду держать вечно, если именно в этом Стелла нуждается.

С закрытыми глазами я погружаюсь в это ощущение, пока ее руки на моей талии не напрягаются.

— Когда он объявился впервые?

Черт.

— Как раз перед нашим полетом.

Стелла дергается в моих руках, но не пытается отстраниться.

Я проглатываю тяжелый ком раскаяния.

— Сначала я не поверил, что твой отец может...

— Быть таким бессердечным мудаком?

Стелла говорит это так обыденно, словно это не он сейчас пробил дыру в ее сердце.

— Поступить так с тобой, — с болью отзываюсь я. — Знаю, стоило рассказать тебе об этом незамедлительно, но я не хотел тебя расстраивать. К тому же мы собирались на прогулку... дерьмо. — Я обнимаю ее, не отдавая себе отчета в том, делаю это ради себя или ради нее. — Это было абсолютно эгоистично с моей стороны. Мне следовало рассказать тебе. Собирался сделать это позже, но забыл.

Она никак не комментирует мое признание, и это плохо. Стелла должна кричать на меня, но вместо этого продолжает прижиматься к моей груди, пальцами выводя узоры на спине. Я судорожно сглатываю.

— Клянусь богом, Стеллс, я не собирался забывать. — Облизнув губы, заставляю себя закончить. — Я увидел, как он приближается, и все полетело к чертям. Не могу поверить, что поступил так с тобой.

Стелла делает шаг назад и спокойно смотрит на меня. Стираю серебристую слезу с ее щеки, а она льнет к моей руке.

— У тебя проблемы с памятью, — сообщает она.

— Ага. — Хуже, когда мой разум затуманен чем-то другим. — Но это не говорит о том, что это нормально.

Она удерживает меня взглядом голубых, словно озера, глаз.

— Уверена, ты уже достаточно занимался самобичеванием по этому поводу. — Я замираю и пытаюсь убрать руку, но Стелла хватает меня за запястье, удерживая на месте. — У тебя доброе сердце, Джон. Это оправдывает многое. Возможно, мне следовало бы злиться, но я не могу отыскать в себе эту эмоцию. Не когда он... — она сильно прикусывает губу, — он явился лишь за деньгами.

Всхлипнув, она бросается в мои объятия. Я сжимаю ее и держу, пока Стелла плачет. Она громко рыдает, выплескивая ярость, боль и отчаяние. Я слышал подобный звук у себя в голове, много раз испытывал такую же боль, и она никогда не утихала.

В стремлении хотя бы немного сдерживаться, она проглатывает громкие звуки.

— Я жутко зла, Джон. Внутри меня клокочет ярость, и я не могу от нее избавиться.

Провожу по ее влажным от пота волосам.

— Выплесни ее на меня, милая. Используй меня для этого.

Это предложение останавливает истерику. Лицо Стеллы уже красное и опухло от слез.

— Нет, никогда не позволю себе использовать тебя. У нас другие отношения.

Горячность этого заявления заставляет меня улыбнуться.

— Все нормально, я выдержу. К тому же, я хочу тебе помочь хотя бы этим.

Стелла вздыхает и прижимается губами к центру моей груди, руками скользя вниз по спине, как будто прикосновения ко мне несут ей успокоение.

— Я не знаю, как это выплеснуть.

Зато я знаю. Беру ее руку и сжимаю.

— Пойдем со мной.

Глава 26

ДЖОН

— Что это за место? — спрашивает Стелла, когда я завожу ее в огромный лофт в Сохо.

Она прогуливается, окидывая взглядом открытое пространство, на котором хаотично размещены глубокие кресла, а потом замечает сцену, установленную в глубине помещения.

— Репетиционная. — Закрываю дверь, и меня окутывает тишина. Лофт специально спроектировали таким образом, чтобы достигнуть оптимальной акустики. — Здесь есть пара звукозаписывающих кабинок. — Указываю на застекленные комнаты, куда периодически приходят поработать наши продюсеры.

— Круто! — Она смотрит на меня широко распахнутыми голубыми глазами. — Что мы здесь делаем?

— Подойди, и увидишь.

Взяв ее за руку, веду к сцене, где установлено оборудование «Килл-Джон».

— Ты собираешься петь? — В ее глазах зажигается энтузиазм, и Стелла подпрыгивает на месте. — Да!

— Нет, — улыбаюсь я. — Мы споем вместе.

Счастливое выражение покидает ее лицо.

— Что? Мы? Нет... — смеясь, она качает головой. — Я не умею играть ни на одном инструменте. И поверь... я не умею петь. Ни капельки.

Придерживая за поясницу, веду Стеллу по ступенькам на сцену.

— Неважно, детка. Здесь только мы вдвоем.

— Нет, правда. Я не умею. На самом деле мое пение звучит так, будто кот занимается сексом с коровой. Это ужас.

Я смеюсь, включая микрофон.

— Никогда не забуду такое сравнение, но я все равно рискну. А теперь хватит придумывать отмазки.

Запыхтев, Стелла упирает руки в бока.

— И как это должно улучшить мое настроение? Мне бы лучше принять ванну с пеной, а не позориться на сцене.

— Ты споришь, — произношу с каменным выражением лица, приближаясь к гитаре. — Это первый шаг на пути к нормальной Стелле.

На ее губах так и норовит растянуться улыбка, но Стелла подавляет ее.

— Боже, ты знаешь, на какие кнопки нажимать.

— Ты моя Кнопка, — говорю, одаривая ее быстрым поцелуем.

Стелла смеется и показывает мне средний палец. Но подходит туда, где я настраиваю гитару.

— Думаю, ты должен просто спеть для меня песню.

— Это я тоже сделаю, — целую ее веснушчатый нос, — если будешь хорошо себя вести.

Показав мне язык, она отходит и щелкает по тарелке на ударной установке Уипа. По помещению разносится негромкий звон.

— Попробуй сыграть, — предлагаю я. Она вздрагивает, словно ребенок, который шкодил и попался, и тут же прячет руку за спину. — Серьезно, Стеллс, Уип не станет возражать.

Бросив смущенный взгляд, она проскальзывает на низкий стульчик и берет пару палочек, которые здесь хранит Уип. Легонько постукивает по барабану.

— Слабовато, — хмыкаю я. — Давай, детка, сильнее, он для этого и создан.

Стелла корчит гримасу, а потом пожимает плечами.

— Выплесни свою ярость, — подначиваю я.

Она начинает медленно, едва касаясь установки, но потом словно срывается и набрасывается на инструмент, как животное из «Маппет-шоу». Наблюдая за ней, я улыбаюсь. Когда Стелла заканчивает, ее волосы спутаны, дыхание сбито, но в глазах наконец-то появился блеск.

— Это было охренительно.

— Не так уж и плохо, — замечаю я, хлопая.

— Это было ужасно. — Она отбрасывает прядь волос барабанной палочкой и улыбается. — Хотя выбивать дурь из барабанов весело. Теперь я понимаю Уипа.

— Он будет рад это услышать. — Жестом подзываю ее поближе. — А теперь примерь мою роль. Мы будем петь.

Стелла снова бормочет что-то о спаривании кота с коровой, но направляется ко мне, глядя при этом возмущенно и с подозрением.

— Ну же, это будет весело, — уговариваю я, толкая ее плечом.

— Или ты с криками сбежишь, — мрачно отзывается она.

— Я тебе уже говорил, как завожусь, когда ты сердитая?

— Нет. Но ты немного того, так что я не удивлена. — Положив голову на мой бицепс, она смотрит на меня сквозь длинные ресницы покрасневшими глазами. — Что поем?

— Когда мне хочется почувствовать себя в безопасности или меня накрывает меланхолия, пою песни «Битлз». Если хочу послать мир нахер, тогда «Нирваны».

Стелла внимательно смотрит на меня.

— Почему именно они?

— Моя мама очень редко слушала музыку, но любила «Битлз». Их песни напоминают мне о детстве и ее улыбке.

В стремлении поддержать меня, Стелла придвигается ближе.

— Ты никогда особенно не рассказывал о своей маме.

Я пожимаю плечами.

— Да особо нечего рассказывать. Я вырос, и ей не понравился мужчина, которым я стал. К тому же я понял, что мне эта женщина тоже не нравилась, поэтому... — снова пожимаю плечами, — теперь моя семья состоит из выбранных мною людей. И меня это устраивает.

Стелла медленно кивает.

— А «Нирвана»?

Я слабо улыбаюсь.

— Курт — мой идол. К тому времени, как я открыл для себя «Нирвану», он умер, но я все равно чувствую свою связь с ним.

— У вас много общего, — мягко подтверждает она.

С тем лишь исключением, что, в отличие от него, я выжил. Сжимаю гриф гитары достаточно сильно, чтобы почувствовать, как он впивается в кожу.

Стелла целует мой бицепс.

— Я имею в виду то, как вы оба любите музыку и выглядите, словно вам наплевать на общественное мнение.

— Ну... — ухмыляюсь я, — и это тоже.

С решимостью во взгляде она распрямляет плечи.

— Тогда давай «Нирвану».

С болью осознаю, что ей хочется сейчас накричать на весь мир. Желание догнать мудака, зовущегося ее отцом, и втоптать его в тротуар, накрывает меня с новой силой. Однако Стелла нуждается во мне больше.

Я перебираю несколько аккордов. Сейчас гитара звучит идеально.

— Ты знаешь «Heart-Shaped Box»?

— Да, но недостаточно, чтобы правильно спеть все слова.

— Что насчет припева?

От напряжения она кривит носик.

— Ты имеешь в виду эту часть: «Hey, Wayne, I got a new complaint»? Конечно.

— Ну почти. Там было «Hey, wait». — Начинаю играть вступление, и Стелла подпрыгивает, когда насыщенный и сильный звук гитары прокатывается по лофту. — Я буду петь куплеты, а вместе мы споем припевы. Хорошо?

Кивая, она выглядит нервной, но возбужденной. Я чувствую, что становлюсь увереннее, движения все легче. Вот как на меня влияет музыка, надеюсь, со Стеллой она делает нечто подобное.

— Серьезно, так и сделай. Кричи в микрофон. Здесь только мы.

Я начинаю петь, и Стелла визжит от счастья, дергая меня за подол футболки. Ее выходки заставляют меня смеяться на протяжении части песни, что вынуждает и ее присоединиться к моему веселью. Приближаясь к припеву, я улыбаюсь, глядя сверху вниз, и ободряюще поднимаю брови. Она делает глубокий вдох, а затем расслабляется.

Кнопка не преувеличивала: она совсем не умеет петь. Но то, как она вступает в песню, энергично дергая округлыми бедрами, смотрится потрясающе. Мне нравится петь со Стеллой, наблюдать за тем, как ее увлекает это занятие. Когда я дохожу до части с мощным соло, она спрыгивает со сцены и пускается в пляс, широко разведя руки и кружась.

Ее радость просачивается в меня и наполняет музыку. Я много раз испытывал схожий кайф, выступая перед многотысячной толпой и слыша, как мне кричат поклонники. Но сейчас это нечто большее. Я не знал тех людей, они оставались безликой массой. Стелла же — мое все. Выступать для нее — это подарок, в котором я даже не подозревал, что нуждаюсь.

Песня заканчивается, перетекая в следующую. Впервые я играю для нее свою музыку, пою свои тексты, придерживаясь быстрого темпа, чтобы Кнопка могла продолжать танцы. Когда я перехожу к «Апатии», она кружится и подпевает фальшиво, но от души. Стелла до сих пор в синем платье, которое надевала на ужин, юбка кружится вокруг ее бедер, периодически поднимаясь и являя на мгновение ее розовые трусики.

На концертах в меня бросали бюстгальтерами, перед глазами мелькали самые разнообразные девушки. Ничто из этого не заводило меня так, как желание еще разок увидеть сладкую попку Стеллы.

Наши глаза встречаются, и Кнопка покачивает бедрами, в которые я влюблен с того момента, как она украла поцелуй и изменила мой мир. Пальцами пробегаю по струнам, и заканчиваю петь. Каким-то образом мы останавливаемся одновременно. Грудь Стеллы поднимается и опускается с каждым прерывистым вдохом.

Мое тело гудит, по коже стекает пот. Ее щеки вспыхивают, волосы на висках от пота кажутся более темными. Изо рта выскальзывает кончик языка, чтобы облизнуть нижнюю губу. Этого достаточно, чтобы я стал твердым. Не прерывая зрительного контакта, я снимаю с плеча ремень от гитары и медленно ставлю ее на стойку.

Взгляд Стеллы затуманивается от страсти.

— Сними футболку.

Живот сводит от болезненного томления, когда я тянусь руками за голову, хватаю горловину футболки и стягиваю ее. Стелла покачивается, словно это зрелище волнует ее и выбивает почву из-под ее ног. По моей коже разливается жар, дыхание ускоряется.

А потом полностью прерывается, когда Стелла стаскивает платье по плечам и бросает его на пол. Следующим слетает бюстгальтер. Я низко рычу, глядя на ее затвердевшие, возбужденные розовые соски.

— Иди сюда, Джакс Блэквуд, — хриплым от желания голосом требует она.

Кнопка хочет поиграть, и поэтому сейчас я Джакс. Спрыгнув со сцены, приближаюсь к ней. Схватив ее за сочную попку, поднимаю на руки, и наслаждаюсь тем, как по голой груди скользит шелк ее кожи. Приоткрыв губы, Стелла крепко обнимает мою талию ногами. Ее поцелуй отзывается в коленях, на головке члена, который рвется внутрь нее.

Ситуация слегка выходит из-под контроля. Мы натыкаемся на диван, падаем на прохладную кожу, и нежное тело Стеллы накрывает мое. Она нужна мне. Кожа к коже, губы к губам. Она — воздух, вода и жизнь. Обхватываю руками ее изящную спину и притягиваю еще ближе, даже когда она скользит языком глубже, пробуя меня на вкус нетерпеливыми облизываниями.

Ее крохотные шелковые трусики трещат от моей хватки, и я стону, когда влажность соприкасается и трется о низ моего живота. Стелла протягивает между нами руку и расстегивает пуговицу на моих джинсах, а потом я приподнимаю бедра, чтобы высвободить член. Но так и не могу оставить в покое ее сочный рот. По позвоночнику горячей волной пробегает чистая похоть, когда она наконец обхватывает мой член.

Опускается, захватывая меня в тугой влажный жар своей киски. Я толкаюсь, подбрасывая ее бедрами, а Стелла извивается, двигаясь так, как ей хочется, используя меня для своего удовольствия. И мне это нравится, я тащусь от того, как покачиваются полушария груди, от упругой мягкости ее попки в моих ладонях.

Стелла ускоряется, и вот уже наши бедра сталкиваются с громкими шлепками. Она выгибает спину, склоняя голову набок. А потом притормаживает, прикрывая веки. Никогда не видел ничего красивее.

В тот же миг она распахиваются глаза, встречаясь со мной взглядом, как будто слышала мои мысли. Стелла наклоняется, обвиваясь вокруг меня, и раскрывает свои мягкие губы. Беру в плен эти губы и целую, словно в последний раз. Мы движемся беспорядочно, рвано, сосредоточенные на ощущениях, а не на технике. Мне безумно хорошо с ней, в ее влажной и горячей глубине. Чувствую, долго я не продержусь.

— Ты близко? — спрашиваю, задыхаясь. — Скажи, чего ты хочешь.

Но Стелла лишь стонет, хмурясь и продолжая объезжать мои бедра. Дрожащей рукой я ныряю между нами и прижимаю большой палец к ее налившемуся клитору — жестко, именно так, как она любит, — и Кнопка со стоном взрывается. Ее тело расслабляется и оседает. Стелла погружается в свой оргазм, позволяя ему захватить себя и полностью доверив мне свое тело.

Зрелище кончающей девушки, ритмичная пульсация мышц на моем члене заставляют меня кончить так сильно, что забываю, кто я и где. Остается только наслаждение и Стелла. Всегда только Стелла.

Очнувшись, до сих пор чувствую себя ошеломленным. Стелла лежит сверху, влажная и задыхающаяся, расслабленная от удовольствия. Мне приходится приложить нечеловеческие усилия, чтобы поднять руку и погладить ее по волосам.

— Если мое выступление творит с тобой такое, — произношу хрипло, — то я буду делать так каждый гребаный день весь остаток нашей жизни.

— Договорились, — негромко фыркает она.

Стелла слегка сдвигается, и по моим бедрам растекается влага. Мы оба напрягаемся. Кнопка поднимает голову, и я не понимаю, как правильно истолковать ее взгляд. Не испуганный, но в нем явно читается шок.

— Мы забыли презерватив, — тихо констатирую я.

Несмотря на то, что Стелла краснеет, с ее губ срывается негромкий виноватый смешок.

— Я о нем даже не подумала.

С кривоватой улыбкой я убираю с ее щеки прядь волос.

— Как и я. Это... я так никогда не поступал. Ни разу. Мысль о защите даже не посетила мой разум, и это впервые.

Стелла кладет голову мне на плечо.

— Ну, мы знаем, что чисты. Я принимаю контрацептивы, так что... — Она замолкает.

Мой член все еще в ней, но уже понемногу опадает. Теперь, когда осознаю, что на мне нет презерватива, он твердеет с новой силой. Ему хочется снова попробовать, изучить ее по-новому. Я приказываю ему угомониться.

— Значит ли это, что мы можем... м-м-м... не использовать... — я прерываюсь.

Черт, я свинья.

Стелла смотрит на меня с сомнением, но без злости. По крайней мере, пока.

— А ты хочешь?

Мы оба буквально ходим на цыпочках вокруг этой темы, и ни один не представляет, как сказать вслух. Раньше я не обсуждал подобный вопрос, просто не возникало желания. Тем не менее, это достаточно важно. Речь не о презервативе — вернее, не совсем о нем, — факт в том, что мы обсуждаем, как на постоянной основе использовать защиту.

Я прижимаюсь губами к ее голове. Конечно, у нас это серьезно. Я однозначно влюблен в Стеллу.

— Детка, мы поступим так, как ты захочешь.

Она покачивает бедрами, и этого движения достаточно, чтобы сделать меня твердым. Я слышу улыбку в ее голосе.

— Мне нравится, что нет нужды делать паузу.

Черт, мне тоже.

— Тогда с этого момента я буду трахать тебя без остановки, — с улыбкой отвечаю я.

Она смеется, и этот звук зажигает мой мир.

— Тебе уже лучше? — спрашиваю серьезно.

Стелла вздыхает медленно и спокойно, ладонями скользя по моему боку и оставляя за собой мурашки.

— Да. Спасибо, Джон. За то, что позаботился обо мне.

Мое горло сжимается.

— Я ничего особенного не сделал.

Взгляд голубых глаз удерживает мой.

— Ты сделал все самое важное.

Мы смотрим друг на друга. В глазах Кнопки столько доверия и нежности, что у меня начинает болеть сердце. Хочу вжать ее в себя и спрятать от всего мира, от всего, что может причинить ей боль. Однако понимаю: это не сработает. Мы не можем защитить тех, кого любим, можем только дать им понять, что подхватим их при падении.

Тишина между нами затягивается. Она не неловкая, но наполнена чем-то хрупким и даже тяжелым. Еще одно движение перевернуло наш мир, очередная стена рушится. Вероятно, для Стеллы это слишком. Она поворачивает голову и целует изгиб моей шеи, ее улыбка становится застенчивой и дрожащей.

— Но, может, нам стоит убедиться...

Ей не нужно продолжать. Переворачиваю ее на диван и толкаюсь вперед. Смех Стеллы сменяется еще одним удовлетворенным стоном. В этот раз я не тороплюсь.

СТЕЛЛА

Джон отвозит меня домой. Мы принимаем ванну, во время которой он, обняв меня, аккуратно моет мою голову, а потом относит в постель. Весь следующий день мы проводим здесь, ленимся, пропитываемся друг другом. Мне странно все время ходить голой, потерявшись в тумане похоти и секса. Даже тело ощущается по-другому: сверхчувствительное, но в то же время удовлетворенное, разнеженное и томное. Я чувствую каждый дюйм наших тел.

Боже, его тело. Оно вкусное, твердое, подтянутое и теплое. Не могу перестать касаться Джона. Не собираюсь даже пытаться. Когда Джон снова тянется ко мне, на кровать золотыми полосами ложится свет заходящего солнца. С самоуверенной легкостью он подминает меня под себя, находя губами мои. И одобрительно мурлычет, устраиваясь между моими бедрами.

Джон — моя добровольная зависимость, вынуждающая медленно терять смысл все остальное. Есть только он. Тяжесть его тела, его движения на мне. Медленное покачивание его бедер настолько хорошо, так до неприличия прекрасно, что вызывает дрожь. Его эрекция ощущается каменной, когда Джон — твердый и горячий, — скользит по моей промежности. И мы оба знаем: ему потребуется не так много усилий, чтобы податься назад и войти в меня.

Но Джон всматривается в мое лицо, кажется, взглядом стараясь впитать малейшую деталь. Он настолько близко, что я могу рассмотреть бледный шрам под глазом, и еще один под уголком губы. Старые, исчезающие отметины, рассказывающие историю его жизни.

Он аккуратным движением убирает локон с моей щеки.

— Джон... — я слегка покачиваюсь, прижимаясь налившейся грудью к его груди, — войди. Пожалуйста.

Легкая улыбка приподнимает уголки его губ.

— Нет.

— Как это нет?

Боже, мне до безумия жарко. Меня буквально трясет.

— Ты меня слышала. — Он трется улыбающимися губами о мои. — Нет.

Круглая головка его члена словно бы целует мой вход перед тем, как скользнуть дальше, и я выгибаюсь, сотрясаемая дрожью.

— Ты меня убиваешь.

— Хорошо, — говорит это сплошное покачивающее бедрами самодовольство.

— Хорошо? — Я смотрю на него, но не могу удержать взгляд. Не когда задыхаюсь и ощущаю пустоту внутри себя. — Ты доволен тем, что пытаешь меня сексом?

— М-м-м, — склонив голову, облизывает сосок, — даже горжусь этим.

— Псих. Боже, сделай так еще.

— Ш-ш-ш... — Джон кусает мою грудь. — Так ты, как хорошая девочка, принимаешь наказание?

— Я больше не уверена в своей симпатии к тебе.

Зарываюсь пальцами в его шелковистые волосы, играюсь с кончиками, пока он посасывает мою грудь достаточно сильно, чтобы я почувствовала жар его языка.

Чувствую его дьявольскую улыбку.

— Ничего подобного. — Он прокладывает дорожку из поцелуев до второй груди, членом давя мне на клитор. — Конечно, если ты на самом деле против, то можешь оттолкнуть меня и позаботиться о себе самостоятельно.

Если я так сделаю, пусть пеняет на себя. Хотя Джон слишком хорош, и знает об этом. Несмотря ни на что, я сгребаю в охапку волосы, заставляя его поднять голову. Зеленые глаза встречаются с моими. Его взгляд слегка расфокусирован, с поволокой. И я знаю, что Джон взволнован не меньше моего.

— Я бы скорее предпочла, чтобы ты отполировал мою жемчужинку. — Играю бровями. — Поласкал мою киску.

С его губ срывается смех, а в уголках глаз появляются морщинки.

— Я люблю тебя.

Джон произносит это так легко и просто, словно признание само собой сорвалось с его губ. И все же он дергается и широко распахивает глаза. Мир замирает, слова повисают между нами, словно живое, дышащее существо, которое хватает мое сердце и крепко его сжимает. Ни слова не говоря, Джон внимательно всматривается в мое лицо, будто в попытке оценить реакцию. По правде говоря, он выглядит слегка напуганным. Мы настолько тесно прижаты друг к другу, что я слышу каждый сильный удар его сердца.

— Ты ведь не собирался это говорить, правда? — шепчу я.

— Нет, — тихо подтверждает он.

Я вздрагиваю, словно Джон закричал, и опускаю голову, чтобы не смотреть на него. Однако он кладет ладонь на мою щеку, нежно приподнимая мое лицо. Встречаю с серьезным взглядом зеленых глаз.

— Но я сказал.

По коже прохаживается теплое покалывание.

— Ты меня любишь?

Он не вздрагивает, не моргает.

— Да. Уже какое-то время.

Я пытаюсь в это поверить, но боюсь.

— Ты говорил, что не станешь влюбляться.

Кривя губы в усмешке, Джон большим пальцем медленно гладит уголок моего рта.

— Кнопка, ты вывела меня из равновесия в тот момент, когда вырвала то мороженое у меня из рук. Все, что мне оставалось — это влюбиться.

Во мне теплой волной поднимается надежда. Я дотрагиваюсь до щеки Джона, провожу по краю челюсти, остро нуждаясь сейчас в прикосновениях.

— Я тоже люблю тебя.

Джон резко втягивает носом воздух, а потом выдыхает так же резко, но прерывисто.

— Я вроде как на это надеялся. — Он неуверенно улыбается. — Никогда не влюблялся.

В его глазах замечаю неуверенность и страх. Эти чувства отражают и мои собственные.

— Как и я.

Его улыбка становится увереннее.

— Не думал, что это будет настолько приятно. — Он смеется. — Или пугающе.

Улыбаюсь в ответ.

— Я думала, что одна такая.

Джон издает гортанное мурлыканье, наклоняя голову и целуя меня в шею.

— В этом я с тобой, Кнопка. Что бы ни случилось, я всегда с тобой. — Он оставляет на кончике соска нежный поцелуй, а потом одаривает меня дьявольским взглядом. — А теперь раздвинь шире ноги и позволь мне как следует трахнуть тебя.

— Как романтично.

Но я выполняю его просьбу, и Джон все делает как надо.

Глава 27

ДЖОН

— Малыш, кто там еще? — выдергивает меня из глубокого сна Стелла, слегка подтолкнув локтем руку, обнимающую ее за талию.

Я прижимаюсь к ее маленькому соблазнительному телу так близко, что мы буквально сливаемся воедино. Не хочу двигаться и портить момент. И как я раньше спал без нее? Кладу руку на пышную грудь и чувствую, как твердеют, превращаясь бусинки, соски.

— М-м-м… хочешь еще? — Обнимаю ее крепче. — Могу это устроить.

— Да не я. Кто-то пришел.

Я издаю стон, когда, начав ерзать, Стелла упирается попкой в мой член.

— Ты хочешь, чтобы я с «черного входа» вошел? — Теперь уже и я начинаю толкаться в нее сексуально заинтересованным и возбужденным членом. — Я не против, только скажи.

— Кто-то в дверь стучится, извращенец, — со смешком говорит она.

Нахмурившись, прихожу в себя и тут же слышу стук. Мы остались у Киллиана, чтобы составить компанию Стивенсу, поскольку этот дьяволенок не соглашается заходить ко мне в квартиру. Стелла утверждает, что всему виной его неприязнь ко мне. Но я больше не куплюсь на такое, ведь сейчас меховой комок сидит у меня на бедре с таким видом, будто объявил себя королем кровати. А когда снова раздается стук, он презрительно прищуривает желтые глаза. Видно, тоже не в восторге, что его потревожили.

Я приглаживаю утренний беспорядок на голове.

— Кто, черт возьми, стучится в... — хмурюсь еще сильнее, обнаружив, который сейчас час, — в девять утра? Никто из моих знакомых не посмел бы явиться так рано и надеяться при этом остаться в живых.

Слышу ее теплый и хриплый ото сна смех. Когда Стелла поворачивает ко мне голову и улыбается, растрепанные волосы обрамляют ее лицо, словно нимб.

— Эй, ну а я просто присматриваю за животными. Может, это к Киллиану?

— Кто бы это ни был, ему не понравится наша встреча. — Сбрасываю с себя возмущенно заоравшего кота, тянусь за штанами и натягиваю их. Из-под них топорщится эрегированный член, и я с недовольным лицом прячу его, подсунув под резинку. — Я был близок к тому, чтобы заняться любовью.

— Несомненно, здоровяк, — тихо посмеивается Стелла.

Хватаю футболку и иду к выходу из спальни, но останавливаюсь перед дверью и оглядываюсь на Стеллу. Она лежит, завернувшись в серую простыню и не утруждаясь прикрыть грудь — эту идеальную округлость с набухшими, словно спелые ягодки, сосками. От этой картины мой член протестующе пульсирует.

— Ох, детка, я займусь с тобой любовью, а потом сполна отблагодарю, тебе понравится, — произношу с сочувствием.

Опустив взгляд на мой стояк, она издает низкий горловой звук. Черт побери, звучит как мурлыканье.

— Если ты быстро избавишься от того, кто за дверью, мы сможем обстоятельно обсудить предложение насчет «черного входа».

Меня бросает в жар, и я едва удерживаюсь от возвращения в постель. Вцепившись в дверной косяк, чтобы не поддаться желанию, пристально смотрю ей в глаза.

— Я сегодня уже говорил, как сильно тебя люблю? Типа очень-очень сильно. Так, что встал бы сейчас на колени позади тебя и...

Она смеется и бросает в меня подушкой.

— В этом все мужчины. Стоит только намекнуть на что-то по поводу попки и, посмотри-ка, ты уже готов встать на колени.

Ухмыляясь, надеваю футболку.

— Ты уже и так поставила меня на колени, Стелла-Кнопка. А если дашь мне трахнуть эту потрясающую попку, то сделаешь этот день еще приятнее.

Послав ей воздушный поцелуй, направляюсь к входной двери. По правде говоря, я и так полностью доволен тем, как у нас обстоят дела в сексе, большего мне и не нужно.

С другой стороны, мысль о ее, словно персик, попке...

Тряхнув головой, стараюсь сфокусироваться на происходящем. Выглядываю в глазок и медлю. Я не знаю парня, стоящего за дверью, но он не выглядит как фанат-сталкер. Больше похож на бухгалтера. Ниже меня ростом, с темными вьющимися волосами и в очках с тонкой золотой оправой. В сером парадном костюме, в руках он сжимает маленькую шкатулку для драгоценностей.

Проклятье, может, это один из клиентов Стеллы пришел признаться ей в любви.

Открываю дверь немного резче, чем нужно.

— Что надо?

Парень моргает, как будто забыл, зачем пришел, и я замечаю, что у него красные и опухшие глаза.

— Я ищу Джакса Блэквуда. Кажется, он живет в одном из этих пентхаусов, но я не уверен, в каком именно.

Что за хрень?

— Я и есть Джакс, — говорю, покосившись на шкатулку в его руках, затем снова перевожу взгляд на него.

Становится не по себе, и часть меня, привыкшая с подозрением относиться к незнакомцам, хочет отступить и захлопнуть дверь. Но в этом парне есть какая-то печаль, убеждающая меня не делать этого. Позади слышу, как Стелла спускается по лестнице, и меня так резко накрывает желанием защитить ее, что я едва не подпрыгиваю. Мгновенно впадая в ярость, напрягаю мышцы на ногах и телом загораживаю ее от незнакомца у двери.

Однако парень, похоже, не замечает ее.

— А, хорошо. Я Лео, сын Мэделин, — проясняет он ситуацию.

— Мэдди? — произношу я, когда Стелла подходит ко мне. — С ней все в порядке?

Страдальчески сморщенное лицо Лео свидетельствует об обратном. Он тяжело сглатывает.

— Мама скончалась на прошлой неделе.

Комната начинает крениться, и Стелла хватает меня за локоть.

— Я... — прочищаю горло, — мне очень жаль это слышать.

Отступив назад, жестом приглашаю его зайти. Лео следует за мной в гостиную и садится на край стула.

— Не хочешь кофе? — интересуется Стелла. Она побледнела от потрясения, но ее внимание приковано ко мне, оценивая, насколько сокрушила эта ситуация меня.

— Нет, спасибо.

Усевшись на подлокотник дивана, она прижимается ближе и легонько кладет руку мне на затылок. Понятия не имею, для ее это успокоения или моего, но все равно ценю этот жест.

Лео поправляет очки на переносице.

— Мама хорошо о тебе отзывалась. Упоминала, что порой вы вместе ужинали.

— Да. Иногда. — Но этого было мало. Господи, когда я в последний раз разговаривал с Мэдди? Я съеживаюсь. Кажется, вечером, когда бушевала метель. Потом моим вниманием овладела Стелла, и походы в гости к соседке отодвинулись на второй план. Чувство вины оглушает меня. — Твоя мама была особенной.

— Да, так и есть, — натянуто улыбается Лео, ставя шкатулку на кофейный столик и подвигая ее ко мне. — Мама хотела, чтобы она была у тебя.

— Правда хотела?

Смотрю на шкатулку, не решаясь открыть, ведь это будет значить, что ее больше нет.

Лео терпеливо ждет. С дрожью в пальцах поднимаю крышку. Внутри лежат винтажные мужские наручные часы «Rolex» с циферблатом кремового цвета и золотым корпусом. За многие годы черный кожаный ремешок износился по бокам, и я осознал, что они принадлежали мужу Мэдди, отцу Лео. Тяжело вздохнув, возвращаю шкатулку обратно.

— Спасибо, но я не могу их принять. Это слишком... они принадлежат твоей семье.

С непреклонным выражением лица Лео качает головой.

— Если мама хотела, чтобы они оказались у тебя, значит, они принадлежат тебе. — Очевидно, он испытывает к матери нежные чувства. — Ты знал ее. Ей нравилось ваше общение.

Я смеюсь, но выходит как-то слабо, с болью в голосе.

— Порой она вселяла в меня ужас.

Он словно сдувается. В один миг.

— Она могла быть и такой. — Лео выпрямляется. — Прошу, с моего благословения, прими их.

— Откуда ты знаешь, что она хотела оставить их мне? — Сжимаю руки в кулаки. — Она говорила обо мне перед?..

Блядь, я сейчас сорвусь. Мэдди была моим другом. Более того, она поддерживала меня, как никто другой. Я со спокойной душой открывался ей, потому что она не касалась остальных аспектов моей жизни. А теперь ее не стало.

— Нет, — отвечает Лео, — она оставила записку...

— Записку, — резко перебиваю я, дрожь и ужас пронзают мое тело. — Неужели она... скажи, что она не... господи, нет. Не может быть...

Резко вскочив, отхожу от стола.

Озадаченное выражение лица Лео внезапно сменяется пониманием.

— Нет-нет, это был сердечный приступ. Она умерла во сне в загородном доме в Бока.

Я резко останавливаюсь. Душу захлестывает такое облегчение, будто меня окатили холодной водой.

— Ты говорил о записке...

— Прости, я не то имел в виду. — Лео грустно улыбается Стелле, наверное, потому что сейчас я похож на сумасшедшего, и выпрямляется. — Мама была помешана на списках. У нее есть — были — блокноты, заполненные только списками, от домашних счетов до планов на будущее. В прошлом году она перенесла легкий сердечный приступ. После этого стала составлять списки, описывая, кому и что хотела бы оставить.

Порывшись в кармане пиджака, он достает сложенный листок бумаги.

— Я переписал один из них. — Поправив очки, Лео зачитывает: — Джакс получает «Rolex» 69-года. Ему понравится это число, и еще он должен понять, что время — единственное, над чем мы не властны.

Покраснев как помидор, я невольно издаю горький смешок, который болью отдается в груди.

— Черт возьми, я буду по ней скучать.

— Я тоже. — Глаза Лео наполняются слезами. Быстро сморгнув их, он встает. — Мне нужно идти.

Странное чувство паники пробегает по коже, поселяясь внутри. Я хочу, чтобы он ушел. Желаю побыть в одиночестве и в тишине, находясь в своей постели. Уровень боли, которую я испытываю из-за потери друга, меня ошеломляет. И неважно, что мы редко виделись. А если бы на месте Лео оказался Скотти, сообщив мне о смерти Киллиана? Или Стеллы?

Чистый ужас настолько сильно проникает мне в душу, что начинает кружиться голова. Если я не умру раньше, этот день рано или поздно настанет. Я потеряю всех. Мэдди была права: так или иначе, у каждого истечет отведенное ему время. Пот тонкой струйкой стекает по моей спине, дыхание спирает. Я хмурюсь в попытке сосредоточиться. Лео что-то говорит мне, но я едва его слышу из-за шума в ушах.

— Могу я узнать у тебя еще кое-что? Ты знаешь Стеллу, которая живет в этом здании? Мама не знала ни фамилии, ни номера квартиры.

Стелла вскакивает, как будто ее ущипнули.

— Это я.

— О! — Парень по-настоящему краснеет, что никак не вяжется с его таинственным образом. Да и как он может не поддаться чарам Стеллы? Она — яркий свет в самую темную ночь. Лео протягивает ей руку, и они обмениваются рукопожатиями. — Приятно познакомиться. Мама кое-что оставила и тебе тоже.

— Но зачем? — С округлившимися от шока глазами она вцепляется в мою руку. — Мы всего лишь один раз обедали вместе.

— Что ж, — замечает Лео с ноткой иронии, — должно быть, встреча с тобой произвела на нее большое впечатление. Вообще-то, я оставил эту вещь в холле. — Он встает, и мы следуем за ним к двери. Лео возвращается с большой красной сумкой, от которой у Стеллы перехватывает дыхание. — Я подумал, что будет странно, если я позвоню в звонок и буду стоять с женской сумкой в руке, так что...

Он со смешком пожимает плечами и передает сумку Стелле. Та с трепетом берет ее и поглаживает неровную кожаную поверхность.

— Ух ты, это же «Биркин». — Стелла нервно облизывает губы, ее глаза наполняются слезами. — Просто вау.

— В маминой записке говорилось о том, что у каждой женщины должна быть потрясающая сумочка, и что она будет чудесно сочетаться с твоими волосами. — Лео с неким замешательством смотрит на яркие локоны Стеллы. — Не знаю, что она имела в виду.

Кнопка улыбается, ни капли не обидевшись.

— Зато я знаю. И она была права. — Стелла наклоняется и обнимает Лео. После секундного колебания он отвечает на объятия, издав при этом прерывистый вздох, как будто очень в этом нуждался. Взяв себя в руки, он отстраняется.

— Когда похороны? — спрашиваю я. Не хочу на них идти. Не хочу смотреть смерти в лицо и знать, что она ожидает всех, кого я люблю. Но я сделаю это ради Мэдди.

Выражение лица Лео быстро меняется, он потирает затылок и бросает взгляд на дверь.

— По еврейской традиции мы стараемся хоронить наших умерших в течение двадцати четырех часов с момента смерти.

Точно. Прошла уже неделя. Неделя с тех пор, как она умерла и была похоронена, а я все это время ни о чем не догадывался и не вспоминал о ней. Сдержав приступ тошноты, прощаюсь с сыном Мэдди. Я не слежу за ходом этого разговора, просто притворяюсь до того момента, пока не останусь наедине с собой.

Как только Лео уходит, Стелла поворачивается и крепко обнимает меня.

— Я сожалею, — произносит она. — Мне очень нравилась миссис Голдман.

Глядя в пустоту, медленными круговыми движениями глажу Стеллу по спине.

— Мне тоже.

Она кивает, и легкая дрожь пробегает по ее телу.

— Я буду очень по ней скучать. Хотя не могу не думать о том, что она, наконец, со своим Джерри.

Мои рассеянные поглаживания прекращаются.

— Мэдди рассказала тебе о Джерри?

— В тот раз, когда мы обедали. Она сильно любила его. Думаю, ее сильно терзало то, что он ушел туда, куда она не могла за ним последовать.

Без сомнения, Стелла рассказывает об этом с целью утешить и себя, и меня. Мысль о том, что Мэдди теперь рядом с Джерри, дарит спокойствие. И я бы успокоился, если бы мой разум зациклился именно на этом, но холодный страх сковал сознание. Думаю о боли. Столько лет Мэдди страдала в одиночестве, потеряв единственного, кого любила больше всего на свете. Каждый раз, когда приходил к ней, я видел тоску в ее глазах, замечал, как всякий разговор сводился к ее любимому мужу. Как она смогла? Как продолжала жить после смерти своей второй половинки?

Я испытываю боль от самых хрупких костей до объятого ужасом сердца. Всему приходит конец. Любовь умирает. Рано или поздно я останусь один и ничего не смогу с этим поделать.

Подняв голову, Стелла заглядывает мне в глаза.

— Ты в порядке?

— Да. Все нормально.

Только вот это ложь. Стены сжимаются вокруг меня, темнота заполняет разум. Я знаком с ней, знаком с этим чувством. Много лет я пытался подавить этот страх, но мне никогда не удавалось полностью спрятаться от него. И впервые за долгое время я и вправду пугаюсь, ведь потерянный контроль над собой не сулит мне ничего хорошего.

Глава 28

ДЖОН

Тело словно оцепенело. Кажется, на груди сидит мерзкое существо и глубоко вонзает в меня когти, безжалостно разрывая плоть. По коже струйками стекает пот. Я не в силах унять дрожь. Вокруг лишь темнота. Хочется закричать, но ничего не выходит. Я задыхаюсь. Мне трудно дышать. Практически невозможно.

Мне очень жаль. Мне жаль. Слова кружат в воздухе, затем падают и идут ко дну. Не могу поймать их.

Не желаю существовать в такой действительности. Никогда не хотел.

Кислота обжигает горло, обволакивая кончик языка горьким сожалением.

Я правда никогда не хотел такой жизни для себя. Не такой.

Одиночество — мука. Рыдания рвутся из груди, но у меня нет сил выпустить их наружу.

Ощущаю чью-то большую и теплую руку на плече. Человеческую.

Хорошо знакомую.

— Джакс! Вот дерьмо. Джакс.

Меня трясут за плечо, а затем прижимают к себе.

Киллиан. Он зовет меня. Ругается. Мне нельзя подвести друга. Не хочу причинить ему боль. Но мне до безумия трудно открыть глаза. Я устал от того, что все в этом мире настолько сложно. Меня медленно накрывает депрессия...

Резко распахнув глаза, хватаю ртом воздух. Голый и весь в поту лежу в кровати. В попытке справиться с накатывающей паникой делаю несколько глубоких вдохов. Рядом со мной спит мягкая и теплая Стелла. Она выглядит умиротворенной и счастливой. Видя это, всей душой жажду вновь уснуть с ней в обнимку. Крепко обхватить руками и никогда не отпускать.

«Она узнает, что ты снова запаниковал, испугался. Какая женщина захочет такого спутника? Ты должен быть сильным ради нее. Она станет твоей опорой. Но не сможет вылечить тебя».

Схватившись за голову, стараюсь вытеснить из нее эти мысли. Я на грани провала, ведь они никуда не исчезают. Эти мысли постоянно крутятся в моей голове. Все время.

Не могу дышать. Мэдди умерла. Настанет день, когда Стеллы тоже не станет.

Желчь стремительно подступает к горлу. Вскочив, несусь в ванную и едва успеваю. Такое ощущение, словно выблевываю все то, кем я являюсь. Снова теряю себя. От меня остается пустое место.

Ненавижу. Ненавижу опять лежать на полу и ловить себя на мысли, что я — всего лишь оболочка себя прошлого. Или, может, я и есть оболочка, которую отчаянно пытаюсь заполнить чем-то чистым и непорочным. Только вот не выходит. Я продержался недолго, прежде чем снова превратиться в пустой сосуд.

Я уже давно не лежал, скорчившись на полу в ванной. Ни разу с того печального дня. И вот я снова тут, и знаю, что стало причиной.

Стелла.

Любовь к Стелле.

Я снова все испорчу. Рано или поздно она покинет меня. И ничего нельзя будет вернуть назад. Она предпримет попытки разубедить меня. Захочет излечить. Но не сможет. Не хочу этого. Не желаю, чтобы она видела меня сломленным.

Боже, мне нужно выбраться из этого состояния. Стать таким, как раньше. Бесчувственным. Мне снова нужно стать бесчувственным.

СТЕЛЛА

Что-то не так. Определенно. Странно, что я поняла это, еще даже не до конца проснувшись. Это чувство пробирает меня до костей, вызывая сильный, угнетающий страх. Проморгавшись, обнаруживаю, что лежу в постели одна, а измятая сторона Джона пустует.

Словно пребывая в странном тумане, натягиваю его сброшенную на пол футболку и свои домашние штаны. В комнате приглушенный свет, шторы все еще задернуты, но на часах почти полдень.

— Джон?

В ванной его нет.

— Детка?

Еле волоча ноги, выхожу из спальни в коридор. Наверху тихо. Подозрительно. Я не паникую, ведь делу это не поможет. К тому же, безосновательно волнуясь, я словно предаю Джона.

Обнаруживаю его в музыкальной студии. Джон ютится между рядами гитар. В одних спортивных штанах он лежит в позе эмбриона, прижавшись спиной к стене, и не смотрит на меня, когда подхожу ближе.

— Малыш, — опускаюсь на колени рядом с ним, — что с тобой?

Джон вздрагивает от прикосновения к его холодной и влажной на ощупь руке. Смотрит прямо на меня, но взгляд не сфокусирован, как будто мыслями он где-то далеко.

— Джон, — кладу ладонь на его руку, — малыш, посмотри на меня.

Наконец наши взгляды встречаются. В его глазах океан страданий. Боли и тревоги.

— Сделай глубокий вдох. — Джон таращится на меня, широко раскрыв глаза и тяжело дыша. Глажу его по руке. — Ради меня?

Сделав глубокий вдох, он с облегчением выдыхает и продолжает медленно дышать, пока я держу его за руку.

— Хочешь, чтобы я позвонила кому-нибудь? — спрашиваю, когда на его лицо понемногу возвращается здоровый румянец.

— Нет. — Он сжимает и разжимает кулаки. — Некому звонить.

Боже, его волосы взмокли от пота, а тело сотрясает мелкая дрожь, от которой он еще больше съеживается. Я хватаю с кресла плед и накидываю Джону на плечи. Он не противится, по всей вероятности, просто не замечает, что я делаю.

— Мне это не нравится. — У Джона такой отрешенный голос, будто говорит вовсе не он.

— Что тебе не нравится? — тихо интересуюсь я.

— Это, — отводя взгляд, отвечает он сквозь зубы. — Мне не нравится это... чувствовать.

— Что чувствовать?

— Нет, — качает он головой. — Мне вообще не нравится что-то чувствовать.

— Джон, ты несешь какую-то бессмыслицу. — Глажу его по руке. — Давай я позвоню твоему врачу...

— Не прикасайся ко мне, — рычит он, стряхивая мою руку. Сердце колотится как бешеное, я изумлена до глубины души. Тем временем Джон испепеляет меня взглядом. — Хватит. Меня. Опекать.

— Я не опекаю. — Падаю на задницу, когда он встает и уходит. — Я просто пытаюсь помочь.

— Мне не нужна помощь, — рявкает он, расхаживая по комнате. — Я не какой-то там проект.

Я тоже встаю.

— Я никогда такого не говорила. Но ты явно чем-то обеспокоен, и я хочу...

— Помочь? — прерывает Джон сухим тоном.

Жар переполняет грудь и растекается по щекам.

— И что плохого в желании тебе помочь? Как бы ты поступил, если бы увидел меня, свернувшуюся калачиком на полу? Не придал бы этому значения?

— Этого бы не произошло. — Проведя пальцами по мокрым волосам, он всплескивает в гневе руками. — У тебя бы не случилась паническая атака после приснившегося сна.

— Вполне могла случиться. Смотря какой сон.

Ничего не ответив, Джон замыкается в себе. Он так напряжен, что по телу то и дело пробегает дрожь.

— Ты в последнее время ходил на прием к доктору Аллен?

Он фыркает. В эту секунду я не узнаю Джона: он полон гнева и презрения ко мне.

— Ты чертовски хорошо осведомлена, что нет, — огрызается он. — Я же каждую минуту проводил с тобой.

Я резко выпрямляюсь.

— Даже не смей намекать на то, что я каким-то образом виновна в том, что ты забросил терапию. Я бы никогда не стала этому препятствовать. Ни за что.

Ссутулив плечи, Джон хватает и тянет за концы волос.

— Я знаю. Я не имел в виду... я не ходил, понятно? Забыл. Но не нужно напоминать мне, что я и здесь накосячил.

— Я и не... — делаю вдох. Спокойно. Не давить. — Теперь ты в норме?

Хочется обнять его, но не решаюсь, пока Джон в таком настроении.

— В норме, — отзывается он, пряча глаза.

— Джон...

— Да пошло все в задницу, — кричит он, поворачиваясь ко мне с безумным взглядом. — Я не в норме. Я облажался. И ты ничего не сможешь с этим поделать.

Не знаю, как быть и что сказать. Мне ужасно хочется плакать, но я не стану. Просто не позволит гордость. Только вот парень видит меня насквозь.

Он сжимает челюсть и проводит рукой по лицу.

— Прости. Я не должен был позволить этому случиться.

Джон сверлит взглядом дыру в половицах и пожимает плечами, будто мысленно пытается отделаться от чего-то. У меня возникает предчувствие, что отделаться он хочет именно от меня.

— Случиться чему? — спрашиваю, боясь услышать ответ, но в то же время нуждаясь в нем.

В этот момент Джон поднимает голову.

— Вот этому, — указывает рукой на себя и меня. — Нашей попытке стать чем-то большим.

Как будто наши отношения — это нечто ужасное и неприемлемое. Ощущение такое, словно мне со всей силы вломили битой. В панике резко отступаю, схватившись за живот.

— Джон, не надо...

Однако он меня не слышит.

— Я совершил ошибку. Мне следовало быть умнее.

Комната плывет перед глазами, пытаюсь проморгаться, слушая его слова, в то время как разум отказывается верить в происходящее.

— Ты понимаешь? — прорывается сквозь шум в голове. — С тобой я становлюсь уязвимым. Больше не могу плевать на все. Ведь мне есть, что терять.

— Думаешь, я не понимаю? — хриплю я. — Считаешь, мне было легко открыться тебе? Еще как трудно. До сих пор. Но я только рада, что сделала это.

Джон вздрагивает.

— Я тоже. Но не могу справиться с этой болью, страхом. При мысли о том, что могу потерять тебя, что в мою дверь постучат и сообщат о твоей смерти... нет. — Он шумно выдыхает, проводя рукой по мокрым от пота волосам. — Я только вернулся к нормальной жизни. Было несладко, но я сумел навести порядок в голове.

Зашкаливающий пульс бьется в области шеи, отдаваясь в висках. Дрожащими пальцами касаюсь хаотично отбивающего ритм места. Кажется, заявления Джона кромсают меня на маленькие кусочки, поэтому странно, что мои пальцы не покрываются кровью.

— Не поступай так с нами. Не отталкивай меня.

Задаюсь вопросом, слушает ли он вообще. Джон продолжает обеспокоенно расхаживать туда-сюда. Знаю, он сейчас не в себе, но этот факт не облегчает мою боль. Поскольку независимо от того, что чувствует, его первый порыв — сбежать от меня.

— Я не стану гоняться за тобой, — произношу я безжизненным тоном. Боже, как же больно. И обидно. — Я всю жизнь гонялась за теми, кто должен был любить меня. Больше я так не поступлю. — Комок эмоций размером с кулак застревает где-то в груди, отчего я с трудом сглатываю. — И не должна была.

С застывшим и отстраненным выражением лица Джон останавливается и смотрит как будто сквозь меня.

— Именно это я и имел в виду. Тебе не стоит мириться со всем этим, включая меня.

— Я не знаю, как объяснить, насколько ты ошибаешься, — шепчу я.

— Потому что я не ошибаюсь. — Он прижимает кончики пальцев к векам и делает глубокий вдох, от которого вздымается грудь. Я лишь наблюдаю, как его одолевает и всеми силами удерживает собственное убеждение. Когда Джон снова смотрит на меня, все черты мужчины, который признался мне в любви, исчезают в мгновение. — Так будет лучше. Ты заслуживаешь того, кто станет заботиться о тебе, а мой удел — одиночество.

Одиночество. Похоже, мы оба на него обречены.

— И для собственного блага ты решил порвать со мной? — Гнев затмевает разум, заставляя озвучить мысли вслух. — Чтобы и дальше не обременять себя заботами? Так?

Я не заплачу. Ни за что не заплачу.

Джон отворачивается от меня.

— Мне жаль, Стелла. Пройдет время, и ты скажешь мне спасибо.

Я тихо посмеиваюсь, испытывая такую горечь и боль, что буквально задыхаюсь. Но ничего не говорю. Мне нечего сказать человеку, который принял решение и не видит иного выхода.

Однако я не в силах опустить руки. Даже сейчас, когда Джон выбил почву у меня из-под ног и оставил мою душу истекать кровью, я стремлюсь бороться за него, за нас. Только вот на ринге должны быть двое. Но это уже не имеет значения, потому что он ушел.

Тихий щелчок замка, словно удар плетью по коже. Вздрогнув, я падаю на колени посреди воцарившейся тишины.

«Дыши. Просто дыши».

Но я не могу. Сердце словно зажато в тиски.

Все болит.

«Дыши!»

Рыдания сдавливают грудь. Нет. Я не позволю. Не стану плакать.

Прижав кулак к груди, поднимаюсь на ноги. С усилием делаю один вдох, затем другой. Медленно, мучительно медленно боль превращается в онемение. Чувствую, как оно тяжело и прочно оседает во всем теле.

Стивенс издает жалобное мяуканье, потираясь шелковистой шерстью о мои ноги. Не нахожу сил, чтобы наклониться и погладить его. Не сейчас.

В квартире такая тишина, что у меня звенит в ушах. Нужно двигаться, делать... что-то. Но что? Понятия не имею, с чего начать. Тупо оглядываюсь в попытке найти хоть какую-нибудь подсказку. Каждый дюйм этого помещения прекрасен, совершенен. Ни одна частичка не похожа на меня. Мне здесь не место.

«Джон не хочет быть со мной».

Еще один всхлип вырывается изнутри, и я сильно ударяю себя в грудь. Хватит.

Впрочем, я не в силах перестать думать о нем. Несмотря на свою боль, я увидела в его глазах мучительные страдания. Тот факт, что я больше не смогу утешить его, убивает. Джон может не желать быть со мной, но я не способна так легко отказаться от любви к нему. Он сейчас испытывает боль, и кто-то должен находиться с ним рядом.

Трясущимися руками наливаю себе стакан воды и с жадностью выпиваю ее. Затем беру в руки телефон и звоню.

Когда слышу низкое «алло» на другом конце линии, то чуть не вешаю трубку. Но стиснув зубы, произношу:

— Привет, это Стелла. Я присматриваю за твоим животными.

На мгновение воцаряется тишина.

— Привет, Стелла, — наконец отзывается Киллиан Джеймс. — Все в порядке?

От слез щиплет глаза, и я смаргиваю их.

— С твоими питомцами все хорошо. Я звоню по поводу Джона... Джакса.

— Джакс? Что-то случилось? — В его голосе явное напряжение. — Он ранен?

— Нет. Прости, что напугала тебя. — Я прочищаю горло. — Нет, я звоню, потому что хочу поговорить с тобой о Джоне.

Я на расстоянии улавливаю, как ему становится неприятен этот разговор.

— Слышал, вы зависали вместе, — замечает он слегка натянуто и настороженно. — Понятия не имею, что ты собралась сказать, но мне неудобно говорить о...

— И мне неудобно звонить тебе, — перебиваю я. — Но все слишком плохо, и речь не о моих или твоих чувствах. Насколько могу судить, ты почти как брат Джону.

— Да, — сдержанно соглашается Киллиан.

— Тогда тащи свою задницу домой и поддержи его.

Киллиан издает сдавленный звук.

— Что, черт возьми, происходит?

— Мы расстались, — выпаливаю я, моментально вздрагивая от своих же слов, поскольку вовсе не это планировала сообщить.

Судя по голосу, Киллиан явно решил, будто я позвонила поплакаться.

— Э-э... ладно, думаю, мне нужно прервать тебя прямо на этом моменте...

— Дело не во мне. Я не пытаюсь переманить тебя на свою сторону. Все кончено. Но Джону сейчас нужен друг. Нет, — поправляюсь, — ему нужен ты. Из всех парней ему нужен именно ты.

Киллиан на мгновение замолкает.

— Вы расстались, а ты беспокоишься о нем?

Устало улыбаюсь, чего собеседник, конечно же, не видит.

— Понимаю, это звучит, наверное, немного безумно. — Киллиан хмыкает. — Джон был тише воды ниже травы. На протяжении двух лет. А это ненормально. Так что, пожалуйста, возвращайся домой. — Прерывисто вздыхаю. — Вернись домой, чтобы я могла уйти, зная, что он... в порядке.

Еле сдерживаю слезы. Еще пару минут, и я потерплю неудачу.

— Почему вы расстались? — отзывается Киллиан невыносимо сочувственным тоном.

Комната начинает плыть перед глазами. Прикусываю внутреннюю сторону губы так сильно, что становится больно.

— Потому что я не та, кто ему нужен.

— Почему-то я сомневаюсь в этом, Стелла, — произносит Киллиан.

Глава 29

СТЕЛЛА

Хочу полетать. Так сильно, что хнычу как ребенок. В уютной кабине самолета, где пахнет нагретым металлом и авиационным топливом, я почувствую себя в безопасности и свободной. Наверху я властна над бледно-голубым небом и перистыми облаками. Там никто не сможет причинить мне боль. Лишь я сама. Ведь летать в таком эмоциональном состоянии — смертельный риск. Только вот Хэнк по одному взгляду на меня поймет, насколько я опустошена. Он захочет знать, что случилось, и моя гордость потерпит полное фиаско.

Так что вместо этого я жду такси, с каждой минутой понемногу умирая внутри. Передо мной останавливается огромный белый внедорожник с тонированными стеклами. Вижу Брюса за рулем, и в этот тяжелый, полный напряжения момент думаю, что, возможно, на заднем сидении находится Джон. Что он приехал извиниться, признал свою ошибку. Но стоит этой мысли обрести форму, я тут же разбиваю ее вдребезги. Нечего тешить себя надеждами.

Открывается задняя дверь, и крошечные осколки надежды, которые я еще не успела растоптать, превращаются в пыль. Бренна немного натянуто мне улыбается, но, очевидно, старается это скрыть.

— Давай. Залезай, — машет она.

— Это похищение?

Удивительно, как я вообще смогла что-то произнести, несмотря на ком в горле.

— Да, дружеское, — отвечает Бренна.

Сейчас я не в состоянии придумать хорошую отговорку, чтобы сохранить свое пошатнувшееся достоинство, поэтому подхожу к внедорожнику.

— Я не могу оставить свои вещи.

— Брюс позаботится об этом.

— Что... — Оглянувшись, вижу, как Брюс поднимает мои сумки и направляется к багажнику. — Ты не обязан. За мной скоро приедет такси.

— Поздно, — подмигивает Брюс и закрывает багажник.

— Садись в машину, Стелла, — улыбается Бренна. — Не заставляй меня тащить тебя силой.

— Ладно. Но предупреждаю: я кусаюсь.

— Немного жестоко, но мне нравится, — смеется Бренна.

Она подвигается, а я сажусь и закрываю за собой дверь. В машине обнаруживаю Софи, но без малыша Феликса. Пока мы вливаемся в поток машин, она радостно улыбается мне.

— И что меня ждет? — произношу с показной храбростью. — Обряд промывания мозгов?

— Ох, еще какой. — Софи тянется к встроенному бару перед нами. — У нас в секте культ заботы о супергорячем, но упертом и местами безмозглом мужчине. Одновременно и дар, и проклятие.

Я издаю смешок, хотя в глубине души мне хочется рыдать. Но я не плачу. Ни за что.

— Хочешь холодный чай? Или, может, фруктовый сок?

Честно говоря, учитывая присущий ей образ дивы, я ожидала, что она мне предложит что-то вроде шампанского. С другой стороны, Софи кормит грудью, и алкоголь ей попросту нельзя. Вздохнув, стараюсь избавиться от подозрительных эмоций, от которых щемит в груди.

— Холодный чай подойдет.

Она протягивает мне бутылку холодного чая, а сама берет розовый лимонад21. Бренна же протягивает руку и достает пиво. Я смеюсь, когда она с неодобрением косится на Софи.

— Или пиво, — смущенно добавляет та. — В последнее время у меня вроде как алкогольные шоры на глазах.

— Меня устраивает чай, — заверяю я, делая большой глоток. — Так что там с моим похищением?

— Я везу тебя к себе домой, — сообщает Бренна.

Боже, меня подбирают из жалости. Следовало бы догадаться. Меня трясет внутри, но я стараюсь замаскировать свое состояние шуткой.

— Ты горячая штучка и все такое, но, к сожалению, я другой сексуальной ориентации.

Софи смеется. А вот Бренна просто смотрит на меня.

— Очень жаль. Ты такая вся из себя пай-девочка, которая только и ждет, чтобы ее испортили.

— Это прикрытие. Я всегда была испорченной девочкой.

А потом Джон сломил меня, заставив поверить в «долго и счастливо».

Бренна смеется, но мне почему-то кажется, будто она прекрасно понимает, что все это время я притворяюсь.

— Ты попросила Киллиана вернуться домой, хотя при этом у тебя нет собственного. Где ты остановишься?

Сначала я подумывала о том, чтобы отправиться к Хэнку и Коринн, но быстро отбросила эту идею. Я не смогу. Только не это. Называйте это дурацкой гордостью, мне все равно. Стоит представить, как рассказываю им, что Джон меня бросил, и мне некуда идти, меня сразу начинает тошнить. Если уж выбрала путь одиночки, нужно постараться стать независимой.

Дрожащими пальцами провожу по капелькам конденсата на бутылке чая и перевожу взгляд в окно, на то, как мы продираемся сквозь скопление машин.

— Посуточная аренда. Все в порядке.

— И попасть на праздник спермы, вдохновленный картинами Поллока? — презрительно фыркает Софи. — Стелла, ни за что.

Бренна поворачивается ко мне вполоборота.

— Я не настаиваю, но у меня классный дом, в котором много комнат. И я хочу, чтобы ты остановилась у меня.

— Почему? — Звучит так, будто я вот-вот зарыдаю. — Ты подруга Джона, его настоящая семья. Мне не стоит маячить у тебя перед глазами.

— Джакс — мой друг, — соглашается она, — и я люблю его как брата. Но это не значит, что я не могу быть и твоей подругой тоже.

— Я вроде как надеялась просто уехать куда-нибудь и зализать раны наедине с собой.

Уставившись на меня широко распахнутыми, полными боли глазами, Софи касается моего колена.

— Я знаю, каково это — чувствовать себя одинокой и убитой горем. Это ужасно. Но гораздо хуже, что у тебя нет плеча, на котором можно выплакаться. Пожалуйста, позволь нам стать этим плечом. Бренна права: ты нам нравишься. И мы обещаем не упоминать Джакса.

Однако все будет наоборот. Он — все, о чем я сейчас могу думать, и от этого нелегче.

— Для нас обоих было бы лучше, если бы я просто исчезла из его жизни.

На мгновение все замолкают. В салоне слышны лишь звуки автомобильных гудков и шум улиц. Я отворачиваюсь от окна и машинально опускаю взгляд на свои руки. Видя Джона повсюду, я не в силах даже наслаждаться городом, в котором нахожусь.

— Ты и вправду так считаешь? — тихо интересуется Бренна.

Я горько смеюсь в ответ.

— А разве не должна?

Облизнув губы, она наклоняется ближе.

— У Джакса сейчас сложный период. Я не собираюсь его оправдывать или пытаться выяснить его замыслы. Но знаю одно: он никогда не привязывался ни к одной девушке. До тебя.

— Я в курсе. — Крепко сжимаю скользкую бутылку в руках. — Да, со мной он решился попробовать. Только вот ничего не вышло... — У меня срывается голос, и я отворачиваюсь. — Не всего в этой жизни можно добиться, и не важно, как много сил ты вкладываешь.

Они никак не комментируют мои слова, и за это я им благодарна. Мы направляемся в центр города, сворачиваем на Парк-авеню, где дороги разделены привлекательными узкими дорожками с зеленой травой, а няни гуляют со своими подопечными по согретым лучами солнца пешеходным дорожкам.

— Оставайся у меня, — наконец тихо произносит Бренна. — Вместе постараемся оттянуться и не будем упоминать Того, Кого Нельзя Называть. Мы просто станем отдыхать, а ты сможешь восстановить силы и решить, чего хочешь на самом деле.

— Не знаю...

Я замолкаю, поскольку предложение и в самом деле классное. У меня никогда не имелось настоящих подруг. И мне этого не хватало. Порой хотелось просто с кем-то поговорить, выпустить пар. Эту пустоту я заполняла клиентами и случайными знакомыми. Мне было легко болтать с миссис Голдман. Будучи старше, она не надеялась на крепкую дружбу. Но теперь, когда две милые веселые девушки предлагают то самое настоящее, мне трудно согласиться.

Я так долго держала все внутри себя, что теперь понятия не имею, как довериться. Единственным человеком, кому я по-настоящему доверяла, был Джон, и, скажите на милость, чем это закончилось? К горлу подкатывает ком. Я больше не желаю быть сломленной и бояться того, что жизнь пойдет своим чередом. Не хочу чувствовать себя одинокой.

Софи с осторожностью смотрит на меня, явно опасаясь, что я дам деру.

— Не волнуйся о том, что встретишь Джакса. Он все равно собирается улететь из страны... — Софи неловко замолкает, когда Бренна шипит на нее.

Меня разбирает смех. Такой, который до слез. Ну конечно, он улетит. Может себе это позволить. Откидываю голову на спинку сидения и опускаю плечи. Даже ненавидеть его не получается. Джон такой, какой есть. Ему требуется немного личного пространства, чтобы взять себя в руки. И, откровенно говоря, мне тоже.

Вероятнее всего, я выгляжу не особо счастливой, когда улыбаюсь, но мне все равно.

— Ладно, — говорю Бренне, — я останусь у тебя.

Глава 30

ДЖОН

— Мистер Блэквуд, словами не передать, как много для меня значит то, что вы выступили сегодня с речью.

Беверли, женщина, стоящая во главе программы поддержки людей с суицидальными наклонностями, одаривает меня теплой улыбкой, и мне одновременно хочется приветливо улыбнуться в ответ и в то же время воздержаться от эмоций.

Я только что провел встречу с ребятами, пережившими суицид. Целый час в непринужденной обстановке. Несмотря на эмоциональную усталость, чувствую удовлетворение. Я выступил с речью, чтобы помочь стереть клеймо безмолвия с этой темы и дать понять людям, что они не одиноки, что даже такой парень, как я, якобы находящийся на вершине мира, испытывает те же надежды и страхи. Я сделал это в стремлении помочь другим, но внезапно обнаружил, что встреча помогла и мне тоже. Я устал, но мне полегчало.

— Прошу, зовите меня Джакс. Рад был помочь.

Сегодня компанию мне составляет Джулс. Она договаривается об организации еще одной подобной встречи в следующем месяце, пока я раздаю автографы и позирую для фото. И участвую в этом с огромным удовольствием, поскольку люди ясно дают понять: им доставляет радость находиться рядом со мной. Я научился проникаться такими моментами, что не похоже на меня.

Именно Стелла научила меня этому.

По правде говоря, вряд ли бы я вообще явился сюда, не заставь она меня видеть дальше своего носа. Она показала мне, что для того, чтобы смотреть на мир под другим углом, нужно лишь вытащить голову из задницы и выбросить из головы ненужные мысли.

Ощущаю, как снова подступает боль. Когда ты в депрессии, боль иная. Депрессия — это бездействие, неверие в собственные силы. Это же другая пытка, пытка чувством потери и сожаления. Я в смятении, по рукам и спине пробегает холодок. Меня обуревает судорожное желание продолжать куда-то идти, что-то делать — что угодно — или я не сдержусь и закричу.

В очередной раз заблокировав эти эмоции, сажусь на заднее сидение лимузина, который увезет меня домой.

У нашей группы раньше был девиз: никаких сожалений. Мы жили по принципу Эдит Пиаф и ни о чем не жалели. Мы были детьми, которым в случае провала нечего терять. Забавно, но чем серьезнее ты к чему-то относишься, тем сложнее тебе наплевать на его потерю.

В данный момент я погружен в морскую пучину, полную тяжелых переживаний. В ту же минуту, когда я перестал выплескивать свой гнев на Стеллу и, уходя, захлопнул за собой дверь, меня накрыло волной эмоций.

Отбрасываю сожаления, поскольку должен жить настоящим и никогда не оглядываться назад. Я позволил ей жить своей жизнью, спланировать, как к чертям убраться из этого города. Мои чемоданы уже собраны; дом в Лондоне проветривают к моему приезду. Идеальный побег, но у меня такое ощущение, словно внутри все умирает.

Вот что такое искреннее раскаяние — потерять человека, ценность которого ты не осознавал до конца, но сейчас отчаянно желаешь вернуть все, как было.

Я скучаю по ее лицу, по тому, как при повороте головы подпрыгивают рыжевато-золотистые кудри, по маленьким дерзким веснушкам на губах. Я скучаю по звуку ее голоса, язвительным насмешкам.

Меня снова поглощает паника, время будто замедляется, а в лимузине становится меньше места. Через несколько кварталов прошу Брюса высадить меня у тротуара.

— Если что, ты довез меня до дома, — прошу его.

Мы оба прекрасно понимаем, что Папочка — он же Скотти — дерьмом изойдет, если узнает, что я гуляю один после мероприятия. Он считает, будто меня может преследовать какой-нибудь псих. Нанимать телохранителя, сопровождающего меня или кого-то из парней обратно в безопасное место после появления на публике — один из его пунктиков.

Брюс на мгновение колеблется с ответом, но затем кивает.

— Без проблем.

Наверняка он решил тайно ехать за мной. Но мне все равно, я просто хочу покинуть машину и пойти пешком.

К сожалению, только оказавшись снаружи, осознаю, что нахожусь на Юнион-сквер. Пытаюсь выбросить из головы воспоминания о месте, где я поцеловал Стеллу, когда мы поедали бейглы, но все рано вижу ее улыбающееся лицо, слышу ее смех сквозь шум города. Я словно наяву вновь касаюсь ее блестящих шелковистых волос.

Поглубже засовываю руки в карманы джинсов и ускоряю шаг. Но ее призрачный образ и воспоминания о нас так и преследуют меня. И когда внезапно обнаруживаю ее лицо прямо под ногами, едва не вскрикиваю от неожиданности. Застываю от потрясения. Похоже, у меня галлюцинации. Но она здесь, уставилась на меня своими большими голубыми глазами, которые я везде узнаю.

И тут до меня доходит, что я вижу ее портрет, нарисованный мелом. Стелла крупным планом. На темно-синем фоне ее локоны цвета красного золота украшены сияющими звездами, а лицо выражает печаль, отстраненность, словно девушка не из этого мира.

В душе поселяется пустота.

— Красивая, правда? — глядя на рисунок, замечает стоящий рядом со мной пожилой латиноамериканец.

На запачканных мелом пальцах смазанные цвета, превратившиеся в зеленовато-оранжевый оттенок. Вспоминаю его имя. Рамон, тот мужчина, которому Стелла купила кофе.

Прочищаю горло.

— Да.

— Звездочка должна быть в другом месте, — безучастно уставившись под ноги, произносит Рамон.

— В другом месте?

Он обращает на меня свои налитые кровью глаза.

— Ей не место со всеми нами. Она Звездочка.

Нарисованная Стелла смотрит на меня снизу, такая одинокая и отстраненная. Мысль о том, что она где-то там, совсем одна, разбивает мне сердце.

— Ты ошибаешься, — выпаливаю я. — Ей здесь самое место.

Рамон пожимает плечами.

— Тебе тоже здесь не место.

У меня невольно вырывается мрачный смешок.

— Да ну?

— Звездам место на небе, — изрекает он загадочно и, больше не обращая на меня внимания, куда-то уходит.

От плеска воды о тротуар я едва не подпрыгиваю. Жидкость накрывает лицо Стеллы, и портрет начинает расплываться.

— Стой! — кричу, сам не зная, почему, ведь краски уже растекаются, а цвета смазываются. Эта ситуация выбивает меня из колеи.

Рамон смотрит на меня так, будто я сошел с ума.

— Ты чего?

— Портрет слишком красивый, чтобы его уничтожать.

Звучит неубедительно, но я не в силах признаться, что хотел еще немного полюбоваться на Стеллу.

Рамон снова пожимает плечами.

— Это всего лишь мел.

— Как ты можешь говорить такое? Ты же художник.

Честно говоря, меня задело такое обесценивание собственного творчества. Если бы кто-нибудь назвал мою музыку просто шумом, я бы разозлился.

Мельком покосившись на меня, он потирает затылок, отчего седые пряди встают торчком. На мгновение мне кажется, будто Рамон ничего не ответит.

— Раньше я рисовал на холсте. Смотрел на свою работу и видел одни недостатки. Мне это не давало покоя. В результате я больше просто не смог рисовать. Боялся, что ничего не получится, что я облажаюсь. — Повернувшись, Рамон продолжает смывать портрет с бетонного покрытия. — Лучше уж так. Я больше не цепляюсь за прошлое. Теперь я знаю, что значит жить настоящим.

— А я больше не знаю, что такое жить настоящим, — признаюсь я.

Рамон протягивает руку и сильно щиплет меня, вырывая из мыслей. Я одариваю его свирепым взглядом, а он лишь смеется.

— Теперь знаешь.

Судя по всему, он имел в виду жить «здесь и сейчас». Впрочем, у меня никогда не получалось наслаждаться моментом. Я всегда думаю о прошлом или будущем. Всегда чертовски беспокоюсь о чем-то. Стелла помогала мне сосредоточиться, но теперь ее рядом нет.

Потирая сильно пульсирующее место от щипка на руке, разрываюсь между тем, чтобы рассмеяться и к чертям свалить домой.

— Спасибо тебе. Хочешь кофе?

Стелла обязательно бы его угостила. А еще позаботилась бы о том, чтобы он поел.

Рамон отрицательно качает головой, явно погружаясь в собственные мысли.

— У меня много дел, — говорит он, а потом становится на колени рядом с коробкой мела.

Я прощаюсь, но художник уже не отвечает.

Место, куда он меня ущипнул, горит всю дорогу домой. Я бы легко отмахнулся от слов Рамона, как от нелепой бредятины, только вот они никак не идут из головы. Что такое жить настоящим? Теперь-то я уж точно в курсе, что страх — это иллюзия. Сколько еще раз я позволю ему овладеть мной, прежде чем усвою урок?

Лишь со Стеллой я чувствовал себя полноценным, без прикрас и при всех моих недостатках. Но как я поступил с ней? Привнес ли я что-то существенное в ее мир? Сделал ли его лучше?

«Ты наполнил ее глаза светом, и она больше не выглядела грустной, придурок».

Но достаточно ли этого для ее счастья?

Спустя несколько часов вопрос так и крутится в голове. Будет ли она счастлива с таким, как я?

Глава 31

СТЕЛЛА

— Мы едем на пляж, — заявляет Бренна, и по ее взгляду сразу понятно, что сопротивление бесполезно.

Я лежу в постели, свернувшись калачиком и укутавшись в одеяло по самые уши. Наверняка это довольно жалкое зрелище. Со вздохом откидываю одеяло и потягиваюсь.

— Чудненько.

— Серьезно? — радуется она. — А я готовилась стаскивать тебя с кровати за ноги.

— Так вот почему ты надела кроссовки? Для лучшего сцепления с полом?

— Именно поэтому, — широко улыбается Бренна.

Я улыбаюсь, уставившись в потолок.

— Пора вытащить себя из кровати. Ненавижу хандрить.

Но как же мне этого хочется. Я запросто могла бы пролежать тут всю неделю. Поэтому поднимаю задницу и направляюсь в душ.

— Когда выезжаем? — интересуюсь через плечо.

— Как только будешь готова. Софи и Либби тоже едут с нами.

Я еще не знакома с Либби. Мне не стыдно признаться, что она фантастическая певица, и у меня есть ее альбом. Надеюсь, я не буду заискивать перед ней как оголтелая фанатка, тем самым ставя себя в неловкое положение.

Бренна, верная образу знатной модницы, заказала нам лимузин. Рассмеявшись от пафосной демонстрации роскоши, залезаю внутрь и обнаруживаю ожидающих нас Софи и Либби. Либби выглядит так же, как на фото: стройная, с распущенными золотисто-каштановыми волосами, открытым лицом и улыбающимися серыми глазами. Яблочный пирог с добавлением виски.

— Ну наконец-то мы встретились, — произносит она густым, словно мед, голосом с южным акцентом.

— Как поживают Стивенс или Хоун? — осведомляюсь я после того, как пожимаем друг другу руки.

Она улыбается еще шире.

— Стивенс затаил обиду. Особенно на Киллиана. С тех пор, как мы вернулись, видели лишь его поднятый трубой хвост и задницу перед лицами.

Я смеюсь над ее рассказом.

— Похоже, он любит заставлять других страдать.

— Я попросила Киллиана проверить, не напи́сал ли Стивенс ему на наволочку, отомстив таким образом. Вероятно, Хоун чувствует примерно то же самое, но я не особо много знаю про рыб, поэтому не понимаю, как это определить.

В ее манере общения есть нечто успокаивающее. Вскоре она роется в своей корзине для пикника и раздает всем к шампанскому, которое передает по кругу Софи, мини-бургеры с жареной курицей.

— Ты уверена, что готова провести выходные без Феликса? — спрашивает у Софи Бренна.

— Не стану врать, — отзывается та, — мамочка внутри меня тоскует по своей крохе. Но другая Софи, страдающая хронической бессонницей и измотанная тем, что просто хочет побыть одна, готова рыдать от облегчения. — Софи пожимает плечами. — Габриэль убедил меня немного развеяться. Боже, я до безумия люблю этого мужчину.

Глаза Либби сверкают весельем.

— Помню, как впервые встретила Скотти. Он напугал меня до чертиков. Настоящая глыба льда. Весьма забавно сейчас наблюдать за тем, как он превращается в большую взрослую зефирку.

Софи смеется.

— Наш малыш здо́рово поменял его.

Бренна подвигается ближе.

— Перед тем, как мы ушли, я установила ему в качестве рингтона музыкальную заставку из «Щенячьего патруля».

Софи хрюкает от смеха.

— «Щенячий патруль»? — спрашиваю я, посмеиваясь вместе с ними.

— Детский мультсериал, — поясняет Бренна, поигрывая бровями.

Мы чуть не помираем со смеху. Время пролетает незаметно, пока мы по дороге в Хэмптонс слушаем рассказ Либби о поездке в Австралию. И только я собираюсь поинтересоваться, где мы будем жить, машина сворачивает на узкую улочку рядом с морем и останавливается у ворот. Далее мы едем по дорожке, усыпанной гравием, который хрустит под колесами, а затем в поле зрения появляется дом. Огромное серое здание в гонтовом стиле22, украшенное у крыльца пушистыми облаками из гортензий.

— Ух ты, — выдыхаю я, когда автомобиль замирает у входа.

— Классный, да? — Либби выходит из лимузина вслед за мной.

— Кто владелец?

Бренна поднимается по широкой парадной лестнице.

— Мальчики. Это один из немногих объектов недвижимости, который они приобрели совместно как группа.

Мальчики. Джон. Не хочу оставаться в его доме. Мне больно думать о нем. О том, что Джон станет проводить здесь время, тогда как я не буду присутствовать в его жизни и просто исчезну. Вместе с тем понимаю, насколько несправедливо говорить об этом сейчас или просить отвезти меня домой.

Зайдя внутрь, Бренна ведет нас в гостиную. Я стою, раскрыв рот, и таращусь на кремово-белые стены, обшитые панелями, и большие удобные диваны того же оттенка. Интерьер создает ощущение уюта и покоя, о таком месте можно мечтать весь день напролет.

— Нравится? — интересуется Софи, останавливаясь рядом со мной.

— Ты когда-нибудь смотрела фильм «Любовь по правилам и без» с Дайаной Китон? Где она, не желая того, влюбляется в загадочного Джека Николсона, пока он восстанавливает здоровье в ее ошеломительном доме в Хэмптонсе?

У Либби отвисает челюсть.

— Не могу поверить, что не заметила сходства раньше. Дом выглядит точь-в-точь как в фильме.

Другими словами, пляжный домик моей мечты.

— Хочешь услышать жуткий факт? — предлагает Бренна, вытаращив глаза. — За дизайн отвечал Джакс.

— Да ну? — изумляется Софи. — Это дело рук Мистера Английское Поместье?

И пусть мне больно слышать его имя, но рано или поздно придется с этим смириться.

— У Джона наметанный глаз, — выдавливаю, преодолевая ком в горле. — Думаю, так можно сказать про любого, кто сможет удачно совместить в интерьере современный лофт с античным стилем.

Повисает неловкая пауза. Очевидно, они понятия не имеют, как реагировать на мои слова. Издаю неловкий смешок.

— Вообще-то я не боюсь произносить его имя. Он не какой-то там Битлджус23.

— Ты права. — Софи берет меня под руку. — Но я все равно сожалею о том, что забила тебе им голову. Я не подумала, прежде чем сказать.

Бренна явно тоже испытывает неловкость.

— И я не подумала, просто позвала всех в наше излюбленное место отдыха.

Тепло разливается по телу, когда остальные соглашаются. С каждым днем, что нахожусь рядом с ними, я чувствую себя более нормальной и менее одинокой. В груди все еще зияет рана от отсутствия Джона в моей жизни, но сейчас я хотя бы не хожу с опущенной головой.

— Девочки, если бы не вы, я бы сейчас лежала, свернувшись калачиком, на какой-нибудь жесткой постели и жалела себя. — Не могу заставить себя посмотреть им в глаза, но продолжаю: — Это очень много для меня значит.

Они смотрят на меня с изумлением, отчего хочется провалиться сквозь землю. Однако вскоре Либби подходит ко мне и крепко обнимает.

— Сложно открывать душу, да? — шепчет она мне на ухо с намеком на то, что и сама знает, каково это.

Я быстро киваю, и она выпускает меня из объятий. А потом все становится так, будто ничего и не было. Все весело болтают и показывают мне мою комнату. И когда мы наконец оказываемся у бассейна, я уже почти прихожу в норму.

Здесь чертовски жарко. Поэтому я ложусь на надувной шезлонг и плыву по прохладной воде, лениво потягивая приготовленный Бренной май тай24. Либби плавает рядом.

— Так ты профессиональный друг? — интересуется она.

— Да, — криво усмехаюсь я. — Ну, знаешь, за исключением тех случаев, когда присматриваю за животными.

Она тихо посмеивается.

— И каков принцип работы? Я имею в виду, правда ли так много людей ищут наемного друга?

— Мир полон одиноких людей. Большинство забывают о дружбе в подростковом возрасте или во времена колледжа. Возможно, некоторые находят друзей на всю жизнь на первой работе. А если пропустить все эти основные моменты дружбы? — Окидываю девочек взглядом. — Или из-за постоянных изменений в жизни отдаляться от давних друзей, то что тогда?

— Со мной так и произошло, — признается Либби. — Мы отдалились. Я провела больше года в одиночестве, ни с кем не разговаривая, пока Киллиан не очутился на моей лужайке.

— И что делать, если никто не появится в твоей жизни? — продолжаю я. — Как завести друзей? Это не так просто. С возрастом уже не позволяешь себе расслабиться и довериться новым людям.

— Ненавижу заводить друзей, — ворчит Бренна, сморщив нос. — Просто бесит. Большинство, с кем я знакомлюсь, в конечном итоге просят билеты на концерт или хотят познакомиться с мальчиками.

Софи мычит в знак согласия.

— С вами, девочки, все по-другому. Безопаснее что ли. Потому что нам ничего друг от друга не нужно — только дружеское общение.

Наблюдаю за ними со своего места возле края бассейна.

— Я не хотела садиться к тебе в машину, потому что не знаю, как построить настоящую дружбу. Это как плохо сидящее платье, которое я постоянно пытаюсь натянуть в надежде, что в этот раз оно сядет лучше.

Глаза Бренны наполняются теплом.

— Но у тебя получилось.

— Потому что ты одна из нас, — заявляет Софи.

— Одна из вас? — С грустью качаю головой. — Нет. Скорее, наоборот.

Софи усмехается.

— Даже если ты больше не общаешься с Джаксом, все равно останешься одной из нас. Ты теперь наша подруга. А мы не бросаем своих друзей из-за того, что другой наш друг ведет себя как долбаный мудак.

Тихо посмеиваюсь, благодарная за сочувствие, но больше не желаю говорить о Джоне.

— Ну так вот, у меня было намного больше клиентов, чем вы можете себе представить. Но я бросила это занятие. — Провожу пальцами по прохладной воде. — Оно отнимало у меня много времени. К тому же это было что-то вроде подработки.

Либби отталкивается от края и плывет вдоль бассейна, щуря глаза от солнца.

— Чем теперь планируешь заняться?

Планирую потерять контроль. Плакать. Так плотно возвести вокруг себя стены, что никто больше не протиснется. Интересно, как долго еще меня будет терзать боль?

Проглатываю эти тревожные мысли большим глотком фруктового коктейля.

— Честно говоря, без понятия. Было глупо с моей стороны не начать карьеру. Мне тридцать, а я с таким же успехом могла бы закончить колледж, несмотря на планы на жизнь.

— Я тоже никогда не имела представления о том, чего хочу. Киллиан заставил меня заняться пением. И даже тогда я сопротивлялась, поскольку чего-то боялась.

— Я люблю летать на самолетах, — сообщаю я. — Только не хочу превращать это увлечение в работу. Тем более, вид полетов, которым я хочу заниматься, не окупит расходы.

У Либби округляются глаза.

— А каким видом полетов ты хочешь заниматься?

— Аэробатикой25.

— Это так круто! Возьмешь меня как-нибудь с собой?

— Конечно. Если хотите, могу взять всех желающих в конце этой недели.

Все сразу же соглашаются, а Либби исполняет небольшой танец радости на надувном матрасе. Я смеюсь и мысленно помечаю себе, как все организовать.

— Удивлена, что Джон не рассказал вам, что я умею управлять самолетом, — замечаю, закончив мысленно составлять план полетов.

Бренна отвечает с осторожностью, прекрасно понимая, что тема Джона — потенциальное минное поле:

— Несмотря на дерзкие выходки, он до чертиков скрытный человек. Чем серьезнее к чему-то или кому-то он относится, тем меньше об этом болтает.

Не то чтобы я не ожидала услышать данный факт; не так давно я и сама сделала такое открытие, только Бренна все равно надавила на больное. Все делают вид, будто заняты своими делами. До момента, пока Софи не прыгает в бассейн, обдавая нас брызгами. Она выныривает из воды, и мокрые волосы прилипают к ее плечам.

— Мне нравилось фотографировать, — говорит она, притворяясь, что мы вообще не меняли тему. — Однако я никогда не погружалась с головой в это дело, пока не стала фотографировать группу.

— Я люблю все планировать, — подает голос Бренна, готовя у бара очередную порцию коктейлей. — Но это не значит, что я все время спокойна или вдвойне счастлива.

Я была счастлива с Джоном. Так чертовски счастлива, что все остальные проблемы казались незначительными. А теперь мой мир превратился в сплошную темноту. И, черт побери, не следовало из-за мужчины позволять себе пасть так низко.

Бренна делает глоток из шейкера, затем добавляет еще немного рома.

— Думаю, никто из нас никогда не сможет сказать, что все в нашей жизни идеально.

Джон как-то сказал почти то же самое. Боже, он заполонил всю мою жизнь. Каждая мысль в моей голове каким-то образом связана с ним. Раздраженно бью руками по воде и сосредотачиваюсь на разговоре.

— Я люблю работать с людьми. Люблю им помогать. Только не знаю, где это применить. Хочу стабильности в жизни. В современном мире медицинская страховка и соцпакет звучат очень заманчиво.

— Хм...

Подошедшая Бренна обновляет наши коктейли. Такими темпами мы проведем выходные в пьяном угаре. Впрочем, я не жалуюсь.

Она садится на край бассейна и опускает ноги в воду.

— «Килл-Джон» спонсирует кучу благотворительных организаций. До недавнего времени Скотти поручал управлять такими делами стажерам, но тех больше интересовала музыкальная сторона бизнеса, поэтому много важных моментов ускользало от их внимания. Мы уже обсуждали необходимость найти человека, который отвечал бы за организацию рекламных кампаний. По сути, нам нужен координатор мероприятий, который также будет заниматься развитием новых проектов. — Ее янтарные глаза встречаются с моими. — Ты бы справилась с этой работой.

— Я? — взвизгиваю. — У меня нет никакого опыта в таких делах.

Бренна пожимает плечами.

— У меня тоже не было опыта, когда я начала заниматься пиаром. Нам нужен человек, знающий, как организовать подобные мероприятия так, чтобы для благотворительных организаций все прошло весело и в непринужденной обстановке. Я говорю не о скучных гала-концертах, а о жизненном опыте, который поможет придумать, как собрать побольше денег, пока присутствующие пребывают в состоянии блаженства. Я знаю, ты справишься.

Ком подступает к горлу.

— Бренна... это... было бы... — Чудесно. Ужасно. — Но я не могу. Не могу устроиться на работу, где в итоге буду контактировать с... ним.

По тому, как Софи смотрит на Бренну, а Либби внезапно становится слишком заинтересованной своим напитком, я понимаю, что они согласны со мной. Только вот Бренна не разрывает со мной зрительного контакта.

— Я не безмозглая дура. Знаю, что будет чертовски сложно и неловко. Но, черт возьми, не позволяй ему управлять своей жизнью. Если ты хочешь эту работу, она твоя. Или я помогу тебе найти другую.

У меня дрожит нижняя губа, когда я ей улыбаюсь, смаргивая слезы.

— Ты просто потрясающая, Бренна.

— Да, я такая, — усмехается она. — Серьезно, Стелла, поразмысли над моим предложением. Ладно? Тебе стоит думать в первую очередь о себе.

Я не смогу взяться за эту работу. Я не так сильна духом. Но Бренна права: мне нужно разобраться, как жить без Джона. К тому же он присутствовал в моей жизни не так долго. Вряд ли будет так уж сложно вернуться к привычной жизни, когда Джакс Блэквуд был просто голосом, который я периодически слышала на «Пандоре»26.

Впрочем, я лгу сама себе. Сожаление и печаль тянут меня вниз, пока я иду ко дну. Я, как и всегда, буду скрывать чувства за фальшивой улыбкой и притворяться, что счастлива. Но это конец, и я не знаю, как мне все преодолеть.

Глава 32

ДЖОН

Я снова начал бегать. Жгучая боль, сосредоточенная только в мышцах и легких, приводит меня в чувство. Если делаю забег на длинные дистанции, разум словно очищается. Люблю такие моменты. Ощущаю себя живым, лишь когда голова не забита всякой дурью. А если вдруг начинает закрадываться какая-то посторонняя мысль, просто ускоряю бег. И это работает. Все дело в том, что я умело переключаю внимание.

Однако после пробежки все равно приходится возвращаться домой. А там начинает щемить в груди при виде каменной лестницы, ведущей к тем самым чертовым резным деревянным дверям. И когда ввожу код на цифровой панели. И даже от проклятого запаха дезинфицирующих средств в лифте. Она повсюду, поэтому прятаться в квартире — не вариант. Так что я бегаю до изнеможения, только бы меньше времени проводить дома.

Факт остается фактом: следует перестать накручивать себя. Мне нужно жить дальше. Убраться из Нью-Йорка. А лучше за пределы США.

Поеду в Англию. Нет, к черту все. Съезжу к Киллиану в Австралию. Он как раз остановился в доме Скотти; там найдется место и для меня.

В наушниках начинает играть «Steady, as She Goes» группы The Raconteur's. Обычно мне нравится эта песня, но сейчас от нее мурашки по коже. Рывком выдергиваю наушники из ушей, сворачиваю вниз по улице и бегу к дому. На грудь словно положили тяжелый камень. Я бы забеспокоился, что у меня сердечный приступ, но этот груз лежит на сердце с тех пор, как... ладно, хватит об этом.

Из-за усталости едва стою на ногах и чуть не падаю, когда добираюсь до лестницы. На крыльце, раскинув ноги, вальяжно сидит парень. В какой-то момент в моем затуманенном разуме мелькает мысль, что у меня, наверное, галлюцинации. Я жутко измотан, и мне вполне могло померещиться. Но затем парень переводит на меня взгляд и одаривает знакомой надменной ухмылкой, которую я наблюдал на протяжении более половины своей жизни. Теперь понимаю, что мне не привиделось.

— Дерьмово выглядишь, — заявляет Киллиан. Как всегда к месту.

Беру предложенную мне бутылку лимонада и выпиваю залпом. От освежающего и сладкого напитка голова снова начинает работать. Вытираю рот тыльной стороной ладони и пытаюсь отдышаться.

— Ты вернулся. — Очевидно же.

— Да ладно... — улыбается он. — Ты заметил.

— Придурок.

Я бросаю в него пустую бутылку, и он ловит ее, явно предвидя мой ход. Мы всегда без слов понимали друг друга. Он — часть меня. Или это в прошлом. Когда я попытался свести счеты с жизнью, наша дружба оказалась под ударом. Теперь она напоминала плохо зажившую рану, превратившуюся в толстый и кривой келоидный рубец.

Однако, несмотря на ту боль, что мы причинили друг другу, я скучал по этому парню. У меня возникает странный порыв дать волю эмоциям. Глаза жжет от непролитых слез, поэтому я отворачиваюсь, чтобы Киллиан ничего не увидел.

— Мне нужно принять душ.

— Ага, и побыстрее. — Киллиан встает и отряхивает свою задницу. — От тебя воняет.

Я наконец осознаю, что Киллиан вернулся. А это значит, Стелла ушла. Внезапная слабость в коленях вынуждает меня схватиться рукой за каменную балюстраду. Боль пронзает все тело. Похоже, у меня сердечный приступ, уж слишком сильна боль.

— Когда вернулся?

«Когда она уехала? А тебе не плевать? Сам ведь прогнал ее».

— Вчера поздно вечером. — Киллиан задумчиво смотрит на меня. — Мне позвонила Стелла.

— Что? — хриплю я.

— Она сказала, что мне нужно вернуться домой.

Я взбегаю по лестнице наверх. Киллиан молча следует за мной. Когда добираемся до нашего этажа, заходим в мою квартиру.

— Боже мой, Джакс. — Он озирается по сторонам. — Мне кажется или после моего отъезда в интерьере прибавилось антикварных вещиц? Как, черт возьми, тебе удалось превратить современный лофт в чопорное английское поместье?

— Талант. Проваливай в свой неуютный, бездушный лофт, если не нравится.

Он тихо посмеивается.

— Куплю тебе атласный смокинг, чтобы твой стиль соответствовал этому дому.

— Я не курю, но твоя идея мне нравится. — Поворачиваюсь, чтобы уйти. — А сейчас я в душ.

Когда возвращаюсь, Киллиан ждет меня в гостиной. Судя по недовольному виду, сейчас он начнет читать мне нотации по поводу Стеллы. Видит бог, я их заслужил. Но, честно признаться, из-за нравоучений меня может переклинить.

Я настороженно смотрю на него.

— Дружище, рад, что ты вернулся, но я бы хотел побыть один.

Он кивает и плюхается рядом со мной на диван.

— Разговор займет всего минуту.

У меня возникает тупая боль в висках.

— Киллс, мне больно говорить о ней.

В воцарившейся тишине ловлю себя на том, что смотрю в его сторону. И хуже всего то, что друг выглядит подавленным.

— Я здесь не для того, чтобы разговаривать о ней, — сообщает он, к счастью, не упоминая ее имени, поскольку прекрасно представляет мою реакцию. Киллиан откидывается на спинку дивана, сжимает переносицу и снова поворачивается ко мне лицом.

— Джакс... дружище, мне очень жаль.

— В смысле?

Ему жаль? Что, черт возьми, он имеет в виду? Извиняется за уезд? Я бы не встретился со Стеллой, если бы он остался.

«Ты не должен думать о ней. Блядь, она словно воздух, которого мне так не хватает».

— Мне жаль, — повторяет он с хрипотцой в голосе, которая обычно появляется, когда мы поем всю ночь, надрывая глотки. — Я пиздец как сильно тебя подвел.

Изумленно смотрю на него с бешено колотящимся сердцем, порываясь свалить к чертям из этой комнаты.

Киллиан не отрывает от меня налитых кровью глаз.

— Когда ты чуть не умер, мне было так... ты напугал меня до смерти.

Вздрогнув, я отвожу взгляд.

— Знаю. И понимаю тебя. Правда. Но я уже устал извиняться. Я...

— Я и не жду от тебя извинений. Просто пытаюсь объясниться. — Он судорожно сглатывает. — Я был чертовски зол. Ты не доверился мне. Не рассказал, что за мысли засели у тебя в голове.

Проклятье, не хочу распускать нюни. Не желаю раскисать, но у жжения в носу и кома в горле другие планы.

— Я не смог, — признаюсь скрипучим голосом.

— Я знаю, — отвечает он. — Знаю, дружище. По правде говоря, я злился на себя за то, что не заметил тревожных звоночков. За то, что оставил тебя одного.

Блядь, я сейчас…

Прижимаю пальцы к глазам и делаю вдох.

— Я хорошо скрываю свои чувства. Не извиняйся.

— Но я должен, — прерывает Киллиан. — Я повел себя как мудак. Собрал вещи и сбежал, поджав хвост и жалея себя, хотя должен был находиться рядом с тобой.

«Он сбежал. Он сбежал».

Кровь тут же вскипает от ярости, и я больше не в силах сдерживаться.

— Ты кинул меня. — Крик разносится по всей комнате. — Я пытался покончить с собой, а ты свалил. Как будто я заболел, а ты боялся заразиться.

У Киллиана на глаза наворачиваются слезы. Я так поражен его реакцией, что внутри все переворачивается. Только вот гнев и боль не утихают.

— Ты был нужен мне. Мне нужен был мой лучший друг. А ты, блядь, свалил...

У меня перехватывает дыхание от крепких объятий. Я не понимал, как сильно нуждался в них, пока Киллиан не обнял меня. Судорожный всхлип сотрясает его грудь.

— Мне жаль. Очень жаль.

Друг продолжает говорить едва слышным шепотом, пока мы прижимаемся друг к другу и плачем. И повторяет одно и то же, пока наша дрожь не утихает. Мне не по себе, чувствую себя уязвимым и изрядно вымотанным. Снаружи. Впрочем, внутри начинаю успокаиваться. Я выжат как лимон, но пустота внутри меня исчезла. Мне стало легче.

Большая, потная рука Киллиана, расположенная на моей голове, напрягается, и он вздрагивает.

— Блин, дружище, в первый же день, когда мы снова встретились, я тебя ударил... — Он замолкает, прерывисто дыша. — Черт, это отстойно.

Я кристально ясно помню события того дня. После попытки суицида я не видел Киллиана целый год. А когда он внезапно объявился, был переполнен гневом, обидой и страхом, плюс ко всему испытывал ужасную неловкость. В тот момент я прекрасно понимал его, поскольку чувствовал то же самое.

На самом деле, я спровоцировал его на драку. Я хотел, чтобы он меня ударил. Чтобы мы подрались. Ведь хороший удар отрезвляет. Нам обоим это пошло бы на пользу.

Как ни странно, я улыбаюсь.

— А знаешь, что самое забавное? Уж лучше такая реакция, чем молчание. Мы были похожи на нас настоящих, какими были раньше, когда выводили друг друга из себя. Мы договаривались, набивая друг другу морду, а потом возвращались к делам.

У Киллиана вырывается надломленный смешок. Откинувшись назад, он вытирает мокрые щеки тыльной стороной ладони.

— Никто и близко не может взбесить меня так, как ты.

Фыркаю, смахивая слезы.

— Это взаимно.

Мы сидим в тишине, пытаясь собраться с мыслями.

— Ты мой брат, — признается он через минуту. — Жизнь без тебя не... я не представляю свою жизнь без тебя.

Меня захлестывает знакомое обжигающее чувство вины.

— Я все испортил...

— Нет! — яростно кричит он, и мы оба вздрагиваем. Киллиан делает глубокий вдох. — Нет, Джон. В этом нет твоей вины. Вот что я пытаюсь сказать. Ты не сделал ничего плохого. Ты самый сильный человек, которого я знаю. Никогда, блядь, не говори, что это была твоя вина. — Он пристально смотрит мне в глаза, словно пытаясь забраться под кожу. — Я облажался. Ребята тоже. Именно мы подвели тебя. Это как если бы ты сломал ногу, а мы бы шли впереди, не обращая внимания на то, что ты один плетешься позади.

В ответ я издаю отрывистый смешок.

— Эта ситуация немного иная. Здесь вы знаете о проблеме — сломанной ноге. Тогда вы не могли знать, что творится у меня в голове.

Киллиан кивает.

— Возможно. Но когда ты попытался покончить с собой, стало чертовски очевидно, что тебе нужна помощь. Я больше тебя не подведу. — Решимость в голосе друга вынуждает меня повернуться к нему лицом. В ответ он смотрит на меня, источая непоколебимую уверенность. — Что бы тебе ни понадобилось. В любое время.

— Дело в том, что если бы на моем месте был ты, я бы отреагировал точно так же. Я бы чертовски разозлился, что ты не обратился ко мне за помощью. — Он в недоумении вскидывает брови, на что я грустно улыбаюсь. — Никто не станет вести себя так, как хочется тебе. Хватит. Я устал быть запретной темой. Забудь об этом, дружище. Относись ко мне, как раньше. — Я смотрю на него и ухмыляюсь. — Будь тем же мудаком, что и раньше, и не позволяй этой херне встать между нами.

Киллиан проводит рукой по лицу.

— Постараюсь. — Затем выпрямляется. — Договорились.

— Хорошо. — Я прочищаю горло. — И спасибо тебе.

Догадавшись, что я благодарю его не только за согласие в ответ на свою просьбу, друг прижимается ко мне плечом.

— Всегда пожалуйста.

А затем мы просто молча сидим, подставив друг другу плечо. И хоть трудно себе признаться, но присутствие рядом старого друга, с которым можно откровенно поговорить — это как бальзам на душу.

Стелла оказалась права: мне правда нужно было услышать мнение Киллиана. Я держал в себе так много дерьма — кстати, сейчас снова наступаю на те же грабли — и никогда не мог понять, в чем проблема. Стелла точно знала, что мне поможет, поэтому и позвонила Киллиану. Несмотря на то, что я растоптал ее сердце и порвал с ней, Кнопка все равно помогла мне.

Боль в груди усиливается, дыхание перехватывает. Я впустую пробежал столько миль. Не могу выкинуть ее ни из головы, ни из сердца. Она врывается в мои мысли с такой силой, что я вздрагиваю.

«Где она? Ей больно так же, как и мне? Хватит думать о ней».

Киллиан искоса поглядывает на меня.

— Смотрительница за животными позвонила мне и сказала, чтобы я тащил свою задницу домой и был рядом со своим лучшим другом. К тому же у тебя сейчас столь знакомое мне выражение лица. Я выглядел так же, когда расстался с Либби. Поговори со мной, дружище.

— Стелла, — хриплю я. — Я влюбился, слетел с катушек и положил всему конец.

— Ну ты и идиот, — произносит он и для пущей убедительности отвешивает мне подзатыльник.

Я задумчиво потираю место удара, но больно не голове, а сердцу.

— Ей будет лучше с тем, кто не наломает дров. С кем-то надежным.

Киллиан морщится, будто улавливает запах тухлятины.

— Ты серьезно пытаешься втюхать мне эту хрень?

— Это не хрень. На меня нельзя положиться. Я гребаное сплошное недоразумение.

— И все равно она любит тебя. — Друг одаривает меня жестким взглядом. — И не надо на меня так смотреть. Она позвонила мне сразу же после того, как ты растоптал ее сердце. Она любит тебя.

Черт возьми, меня охватывает дрожь. Потираю рукой свою вздрагивающую грудь.

— Сомневаюсь.

— Ну это же так легко — погасить чувства, — фыркает он. — Скажи, у тебя получилось?

— Не очень.

Это еще мягко сказано.

— Хватит бегать, Джон. В прямом и переносном смысле. Ничего хорошего из этого не выйдет.

Вздохнув, я прикрываю рукой ноющие от боли глаза.

— Знаю, ты думаешь, будто несу чушь, но я серьезно. Сейчас я эмоционально нестабилен, поэтому не могу вернуться к Стелле и попросить прощения, чтобы все исправить, а потом поступить так снова. Это будет несправедливо по отношению к ней.

— И что, это все? Ты отпускаешь ее?

Я судорожно сглатываю от появившегося в горле неприятного ощущения.

— Я уже отпустил.

Киллиан издает протестующий звук, но не спорит, а я сижу на диване, желая, чтобы тот меня поглотил. Наконец, друг вздыхает и встает.

— Если я засну, у меня будет адский джетлаг, а Либби в Хэмптонсе с… Бренной. Так что пошли за пиццей.

Только вот я не хочу есть. Сейчас мне еда встанет поперек горла.

— Если я откажусь, ты же не отстанешь, да?

Он зловеще улыбается.

— Я просто позвоню Уипу и Раю. Уип упоминал что-то об игре в шарады.

— Ты гонишь.

— Хочешь рискнуть?

Нет, ни за что. И поскольку я не могу сбежать от Киллиана, то поднимаюсь с дивана.

— Ладно, идем.

Никто больше ни слова не произносит о Стелле. Как будто ее никогда и не существовало. Я снова вижу простирающуюся передо мной проторенную дорогу. Меня она не радует, но я хотя бы знаю, что ждет в будущем.

К концу вечера я настолько оцепенел, что почти способен игнорировать пустоту в сердце, которую мне нужно заполнить Стеллой.

Почти.

На самом деле, почти мне недостаточно. Я хочу вернуть прежнюю жизнь. Страх велит мне идти одним путем, сердце настаивает на другом. Я выбираю прислушаться к сердцу и сразу понимаю, что нужно позвонить Стелле. Как только мы возвращаемся, я достаю телефон. Автоответчик сообщает, что ее номер больше не обслуживается, и для меня это словно удар под дых.

— Черт, — ругаюсь я, сбрасывая.

Киллиан, который до сих пор зависает со мной, пытаясь отвлечь видеоиграми, достает из холодильника два пива и возвращается в гостиную.

— В чем дело? — спрашивает он, наблюдая за моими метаниями по комнате.

Я плюхаюсь рядом с ним на диван, но забиваю на пиво.

— Она выключила телефон. — Бросаю мобильный на кофейный столик и сжимаю переносицу. — Или сменила номер.

— А ты ожидал чего-то другого? — пожимает плечами Киллиан. — Вообще-то ты послал ее куда подальше.

— Ой, ну не начинай.

— Больше никакого снисхождения, помнишь? — широко улыбается он.

Козел.

— Я не знаю, где она и хорошо ли устроилась. — Нервно провожу рукой по волосам. — Все ли с ней в порядке.

— Стелла не пропадет. В конце концов, уже много лет она сама о себе заботится.

Перевожу взгляд на друга. Он не ехидничает, но все равно меня раздражает.

— Я и сам знаю. Просто... — неприятная тяжесть сдавливает грудь, — я хочу о ней позаботиться. Не потому что она не в силах обеспечить себя, а потому что я смогу избавить ее от этих забот.

Понимаю, это похоже на полную бессмыслицу, но я не знаю, как еще донести свою мысль.

Киллиан сидит рядом со мной и молча потягивает пиво. Мы долго уже дружим, и я в курсе, как он себя ведет, когда взволнован. Игнорирует меня или просто ждет, пока я разберусь со своим дерьмом. Похоже, ему придется долго ждать.

Я шумно выдыхаю.

— Киллс, дружище, как тебе удалось? Я имею в виду отношения с Либби.

Повернув голову, он встречается со мной взглядом.

— Я так понимаю, ты сейчас о том, как я впустил ее в свое сердце и как оно хранит любовь к ней?

— Да, — подтверждаю хрипло, — именно об этом.

Он медленно кивает, удерживая кончиками пальцев горлышко бутылки пива, отчего та покачивается. И отвечает с сухим смешком:

— Дело в том, что я и не впускал ее в свое сердце. Либби просто сразу оказалась в нем. Стала частью меня, стоило только повстречать ее. — Его темный взгляд загоняет меня в угол. — Но речь не об этом. Я просто принял факт, что Либби уже проникла в него, и не сопротивлялся.

Сжимаю руки в кулаки.

— Стелла наполняла мое сердце любовью. Все время. Я был чертовски счастлив. Нет, не просто счастлив, в моей душе царил мир и покой.

— Понимаю, — тихо произносит Киллиан. — Поверь, мне это знакомо.

Смеюсь над самим собой.

— И все равно отвергаю ее.

Он криво улыбается.

— Нелегко смириться с тем, что зашел в тупик.

Тяжело вздохнув, падаю спиной на диван.

— Я все похерил, поступил как Трусливый Лев, лишив себя самого лучшего, что было в моей жизни.

— Типа того. — Киллиан уклоняется, когда я швыряю ему в голову диванную подушку. — Серьезно, выброси эти мысли из головы, ты ведь действовал из лучших побуждений. — Он прыскает со смеху, но вскоре становится серьезным. — Ты круто накосячил. Однако все когда-то ошибаются. Ты хочешь вернуть ее?

— Да. — Стоит произнести это вслух, у меня будто камень сваливается с плеч, и кажется, что я, наконец, дышу полной грудью. Поэтому повторяю, ведь это решение — единственное, в чем я поистине уверен. — Да, хочу.

— Тогда будь мужиком и реши проблему.

Только вот я не готов к столкновению с реальностью.

— Сомневаюсь, что получится. Стелле трудно довериться людям. Даже сложнее, чем нам. А я ушел и растоптал ее доверие.

Киллиан ободряюще хлопает меня по плечу.

— Ты любишь ее. Она любит тебя. Дело осталось за малым — найти ее. Теперь иди и верни свою девушку.

***

Легко сказать. Во-первых, я понятия не имею, где она. Стелла научилась у своего отца, как залегать на дно. Если ему удавалось скрываться в течение многих лет, то и Стелла вполне способна затаиться на длительное время. Мысль, что я, возможно, так и не смогу ее найти и проживу всю жизнь, больше не сказав ей ни слова, вызывает боль. Меня охватывает паника, когда мозг рисует подобные образы в голове.

Я не представляю, с чего мне начать, поэтому отправляюсь искать ответ у вселенского разума.

Скотти открывает мне дверь после пятого стука. Волосы сбоку стоят дыбом, галстук завязан непонятно как, ведь его безжалостно сжимает пухлый детский кулачок. Феликс улыбается до ушей, словно бы говоря: «Смотри, кого я сделал своей сучкой» и за это достоин моего искреннего уважения.

— Так и думал, что ты появишься. На, займись делом. — Скотти пихает мне в руки Феликса. — Мне ужасно хочется отлить. Софи только что вернулась из Хэмптонса и отсыпается после пьянки, и...

На этом он замолкает, резко поворачивается, добегает до лестницы и поднимается наверх, перепрыгивая через две ступеньки.

— Знаешь, ты мог бы просто положить его в кроватку, — кричу я вслед Скотти.

— Ну попробуй, чувак, — доносится сверху. — Я бросаю тебе вызов.

Скотти хлопает дверью, а я остаюсь наедине с двадцатифунтовым пускающим слюни малышом, который решил, что мне будет лучше без бровей.

— Ладно, мелкий, — убираю его пальцы от своего измученного тела, — давай найдем тебе что-то более подходящее для игр.

У Скотти довольно большой особняк в Верхнем Вест-Сайде. С центральной лестницей и комнатами по обе стороны. А еще здесь имеется гостиная, расположенная в задней части дома, где окна во всю стену выходят на небольшой сад.

До появления ребенка дом выглядел безупречно: диваны кремового цвета, светлые шелковые обюссонские ковры и стеклянные столы. Теперь же диваны темно-серого цвета, ковры по-прежнему шелковые, но уже персидские и темно-красного цвета, а столы сделаны из прочного темного дерева. Неплохо, но больше походит на семейное гнездышко, где царит бардак, а по полу разбросаны игрушки. На столе стоят четыре кружки с разным количеством остывшего кофе. Расстелено несколько детских одеял. И еще есть какая-то странная штука, кажется, с пластиковыми вставками, похожая на детскую конструкцию для лазания, с которой свисают плюшевые жуки. Необычно.

— Вот, приятель, поиграй лучше с ними, — говорю я, усаживая Феликса перед болтающимися жуками.

Он смотрит на плюшевых насекомых, затем на меня, потом снова на жуков. Маленький подбородок начинает подрагивать. Я буквально слышу, как внутри меня ревет предупреждающая о тревоге сирена: «Опасно! Опасно! Прервать операцию! Отбой!»

— Как прикольно, да? — спрашиваю, для привлечения внимания потрясая одним из игрушечных жуков.

Нет, ему вообще не прикольно. У Феликса на глаза наворачиваются слезы, он делает глубокий вдох, это словно затишье перед бурей. А затем вспышка детского гнева превращается в чудовищный вопль. Малыш беспорядочно размахивает руками, в то время как его лицо приобретает ярко-красный цвет. Зрелище не для слабонервных.

— Ладно-ладно, — беру его на руки и начинаю расхаживать туда-сюда, — все нормально. Ну и жуткие эти жуки.

Феликс не жалеет сил, чтобы у меня лопнули барабанные перепонки. Очевидно, у него впечатляющие вокальные данные, учитывая, что всю мою карьеру музыка орала на полную громкость.

— Прости-прости. — Я пытаюсь укачать его, как делает Софи, но тщетно. Мелкому не нравится. Он выгибается и орет. В страхе уронить я крепко прижимаю его к себе. — Господи, а я еще считал себя слишком эмоциональным. А что насчет этой... — таращусь на серую плюшевую игрушку, которую подобрал с пола, понятия не имея, кто это, — обезьянки? Хочешь обезьянку?

Одним полным негодования ударом серая неуклюжая обезьянка отправляется в нокаут.

— Правильно, обезьянки — отстой. Принял к сведению.

У Феликса убийственный взгляд и легкие как у гребаного Роберта Планта .

Скотти сбегает по лестнице с измученным выражением лица.

— Ты усадил его на пол, да?

— Я думал, он захочет поиграть! В самом деле, какого хера, чувак?

Скотти забирает сына, хватает детскую пустышку и подносит ко рту Феликса.

— А вот и твоя соска, любовь моя.

Маленький негодник сразу присасывается к соске и с судорожным вздохом кладет голову на плечо Скотти, будто только что прошел через долгое, тяжелое сражение. Ну, я-то его точно проиграл.

— Заткнуть отверстие. — Хлопаю себя по лбу. — Я должен был догадаться.

Две пары глаз смотрят на меня с возмущением. Заявляю официально: у меня скоро сдадут нервы, поэтому мне срочно нужно выпить или понизить уровень адреналина.

— Черт подери, откуда ты вообще знаешь, что делать?

— Прошел испытание огнем. — Скотти натянуто улыбается. — Выживает сильнейший.

Беру назад все эти отцовские шутки, которые отпускал в адрес Скотти. Ему нужно вручить медаль.

— Запиши меня в телефоне как «Спасибо, но нет», если дело дойдет до того, что потребуется няня.

— Приятель, никто из вас, шутов гороховых, и близко не подойдет к моему потомку, — фыркает Скотти. — Иначе Феликс окажется в кожаных штанах и, скорее всего, приобретет печальное пристрастие к барабанам.

Не могу сдержать улыбку.

— Звучит круто. Я рассмотрю вопрос о детских кожаных штанишках. Может, сам сошью. Хотя по поводу барабанов тебе придется спросить Уипа.

К нам присоединяется Софи. У нее усталый вид, но она в хорошем настроении.

— Да усадите вы уже ребенка.

Поворачиваюсь и целую ее в щеку.

— У вас растет маленький диктатор. Не жалейте розог и время от времени отказывайте ему.

Софи и Скотти заливаются смехом. Увидев это, Феликс тоже начинает улыбаться с соской во рту. Успокоившись, Софи вытирает скопившиеся в уголках глаз слезы.

— Да, я от души посмеялась. Мне понравилось.

— Ха-ха, — отзываюсь я с улыбкой.

— Можешь снова повторить эти слова? — Скотти достает телефон. — Хочу записать на случай, если решишь завести детей.

Это замечание тут же отрезвляет меня. Вспоминаю, что пришел как раз по поводу своего будущего счастья.

— Может, как-нибудь потом. — Я морщусь. — Слушайте, мне нужно найти Стеллу.

Такое впечатление, будто температура в комнате падает сразу на несколько градусов. Физиономия Скотти мгновенно принимает деловой вид. Это как стена, на которой написано «ничего не знаю». Софи прищуривается, словно обдумывает вариант вытащить соску у Феликса изо рта и натравить его на меня.

— Извини, но ее здесь нет, — сообщает Скотти.

Хорошая отговорка. Подхожу к нему ближе.

— Я спрашивал не об этом.

— Ну ты вообще ни о чем не спрашивал.

Он играет со мной? Я натянуто улыбаюсь.

— Скотти, старина, тебе случайно не известно местонахождение мисс Стеллы Грей?

Он косится на Софи, которая сначала смотрит на меня, а затем переводит взгляд на Скотти. Ситуация походит на плохую пародию на противостояние героев из фильма «Хороший, плохой, злой».

— Эй, я просто пытаюсь найти свою девушку.

— Свою девушку? — фыркает Софи. — Ты потерял право так называть Стеллу, когда вышвырнул ее из своей жизни.

— Софи, — тихо просит Скотти.

В ответ та испепеляет его взглядом.

— Он причинил ей боль.

Боже, меня снова настигают эти слова. Я понимаю, что она права, но напоминание об этом режет без ножа.

— Я должен извиниться и попытаться все исправить, Соф.

Только вот не смогу, если не найду Стеллу.

До жути упрямая Софи вздергивает подбородок, тем самым давая понять, что ничего не расскажет. Со вздохом поворачиваюсь к Скотти. В моей жизни был момент, когда я глумился над идеей поставить на кон свое сердце. Он был свидетелем. Теперь мы оба в курсе, каково это, поэтому сейчас я не побоюсь умолять.

Я знаю, что Скотти видит все по выражению моего лица, и не нужно никаких слов. Он вздыхает, сдаваясь. Но все же косится на Софи, которая не сводит с него свирепого взгляда.

— Ты не посмеешь рассказать ему.

— Дарлинг, — начинает он.

Софи рассерженно скрещивает руки на груди.

— Друзья превыше телок, да?

— Я бы никогда не назвал женщину телкой, — кривит губы Скотти. — И нам не стоит вмешиваться.

— Вспомни себя, — говорю я. — Если бы друзья Скотти не пришли ему на выручку, когда он небритый лежал в окружении несусветного беспорядка и жалобно стонал из-за того, что потерял тебя, то ты так и осталась бы в Австралии.

Софи округляет глаза, и на ее лице расцветает легкая улыбка.

— Ты стонал? — интересуется она у недовольного Скотти.

Тот прикидывается, что ничего такого не было.

— Я не стонал.

— Скулил, — уточняю я, зарабатывая сердитый взгляд от него.

На самом деле, я делаю Скотти одолжение, поскольку Софи подходит к нему и целует в щеку.

— Это так мило, Солнышко.

— Рад, что ты так думаешь. — Скотти целует ее в кончик носа, а затем отвечает мне. — Стелла остановилась у Бренны.

— Я в жопе.

— Ага, — соглашается он. — Не знаю, как ты справишься с таким препятствием на своем пути. Бренна окружила ее сверхопекой.

Софи ухмыляется, так и повиснув на Скотти.

— Думал, это я упертая? Удачи с Бренной.

Немного странно, но факт, что другие близкие мне женщины присматривает за Стеллой, только радует меня, наполняя чувством благодарности. Стелла всегда хотела иметь друзей, семью, и я могу исполнить ее желание. Бросаю взгляд на маленького Феликса, пускающего слюни на рубашку Скотти и презрительно уставившегося на меня, и содрогаюсь от такого зрелища. Наверное, мы пока подождем с семьей в полном смысле этого слова. Будем решать проблемы по мере их поступления.

Нужно привести себя в порядок и тщательно все спланировать. Я готов сделать все возможное, чтобы вернуть ее доверие. И ничто не сможет меня отпугнуть.

Глава 33

СТЕЛЛА

От Джона я ожидала чего угодно: сообщения, телефонного звонка или полного игнора, но только не посылку. В конце концов с нашего разрыва прошло уже три недели.

— Что за хрень? — интересуется Бренна, наблюдая, как я тащу на кухню огромную коробку, за которую пару секунд назад расписалась.

— Не знаю, — отвечаю я, доставая ножницы из ящика стола. — На коробке написано лишь то, что она для меня.

Бренна спешит помочь мне, размахивая своим конским хвостом.

— Наверняка от Джакса.

От подобного предположения я едва сдерживаюсь, чтобы не поморщиться.

— Ну мы не можем этого утверждать. Тем более как он узнал, что я здесь?

Она хмурит лоб.

— Скорее всего, тебя заложил Скотти. Из парней он единственный в курсе, что ты здесь, а еще Скотти настоящий романтик в душе́.

— Серьезно?

В голове не укладывается, как этот человек с каменным выражением лица может быть сентиментальным.

— Поверь мне. К тому же он обзавелся семьей, поэтому и хочет, чтобы все жили счастливо.

— И что в этом плохого? — спрашиваю я и тут же смеюсь над кислым выражением ее лица.

— А то, что меня это раздражает. — Бренна выгибает бровь. — Все, хватит уже говорить о своднике Скотти. И много у тебя знакомых, которые оформляют доставку из рук в руки? Да и курьером был Даррен. Он работает на нас. Ставлю на то, что ее отправил Джакс.

Смотрю на посылку, не решаясь открыть. Очевидно, Джон прислал нечто габаритное, поскольку коробка по площади около двадцати квадратных дюймов.

— Если он отправил человеческую голову, — мрачно произносит Бренна, — я очень расстроюсь.

Я начинаю смеяться.

— Какого черта, Бренн? Ты чокнутая.

— Зато ты улыбнулась, — фыркает она. — Перестань таращиться на коробку, будто там бомба, и открой ее уже наконец.

— Вот ты хитрожопая.

После пары надрезов ножницами заглядываем с Бренной внутрь.

— Эх, — вздыхает она, — тут не голова.

— Не-а. — Вытаскиваю гремящую упаковку бутылок пива.

— Джакс пиздец какой странный.

Губы предательски дрожат. Прилагаю все усилия, чтобы не расплакаться.

— И это одно из его лучших качеств.

Боже, я сейчас реально разрыдаюсь. И все из-за весьма странного подарка в виде пива.

Бренна роется в коробке, но больше ничего не находит.

— И что, черт возьми, это значит?

— Если честно, понятия не имею. Я не то чтобы большой любитель пива.

— Как он мог не оставить хотя бы записку? — Бренна сердито смотрит на пиво. — Лучшее, что он мог сделать при попытке вступить с тобой в контакт — прислать фиг пойми какое пиво?

Сдерживая вздох, и убираю пиво в холодильник.

— Я больше не пытаюсь понять его действия.

И плевать, что это происходит только на словах, ведь когда ухожу из кухни, меня не отпускают мысли о подаренном пиве. Что Джон хотел сказать мне таким образом? Эй, давай пропустим по пивку и посмеемся над произошедшим? Прости, что разбил тебе сердце, выпьем же за это? Но как бы там ни было, понимаю, что бешусь все больше и больше.

Мое бешенство продолжает нарастать, пока пытаюсь расслабиться в гостиной, но в итоге швыряю номер Vogue на кофейный столик с такой силой, что журнал соскальзывает с него и приземляется на пол.

— Знаешь, только Рай умеет мотать нервы лучше, чем Джакс, — произносит Бренна, не отрывая взгляда от журнала на полу. — Благодари вселенную, что не влюбилась в него.

— Расскажи-ка поподробнее, — почти шепчу я. — Насколько больно влюбляться в Рая?

Застигнутая врасплох, Бренна открывает рот, но тут же захлопывает его и пристально смотрит на меня, явно ожидая другого вопроса.

— Пфф. Ты думаешь, я запала на Рая? — говорит она, хмуря брови.

Мои губы изгибаются в полуулыбке.

— Вообще-то все так думают.

Фыркнув, Бренна принимается внимательно разглядывать свои светло-голубыми ногти.

— Я тебя умоляю. Он же придурок.

Встав, направляюсь к холодильнику за чертовым пивом от Джона. Если мы собрались говорить о мужчинах, мне определенно нужно выпить. Пиво уже достаточно охладилось. Бренна с кривой усмешкой берет бутылку и делает большой глоток.

— Разве придурок? — спрашиваю, возвращаясь в исходное положение на диване. — Признаю, Рай прямолинеен, у него чувство юмора подростка, но мне кажется, он хороший человек. Плюс он заботится обо всех вас.

Бренна ворчит, затем вздыхает и откидывает голову на мягкую спинку дивана.

— Да, это правда. И Рай хороший парень. Придурком он становится только со мной.

— Нет, это больше похоже на то, что он дергает за косички для привлечения внимания. — Бренна одаривает меня косым взглядом. — Но я не оправдываю такое поведение, — поправляюсь. — Хулиганскую тактику ждет быстрое поражение.

Она криво улыбается.

— Да и я понимаю, что ничем не лучше. Наверное, все дело в наших характерах. Мы постоянно изводим друг друга.

— А я думала, между вами какая-то война, топор которой вы никогда не зароете.

— И это тоже, — с хмурым видом соглашается Бренна. — Сражения то тут, то там. Ладно, не хочу сейчас об этом, иначе испорчу себе настроение на весь день.

— Договорились. — Тереблю влажную этикетку на пивной бутылке. — Буду размышлять о грустном за нас двоих.

Бренна с девочками помогли мне пережить самый худший период. Впервые в жизни я стала той, кого друзья вытаскивают из дома и водят в салоны на массаж и косметические процедуры для лица. Мы ходили в кино, зависали дома и смотрели фильмы, наслаждаясь коктейлями и мороженым. Но только не мятным с шоколадной крошкой. Оно под запретом. Мы придумывали какие угодно банальные дружеские развлечения и воплощали их в жизнь. Мне было весело. Ну, насколько это возможно, учитывая, что я все время чувствую, будто в сердце у меня огромная дыра.

Прижимаю руку к груди и вдруг понимаю, что моя кожа холодна словно лед. Я теперь все время мерзну. Еще одно новое и весьма печальное изменение в моей жизни. Если именно так любовь действует на человека, тогда она может идти в задницу.

Бренна берет телефон и отвечает на несколько электронных писем, затем швыряет его куда-то и одаривает меня чересчур яркой улыбкой.

— Нужно заказать пиццу к этому непонятному пиву, которое прислал нам твой мужчина.

— Он больше не мой мужчина, — бормочу я.

Звонок в дверь прерывает собравшуюся ответить Бренну. Она взволнованно смотрит на меня, отчего внутри все сжимается. Да уж, любовь и надежда определенно могут идти в задницу. Я даже голову не поворачиваю посмотреть, кто за дверью.

— Еще одна посылка, — кричит Бренна из коридора.

— Серьезно? — Встаю с дивана. — Если он снова отправил мне пиво, то я вылью все на его тупую башку.

— А это идея. — Бренна хмуро смотрит на коробку. — Но нет, эта легче и длиннее.

Пока мы вместе открываем коробку, Бренна снова бормочет себе под нос что-то о головах. Внутри обнаруживается еще одна коробка, но уже гораздо красивее. Подняв крышку, роюсь в идеально сложенной папиросной бумаге и нахожу бледно-розовую ткань. Достаю ее и разворачиваю.

— Это платье, — констатирую очевидное.

— Ни хрена себе. — Бренна благоговейно проводит пальцем по атласной ткани. — Это же Стелла Маккартни. Высокая мода.

Это платье-футляр длиной до колена с вырезом каре в стиле 40-х и шлицей сзади.

— Он купил мне платье? Что за, мать его, хрень?

— А вдруг это послание? — предполагает Бренна, но и сама не понимает, что бы это могло значить. — Может, пойдем куда-нибудь и выпьем там пива?

Раздраженно фыркнув, бросаю платье в коробку.

— Эй, а платье-то тут при чем? — возмущается Бренна — Она вообще ни в чем не виновата.

— Она? — смеюсь я.

— Ну, я не обращаюсь к платьям в среднем роде, — хмыкает она, гордо задирая подбородок. — Они не заслуживают такого унижения.

Улыбаюсь, и в тот же миг снова звонят в дверь. Бренна издает какой-то писклявый звук, но я поднимаю руку и останавливаю ее.

— Я разберусь.

В гневе топаю к двери и резко ее распахиваю.

Моему взору предстает бедный Даррен, держащий в руках меньшую, чем предыдущая, коробку.

— Ох, посылка для вас, мисс Грей, — сообщает он, удивленно уставившись на пылающую гневом меня.

— Это просто смешно. Отнесите посылку обратно и скажите, что я не собираюсь участвовать в его играх.

Даррен стоит, открыв рот, и пытается подобрать слова.

— Дело в том, что у меня будут неприятности, если я не доставлю посылку.

— Черт возьми. — Забираю у него коробку. — Прошу прощения, что выместила злобу на вас. Все из-за этого надоедливого Джакса, вы ни при чем.

У Даррена краснеют кончики ушей.

— Понятно. Что ж, хорошего дня.

— Спасибо.

Разрываю коробку.

— Что на этот раз? — любопытствует Бренна. — Ожерелье?

— Нет. — Озадаченно смотрю на нее. — DVD-диск. Трамвай «Желание».

Она фыркает.

— Выходит... он пытается пригласить тебя на свидание?

Пальцами пробегаю по краю пластикового DVD-бокса. Молодой, красивый и мускулистый Марлон Брандо в грязной, порванной футболке что-то кричит с маленькой вставленной фотографии. Мои губы растягиваются в улыбке.

— Боже, ради всего святого!

— Что? — Бренна переводит глаза с диска на меня. — Что он натворил?

Отложив диск, направляюсь в гостиную, беру свое пиво и читаю этикетку.

— Пиво называется «Стелла Артуа».

Взгляд Бренны проясняется.

— И платье от Стеллы Маккартни. Он отправляет тебе подарки, где есть имя Стелла?

Издаю смешок, когда снова смотрю на Марлона Брандо.

— Хуже. Думаю, он зовет меня. Ну, знаешь... «Стелла! Эй, Стелла!»

Бренна прыскает со смеху.

— Господи, вот он странный. Остроумный, но странный.

Смаргиваю слезы, застилающие мне глаза.

— Ага.

Он странный, удивительный и... надломленный. И я люблю его. Очень. Только вот просто любить недостаточно. Он явно пытается связаться со мной и как-то загладить вину, но выходит коряво, в его манере. Хотя мне от этого не легче. Если честно, даже тяжелее.

Когда снова раздается звонок, я просто вздыхаю и плетусь к двери.

— Слушайте, это уже переходит...

— Привет, Стелла, — тихо произносит Джон.

Он стоит за дверью с взъерошенными волосами, в белой футболке с закатанными короткими рукавами, обнажающей крепкие бицепсы и обтягивающей грудь, а мешковатые рабочие штаны свисают с узких бедер. После двух недель разлуки при виде него у меня перехватывает дыхание. Я стою с открытым ртом, жадно впитывая его образ. Господи, какой же он привлекательный. И всегда будет моим идеалом настоящей сексапильности. А еще мне всегда будет больно даже при малейшем взгляде на него.

— Ты был здесь все это время? — бросаю я, не найдясь с ответом.

Он одаривает меня кривой ухмылкой, от которой вокруг глаз разбегаются морщинки. Ненавижу эту ухмылку.

— Только с того момента, когда Даррен доставил DVD-диск.

— Бедный Даррен.

Игривое выражение покидает его лицо.

— Ага, а ты выглядишь слегка... раздраженной.

— Думаешь? — Хватаюсь за дверную ручку как за спасательный круг. — Ни словечка за несколько недель, а потом череда непонятных подарков без записки делает всю работу за тебя.

Джон переминается с ноги на ногу и смотрит на меня из-под ресниц.

— Ты все-таки догадалась?

Я не улыбнусь. Не-а. Даже и не собираюсь. Приходится закусить щеку.

— Да. Ты хоть смотрел этот фильм?

— Ага. — Он чешет затылок, прикусив уголок нижней губы. — В смысле я видел тот известный отрывок, где он зовет Стеллу. Очень эмоционально.

Как бы я ни пыталась спрятать улыбку, в этот миг она изо всех сил рвется на свободу.

— Он кричит, потому что прошлой ночью ударил ее в пьяном угаре. А после насилует ее сестру.

Джон мрачнеет.

— Блядь. Реально?

— Не самый лучший пример мужчины, на которого стоит равняться.

Вздохнув, Джон прислоняется к дверному косяку.

— Зашибись. Почему поп-культура пытается романтизировать этот эпизод? — Он проводит рукой по волосам, еще больше взъерошивая их, отчего теперь его каштановые пряди торчат в разные стороны. И смотрит на меня широко раскрытыми зелеными глазами. — В этом деле я облажался по полной.

От его искреннего раскаяния у меня слабеют колени, и я еле удерживаюсь на ногах. Джон наконец затронул ту важную и грустную тему, от которой у меня внутри все начинает трепетать.

— В каком деле, Джон?

— Я пытался развеселить тебя, отвлечь, чтобы ты спокойно открыла мне дверь.

— Ну мне было смешно, — признаюсь. — Хотя скорее от неверия в ситуацию. И, как видишь, дверь открыта. Так что формально ты выполнил все, что намеревался сделать.

— Да. Но это еще не все.

— Нет. — У меня потеют ладони. — Чего ты хочешь?

Он задерживает взгляд на моем лице, кажется, вбирая каждую частичку моей боли и настороженности.

— Поговорить.

Внезапно вспоминаю о том, что Бренна может стоять где-то позади, но когда оглядываюсь, оказывается, что в гостиной никого нет. Но все же не желаю доставлять ей неудобства нашими разборками.

— Давай пройдемся, — предлагаю Джону.

Явно волнуясь, он согласно кивает. А потом ждет, пока я обуваюсь и беру ключи. Трясущимися руками надеваю солнцезащитные очки. Наверное, я поступаю как трусиха, но мне нужно максимально защитить себя, а Джон слишком хорошо знает меня. И сейчас он измученно, но понимающе улыбается мне.

Когда мы выходим на улицу, никто не решается заговорить первым, а еще мы держимся далеко друг друга, чтобы случайно не прикоснуться. Вся легкость и естественная близость куда-то испарились. И это ранит даже сильнее, чем мысль о том, что мы бы могли вообще никогда не встретиться.

Глава 34

ДЖОН

Не могу оторвать взгляд от Стеллы. Она словно горячее ароматное какао после того, как побывал в снежной буре. Как ледяное пиво после концерта, на котором ты измотан жарой. Я очарован каждым дюймом ее тела: от великолепных легких локонов рыжего цвета до россыпи веснушек. Я часами напролет обводил эти крошечные пятнышки цвета корицы. Свернувшись на диване, проводил пальцами по ее шелковистым волосам и был счастлив оттого, что мог просто поглаживать Стеллу, пока она делилась со мной какими-то смешными историями.

Видя ее бравую походку, едва сдерживаю улыбку. Только Стелла умеет шагать решительно, но при этом чувственно покачивать бедрами и попкой. В то же время улавливаю, насколько она напряжена. А когда поджимает губы, понимаю, что все из-за меня. Боже, как же хочется снова увидеть ее улыбку. Каким же я был ослом, когда думал, будто моя жизнь без Стеллы будет проще и лучше.

Сейчас между нами повисла тишина. Это так нелепо, но мне пофиг; я просто наслаждаюсь тем, что вижу Стеллу.

Веду ее в Центральный парк. Мы проходим мимо парочки, распивающей из трубочек один большой коктейль. И в голове сразу всплывает воспоминание о том, как я наблюдал за ней в «Shake Snack», когда она была на дружеской встрече. Еще тогда следовало догадаться: мне конец. Ведь всего лишь улыбка, которую она адресовала другому парню, поселил внутри настоящую зависть и едва не заставил сердце выпрыгнуть из груди. Я хотел быть тем парнем, который сидел напротив нее. Хотел быть тем, кто сможет сделать ее счастливой.

Стелла останавливается на Боу Бридж и, оперевшись руками на балюстраду, смотрит вниз на гладкое, будто стекло, озеро.

— В общем...

Я вроде бы и прокрутил в голове отрепетированную по дороге к дому Бренны речь, вот только вырывается у меня совсем другое:

— Ты мне не нужна. — От моего заявления Стелла отшатывается, словно ей дали пощечину, и я делаю к ней шаг. — Погоди. Я не так выразился.

Фыркнув, она снимает солнцезащитные очки. В уголках ее глаз затаилась боль.

— Не думаю, что у этого выражения есть какое-то положительное значение.

— Я знаю. Черт. — Запускаю пальцы в волосы. — Я бы приехал за тобой раньше. Стелла, одному богу известно, как я скучал по тебе. Сильно скучал. Такое ощущение, будто я лишился рук или голоса. Но сначала мне следовало кое-что сделать. Я ходил на приемы к доктору Аллену, обсуждал происходящее и много размышлял. И пришел к выводу, что ты не сможешь меня излечить.

Стелла сверлит меня жестким взглядом, но не произносит ни слова. Понимаю, что еще десять секунд, и она уйдет. Слова рвутся наружу, ведомые отчаянным желанием удержать ее рядом.

— Никто не сможет. Пусть я долго считал себя сломленным, все равно ненавидел это чувство. — Облизываю пересохшие губы, буквально заставляя себя раскрыть ей всю правду. — Но больше всего я ненавидел то, что другие люди тоже желали меня излечить.

Выражение лица Стеллы смягчается.

— Я никогда не считала тебя сломленным, Джон.

— Я знаю, — шепчу я. — Гордость — странная штука. Порой она мешает прислушаться к логике. Я увидел все свои недостатки и поддался слабости. Хотел быть твоей опорой, тем, на кого ты сможешь положиться.

Она судорожно вздыхает и отворачивает голову, больше не желая смотреть мне в глаза.

— Ты и был моей опорой.

Пока не бросил. Сжимаю руки в кулаки, борясь с желанием притянуть ее в объятия. Но еще не время.

— Я психанул и оттолкнул тебя.

Мышцы вокруг ее нежных губ напрягаются.

— Знаю.

— Ты рассказывала мне, почему я так поступаю, но я не слушал.

— Знаю.

Боже, она говорит так отстраненно, словно устала от меня.

Мои озябшие руки сильно дрожат, поэтому приходится засунуть их в карманы.

— Понимаю, слова ничего не решат, но мне очень жаль.

Стелла смотрит на небо, быстро моргая, дует ветер, и пряди волос развеваются перед ее лицом.

— Знаю.

— Господи, Стеллс. — Подойдя ближе, наклоняю голову, чтобы видеть ее глаза. — Прекрати уже повторять «знаю» и ...

— И что? — свирепо воззрившись на меня, резко обрывает Стелла. — Что я должна сказать, чтобы тебе стало легче?

Я ужасаюсь, осознавая, насколько она права. И грустно опускаю плечи.

— Я заслужил. Заслужил даже худшего отношения. — Медленно протягиваю к ней руку и осторожно убираю с лица прядь волос. Мне нужно заглянуть в эти глаза; в них весь мой мир. — Я люблю тебя.

От моих слов Стелла заметно вздрагивает и, отведя взгляд, поворачивается ко мне в профиль. Сейчас она выглядит такой маленькой и хрупкой, словно сделана из хрусталя. И это странно, поскольку Стелла всегда представлялась мне несокрушимой. Казалось, ее сила, свет, вся она может покорить мир и завладеть им. Как полностью завладела мной.

Еле сдерживаюсь, чтоб не прикоснуться к ней — к кончикам блестящих рыжих волос, нежному подбородку.

— Но слова мало что изменят, да?

— Да.

Ее ответ придавливает подобно бетонной глыбе. Раньше меня никогда не отвергали. Только Стелла знала, каково это.

Засунув руки обратно в карманы, продолжаю говорить:

— В ту же секунду, когда с моих губ слетели те слова, я пожалел о сказанном, захотел забрать их обратно. Но не забрал, не смог. Мне иногда бывает трудно вырваться из собственных мыслей.

— Джон... — Стелла делает глубокий прерывистый вдох, будто собирается что-то сказать, но затем резко останавливается. Прикусывает жемчужно-белыми зубами нижнюю губу и уже с подозрительностью в голосе спрашивает: — Зачем я здесь?

Образ жизни, построенный на увиливаниях, подсказывает мне, что нужно использовать обаяние с целью отвлечь Стеллу. Улыбка так и просится, но я сдерживаюсь. Я чертовски нервничаю и беспокоюсь, что не смогу облегчить ее боль или все объяснить, но Стелла заслуживает разговора начистоту.

— Ты не нужна мне для того, чтобы собирать меня по кусочкам. Ты нужна мне для другого. Мне необходима твоя улыбка, твой смех. Мне нужно, чтобы ты была моим лучшим другом, моей возлюбленной, моим всем. Заботиться о тебе, прикасаться к тебе, готовить тебе ужин, доставлять удовольствие в любое время дня и ночи. — Подаюсь вперед, эмоции комом застревают в горле. — Ты — лучшее, что когда-либо случалось со мной, и я был бы счастлив провести остаток жизни вместе, пытаясь стать лучшим, что когда-либо случалось с тобой.

Точкой для моей речи служит детский смех на заднем фоне и отдаленный рев клаксона. Стелла растерянно смотрит на меня, закусив зубами нижнюю губу.

— Джон... — у нее срывается голос, — это все, что мне было нужно. Я тоже хотела заботиться о тебе, и не потому что считала тебя слабым или сломленным, а потому что любила тебя и хотела баловать своей любовью.

Сердце колотится так сильно, что, кажется, сейчас свалит на хрен из груди.

— Кнопка...

Тянусь к ней, но Стелла делает шаг назад, выставляя перед собой руки.

— Мне трудно доверять. Да я никогда даже не пыталась, пока в моей жизни не появился ты. А потом ты ушел и... — слезинка скатывается по щеке, и Стелла делает резкий вдох, будто злится, что проявила некую слабость, — и теперь утверждаешь, будто больше не поступишь так?

— Не поступлю, — с готовностью обещаю я.

Еще одна слезинка блестит на щеке.

— Но откуда ты знаешь? Ты запаниковал, и первым порывом было отвергнуть меня. Как я могу пойти на такой риск?

Боже. У меня нет ответа на этот вопрос; я просто знаю, что больше так не поступлю. Я могу наломать дров в других делах, но больше не отпущу ее. Не смогу. Только вот со Стеллой подобный номер не прокатит. Чувствую нарастающее давление в уголках глаз и области груди. Глубже засовываю в карманы сжатые в кулаки руки.

— Я не знаю, что сказать, чтобы ты осталась.

Стелла кивает, и по ее нежным щекам уже ручьем бегут слезы.

— А я не знаю, есть ли хоть какие-то слова, способные изменить мое решение.

Мы стоим и смотрим друг на друга, а я чувствую, как между нами растет пропасть. Испытывал ли я когда-нибудь настоящую боль? Впрочем, эта не сравнится ни с чем. Она пробирается под кожу и рушит надежду на лучшее. Я не справлюсь, если потеряю Стеллу.

Еще раз кивнув, она поворачивается и уходит. Горло сжимается от переполняющих эмоций, когда я наблюдаю, как она удаляется. С каждым ее шагом мое сердце кричит: «Нет, только не это», а тело как будто парализовало. Понятия не имею, должен ли отпустить ее, отойти в сторону или же бороться за нее и умолять...

Но Стелла внезапно останавливается, и у меня тут же перехватывает дыхание. Она медленно поворачивается. Ее лицо покраснело от слез. С болью в глазах Кнопка смотрит на меня.

— Знаешь, Мэдди рассказала мне историю о своем муже, — произносит она прерывисто. — Видишь ли, она отвергла его. — Я качаю головой, не понимая, куда она клонит. И тогда Стелла продолжает: — Мэдди призналась, что он звонил ей каждую ночь. И задавал один и тот же вопрос: «Оно того стоило?» Жизнь без него, — поясняет, — оно того стоило?

Стелла говорит уже не о Мэдди.

Я прочищаю горло, но голос все равно остается хриплый.

— О чем ты?

— Я знаю, каково это: быть одинокой. Потому что провела в одиночестве больше половины жизни. И смогу и дальше прожить.

Глаза жжет и щиплет от непролитых слез. Стискиваю зубы, пытаясь совладать с эмоциями.

— Я знаю, что сможешь. Ты... ты очень сильная.

На ее лицо набегает тень.

— Вовсе нет.

А затем Стелла шагает ко мне навстречу, почти переходя на бег. Прежде чем я успеваю хоть что-нибудь ответить, она врезается в мою грудь, выбивая воздух из легких, и обнимает меня за шею. Отдышавшись, прижимаю ее к себе и зарываюсь лицом в шелковистую копну волос.

Начинаю дрожать. Слезы обжигают мои щеки. Больше не в силах сдерживаться. Стелла крепко обнимает меня, удерживает на ногах.

— Он задал неправильный вопрос, — глухо сообщает она, уткнувшись лицом в мою грудь.

— И какой же правильный?

Касаюсь губами ее волос, не желая выпускать свою девочку из объятий. В ответ она прижимается губами к моей груди.

— Стоит ли свеч игра, в которой я буду постоянно бояться потерять тебя?

— Ты меня не потеряешь. Ни за что. — Не сумев удержаться, лишь раз целую ее во внешний уголок глаза и тут же на губах ощущаю соленый вкус слез. — Не стану обещать, что все будет идеально, ведь порой веду себя как капризный ублюдок. К тому же иногда у меня бывают трудные периоды в жизни. Но попытка жить без тебя стала самым худшим периодом в моей жизни. Ты — часть меня, Стелла. — Я ударяю себя кулаком в грудь, где все еще чувствую огромную пустоту. — Ты в моем сердце. Навечно.

Стелла поднимает голову, кладет руки мне на щеки, и мы осушаем друг другу слезы.

— Идеал — лишь выдумка. Я тоже далека от совершенства. Если ты кого-то любишь, то должен быть готов принять и его недостатки. Когда я уходила, до меня дошло, что ты тоже не знаешь, как доверять другим. И все же ты здесь, хочешь дать нашим отношениям второй шанс.

— Хочу. — Прижимаюсь лбом к ее лбу. — Значит, игра стоит свеч?

Стелла робко улыбается.

— Слушай меня внимательно, Джон Блэквуд, поскольку я в курсе, как трудно тебе принимать комплименты. Ты что-то упоминал о моей силе? Но именно ты самый сильный человек из всех, кого я знаю. Ты боец. И каждый день борешься за лучшую жизнь. Я восхищаюсь тобой. Обожаю тебя. И так было с самого начала. От страха непросто избавиться. Но ради тебя? Я буду рядом, буду сражаться бок о бок с тобой и никогда не пожалею ни об одном проведенном с тобой дне.

У меня нет слов. Все, что я могу — это притянуть Стеллу еще ближе и держаться за нее как за последнюю надежду. Пока я пытаюсь успокоиться, она что-то тихо напевает себе под нос, вырисовывая круги на моей дрожащей спине.

— Спасибо за доверие, — говорю я, едва обретаю дар речи. — За то, что не побоялась упасть в омут любви с головой. Обещаю, Стелла, я всегда буду рядом, чтобы поймать тебя.

— Ты уже поймал меня. — Ее голос звучит для меня, словно песня. — На крючок. В ту секунду, как украл мое мятное мороженое с шоколадной крошкой.

Ухмыльнувшись, обнимаю ее за плечи, и мы покидаем мост.

— Да неужели? Кнопка, мы оба знаем, что воришкой была именно ты.

— Неправда! Ты знал, что я охотилась за мятным.

— И за поцелуем?

Она краснеет.

— Ладно, твоя взяла. В смысле, ты видел себя? Как я могла сопротивляться?

Смеюсь так громко, что слышно на весь парк, и поднимаю Стеллу на руки, как в тот день, когда переносил ее через лужу.

— Я люблю тебя, Стелла Грей.

Она кладет голову мне на плечо.

— И я тебя люблю, Джон-Джакс Блэквуд.

Эпилог

СТЕЛЛА

Сейчас осень — мое любимое время года в Нью-Йорке. В этот период здесь свежо и прохладно, в воздухе временами витает запах жареных каштанов, разносящийся по аллеям. Листья приобретают оранжевый и золотой цвет, но большие лужайки, устилающие центральный парк, по-прежнему изумрудно-зеленые. Но сейчас вы явно не заметите эту деталь из-за скопления народа.

Подпрыгивающая толпа обращена к установленной под поблекшим небом сцене. Она начинает скандировать: «Килл-Джон». Выкрики перерастают в рев, когда Джон, Киллиан, Уип и Рай выбегают на сцену и машут присутствующим рукой.

Джон через голову накидывает ремень от гитары и подходит к микрофону. Боже, как сексуально мой мужчина смотрится на сцене, раскачивая бедрами и шаловливо улыбаясь. На нем оливково-зеленая футболка, обтягивающая тугие мышцы, а когда Джон берет микрофон, то к этому зрелищу добавляются напрягшиеся бицепсы. Клянусь, половина зрителей сходит с ума от его вида, увеличенного на огромном экране за сценой. В этот момент он превращается в Джакса Блэквуда.

Джакс широко улыбается, а какая-то девушка из толпы кричит о вечной любви к нему. Его глубокий голос эхом разносится по парку.

— Привет, Нью-Йорк! — Крики усиливаются. Он делает паузу, ожидая, когда шум немного стихнет. — Сегодняшний вечер особенный. Он посвящен прекрасным людям, которых мы потеряли, и всем, кто страдает молча. — Кто-то принимается свистеть, но остальные умолкли, поэтому слышно, с каким волнением в голосе Джакс продолжает: — Сегодня вечером мы решительно заявим миру: больше нельзя отмалчиваться, когда дело касается психического здоровья. И дадим людям понять, что их будут любить, несмотря ни на что.

Слезы застилают мне глаза. Прижимаю руку к сердцу. Я несколько месяцев работала над первым проектом для «Килл-Джон», который должен был помочь организовать данный концерт. Десятки артистов пожертвовали своим временем, чтобы выступив на этой сцене, повысить осведомленность о психическом здоровье и суицидальных наклонностях. «Килл-Джон» выступят первыми, в основном, исполняя песни кумиров, которых мы все потеряли.

Киллиан начинает играть, буквально вспарывая воздух мощным гитарным риффом, Уип и Рай присоединяются. Толпа в бешеном восторге. Джакс начинает петь «Drain You» группы Nirvana. Песня далеко не сладкая или сентиментальная, но Джакс сказал, что это была одна из любимых песен Кобейна, поэтому «Килл-Джон» выбрали именно ее.

Впрочем, играют они не как Nirvana, а по-своему, уникально. Я пританцовываю, наблюдая, как мой мужчина, одновременно сдержанный и источающий уверенность, наклоняется к микрофону. Как только песня заканчивается, Киллиан и Джакс начинают петь дуэтом «Fell on Black Days» группы Soundgarden.

Мне нравится смотреть на этих двоих, на то, как они заряжают друг друга, как отходят назад и делятся своей энергией с Раем и Уипом. Эти парни — слаженный механизм с безудержным энтузиазмом. Абсолютная радость, которую они испытывают, очень заразительна.

Когда парни играют «Apathy» и «Rush Love» — свои новые песни — их энергия озаряет ночь. Затем потный и великолепно выглядящий обнаженным по пояс Джакс откладывает гитару и поправляет микрофон.

— Сегодня вечером вы услышите много классики. Однако эта песня немного отличается. Она для кое-кого особенного. — Каким-то образом наши глаза встречаются, и он одаривает меня той тайной улыбочкой, которая принадлежит только мне и никому больше. — Для Стеллы, окончания всех моих бесплодных поисков.

Я посылаю ему воздушный поцелуй, в то время как мое сердце совершает кульбит.

Киллиан пользуется возможностью и спрашивает со смехом:

— Ты уверен? Все может пойти не по плану, чувак.

Уип отбивает театральное «ба-дум-тсс» на барабанах. Зрители смеются. Все поклонники «Килл-Джон» в курсе, как однажды опозорился Киллиан, посвятив Либби песню Принса «Darling Nikki». Парень просто не понял, что смысл в песне был совсем не тем посланием, которое он собирался ей передать.

Джакс ухмыляется.

— В отличие от тебя, я обращаю внимание на тексты песен. — Он через плечо одаривает меня влюбленным взглядом, а затем возвращает внимание к толпе. — Надеюсь, ты знаешь слова, чтобы подпевать мне.

Несмотря на подколы, они явно все спланировали. Рай начинает играть на клавишных, и группа подхватывает. Через пару мгновений я узнаю эту песню. Широко улыбаюсь, а на глаза наворачиваются слезы. Стоящая рядом Бренна со счастливой улыбкой толкает меня в плечо.

Хриплым от эмоций голосом Джакс поет «In Your Eyes» Питера Гэбриела, почти всю песню удерживая взгляд на мне. Тысячи голосов в толпе поют в унисон с ним. По коже пробегает дрожь, в этот момент я понимаю, что значит для Джакса выступать на сцене, как у него радуется душа и как он делится своей радостью с миром. Я тоже пою, вкладывая в песню всю себя.

Как только выступление заканчивается, Джакс уходит со сцены, на ходу махая рукой в знак благодарности ликующим фанатам. И направляется прямо ко мне, даже не ища взглядом, будто точно знает, где я находилась все это время. Джакс, весь потный и пылающий от неудержимой энергии, улыбается мне, а я бросаюсь в его объятия.

— Я люблю тебя.

Подняв на руки, он крепко меня обнимает, и только потом опускает на землю.

— Я тоже тебя люблю, Стелла-Кнопка.

— Я очень горжусь тобой, — сообщаю, целуя его щеки, губы, подбородок.

Джакс посмеивается и прижимает мне к себе.

— Ты завелась, да?

— Целиком и полностью, — без капли стыда шепчу ему на ухо, наслаждаясь тем, как он возбуждается, скользит рукой вниз и хватает меня за попку. — Когда мы сможем уйти?

— Точно не в ближайшее время, — с тихим стоном отзывается он.

Я вполне могу подождать. Ради него я буду ждать столько, сколько потребуется, ведь он этого заслуживает.

***

На следующий день Джон выпроваживает меня из дома, собираясь куда-то отвезти, но не признается куда.

— Даже никакой малюсенькой подсказки? — интересуюсь, пока мы спускаемся на лифте.

Я так и обитаю у Бренны, но большую часть времени провожу у Джона. Мы не обсуждали совместное проживание, и, кажется, этот вопрос — последний, негласный барьер между нами — повис в воздухе.

Без понятия, почему не поднимаю эту тему. По всей вероятности, где-то на подсознательном уровне я продолжаю строить вокруг себя стены. Думаю, Джон догадывается о моих чувствах, поэтому и не заводит разговор, просто каждый день отдает себя без остатка. А мне от этого еще хуже, потому что с каждым днем люблю его все сильнее.

Мы выходим на улицу, Джон тормозит такси и называет адрес в Мюррей-Хилл — районе с массивными старыми особняками, усаженными деревьями улицами и возвышающимися по периметру громоздкими кирпичными высотками. Я не особо обращаю внимание на то, куда мы едем. Все мое внимание сосредоточено на находящемся рядом мужчине.

Чувствую тепло, исходящее от гладкой кожи, соприкасающейся с моей. Знакомый пряный аромат сводит с ума, отчего я страстно желаю наклониться и прижаться лицом к изгибу его шеи, местечку, которое так люблю. Мне нравится осознавать, что если поцеловать его туда, Джон вздрогнет, а затем издаст низкий грудной стон и притянет меня к себе.

Такси останавливается перед расположенными между двумя кирпичными таунхаусами большими, напоминающими кружево, коваными воротами. Слабо улыбаясь, Джон достает ключи. За воротами замечаю длинную аллею, усаженную деревьями и растениями в горшках.

— Это старая конюшня, — объясняет он, распахивая створку и отступая назад, чтобы пропустить меня вперед.

Все выглядит так, словно мы совершили путешествие во времени и попали в девятнадцатый век. В залитом солнце пространстве царит почти абсолютное безмолвие. С каждой стороны таунхаусов из красного кирпича на двух этажах расположены большие арочные окна.

— Полное уединение. — Джон останавливается у черной как смоль двери, вдоль которой вьется плющ. — Другой мир, спрятанный внутри города.

По бокам от двери мерцают и шипят газовые фонари.

— Очень красиво.

Понятия не имею, зачем мы здесь, но у Джона есть ключ от этого дома. Он делает глубокий вдох, будто собирается с мыслями, отчего у меня возникает желание взять его за руку, и открывает дверь.

Благодаря отделанным кремово-белой штукатуркой стенам и обрамленным ониксом огромным окнам дом буквально наполнен светом. Потертые деревянные полы слегка поскрипывают под ногами, свидетельствуя о богатой истории этого места. Здесь пусто, шаги гулким эхом отражаются от высоких потолков.

— Тут четыре этажа, — сообщает Джон, ведя меня в большую гостиную с камином из черного мрамора. — Библиотека находится вон там.

С деловитостью опытного риелтора он обращает мое внимание на ключевые моменты, и это меня весьма забавляет.

— Что за экскурсия? Ты подумываешь купить этот дом?

Джон подходит к большому арочному окну, отчего солнечный свет заливает его высокую фигуру.

— Не совсем. Пойдем. Это еще не все.

Он показывает мне комнату поменьше с огромным окном из ромбовидных вставок и книжными стеллажами из орехового дерева. Словно не в силах удержаться, Джон берет меня за руку. У него теплая, но слегка влажная ладонь. Очевидно, он нервничает. Нежно сжимаю его руку, когда Джон ведет меня к широкой винтовой лестнице, сделанной из отполированной до слабого блеска мягкой древесины.

На втором этаже еще одна гостиная и кухня. А также мансардные панорамные окна, пропускающие в помещение много света. Кто-то оставил старый диван «Честерфилд» из коричневой кожи и потертый деревянный журнальный столик. Мне показывают маленькую спальню, расположенную в задней части дома, а затем мы поднимаемся на этаж выше, где расположены три большие спальни и три ванные комнаты. На крыше — терраса, небольшая часть которой уставлена трельяжами.

Джон засовывает руки в карманы и прохаживается, рассматривая все вокруг.

— Пару растений в горшках, может, немного бугенвиллей и глициний на трельяжи, и у тебя будет собственный оазис.

— Большинство мечтало бы и о таком месте, о том, что это вообще возможно в условиях города, — произношу нейтральным тоном.

Если он не собирается покупать этот дом, тогда зачем показывает его мне?

— Согласен. — Джон окидывает критическим взглядом брусчатку и отбрасывает ногой в сторону отколовшийся кусок. — Но я всегда считал, что у каждого места должны быть свои особенности.

— Ну да, конечно.

По правде говоря, столь странное поведение приводит меня в замешательство.

Джон снова берет меня за руку и ведет обратно в гостиную, затем отпускает ладонь и начинает расхаживать по паркету. Наблюдаю за ним примерно минуту, от непонимания происходящего в голове какая-то каша.

— Не нравится? Или хочешь услышать мнение незаинтересованного человека? — Оглядываюсь вокруг. Таунхаус уютный, очень светлый и не такой большой, чтобы потеряться в нем. Такое впечатление, будто я здесь живу уже давно. — Дом прекрасен. Чувствую себя здесь как дома.

Он пронзает меня испытующим взглядом.

— Рад, что ты так считаешь.

— А ты тотчас же его покупаешь, — отвечаю, гадая, почему его зеленые глаза полны ласки и надежды. — Обязательно. Дом идеален. Абсолютная уединенность, которая тебе так важна, но при этом чувствуешь себя как дома.

Джон отходит от окна.

— Я уже купил его. Но не для себя. А для тебя.

— Для меня? — Внимательно смотрю на него. Наверное, ослышалась. — Я не... ты купил мне дом?

— Ага. — Уголки его губ начинают ползти вверх. — Этот дом твой, Кнопка. Если он тебе нравится.

— Я... ты... — шумно выдыхаю, — ты не можешь купить мне дом, Джон!

С твердым и решительным выражением он вскидывает подбородок. Такой же вид был у Джона, когда мы столкнулись на крыльце, и я настаивала на том, что он преследует меня. Кстати, с того дня я и начала в него влюбляться.

— Но я уже купил. Он твой.

— Я не могу принять от тебя дом. — Мой голос, наполненный легкой паникой и полнейшим шоком, эхом отражается от пустых стен. — Это перебор. Долбаный дом, ради всего святого. — И не просто какой-нибудь дом. А хренов таунхаус в Нью-Йорке. На частной улице. Не нужно быть риелтором, чтобы знать, сколько стоит это здание. Скорее всего, более десяти миллионов долларов.

Десять миллионов. Голова идет кругом. Плюхаюсь на кожаный диван и, делая глубокие вдохи, пытаюсь успокоиться.

Отмахнувшись от последних слов, Джон медленно подходит ко мне.

— Стелла, я рок-звезда, а мы славимся импульсивными покупками и широкими жестами.

— Ага, только мне не надо такого жеста. — У меня вырывается короткий смешок. — А я еще думала, что присланное тобой платье от-кутюр было чересчур.

Джон широко улыбается, ни капли не жалея о содеянном.

— Ты в нем выглядишь чертовски сексуально.

— Ага, но дом-то я не смогу на себя надеть. — У меня голова идет кругом. — Боже, Джон. Дом? Ты нужен мне не для того, чтобы покупать подарки. Я просто хочу своего Джона. Ты — все, что мне нужно.

С поникшей улыбкой он опускается рядом со мной на колени.

— Эй, не бесись.

— Знаешь, как тяжело понимать, что за всю жизнь я не смогу расплатиться с тобой за подарки.

Он ласково накрывает рукой мою ладонь.

— Смысл подарка в том, что ты и не должна за него расплачиваться.

— Но, Джон... дом?

У него подрагивают уголки губ. Я прекрасно вижу, как он изо всех сил старается сохранить серьезное выражение лица.

— Согласен, для нормальных людей такой подарок показался бы, мягко говоря, странным. Но мы то с тобой знаем, что я не из нормальных. И не вписываюсь в рамки общепринятого поведения. — Он сжимает мою ладонь. — Я в курсе, что тебе не нужны мои деньги. Речь вообще не об этом. Я хочу, чтобы у тебя имелся дом.

— Но почему?

Мгновение Джон изучает мое лицо, словно пытается понять, прикалываюсь я или правда до меня не доходит.

— Потому что ты всегда хотела иметь свой дом. Сама мне говорила. Помнишь? «Дом на небольшой улочке, где сохраняется тишина, но близко добираться в любых направлениях. Довольно старое здание с характером и шармом, а еще с садиком на крыше для выращивания помидоров и цветов, и где я могла бы понежиться на солнце».

О боже, я и в самом деле так говорила.

— Это все... — Джакс обводит рукой помещение, — может стать твоим домом. И тебе никогда не придется переживать, что потеряешь его, поскольку он полностью твой. Я взял на себя все налоговые платежи и включил их в ипотеку, которую буду погашать сам. Теперь ты в безопасности, Стеллс. Навсегда.

Черт возьми.

Его волосы отказываются лежать ровно и торчат на макушке во все стороны, я провожу по ним рукой, а Джакс закрывает глаза, всем телом откликаясь на мои прикосновения.

— Эй, — произношу я с нотками неуверенности, — а к этому дому случаем не прилагаешься ты?

Джакс внезапно замирает. С абсолютно нечитаемым выражением лица он смотрит на меня своими нефритово-зелеными глазами.

— Нет, дом твой. Безо всяких условий.

— А если я хочу, чтобы ты все-таки прилагался?

После этих слов Джакс присутствует здесь только физически, его разум где-то в другом месте. Парень застывает на месте, все тело напряжено, а взгляд упирается в стену. Прежде чем заговорить, он облизывает пересохшие губы.

— Тогда я буду здесь столько, сколько захочешь.

— Знаешь, дом довольно большой. — Пальцами перебираю его волосы, наслаждаясь тем, что могу прикасаться к нему. — Не думаю, что получится использовать все это пространство в одиночку.

Потихоньку расслабляясь, Джакс прижимается к моему телу.

— Возможно, я бы мог переоборудовать одну из комнат в репетиционную.

Мы так легкомысленно рассуждаем, будто это пустой разговор. Однако ничего подобного.

— Хорошо. — Легонько обвожу пальцем по контуру уха, обожая то, как он дрожит от прикосновений. — А если я захочу детей?

В глазах Джона загорается какое-то свечение, которого я раньше не видела. Выпущенный на волю яркий, красивый огонек.

— Тогда, Стелла-Кнопка, для меня было бы честью попытаться завести с тобой детей.

Не могу перестать улыбаться.

— Ты серьезно хочешь этого? Детей? Семейную жизнь?

Понятия не имею, хочу ли погружаться во все эти семейные дела именно сейчас. Но хочется знать, что он думает о нас, о нашем будущем. Очевидно, Джон ни капли не напуган. Наоборот, счастлив и полон надежд.

Он гладит меня по бедрам, а затем кладет руки на талию.

— Я хочу все, что связано с тобой, Стеллс. Целиком и полностью. Если хочешь детей, заведем. Если не хочешь, будем жить вдвоем. Важно лишь то, что мы будем вместе. — Он усиливает хватку на талии. — Это моя мечта. Ты и я. Вот, что приносит мне душевное спокойствие.

По щекам текут горячие слезы, которые Джон смахивает большими пальцами. Рядом с ним я всегда теряю контроль.

— Я тоже хочу все, что связано с тобой, — признаюсь я. — Купить мне дом — красивый, хотя и несколько шокирующий жест.

Джон тихонько посмеивается, выглядя немного опечаленным.

Я наклоняюсь к нему и касаюсь подбородка.

— Однако он не будет моим домом, если в нем не будет тебя.

Джон прижимается лбом к моему.

— Я люблю тебя, Стелла. И хочу прожить с тобой всю свою жизнь. Пожалуйста, верь мне. Прошу, поверь, что я буду стремиться к лучшему. Буду стремиться...

Заставляю замолчать его поцелуем. Нежным поцелуем, от которого Джон низко стонет, но вскоре перехватывает инициативу. Сжимает рукой мой затылок, удерживая голову, пока его губы завладевают моими. Никогда не забуду, как хорошо он целуется. У меня до сих пор перехватывает дыхание от накрывающих тело ощущений.

Закончив поцелуй, Джон берет мое лицо в ладони и встречается со мной полным нежности взглядом.

— У нас все будет хорошо.

Это не вопрос, но я все равно отвечаю:

— Конечно. Мы будем вместе. Вместе и навсегда.

Notes

[

←1

]

Перестрелка у корраля О-Кей — одна из самых известных перестрелок в истории Дикого Запада.

[

←2

]

 Киблеры — мультяшные киблер-эльфы, входят в число самых известных персонажей, рекламирующих печенье, продукцию одноименной компании.

[

←3

]

Знаменитая фраза из к/ф «Крестный отец»

[

←4

]

«Гретч» — англ. Gretch — марка гитар.

[

←5

]

Kill (анг.) — убить

[

←6

]

Goldilocks — так в американской версии называют девочку из сказки про трех медведей.

[

←7

]

Певец Стинг был одним из основателей группы «Police»

[

←8

]

Коффердам или раббердам — пластина из латекса, предназначенная для изоляции одного или нескольких обрабатываемых зубов от остальной полости рта во время лечения.

[

←9

]

Игра слов, английское «screwed» переводится и как «облажаться», и как «потрахаться».

[

←10

]

Отсылка к Вильме Флинстоун из мультфильма.

[

←11

]

Страт — гитара всемирно известной марки «Фендер».

[

←12

]

Педаль эффектов предназначена для электрогитар, основанная на смещении частоты, эта педаль дает возможность смещать высоту тона в реальном времени с помощью педали экспрессии.

[

←13

]

Норман Бейтс — вымышленный персонаж, убийца, психопат, страдающий раздвоением личности, созданный писателем Робертом Блохом, герой знаменитого триллера Альфреда Хичкока «Психо» и его сиквелов. Прототипом Нормана Бейтса является реальный серийный убийца Эд Гейн.

[

←14

]

«Tots That Rock» — группа для малышей, исполняющая детские песенки.

[

←15

]

Галстук аскот — предшественник современного галстука, еще в восемнадцатом веке являлся неотъемлемым элементом одежды, предназначенной для приемов, торжеств или официальных мероприятий. Мужской шейный галстук (ascot) получил свое название в честь городка Аскот, где проходили королевские скачки.

[

←16

]

Дафна и Шегги — персонажи мультфильма «Скуби Ду»

[

←17

]

Бибинка — это ароматный и сладкий филиппинский десерт из рисовой муки, который выпекается на банановых листьях.

[

←18

]

Минестро́не (итал. Minestrone, от minestra [суп] и -one [увеличительный суффикс], то есть «большой суп», суп со множеством ингредиентов) — одно из наиболее распространенных блюд итальянской кухни, легкий суп из сезонных овощей, иногда с добавлением макарон или риса. Основными ингредиентам являются бобовые, лук, сельдерей, морковь, бульон и помидоры. В составе может использоваться мясо или мясной бульон.

[

←19

]

Ежегодное мероприятие по сбору средств в пользу Института костюма Метрополитен-музея в Нью-Йорке, знаменует собой открытие Ежегодной выставки моды Института костюма.

[

←20

]

Фасолинка — альтернативное название клитора.

[

←21

]

Розовый лимонад — безалкогольный прохладительный напиток на основе газированной воды, сока цитрусовых и натуральных растительных красителей разных оттенков красного цвета.

[

←22

]

Гонтовый стиль — стиль индивидуальных загородных домов, распространенный в США в 1870–80-е гг. Название происходит от термина «гонт» (англ. shingle; польск. gont; рус. — дранка), обозначающего короткий кровельный тес в виде деревянных дощечек клинообразного сечения.

[

←23

]

Битлджус — герой одноименной фэнтези-комедии режиссера Тима Бертона, древний неугомонный призрак, отличающийся безумным поведением и мастерством перевоплощения. Вредный призрак появлялся в мире живых, когда кто-нибудь произносил его имя три раза.

[

←24

]

Май тай — алкогольный коктейль на основе рома.

[

←25

]

Аэробатика — (от аэро- и акробатика) — демонстрация фигур высшего пилотажа зрителям на различных представлениях.

[

←26

]

«Пандора» — служба потокового воспроизведения музыки в Интернете, основанная на рекомендательной системе «Music Genome Project».