Шеридан Энн

Шеридан Энн

ПСИХИ: Развращенные Грешники №1

Авторское право © 2021 Шеридан Энн

Все права защищены

Впервые опубликовано в 2021 году

Энн, Шеридан

ПСИХИ: Развращенные Грешники №1

Эта книга — художественное произведение. Имена, персонажи, места и происшествия — плод воображения автора. Любое сходство с реальными событиями или людьми, живыми или умершими, является полностью случайным.

Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена, сохранена в поисковой системе или передана в любой форме или любыми средствами без предварительного письменного разрешения издателя, а также иным образом распространена в любом виде переплета или обложки, отличном от того, в котором она опубликована, и без наложения аналогичных условий, включая это условие, на последующего покупателя.

Дизайн обложки: Шеридан Энн

Фотограф: Корабкова

Монтаж: Хизер Фокс

Форматирование: Шеридан Энн

Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен НЕ в коммерчески ...

Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен НЕ в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его по сети интернет. Просьба, после ознакомительного прочтения, удалить его с вашего устройства.

Перевод выполнен группой:

delicate_rose_mur

www.facebook.com/SheridansBookishBabes

www.facebook.com/SheridansBookishBabes

Для получения дополнительной информации о серии "Развращенные грешники" и всех других моих работах присоединяйтесь к моей группе Facebook — "Книжные малышки Шеридан".

Здесь мы несем чушь, извращаемся по поводу сексуальных мужчин и пытаемся забыть, что иногда мир — дерьмовое место. :)

Давай, нажми присоединиться! Я знаю, ты хочешь!

Увидимся там!

Для девушек, которым нужно немного сумасшествия в их жизни!!!

Пополните запасы батареек!!

1

1

К черту беспризорность и дерьмовых домовладельцев. Они могут засунуть динамитную шашку в свои сучьи задницы и играть с коробкой фейерверков, моля Бога, чтобы они сами себя не взорвали. Мы назовем это динамитной рулеткой, и это будет игра века.

Вздыхая, я бреду к холодильнику и бросаю взгляд на дурацкий листок бумаги, прижатый магнитом. ‘Уведомление о выселении’ - напечатано жирными красными буквами сверху, и я не могу отделаться от ощущения, что это было напечатано таким образом только для того, чтобы поиздеваться надо мной.

— Нет, да пошел ТЫ, — ухмыляюсь я, открывая дверцу морозилки и хмуро разглядывая содержимое.

Холодильник должен быть моим счастливым местом, но пустые решетчатые полки лишь напоминают о том, какими ужасными были последние полгода. На меня смотрит одна-единственная баночка наполовину съеденного мороженого, и с учетом того, какая у меня была неделя, я удивлена, что там вообще что-то осталось.

Это был один из тех особо дерьмовых дней, и то, что мой домовладелец подсунул уведомление о выселении мне под дверь, стало вишенкой на моем дерьмовом торте. Я по-королевски облажалась, и я абсолютно понятия не имею, что буду делать по истечении этих тридцати дней.

Если говорить серьезно, то мне, наверное, стоит отказаться от своего арендодателя. Он не виноват в том, что я не плачу за квартиру. Я знала, что грядет выселение, и, честно говоря, мой домовладелец дал мне больше времени, чем ожидалось. Хотя он и не заслуживает награды за свое терпение. Этот мужчина пытается залезть мне между ног с того дня, как я сюда переехала. Ему насрать на то, что я бездомная, этот засранец просто пытается увидеть, как далеко заведет его мое отчаяние. Он уже должен был понять, что никакие деньги, даже крыша над головой, не заставят меня склониться перед ним.

Я сжимаю баночку с мороженым "Орео", и тяжело вздыхаю, прежде чем закрыть дверцу морозилки с излишним энтузиазмом. Сейчас только начало пятого утра, и я чертовски устала. Я провела в клубе целую смену, уворачиваясь от придурков и стараясь расслышать заказы клиентов сквозь грохочущую музыку.

У меня болит голова. Недавно в клуб наняли нового ди-джея, который играет больше техно, чем имеет на то право, и каждая смена, которую я делила с ним, была не чем иным, как кошмаром. Не говоря уже о том, что иметь дело с моим засранцем боссом, который считает приемлемым обращаться со своими сотрудницами как с кусками мяса, - это всегда такое особое удовольствие. Мне нужно уйти оттуда, но на данный момент это мой единственный доход, и я не могу уволиться, пока не придумаю что-то еще. Хотя, если у меня нет аттестата о среднем образовании и других квалификаций, то это означает, что мне придется либо работать барменом, либо стриптизершей, либо продавать себя придуркам на улице. У меня не так много вариантов.

Покопавшись в кухонной раковине, я нахожу самую чистую ложку, которую только могу найти, и тащусь по короткому коридору в свою спальню. Сняв обувь у двери, я стягиваю черные рваные джинсы на бедра и ляжки, пока неловко не выхожу из них. Грязная черная майка одним движением слетает с моей головы, и я бросаю ее в постоянно растущую кучу белья возле шкафа. Ставлю мороженое на прикроватный столик, нахожу салфетку для лица и начинаю стирать фальшивую версию себя, более чем готовая покончить с этим адским днем.

Матрас прогибается под моим весом, когда я опускаюсь на него и скрещиваю ноги, пряча под одеялом свои не сочетающиеся лифчик и трусики. Нажимаю кнопку включения на пульте от телевизора, и на маленьком экране появляется старый повтор "Игры престолов". Вздохнув, я снимаю крышку со своего мороженого и глубоко погружаю ложку в него.

Нет ничего лучше, чем расслабиться с баночкой мороженого после дерьмовой ночи... черт возьми, дерьмовых шести месяцев.

Мороженое "Орео" тает у меня на языке, когда я кручу ложку во рту. Я тяжело сглатываю, глядя, как Дейенерис берет под контроль своего здоровенного зверя-мужчину, и, черт возьми, эта сцена заставляет меня потянуться к прикроватному ящику. Я снимаю перед ней шляпу. Она гребаная сучка-босс, живущая долбаной мечтой. Кто бы не хотел трахнуть Кхала Дрого? От одной этой мысли у меня по коже бегут мурашки.

Поставив мороженое обратно на прикроватный столик, опускаю руку прямо к нижнему ящику. Вываливаю его содержимое на пол рядом с кроватью и начинаю перебирать бесконечные варианты. Большинство этих маленьких ребят даже больше не работают. Либо их аккумуляторы сели, либо я потеряла их зарядные устройства, но есть один особенный парень, который выдержит все бури и всегда придет мне на помощь. Я называю его Тарзаном, но не в анимационной версии, а в версии Александра Скарсгарда. Мы провели вместе несколько действительно удивительных моментов, наблюдая за этим чудовищем, скачущим по джунглям.

Пальцами обвиваю вокруг гладкого тела Тарзана, и он смотрит мне прямо в глаза, молчаливо обещая исправить мое кислое настроение. Я не могу сдержать восхитительной улыбки, которая растягивает мои губы. Прошло слишком много времени с тех пор, как я трахалась с парнем, но сейчас придется обойтись Тарзаном.

Я откидываюсь на подушки, сползая по матрасу и опуская Тарзана на кровать рядом с собой. Я приподнимаю бедра и спускаю трусики вниз по ногам, пока они не превращаются в беспорядочную кучу внизу моих простыней.

Мои колени широко расставлены, и я закрываю глаза, нащупывая на кровати Тарзана. Я нахожу его там, где оставила, и когда моя рука проскальзывает обратно под одеяло, тяжелое возбуждение поселяется внизу моего живота.

Я нуждалась в этом больше, чем даже осознавала. Я была так взвинчена сегодня, что после быстрого - а может, и не очень быстрого - взрывного оргазма я должна отдохнуть и наконец-то позволить себе заснуть. Я могу разобраться с дерьмовыми последствиями уведомления о выселении завтра и разработать план действий, но пока не взойдет солнце, здесь только я и Тарзан.

Мой палец зависает над кнопкой включения, и я глубже зарываюсь в подушки, когда Тарзан ложится прямо на мой клитор. Я мягко нажимаю до тех пор, пока первая вибрация не прокатывается по моему телу подобно землетрясению.

— Ммм, черт, — шепчу я в своей затемненной спальне, чувствуя, как восторг и наслаждение пульсируют в моих венах, помогая мне расслабиться.

Все мысли об уведомлениях о выселении и тупых мудаках из бара стираются из моей головы, оставляя лишь мысли о Кхале Дрого, нависшем надо мной. Пока мой палец проводит по изогнутому корпусу Тарзана, увеличивая силу, злобная ухмылка Кхала Дрого расширяется, а его глаза горят обещанием опасной ночи.

Черт, это будет классно. Я это чувствую.

Мое тело вздрагивает от мощных вибраций, когда тихий стон срывается с моих губ. Свободная рукой опускаюсь к своей груди и провожу по коже, вызывая волну мурашек, распространяющихся по телу, отчего покалывает соски. Я откидываю голову назад, стараясь не забывать дышать, пока моя спина отрывается от матраса.

Я прибавляю скорость еще на несколько уровней, и интенсивность шокирует мой организм.

— О, блядь, да, — хриплю я, зажмуривая глаза и погружаясь в себя, пока все мое тело извивается. Мое дыхание становится резким, жестким, но я даже не близка к тому, чтобы кончить. Если мне удастся продержаться до тех пор, пока солнце не заглянет в окно моей спальни, я буду очень счастлива.

"Игра престолов" продолжает играть на заднем плане, и в ней меняются сцены, но к черту Кхала Дрого. Теперь это касается только меня, и только меня.

— О, чеееееерт, — простонала я сквозь стиснутые челюсти, раздвигая ноги пошире и отчаянно желая, перевернуться на колени и почувствовать, как твердый член вонзается глубоко внутрь меня. Конечно, я могла бы отнести это дерьмо в душ и присосать к стене одного из моих многочисленных силиконовых друзей, но это не то же самое. К тому же, если я остановлюсь, чтобы разобраться с этим, то только испорчу то, что у меня сейчас происходит, а я не люблю портить хорошие вещи.

Я чувствую сладкую истому глубоко внутри себя и стону от нарастающей интенсивности. До оргазма осталось недолго, но я хочу, чтобы он длился как можно дольше. Я не готова почувствовать конец этого.

Пальцами касаюсь своих сисек, нежно сжимая их, в то время как Тарзан энергично массирует, дразнит и боготворит мой клитор. Готовая к большему, я включаю Тарзана чуть сильнее и извиваюсь под его безжалостной вибрацией. Распахнув глаза, я смотрю в белый потолок, в то время как рукой тянусь к голове, хватаясь за спинку кровати и сильно сжимая ее. Я впиваюсь ногтями в мягкий материал и тяжело дышу.

— Блядь, блядь, блядь, блядь, — хриплю я, когда неистовая сила Тарзана быстро начинает брать надо мной верх.

Мой оргазм нарастает, усиливаясь с каждой вибрацией, вырывающейся из Тарзана. Внутри меня все сжимается, и я зажмуриваю глаза, готовясь к неизбежному. Так чертовски близко.

— Да, — шиплю я, зная, что это перевернет мой мир. Еще несколько секунд, и я изменю свое имя на миссис Тарзан.

Он подкрадывается все ближе и ближе. Я на гребаном краю, более чем готова к тому, что Тарзан сбросит меня в пропасть.

— О-о-о, черт, — хриплю я, готовая потерять себя. — Черт, черт, черт.

Моя спина выгибается еще чуть-чуть, а подбородок поднимается выше, когда я еще больше откидываю голову на подушку. Мои сиськи жаждут внимания, которого я не могу им дать, так же как моя задница и киска кричат о том, чтобы их хорошенько оттрахали, но сегодня все внимание на Тарзана, и, черт возьми, я знаю, что он справится - он уже справляется.

Я прямо тут, готовая упасть с самого высокого утеса, когда Тарзан начинает дымиться и гореть на моей коже.

— АХ. БЛЯДЬ, — визжу я, отрывая Тарзана от своего клитора и швыряя его через всю комнату. Он врезается в стену, и оргазм стихает до постыдной боли, оставляя мое тело еще более возбужденным, чем это было раньше.

Тарзан вспыхивает на полу моей спальни, и я в панике вскакиваю с кровати и мчусь к нему с бутылкой воды с прикроватного столика.

Вылив на него воду, смотрю на его обугленные останки, чувствуя, как весь мой мир рушится вокруг меня. Неужели я прошу так много - просто кончить, не угрожая сжечь мой клитор прямо внутри моего тела? Ради всего святого. Почему мне так не везет?

Я опускаюсь на колени, ничего так не желая, как заплакать, глядя на то, что когда-то было моим лучшим другом.

— Неееет, — вздыхаю я, пока он дымит, сообщая мне, что мой роман с Тарзаном наконец-то подошел к своему сокрушительному концу, и у меня не осталось ничего, кроме сломанных и использованных игрушек, которые остались в ящике моей кровати. Наверное, я заеду в магазин, чтобы выяснить, какие батарейки им нужны, хотя могу ли я действительно позволить себе новые батарейки, когда у меня просроченная арендная плата, которую необходимо оплатить?

Черт. Я облажалась, и не в хорошем смысле.

Пока я собираю с пола останки Тарзана, раздается тихий звук телевизора. Полагаю, арендодатель просто добавит уничтоженный ковер и следы от пятен на стене к моей растущей сумме долга за эту дыру.

Уверенная, что Тарзан не собирается снова самопроизвольно воспламениться, я выбрасываю его в мусорное ведро и падаю на кровать, уронив голову на руки.

Добро пожаловать в мою гребаную жизнь. Это настоящий шторм дерьма. Всегда что-то идет не так.

Было время, когда у меня все шло действительно хорошо. Не то чтобы я платила аренду на несколько месяцев вперед или что-то в этом роде, но у меня было достаточно сбережений, чтобы позволить себе отдохнуть недельку-другую. Работа по ночам в клубе в центре города - не совсем то, чем я хотела бы заниматься в своей жизни, но чаевые были неплохими - просто недостаточно хорошими. Мне приходилось вкалывать каждую ночь, работая в две смены, чтобы получить лишнюю стопку наличных. У меня было достаточно денег, чтобы дать себе столь необходимый перерыв, когда мой подонок-отец наконец выследил меня и ворвался в мою дверь с решимостью забрать все, что, по его мнению, ему причитается.

Я думала, что здесь я в безопасности. Я оставила его жалкую пьяную задницу валяться в пыли четыре года назад и никогда не оглядывалась назад. Он забрал все, что я скопила, мою арендную плату, мою еду, даже мой гребаный телевизор. Мне повезло, что миссис Браун, живущая дальше по коридору, предложила мне свою старую машину в обмен на небольшую помощь в выполнении дел по дому, которые для нее уже не так просты.

Отец оставил меня ни с чем, уставшую и измученную, не имеющую возможности дать ему отпор. Думаю, пройдет еще несколько месяцев, прежде чем этот засранец снова попадет в беду и снова ворвется в мою жизнь. Может быть, уведомление о выселении - это замаскированное благословение. Может, возможность начать все сначала - это именно то, что мне нужно, чтобы больше никогда его не видеть. Но он просто выследит меня, как всегда.

С тех пор я пытаюсь встать на ноги, но у меня не так много двойных смен, которые я могу выдержать, прежде чем усталость овладеет мной. Кроме того, я на собственном опыте убедилась, что чаевые не растут, когда ты практически спишь, прижавшись головой к барной стойке.

С момента визита отца я каждый месяц задерживаю арендную плату, и, хотя я объяснила хозяину свою ситуацию, я не виню его за то, что он хочет выгнать меня отсюда. Черт, если бы ситуация была обратной, я бы, наверное, поступила точно так же.

Я люблю свою квартиру, хотя в ней нет ничего особенного. Дверцы шкафов отваливаются, а на стенах более чем достаточно следов от предыдущих жильцов, но она моя. Я работала ради нее, и в трудные времена, когда я не знала, что будет дальше, она была моим спасением. И теперь у меня есть тридцать дней, прежде чем у меня все это отнимут.

Мой домовладелец - скотина. Черт, может, это несправедливо. Он только тогда скотина, когда его глаза неизбежно начинают блуждать по мне. В большинстве случаев его проверки не так уж плохи. Ухмылка появляется только в конце, когда его работа выполнена. За эти годы было несколько предложений руки и сердца и несколько пьяных визитов с вопросом, готова ли я потрахаться, но он всегда уважал мое личное пространство, когда я просила его уйти. Я знаю, что это действительно не идеальные качества для арендодателя, но могло быть и хуже. Несмотря на уведомление о выселении, я считаю, что мне повезло.

Моя вечеринка жалости только начинается, когда я собираюсь лечь обратно на подушку и погрузиться в ванночку с полурастаявшим мороженым, но пока я пытаюсь забыть о своей ужасной ночи, моя маленькая квартира погружается в полную, абсолютную темноту.

Телевизор выключается, унося с собой Кхала Дрого, а свет над моей кроватью гаснет.

— КАКОГО ЧЕРТА НА ЭТОТ РАЗ? — спрашиваю я.

Я стону, более чем готовая закатить чертову истерику, даже если это означает разбудить моих соседей в соседних квартирах.

Как одному человеку так чертовски не везет? Что я такого сделала, чтобы заслужить это дерьмо?

Вслепую нащупывая прикроватный столик, я кладу тающее мороженое обратно на него. У меня вырывается долгий вздох, когда я опускаю голову на руки, чувствуя, как тяжесть всего мира ложится на мои плечи. Несмотря на то что мой домовладелец обычно исправно платит по счетам за коммунальные услуги, я представляю, как он негодует из-за того, что я ему задолжала. Отключение электричества - это, должно быть, его долбаный способ сказать мне, чтобы я катилась к черту.

Я сдерживаю крик, когда шарю по темной кровати в поисках своих трусиков, и как только я натягиваю их на место, я срываю с себя одеяло и шарю вокруг прикроватной тумбочки в поисках старой резинки для волос. Скрутив свои светло-каштановые волосы в неряшливый пучок и не сумев найти тапочки, я беру баночку с мороженым и тащусь в коридор.

Я чертовски устала. Я бы сделала все, что угодно, лишь бы иметь возможность просто закрыть глаза и забыть, что моя жизнь такая дерьмовая, какой она кажется, но вот я здесь, застрявшая в этом ужасном положении. Взяв телефон в другую руку, я включаю экран и использую его, чтобы видеть дорогу, когда встаю с кровати и бреду обратно на кухню, решив проверить, есть ли электричество у моих соседей или это действительно только у меня.

Прохладный порыв воздуха обдувает мое лицо, когда я с усмешкой запихиваю баночку с мороженым обратно в морозилку. Не уверена, что от этого будет много пользы без электричества, но девушке остается только надеяться.

С трудом пробираясь по темной квартире, я добираюсь до входной двери и отодвигаю три засова, прежде чем открыть ее и выглянуть в коридор. Там царит кромешная тьма, если не считать небольшого свечения фонарика в противоположном конце, исходящего из маленькой квартиры миссис Браун.

— Ты в порядке, Шейн? — спрашивает она старым, скрипучим голосом, который обычно бывает у пожилых людей.

— Я в порядке, — отвечаю я. — Вам что-нибудь нужно? У вас есть свечи?

— Все, что мне нужно, - это приятный рослый молодой человек, который заставит меня снова почувствовать себя женщиной.

— Нам обоим, — бормочу я себе под нос, прежде чем широко улыбнуться ей. — Если я вам понадоблюсь, просто постучите в дверь.

— Спасибо тебе, дорогая. А теперь иди спать. Я уверена, что к утру электричество восстановится.

Она закрывает дверь, и свет ее фонарика исчезает, снова оставляя коридор в полной темноте. Я нажимаю кнопку "Домой" на своем телефоне, и он снова загорается, пока я закрываю свою дверь и задвигаю засовы. Я дважды проверяю все три засова, пока не убеждаюсь, что мой маленький дом в безопасности, и начинаю пробираться обратно в свою комнату.

Индикатор на моем телефоне продолжает гаснуть, и мне приходится несколько раз нажимать кнопку, чтобы увидеть, куда я иду. Я не из тех, кто спит в полной тишине и темноте. Я всегда спала с включенным телевизором, чтобы заглушить шум города за окном, но сегодня мне просто придется это вынести.

Пока я иду по короткому коридору, мое внимание привлекает движение в мягком свете. Я поднимаю голову и вижу темную фигуру в капюшоне, выходящую из моей спальни. Я судорожно хватаю ртом воздух, мои глаза расширяются, а сердце начинает бешено колотиться.

На мгновение я замираю, уверенная, что мой разум играет со мной в темноте. Я трижды моргаю, пытаясь заставить темную тень исчезнуть, но когда маленький коридор наполняется истошным хохотом, я разворачиваюсь на пятках и убегаю, черт побери.

Это не гребаный обман разума. Кто-то в моей квартире.

Громкий пронзительный крик вырывается из моего горла, когда я достигаю конца коридора и оглядываюсь через плечо, чтобы увидеть большую фигуру в капюшоне, медленно приближающуюся ко мне, преследующую меня так, словно у него есть вся ночь, чтобы поймать меня.

Я вырываюсь из коридора и направляю свет от телефона прямо на входную дверь, зная, что мне каким-то образом нужно открыть все три замка, прежде чем человек в капюшоне доберется до меня, но шансов нет.

Мои ноги стучат по старым дерьмовым половицам, пока я пытаюсь перевести дыхание и двигаться одновременно. Свет от моего телефона прыгает по квартире с резкими движениями, и когда я оказываюсь в нескольких футах от двери, фигура в капюшоне скользит перед ней.

Паника охватывает меня, когда я резко останавливаюсь.

— Нет, — выдыхаю я, пятясь от фигуры в капюшоне. Он был прямо за мной. Как он сюда попал?

— Как… как.. — Я запинаюсь, прежде чем прервать себя, но позади меня раздается тот же отвратительный смех. Я резко поворачиваю голову, чтобы обнаружить, что парень все еще стоит в проеме, и мой желудок сжимается. Их двое, и я в полной заднице, насколько это вообще возможно.

Отступая в противоположную сторону, я двигаюсь в свою тесную гостиную так, чтобы видеть их обоих одновременно, но моя спина быстро прижимается к твердому телу. Я поворачиваюсь и смотрю в ужасающее, покрытое шрамами лицо Романа ДеАнджелиса.

Испуганный вздох вырывается из глубины меня, я слишком напугана, чтобы даже закричать.

Если это Роман ДеАнджелис, то я могу гарантировать, что две другие фигуры в капюшонах в моем доме - его братья Леви и Маркус, самые страшные братья в городе. Они печально известны. Все о них знают, и каждая гребаная душа боится попасть под прицел одной из их извращенных игр. Они - то, из чего порождаются кошмары, они палачи, и они, блядь, живут ради этого.

Я пытаюсь вырваться из рук Романа, но его стальная хватка быстро сжимает мои предплечья, как тиски, его смертоносный запах окутывает меня. Пойманная в ловушку его яростных объятий, я наблюдаю, как его братья медленно подкрадываются ближе, их мертвые глаза сосредоточены на своей добыче в ужасающей тишине.

Я качаю головой, зная, что это гребаный конец. Там, где замешаны братья ДеАнджелис, никто так и не дожил до того, чтобы рассказать эту историю.

2

2

Леви и Маркус ДеАнджелис подходят достаточно близко, чтобы я могла разглядеть их лица под тенями их темных капюшонов, и чем ближе они подходят, тем больше меня начинает сковывать страх.

Это не те люди, с которыми стоит связываться такой девушке, как я.

Я должна выбраться отсюда, но они окружили меня. У меня нет шансов выжить. Меня сочли мертвой в ту секунду, когда они вломились в мою квартиру.

— Она действительно хорошенькая, — мрачно бормочет Маркус, его

Мое сердце бешено колотится, а страх безжалостно пульсирует в моих венах. Что он имеет в виду, говоря ‘жаль, что с ней случилось’? Что они собираются со мной сделать?

Их темные взгляды перебегают друг на друга, и в уголках губ Леви появляется злая усмешка, он опускает подбородок, чтобы посмотреть на меня сквозь густые ресницы.

— Ее фотография попала во все национальные новости, ее изуродованное тело с безжизненными большими голубыми глазами. Какой бессердечный монстр мог оставить ее тело в такой неглубокой могиле? Жаль, что медведь вот так запустил свои когти в ее хрупкое маленькое тело. Не осталось ничего, кроме кусочков плоти. Опознать ее в морге было почти невозможно. Если бы не эти голубые глаза...

ЧЕРТ. Черт, черт, черт. Мысленный образ пугает.

Они собираются убить меня. Они психопаты. Гребаные монстры.

Хотела бы я знать, почему, но когда речь идет о братьях ДеАнджелис, им не нужны ни логика, ни причины, они просто такие, какие они есть. Все, что им нужно, - это красивое лицо и теплое тело, и субботняя вечеринка началась.

— Они... они узнают, что это были вы, — выдавливаю я, слова застревают у меня в горле, страх давит на меня. — Они придут за вами. Полиция... Они...

Маркус смеется, обрывая меня, и я быстро понимаю, насколько я ошибаюсь. В новостях нам рассказывают только страшилки, показывают изображения жертв с ужасающими описаниями того, как они встретили свой конец, но мы никогда не видим исхода, никогда не видим справедливости для скорбящих семей нашего города. Им это сходит с рук каждый чертов раз.

Полиция бесполезна. Сейчас мне никто не может помочь.

Эти монстры убивают ради развлечения. Это небольшой выброс адреналина, который разгоняет их кровь. Крики - их эликсир жизни. Им нужно чувствовать чужой страх, просто чтобы продолжать дышать. Им следует надеть смирительные рубашки и лишить всех возможных основных прав человека.

Они — мрачные жнецы, и они позаботятся о том, чтобы каждый ублюдок, который встанет у них на пути, знал это.

Я стану для них еще одной статистикой, еще одной зарубкой на поясе. Черт возьми, может быть, они достаточно натренированы, чтобы все прошло быстро, но, с другой стороны, может быть, они также достаточно опытны, чтобы это длилось несколько часов подряд. В любом случае, мне нужно очень быстро смириться с этим, потому что я не доживу до следующего дня.

Этой ночью я умру.

Смех наполняет мою квартиру, и от этого звука у меня по спине пробегают мурашки, когда я съеживаюсь, чувствуя себя такой чертовски маленькой рядом с этими чудовищами. Они почти больше, чем жизнь, но не в героическом, боготворящем смысле. Они демоны, вышедшие прямо из ада.

Никогда, даже в самом буйном воображении, я не думала, что буду так близка с кем-либо из них, не говоря уже о том, чтобы стать объектом их извращенного внимания. Я хорошая девочка. Конечно, я чересчур много ругаюсь, но кто этого не делает? Не принимаю наркотики, не распутничаю, я даже не связываюсь с плохими парнями, потому что они разобьют мне сердце, и я не смогу с этим справиться. Моя жизнь вращается вокруг того, чтобы ходить на работу, надеясь, что у меня хватит денег на оплату аренды, и покупать батарейки для моих друзей, таких как Тарзан. Я настолько чиста, насколько это возможно, что не должна была попасться им на глаза.

Индикатор на моем телефоне гаснет, и мой мир рушится, выскальзывая у меня из пальцев. Я дергаюсь, пытаясь вырваться из крепкой хватки Романа, и это при условии, что парень позади меня действительно Роман. Я видела их лица только в новостях, и там всегда использовались одни и те же старые фотографии, когда они были подростками.

Они становились умнее по мере взросления и умудрялись держаться подальше от глаз общественности, но, судя по тому, что я вижу, теперь они гребаные мужчины, и, черт возьми, они выросли самым восхитительно порочным образом.

Они чертовски великолепны со своими темными, смертоносными глазами, татуировками, которые расползаются по их шеям и острым подбородкам, но это именно то, чего они хотят. Они с радостью заманивают таких желающих девушек, как я, в свои ловушки, обещая им хорошую ночь, только для того, чтобы отвезти их домой и посмотреть, как быстро они смогут выпустить из них кровь.

Это не просто обычные плохие парни с жетонами на плечах; эти мужчины - настоящие серийные убийцы. По-другому и не скажешь. Большинство матерей предостерегают своих детей от насильников и мужчин, подсовывающих им таблетки в барах, но здешние матери даже не утруждают себя упоминанием насильников - они предупреждают их о братьях ДеАнджелис, рассказывая об ужасах и историях, которые распространились по всему нашему городу.

И теперь эти самые братья в моей гостиной, преследуют меня, как будто я уже принадлежу им.

Темнота окутывает меня, когда луч лунного света проникает через кухонное окно. Света достаточно, чтобы разглядеть грубые лица мужчин, окружающих меня, но недостаточно, чтобы вывести меня отсюда. Выхода нет.

Я качаю головой, нервно переводя взгляд с двух мужчин передо мной, пытаясь что-то прочесть по ним, но это бесполезно. Их лица похожи на маски, полностью скрывающие каждую их мысль и желание. Потребность развернуться и попытаться прочитать Романа пульсирует во мне, но я не осмеливаюсь повернуться спиной к двум другим. Они здесь, чтобы просто убить меня, или у них в планах что-то более зловещее?

— Чего вы хотите? — Требую я, прижимаясь спиной к груди Романа, чтобы попытаться отодвинуться подальше от его надвигающихся братьев, но все, что я делаю, - это даю им больше места, чтобы они придвинулись еще ближе.

Их лица не меняются, даже искорка жизни не мелькает в их темных глазах, когда я требую объяснений. Я никогда раньше не пересекалась с серийными убийцами, но интуиция подсказывает мне, что подобный вопрос вызовет какую-нибудь кривую ухмылку, и я ничего не получу.

Мой взгляд скользит по промежуткам между их плечами, пытаясь разглядеть мою квартиру вокруг них. Моя кухня всего в нескольких футах от меня. Если я смогу добраться туда, я могла бы схватить нож с раковины и попытаться слабо защититься. Черт возьми, я могла бы даже выброситься из кухонного окна. Я бы спустилась с четвертого этажа, но у меня было бы больше шансов выжить, чем если бы я осталась здесь.

Я перевожу взгляд в противоположном направлении и замечаю, что дверь все еще заперта на засов. Нахмурив брови, глазами я натыкаются прямо на жесткий взгляд Леви - по крайней мере, думаю, что это Леви. Честно говоря, понятия не имею.

— Как вы сюда попали? — Спрашиваю я.

Двери были заперты, когда я вернулась домой, и я заперла их за собой сразу же после того, как вошла. Я потратила две минуты, пытаясь найти свой ноутбук, чтобы подключить его к зарядному устройству, а затем достала мороженое из морозилки. У них не было ни единого шанса проникнуть внутрь без моего ведома. Если только...

Я резко втягиваю воздух, мои глаза расширяются от ужаса.

— Вы уже были здесь.

Никто из них не улыбается и не хихикает, но смертоносность в глазах Леви, кажется, засияла немного ярче. Когда я попыталась вернутся обратно в свою комнату, он вышел из нее. Этот ублюдок точно видел, что только что произошло там с Тарзаном, и, черт возьми, он почти увидел, как я кончаю.

— Ты болен, — выплевываю я в него, прежде чем посмотреть на Маркуса. — Вы все чертовски больны.

Роман наклоняется ко мне, и я чувствую его губы у основания своей шеи. Навязчивый смех вырывается из глубины его горла, и та злая ухмылка, которую я ожидала увидеть на губах его братьев, наконец-то начинает расползаться.

— Добро пожаловать в семью, императрица.

О, черт возьми, нет.

Роман отпускает мою руку, и я не жду, чтобы посмотреть, что у него для меня припасено. Рукой ударяю в ответ по его животу, и он стонет низко, так чертовски низко, что я чувствую вибрацию в его груди, ударяющуюся мне в спину.

Не желая упускать такую возможность, я низко пригибаюсь, зная, что у меня не хватит сил пробиться сквозь их плечи. Я бью Леви под дых, пытаясь уложить и его тоже, и вскрикиваю, когда рука Романа взлетает и обвивается вокруг моих запястий. Я кричу, дергая сильнее, когда отчаяние пульсирует во мне. Я пытаюсь прорваться сквозь них, пока они пытаются взять себя в руки, но хватка Романа безжалостна.

Я бью его ногой, едва не сломав ему нос, когда мои длинные волосы выбиваются из-под резинки. Леви начинает приходить в себя, а Маркус небрежно обходит своего брата и останавливается прямо передо мной. Выхода абсолютно нет.

Роман отпускает меня, но только потому, что его брат держит меня именно там, где хочет. Болезненная улыбка кривит губы Маркуса, а его глаза загораются малейшим намеком на то, что он приготовил для меня.

Я качаю головой, страх по-настоящему проникает в мои внутренности, а сердце бешено колотится, понимая, что это конец. Он придвигается чуть ближе, пока я не чувствую запах его сладкого дыхания, касающегося моей кожи. Я громко вздыхаю, зная, что миссис Браун, живущая дальше по коридору, никогда не сможет добраться до меня вовремя, и я никогда не поставлю ее в такое положение. У меня нет выбора, кроме как принять свою судьбу. Вот и все. У меня никогда не будет шанса послать моего домовладельца к черту, и у меня никогда не будет шанса обмануть моего отца так же, как он поступил со мной.

Это все для меня. Это все, чем я когда-либо буду.

Я собираюсь умереть здесь в своих несочетающихся трусиках и лифчике, а Тарзан все еще будет дымить в мусорном ведре в моей спальне.

Маркус слегка наклоняет голову в сторону, и хотя это было небольшое движение, его было достаточно, чтобы показать мне, насколько он темный и извращенный на самом деле. Я задерживаю дыхание, слишком боясь пошевелиться, когда его пальцы поднимаются и нежно касаются моей щеки. Он медленно наклоняется, как будто собирается поцеловать меня, но его рот останавливается у края моих губ. Его пальцы спускаются по моей шее, пока не обхватывают основание горла. Он крепко сжимает его.

— Помолись, детка.

И точно так же его вторая рука опускается на мой висок, и я падаю на пол, мой мир быстро ускользает.

Бедром я ударяюсь о холодный, твердый пол, и мои глаза распахиваются, когда из меня вырывается крик боли. Требуется меньше секунды, чтобы реальность обрушилась на меня, и страх снова поселяется в моей груди с мучительной неумолимостью.

Мой пристальный взгляд устремляется к трем мужчинам, стоящим в узком дверном проеме, и я едва успеваю подняться на колени, как их полные жалости взгляды исчезают, и тяжелая дверь захлопывается между нами, громкий ХЛОПОК двери эхом разносится по моей крошечной камере.

Первые лучи утреннего солнца проникают через маленькое окошко высоко в углу, но они никак не освещают голые стены камеры, которые меня окружают.

Громкий звук, отдающийся эхом, разносится по комнате, и я слишком поздно понимаю, что это был звук тяжелого замка, задвигаемого на место.

— ЧЕРТ! — кричу я, подбегая к двери и хватаясь за ручку, яростно крутя и дергая ее, пока отчаяние течет по моим венам. Эта чертова комната заперта, как крепость.

Я могу гарантировать, что я не первый человек, которого психи заперли здесь. Они уже совершили все ошибки, которые только можно было совершить, оставив меня наедине с экспертами в своей области. Каждый шатающийся кирпич был зацементирован. Каждый предмет в комнате бы тщательно расставлен, чтобы я не смогла найти оружие. Все возможные пути отхода отсюда уже найдены и продуманы.

Я их пленница, и единственный выход — это смерть.

Черт, им следовало просто убить меня там, в моей квартире. Все лучше, чем быть вынужденной оставаться здесь и играть роль их особенного маленького питомца.

Что, черт возьми, они планируют со мной делать? Я никогда не слышала о том, чтобы они брали заложников, но тогда, откуда, черт возьми, мне знать, что они делали или не делали раньше? Они не выпускают людей на улицу, поэтому, даже если они подбирали случайных девушек с улицы, чтобы оставить их в качестве своих личных секс-рабынь, я сомневаюсь, что кто-нибудь из них готов немного поболтать, чтобы обсудить все тонкости своего пребывания.

Как этих парней еще не посадили?

Я пытаюсь сосредоточиться на своем дыхании, отчаянно пытаясь успокоиться, чтобы попытаться понять, что, черт возьми, я должна делать. Моя комната - маленькая коробка с маленькой раковиной, старым унитазом и жесткой на вид кроватью в углу. На краю кровати лежит сменная одежда, и это заставляет мои губы растянуться в презрительной усмешке. Где, черт возьми, они достали эту одежду и кому она когда-то принадлежала?

Пол сделан из камня, какой можно было бы увидеть в старом замке миллион лет назад, и, черт возьми, он чертовски холодный под моими ногами. Мне просто повезло, что сейчас середина одного из самых жарких летних месяцев, которые у нас когда-либо были, иначе я бы уже замерзла.

Это определенно какая-то извращенная камера, но, насколько я могу судить, она построена в нижних частях огромного дома. Кто знает, когда дело доходит до братьев ДеАнджелис, это действительно может быть какой-нибудь готический замок прошлого века. Они сделаны из денег. По крайней мере, их чертовски богатый отец.

Джованни ДеАнджелис. Самый могущественный человек в стране.

Он глава самой известной мафиозной семьи - семьи ДеАнджелис, и, как я слышала, с ними не стоит связываться. Они твердо убеждены, что сначала стреляй, а потом задавай вопросы, так что я могу только догадываться, как трое сыновей Джованни оказались настолько тронутыми.

Они занимаются производством всех этих чертовых таблеток, которые я вижу в ночном клубе. Они торгуют оружием, занимаются контрабандой и, блядь, я уверена, что у них на жаловании каждый коп, судья и прокурор в стране. Наверное, поэтому трое долбоебов, которые только что заперли меня, сами не были заперты.

Любому, кто встанет на пути ДеАнджелис, гарантируется неглубокая безымянная могила. Они всего лишь опасные преступники, определенно не в моем вкусе, и все же я здесь.

К черту все это. Что, черт возьми, я должна делать?

Я ничего из этого не понимаю. Я не имею никакого отношения к братьям ДеАнджелис, мафиозной семье ДеАнджелис или кому-либо из них. Черт возьми, я даже не флиртую с парнями в клубе, не говоря уже о том, чтобы позволить им знать, кто я и где меня найти.

Откуда эти парни знают, кто я? Как я попала в поле их зрения? Я была мишенью или это совершенно случайно? В этом нет никакого гребаного смысла.

Мое дыхание немного учащается, и я быстро понимаю, что если я не возьму себя в руки, у меня начнется паническая атака. Я перестаю расхаживать по тесной камере и подхожу к кровати, прежде чем встать на нее и попытаться выглянуть в маленькое окошко, но оно слишком высоко. Я едва могу дотянуться до подоконника кончиками пальцев.

Оглядев комнату, я понимаю, что нет абсолютно ничего, что я могла бы сдвинуть с места, чтобы использовать в качестве ступеньки. Единственная информация, которую дает мне это окно, - день сейчас или ночь, а кроме этого - абсолютно ничего. Черт, я даже не могу разглядеть верхушки деревьев, покачивающихся вдалеке.

Выброситься из кухонного окна и пролететь четыре этажа - это сейчас выглядит чертовски здорово.

От нечего делать я плюхаюсь на маленькую раскладушку и просматриваю одежду, лежащую на краю. Это черная майка и пара мягких на вид спортивных штанов, но это не меняет того факта, что я ни за что на свете не надену их. Вероятно, они принадлежали какой-нибудь бедной девушке, которую выпотрошили ради спортивного интереса. Хотя то, как они были выглажены и сложены, наводит на мысль, что за этой одеждой ухаживала горничная. Я не должна удивляться. Они избалованные маленькие богатые мальчики.

Даже если мы находимся в каком-нибудь старом заброшенном замке, я почти уверена, что у этих придурков все равно будет полный список персонала, удовлетворяющего все их потребности. В конце концов, маленьким психопатам-серийным убийцам все равно нужно есть.

Опустив лицо на руки, и я закрываю глаза. Усталость более чем доконала меня. Я бы все отдала, чтобы просто положить голову на маленькую дерьмовую подушку и попытаться забыть все, что произошло, но я не собираюсь позволять себе такую уязвимость в таком месте, как это. Так что вместо этого я слушаю.

Я пытаюсь расшифровать каждый малейший звук, доносящийся из-за пределов камеры, задаваясь вопросом, что это может быть за шум и как далеко он находится. Я не знаю, помогут ли мне мысленные попытки составить карту этого места, но мой единственный приоритет - сбежать из этой адской дыры любым доступным мне способом. Это рискованный шаг, но это единственное, что у меня осталось.

Минуты превращаются в часы, и когда яркий свет бьет прямо мне в глаза, я поднимаю взгляд через маленькое окошко и вижу солнце высоко в небе. Уже полдень, и у меня не было никакого общения с психами, но знаю, что они все еще здесь. Я слышу, как они бродят вокруг.

Низкое урчание пробегает рябью по моему животу, и я руками сжимаю талию, чтобы заглушить его. Хотя я не ела как следует уже полгода, пустая боль в животе напоминает мне о моей последней жалкой ложке мороженого на ужин вчера вечером. Я уже сбросила больше веса, чем нужно, с тех пор как мой отец перевернул все с ног на голову, но прошло добрых двадцать четыре часа с тех пор, как я ела что-нибудь существенное. Мне нужна настоящая еда, если я хочу сохранить хотя бы каплю энергии, чтобы остаться в живых, но что-то подсказывает мне, что я не смогу поесть в ближайшее время.

Они хотят, чтобы я была слабой. Какой смысл держать пленника, а затем давать ему ресурсы, которые помогут ему не выжить? Эти ребята знают, что делают, и хотя это, безусловно, мое первое родео, но не их.

Я тяжело вздохнула. В первые годы учебы в средней школе я дружила со странной девчонкой, одержимой смертью, и она всегда рассказывала мне странные и удивительные факты о смерти. Я никогда не думала, что ее странные факты когда-нибудь снова станут тем, о чем я буду думать, но, сидя здесь, в своей маленькой камере, я вспоминаю все это. Голодная смерть - это не тот путь, который я бы выбрала. Мне нужна моя еда. Мне нужна моя энергия. Мне нужно убираться отсюда к чертовой матери.

Под потолком раздается тихий стук, и я выпрямляю спину, и прислушиваюсь. Он повторяющийся и почти… ритмичный, но в нем есть что-то такое пустое и надломленное. Он продолжается, становясь все быстрее и быстрее, но, прислушавшись повнимательнее, я понимаю, что звук не меняется. Он исходит из одного места, а не распространяется по всему зданию.

Я напрягаюсь еще сильнее, подхожу к двери своей маленькой убогой камеры в подземелье и прижимаю к ней ухо. Я слышу знакомый звук бас-барабана, смешанный с ритмичными звуками, хай-хэта и малого барабана. Я быстро понимаю, что это не кого-то убивают отбойным молотком, а это один из братьев, играющий на барабанах.

Я отступаю от двери, качая головой. Последнее, что мне нужно, это представлять этих психопатов нормальными людьми и наделять их человеческими качествами. Братья ДеАнджелис - настоящие монстры, и именно в тот момент, когда я начну думать о них, как о людях, я проиграю игру, в которую никогда не хотела играть.

3

3

Кап. Кап. Кап. Кап.

— Гребаный ад, — стону я, закрывая уши руками и ложась обратно на свою жесткую кровать. — Пусть это прекратится.

Капать начало чуть больше часа назад, и с тех пор это действует мне на нервы. Я обыскала свою камеру, как маньячка, пытаясь найти источник утечки, но это бесполезно. На полу нет лужи, в маленькой раковине нет воды, даже водопроводные трубы такие же сухие, какой была моя киска последние несколько месяцев. Не считая тех одиноких ночей с Тарзаном, но теперь у меня отняли даже это.

Я более чем убеждена, что этот капающий звук - какая-то дерьмовая форма пыток, применяемая братьями ДеАнджелис, так и должно быть. Вероятно, здесь есть какой-то скрытый динамик, и они намерены свести меня с ума с его помощью. Маленькая раковина, вероятно, даже не подключена к источнику воды.

К черту это и к черту братьев ДеАнджелис.

Кап. Кап. Кап. Кап.

— Бляяяяяять.

Я сжимаю челюсть и зажимаю уши руками. Я не создана для жизни, полной пыток. Я была создана с единственной целью - возбуждаться в уединении своей спальни и огрызаться на мудаков. Вот в чем заключаются мои навыки. Вся эта чушь прямо здесь выходит за рамки моих возможностей.

Капание не останавливается, и я вскакиваю с дерьмовой кровати, не обращая внимания на тупую боль в животе и на то, что мои глазные яблоки, кажется, вылезают из орбит. Я заперта в этом маленьком подземелье уже более двенадцати часов, и мое терпение быстро подходит к концу. Я голодна, устала и зла.

Я не видела братьев и ничего не слышала о них с тех пор, как они бросили меня сюда, и хотя это, вероятно, лучшее, что случилось со мной за весь день, я также нахожусь в том состоянии, когда мне хочется, чтобы они просто пришли и покончили со своим дерьмом, чтобы они могли либо отпустить меня, либо избавить меня от страданий.

Я плохо справляюсь с неизвестностью. Ожидание неизбежного - вот что убьет меня, но мне почему-то кажется, что они это уже знают.

Бьюсь об заклад, эти придурки сидят там, наверху, в своем гребаном замке, потягивая яд, откинувшись на спинки своих искореженных тронов, сделанных из костей мужчин, женщин и детей, которых они зарезали. Черт, этим засранцам следовало родиться миллион лет назад. Их бы провозгласили безжалостными богами, но вместо этого они известны лишь как ебанутые на всю голову.

Холодный металл двери обжигает мою талию, когда я прижимаюсь к ней, хватаясь руками за дверной косяк и слушая эхо, отражающееся от стен чертовски длинного коридора.

— ВЫТАЩИТЕ МЕНЯ ОТСЮДА НАХУЙ, УБЛЮДКИ, — кричу я, мое горло горит от грубой интенсивности моего тона. — ЧЕГО ВЫ ОТ МЕНЯ ХОТИТЕ?

Душераздирающий смех разносится по маленькой камере, звук отражается от стен во всех направлениях. Я разворачиваюсь, прижимаясь спиной к двери камеры и перевожу взгляд из угла в угол. Смех был таким громким, таким настоящим. Казалось, что он раздался прямо у меня за спиной, но здесь нет ни души, только я и мое бешено колотящееся сердце.

— Кто тут? — Спрашиваю я, мой голос срывается, а колени слабеют с каждой секундой. Громкий всхлип вырывается из моего горла, и я медленно начинаю опускаться, спиной сползаю по двери камеры, и она прижимается к моей обнаженной коже. — Кто тут?

Смех звучит снова, но на этот раз громче, и я не могу избавиться от ощущения, что кто-то наблюдает за мной. Я обыскивала камеру несколько часов. Здесь нет ни камер, ни динамиков, ни проводов, шнуров или тросиков. Я настолько одинока, насколько это возможно в этом гребаном маленьком подземелье, но я должна верить, что это не так, потому что единственная альтернатива - это то, что меня преследуют призраки прошлых постояльцев подземелья. Честно говоря, я бы предпочла иметь дело с братьями, чем получить подтверждение этой извращенной мысли.

На глаза наворачиваются слезы, и я утыкаюсь лицом в колени, отчаянно пытаясь заглушить звуки, разносящиеся по комнате, но, когда металлический волочащийся звук пронзает подземелье, я выпрямляюсь, и взлетаю с пола.

Я поворачиваюсь лицом к двери, мои глаза расширяются от страха.

Они вернулись.

Мое сердце грохочет, пульс громко стучит в ушах, заглушая остальные звуки в камере. Мой голод полностью забыт, и мои усталые глаза по-прежнему прикованы к двери, а дыхание сбивается.

Я мгновенно начинаю пятиться, в ужасе от того, что кто вот-вот войдет в дверь. Она со скрипом открывается, и я наблюдаю, как будто это происходит в замедленной съемке, но не осмеливаюсь остановиться. Я продолжаю двигаться, пока моя спина не оказывается на одном уровне со стеной позади меня, острые трещины от кирпичей впиваются мне в кожу.

Тяжелая дверь открывается шире, и там, где я ожидаю увидеть льющийся свет, нет ничего, кроме теней.

Я вижу, как из-за двери надвигается навязчивая тьма, и когда тяжелый металл волочится по старым камням пола, меня пробирает озноб. Дверь становится все шире и шире, и с каждой секундой я чувствую, как тяжесть ситуации давит на меня, давит на грудь и заставляет желать сладкого облегчения.

Мои резкие вдохи учащаются, пока я не оказываюсь на грани гипервентиляции, но я изо всех сил стараюсь скрыть это, не желая, чтобы они знали, насколько я чертовски напугана на самом деле. Хотя мое заплаканное лицо и то, как я съеживаюсь в углу, обязательно выдадут меня.

Когда дверь полностью открывается, тень приобретает более четкие очертания, и я быстро узнаю одного из братьев, хотя его лицо скрыто густой темнотой, и невозможно сказать, кто это. Так продолжается до тех пор, пока он не заходит глубже в комнату, и я могу разглядеть характерные татуировки, покрывающие его шею.

Леви ДеАнджелис. Младший брат. И наверное, самый импульсивный из них. По крайней мере, на это всегда намекали в новостях. Наверное, все дело в эгоизме, необходимости что-то доказывать старшим братьям. А может, его просто слишком часто роняли на голову в детстве. В любом случае, он не тот, кого я хотела бы видеть рядом с собой, но, думаю, ни один из братьев не является отличным вариантом.

Его темные глаза впиваются в мои, и когда он делает еще один шаг ко мне, я еще сильнее вжимаюсь в кирпичную стену, пока не чувствую, как кровь стекает по моей спине. Его глаза, кажется, становятся только темнее, когда я опускаю взгляд вниз по его телу, ища хоть какую-то подсказку о том, как это произойдет.

Он просто собирается свернуть мне шею голыми руками или у него в штанах спрятан пистолет? Может быть, он любитель кинжалов. Черт, для него это слишком просто. В конце концов, у братьев ДеАнджелис есть репутация, которую нужно поддерживать. Держу пари, меня убьют самым зрелищным образом, но никто никогда не узнает об этом. Я никогда не буду отомщена. Я никогда не увижу правосудия. Братьям это просто продолжит сходить с рук, потому что никто, блядь, не будет скучать по мне.

Хотя он чертовски сногсшибателен, как и два его старших брата, и это делает его еще более опасным, чем любой мужчина имеет право быть. Его волосы черны как ночь и коротко подстрижены, в то время как его идеально симметричное лицо заставляет меня попытаться найти какой-нибудь изъян.

Я не могу не заметить, что на нем костюм-тройка, и, черт возьми, он ему идет, но это наименьшая из моих проблем. Возможно, он планирует какое-нибудь шикарное свидание с бедной ничего не подозревающей девушкой и ждет удобного случая, чтобы нанести удар. А я жалкая разминка перед игрой.

Леви подходит ко мне вплотную, так чертовски близко, что я чувствую легкий аромат одеколона, которым он побрызгал на шею, смешанный со сладким, естественным мужественным запахом, который присущ только ему. Я чувствую тепло, исходящее от его загорелой кожи, и с трудом сглатываю, но он просто продолжает придвигаться ближе, пока его грудь не прижимается прямо к моей.

Он возвышается надо мной. Он, должно быть, ростом не менее 6 футов 3 дюймов и сложен как гребаный бык. Он раза в три больше меня. Такой человек, как этот, мог бы переломать мне кости одним движением запястья.

Я не сомневаюсь, что он чувствует мой учащенный пульс, черт возьми, мое сердце бьется так чертовски громко, что он, вероятно, слышит его испуганный стук. Он прижимается ко мне, и я перевожу дыхание, молча заставляя себя думать о более приятных временах в моей жизни, а не о тех ужасных вещах, которые он собирается со мной сделать.

Леви опускает голову, и его нос скользит по моей коже, мучая меня своим молчанием.

— Чего ты хочешь? — Спрашиваю я, стискивая челюсть и отчаянно пытаясь отгородиться от него, но он уже в моей голове, даже не сказав ни единого слова.

Кончик его носа проходит вверх от нижней части моей челюсти до виска, где и останавливается. Он вдыхает мой запах, и я закрываю глаза, пытаясь унять дрожь ужаса.

Из глубины его горла вырывается низкое, звериное рычание, и я сдерживаю слезы, готовясь к смерти. Но когда ничего не происходит, я снова открываю глаза и тяжело сглатываю, прежде чем медленно наклонить подбородок, чтобы встретиться с его темным, ужасающим взглядом.

Прерывисто выдыхая, я пытаюсь собрать те немногие силы, которыми обладаю.

— Чего. Ты. Хочешь? — Требую я, не готовая стоять здесь всю ночь и играть в его извращенные игры.

Уголки его рта поднимаются в подобии злобной усмешки, но он сдерживает ее, когда что-то упирается мне в живот. Мой взгляд опускается на его руку и обнаруживает скомканное в пальцах черное шелковое платье.

Его глубокий, рычащий голос наполняет камеру, и я снова смотрю на него.

— Надень это.

Я инстинктивно забираю у него платье, мои колени дрожат, когда я чувствую, как звук его глубокого голоса вибрирует прямо в моей груди. Понимая, что у него все еще есть планы на меня на сегодняшний вечер, я поднимаю подбородок и прищуриваю глаза.

— Зачем? — Я огрызаюсь, не собираясь облегчать ему задачу, когда мой взгляд устремляется к открытой двери камеры. Он оставил мне прекрасную возможность сбежать, если, конечно, я смогу пройти мимо него.

— Потому что я так сказал, — рычит он, не замечая моего нежелания. Я уверена, что такой человек, как он, не слышит слова "нет", если только это не последняя мольба его жертвы о пощаде. — Ты наш гость и присоединишься к нам за ужином.

Я выгибаю бровь.

— Гость? — Я смеюсь. — Скорее, гребаная заключенная. Скажи мне, сколько еще "гостей" ты держишь здесь внизу?

Леви не отвечает, просто продолжает смотреть на меня своим мертвым взглядом, пока мое терпение не берет верх.

— Ты, блядь, издеваешься надо мной, — усмехаюсь я, тут же сожалея о своем тоне, когда его глаза вспыхивают гневом.

Я кладу руку на его твердый живот и заставляю его отступить на шаг.

— Ты хочешь нарядить меня в какое-то дерьмовое платье, которое, вероятно, принадлежало какой-нибудь мертвой женщине, выставить меня напоказ перед своими братьями-психопатами и угостить ужином? Ты действительно ебанутый на всю голову.

Леви наклоняет голову набок точно так же, как двигалась голова его брата прямо перед тем, как он вырубил меня.

— Это платье принадлежало моей матери, — говорит он мне ровным, бесстрастным тоном. — И ты права. Она, блядь, мертва. А теперь надень платье, пока я не сделал это сам, и поверь мне, тебе это не понравится.

Сжав челюсть, я отказываюсь отводить от него взгляд, но даже если бы захотела, это невозможно. Он держит меня в заложниках одним своим взглядом, но теперь этот взгляд кажется намного большим, чем просто гнев.

— Сейчас же, — приказывает он, его тон падает еще ниже, вероятно, он разозлился, что мой вопрос вызвал воспоминания о его покойной матери, но серьезно, откуда мне было знать?

— Ты хочешь нарядить меня, как гребаную куклу Барби, в одежду твоей покойной матери? Ты что, не видишь, насколько это хреново?

Он сжимает челюсть, а мощные мышцы шеи вздрагивают, отчего его извилистые татуировки кажутся почти настоящими. Пальцы он сжимает в кулаки, и мой взгляд останавливается на них, зная, что всего один удар, и я могу быть мертва.

Я прерывисто вздыхаю и медленно перевожу взгляд обратно на его широкое тело, чтобы встретиться с ним взглядом, зная, что я уже зашла слишком далеко, но я не могу понять, в какую игру мы играем. Сидеть ли мне тихо и делать то, о чем меня просят, в надежде отсрочить неизбежное, или же пойти напролом и сделать их время со мной таким же адским, как и мое время с ними?

Мои пальцы впиваются в мягкий шелк, и я пытаюсь сделать глубокий вдох, желая перейти к делу.

— Почему я? — Спрашиваю я тихим голосом, уже измученная его бредом.

Его взгляд становится жестче, и я слишком быстро понимаю, что он не собирается ничего объяснять. Я собираюсь оставаться в неведении столько, сколько парни сочтут необходимым.

Леви не двигается с места, просто остается передо мной со своими устрашающими размерами, более чем готовый действовать, если я не потороплюсь и не сделаю то, о чем он просит. Так что, не имея другого выбора, я выпускаю ткань из пальцев и натягиваю ее через голову, позволяя ей соскользнуть на место, на мгновение возненавидев те несколько коротких мгновений, когда шелк скрывает мое зрение.

Готическое платье облегает меня как перчатка, ниспадая по телу, пока подол мягко не касается камня у меня под ногами. Вырез опускается между грудей, а тонкий кусочек ткани удерживает его вместе и не дает моим сиськам вывалиться наружу, но сзади у глубокого выреза ничего нет... или ткань просто отсутствует. Вырез доходит прямо до моей задницы, и если бы я была чуть ниже ростом, я уверена, что моя задница торчала бы из него.

Мой взгляд возвращается к Леви, и он делает шаг назад, его мертвые глаза сканируют изящный изгибы моего тела и оценивают меня, но выражение его лица не меняется. Он абсолютно ничем не выдает себя и просто так разворачивается на каблуках и направляется к двери камеры.

— Двигайся, — требует он, не потрудившись оглянуться, предполагая, что я слепо последую за ним, но какой выбор он на самом деле оставил мне? Я могу либо остаться здесь, в гребаной камере с привидениями, либо последовать за ним, получив краткое представление о планировке объекта и, надеюсь, узнав кое-что о том, какого хрена я здесь нахожусь. Поэтому, не раздумывая ни секунды, я волочу босые ноги по холодному камню и двигаю своей гребаной задницей.

Шаги Леви широки, из-за чего угнаться за ним практически невозможно, но я делаю все возможное, держась достаточно далеко, чтобы сбежать, если увижу возможность, но что-то подсказывает мне, что такая возможность мне не представится. Кроме того, судя по его размерам, он смог бы поймать меня в считанные мгновения.

Если я собираюсь попытаться сбежать, то делать это нужно с умом, а бегать по их дому, совершенно не представляя, куда иду, - не самый умный ход.

Леви ведет меня по темному коридору, похожему на туннель, тускло освещенному маленькими подвесными лампами, которые отбрасывают волны желтого света, но далеко это не уводит. Дорожка выглядит так, будто выходит прямиком из какой-то извращенной средневековой камеры пыток. Это чертовски жутко. Может быть, это действительно старый замок, в котором они меня держат.

Просто чертовски идеально. Замок — это именно то, что мне нужно. Это место, вероятно, полностью оборудовано миллионом различных комнат, сотней кухонь, тысячей ванных комнат и идеальной камерой для убийств, оборудованной в соответствии с их желаниями. Даже если бы я действительно решила сбежать, я бы заблудилась в течение нескольких секунд.

Мы подходим к большой деревянной двери с толстыми черными петлями, удерживающими ее запертой, и я смотрю, как Леви хватается за нее и сильно дергает, его мышцы перекатываются под костюмом, говоря мне, насколько чертовски тяжелая эта дверь. Если такой парень, как Леви, напрягается, открывая ее, то у меня ни единого шанса.

Он оглядывается на меня, прежде чем кивнуть через открытую дверь, безмолвно говоря мне поторапливаться. Высоко держа голову, я прохожу мимо него, и холодок пробегает прямо по моей спине. Он закрывает за нами тяжелую дверь и показывает мне идти впереди него.

В туннеле и так достаточно темно, но когда он стоит у меня за спиной, и я не могу следить за каждым его движением? Это самая нервирующая вещь, которую я когда-либо испытывала.

Мы подходим к узкой бетонной лестнице, и я медленно поднимаюсь по ней, соблюдая осторожность на каждой крутой ступеньке. Леви быстро догоняет меня, и его рука прижимается к моей пояснице. Если бы он был джентльменом, я бы предположила, что он пытается удержать меня от падения, но то, как он прижимается к моей спине, говорит мне, что он просто хочет, чтобы я поторопилась.

Наверху лестницы льется естественный свет, и это заставляет меня двигаться немного быстрее. Естественное освещение означает, что я нахожусь почти на первом этаже здания, и, конечно же, есть миллион различных вариантов сбежать. Черт возьми, я даже выброшусь из окна или заберусь по трубе старого камина, если это потребуется. Зная мою удачу, эти ублюдки, вероятно, просто подожгли бы эту хуйню и смеялись, глядя, как пламя подбирается все ближе и ближе к моей заднице.

Я достигаю верхней ступеньки и не упускаю из виду, как Леви начинает придвигаться ближе. Его рука не убирается с моей спины, пока мы проходим через широкий проем с великолепными мраморными полами. Это выглядит чертовски дорого, и мой взгляд мгновенно начинает шарить по обширному пространству.

Здесь огромные окна от пола до потолка, встроенные в то, что выглядит как какие-то причудливые стены из песчаника, и я снова ловлю себя на мысли, действительно ли это старый замок. Пространство пустое, и я почти могу представить, что оно заполнено сотнями людей. Женщины в причудливых бальных платьях с фальшивыми улыбками, с трудом дышащие в своих корсетных платьях, в то время как мужчины в нелепых костюмах пингвинов сопровождают их по залу. Это могло бы быть похоже на сцену из "Гордости и предубеждения", но моя реальность совсем не такая.

Леви осторожно подталкивает меня одной рукой через весь дом, и, когда мы выходим из огромного бального зала, мы переходим в еще один коридор, выложенный таким же изысканным мраморным полом. Завораживающие окна создают достаточно света, чтобы даже холл был ярко освещен, несмотря на поздний час.

Мы проходим мимо нескольких комнат, некоторые из которых выглядят обжитыми, а другие заставлены старой мебелью, покрытой белыми пыльными простынями.

— Что, черт возьми, это за место? — бормочу я, неуверенная, размышляю ли я про себя или действительно ищу ответа, хотя это не имеет значения, потому что он все равно ничего мне не отвечает.

Мы идем и петляем по случайным комнатам, и я не могу отделаться от ощущения, что он ведет меня за собой, пытаясь запутать, чтобы я не научилась ориентироваться. Но как только я чувствую вкусный запах жаркого, разносящийся по старинному зданию, все мысли улетучиваются.

Я умираю от голода. Я готова на все ради еды, но это не значит, что я собираюсь доверять любой еде, которую дадут мне братья ДеАнджелис.

Я обречена на голодную смерть.

— Сюда, — бормочет Леви позади меня, указывая направо.

Я поворачиваюсь лицом к большим двойным дверям, и когда я подхожу к ним, они широко распахиваются, открывая взгляду последних двух братьев ДеАнджелис, откинувшихся на спинки своих стульев вокруг массивного обеденного стола. Порочные ухмылки растягиваются на их лицах, они более чем готовы поиметь мой хрупкий разум.

4

4

Столовая настолько великолепна, насколько это возможно, и, быстро обводя взглядом помещение, я прихожу к выводу, что мы определенно находимся в старинном замке. Нет другого способа описать это место. Оно похоже на что-то из фильма о Хэллоуине, созданное с учетом всех их прихотей.

Низко висящие люстры парят над массивным дубовым обеденным столом, который достаточно велик, чтобы вместить по меньшей мере тридцать человек. Великолепные, отделанные золотом стулья стоят вдоль большого стола, и я в шоке смотрю на них, чувствуя себя так, словно только что вошла в сцену из фильма. Это сыновья самого могущественного босса мафии в стране. Они, наверное, подтирают свои задницы золотыми простынями.

Огромные окна обрамляют комнату, демонстрируя великолепно ухоженные сады, освещенные стратегически расположенными прожекторами, когда вечернее солнце опускается все ниже.

Леви проходит мимо меня, когда я неловко топчусь в дверном проеме. Потребность развернуться на пятках и убежать отзывается искрами в моем нервном желудке, но я с сомнением думаю о лабиринте залов, по которым мы блуждали.

— Даже не думай об этом, императрица, — доносится низкий рокочущий голос с другого конца комнаты.

Я следую за звуком и встречаю жесткий взгляд Романа. Он чертовски великолепен. Они все такие. По-другому и не скажешь.

Роман откидывается на спинку стула в безупречном костюме, излучая дерзкую уверенность, которая приходит с богатством. Когда я впервые увидела их в своей темной квартире, они прятались в тени, прикрытые черными толстовками с капюшоном, и хранили загадочное молчание. Было почти невозможно разглядеть острые углы их подбородков или то, насколько четко очерчены их массивные тела на самом деле. Но здесь, стоя перед их осуждающими взглядами, они больше не могут прятаться от меня. Хотя то же самое можно было бы сказать и обо мне.

Я прищуриваюсь и смотрю на Романа, медленно скользя взглядом по жесткой щетине, покрывающей его подбородок, задаваясь вопросом, не он ли заправляет этим шоу. Пряди густых темных волос неопрятно выбиваются из стянутого на затылке беспорядка. Он гребаный шедевр, но смертельно опасен со всех сторон. Добавьте к этому жесткую щетину на подбородке, и он станет воплощением мужчины моей мечты. Жаль, что он гребаный психопат.

Его обсидиановые глаза смотрят на меня, и я замечаю жестокий шрам, проходящий через густую бровь и верхнее веко. Он спускается к самому кончику скулы, и я не могу не задаться вопросом, что с ним случилось. Шрам расположен под идеальным углом, но он достаточно грубый, чтобы у меня все сжалось внутри. Хотя все братья до умопомрачения похожи друг на друга, шрам Романа выделяет его. Я не могу объяснить, почему я чувствую внезапную связь с ним без единого обмена словами, но его жесткое выражение лица говорит со мной на другом уровне. У меня был один странный разговор с Леви, но пока я чувствую, что знаю о Романе больше всего.

— Что с тобой случилось? — Спрашиваю я, скрещивая руки на груди и выпячивая бедро. — Трахнул жену не того мужчины?

Кинжал вращается в его руке, подушечка пальца прижата прямо к острому кончику лезвия, и, видя смертоносность в его глазах, я хочу, чтобы он просто метнул его и пронзил мое сердце, положив преждевременный конец той буре дерьма, которую, я знаю, мне предстоит пережить. — Садись.

Я продолжаю пялиться, отказываясь выполнять его приказы, в то время как мой взгляд опускается вниз, скользя по тому, как расслабленно он откидывается на спинку своего нелепого кресла с золотой отделкой. Он двигается, слегка поправляя себя, чтобы перекинуть руку через спинку кресла рядом с собой, и в этот момент все мое тело подпрыгивает. На краткий миг я действительно ожидала, что он бросит нож.

Его мышцы перекатываются в такт движениям, и то, как уголки его губ приподнимаются в кривой усмешке, говорит мне, что он точно знал, как я отреагирую на его внезапное движение. Он издевается надо мной, и ему это нравится.

Выпрямив спину, я стискиваю челюсть, ни в малейшей степени не одобряя его бредни. Несмотря на то, какой храброй я пытаюсь казаться, он знает, как я напугана на самом деле.

Опасаясь, что ему действительно нравится мое внимание к нему, я отворачиваюсь, не желая давать ему то, чего он жаждет. Бросив взгляд через длинный стол на его брата, я обнаруживаю, что он сидит в самом конце, ведя себя так, словно ему самое место во главе стола, хотя мы все знаем, что это место принадлежит старшему из группы.

Мой взгляд остановился на его жесткой манере поведения. Я не думала, что это возможно, но он почему-то выглядит еще более раздраженным из-за того, что я здесь, чем его братья.

Маркус, мать его, ДеАнджелис.

От одного взгляда на него во мне начинают пульсировать волны ярости, я вспоминаю, как его рука сжимала мое горло, и тяжелый удар, который вырубил меня. У меня весь день болит голова из-за него. Я имею в виду, что я ростом пять футов с небольшим и вешу меньше долбаного жука. Они могли бы легко подчинить меня, заклеить мне рот скотчем и исчезнуть. Не было никакой причины вырубать меня.

Он гребаный мудак, но чертовски великолепный.

Почему меня не могли похитить уродливые чуваки? Меньше всего мне нужно, чтобы такие парни, как они, морочили мне голову. Если бы только Тарзан не бросил меня так, как он это сделал. Он был единственным последовательным мужчиной в моей жизни. Я доверяла ему, а он не помог мне, но я более чем довольна, что Леви не увидел, как я кончаю, наблюдая за мной через дверь моего шкафа. Чертов урод. Кто так делает? Вероятно, он дрочил, наблюдая за мной.

Маркус откидывается на спинку кресла, выглядя совершенно невозмутимым из-за моего появления в его шикарной столовой, но почему это должно его беспокоить? Я определенно не представляю для него угрозы. Я как надоедливый таракан, которого он может растоптать в любой момент. Его ноги покоятся на краю обеденного стола, пока он наблюдает за мной из-под длинных ресниц. Когда он склонил голову набок в моей квартире, он выглядел чертовски сумасшедшим, но от того, что он опустил подбородок и так уставился на меня, у меня кровь застыла в жилах.

Это моя первая настоящая встреча с этими парнями, и хотя на самом деле еще ничего не было сказано, ясно, что сколько бы времени я ни провела здесь с ними, это будет самое ужасное, что я когда-либо переживу.

Решив не нервничать под его смертоносным взглядом, я испускаю дрожащий вздох и обращаюсь к своим урокам актерского мастерства в средней школе. Я поднимаю подбородок и напускаю на лицо скучающее выражение. Я насмехаюсь про себя, не сводя взгляда с Маркуса, пока иду к большому столу. — Не могу сказать, что я впечатлена, — вздыхаю я. — Для такой репутации как у вас, вы, парни, допустили ошибку. Званые ужины и наряды? Черт, похоже, вы теряете хватку.

Маркус вскакивает на ноги, и я замираю, моя нога приподнимается над полом, когда я бледнею, наблюдая, как быстро он может двигаться при своем высоком росте. Я делаю глубокий вдох, который, я уверена, все трое могут услышать в своих углах комнаты. Мое выступление никого не обмануло.

Судя по решимости и чистой ненависти, бурлящей в его глазах, я ожидаю, что он бросится за мной. Но Маркус остается неподвижным, свирепо глядя на меня с противоположного конца стола. Совершенно ясно, у кого из этих парней в семье проблемы с гневом.

Он сжимает руки в крепкие кулаки, когда я наблюдаю, как его острая челюсть становится намного более четко очерченной. Он на грани, и я не сомневаюсь, что еще один мой ехидный комментарий заставит его зверя вырваться на свободу и положить конец этой извращенной игре.

Я прикусываю язык, зная, когда давить, а когда сматывать удочку. В конце концов, я прожила со своим отцом восемнадцать лет, прежде чем наконец обрела свободу. Это была большая практика в сдержанности, чем та, с которой приходится мириться любой молодой девушке. Я должна считать это разминкой именно перед этим моментом моей жизни. Держу пари, что другие девушки, которых эти ублюдки притащили с улицы, не прошли многолетнюю подготовку по жестокому обращению.

Оставаясь неподвижной, я отказываюсь разрывать зрительный контакт с Маркусом, готовая довести дело до конца, но мне не приходится, когда Леви встает и свирепо смотрит через широкий стол на своего брата. Вслух не произносится ни слова, но из-за их безмолвного разговора их взгляды возвращаются ко мне.

— Сядь, — приказывает Леви властным тоном, когда он повторяет приказ, отданный его старшим братом всего несколько мгновений назад.

Мне кажется, что глубокий голос Леви каким-то образом все еще вибрирует в моей груди точно так же, как тогда, когда он был прижат прямо ко мне. Я поворачиваю к нему голову и тяжело сглатываю, не в силах уклониться от его властного требования. Делая шаг к столу, я медленно выдвигаю стул, ближайший к выходу.

Я чувствую на себе взгляды и Маркуса, и Романа, но продолжаю смотреть на Леви, медленно занимая свое место.

Стол ломится от еды, и у меня урчит в животе, но, несмотря на полные тарелки братьев, я не осмеливаюсь дотронуться ни до чего, даже до стакана воды, стоящего рядом с ножом и вилкой.

Никто из них не делает ни малейшего движения, чтобы приступить к ужину, слишком заинтригованы своей новой блестящей игрушкой.

— Ты наверняка хочешь есть, — объясняет Леви, откидываясь на спинку стула и беря в руки свой собственный кинжал, проводя указательным пальцем вверх-вниз по острому лезвию и позволяя свету люстры отражаться от блестящего металла. — Это последняя еда, которую тебе предложат.

Я сжимаю челюсть, когда мой взгляд опускается на множество блюд, расставленных по столу, и не остается незамеченным, что еда — это не единственное, что здесь есть. Слева направо расставлены бутылки с выпивкой, о продаже которой мой босс мог только мечтать в своем ночном клубе, но мое внимание привлекают таблетки без маркировки и кокаин. Я не считала этих парней за тех, кто балуется наркотиками. Их умы и так достаточно испорчены, но тогда, возможно, им нужно что-то, что поможет им забыть, насколько они чудовищны на самом деле.

Я никогда не баловалась наркотиками и алкоголем, но я, конечно, не ханжа. Сразу после окончания средней школы у меня были годы экспериментов. Я поумнела после того, как увидела передозировку у друга на вечеринке, и с тех пор не прикасалась к наркотикам. Я более чем счастлива выпить бокал дешевого вина, чтобы запить свой ужин. Но не сегодня. Я хочу иметь ясный ум, когда буду иметь дело с этими парнями.

Откинувшись на спинку стула, я стараюсь не есть, хотя знаю, что они слышат урчание в моем животе с той секунды, как я вошла сюда.

— Что это? — Спрашиваю я, обводя рукой стол. — Вы думаете, что сможете добиться моего сотрудничества с помощью изысканной еды и вина? Вы гребаные психопаты. Я была бы идиоткой, если бы добровольно приняла от вас любую еду. Кто знает, что вы с ней сделали.

Роман выпрямляется и ударяет кончиком кинжала по твердому дубовому столу. — Не подвергай сомнению нашу щедрость, — выплевывает он, его слова наполнены ядом. — Ешь или нет. Для меня это ни хрена не значит. Это просто означает, что ты быстрее умрешь с голоду. И поверь мне, это долгий и болезненный путь.

Маркус смеется, расслабляясь на своем стуле и снова закидывая ноги на стол, ведя себя так, как будто он не впал в приступ ярости всего две секунды назад. Его смех пустой и лишен какой-либо человечности, как и темные глубины его глаз.

— Я действительно хочу, чтобы ты поела, Шейн. Тебе понадобится твоя энергия для того, что мы приготовили для тебя, — говорит он мне, шокируя меня небрежным использованием моего имени, хотя это не так уж и небрежно. Это больше похоже на навязчивую пытку. Я и не подозревала, что они знали, кто я такая. Я полагала, что попала под прицел случайно, но это только доказывает, что они нацелились на меня, а значит, на то должна быть причина.

Мой взгляд возвращается к Леви, я вижу в нем наименьшего психопата из всей компании.

— Что это значит?

Он просто усмехается, мысль о том, что они планируют сделать со мной, возбуждает его так, что напоминает мне, что этим парням недостает всех качеств, которые делают их людьми. Они - мрачные жнецы. Почему я продолжаю ожидать, что они отреагируют, и отреагируют нормальным образом? Они ненормальные, далеко не такие.

Видя волнение своего брата, Роман решает сжалиться надо мной и предложить мне лишь фрагмент информации. — Ты будешь зарабатывать еду и воду, императрица. Бесплатно тебе ничего не достанется, так что считай платье, проживание и твой последний ужин подарками.

— Убейте меня сейчас, — бормочу я себе под нос, прежде чем повторить его слова. — Я должна зарабатывать на еду и воду? Оглянись вокруг. Более чем ясно, что у вас, ублюдков, и так достаточно наемной прислуги, чтобы содержать в порядке ваш здоровенный дом. Вам не нужно, чтобы я тут трудилась. Какую игру вы здесь затеяли?

— Ты не будешь готовить и убираться, — выплевывает Маркус, глядя на меня так, как будто я тупица, раз явно не читаю их извращенные мысли.

Я отстраняюсь, вздернув подбородок, когда приходит осознание.

— Ты хочешь, чтобы я была твоей маленькой секс-рабыней? — Я визжу. — Только через мой гребаный труп. Вы сумасшедшие, если думаете, что я собираюсь раздвинуть ноги для вас, больных убийц. Что, черт возьми, с вами не так? На свете нашлось бы множество готовых цыпочек, которые были бы рады вашим развратным задницам. В чем дело? Вам нравится, когда они кричат, чтобы вы остановились?

Глаза Романа сужаются.

— Мы не насилуем женщин, чтобы получить от них то, что хотим.

— Ну, можешь быть чертовски уверен, что не поставишь меня на колени.

Его губы растягиваются в самодовольной ухмылке, как будто он знает что-то, чего не знаю я, и, черт возьми, эта улыбка настолько смертоносна, насколько это возможно. Я могу только представить, как выглядела бы настоящая, но я не собираюсь ждать и выяснять это.

Я качаю головой и встаю, ненавидя ощущение холодного мрамора под моими босыми ногами.

— Я ухожу, — говорю я им, оглядывая стол, все еще не в силах поверить, что мы находимся в центре какого-то дерьмового званого ужина. Я имею в виду, я ожидала, что сегодня вечером произойдет много чего, но это? К черту - это гребаное "нет". — Я не согласна на ваши извращенные игры разума и дерьмовые угрозы. Либо убейте меня сейчас, либо отпустите.

Все трое просто смотрят на меня, и я могу только представить, что творится у них в голове. Когда никто из них не удостаивает меня ответом, я делаю свой ход, зная, что это может привести меня к большим неприятностям.

Я поворачиваюсь и иду к двери, гордо вздернув подбородок и глупо надеясь, что они достаточно повеселились и позволят мне выйти прямо за дверь.

Звук стула, задевающего пол, эхом разносится по комнате, но я не осмеливаюсь обернуться. Вместо этого я ускоряю шаг, уверенная, что кто-то идет за мной. Сердце колотится в груди, и как только я достигаю массивных двойных дверей, кинжал Романа глубоко вонзается в деревянную раму всего в нескольких дюймах от моего лица.

Я немедленно останавливаюсь.

Из моих легких вырывается резкий вздох, а глаза расширяются от страха.

— Я НЕ ДАВАЛ ТЕБЕ РАЗРЕШЕНИЯ ПОКИДАТЬ МОЮ СТОЛОВУЮ, — громкий голос Романа разносится по комнате. — ТЫ СЯДЕШЬ И НАСЛАДИШЬСЯ СВОИМ ПОСЛЕДНИМ ПОЛНОЦЕННЫМ УЖИНОМ.

Я медленно поворачиваюсь, скованная страхом и неспособностью переставлять ноги. Мой взгляд возвращается прямо к Роману, и я смотрю на него так, словно его братьев вообще нет в комнате.

Он встает со своего стула и обходит стол, делая мучительно медленные шаги ко мне, преследуя меня, как свою жалкую добычу, как будто у него есть вся ночь, чтобы подвергать меня своим дьявольским пыткам. Он не прекращает двигаться, пока не встает прямо передо мной, и я слишком хорошо ощущаю его толстые пальцы, свисающие по бокам, зная, как быстро они могут свернуть мне шею.

— Плохое поведение ни к чему тебя не приведет, — обещает он мне смертельным шепотом, его дыхание касается моей кожи, когда он возвышается надо мной. — Не обманывайся. Если ты будешь угрожать и предложишь нам шанс лишить тебя жизни, мы воспользуемся этим, но здесь мы предлагаем тебе дар жизни, позволяя тебе продолжать дышать. Ты здесь новенькая и еще не знаешь наших правил, поэтому сегодня вечером мы будем снисходительны к тебе, но выкинешь такое дерьмо еще раз, и ты понесешь вполне реальные последствия. Тебе это ясно, императрица?

Я с трудом сглатываю и киваю, абсолютно уверенная, что он имеет в виду каждое чертово слово, и хотя я делаю храброе лицо, я не готова умирать, даже близко к этому. У меня еще даже не было шанса пожить.

Роман нависает надо мной, его глаза не отрываются от моих, в то время как его братья с интересом наблюдают за происходящим. В моем горле образуется комок, и я обнаруживаю, что начинаю ломаться.

— Почему я? — Бормочу я, задавая тот же вопрос, что и Леви, тот самый, на который он отказался отвечать. — Есть так много других девушек. Я не та, кто вам нужна для... для чего бы это ни было, и я… Я не готова умирать.

Голова Романа наклоняется с тем же безумным выражением, что и у обоих его братьев. Его пальцы поднимаются и проводят по моей щеке, заставляя меня вздрогнуть от его прикосновения.

— Садись и ешь, — требует он, его тон не соответствует нежным прикосновениям. — Делай, как тебе говорят, и я подумаю о том, чтобы дать тебе ответы, которые ты ищешь.

— Ты серьезно? — Спрашиваю я, не готовая доверять его ответу.

— Не допрашивай меня в моем доме, — рычит он, убирая пальцы от моего лица. — Я сказал тебе, что сегодня вечером тебе будет оказано снисхождение. Насколько далеко зайдет это снисхождение, зависит от тебя. Теперь садись и ешь.

Его рука снова тянется вверх, на этот раз двигаясь вокруг меня, и я задерживаю дыхание, когда его пальцы касаются моих растрепанных волос. Он останавливается всего на секунду, его глаза впиваются в мои, и без предупреждения он двигается, выдергивая нож из дверцы рядом с моей головой.

Я судорожно втягиваю воздух, ненавидя то, насколько очевидно я демонстрирую свой страх. Он делает шаг назад и указывает мне вернуться на свое место.

Не готовая снова переходить границы дозволенного, я поспешно возвращаюсь к столу, поднимая взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как Маркус запивает таблетку прозрачной жидкостью, которая, как я предполагаю, является чем угодно, только не водой. Занимая свое место, я снова оглядываю стол, перебирая варианты и колеблясь перед поставленными передо мной блюдами, недостаточно образованная, чтобы знать, из чего состоит половина блюда.

— Когда ты сказал, что мне понадобится энергия, — спрашиваю я, оглядываясь на Леви. — О каком количестве мы говорим?

— Тебе лучше наполнить эту тарелку, — говорит он мне. — И сделай это быстро. Мое терпение на исходе.

5

5

Моя тарелка почти вылизана, и я в изумлении смотрю на нее. Это была одна из лучших трапез в моей жизни несмотря на то, что в нее могли подмешать наркотики, яд или еще черт знает что. Это была дорогая еда, которую, по моим представлениям, подают в шикарном ресторане. Люди вроде меня так не едят, но, полагаю, братья ДеАнджелис живут в роскоши каждый чертов вечер. Хотя я уверена, что у них наверняка есть профессиональный шеф-повар, прикованный к плите. Надо будет как-нибудь проверить.

Я сдвигаю тарелку перед собой, не зная, положено ли это по столовому этикету, но, честно говоря, мне плевать, если это не так. Все, что я хочу сделать, - это доказать, что я была хорошей девочкой и соблюдала их нелепые правила. Так что теперь, возможно, они смогут предложить мне то, что я хочу знать взамен.

Понимая, что здесь командует Роман, я перевожу взгляд на него.

— Почему я? — Спрашиваю я, прилив энергии после ужина придает мне храбрости, но тот же страх все еще пульсирует в моих венах. — Ранее Маркус назвал меня по имени. Вы знаете, кто я, а это значит, что я не была какой-то случайной девушкой, которую вы решили похитить для своих порочных игр. Вы нацелились на меня.

Роман наклоняется вперед, опираясь на локти, и потирает подбородок большим и указательным пальцами, он задумчиво прищуриваются. — Да, — наконец говорит он, отвечая мне прямо. — Мы точно знаем, кто ты. Мы знаем о тебе все, что только можно знать, но ты не была целью. Мы просто забирали то, что нам причиталось.

Я качаю головой, мои брови хмурятся в замешательстве.

— Ты имеешь в виду... меня?

Роман кивает.

— Правильно.

— Нет, — вырываюсь я. — Это безумие. Ты взял не ту девушку. Причиталось? Что это вообще значит? Ты пребываешь в какой-то долбаной иллюзии, что я принадлежу вам? Потому что в этом нет никакого смысла. Я ни с кем не заключала никаких странных сделок. Никому не должна денег. Ничего не крала. Я имею в виду, что задолжала арендную плату за этот месяц своему домовладельцу, но он не продал бы меня тебе, чтобы поквитаться. Он бы наложил в штаны при одной мысли о заключении с тобой сделки. Нет, — повторяю я, снова энергично качая головой. — Ты выбрал не ту девушку. У меня даже нет друзей.

Леви вздыхает, ему наскучил разговор.

— Тебя зовут Шейн Мариано? — спрашивает он. — Двадцать два года. Твой день рождения был в марте.

— Я... Я имею в виду, да, это я, но вы что-то спутали. Произошла серьезная ошибка с документами. Поэтому, пожалуйста, подбросьте меня до моей квартиры, чтобы я могла вернуться к своей жалкой жизни. Черт возьми, просто вышвырните меня за дверь. Я сама найду дорогу назад, а вы разберетесь со всей этой путаницей. Я даже ничего не скажу об этом, просто, пожалуйста, отпустите меня домой.

Маркус смеется, встает из-за стола и медленно подходит ко мне, его тошнотворный взгляд прикован к моему. Он обходит вокруг спинки моего кресла, и я медленно делаю глубокий вдох, ни на секунду не доверяя ему, стоящему позади меня. Он наклоняется вперед, его грудь нагибается над моим сиденьем, когда его рука опускается на подлокотники обеденного кресла с золотой отделкой.

Он обнимает меня, и я с опаской наблюдаю, как он берет нож с моей тарелки, любуясь бликами света от люстры, танцующими на его тусклом лезвии. Прежде чем я успеваю отреагировать, он прижимает его к основанию моего горла.

— Твой отец Максвелл Мариано? — спрашивает он, и от этого имени по моим венам разливается ужас. Здесь нет никакой путаницы. Я нахожусь именно там, где и должна быть, благодаря моему отцу. Я медленно киваю, вздыхаю и даже не беспокоюсь о том, что боюсь ножа у своего горла, когда начинаю справляться со своей новой реальностью. — Значит, мы нашли правильную девушку.

Маркус смеется и отстраняется от меня, хватая бутылку скотча, прежде чем направиться обратно к длинному столу. Опускаясь в кресло, он перекидывает одну ногу через подлокотник и откидывается назад, чтобы устроиться поудобнее. — Как я и сказал, — ухмыляется он, приветственно поднимая бутылку скотча. — Добро пожаловать в семью.

Мое сердце бешено колотится, когда я снова смотрю на Романа. — Ладно, и... что? Он снова на мели, но вместо того, чтобы украсть у меня, он украл у вас, и теперь я должна вернуть его долг?

Роман кивает. — Что-то вроде того.

Я прерывисто вздыхаю и встаю, заставляя всех троих насторожиться, когда начинаю расхаживать по полу позади стула. — И что теперь? Вы просто... владеете мной? Я становлюсь частью обстановки и живу в этой камере пыток, пока вы неизбежно не решите убить меня? Я просто должна быть вашей игрушкой, с которой можно забавляться?

Никто из них не отвечает. Они просто продолжают наблюдать, как я довожу себя до безумия вопросами.

— Не могли бы вы просто… Зачем вам понадобилось разрушать мою жизнь? Это он облажался и обокрал вас. Проебал свою жизнь. Он никчемный кусок дерьма. Я не делала этого… Я не...

— Сядь. Блять, — разносится по большому обеденному залу голос Романа.

Мне нужно успокоиться, я сажусь обратно и тянусь за своим напитком, и когда я делаю глоток воды и закрываю глаза, я понимаю, что я в большей заднице, чем любая девушка имеет на это право.

Я принадлежу им.

Я принадлежу братьям ДеАнджелис.

Я их собственность, и я ничего не могу сделать, чтобы это исправить. Смерть, кажется единственным выходом отсюда, и это мой гребаный отморозок отец обрек меня на такую судьбу. Его пристрастие к азартным играм должно было положить ему конец, но вместо этого настал мой конец.

Гребаный ад.

Локтями я ударяюсь о стол, и роняю голову на руки, желая закричать, но что-то подсказывает мне, что трем психам в комнате уже достаточно моих сегодняшних вспышек. Роман сказал, что они были снисходительны, и я вынуждена согласиться, но так будет продолжаться не вечно.

Языком провожу по нижней губе, и прерывисто выдыхаю, желая узнать каждую крупицу информации, которую они готовы мне предложить, прежде чем закончится этот небольшой льготный период.

— Ты упомянул правила, — спрашиваю я, не адресуя свой вопрос конкретному брату.

— Какие правила?

Леви берет бразды правления в свои руки.

— Как мы уже упоминали, ты будешь зарабатывать себе еду. Веди себя хорошо, и ты будешь вознаграждена. Попробуешь сбежать от нас, и ты будешь страдать от последствий, как ты узнала раньше. Однако у нас нет привычки промахиваться. Не обманывайся, — говорит он, позволяя своему ножу блеснуть на свету и светить прямо мне в глаза. — Мне не составит труда вонзить этот нож прямо тебе в спину.

Я с трудом сглатываю. Меня, конечно, не проведешь. Эти парни не зря заслужили свою репутацию.

Я киваю, начиная чувствовать тяжесть ситуации, давящей на меня.

— Что еще?

— Все довольно просто, — говорит Маркус, заменяя своего брата, когда его голос понижается до такого зловещего тона, что по моему телу пробегают мурашки. — Когда придет время играть, тебе лучше быть готовой. Девушкам, которые отказывают нам, часто не нравится то, что происходит дальше.

— Играть? — Спрашиваю я, и в горле у меня снова образуется комок. — Ты имеешь в виду... секс?

Роман хихикает, звук такой невинный, но в то же время наполненный такой опасностью.

— Ты заинтригована идеей трахнуть нас, — заявляет он так, словно это непреложный факт.

Я качаю головой.

— Нет, я просто… Что еще ты можешь подразумевать под игрой?

Он наклоняется вперед, его глаза фокусируются на моих и удерживают меня в плену.

— Когда в последний раз тебя трахали так сильно, что ты не могла ходить с утра?

Я выпрямляюсь на спинке своего кресла, как будто это может волшебным образом помочь мне увеличить расстояние, между нами.

— Какое тебе до этого дело?

— Ты принадлежишь нам, — напоминает он мне. — Каждая веснушка, каждый шрам, каждое прикосновение к нему — это мое гребаное дело. Отвечай на вопрос.

— Я... эээ. — Мои щеки вспыхивают, и я отвожу взгляд, слишком стыдясь признать, что ни один мужчина никогда не трахал меня так. То есть, у меня было много хороших, несколько неплохих и слишком много парней, которые едва успевали войти в меня, прежде чем кончали мне на ногу. Но настоящий, искренний, глубокий и тщательный трах? Да... такого я еще не испытывала.

Роман откидывается назад, более заинтригованный, чем когда-либо.

— Нет. Ты девственница?

Мои глаза нервно обшаривают комнату, мне не нравится тема разговора. Во-первых, какое это, черт возьми, имеет отношение к делу? И, во-вторых, какая разница, так это или нет? Я не буду раздвигать перед ним ноги.

— Я думала, тебе не нравится насиловать девушек, — выплевываю я, желая сменить тему своей сексуальной жизни.

Его глаза становятся жестче, и гнев, пульсирующий в них, заставляет меня съежиться на своем месте, желая скользнуть под стол и полностью исчезнуть.

— ЧТО Я ТЕБЕ ГОВОРИЛ О ДОПРОСЕ МЕНЯ?

Черт.

— Я...

— ОТВЕЧАЙ НА ГРЕБАНЫЙ ВОПРОС.

— НЕТ, — кричу я ему в ответ. — Я, БЛЯДЬ, НЕ ДЕВСТВЕННИЦА. Я просто...

Леви прищуривается.

— Меня еще не трахали как следует. — Я отвожу взгляд, не уверенная, почему мне так стыдно за свой дерьмовый, ограниченный опыт, но он сжалился надо мной и меняет тему.

— Когда у тебя месячные?

Мои глаза вылезают из орбит. — Что, прости?

— Месячные, — в отчаянии повторяет он. — Когда они должны быть? Или ты предпочла бы сидеть на своей кровати и пачкать простыни кровью? В любом случае, меня это не беспокоит. Хотя, если честно, вид крови, размазанной по кровати хорошенькой девушки, чертовски возбуждает меня.

Я приподнимаю бровь, более чем недовольная этим вмешательством в мою жизнь, пытаясь игнорировать его убийственные комментарии и сосредоточиться на обсуждаемой теме.

— У меня нерегулярные месячные. Они приходят, когда захотят, но я удивлена, что ты этого не знаешь. Это должно быть упомянуто в моей медицинской карте.

— Мы это знаем, — бросает Маркус в ответ. — Ты ходишь к одному и тому же врачу с девяти лет. Тебе прописали противозачаточные в шестнадцать лет, чтобы помочь регулировать месячные, но это просто превратило тебя в разъяренную стерву, поэтому ты перестала ими пользоваться. Чертовски рискованная игра, тебе не кажется?

Я смотрю на него через стол, более чем готовая поменяться ролями и приставить нож к его горлу, но такой долбанутый псих, как он, вероятно, просто возбудился бы и кончил себе в штаны. Кем он себя возомнил, проповедуя мне о рискованных играх? Это не я бегаю по городу, убивая половину населения. Я делаю глубокий вдох и позволяю ему увидеть ярость в моих глазах.

— Если ты уже знаешь, — рычу я, — тогда какого черта ты спрашиваешь?

Никто не утруждает себя ответом, и это только еще больше бесит меня, но я думаю, им это и не нужно. Они проверяли меня, и я потерпела неудачу. Хотя я понятия не имею, какими будут последствия или почему они выбрали тему моих месячных для проверки.

Роман кивает в сторону моей тарелки.

— Ты закончила?

— Я закончила еще до того, как начала.

Его губы чуть заметно подергиваются, и он кивает Леви.

— Уведи ее отсюда. Я думаю, мы достаточно натерпелись.

Я встаю, стиснув челюсть, не готовая к тому, что меня бросят обратно в эту дерьмовую маленькую камеру пыток.

— Нет, пожалуйста. Не отправляйте меня обратно туда. Пожалуйста. Мне там не нравится.

Роман просто встает и выходит из комнаты, как будто даже не слышал мою мольбу, и прежде, чем я успеваю отчитать его за придурковатое поведение, его брат оказывается у меня за спиной, его рука прижимается к моей коже и подталкивает меня вперед.

— Я бы посоветовал тебе двигать своей маленькой упругой попкой немного быстрее, — говорит он мне. — Я бы предпочел не тащить тебя вниз по лестнице.

В моей груди поселилась пустота, и хотя я взволнована тем, что ухожу от трех братьев, я бы все отдала, чтобы не возвращаться в темное подземелье с привидениями.

Пока мы идем обратно по дому, я не упускаю из виду, как он ведет меня по разным комнатам и коридорам, дезориентируя и путая в планировке этого крутого замка. Только когда мы достигаем большого бального зала, ко мне возвращаются чувства, и я точно понимаю, где мы находимся.

Я достигаю верхней ступеньки, и давление руки Леви на мою спину заставляет меня быстрее спускаться по крутой бетонной лестнице. Собираясь сделать следующий шаг, я поскальзываюсь и падаю, перекатываясь вперед и ударяясь ребрами об острый край ступеньки.

Я вскрикиваю, боль почти невыносима, когда я скатываюсь по ступенькам и останавливаюсь у подножия, но прежде, чем слезы успевают наполнить мои глаза от боли, Леви оказывается рядом, хватает меня за плечо и рывком ставит на ноги, его хватка подобна стальным тискам, он в взбешен и решителен.

Я останавливаюсь, пытаясь удержать равновесие и проверяя свой вес на ногах, мысленно прикидывая ущерб от падения, но, когда я оглядываюсь вокруг, мое внимание привлекает темная тень наверху лестницы.

Маркус медленно следует за нами по большому замку, и дрожь пробегает у меня по спине. Мы идем уже по меньшей мере целых три минуты, а я ни разу его не заметила. Что случилось с женской интуицией? Если мужчина следует за мной на улице, я это чувствую. Я знаю, что нужно быть осторожной, но с братьями ДеАнджелис предупреждений не бывает. Они будут преследовать тебя до тех пор, пока ты не истечешь кровью у них на руках.

— Двигайся, — рявкает Леви, не в восторге от моего падения или нескольких дополнительных минут, которые я потратила, чтобы проверить себя. Его рука возвращается к моей спине, и он толкает меня сильнее, заставляя шевелить ногами быстрее, чтобы не отставать от его широких шагов, неумолимый в своей миссии вернуть меня в мою камеру. Я не могу не оглянуться через плечо и не посмотреть, как Маркус продолжает идти даже после того, как я его увидела. Ему, блядь, все равно.

С каждым пройденным шагом, который погружает нас все глубже и глубже в темноту туннеля, меня охватывает ужас, и я обнаруживаю, что мои шаги становятся все меньше, по мере того как рука Леви сжимает сильнее.

— Пожалуйста, нет, — шепчу я в темноту, когда приближается дверь камеры. — Пожалуйста, я клянусь. Я буду вести себя хорошо. Только не туда. Я буду играть в любую гребаную игру, в которую ты захочешь, чтобы я играла. Я не...

Мое хныканье прерывается, когда Леви снова сильно дергает меня за руку, притягивая к себе, пока я не спотыкаюсь. Он ловит меня своей сильной рукой за талию и перекидывает через плечо, как тряпичную куклу. Он ускоряет шаг, двигаясь со скоростью, за которой я никогда не смогу угнаться, и прежде, чем я успеваю возразить, он уже у моей двери, широко распахивает ее и швыряет меня внутрь.

Телом я ударяюсь о кровать под странным углом, и, прежде чем успеваю удержаться, я падаю прямо на холодный камень под ней, ударяясь о то же бедро, на которое приземлилась, когда меня бросили сюда в первый раз.

Дверь камеры захлопывается, и звук тяжелого замка, задвигаемого на место, преследует меня. Знакомый грубый смех эхом разносится по длинному коридору, и каким-то образом я знаю, что это Маркус. Я думаю, что к насмешкам и преследованиям мне придется привыкнуть, если я собираюсь пережить это, но я уже знаю, что не создана для таких условий.

Здесь я умру, преследуемая мрачными жнецами.

Я сломаюсь.

Тяжелые рыдания вырываются из моей груди, слезы текут по моему лицу со скоростью света, безжалостно падая и пачкая черное шелковое платье мертвой матери моих похитителей. Я кладу голову на колени, когда обхватываю себя руками, отчаянно пытаясь найти хоть малейшее утешение.

И как раз в тот момент, когда усталость последних нескольких дней подкрадывается ко мне, тихое кап, кап, кап начинает разноситься по моей маленькой камере пыток, становясь все громче и громче с каждой каплей.

К непрекращающимся каплям присоединяется белый шум, и я прижимаю руки к ушам, чтобы заглушить его, но с каждой минутой безжалостный звук становится все громче и выводит из себя. Двери начинают хлопать, когда странные белые огни вспыхивают в подземелье, ослепляя меня, как вспышка молнии в темной ночи.

Звук сверлит мне голову, глаза горят от слепящего света, и я, наконец, получаю истинное понимание термина "игра", на которую намекал Маркус. Парни не намерены играть с моим телом, они хотят играть с моим разумом, и, черт возьми, они не сдерживаются.

Я срываю с себя шелковое платье и оборачиваю материал вокруг головы, туго натягивая его на уши и глаза и делая все возможное, чтобы блокировать все свои чувства. Это только начало. Интуиция подсказывает мне, что дальше будет только хуже.

Я падаю на жесткую кровать и натягиваю на себя одеяло, закутываясь в кокон, чтобы переждать это единственным известным мне способом.

6

6

Тяжелая металлическая дверь волочится по старому каменному полу моей камеры пыток, нарушая навязчивую тишину ночи. Я отрываю голову от подушки, глаза расширяются, а сердце бешено колотится от страха.

Сейчас середина ночи, и я ни черта не вижу. Кромешная тьма, даже тусклый лунный свет не проникает в мое дурацкое маленькое окошко. Я предоставлена сама себе, и у меня нет абсолютно никаких преимуществ.

Дверь продолжает открываться дюйм за дюймом, звук становится громче с каждой секундой. Я мечусь по своей жесткой кровати, не обращая внимания на жгучую боль от падения с лестницы, прижимаясь спиной прямо к кирпичной стене. Руками я обхватываю ноги, и чувствую мягкий шелк этого нелепого платья, лежащего на моей маленькой кровати. Всего несколько часов назад я плотно обернула им голову, чтобы заглушить белый шум и раздражающее капанье, но сейчас это кажется таким далеким, таким незначительным и пустяковым по сравнению с мыслью о том, что один из этих психов может проскользнуть в мою комнату глубокой ночью.

Я держусь как можно дальше от двери, желая превратиться в маленький комочек, надеясь, что тот, кто входит в мою маленькую темницу, так же слеп, как и я. Если он попытается схватить меня, я, по крайней мере, смогу метнуться в сторону, но братья слишком быстры, слишком опытны. Я никогда не уйду, как бы сильно ни старалась.

Громкий, учащенный стук моего пульса отдается в ушах, и я напрягаюсь, чтобы расслышать сквозь него. Мои чувства притуплены. Кромешная тьма, и все, что у меня есть, — это слух, помогающий мне оставаться в живых, и прямо сейчас, кроме звука двери, скрипящей по камню, и стука в ушах, я ничего не слышу. Ни единого звука шагов, ни знакомого шороха одежды, когда кто-то проходит по комнате, ни даже звука их осторожного дыхания.

Это невозможно. Никто не бывает таким тихим, даже если старается. Каждый раз, когда я прохожусь по комнате, под ногами у меня шевелятся камни. Скрежещущие звуки рыхлого бетона безошибочно узнаваемы, но в моей камере странно тихо, несмотря на открытую дверь.

Здесь должен быть кто-то.

Я это чувствую. Их дерьмовый льготный период закончился. Больше никакого снисхождения, никакого спуска с рук. Их правила были установлены и объяснены, и теперь их чертовы, извращенные игры начались. Черт, ночь мучительного белого шума и неустанного капанья - тому подтверждение.

Но который из них? У меня сжимается грудь при мысли, что это Маркус. Он больной на все гребаную голову. Из того, что я узнала о нем на данный момент, он безжалостно возьмет от меня все, что, черт возьми, захочет, не задумываясь. Я знала, что он плохой, но видеть его за обеденным столом таким начисто лишенным человечности, только доказывает, насколько далеко он зашел на самом деле. Если это он вошел в эту дверь, у меня не будет ни единого гребаного шанса.

Леви или Роман — это максимум, на что я могла надеяться. Если они планируют убить меня, я чувствую, что Леви, по крайней мере, сделает это быстро. Ему бы, наверное, это понравилось, и это было бы безжалостно, но это было бы просто. Перерезанное горло или пуля в голову, возможно, в отличие от Маркуса, который, скорее всего, не будет торопиться.

Роман, с другой стороны, производит впечатление человека, который будет мысленно пытать меня и заставит умолять о сладкой смерти еще до того, как прикоснется ко мне пальцем. Он был бы худшим, но каким-то образом причинил бы наименьшую боль. Он был бы диким и извращенным по-своему, и это абсолютно ужасно. И он, и Леви действуют расчетливо, в то время как Маркус непредсказуем.

Хотя я могу только представить, какими они были бы втроем, если бы работали вместе.

Моя грудь сжимается от страха и мучает меня, как никогда раньше. Что, черт возьми, я должна делать? Как я должна спасти себя? Я в невыгодном положении. Бежать некуда. Спрятаться негде. Я принадлежу им, и они могут делать все, что им заблагорассудится, и я ни черта не могу сделать, чтобы остановить их.

Я как пиньята на детском дне рождения, висящая на дереве с огромной мишенью на спине, просто умоляющая, чтобы ее избили и сломали.

Дрожь пробежала по моей липкой коже. Как мой отец мог подвергнуть меня такому? Я знаю, мы не разговариваем уже много лет, но, конечно же, я значу для него больше, чем это?

Пошел он нахуй. Надеюсь, он сгниет в самых глубоких ямах ада.

Тишина в комнате тяжело давит мне на плечи, так же как и отсутствие зрения. Я прерывисто выдыхаю и продолжаю смотреть на дверь несмотря на то, что ни черта не вижу, и как раз в тот момент, когда я пытаюсь убедить себя, что все это у меня в голове, дикое рычание разносится по моей камере пыток.

Моя спина выпрямляется, а глаза расширяются от страха. Тут действительно кто-то есть, но, черт возьми, это рычание было каким угодно, только не человеческим. Это было почти... животное, но это не могло быть правдой. Ни одно животное не смогло бы прокрасться по этому искореженному старому замку и распахнуть тяжелые двери подземелья, верно? Потому что это было бы безумием.

Рычание звучит снова, на этот раз чуть ближе, и в моем горле образуется комок.

О черт. О черт. О черт.

Меня сейчас загрызут. Представляю, как острые когти прорежут мою кожу, как масло. По крайней мере, это дерьмовое шоу наконец-то закончится. Кем бы ни была эта тварь, она может убить меня, и, надеюсь, сделает это быстро. Если это действительно животное, то, по крайней мере, я умру гуманно, а не подвергнусь пыткам со стороны одного из братьев. Не будет никаких извращенных интеллектуальных игр, никакого расчетливого терзания мое плоти, никаких мучений, просто животное, разрывающее меня в клочья.

Черт.

Я закрываю глаза и дышу, ожидая неизбежного. Медленно вдыхаю. Медленно выдыхаю. И повторяю.

Животное придвигается немного ближе, и я чувствую его горячее дыхание на своих ногах, прежде чем-то же свирепое рычание снова пронзает меня. Что бы это, блядь, ни было, оно злое, и мое присутствие здесь явно разозлило его.

Проходит мгновение, и я чувствую горячее дыхание, приближающееся к моему колену, и я замираю как можно неподвижнее, пока он пытается разглядеть меня получше, но в мгновение ока дыхание пропадает. Я слышу шорох, доносящийся из-за открытой двери, прежде чем по длинному коридору раздаются мягкие шаги.

Я сижу неподвижно, отказываюсь отводиться глаза от большой двери, в то время как сердце бешено колотится в груди.

Что это, черт возьми, было?

Смятение разливается по моим венам, когда это ужасающее чувство в моем животе, кажется, медленно исчезает. Я не чувствую на себе взгляда, и я чертовски уверена, что больше не чувствую чьего-либо присутствия в комнате, хотя дверь остается широко открытой.

Конечно, эта маленькая игра еще не закончена. Они бы просто так не ушли. Они умнее этого, но тогда, возможно, это еще один из их нелепых тестов. Искаженные слова Маркуса, сказанные за обеденным столом, возвращаются ко мне, преследуя меня своим дьявольским подтекстом. ‘Когда придет время играть, тебе лучше быть готовой. Девушкам, которые нам отказывают, не часто нравится то, что происходит дальше. ’

Страх тяжело давит мне на грудь. Если дверь оставили открытой, то это должно быть именно то, о чем он говорил. Они хотят, чтобы я играла в их игру. Они хотят, чтобы мое любопытство взяло верх надо мной. Они хотят, чтобы я попыталась сбежать, но, с другой стороны, они также чертовски ясно дали понять, что со мной произойдет, если я попытаюсь сбежать. Что бы я ни делала, добром для меня это не кончится.

Оставаться здесь - значит не соблюдать их правила. Это значит не играть в их игры и оказаться в мире дерьма. Но, выходя за эту дверь, я подвергаю себя тому новому аду, который они для меня приготовили.

Черт.

Может быть, будет лучше, если я покончу с этим, независимо от того, насколько сильно я не хочу участвовать в их играх. Я слишком ценю свою жизнь, и если есть способ, которым я могу пройти через это, то точно им воспользуюсь.

Я разжимаю руки вокруг ног, выпрямляюсь из скрюченного положения, в котором находилась. Но сколько бы я ни двигалась, жесткость моих мышц отказывается расслабляться.

Схватившись за шелковое платье, я натягиваю его обратно через голову, не желая покидать свою гребаную маленькую камеру пыток без одежды. По-прежнему ничего не видно, и я медленно шаркаю к краю кровати, надеясь, что мое чутье верно, что животное ушло.

Ногами ударяюсь о неровный каменный пол, и мое тело болит, когда я поднимаюсь. Я игнорирую боль от падения. Что-то подсказывает мне, что боль - это одна из тех вещей, с которыми я скоро стану слишком хорошо знакома.

Если бы только я была достаточно сильна для этого.

Я вытягиваю руку перед собой, нащупывая дверь, затем обхватываю пальцами ручку, чтобы помочь себе выйти наружу. Я останавливаюсь в открытом дверном проеме, мое нутро подсказывает мне вернуться в свою комнату и захлопнуть дверь. Возможно, мне удалось бы отодвинуть кровать от дальней стены и каким-то образом поставить ее перед ней. Братья не смогут попасть внутрь, но тогда я точно никогда не смогу выбраться.

Черт. У меня нет выбора. Я должна играть в их маленькую гребаную игру.

Слезы наворачиваются на глазах, когда я высовываюсь из открытой двери и осматриваю длинный коридор. В обоих концах коридора тусклый свет, но ни один из них не дает мне представления о том, что я могу найти.

Мои руки трясутся, пока я взвешиваю свои варианты.

Налево или направо?

Поворот налево ведет меня навстречу неизвестности. Когда Леви вчера вытащил меня отсюда, мы пошли направо. Там длинный коридор, еще одна тяжелая дверь и несколько ступенек, ведущих в бальный зал. Я точно знаю, что у меня не хватило бы сил открыть ту, другую дверь. Поворот налево означает, что я буду исследовать неизвестное, а в таком месте, как это, неизвестное может таить в себе всевозможные секреты, которые я не готова раскрыть.

Это оставляет мне только один выбор.

Выйдя в длинный коридор, похожий на туннель, я поворачиваю направо и ненавижу каждое мгновение этого. Медленно ставя одну ногу перед другой, я начинаю пробираться к большой тяжелой двери в конце коридора, хотя там так чертовски темно, что я даже не могу ее разглядеть. Черт, в прошлый раз я так остро ощущала присутствие Леви рядом со мной, что даже не могу вспомнить, как далеко должна быть дверь.

Я иду, прижавшись к стене, хотя кто, черт возьми, знает зачем. Может быть, это инстинкт самосохранения или что-то в этом роде. Все, что я знаю, это то, что эта стена - единственное, что сейчас приносит мне хоть какое-то утешение.

Каждые несколько шагов, которые я делаю, верчу головой по сторонам, постоянно проверяя коридор позади меня, особенно когда то же самое чувство, что за мной наблюдают, пульсирует в моих венах. Что-то или кто-то здесь есть, со мной, я просто хотела бы знать, что именно.

Замедляя шаги, я знаю, что в какой-то момент что-то обязательно произойдет, но я продолжаю двигаться, в ужасе от того, что произойдет, если я остановлюсь. Для меня это гребаная тупиковая игра. У меня нет возможности победить, но братья уже знают это. Они тщательно подбирают свою дерьмовую тактику в надежде свести меня с ума. Они не что иное, как профессионалы, которые готовы ко всему.

Когда я подкрадываюсь ближе к тусклому свету в конце коридора, я начинаю различать дверь впереди. Она уже открыта, и я не знаю, что с этим делать, но, если я буду слишком усердно думать о том, что это может означать, у меня, вероятно, лопнет мозг. Я просто должна продолжать двигаться, ставить одну ногу перед другой и надеяться на лучшее.

Дверь открывается и закрывается, и к тому времени, как я достигаю бетонных ступенек, ведущих в основную часть дома, все мое тело покрыто потом.

Это уже слишком.

Мое сердце бешено колотится, и я слышу тяжелый стук в ушах, когда мой взгляд перемещается на верхнюю площадку лестницы. Я неуверенно ставлю одну ногу на нижнюю ступеньку и медленно переношу свой вес, и когда я поднимаю следующую ногу на вторую ступеньку, позади меня раздается громкий ХЛОПОК, который эхом разносится по коридору, как навязчивая песня.

Испуганный вздох вырывается из моего горла, когда я резко поворачиваю голову. Осмотрев длинный коридор, по которому только что прошла, но не вижу ничего, кроме темного, полого туннеля. Дверь позади меня все еще открыта, и ничто не загораживает мне вид на тусклый свет в противоположном конце. Единственная дверь, из-за которой мог раздаваться такой шум, - это дверь моей камеры, но она находится на полпути по коридору. Я бы увидела тень, если бы там кто-то был.

Я смотрю еще мгновение, мой взгляд обостряется, когда я осматриваюсь слева направо, отчаянно пытаясь найти причину громкого хлопка, но ничего нет. Ни черта, если только кто-то или что-то - не находится в моей камере.

Чтоб я сдохла. Почему это со мной происходит? Я хорошая девочка. И не заслуживаю таких пыток. К черту моего отца. Почему они согласились на его сделку? Почему они не могли просто взять его вместо этого?

Все мое тело дрожит от страха, и, понимая, что какая бы игра ни затевалась, она происходит у меня за спиной, я резко поворачиваю голову и начинаю взбираться по высоким бетонным ступеням, но когда мой взгляд останавливается на верхней площадке лестницы, я обнаруживаю большую темную фигуру в капюшоне, маячащую передо мной, ее присутствие - самое навязчивое зрелище, которое я когда-либо видела.

Громкий визг вырывается из моего горла, и я падаю назад, скатываясь с нижней ступеньки и хватаясь за стену. Мои глаза расширяются от ужаса, и когда темная фигура в капюшоне начинает преследовать меня вниз по крутой лестнице, еще один ужасный крик вырывается из самой глубины моего горла.

Развернувшись на пятках, я несусь по длинному коридору, похожему на туннель, мои ноги стучат по твердому камню. Мое дыхание становится тяжелым, резким, слезы текут по моему лицу, но я не останавливаюсь. Быстро передвигая ноги, как и раньше, только теперь это сопровождается совершенно новым отчаянием.

Я оглядываюсь через плечо и вижу, что фигура в капюшоне догоняет меня, но почему-то, несмотря на его скорость, я не слышу ни единого звука, исходящего от него. Это невозможно. Судя по тому, как он мчится ко мне, должны раздаваться громовые шаги, эхом повторяющие мои собственные, но ничего не происходит.

Я прохожу мимо своей запертой камеры и мчусь в другой конец коридора, пытаясь игнорировать тот факт, что я оставила ее широко открытой, а это значит, что либо внутри нее кто-то есть, либо кто-то совсем рядом, в длинном туннеле.

Тусклый свет абсолютно ничего не дает, и когда я дохожу до конца и сворачиваю за узкий угол, я прихожу к развилке - двум отдельным туннелям, каждый из которых призывает меня пойти по нему.

Я резко останавливаюсь и снова быстро оглядываюсь через плечо, но фигура в капюшоне исчезла, что, кажется, пугает меня еще больше.

— Какого хрена? — Я всхлипываю, от ужаса у меня дрожат колени, пока я пытаюсь понять, куда, черт возьми, идти.

Мои широко раскрытые глаза мечутся между тремя направлениями. Налево, направо или назад, туда, откуда я пришла.

К черту это. Я не могу вернуться туда, но какое это имеет значение? Независимо от того, какое направление я выберу, они будут преследовать меня по длинным, пугающим коридорам. Мне пиздец, какое бы решение я ни приняла, но что я точно знаю, так это то, что я не могу остановиться.

Свернув влево, мои ноги ударяются о пол, но я продолжаю смотреть вперед. Этот коридор шире предыдущего и, судя по старинным пожарным фонарям, прикрепленным к стене, намного короче.

Мой взгляд перемещается из стороны в сторону, отчаянно пытаясь прочувствовать пространство и найти, где, черт возьми, находятся эти чертовы шарниры. Впереди ничто не преграждает мне путь, поэтому я протискиваюсь вперед, мне нужно увеличить расстояние между собой и адом позади.

Лампы мерцают от тусклого огня внутри них, вытягивая мою тень далеко по коридору и искажая ее с каждым моим шагом, но, когда тот же самый громкий ХЛОПОК снова раздается позади меня, моя тень - последнее, о чем я думаю.

Ускоряя шаг, я бегу так быстро, как только могу, устремляясь в конец коридора. Я вырываюсь на открытое пространство, размером примерно с мою гребаную маленькую темницу. Мои глаза расширяются в панике. Оно маленькое и круглое, отсюда ведут пять разных путей.

— Черт, — выдыхаю я, пытаясь отдышаться, пока оборачиваюсь, осматривая каждый из путей и пытаясь понять, какой из них лучше выбрать. Я слышу слабое капанье, доносящееся справа от меня, и свирепое рычание слева, но рычание звучит так, как будто оно доносится за миллион миль отсюда. Вероятно, это то же самое животное, которое раньше умоляло меня броситься к нему, чтобы оно, наконец, вонзило в меня свои зубы.

Что, черт возьми, я должна делать?

В одно мгновение тусклый свет, исходящий от фонарей позади меня, гаснет, и я остаюсь ни с чем, кроме темноты. Мое сердце колотится, а глаза расширяются от страха, но нет ничего хуже звука тяжелых шагов в коридоре и чего-то металлического волочащегося по каменному полу, даже звука свирепого животного.

— Нет, нет, нет, нет, — выдыхаю я, начиная отступать, слишком ошеломленная, чтобы сосредоточиться на плане игры.

Звук становится громче по мере того, как чьи-то широкие шаги приближаются все ближе и ближе, и я могу только представить чертовски самодовольное выражение на их чертовой физиономии, когда они точно знают, что это дерьмо делает со мной.

Я ударяюсь спиной о стену небольшого круглого помещения, едва не задев вход на дорожку прямо напротив маячащей фигуры, но этого легкого прикосновения к моей спине достаточно, чтобы вернуться к действию.

Развернувшись на пятках, я несусь по длинному темному коридору, совершенно не представляя, куда он ведет и что ждет меня в конце. Все, что я знаю, это то, что все лучше, чем то дерьмо, которое стоит у меня за спиной. Мое сердце колотится в груди до боли, но я преодолеваю это, полная решимости каким-то образом спасти свою жизнь, несмотря на тот факт, что все происходящее этой ночью снова и снова доказывало, что я всего лишь пешка в их гребаных играх.

Держась одной рукой за стену, я бегу, пока мои пальцы ног не натыкаются на твердую ступеньку, заставляя меня упасть на невидимую в темноте лестницу.

Я карабкаюсь по ним, заставляя себя не оглядываться назад, боясь того, что я могу увидеть. Я ощущаю острую боль в передней части груди, там, где край бетонной ступеньки врезается в мою кожу. Наверняка, черт возьми, останется синяк, но какое это вообще имеет значение прямо сейчас?

Мои колени дрожат от страха, из-за чего каждый неуклюжий шаг вверх по лестнице кажется невозможным. Металлический звук, преследующий меня по коридору, заглушает мое прерывистое дыхание, ускоряя каждый шаг вперед. С каждой секундой все это становится все более хреновым.

Я добираюсь до верхней ступеньки и ощупываю перед собой еще одну тяжелую дверь, преграждающую мне путь.

— ЧЕРТ! — кричу я, пока мои руки блуждают по расщепленному дереву, отчаянно ища свободы.

Холодный металл скользит по моим кончикам пальцев, и я хватаюсь за него всем, что у меня есть. Дверь чертовски тяжелая. Я наваливаюсь на нее всем весом своего тела, чтобы распахнуть, и она громко скрипит, этот звук свидетельствует о том, как редко этой дверью пользовались.

Сквозь маленькую щель пробивается тусклый свет, и я нажимаю чуть сильнее, чувствуя сладкое облегчение от света. Дверь открывается ровно настолько, чтобы я могла наконец проскользнуть в узкую щель, и когда я врываюсь в старый винный погреб, полный старинных деревянных бочек, я с визгом замираю, обнаружив Романа ДеАнджелиса, стоящего прямо передо мной с огромной гребаной собакой рядом, рычащей так, словно она собирается получить ужин, десерт и гребаное шоу.

Я отступаю назад, ударяясь спиной об острый край открытой двери, когда он, кажется, нависает надо мной, его ужасный шрам выглядывает из-под темной толстовки. Его глаза полны огня, в них назревает бушующая буря. Я не могу сказать, заводит ли его эта дурацкая маленькая игра или он чертовски зол из-за того, что я нарушила их дурацкие маленькие правила насчет побега. В любом случае, я не хочу это выяснять.

Роман направляется ко мне, его здоровенный пес движется вместе с ним, его острые зубы, кажется, блестят в тусклом свете. По комнате разносится рычание, но я не могу сказать, исходит ли оно от Романа или от собаки. Все, на чем я могу сосредоточиться, - это на том, как он продолжает двигаться ко мне, почти как будто плывет по полу.

Я спиной сильнее прижимаюсь к двери, и слышу шаги в коридоре позади, наконец достигающие лестницы. Я качаю головой.

— Нет. Нет, пожалуйста, не надо, — плачу я, слезы текут по моим щекам, капают на грудь и пачкают мою и без того грязную кожу.

Из-за двери доносится второе рычание, и я быстро понимаю, что там, должно быть, другая собака, но все, что имеет значение, - это Роман и то, как двигается его рука.

Я опускаю взгляд, отчаянно желая узнать, что он запланировал для меня, но освещение слишком слабое, я едва могу разглядеть его лицо, не говоря уже о том, что у него в руке. Все, что я вижу, это какой-то темный материал и... Черт, что это за запах?

Уголки его полных губ подергиваются, а глаза, кажется, вспыхивают.

— Бу, — бормочет он, единственное слово повисает в воздухе, между нами, а затем, слишком быстро, его рука закрывает мое лицо, мгновенно отправляя меня в темную бездну навязчивого небытия.

7

7

Громкий барабанный бой сотрясает стены, когда я открываю глаза и вижу, что окно над моей кроватью заливает комнату солнечным светом. Я стону, когда от яркого света у меня мгновенно начинает колотиться голова. Я так долго была заперта в темноте, что ослепляющий солнечный свет почти причиняет боль, добавьте тот факт, что Роман Де - Гребаный - Анджелис решил накачать меня чем-то прошлой ночью, и сегодняшний день уже складывается для меня как один из худших.

Я закрываю глаза рукой и надавливаю, пытаясь унять тупую боль, которая грохочет внутри моего черепа. Кто, черт возьми, вообще играет на барабанах? И почему сейчас? Эти ублюдки преследовали меня всю ночь. Конечно, они бы все еще спали, но я думаю, что грешникам нет покоя.

Что вообще было прошлой ночью и как, черт возьми, я все еще дышу? Я была уверена, что Роман прикончит меня. Я собиралась стать жевательной игрушкой для одного из его здоровенных псов или одного из его долбанутых братьев. Так какого хрена я все еще здесь? В этом нет смысла. Все, что я знаю, это то, что встретиться лицом к лицу с Романом подобным образом было самой ужасной вещью, которую я когда-либо испытывала.

Разочарование захлестывает меня, и на какую-то долю секунды я жалею, что он не убил меня. Я просто хочу, чтобы это закончилось. Я могу смириться с тем, что меня держат в этой маленькой извращенной камере пыток и водят на чертовски странные званые обеды, но в их играх я подвожу черту. У них в голове полный пиздец, а я просто недостаточно сильна, чтобы продолжать в том же духе. Я никогда не чувствовала такого уровня мучений и страха, пульсирующих в моих венах до вчерашних игр. Но что-то подсказывает мне, что они только начинают.

Я не собираюсь проходить через это.

Моя кровать скрипит, когда я поворачиваюсь лицом к грязной стене, отчаянно пытаясь заслониться от слепящего солнечного света. Если бы я была умнее, я бы впитывала каждое мгновение света, потому что, как только снова наступит тьма, я уверена, братья придут за мной.

— Не надо, — доносится из моей камеры дьявольское рычание низкого голоса Маркуса, — не отворачивайся от меня.

Громкий, полный страха вздох вырывается из меня, и я откидываюсь на кровати, прижимаясь к стене, чтобы увидеть Маркуса, стоящего в самом дальнем углу моей камеры, тени закрывают его лицо. Он прислоняется к стене, глубоко засунув руки в карманы скрестив ноги, как будто более чем готов провести часы на этом самом месте.

Мои глаза расширяются, спина напрягается от страха, и я с интересом наблюдаю за тем, как он меня рассматривает. Гнев проникает в меня, и я медленно меняю положение, приседая на кровати, готовая нанести удар, если понадобится.

Маркус ни черта не упускает. Его глаза проницательны, и хотя он не отводит от меня своего жесткого взгляда, что-то подсказывает мне, что он может прочитать каждую мою мысль и намерение, как будто они написаны на моем лице.

Мое сердце бешено колотится от страха, и я быстро понимаю, что эти три брата никогда не устанут мучить меня. Они никогда не устанут пробираться в мою камеру и наблюдать, как я боюсь за свою жизнь.

Я их игрушка. Я их дерьмовое развлечение, и выхода нет.

Они никогда не откажутся от игры, особенно когда моя реакция на их дерьмовые пытки показывает, что для них это того стоит. Если бы только я была способна не реагировать, и спокойно относиться к их дерьму, что это даже не выводило бы меня из себя. Тогда, возможно, им наскучили бы попытки, и они оставили бы меня в покое. Я сомневаюсь, что они когда-нибудь отпустят меня, поэтому мой выбор - быть настолько скучной, чтобы они вообще забыли, что я здесь, или покончить с собой быстро и тихо.

Теперь это моя жизнь. Это не просто игра, в которой мне морочат голову, это игра на выживание, и приз - мой рассудок.

Возможно, моя жизнь всегда была игрой на выживание. Я боролась задолго до того, как мой отец разграбил мой дом и продал меня этим животным. Я не упустила ни одного большого приключения в своей прежней жизни, и никто не оплакивает мое внезапное отсутствие. Но, по крайней мере, я знала, как выжить в той скудной жизни, которую я создала из ничего, не высовываясь и надрывая задницу. Но здесь? Откуда мне знать, как жить в таком мире, как этот? Я едва дышу.

Маркус отталкивается от стены и шагает ко мне, как лев, выслеживающий свою добычу, пока его голени не упираются в край моего матраса. Он протягивает руку, и прежде, чем я успеваю вздрогнуть, его большой и указательный пальцы хватают меня за подбородок и заставляют посмотреть ему в глаза.

— Намного лучше, — рычит он, его тон словно ножом вонзается мне в грудь.

Гнев разливается по моему телу, и, совершенно забыв, что мой новый план атаки - притвориться, что мне надоела их чушь, я взмахиваю рукой и отталкиваю его запястье от моего подбородка.

— Не прикасайся ко мне, черт возьми, — рявкаю я, вскакивая на ноги на матрасе и смотрю ему в глаза.

Его голова наклоняется в той странной, немного ебанутой манере, из-за которой он и его братья кажутся еще более ненормальными, чем обычно, и он наблюдает, как я отрываюсь от стены и подхожу еще ближе. Я прищуриваю глаза от ярости, переполненная болезненным осознанием того, что я всегда была гребаной пленницей. Сначала моего отца, потом изолирована жизнью в моей однокомнатной квартире, а теперь у этих трех мужчин.

— Ты не имеешь права прикасаться ко мне, — рычу я, принимая ту же темноту, которая, кажется, плавает в глубине его глаз. — Ты, блядь, не имеешь права прикасаться ко мне. Это ясно? Ты свинья, гребаное животное.

Его глаза вспыхивают, и на мгновение я боюсь, что зашла слишком далеко.

— Напротив, — говорит он мне, этот глубокий медный тон отражается от стен. — Ты моя, и я могу делать все, что, черт возьми, мне заблагорассудится.

Я тяжело сглатываю и прижимаю руку к его груди, прежде чем оттолкнуть и заставить его отступить. Я спрыгиваю с матраса и встаю перед ним, чувствуя себя гребаным котенком, противостоящим бесстрашному льву и пытающимся зарычать.

— Черта с два, — говорю я ему. — У тебя есть две гребаные секунды, чтобы утащить отсюда свою задницу, прежде чем я разорву ее на части. Я не раздвину ноги ни для тебя, ни для твоих долбанутых братьев, так что тебе лучше свыкнуться с этой мыслью сейчас, потому что тебе чертовски не понравятся последствия, если ты снова попытаешься дотронуться до меня руками.

Губы Маркуса дергаются, а его глаза раздраженно сужаются, прежде чем он поднимает руку и обвивает вокруг моего горла, его большие пальцы практически касаются моего затылка, но каким-то образом все еще позволяют мне дышать. Все мое тело сотрясается, когда он поднимает меня прямо с гребаного пола и прижимает спиной к холодной каменной стене.

Он наклоняется ко мне, и я делаю глубокий вдох, вдыхая его запах со всех сторон. Его глаза задерживаются на моих, прежде чем медленно опускаются вниз по моему телу и осматривают тонкие изгибы, все еще одетые в черное шелковое платье его покойной матери.

Он подходит все ближе и ближе, и волоски на моих руках встают дыбом, когда меня пробирает озноб.

— Какой могучий лай для такого маленького щенка, — бормочет он как раз перед тем, как его язык высовывается и обводит полную нижнюю губу. — Скажи мне, на что похож твой укус?

Я борюсь с его смертельной хваткой, отчаянно пытаясь вырваться или, по крайней мере, увеличить расстояние, между нами, но это бесполезно. С таким же успехом я могла бы быть в цепях; настолько сильна его хватка.

— Пошел ты, — рычу я, стискивая челюсти, когда гнев и разочарование берут надо мной верх.

Его глаза возвращаются к моим, и интерес в них заставляет мой желудок сжаться от беспокойства.

— Ты закончила?

Его дерьмовый тон предполагает, что у меня что-то вроде истерики, и я смотрю на него в замешательстве.

— Закончила? — Я огрызаюсь на него в ответ, поднимая руки и хватаясь за его крепкую, как тиски, хватку вокруг моего горла. Я впиваюсь ногтями так сильно, как только могу, пытаясь оттащить его, и на краткий миг могу поклясться, что по его телу прокатывается мерзкое удовольствие.

— Пока вы, ублюдки, держите меня взаперти в своей гребаной маленькой камере пыток, я никогда не закончу.

Наконец до него доходит, он отпускает меня и опускает руку, но не отходит с моего пути, удерживая меня в ловушке своего большого, подтянутого тела. Он не произносит ни единого чертова слова, только странно наклоняет голову и смотрит на меня, как будто представляет, как весело будет высосать из меня жизнь.

Я проглатываю комок в горле и прижимаюсь ближе к стене, отчаянно нуждаясь в пространстве, между нами, поскольку его порочно опьяняющий аромат начинает дурманить мне голову. Я имею в виду, черт возьми. Помимо того, что он выглядит как маленькое коварное лакомство, почему от него так чертовски вкусно пахнет?

— В чем дело? — Спрашиваю я, отчаянно пытаясь разговорить его, а не оставлять пялиться на мое тело, как на очередное блюдо. — Почему ты не можешь просто отпустить меня? Я сыграла в твою маленькую дурацкую игру. Ты преследовал меня по гребаному замку со своими чертовыми собаками. Ты уже унизил меня. Ты похитил меня и заставил участвовать в каком-то ебаном званом ужине. Разве я недостаточно настрадалась? Я не заслуживаю этого дерьма. Просто отпусти меня уже.

— Волки, — уточняет он. — Мы преследовали тебя с нашими волками, а не собаками.

Я непонимающе смотрю на него.

— Ты что, издеваешься? Это та часть моего комментария, которую ты решил прояснить? Волки, а не собаки? Ты, блядь, в своем уме? Что с тобой не так?

Его губы кривятся в нездоровой ухмылке за мгновение до того, как его тон понижается, густые, глубокие вибрации мгновенно напоминают мне, что Тарзан - маленький сукин сын, который оставил меня с худшим недотрахом, который только можно себе представить.

— Детка, ты даже представить себе не можешь, какие ебаные вещи творятся в моей голове.

Я тяжело сглатываю, мое сердце колотится, подстраиваясь под быстрый бой барабанов, доносящийся сверху и вызывающий всевозможный хаос в моей груди. Я сжимаю руки в кулаки. Я должна испытывать полное отвращение к этому психу, а не возбуждаться. Трахнувшись с таким парнем, как Маркус ДеАнджелис, я наверняка заработала бы билет в ад в один конец. Кроме того, у него настолько все в не порядке с головой, что он, вероятно, сначала убьет меня, а потом трахнет.

Я выбрасываю эту мысль из головы. Почему я вообще думаю об этом? Что со мной не так? Я не должна рассматривать возможность переспать с одним из трех моих неизбежных убийц. Я должна думать о выживании или придумывать способ отсрочить свою безвременную кончину, потому что давайте посмотрим правде в глаза: как только они закончат со мной, они сразу же вернутся туда и заберут какую-нибудь другую бедную девушку, чтобы уничтожить.

Осознание того, что я не могу просто сдаться, пронзает меня. Я должна терпеть это как можно дольше, потому что альтернатива меня просто не устраивает. Жестокая безнадежность наполняет мою душу, и когда я снова встречаюсь с жестким взглядом Маркуса, я знаю, что он чувствует это.

— Почему ты до сих пор не убил меня? — выпаливаю я, когда борьба покидает мое тело, и я смиряюсь со своим новым гребаным будущим, каким-то образом убеждая себя, что я должна смириться с этим. — Это то, чего ты хочешь, верно? Ты хочешь смотреть, как из меня вытекает жизнь. Ты хочешь придушить меня или разрезать на куски. Это то, что тебя заводит, так чего же ты ждешь?

Он улыбается мне в ответ, по-настоящему безумной и извращенной ухмылкой, и моя грудь опускается, когда тяжесть ситуации тяжело ложится на мои плечи. Его темные глаза вспыхивают, когда он наклоняется еще ближе, так близко, что кончик его носа касается моей скулы.

— Потому что я еще не повеселился с тобой.

У меня кровь стынет в жилах. Он даже не пытается отрицать мои заявления о том, что он хотел меня убить. Мы оба знаем, что это правда, так какой смысл вообще притворяться?

Мой взгляд опускается, когда его рука скользит в карман, и у меня перехватывает дыхание, когда он вытаскивает толстый кусок черного материала, устрашающе похожий на тот, которым Роман вырубил меня прошлой ночью. Страх пульсирует во мне, и удары в моем сердце снова набирают обороты.

— Нет, — шепчу я, яростно мотая головой, опасаясь того, что такой парень, как Маркус, может сделать со мной, пока я без сознания лежу на полу своей камеры пыток. — Пожалуйста, не надо.

Он сильнее прижимается ко мне, захватывая оба моих запястья одной из своих больших рук и оборачивая их черной материей, связывая вместе. Его пристальный взгляд остается прикованным к моему, когда из меня вырывается тихий вздох облегчения от осознания того, что это не повторение прошлой ночи. Но это может означать только то, что у него есть для меня какие-то другие планы.

Маркус отступает назад, увлекая меня за собой и оттаскивая от стены.

— Я собираюсь трахнуть тебя, — говорит он мне, его тон не оставляет места для споров или вопросов. — Ты не будешь кричать. Ты не будешь драться. Я собираюсь трахать эту маленькую тугую киску, пока ты не кончишь на мой член. Это будет жестко и быстро, и я не собираюсь останавливаться, пока твои гребаные колени не затрясутся. Это понятно?

Я с трудом сглатываю, уставившись на него так, словно он говорит на другом языке.

Он хочет трахнуть меня, и, черт возьми, почему сама мысль о том, что я буду биться в конвульсиях вокруг его твердого члена, так чертовски возбуждает меня?

Я начинаю качать головой.

— Нет, — говорю я, пытаясь отстраниться, когда стыд захлестывает меня. Я не должна этого хотеть. Меня не должно переполнять желание, но, черт возьми, такой парень, как Маркус ДеАнджелис, мог бы уничтожить меня всеми нужными способами.

Он гребаный убийца, как и все они. Он мрачный и смертоносный, и последнее, чего я должна хотеть, - это позволить себе быть уязвимой рядом с ним, позволить ему овладеть моим телом и заставить меня чувствовать себя более живой, чем когда-либо за последние дни. Неужели у меня настолько все не в порядке с головой, что я хочу этого? Потому что с той секунды, как эти слова слетели с его полных губ, моя киска сжалась в предвкушении.

Я собираюсь трахнуть Маркуса ДеАнджелиса, и хотя стыд тяжело пульсирует в моих венах, я не могу дождаться. Это будет грубо, жестко и быстро, именно то, чего так жаждало мое тело. Так почему бы, черт возьми, и нет? Если мне все равно суждено умереть, я могла бы пожать плоды и присоединиться к темной стороне, прежде чем это произойдет.

8

8

Крепкая хватка Маркуса не дает мне отстраниться, а мое тело дрожит от нервного напряжения. Мне невыносима мысль о том, что он так близко ко мне, что его пальцы касаются моего тела, но как еще это должно произойти? Он будет иметь меня независимо от того, отстраняюсь я или нет, так что я могу смириться с этим и попытаться найти удовольствие в его прикосновениях.

Его рука опускается на мою талию, и он отталкивает меня назад, пока я не оказываюсь прямо в центре своей маленькой комнаты. Мое поведение крутой девчонки исчезает, и я остаюсь ни с чем, кроме застенчивой девушки, к которой мужчина по-настоящему не прикасался месяцами. Я понятия не имею, как все это будет происходить. Он уже пообещал, что это будет жестко и быстро, и он чертовски четко дал понять, что не остановится, пока я не кончу под его прикосновениями. Остается вопрос - способен ли такой псих, как Маркус ДеАнджелис, вообще дать женщине то, что ей нужно, не перерезая ей при этом горло?

Черт. Во что черт возьми, я вляпалась?

Мое дыхание сбивается, и, несмотря на яркий солнечный свет, льющийся через маленькое окно, комната никогда не казалась такой темной. Однако я полна решимости. Если я выберусь из этого живой, я хочу знать, что все это было не зря. Кроме того, сколько еще девушек скажут, что их хорошенько оттрахал один из печально известных братьев ДеАнджелис? На самом деле... вероятно, очень много.

Его глаза остаются прикованными к моим, такие глубокие и в то же время такие мертвые. Невозможно отвести взгляд. Как будто он бросает мне вызов попытаться убежать, бросает вызов бояться его и того, что он собирается со мной сделать, но это маленькое извращенное чувство внутри меня заставляет меня стоять здесь в тишине, ожидая увидеть, насколько хорошо это будет на самом деле.

Стыд невыносим, и я не сомневаюсь, что как только он закончит со мной и я останусь беспомощной кучей на грязном полу, я пожалею о своем решении не бороться с ним по этому поводу, но мое любопытство и потребность все же сильнее.

Мои колени подгибаются подо мной, и я едва удерживаюсь на ногах, когда он поднимает мои связанные запястья над головой. Испуганный всхлип срывается с моих губ, и я не сомневаюсь, что он видит, как я боюсь исследовать это с ним.

Я не отрываю от него глаз, пока он продолжает высоко поднимать мои руки, и на мгновение мне становится интересно, что, черт возьми, он пытается сделать, но это любопытство длится недолго, поскольку толстый материал, удерживающий мои связанные запястья, надевается на большой крючок.

Мой громкий вздох пронзает напряженную тишину, и я поднимаю взгляд в замешательстве. Я обыскивала эту комнату миллион раз за последние несколько дней и могу поклясться, что в этой комнате не было никакого крючка. Должно быть, он принес его с собой и прикрепил к чему-то в потолке, пока я была без сознания, благодаря его придурковатому братцу.

Я сильно дергаю себя за запястья, и громкий звон звеньев цепи наполняет комнату.

— Что это, черт возьми, такое? — Требую я, мой взгляд возвращается к Маркусу, мое сердце учащенно бьется, когда я понимаю, что, возможно, у него на уме немного больше, чем простой жесткий и быстрый трах.

Его и без того мертвый взгляд темнеет и опускается вниз по моему телу, оглядывая изгибы черного шелкового платья, как змея, поглощающая свой следующий обед.

— Ты же не думала, что я собираюсь уложить тебя и соблазнить, как какой-нибудь помешанный на любви дурак, не так ли?

Я тяжело сглатываю и делаю глубокий вдох, стискивая челюсти, когда осознание того, насколько я облажалась, начинает пульсировать в моих венах. Он пересекает комнату, и я наблюдаю, как он протягивает руку и обхватывает запястье низко свисающей цепью. Мой взгляд скользит по нему, и как только я понимаю, что это та же цепь, что соединена с крюком на моих связанных запястьях, он сильно тянет, и я отрываюсь прямо от пола, мои пальцы ног едва скользят по твердому камню под ногами.

— ОТПУСТИ МЕНЯ! — кричу я, паника охватывает меня, я уверена, что он собирается убить меня.

Я гребаная идиотка. Я должна была бороться с ним, звать на помощь или сделать что-нибудь еще, но что хорошего это дало бы? Никто не придет, чтобы спасти меня.

Маркус передвигает цепи, фиксируя их на месте и убеждаясь, что я не смогу вырваться, и когда он снова смотрит на меня, я не вижу ничего, кроме чистой похоти и желания, пульсирующего в его темных глазах. Он возвращается ко мне, и в этот момент его рука скользит в карман и вытаскивает темно-красный перочинный нож, на ходу извлекая черное лезвие.

Мои всхлипы вырываются сильно и быстро, пока его взгляд продолжает скользить по моему телу.

— Нет, — бормочу я в ужасе. — Пожалуйста, нет.

Маркус подходит ко мне, и он смотрит на меня так, словно даже не слышит, что я говорю. Я всего лишь объект, находящийся здесь для исполнения его самых темных желаний. Он, блядь, не в своем уме, и я только что сыграла в его маленькую извращенную игру.

Он наклоняет голову, когда изучает меня, и, хотя я пытаюсь отстраниться, то, что я вишу на толстой цепи делает почти невозможным увеличение расстояния, между нами. Он подходит еще ближе, так близко, что я чувствую его теплое дыхание на своей коже, и когда кончик его черного лезвия прижимается к впадинке у основания моего горла, я знаю, что это конец.

Я не двигаюсь ни на дюйм, прерывисто дыша. Его глаза, кажется, пульсируют от его извращенных потребностей, в то время как мое тело дрожит от страха.

— Нет, — снова шепчу я, умоляя его услышать меня, зная, что это бесполезно, не с таким облажавшимся парнем, как Маркус. — Пожалуйста. Я не хочу умирать.

Острое лезвие начинает скользить по моей груди, оставляя после себя жгучую боль, но он не режет меня достаточно глубоко, чтобы потекла кровь. Лезвие скользит прямо между моих сисек, пока не достигает верха шелкового платья и не разрезает его, как масло.

Его большая рука опускается на мое бедро, и я вздрагиваю от его прикосновения, прежде чем он поднимает остальную часть платья и опускает лезвие по точной дуге, с легкостью разрезая тонкий материал. Я судорожно вздыхаю, и вот так просто он отпускает мягкий шелк, позволяя ему распахнуться и обнажить все, что под ним.

Черный шелк ниспадает по обе стороны от моих полных сисек, и от того, как его острый взгляд скользит по ним, возбуждение возвращается глубоко в мои внутренности. Мои соски твердеют под его пристальным взглядом, и я ничего не могу с собой поделать, но хочу его еще больше. Лезвие скользит по краю моего нижнего белья, и одним быстрым движением хлопок разрывается и падает на пол, заставляя меня пульсировать от сильного желания.

Что, черт возьми, со мной не так? Какая девушка в здравом уме будет желать такого мужчину? Конечно, после того, как я позволила серийному убийце схватить меня, я отправлюсь прямиком в ад.

Он языком проводит по нижней губе, а глаза горят желанием, и, несмотря на их интенсивность, я не могу отвести взгляд. Он смотрит на меня так, словно все еще решает, как именно он планирует это сделать, скользя взглядом по моему подтянутому животу и вниз, мимо моей обнаженной киски.

Если бы я могла отступить, я бы это сделала. Ни одна женщина не любит, когда ее оценивают, и прямо сейчас я чувствую себя так, словно стою в витрине магазина, пока он рассматривает, достаточно ли того, что у меня есть, соответствует ли это его вкусам. Я не толстая девочка. Мне всегда говорили, что больше мяса и несколько дополнительных приседаний могут пойти на пользу. Последние шесть месяцев употребления дешевой еды тоже не помогли, но меня это никогда особо не волновало. Я здорова, и это все, что имеет значение, но, черт возьми, его пристальный взгляд убивает меня.

Мне нужно знать, что он думает, нужно услышать эти гребаные мысли, проносящиеся в его маленьком извращенном мозгу. Хотя я не настолько глупа, чтобы, затаив дыхание, ждать ответа, который, я знаю, не услышу. Маркус и его братья-профессионалы в интеллектуальных играх, и они не посмели бы упустить возможность поиздеваться надо мной еще больше.

Маркус снова прижимает кончик своего лезвия к моей коже, прямо посередине груди, и медленно проводит им по моему телу, хотя жгучая боль, которая была раньше, прошла. Кончик мягко касается моей груди, и это почти как ласка. Кончик изгибается на моей груди, отодвигая шелк еще дальше в сторону, прежде чем спуститься ниже талии и вызвать волну мурашек по всему телу.

Он убирает руку, и я наблюдаю, как он легко подбрасывает нож, лезвие сверкает на солнце, прежде чем Маркус ловит его, острый кончик упирается в его ладонь. Он придвигается ко мне и кладет другую руку мне на талию, его мозолистые пальцы грубо касаются моего тела. Он наклоняет голову, и я чувствую его дыхание на своем плече, а его свежий, мужественный аромат опьяняет меня. Прежде чем я успеваю спросить, что он делает, его рука движется, и гладкая рукоятка перочинного ножа скользит прямо у меня между ног.

Я ахаю, моя киска вздрагивает от внезапного прикосновения, когда прохладный металл касается моего ноющего клитора, медленно продвигаясь дальше вниз. Моя киска сжимается еще сильнее, когда он начинает двигаться в противоположном направлении, дразня меня, проводя гладкой ручкой мимо моего клитора прочь от моего тела.

Он поднимает нож, и я вижу, как мое возбуждение поблескивает на металлической рукоятке, но вместе с этим и тонкую струйку крови с кончика лезвия, лежащего в его ладони. Маркус поднимает руку, пока блестящая ручка не оказывается прямо между нашими лицами, и как раз в тот момент, когда он завладевает моим полным и безраздельным вниманием, его язык выскальзывает и проводит по длинному краю ручки, пробуя на вкус все, что я могу предложить.

— Ты говоришь ”нет", — грохочет он, его глубокий тон отражается от стен, когда он небрежно швыряет нож через всю комнату. Он ударяется о каменную стену и беззвучно приземляется на мою кровать, посылая волну облегчения, пульсирующую по моим венам. — Но твое тело кричит - да.

Сейчас это абсолютно невозможно отрицать. Он сам видел доказательства. Поэтому, понимая, что, возможно, совершаю чертовски большую ошибку, я киваю, чувствуя, как внутри все сжимается от беспокойства.

Его пальцы скользят вверх по моему бедру и скользят по талии, прежде чем, наконец, остановиться на моем плече. Он берет оставшийся черный шелк, который висит рядом со мной, и без усилий срывает его, прежде чем проделать то же самое с другой стороны и позволить шелку упасть, оставляя меня уязвимой и напуганной. Хотя что-то подсказывает мне, что он действительно здесь только для того, чтобы потрахаться. Моя маленькая, лишенная секса душа кричит от восторга, но голова все еще предупреждает меня быть осторожной.

Он обходит меня, медленно кружа, пока его пальцы скользят по моей коже. Я чувствую его острый взгляд на своем теле, пристально наблюдающий за мной и изучающий каждый дюйм меня, в то время как мое сердце бешено колотится, мне не нравится, что он находится вне поля моего зрения, когда он стоит прямо у меня за спиной.

Мое тело дрожит, когда он придвигается ближе, и я чувствую, как его твердый член напрягается под его штанами, когда он прижимается своим телом к моему. Его рука мягко скользит по изгибу моей задницы, и хриплый стон срывается с моих губ.

Мои глаза расширяются.

Черт. Это был плохой ход. Одно дело дать ему понять, что я согласна на небольшой бессмысленный трах, но показать, насколько сильно я в этом нуждаюсь, - это ошибка, за которую, я уверена, я поплачусь.

Он убирает руку, и я беру себя в руки, точно зная, что будет дальше.

ШЛЕПОК.

Громкий, хриплый вздох вырывается из моей груди, когда острая боль пронзает мое тело. Моя задница горит от шлепка, но прежде, чем я успеваю сосредоточиться на пульсации, его рука обвивается вокруг моего тела и скользит вниз по бедру.

Маркус поднимает его высоко и отводит мое колено в сторону, широко раскрывая меня, в то время как другая его рука обхватывает мою киску. Он расставляет пальцы, захватывая мой клитор указательным и средним пальцами, прежде чем сильно сжать.

— Это мое, — говорит он мне. — Ты моя. Ты не должна отдавать это никому. Ни Роману, ни Леви, ни любому жалкому ублюдку, который придет за тобой. Это понятно?

Инстинктивно я извиваюсь в его объятиях, отчаянно желая ощутить удовольствие и одновременно борясь со своими внутренними мыслями, говорящими мне, что я должна реветь, как гребаный ребенок, в углу комнаты.

— А если я скажу - нет? — Спрашиваю я, слова слетают с моих губ прежде, чем я успеваю их остановить.

Тепло его дыхания скользит по моей шее, посылая электрическую волну прямо к моему сердцу.

— Ты просишь меня остановиться? — спрашивает он, когда его жесткий взгляд натыкается на мой хрупкий взгляд.

— Нет, — хнычу я, качая головой, отчаяние пульсирует во мне. Я бы все отдала, чтобы он отпустил мой клитор и дал мне то, что мне нужно. — Пожалуйста, не останавливайся.

— Тогда скажи мне, что ты понимаешь. — Его пальцы сжимаются чуть сильнее, и я задыхаюсь, прерывисто вдыхаю и непреклонно киваю. — Скажи это, — выдыхает он мне в ухо.

— Только твоя.

Маркус в ответ отпускает мой клитор и потирает его медленными круговыми движениями, наконец-то снимая тупую боль, но недостаточно сильно. Я только начинаю привыкать к его ритму, когда его руки опускаются, и с моих губ срывается всхлип, но прежде, чем разочарование охватывает меня, он берет меня за талию и раскручивает, цепь легко поворачивает меня по кругу.

Я сталкиваюсь лицом к лицу с Маркусом, вижу, как его смертоносные глаза фокусируются на моих, и вспоминаю, с кем, черт возьми, я имею дело. Я не должна была этого допускать, но сейчас мое тело слишком напряжено. На каком-то уровне я знаю, что это, должно быть, извращенная шутка, и что он обязательно оставит меня на взводе. С братьями ДеАнджелис никогда не бывает все так просто.

Он придвигается ко мне и проводит тыльной стороной костяшек пальцев вниз по моему лицу, когда я чувствую, как его твердая грудь прижимается к моей. Он наклоняет голову таким жутким образом, что на мгновение страх снова начинает овладевать мной.

Без предупреждения его губы опускаются к изгибу моей шеи, и мое тело замирает, когда его язык дразнит мою чувствительную кожу, но, когда его рука возвращается на мою талию и ласкает мою кожу, я обнаруживаю, что снова расслабляюсь.

В любой другой ситуации я бы протянула руку и заявила о своих правах, но не здесь и определенно не сейчас. Я, конечно, глупая, но я не склонна к самоубийству. Хотя что-то подсказывает мне, что Маркус не из тех мужчин, которые ценят смелых женщин.

Его руки блуждают по моему телу, грубые, сильные и решительные. Его пальцы впиваются в изгиб моей задницы, достаточно сильно, чтобы оставить следы, когда он сосет и покусывает мою шею и плечо. Это опьяняющее и освобождающее, чего я никогда не думала, что почувствую, находясь взаперти в этой адской дыре.

Он дразнит мое тело, скользя пальцами вниз между моих ног и исследуя каждый дюйм меня, подводя меня к краю только для того, чтобы отстраниться и лишить меня того, в чем я действительно нуждаюсь. Еще один тихий стон срывается с моих губ, а затем, слишком быстро, он снова отстраняется.

Резкий солнечный свет, льющийся через маленькое окно, играет в его темных волосах, пока я наблюдаю, как его взгляд скользит по моему телу, останавливаясь на едва заметных красных отметинах от его пальцев и мягких синяках, которые исчезнут к концу дня. Возбуждение блестит в его глазах, но это ничто по сравнению с неистовым желанием, отражающимся в моих собственных, когда он стягивает через голову свою черную рубашку и демонстрирует свое невероятное, скульптурное тело.

Татуировки покрывают его кожу, словно завораживающий шедевр, покрывая широкие плечи и спускаясь по мускулистым рукам вплоть до костяшек пальцев. У него под ребрами красивая девушка, и, черт возьми, она выглядит так, словно прошла через худший вид ада, но то, как он хватает меня за подбородок и заставляет отвести взгляд от его тела, говорит мне, что изучать его - плохая идея. Хотя я не скучаю по едва заметному блеску бриллиантового пирсинга, который находится как раз там, где должна быть ямочка на щеке девушки.

— Смотри мне в глаза, — рычит он, звук отдается вибрацией прямо в моей груди.

Я с трудом сглатываю и киваю. Он долго ждет, стиснув челюсти, в его взгляде пульсирует ярость, и на минуту я боюсь, что он вот-вот выйдет и оставит меня висеть посреди комнаты, но, наконец, он разжимает свои тиски.

Его руки опускаются к брюкам, без усилий расстегивая пуговицу и ширинку, в то время как каждая моя потребность и желание говорят мне посмотреть вниз, но я не осмеливаюсь. Я не свожу с него глаз, надеясь, что в какой-то момент он будет слишком отвлечен и я наконец-то хорошенько разгляжу, что у него в штанах.

Тяжелая ткань падает на пол, и я боковым зрением наблюдаю, как его большая рука поглаживает вверх и вниз его впечатляющий член, заставляя мою киску наполняться желанием. Я бы все отдала за то, чтобы он заполнил меня прямо сейчас. Опуститься на колени и взять его в рот. Черт, заставить одного из братьев ДеАнджелис кончить от моего прикосновения было бы одним из тех моментов, которые я никогда не забуду.

Он возвращается ко мне, и я делаю глубокий вдох, совершенно не представляя, как все это будет происходить. Я свисаю с гребаного потолка и едва касаюсь земли. Хотя чертовски ясно, что он сделал это таким образом, чтобы лишить меня всякого контроля. Я не могу пользоваться руками и не могу передвигаться. Я в его власти, и мне остается надеяться, что он не зайдет слишком далеко.

Выражение его глаз говорит мне, что все будет именно так, как он обещал - жестко и быстро.

Без предупреждения он хватает меня, и из меня вырывается визг, когда я раскачиваюсь на толстых цепях, не имея другого выбора, кроме как навалиться на них всем весом. Его руки скользят между моих ног и широко раздвигают их, в то время как его взгляд опускается к моей киске, охватывая каждый гребаный дюйм, когда он входит в меня и обвивает мои ноги вокруг своей узкой талии.

Маркус обхватывает меня за талию, удерживая неподвижно и с сокрушительной точностью, выравнивается с моим ноющим влагалищем и вонзает свой член глубоко в меня.

Я вскрикиваю от внезапного вторжения, откидывая голову назад и привыкая к ощущению его внутри меня. Он широко растягивает меня, и я низко стону, болтаясь на цепях. Я могла сказать, что он был большим, но ничто не могло подготовить меня к этому, даже сломанные и использованные игрушки в ящике моей кровати.

Его пальцы впиваются в мою талию, ногти готовы пустить кровь, но ничто другое не имеет значения, кроме того, что моя киска получает следующий толчок.

Маркус медленно выходит из меня, и я снова поднимаю голову, желая увидеть, как двигается его тело, когда он находится внутри меня, и, черт возьми, это стоит каждой чертовой секунды. Его сильное тело идеально, как у Адониса, созданное из твердых, как скала, мышц. Его мышцы напрягаются и расслабляются, когда его острая, сжатая челюсть кричит, чтобы я провела ногтями по его щетине.

Он охренительно хорош. Чертовски жаль, что он убийца.

Маркус снова врезается в меня и выплевывает сквозь сжатую челюсть.

— Прими это, блядь, — говорит он с яростным отчаянием, говоря мне, что он нуждался в этом освобождении так же сильно, как и я.

Он ласкает мое тело снова и снова, пока моя киска привыкает к его восхитительно порочным манерам. Он начинает медленно и быстро увеличивает скорость, отдавая мне все, на что способен, пока его толстый член входит глубоко в меня.

Моя влажность растекается, между нами, и я чуть не плачу, когда он усиливает хватку и опускает пальцы на мой клитор. Он растирает его медленными, мучительными круговыми движениями двух пальцев, и я снова запрокидываю голову, испытывая такое сильное удовольствие, что не могу с ним справиться.

Моя киска болит, сжимается и дрожит, но я держусь, не готовая к тому, что это закончится.

Я бы все отдала, чтобы освободить свои руки. Обхватить пальцами его член, почувствовать, где мы соединяемся, и то, как мое возбуждение покрывает его толстую длину и помогает ему скользнуть обратно в мою тугую киску. Черт, просто запустить пальцы в его волосы и тянуть так чертовски сильно, как только могу, но, черт возьми, предоставление ему полного контроля также имеет свои преимущества.

— ЧЕРТ! — кричу я, зажмуривая глаза, когда ошеломляющее наслаждение охватывает меня. — Еще.

Его пальцы сжимают мой клитор, и я снова вскрикиваю, издавая резкий, воющий звук, на который я даже не подозревала, что способна, но боль мгновенно утихает, когда его пальцы снова надавливают, потирая теми же мучительными маленькими кругами.

— Ты получишь то, что я дам, и ничего больше, — рычит он, глубокое ворчание вибрирует прямо в моей груди и посылает электрический разряд сквозь меня.

Черт, мне нужно кончить, и сделать это сейчас.

Моя киска сжимается вокруг его большого члена, и я крепко сжимаюсь, когда он выходит из меня, его низкий стон заставляет мою обездоленную маленькую душу кричать от восторга. Его пальцы сжимаются на моей талии, и как только я открываю глаза, чтобы встретиться с его пустыми, мертвыми, он входит глубоко в меня, и мой оргазм яростно прорывается сквозь меня.

Все мое тело содрогается, когда я вскрикиваю, внезапная ярость полностью переполняет мой организм, когда моя киска конвульсирует вокруг его твердого члена.

— Черт возьми, — выдыхаю я, запрокидывая голову и зажмуривая глаза, пока преодолеваю большие, тяжелые волны, захлестывающие меня.

Мое тело дрожит, когда Маркус продолжает двигаться, безжалостно, быстрыми толчками входя глубоко в мою киску, в то время как его пальцы продолжают кружить по моему клитору. Когда мое тело, наконец, сходит с эпического пика, он ускоряет темп, трахая меня именно так, как ему нужно, пока я стону и вскрикиваю от его восхитительных движений.

Без предупреждения мои ноги опускаются с его талии, как раз в тот момент, когда он протягивает руку и натягивает черную ткань вокруг моих запястий. Она развязывается, и когда он выходит из моей киски, мое тело падает на пол, мои колени слишком ослабли, чтобы держаться на ногах.

Маркус позволяет мне упасть, царапая колени, когда я замираю, а его внушительный член оказывается прямо перед моим лицом. Его руки зарываются в мои волосы, и он откидывает мою голову назад как раз вовремя, чтобы ввести свой член между моих губ. Я широко открываю ему губы, и, несмотря на то что он похитил меня прямо из моей гребаной квартиры, я все еще хочу произвести на него впечатление.

Я чувствую вкус своего возбуждения на его члене, когда глубоко вбираю его в себя, но не удивляюсь, когда он крепче сжимает мои волосы, удерживая меня на месте и беря контроль в свои руки. Он трахает мой рот, и я чувствую его прямо в горле. Я задыхаюсь гораздо сильнее, чем готова признать, но он, кажется, не возражает. Не поймите меня неправильно, я занималась этим чаще, чем любая другая девушка, но я не могу сказать, что у меня когда-либо был парень настолько требовательный, грубый и напористый.

Любой бы подумал, что мне это не понравится, но эта потребность удовлетворить его и заставить его чувствовать себя так же хорошо, как он заставлял чувствовать меня, никуда не делась. Мне нужно довести это до конца, даже если для этого придется давиться его большим гребаным членом до захода солнца.

Он жестко входит в меня, и у меня нет выбора, кроме как опереться на его мощные бедра, и несмотря на то, что я знаю, что не должна этого делать, я не могу удержаться и провожу руками по его напряженному телу, впиваясь ногтями и оставляя следы везде, куда могу дотянуться.

Я хватаю его за крепкую, очерченную задницу и чувствую острые выступы его пресса, мне нравится, как он, кажется, расслабляется от моих нуждающихся прикосновений, а затем, слишком быстро, он приподнимает мой подбородок чуть выше и с глубоким, гортанным стоном посылает горячие струи восхитительной спермы прямо в мое горло.

Я не смею пошевелиться, забирая все, что у него есть для меня, и тяжело сглатываю. Он вынимает член у меня изо рта, одновременно отпускает мои волосы, и я глубже опускаюсь на колени, чувствуя пульсацию своей тщательно оттраханной киски.

Я не могу не наблюдать за Маркусом, пока он натягивает штаны и заправляется обратно. Он не смотрит на меня, и я благодарна, мне нужен этот короткий момент, чтобы просто вздохнуть. Он не заботится о своей рубашке, оставляя ее забытой в углу комнаты, когда возвращается ко мне.

Мои глаза поднимаются, чтобы встретиться с его взглядом, как раз в тот момент, когда его рука снова запутывается в моих волосах. Он откидывает мою голову назад, заставляя поднять подбородок, и надвигается на меня, мгновенно возвращаясь к тому же бесстрашному психопату.

— В следующий раз, — рычит он с яростью. — Ты придешь, когда я скажу.

И вот так он отпускает меня и выходит из камеры, оставляя меня сидеть на грязном полу, гадая, что, черт возьми, только что произошло.

9

9

Я трахалась с психопатом, и мне это нравилось.

Черт, мне это не просто понравилось, это был лучший чертов трах, который у меня когда-либо был. Он как будто мог читать по моему телу, как по книге. Он точно знал, что мне нужно, и не сдерживался. Это было грубо, быстро и чертовски опасно. Как он и обещал.

Черт, я люблю мужчин, которые умеют держать свое слово.

Большинство парней говорят о большой игре, о том, как они собираются усердно заниматься тобой и стать лучшим трахом в твоей жизни. Они дают все эти захватывающие обещания только для того, чтобы привезти тебя домой, трахнуть полумягким членом, выпив слишком много, натереть твою левую половую губу до красноты, а потом отрубиться до того, как ты скажешь, что они не могут остаться на ночь.

Не Маркус ДеАнджелис. Он выполнил свою часть сделки. Он сделал именно то, что обещал, взял все, что ему было нужно, не тратя моего времени, а потом сразу же оттрахал. Что еще может быть нужно девушке? Если бы только он не был им.

Обыскав комнату, я подбираю брошенное шелковое платье и вздыхаю, когда оно разлетается на куски у меня в пальцах. Мое нижнее белье уничтожено, и я чертовски уверена, что не собираюсь оставаться голой в этой комнате. Черная рубашка Маркуса беспорядочно валяется в углу комнаты, совершенно забытая, и хотя мне ненавистна мысль о том, чтобы быть голой, мысль о том, чтобы надеть его рубашку, мне ненавистна еще больше.

Не имея выбора, я поднимаю с пола старую майку и спортивные штаны, которые остались здесь с моей первой ночи в этой адской дыре, и, съежившись, натягиваю их. Миллион мыслей проносятся у меня в голове, и все они сосредоточены на женщине, которой они могли принадлежать до меня.

Желчь подступает к моему горлу, и я пытаюсь проглотить ее, когда мягкий материал облегает мое тело и приносит мне первую унцию комфорта за последние дни. Я ненавижу это. Я ненавижу все, что связано с этим, но еще больше я ненавижу себя за то, что позволила Маркусу, блядь, ДеАнджелису трахать меня так, словно завтра не наступит.

Мне не должно было это нравиться. Меня должны были оттолкнуть его грубые прикосновения, и я чертовски уверена, что не должна хотеть сделать это снова, но я хочу. Делает ли это меня такой же больной, как и его? Что, черт возьми, со мной не так? Какая женщина позволила бы этому случиться, позволила бы своему похитителю получать удовольствие от ее тела, кончить в ее гребаный рот, а затем проглотить все это, как похотливая сучка?

Черт. В аду есть особое место для таких девушек, как я.

В этом нет никаких сомнений. Маркус заставил мое тело ожить впервые за многие годы, ну, не считая тех случаев, когда это делал Тарзан, но это вряд ли считается. Но я не дура, я знаю, что это ничего не изменит. Один хороший трах не приведет к тому, что у парня внезапно появится нимб над головой. Когда у него наконец появится шанс убить меня, он воспользуется им, несмотря ни на что. Это будет жестоко, извращенно и отвратительно. Это гарантия.

Он монстр, который точно знает, какая я на вкус. Если уж на то пошло, от этого будет только хуже.

Воспоминание о том, как его язык скользил вверх по рукоятке ножа, занимает первое место в моем сознании, и я ловлю себя на том, что бросаю взгляд в сторону своей маленькой кровати. Черный клинок лежит прямо у меня под подушкой, и я не могу не задаться вопросом, не оставил ли он его здесь нарочно.

Хотя зачем? Это не имеет смысла.

Такой человек, как Маркус ДеАнджелис, не совершает ошибок, особенно таких, как оставить гребаный нож своей пленнице. Я имею в виду, я не смогу использовать его должным образом или причинить какой-либо реальный вред. У меня нет подготовки, а даже если бы и была, я видела братьев в действии. Их рефлексы слишком быстры. Я была бы для них посмешищем, но я не собираюсь лгать, его присутствие в этой долбаной маленькой камере пыток имеет большое значение для того, чтобы дать мне хоть каплю надежды. Более того, оставшаяся на лезвии кровь с ладони Маркуса только разжигает мою потребность пустить ему кровь. Независимо от того, что мне придется сделать, этот нож прольет еще больше его крови.

Я падаю на кровать, и моя киска пульсирует, напоминая мне, что я буду чувствовать Маркуса еще несколько дней, но этого следовало ожидать после того, как меня так тщательно оттрахали. Маркус самый ненормальный из троих, и если он так трахается, я могу только представить, какими были бы Роман или Леви.

Роман был бы собранным. Его план того, как он возьмет меня, будет тщательно продуман. Он будет точно знать, в какой позе он хочет меня видеть и как именно нужно работать с моим телом, чтобы я как можно лучше кончила. Хотя, скорее всего, у него настолько плохо с головой, что он будет стремиться только к тому, чтобы просто снять с себя напряжение, а меня оставить использованной и оскорбленной с худшим случаем недотраха, известным человечеству. Леви, однако, был из тех, кто "плывет по течению". Он трахал бы меня всеми возможными способами, пока мы оба не вымотались бы на гребаном полу и не забыли, что меня, вообще-то, похитили. Это было бы жестко и злобно, не отрицаю.

Все трое были бы по-своему волшебны, но нет сомнений, что все они пришли бы с яростной, неутомимой страстью, не останавливаясь, пока работа не будет доведена до конца, и благодаря Маркусу я только сейчас осознаю, насколько это может быть чертовски хорошо. Боже, их развратные темные душонки могли бы устроить мне аттракцион всей жизни.

Черт. Не ходи туда. Это мутные воды, и такая сука, как я, скорее всего, утонет. При условии, что руки одного из братьев уже не обвились вокруг моего горла и не держат меня под водой.

Я подтягиваю колени к груди, когда прислоняюсь спиной к каменной стене своей камеры пыток, хотя, полагаю, мне пора перестать называть ее так. То, что я только что испытала, было чем угодно, только не пыткой. Ну, типа того. Я действительно не знаю, что это было. Не то чтобы он был милым и сострадательным по поводу всего этого. Он собирался трахнуть меня независимо от того, кричала бы я или стонала, и он не собирался смягчаться, пока я не разобьюсь вдребезги вокруг его толстого члена.

Нож остается у меня в пальцах, и я осторожно вращаю его, изучая изящный изгиб и впечатляющее матовое лезвие. Я никогда не видела ничего подобного. Я не часто видела и обычные, но этот... в нем есть что-то такое изящное. Похоже, это подарок Маркуса, но это не может быть правдой. Подобные мысли только навлекут на меня неприятности.

Минуты превращаются в часы, и моя спина только начинает болеть от удара о твердую каменную стену, когда тяжелая металлическая дверь распахивается. Громкий вздох вырывается из глубины моего горла, когда я опускаю руку рядом с собой, быстро пряча нож под простынями.

Роман ДеАнджелис стоит передо мной, и я невольно вжимаюсь в стену. Каждый раз, когда я вижу его, это как пощечина. Он больше, чем жизнь, в самом худшем из возможных способов. Все в нем кричит, чтобы я бежала, и этот шрам, пересекающий его бровь и спускающийся вниз по скуле, предупреждает меня, что он не сдастся.

Я задерживаю дыхание и наблюдаю, как его взгляд скользит по мне с расчетливым любопытством, а дверь, между нами, распахнута настежь. Его взгляд опускается на мою руку рядом с бедром, и без единого проклятого слова, произнесенного, между нами, я могу сказать, что он знает.

Он держит серебряный поднос, и мой желудок урчит от голода, я молюсь тому, кто существует наверху, чтобы на этом подносе была какая-нибудь еда. Прошло два дня. Мой желудок так же пуст, как когда я появилась тут, и после гонки по этому долбаному замку и того, что Маркус заставил меня провести интенсивную тренировку, еда была единственным, о чем я могла думать в течение нескольких часов.

Роман не отходит от двери, и чем больше он на меня смотрит, тем слабее я себя чувствую. Его взгляд перемещается на разорванный шелк на полу, мои порванные трусики и черную рубашку, брошенную в углу комнаты. Гнев пульсирует в его темных глазах, когда они возвращаются, чтобы встретиться с моими.

— Который из них? — он требует ответа.

Я сжимаю челюсть, не в силах отвести взгляд от его холодного жесткого взгляда, поскольку гнев в его глазах ясно дает мне понять, что секс не входил в планы. Я проглатываю комок в горле и взвешиваю свои варианты. Есть большая вероятность, что Маркус не хочет, чтобы его братья знали, что здесь произошло, и если я назову его имя, это поставит меня на самый верх его дерьмового списка, но то, что я не назову его имени, поставит меня на первое место в списке Романа.

Черт возьми, почему эти братья ставят меня в безвыходные ситуации?

Думаю, вопрос в том, кого из них я боюсь больше?

Я прищуриваюсь и медленно качаю головой, пытаясь призвать на помощь тот пламенный настрой, который похоронен глубоко внутри меня.

— Иди и допроси своих мудаков - братьев и оставь меня, черт возьми, в покое. Я ни хрена не делала, просто выполняла приказы, как послушная маленькая пленница. А теперь, почему бы тебе не поторопиться и не пойти испортить день кому-нибудь другому?

Серебряный поднос с едва различимой едой швыряется через маленькую комнату, отправляя то, что, должно быть, является жалким оправданием еды, в стену и падает на пол с небрежным стуком. Мой тяжелый взгляд не отрывается от Романа, потому что я могу гарантировать, что ни один чертов человек никогда не разговаривал с ним подобным образом, и на то есть веские причины.

Он бросается ко мне, и мои глаза вылезают из орбит. В последний раз, когда он был рядом со мной, я потеряла сознание, и я чертовски уверена, что не позволю этому дерьму повториться.

Он тянется ко мне в то же мгновение, когда моя рука вырывается из-под простыней, и когда его большая ладонь обхватывает мое горло, забытый нож Маркуса прижимается к его шее.

Он рывком поднимает меня на ноги, так что я стою перед ним, глядя ему в глаза, даже не замечая - или не заботясь - об остром лезвии, прижатом к его хрупкой, теплой коже. Должно быть, нужно быть чертовски сумасшедшим мужчиной, чтобы так беспечно относиться к собственной жизни, но он, вероятно, знает, что у меня не хватит мужества довести это до конца.

— Ты, блядь, не в том положении, чтобы так со мной разговаривать, — рычит он, его слова вибрируют прямо в моей груди, когда его божественный аромат поглощает меня. — Тебе нужно следить за собой.

— Какой в этом смысл? Не похоже, что мне есть что терять, — выплевываю я в ответ, когда его другая рука обвивается вокруг моего запястья и сжимает его так чертовски сильно, что у меня нет выбора, кроме как убрать нож от его горла.

Металл падает между нами и с лязгом останавливается у ног Романа, и только тогда его взгляд опускается и он замечает изящный изгиб ножа с красной рукоятью и безупречное матовое лезвие, поблескивающее в вечернем свете.

Узнавание вспыхивает в его глазах, и вот так он все понимает.

Роман отпускает меня, бросает обратно на кровать и пинком отбрасывает нож в угол комнаты, но не делает абсолютно никаких попыток отобрать его у меня.

— Держись подальше от Маркуса, — ворчит он, его глаза сузились от отвращения.

Я смеюсь, выпрямляясь на кровати и прислоняясь спиной к стене, держась как можно дальше от него.

— Ты думаешь, я сама напросилась? Что каким-то образом я вырвалась из этой дыры и выследила его, как гребаная кошка во время течки? У меня для тебя новости, это не я должна держаться подальше от Маркуса. Это все из-за него.

У меня есть чертовски веская точка зрения, и он это знает.

Его жесткий взгляд задерживается еще на мгновение, все еще не одобряя мой небрежный тон, а затем, слишком быстро, он поворачивается спиной и направляется к двери.

— Подожди, — кричу я, вскакивая с кровати и с трудом поднимаясь на ноги, совершенно не представляя, что мне нужно сказать. Все, что я знаю, это то, что я больше не могу оставаться одна в этой камере пыток. Я схожу с ума. Черт возьми, я даже приму компанию Романа, а не свою собственную.

Роман останавливается и медленно поворачивается ко мне лицом, его взбешенный взгляд говорит о многом. Он не говорит ни слова, просто выжидающе смотрит на меня, раздраженный тем, что я осмеливаюсь даже пытаться о чем-то его просить.

— Я... эээм, — мой взгляд скользит в угол комнаты, где кучкой лежат мои объедки. — Я голдна. Мне нужна нормальная еда и вода, а не эти отвратительные объедки. Я играла в твои дурацкие игры. Ты и твои братья пытали меня белым шумом, а потом ваши долбаные волки преследовали меня по коридорам вашего подземелья посреди ночи. Ты сказал, что если я подыграю тебе, то буду вознаграждена.

Роман усмехается и делает шаг ко мне, его взгляд смягчается, что мгновенно выводит меня из себя. Я вздрагиваю, когда он поднимает руку и нежно проводит пальцами по моей ключице, касаясь слабых синяков, которые его брат оставил на моей коже.

— Он заставил тебя кончить?

Я отстраняюсь, мои брови хмурятся, когда я смотрю на него в ответ.

— Какое тебе до этого дело?

Его рука соскальзывает с моего воротника во вспышке, подобной молнии, и обхватывает мое запястье. Он притягивает меня к себе, и я едва удерживаюсь на ногах из-за инерции.

— Он. Заставил. Тебя. Кончить?

— Да, — выплевываю я, поднимая другую руку и сильно толкая его в грудь, безуспешно пытаясь увеличить расстояние, между нами.

— Тогда считай, что ты вознаграждена, — говорит он мне, его глаза вспыхивают зловещей тьмой, и я понимаю, что это его версия старого доброго "пошла ты".

Я сжимаю челюсть, и я делаю все возможное, чтобы не хрипеть и не стонать, как какой-нибудь провинившийся ребенок, но, черт возьми, это тяжело.

— Люди скоро начнут меня искать, — предупреждаю я. — Тебе это с рук не сойдет.

Роман смеется, отталкивая меня от себя, пока я не оказываюсь в центре комнаты, глядя на него, совершенно беспомощная.

— Никто за тобой не придет, Шейн, — насмехается он низким, полным яда тоном, когда снова начинает преследовать меня. — Ты думаешь, мы необдуманно похитили? Что совершенно не готовились к этому? Мы планировали несколько месяцев, наблюдали за тобой, изучали твой распорядок дня.

Я начинаю пятиться, его слова, как нож, вонзаются прямо мне в грудь.

— Нет. Ты ошибаешься. Кто-нибудь придет.

— Ты обманываешь себя, — бормочет он, его глаза остры, как кинжалы. — Единственным человеком, который посещал твою квартиру за последние три месяца, был твой домовладелец, и даже он хочет, чтобы ты ушла. Твои так называемые друзья в клубе и так тебя не замечают. Они просто злятся, что ты не пришла на смену и их заставили тебя прикрывать. У тебя никого нет, даже дорогой папочка не придет за тобой. Для них ты все равно что труп. Хотя, наверное, не помогло то, что мы подписали свидетельство о твоей смерти, а новость о твоей безвременной кончине облетела все новостные ленты страны. Это была особенно неприятная смерть. Поверь, никто не надеется, что такое хрупкое создание, как ты, смогло бы выжить.

Я качаю головой, когда спиной ударяюсь о дальнюю стену, и ко мне возвращаются те далекие воспоминания о том, как они вторглись в мою квартиру. Леви и Маркус смеялись над историей, которая просочится в новости. Это было ужасно. Что меня убили и бросили в неглубокую могилу, чтобы дикий медведь пришел и разорвал мое тело на части. Не осталось бы ничего, кроме полосок плоти.

— Тебе это с рук не сойдет.

Роман подходит ко мне, его большое тело оказывается на одном уровне с моим, когда его голова наклоняется вниз. Кончик его носа скользит по моей щеке, когда его рука обвивается вокруг моей челюсти, следуя изгибу к затылку.

— В том-то и дело, императрица, — бормочет он низким и убийственным тоном, когда я чувствую, как его теплое дыхание касается моей кожи. — Нам уже сошло.

10

10

Мрачный сумрак окутывает мою комнату, и я снова остаюсь одна, чтобы пережить долгую, страшную одинокую ночь. Только на этот раз я не совершу такой глупой ошибки, как позволить себе уснуть.

Слова Романа крутились у меня в голове всю ночь. Нам уже сошло. Но он прав, им это сошло с рук. Я облажалась. Буквально никто меня не ищет. Черт возьми, это начало моей третьей ночи, и я готова поспорить, что ни один чертов человек даже не знает, что меня нет, хотя новость о моей смерти, которая была опубликована, точно не помогла бы. Мир и так думает, что я мертва, так зачем им вообще пытаться меня искать? Есть даже подписанное свидетельство о смерти и все такое.

Обо мне уже забыли.

Должно быть, уже далеко за полночь, и я ловлю себя на том, что смотрю в потолок. Тяжелая цепь все еще свисает с потолка, однако Роман взял крюк, который свисал с ее основания, хотя я понятия не имею, зачем. Не то чтобы я могла что-то с ним сделать. Он был бы умнее, если бы взял цепь, но на самом деле такая большая цепь слишком тяжела для меня, чтобы возиться с ней. Поэтому вместо того, чтобы потратить день на то, чтобы придумать, как использовать ее в своих интересах, я провела долгие часы в одиночестве, используя нож Маркуса, чтобы разрезать его оставленную рубашку на миллион крошечных кусочков.

Нож лежит в моей ладони с той самой секунды, как Роман выбежал отсюда, и все, на что я была способна, это думать о том, как бы мне хотелось оставить ему такой же шрам на другом глазу. Хотя подобные мысли только заводят этих ублюдков.

Гребаный ад.

Я вскакиваю на ноги и начинаю расхаживать по маленькой комнате, пока волны неконтролируемого гнева захлестывают меня. Я должна убираться отсюда. Я должна... блять. Я даже не знаю. Это слишком. Тот крошечный огонек надежды, который ярко горел в моей груди, погас и превратился в пепел.

У меня ничего нет. Я обречена доживать остаток своей короткой жизни, страдая от рук братьев ДеАнджелис.

Опустошение тяжело ложится на мои плечи, и я опускаюсь на колени, чувствуя, как они задевают неровный камень подо мной. Я опускаю голову на руки, когда слезы начинают наполнять мои глаза и струиться по щекам. Тяжелые рыдания вырываются из глубины моей груди, и у них едва появляется шанс вырваться наружу, прежде чем дверь распахивается и в комнату врываются трое братьев.

Я вскидываю голову, когда страх пронзает меня, слезящиеся глаза затуманивают все вокруг.

Они бросаются на меня, когда я замечаю их черные толстовки и ужасающие маски, полностью закрывающие их лица. Мой пронзительный крик разносится по комнате, отражаясь от стен и эхом разносясь по длинному коридору. Меня хватают за руки, и я пытаюсь разглядеть, кто есть кто, но темнота слишком сурова, слишком неумолима, и они используют ее в своих интересах. Их отчетливые черты скрыты, не оставляя ничего, кроме их преследующих глаз, которые умоляют меня попытаться дать им отпор.

Я пытаюсь отстраниться, но их пальцы на моей коже подобны тугим тискам, их невозможно сдвинуть с места, когда они отрывают меня от пола. Вокруг меня слышны звуки потасовки, и все происходит чертовски быстро. Я едва успеваю опустить ноги, как черный мешок надевают мне на голову, а рука сжимает спину, подталкивая к двери.

Я еле поспеваю за их широкими шагами, пытаюсь кричать, но какой в этом смысл? Никто меня не слышит, и я чертовски уверена, что никто не придет. Пальцы впиваются в мои руки, и без предупреждения я отрываюсь от пола ровно настолько, чтобы мои пальцы ног волочились по камню, пока братья поднимаются по лестнице.

Меня отпускают с тяжелым стуком, единственное, что удерживает меня на ногах, - это рука, упирающаяся в поясницу.

— КУДА ВЫ МЕНЯ ВЕДЕТЕ? — Кричу я, паника в моем тоне ясна как божий день.

Единственный ответ, который я получаю, - это сжатие их пальцев, впивающихся в мою кожу, и сильный толчок. Звук их шагов по камню меняется, и внезапно мои ступни касаются гладкого прохладного пола. Мы должны быть в пространстве, которое я назвала бы старым бальным залом, предполагая, что парни ведут меня в том же направлении, в котором Леви вел меня вечером на званый ужин. Хотя я быстро научилась не делать никаких предположений.

Мое сердце колотится со скоростью миллион миль в час, я гадаю, что, черт возьми, они планируют со мной сделать, когда меня резко дергают влево. Я натыкаюсь на одного из парней, который быстро поднимает меня на ноги.

— Осторожнее, — низкий звук грохочет по комнате, звук отражается от стен и дает мне понять, что мы, должно быть, находимся в большом пустом пространстве, вероятно, очень похожем на бальный зал. Хотя я понятия не имею, был ли этот комментарий адресован мне или одному из братьев.

Звук быстро стихает, пока я продолжаю, спотыкаясь, идти по их дому, в ужасе от того, что они запланировали для меня на сегодняшний вечер. Меня снова тянут влево, и после нескольких коротких шагов я отлетаю вправо, руки едва удерживают меня на ногах.

В моей голове кружится дезориентация, и я быстро понимаю, что парни не хотят, чтобы я знала, где я нахожусь в их доме, но меня это более чем устраивает. У меня нет абсолютно никакого намерения узнавать что-либо об этом месте.

Мы ходим кругами, поднимаясь и спускаясь по лестницам, по комнатам, покрытым коврами, по холодной плитке, прежде чем перейти к старому деревянному полу. В некоторых комнатах прохладнее, чем в других, в то время как в некоторых кажется, что раскаленный камин горел всю ночь, но потом, наконец, меня останавливают.

Нервы пронзают мое тело, и я испытываю непреодолимую потребность сорваться с места и бежать, спасая свою жизнь. Я спокойно отнеслась к прогулке по замку. Если мы шли, это означало, что у меня еще есть время, но эта остановка... это может означать только одно. Мое время вышло.

Громкий визг разрывает тишину, и у меня дрожат колени. Это звучит как какая-то древняя дверь, но прежде, чем я успеваю понять, что это, в меня врывается поток холодного воздуха, и меня выталкивают через проем.

Резкий ветерок проносится по воздуху, и знакомый звук шелестящих на ветру ветвей и листьев говорит мне, что меня только что выставили за дверь.

Я выпрямляю спину, когда крошечный огонек надежды трепещет по моему телу. Они услышали меня? Они наконец-то отпускают меня?

Меня сильно толкают в тот момент, когда чьи-то руки отпускают меня, и я падаю на твердую землю. Мои руки взлетают, и я ловлю себя на том, что порезала ладони в процессе, но это наименьшая из моих забот.

Я переворачиваюсь на другой бок, мне не нравится мысль о парнях за моей спиной, и срываю черный мешок с лица. Три брата нависают надо мной, мое положение на грязной земле делает их похожими на гребаных великанов. Их жесткие взгляды прикованы ко мне, но из-за этих чертовски жутких черных масок прочитать их невозможно.

Брат посередине делает шаг ко мне, и я отползаю назад, мои пятки увязают в грязи, пока я быстро осматриваюсь по сторонам. Я нахожусь в каком-то заросшем саду, но это не похоже ни на что, что я когда-либо видела раньше.

Брат продолжает двигаться ко мне, в то время как двое других обступают его по бокам, двигаясь как один.

— Что... что вы делаете? — Я пячусь, мои глаза широко раскрыты, когда наблюдаю за их маленьким жутким представлением, отчаянно пытаясь отползти подальше.

Они встают прямо передо мной, и я с трудом сглатываю, когда тот, что посередине, приседает.

— Ты хотела быть свободной, верно? — он задает вопрос, из-за темноты невозможно различить его по глазам, но резкий тон его голоса можно безошибочно узнать.

Роман.

Я не утруждаю себя ответом, зная, что это, должно быть, какая-то игра. Они ни за что меня не отпустят. Я перевожу взгляд с братьев на Романа, прежде чем вернуться к нему. Очевидно, что это его момент проявить себя, и что-то подсказывает мне, что он собирается добиться успеха.

— Мне нравится думать, что мы из тех парней, которые дают красивой женщине то, что она хочет, поэтому мы готовы заключить с тобой сделку.

Я напрягаюсь, и сажусь прямее.

— Оглянись вокруг, Шейн. Ты видишь, где находишься?

Нахмурив брови, я неохотно отрываю взгляд от Романа, оглядывая заросший сад и быстро понимая, что это гораздо больше, чем просто разросшиеся кусты. Это гребаный лабиринт. Это похоже на сцену из "Гарри Поттера и Кубка огня", только еще более жуткую, и, насколько я помню, Седрик Диггори так и не выбрался оттуда живым.

— Что это? — Спрашиваю я, осторожно отодвигаясь от него подальше, хотя на самом деле в это не имеет смысла. Он отслеживает каждое мое движение и придвигается, чтобы сохранить преимущество.

— Мы с братьями тут поговорили, — говорит он, и в его глазах загорается дьявольский смех. — Мы понимаем, что это небольшое соглашение не для всех, и ты совершенно ясно дала понять, что не готова играть в наши... игры. Поэтому мы готовы заключить с тобой сделку.

Я прищуриваюсь, не доверяя ни одному его чертову слову. Вся эта компрометирующая игра с милым парнем неправдоподобна, и мне это не нравится. Он лжет. Они похитили меня. Они вломились в мой дом и забрали меня прямо из моей квартиры. Они самые отъявленные убийцы в стране и, конечно, известны своей несговорчивостью. Так какого черта они предлагают мне сделку? Это, должно быть, ловушка, но каков их план?

Я осторожно подтягиваю под себя ноги и, не сводя взгляда с Романа, встаю на дрожащие ноги. Он повторяет мои движения, пока мы не оказываемся лицом к лицу, только вот из-за своего впечатляющего роста он возвышается надо мной.

— Сделку? — Спрашиваю я.

Он кивает так слабо, что мне, возможно, это только показалось. — Если ты сможешь найти выход из нашего лабиринта, тогда ты свободна, — говорит он мне, когда Леви и Маркус медленно приближаются, их попытки быть осторожными напрасны.

— Свободна? — Я повторяю, мое сердцебиение учащается с каждой секундой. — Мне просто нужно выбраться, и ты меня отпустишь? Живой?

— Ага, — говорит он, его глаза темнеют, когда он опускает подбородок, что делает его похожим на гребаную картинку прямо из фильма ужасов. — Это то, что я сказал, не так ли?

Мой желудок скручивает, когда я медленно делаю шаг назад.

— В чем подвох? — Спрашиваю я дрожащим голосом, осторожно наблюдая за тем, как все трое начинают приближаться ко мне, преследуя меня, как добычу. — Я не верю, что вы просто отпустите меня.

— Загвоздка в том, — говорит Роман, его обычно мертвые глаза оживают, когда я слышу злую усмешку в его тоне, — что тебе лучше бежать побыстрее.

Черт.

Я разворачиваюсь на пятках и бегу, как гребаная ракета.

Нет сомнений, что это не так просто, как кажется. Здесь есть ловушка, чертовски неприятный подвох, который я упускаю, но я не рискую торчать здесь дальше, чтобы разобраться в этом. В конце концов, это сад - лабиринт, так что все, что мне нужно сделать, это быть быстрее их, и со мной все будет в порядке. Я просто должна найти выход.

Мимо меня проскальзывает вход в лабиринт, когда я босыми ногами ступаю по холодной, твердой земле. Разросшиеся ветви царапают мне руки и лодыжки, но я пробираюсь сквозь них, полная решимости довести дело до конца. Черт, если я не смогу найти выход, я могла бы, по крайней мере, найти место, где можно спрятаться и переждать.

Надежда поднимается в моей груди и толкает меня быстрее. Я могла бы выбраться отсюда сегодня вечером. Я могла бы быть свободна.

Лабиринт широкий и в два раза выше моего роста, из-за чего невозможно попытаться проложить путь. Я должна полагаться на свои чувства, а прямо сейчас они мало что говорят, только продолжать бежать и увеличить расстояние между мной и братьями, насколько это возможно.

Если не считать того, что мои ноги шлепают по твердой земле, и моего быстрого, резкого бега, в лабиринте тихо. Здесь нет ни шелеста кустов, ни знакомых ночных звуков, ни сов, ни даже легкого ветерка, только мертвая тишина.

Навязчивая мысль о том, что это своего рода кладбище для многочисленных убийств братьев, проникает в мой разум, заставляя мою кровь холодеть, а по спине пробегают мурашки. Я отбрасываю эту мысль в сторону, но с каждым моим шагом образ зомбированных рук, пронзающих грязную землю и хватающих меня за лодыжки, преследует мой разум.

Маленькая надежда на свободу подобна маяку, ярко сияющему внутри меня, поддерживающему меня, несмотря на недостаток энергии, пульсирующей в моих венах. Я так давно толком не ела, что моя энергия быстро иссякает, но моя решимость обрести свободу поддерживает меня.

Тишина поглощает меня, крадя все до последней капли здравомыслия, которое у меня еще осталось, пока я пытаюсь сориентироваться в лабиринте. Я бегу влево и вправо, прежде чем упираюсь в тупик и поворачиваю обратно только для того, чтобы пойти по пути, которым я уже прошла.

Я продолжаю бежать, но на этот раз поворачиваю на второй поворот направо, а не жду третьего, и когда я поворачиваю, мой взгляд перемещается вверх, и я вижу массивный дом во всем его великолепии, освещенный лунным светом.

Это завораживающее зрелище, и я почти ненавижу себя за то, что оказалась права… Ну, в основном права. Технически это не замок, но ближе всего к нему. Дом парней выглядит как особняк 1500-х годов в готическом тюдоровском стиле с горгульями на вершинах. Старые виноградные лозы обвивают стены особняка, а большинство окон защищены решетками. Внутри, должно быть, сотни комнат.

Я в заднице. Чертовски в заднице.

Десять минут превращаются в двадцать, и не успеваю я опомниться, как уже уверена, что исчерпала все возможные пути. Слезы подступают к моим глазам, и когда они стекают по моему лицу, я заставляю себя бежать дальше, но с каждой секундой этот маленький лучик надежды внутри меня начинает угасать, его яркий свет гаснет и говорит мне, что я была дурой, позволив себе надеяться на будущее.

Я оборачиваюсь в миллионный раз и продолжаю пытаться. Моя одежда порвана, а руки, лицо и ступни порезаны о разросшиеся ветки, но я полна решимости не сдаваться. Должно быть, я что-то упустила.

Я глубоко в лабиринте, и мой мозг поджарился. Я даже не могу вспомнить, в какую сторону я повернула и как вернуться туда, откуда начала. Моя грудь болит от нехватки воздуха, а ноги ноют от неровной земли. Я никогда в жизни так не бегала. Если бы я знала, что в моем будущем – я буду бегать по жутким лабиринтам босиком посреди ночи, я бы хотя бы несколько раз сходила в спортзал, чтобы подготовиться.

Шорох в кустах рядом со мной заставляет меня резко остановиться, и меня пробирает озноб. До этого момента в этом лабиринте было тихо. Треск ветки справа от меня заставляет меня резко обернуться, но еще один шорох в живой изгороди позади меня заставляет меня сделать полный круг.

Они здесь, со мной.

— Ты заблудилась? — раздается навязчивый шепот прямо передо мной, подавляющая темнота не позволяет точно определить, где они находятся. — Я могу тебе помочь.

Я бегу направо, пробираясь по лабиринту в направлении, противоположном звукам, которые я слышала, отчаянно пытаясь скрыть свое тяжелое дыхание. Если я не вижу их, есть большая вероятность, что они тоже не видят меня, но я была бы дурой, если бы была такой наивной.

— Не будь такой, — шепчет другой голос из густых кустов. — Мы не будем кусаться... сильно.

Подобный комментарий, должно быть, исходил от Маркуса, но я не хочу задерживаться, чтобы это выяснить это.

Я срываюсь с места в очередном спринте, но на этот раз тишины больше не существует. Шелест листьев следует за мной, доносясь со всех сторон, ломая ветки и шлепая ногами по твердой земле.

Я сворачиваю за угол только для того, чтобы обнаружить темную фигуру, поджидающую меня в конце, заставляющую меня отступить, когда страх пронзает меня. Каждый мой шаг, каждый поворот - они рядом, ждут, когда я попадусь прямо в их ловушку.

Знакомый звук мягких лап, шлепающих по твердой земле, заставляет мою спину выпрямиться от страха. Я должна была догадаться, что они втянут своих волков в это дерьмо, но пока они преследуют меня по лабиринту, что-то подсказывает мне, что братья натаскали этих животных. Они не причинят мне вреда, если их специально не попросить. В своих звериных головках они, вероятно, просто решили побегать со своими извращенными хозяевами.

Шорох продолжается, становясь все ближе и ближе, когда я слышу, как из густых кустов шепчут мое имя, заставляя меня сдаться, заставляя подойти еще немного ближе. Я чувствую их там, чувствую, что они близко, но они прячутся в кустах, преследуют меня и превращают мой и без того хрупкий разум в полный беспорядок.

Мной овладевает дезориентация, и я совершенно не представляю, куда идти, но когда я поворачиваю налево и спотыкаюсь о низкую ветку, я растягиваюсь на земле, сильно царапаясь.

Усталость быстро настигает меня, и буквально через несколько секунд огромный волк нависает надо мной, его острый, пугающий взгляд прикован ко мне, готовый напасть в любой момент.

Ужас пронзает меня, и я замираю, когда при виде его острых зубов в моей голове проносится миллион мыслей, все о том, как быстро он мог бы перегрызть мне горло, но этого недостаточно, чтобы сдержать рвущиеся наружу рыдания.

Я опускаю голову на руки, когда этот маленький лучик надежды полностью исчезает, помогая мне наконец осознать, что независимо от того, что я делаю или что обещают братья, свободы для меня никогда не будет.

Я пытаюсь отдышаться, а волк настороженно наблюдает за мной. Он неподвижен, как горгульи на крыше особняка, до тех пор, пока из-за угла не выходит фигура в капюшоне, а рядом с ним другой волк.

Он делает шаг ко мне, и простым движением руки, волк, нависший надо мной, отступает к своему хозяину.

Оба волка сидят, и пока брат в капюшоне продолжает двигаться ко мне, два других брата начинают приближаться с разных сторон, не останавливаясь, пока я не окажусь полностью окружена.

Брат, стоящий прямо передо мной, присаживается на корточки, медленно откидывает капюшон и стягивая маску с лица, открывая дьявольское лицо под ней.

Роман. Почему я не удивлена?

Два брата с обеих сторон не утруждают себя раскрытием своих лиц, но какой в этом смысл? Не то чтобы я не знала, кто они.

Роман качает головой, его глаза пылают яростью.

— Ты нарушила наше правило номер один, — говорит он, от его снисходительного тона у меня мурашки бегут по коже.

Не убегать.

— Нет, — огрызаюсь я, слезы заливают мое лицо. — Это нечестно. Ты сказал мне бежать. Ты сказал мне, что отпустишь меня, если я найду выход. Я... я... — Меня осеняет осознание, и мои глаза расширяются от ужаса, страх тяжело опускается в грудь. — Этому гребаному лабиринту нет конца, вот в чем чертова загвоздка, не так ли?

Глаза Романа искрятся смехом, и я точно знаю, что я права. Я сыграла им на руку. Я позволила им дать мне надежду только для того, чтобы они швырнули ее мне в лицо. Я глупо доверяла его слову и верила, что если просто продолжу пытаться, то найду конец лабиринта. Даже после тщательного изучения всего этого, я ни разу не переставала думать, что он лжет. Думаю, это то, что я получаю за то, что позволила одному из братьев ДеАнджелис дать мне надежду.

— Ты мудак, — кричу я, опустошение быстро захлестывает меня.

Роман просто улыбается, его глаза сверкают, как будто он только что провел лучшее время в своей жизни, в его темном взгляде нет даже намека на вину.

Знакомый тон Леви разрывает тишину справа от меня, и я поворачиваю голову в его сторону.

— Нарушишь наши правила, малышка, и будешь наказана.

Душераздирающий смех Маркуса эхом разносится по лабиринту, когда я поднимаюсь на ноги, слезы отказываются утихать.

— Нет, — кричу я, мой беспомощный тон разбивает мое собственное чертово сердце, голова идет кругом, нехватка воды и энергии быстро начинает сказываться на мне. — Я сыграла в вашу дурацкую игру. Он сказал, что я смогу уйти. Я... я все сделала правильно.

— Сделали ли? — Роман смеется, придвигаясь ко мне, когда мое тело покачивается. Он наклоняется ближе, его теплое дыхание скользит по моей липкой коже. Его голос опускается ниже, приобретая такой темный оттенок, какого я еще никогда не ощущала ни от кого из них. — Не обманывайся, императрица. Ты никогда не будешь свободной.

И вот так я рухнула обратно на землю, ни один из упрямых, извращенных психов вокруг меня даже не попытался меня поймать.

11

11

Мягкая подушка под моей головой - первый признак того, что что-то не так. Подушка в моей камере пыток общеизвестно - жесткая. Но та, что у меня под головой сейчас, похожа на долбаный рай, она такая, которую даже после миллиона смен в клубе я все равно не смогу себе позволить.

Мои глаза распахиваются, и я оказываюсь в большой спальне, комнату заливает теплый солнечный свет, за окном весело щебечут птицы.

Ладно, может быть, я умерла прошлой ночью. Может быть, запутанный, ебаный лабиринт был концом моей истории, потому что это не имеет смысла. Не поймите меня неправильно, эта альтернативная вселенная, где просыпаешься в огромной удобной кровати, в тепле и солнечном свете, в миллион раз лучше, чем камера пыток, но она сводит меня с ума. Единственное логичное объяснение - это то, что они в конце концов убили меня, и теперь я здесь… Я не знаю. Может быть, это какая-то странная форма реинкарнации, или, может быть, моя версия рая просто живет стильно. Кто знает. Хотя, если я мертва, думаю, я должна быть благодарна, что они сделали это, пока я была в отключке. Я ничего не почувствовала.

Я сажусь, и одеяло спадает до талии, обнажая неглубокие порезы и синяки на руках, и это вызывает во мне волну разочарования. Конечно, если бы я была мертва и была там, на небесах, порезы и ушибы волшебным образом исчезли бы, верно?

Остается только один вариант, и он мне чертовски не нравится.

Я обвожу взглядом большую спальню. Она современная и безликая. Здесь нет ни картин, ни произведений искусства, ничего, что указывало бы на то, что здесь кто-то жил раньше. Это все равно что войти в обычный гостиничный номер.… правда, в шикарный гостиничный номер, а не в один из тех дерьмовых, от которых у тебя будет крапивница.

Я осторожно опускаю ноги на пол, и бросаю взгляд в сторону двери, с презрением разглядывая ее, прежде чем подняться с кровати. Мои ноги болят после адской ночи, но это, конечно, не мешает мне метаться по комнате и возиться с замком, пока я не слышу приятный звук, с которым он встает на место.

Я сомневаюсь, что чего-то вроде маленького замка будет достаточно, чтобы не впустить братьев ДеАнджелис, но на данный момент это дает мне достаточно душевного спокойствия, чтобы немного легче дышать.

В ужасе от того, что они каким-то образом узнают, я не спускаю глаз с двери и медленно отступаю назад, снова уводя себя вглубь комнаты. Когда я уверена, что они не собираются врываться сюда, я отрываю взгляд от двери.

Оглядевшись, я обнаруживаю, что направляюсь к широкому окну. Упираясь руками в небольшой выступ, я выглядываю наружу, и тихий вздох вырывается из глубины моей груди. Я нахожусь высоко - чертовски высоко. Это разительный контраст с видом из окна моей камеры пыток - не то, чтобы я на самом деле была достаточно высока, чтобы что-то видеть оттуда. Хотя, если бы я могла, сомневаюсь, что увидела бы что-нибудь хорошее.

Я чувствую себя гребаной принцессой, запертой в башне и ожидающей, когда принц спасет меня. Только в моей истории нет такого понятия, как герои. Здесь для меня нет никакой надежды.

Это окно позволяет мне видеть на многие мили вокруг. Подо мной нет лабиринта, так что я предполагаю, что он находится на другой половине участка, которую я не вижу, но то, что я вижу, только доказывает, насколько я облажалась на самом деле. Поблизости нет других объектов недвижимости, только огромные открытые поля с ухоженными садами. Извилистая подъездная дорога тянется через горы, а дальше вдалеке нет ничего, кроме заросшего леса. Неудивительно, что братьев ДеАнджелис так и не поймали; их дом настолько спрятан, что никто даже не подозревает о существовании этой собственности. Я нахожусь дальше от цивилизации, чем могла себе представить.

Тихий вой заставляет мой взгляд опуститься на открытое поле, и я с изумлением наблюдаю, как большой черный волк мчится по ухоженной траве со скоростью, которую я едва могу себе представить. К нему присоединяется второй волк, и на мгновение я полностью заворожена этим зрелищем.

В этом нет никаких сомнений - волки невероятны. Они великолепны в самом бесстрашном смысле. Они ужасны, и одна мысль о том, что они могли бы сделать, преследует меня, но я не могу лгать, они потрясающие существа, такие же, как и их психопаты-хозяева. Думаю, это уместно.

Волки преодолевают мили в мгновение ока, и не успеваю я опомниться, как они исчезают в густом лесу, вероятно, чтобы провести день, охотясь на беспомощных существ.

Дрожь пробегает у меня по спине при одной мысли об этом, и я отрываюсь от окна. Взгляд на широко открытое пространство не поможет мне выбраться отсюда, это только покажет, насколько трудным будет мой побег. Черт, может быть, именно поэтому братья спрятали меня здесь. Мне нравится их преданность делу.

Мягкий барабанный бой эхом отдается от стен, гораздо громче, чем в те разы, когда я слышала его в своей маленькой темнице. Маленький барабанщик, должно быть, где-то рядом. Я до сих пор не поняла, кто это, но интуиция подсказывает мне, что это Леви. Роман слишком... ублюдок, чтобы тратить свое время на совершенствование чего-то, что не приводит к обезглавливанию, в то время как Маркус — это просто Маркус. Кроме того, он был в моей камере пыток, когда здесь, наверху, играли на барабанах. Я исключила его давным-давно.

От нечего делать я возвращаюсь к окну и смотрю в бескрайнюю пустоту, отчаянно желая стать сильнее.

Час превращается в два, прежде чем шутка надоедает и мое разочарование овладевает мной. Я грязная, раздраженная, уставшая и взбешенная. Я устала от их дерьма, от их игр и от этого дурацкого искореженного замка. Я бы все отдала, чтобы вернуться домой, вдохнуть свежий воздух, черт возьми, просто почувствовать запах потных тел, трущихся друг о друга в клубе, в котором я работаю - по крайней мере, я думаю, что все еще там работаю. Наверное, меня уже уволили за то, что я не явилась на свою смену. Если предположить, что они не слышали в новостях о моей безвременной кончине. Бьюсь об заклад, мой домовладелец отлично провел время, роясь в ящике моей тумбочки и убирая мои вещи.

Может быть, убираться отсюда не в моих интересах. Возможно, я уже бездомная, у меня нет работы, нет денег, и мне некуда идти. По крайней мере, у меня есть крыша над головой в моей камере пыток. Хотя, зная мою удачу, братья, вероятно, начнут требовать, чтобы я каким-то образом платила за жилье.

Что, черт возьми, я должна делать?

Я начинаю расхаживать по своей комнате, но с каждым шагом оказываюсь все ближе и ближе к двери, пока мои пальцы не сжимаются вокруг ручки, и я стою здесь, гадая, какого хрена я делаю. Я больше не могу оставаться здесь, ожидая, когда они появятся без предупреждения и будут играть в свою извращенную игру.

Когда еще у меня будет возможность пошарить по их дурацкому замку? Сейчас середина дня, барабаны все еще играют громко и гордо, и я не услышала ни звука от двух других. Возможно, это мой единственный шанс выяснить, какие секреты хранит это место.

Прерывисто вздохнув, я поворачиваю ручку и высовываю голову в длинный коридор. Солнечный свет льется из массивного окна в конце, улавливая каждую пылинку в старом особняке, и если бы я не была так чертовски напугана, я могла бы даже воспользоваться моментом, чтобы оценить, насколько поистине это гипнотическое зрелище.

Я останавливаюсь на мгновение, смотрю налево, затем направо, прежде чем выйти в коридор. Я иду направо, следуя за звуком барабанов несмотря на то, что интуиция подсказывает мне идти в противоположном направлении. Должно быть, барабанный бой доносится из глубины замка, но сказать наверняка почти невозможно, поэтому вместо этого я начинаю изучать планировку дома.

Я сворачиваю налево, затем направо, заглядывая в столько открытых комнат, сколько могу охватить взглядом. Особняк огромный и извилистый, и пока я почти уверена, что наткнулась уже по меньшей мере на четыре потайных туннеля, а я еще даже не спустилась на первый этаж.

Каждый уровень уникален по-своему, некоторым из них на вид по меньшей мере миллион лет, в то время как другие части выглядят так, как будто их недавно реконструировали. Черт возьми, есть несколько комнат, которые все еще находятся в промежуточной стадии.

Братья явно пытаются сделать это место своим, но что-то подсказывает мне, что они борются между вековой готической атмосферой замка и современным видом. Если бы это зависело от меня, я бы сказала, что старая готика им просто отлично подходит.

Я прохожу мимо по меньшей мере тридцати ванных комнат, некоторые выглядят привлекательно, и мне отчаянно хочется принять горячий душ, в то время как другие заставляют меня морщить лицо от отвращения. Здесь бесчисленное множество спален, офисов, кухонь, прачечных и жилых помещений. Почти невозможно выяснить, какими из них на самом деле пользуются парни.

Я спускаюсь на первый этаж и прохожу мимо главной столовой, где братья официально представили мне свои извращенные правила. Вот тогда-то мне и приходит в голову, что я давно не слышала знакомого стука барабанов.

Я выпрямляю спину, и останавливаюсь в дверном проеме, осматривая то, что меня окружает. Но не только то, что я могу видеть. Мой взгляд перемещается слева направо, прежде чем вернуться назад, я понимаю, что не одна, и не была такой уже довольно давно.

Я прижимаюсь спиной к дереву, когда поворачиваюсь, чтобы найти их, обыскивая все самые темные углы и тени комнаты. Затем, как один, выходят трое братьев, каждый из разных углов комнаты, и каждый выглядит как мой худший кошмар.

Они плывут ко мне в полной тишине, их ботинки едва касаются земли при движении. Это чертовски жутко, и мне хочется вжаться обратно в стену и исчезнуть навсегда. Леви стоит ближе всех, и он не сдерживается, когда подходит ко мне вплотную, его мозолистые пальцы мгновенно обвиваются вокруг моего горла, а большим пальцем он приподнимает мой подбородок и дергает мою голову, чтобы встретиться с его диким взглядом.

Его голова наклонена, и эти темные, жуткие глаза, кажется, ныряют прямо в мои собственные, чтобы прочитать каждую чертову мысль, которая у меня когда-либо была. Он возвышается надо мной, и хотя мой взгляд сосредоточен на нем, я все еще точно помню, где в комнате стоят его братья.

Мое сердце бешено колотится, и я не сомневаюсь, что он чувствует это по пульсу на моей шее, хотя, даже если бы он не мог, он бы знал. Просто он такой парень. Его заводит мысль о страхе. Это пиздец во всех отношениях, но, черт возьми, ему это подходит.

— Что, по-твоему, ты делаешь? — он медленно рычит, его глубокий тон вибрирует прямо у меня в груди, когда каждое слово произносится медленно и с намерением, чтобы я не упустила, насколько я сейчас перегибаю палку.

Я скольжу взглядом к Роману и Маркусу, которые наблюдают за мной жестким, прищуренным взором, и я быстро понимаю, что снова нахожусь в на изведанной территории и сама по себе. Крепкая хватка Леви тянет меня за подбородок, заставляя снова посмотреть на него, и, судя по резкому рычанию в глубине его горла, ему с самого начала не понравилось, что я отвожу взгляд.

— Я … Я...

Он сильнее сжимает мое горло, лишая возможности произнести хоть слово, но что-то подсказывает мне, что ему не интересно слушать, как я унижаюсь, вымаливая прощение.

— Мы вознаграждаем тебя, позволяя оставаться в комнате, даем тебе еду и воду, новую одежду и доступ в ванную, и вот как ты нам отплачиваешь? Ты предала наше доверие.

Мои глаза вылезают из орбит, и, прежде чем я успеваю осознать, что делаю, ударяю его в грудь. Я отстраняюсь, вырывая подбородок из его крепкой хватки.

— Предала? — Я смеюсь, зная, что с этого момента я не смогу контролировать ни черта, что вылетит у меня изо рта. — Ты действительно не в своем уме.

Из-за левого плеча Леви доносится раздраженное рычание, и мой взгляд мгновенно переключается на Маркуса.

— Будь осторожна, — предупреждает он. — Ты в двух секундах от того, чтобы оказаться в логове льва, и поверь мне, когда я говорю тебе, это не то место, откуда ты когда-либо вернешься.

Я усмехаюсь над его замечаниями.

— Ого, еще одна угроза смертью. Серьезно? Тебе нужно быть оригинальней. Твои угрозы становятся смешными или, по крайней мере, лишенными воображения и сомнений. Да ладно, вы же знаменитые братья ДеАнджелис. Когда вы на самом деле будете вести себя так же? Вы подрываете систему. Вся страна верит, что вы, ребята, ужасные чудовищные серийные убийцы, и лучшее, что вы можете придумать, - это логово льва, из которого я никогда не вернусь? Боже! Чего мы все так боялись?

Глаза Маркуса сужаются от ярости, и я изо всех сил пытаюсь не представлять, как двигалось его скульптурное тело, когда он трахал меня, доводя до подчинения, поэтому я возвращаю свое внимание обратно к Леви, прежде чем начать умолять о большем.

— Скажи мне, — прошу я, стискивая челюсть и вызывающе вздергивая подбородок, более чем готовая подтолкнуть их всех троих к краю пропасти. Я подхожу немного ближе, зная, насколько опасна эта маленькая игра, но не желая уступать. — Как, черт возьми, кто-то может предать вас, если у вас никогда не было их преданности с самого начала?

Роман подходит ближе, а Леви просто смотрит на меня в ответ, его челюсть сжата, ярость волнами накатывает на него.

— Могу я напомнить тебе, что ты принадлежишь нам? Мы не зарабатываем преданность; мы уже имеем на нее право. Твоя преданность уже у нас, хочешь ты этого или нет.

Я закатываю глаза, зная, что их терпение на исходе, но пошли они к черту. Одно дело быть их маленькой пленницей, но я отказываюсь быть их маленьким питомцем.

— Давайте проясним одну вещь. Меня здесь держат в заложницах. Я не ваш маленький друг, который пришел в гости. Вы похитили меня, и это, блять, не дает вам права заявлять права собственности на меня. Я владею собой, и больше никто. К черту вашу маленькую сделку, которую вы заключили с моим отцом, она касалась только вас и его. Ко мне она не имеет никакого отношения, и если вы хотите получить деньги, то можешь взять что-нибудь у него, потому что я не продаюсь. Итак, давайте внесем ясность: неважно, что вы мне скажете, какие милые пустяки ты и твои братья хотите прошептать мне на ухо - если у меня будет шанс испортить вашу маленькую игру, я им воспользуюсь. Вы. Не. Владеете. Мной. И я чертовски уверена, что не обязана вам своей преданностью.

С этими словами я разворачиваюсь на пятках и прохожу вглубь столовой, пока три придурка - психопата стоят в дверях, недоумевая, какого хрена я с ними так разговариваю, но, черт возьми, я не собираюсь лгать, это было приятно.

Я подхожу к большому обеденному столу и опускаю задницу прямо на стул, который Роман занимал в прошлый раз, и немедленно начинаю накладывать себе то, что, как я предполагаю, является его обедом. Это не совсем мое любимое блюдо, но после того, как я последние несколько дней ничего вкусного не ела, и это сойдет.

Я не утруждаю себя тем, чтобы поднять голову, потому что их суровые взгляды наверняка приведут меня в ужас, и пока в мою грудь не вонзают нож, я считаю себя в безопасности. Кроме того, у меня могли быть галлюцинации, но я почти уверена, что Леви сказал, что они предложили мне еду, воду и ванную за то, что я такая хорошая маленькая выжившая в лабиринте, и я точно знаю, что в большой комнате наверху ничего этого не было. Насколько я понимаю, я имею право на обед Романа точно так же, как он думает, что имеет право на мою жизнь.

Более чем желая посыпать рану солью, я беру целую куриную ножку и откидываюсь на спинку стула, кладя свои грязные, исцарапанные ноги на их обеденный стол, наблюдая за ними троими, маячащими в дверях.

— Вам что-нибудь нужно? — Спрашиваю я, мне нравится вся эта история с браздами правления. — Вы мешаете моему обеду.

Руки Леви сжимаются в кулаки, и от резкого движения мышцы на его руке вздрагивают, отчего кажется, что его татуировки почти движутся поверх кожи.

Роман вскидывает руку и прижимает к груди Леви, требуя его терпения, а Маркус просто прищуривает свой злобный взгляд, медленно наклоняя голову влево и призывая меня продолжать идти по этому опасному пути.

Он входит в столовую, и я слежу за каждым его шагом, не доверяя ни одному из них. Тишина разливается по комнате, пока все, что я могу слышать, - это стук моего бешено колотящегося сердца, когда он встает прямо за мной.

Я убираю ноги со стола, и одним быстрым движением он придвигает мой стул так, что подлокотники ударяются о деревянную поверхность и удерживают меня внутри. Я сажусь прямее, глубоко дыша через нос, поскольку мне не удается продолжать пережевывать пищу во рту.

Его рука опускается передо мной, когда он наклоняется вперед, зависая над спинкой моего стула, в то время как другая его рука лежит рядом с моей на массивном столе. Его пальцы скользят по моей ключице, пока он не хватает меня за подбородок и приподнимает его, заставляя посмотреть ему в глаза одним резким движением. Я с трудом сглатываю, запихивая наполовину прожеванную курицу в горло, когда встречаю его злобный взгляд.

— Ты хочешь сказать, что ты не... удовлетворена своим пребыванием? — спрашивает он, и этот глубокий тон режет мне сердце. — Только скажи, и я позабочусь о том, чтобы ты получила полное представление о ДеАнджелисах.

Я не отвечаю, потому что в чем, блядь, смысл? Я сказала то, что нужно было сказать, и то, как они с этим справятся, полностью зависит от них. С этого момента мяч на их площадке, и что-то подсказывает мне, что я ничего не могу с этим поделать.

Роман и Леви медленно пробираются вглубь комнаты, и мой взгляд быстро скользит по ним, а затем возвращается к Маркусу. Когда надо мной так нависал Леви, я могла доверять ему настолько, чтобы не потерять контроль и не свернуть себе шею от нескольких ехидных комментариев, но Маркус совсем другой, и хотя я готова отдаться ему, когда дело доходит до секса, это не значит, что я не должна быть осторожна рядом с ним.

— Маркус, — говорит Роман низким и властным голосом, когда они с Леви занимают свои места за столом. — Хватит. Дай девочке поесть, а завтра она заплатит за свое маленькое представление в коридоре.

В одно мгновение пальцы Маркуса разжимаются на моей подбородке, но по ходу движения он наклоняется еще ближе, его губы касаются моего уха.

— Лучше приготовься, детка, ты только что дала мне мотивацию, в которой я нуждался, чтобы совершить мое самое захватывающее убийство. Твоя сладкая маленькая киска не спасет тебя на этот раз.

Страх пробегает по моим венам, и когда он собирается отстраниться, я сжимаю нож для стейка, лежащий рядом с моей тарелкой. Его разрывает резкий смех, и, прежде чем я успеваю понять, что делаю, я поднимаю нож и опускаю его на его руку, разрезая плоть насквозь, пока не чувствую, как кончик лезвия врезается в деревянную поверхность стола под ним.

Резкий смех Маркуса обрывается, когда пронзительный крик вырывается из глубины моей груди, ужас от того, что я только что сделала, мчится по моим венам.

— О, черт, — кричу я, откидываясь на спинку стула, чтобы попытаться вырваться, но большое тело Маркуса удерживает меня в пределах моего кресла.

Леви и Роман просто наблюдают с любопытством, гадая, чем все это закончится, и, черт возьми, мне тоже чертовски любопытно, но после того, что я сказала в коридоре, мне, блядь, конец.

Словно в замедленной съемке, я наблюдаю, как Маркус обхватывает пальцами рукоятку ножа для стейка. Его глаза впиваются в мои, и когда он медленно вытаскивает зазубренный нож из своей кожи, его глаза блестят от возбуждения.

Что. Собственно. За. Хрень?

Из его руки льется кровь, и как раз в тот момент, когда я думаю, что то же лезвие вот-вот прочертит глубокую дугу поперек моего горла, он отбрасывает его в центр стола. Стук лезвия о дерево - единственный звук, который я слышу во всей комнате, когда понимаю, что он действительно получает удовольствие от боли.

Он выпрямляется, позволяя крови капать на пол, а его губы растягиваются в нездоровой усмешке.

— Увидимся. — И с этими словами Маркус ДеАнджелис широкими шагами выходит из комнаты, оставляя обоих своих братьев смотреть ему вслед.

Я в ужасе смотрю, не в силах поверить, что только что вонзила нож в руку гребаного психа, и, черт возьми, ублюдку это понравилось. Я облажалась всеми худшими способами. Он этого не забудет, и я заплачу за это. Черт, одно дело перекидываться колкостями с ними, но это? Что, черт возьми, со мной не так?

— Что это, черт возьми, было? —Глубокий голос Леви разносится по комнате, отвлекая мое внимание от пустого дверного проема, и я натыкаюсь на его растерянный взгляд, устремленный на его брата. — Почему он не убил ее? Маркус так не играет.

Губы Романа сжимаются в тонкую линию, и когда его прищуренный взгляд возвращается к моему, он откидывается на спинку своего сиденья, как будто у него есть ответы на все вопросы в мире.

— Он трахает ее.

Леви вскакивает на ноги, его кулаки опираются в деревянный стол, когда его острый взгляд проникает в мой.

— Это правда? — требует он, заставляя меня с трудом сглотнуть и откинуться на спинку стула, как будто я могла каким-то образом оказаться от него еще дальше. — Ты раздвинула ноги, надеясь, что он отнесется к тебе полегче?

— Отвали, — огрызаюсь я ему в ответ, решая, что я уже перешла все границы и хуже уже быть не может. — Как, черт возьми, по-твоему, все произошло? Он зашел, чтобы накормить меня объедками, а я встала на колени и умоляла его трахнуть меня? Пошел ты. Ты чертовски хорошо знаешь, что этот гребаный псих был единственным, кто пришел ко мне в поисках хорошего траха. Он даже принес с собой свои цепи, но я не собираюсь лгать - это было чертовски вкусно, и если он придет за добавкой, я чертовски уверена, что дам ее ему.

Рука Леви вытягивается, ударяет стакан с водой, и тот летит через всю комнату, врезается в стену и разлетается на миллион мелких осколков.

— Ты ничего подобного не сделаешь.

— О да? — Я смеюсь. — И как ты планируешь меня остановить? Признай это, в какой-то момент ты заснешь, и когда ты это сделаешь, он придет за добавкой, и я собираюсь позволить ему ее получить. Ты знаешь, что это правда, не так ли? Он не убил меня прямо сейчас, и мы оба знаем, что это потому, что он еще не закончил со мной.

Леви рычит, его гнев наполняет комнату подобно ядовитому газу, когда он направляется к двери, несомненно, чтобы поговорить со своим братом, но он останавливается в дверях и оглядывается на меня.

— Ты заставила его кончить?

Я усмехаюсь и откидываюсь на спинку сиденья.

— Ты действительно думаешь, что он стал бы требовать большего, если бы я не смогла заставить его кончить?

— ЧЕРТ, — выплевывает Леви, потирая лицо руками, прежде чем сердито посмотреть на брата. — Он знал гребаные правила.

— Разберись с ним, — говорит Роман, не заботясь о том, кто или что завладело моей киской.

Разочарование Леви берет верх, когда он поворачивается ко мне.

— Куда?

— А? — Спрашиваю я, мое лицо морщится в замешательстве, когда я наблюдаю, как разочарование охватывает Леви, татуировки, покрывающие его руки и шею, кажется, перемещаются по его коже.

Леви возвращается к столу, становится прямо напротив меня, наклоняется вперед, опирается на стол и смотрит на меня так, как будто может убить одним только своим взглядом.

— Куда. Он. Кончил? — Требует Леви, явно раздраженный тем, что у него еще нет ответа.

Я отодвигаю свой стул и встаю, медленно обхожу стол и становлюсь прямо перед ним. Протягиваю руку вперед и хватаю его за причиндалы, любуясь тем, как его глаза пылают от ярости.

— Не волнуйся, солдат. Он не кончал в мою маленькую тугую щелку, если это то, о чем ты спрашиваешь, но я не собираюсь отказываться, если бы ты захотел это сделать, — шепчу я, требование Маркуса ко мне не заигрывать с его братьями занимает все мое внимание. — Я не против поделиться, но что-то подсказывает мне, что Маркус не так настроен.

И вот так я отпускаю его, хватаю еще кусочек курицы прямо с новой тарелки Романа и выхожу из комнаты, слушая сладкие звуки низкого смеха Романа позади меня, в то время как Леви ругает его за то, что он не поделился новостями раньше.

Возвращаясь прямиком в свою камеру пыток, я съедаю то, что осталось от куриной ножки, чертовски точно зная, что еще какое-то время мне такой не достанется.

12

12

Рука обхватывает мою руку, и я открываю глаза, чтобы увидеть затылок Романа в свете раннего утра, когда он вытаскивает меня из моей крошечной кровати.

— О, спасибо, блядь, — вздыхаю я, пытаясь опустить ноги, прежде чем мое тело упадет, но как только моя задница отрывается от края кровати, сильная хватка Романа поднимает меня и удерживает от падения.

Роман тут же останавливается, и я с разбегу врезаюсь ему в спину, больно ударяясь. Он поворачивается и отпихивает меня назад, его острый взгляд устремляется на меня, и я понимаю, что еще слишком рано для его задумчивой задницы.

— О, спасибо, блядь? — Требует он, выплевывая мои слова обратно и заставляя меня осознать, насколько глупыми они были, хотя нет ничего глупее той чуши, которая вылетела из моего рта прошлой ночью. Но когда я в ударе, прикусить язык почти невозможно.

Мои глаза расширяются, когда я смотрю на него, и чем дольше я отвечаю, тем больше он недоумевает. И, черт возьми, такой человек, как Роман, с этим страшным, как черт, шрамом на лице, позволяющий высокомерию и уверенности исчезнуть всего на секунду, - это самая грубая эмоция, которую я когда-либо испытывала от него. На мгновение он кажется почти человеком, и, не буду врать, это пугает меня до усрачки.

— Я просто... — Я делаю вдох, пытаясь придумать, как объяснить свое облегчение от того, что это он ворвался в мою камеру пыток, а не его братья. — Я ожидала Маркуса. Ну, знаешь, после всей этой истории с ножом в руке. Я подумала, что у него припасено для меня что-то особенно жестокое.

Он прищуривает глаза и, кажется, придвигается ближе, но при этом не сдвигается ни на дюйм.

— Поверь мне, императрица, — бормочет он, и его глубокий голос эхом разносится по комнате. — Он пришел бы, но я не думаю, что он тот, кого тебе нужно бояться.

Его глаза мерцают тьмой, и холод пробегает по моим плоти при мысли о том, насколько хуже все может быть, но прежде, чем это может перерасти во что-то большее, хватка Романа возвращается к моей руке, и он тянет меня к двери.

— Какого хрена, по-твоему, ты делаешь? — Требую я, и мой сонный голос делает мое требование чуть менее угрожающим и больше похожим на визг котенка, требующего немного холодной воды.

Роман кряхтит и сильно тянет, швыряя меня в открытую дверь, прежде чем упереться рукой мне в поясницу и подтолкнуть.

— Иди, — приказывает он с той же властностью, с какой отдает приказы своим тупоголовым братьям.

Я закатываю глаза и позволяю своему флагу тупой сучки свободно развеваться.

— Да ладно, ублюдок, — огрызаюсь я, демонстрируя свое отношение, когда начинаю двигать задницей по длинному коридору, но что я могу сказать? Я провела большую часть ночи, беспокоясь о том, что Маркус войдет, после того как поняла, что у меня недостаточно сил, чтобы закрыть дверь. Она оставалась широко открытой всю ночь, оставляя меня совершенно беззащитной, именно так Роман смог проникнуть без предупреждения. — А ты думал, что я собиралась делать? Ползти?

Рука Романа чуть сильнее давит мне на спину, и я решаю, что сейчас, вероятно, самое подходящее время закрыть рот и двигаться немного быстрее.

Мы идем по длинному темному коридору, и с каждым нашим шагом я все больше осознаю мужчину, стоящего у меня за спиной. Не знаю, что на меня нашло за последние двенадцать часов. Я вела себя разумно, пока не решила пошарить по их дому, ну... в основном. Может быть, весь этот опыт с лабиринтом щелкнул выключателем внутри меня, и я начала бороться с огнем огнем. Честно говоря, я не знаю. Это опасная игра, но по какой-то причине Роман ведет себя не так, как я ожидала.

Как будто эта пламенная чушь, которую я им несла, заинтриговала Романа, но не в хорошем смысле. Я думаю, может быть, он списал меня со счетов как безнадежного человека, с которым не стоит играть, но внезапно он присматривается ко мне внимательнее, и мне это не нравится.

Роман обходит меня, чтобы открыть тяжелую деревянную дверь между коридорами, и через несколько мгновений мы поднимаемся по крутым бетонным ступеням в открытый бальный зал. Я иду направо, но вместо этого рука Романа обвивается вокруг моего предплечья и тянет меня влево.

Я взволнована. Парни никогда раньше не вели меня таким путем. Вчера я прошла в этом направлении, но это было из-за шпионажа, который я устроила, а не потому, что они намеренно хотели, чтобы я была здесь.

— Что происходит? — Требую я, когда его рука возвращается прямо к тому месту в центре моей спины и подталкивает меня вперед.

Роман не утруждает себя ответом, и мое раздражение растет. Я сжимаю челюсть, и обнаруживаю, что замедляюсь, когда мы приближаемся к закрытой двери. Я качаю головой, интуиция подсказывает мне, что последнее, чего я хочу, - это войти в эту дверь, но давление Романа на мою спину делает невозможным остановиться.

Мы подходим к двери, и когда он наклоняется, чтобы повернуть ручку, я вырываюсь, как гребаная ракета. Мои ноги ударяются о старую плитку, и я уворачиваюсь от тела Романа, прежде чем бежать обратно, тем путем, которым мы только что пришли. Я отбегаю от него на три шага, когда его быстрые рефлексы заставляют его пальцы сомкнуться вокруг моего запястья и притянуть меня обратно к его твердой груди.

Я телом прижимаюсь к нему с громким вздохом, и не пропускаю то, как его руки опускаются на мою талию. Его грудь поднимается и опускается напротив моей спины, и по моей коже бегут мурашки. Его рука скользит вверх по моему телу, пока его пальцы не касаются моей щеки. Инстинктивно я наклоняю голову в сторону, подставляя ему шею, когда волна голода захлестывает меня.

— Такое красивое лицо, — бормочет он, его мягкий шепот касается моего плеча. — Было бы жаль все испортить.

Я отлетаю от него, вырываясь из его объятий, когда приходит осознание. Я провоцировала серийных убийц. Что, черт возьми, со мной не так?

Я в ужасе смотрю на него. Он говорит серьезно, и я знаю, что он бы сделал это, если бы я снова переступила черту. Так почему же я раздвигаю границы? Я должна была загнать себя в угол, а не провоцировать отряд серийных убийц. — Что находится в той комнате? — Я говорю сквозь сжатые челюсти.

Его глаза сверкают, совсем как в моей камере пыток, и, не говоря больше ни слова, он тянется к двери и распахивает ее.

— Заходи.

— Через мой... — Я обрываю себя, мои глаза расширяются, когда я понимаю, что я только что собиралась сказать, и ухмылка, растянувшаяся на его лице, говорит мне, что он будет более чем рад, если я выполню свою угрозу.

— Пожалуйста, — настаивает он, приторно-сладкий тон заполняет пространство, между нами. — Закончи то, что ты собиралась сказать. Я бросаю тебе вызов.

Я отшатываюсь от него, когда мой взгляд скользит по комнате. — В чем дело?

Нетерпение Романа берет верх, и он тянется ко мне, хватаясь за переднюю часть моей майки и притягивая меня к себе. Я вздергиваю подбородок, а взгляд остается сфокусированным на нем, когда я упираюсь в его широкую грудь. Вблизи его шрам напоминает мне, что с таким человеком, как Роман ДеАнджелис, шутить не стоит. А вот Леви - это уже другая история.

— Или тащи свою задницу в ту комнату, или я засуну ее туда по частям.

Ну и черт с тобой.

— Скажи мне, — продолжает он. — Ты предпочитаешь, чтобы я резал и кромсал клинком, или я могу просто вцепиться в тебя зубами? Хотя учти, волки не смогут устоять перед таким развлечением.

Я кладу руку на его руку, лежащую на моей майке, и я высвобождаю материал из его сжатых пальцев, прежде чем неохотно шагнуть к открытой двери. Я не спускаю с него глаз, слишком боясь того, что он может сделать, когда повернусь к нему спиной, и, проходя через узкий дверной проем, я наконец позволяю себе заглянуть туда, где, как предполагаю, меня ждет гибель.

Только я обнаруживаю, что на меня смотрит мужчина, который не имеет никакого сходства с братом ДеАнджелиса. С моих губ срывается вздох, и прежде, чем я успеваю спросить, что, черт возьми, происходит, Роман появляется у меня за спиной, пропихивает меня до конца в дверь и захлопывает ее за мной, оставляя меня в ловушке с этим странным мужчиной.

Я осторожно оглядываю его, когда он проделывает то же самое со мной, но мне требуется всего мгновение, чтобы заметить стетоскоп, болтающийся у него на шее.

— Вы врач? — Спрашиваю я, выпрямляя спину, когда крошечный лучик надежды восходит из пепла внутри меня.

Мужчина кивает.

— Да, — говорит он, отводя взгляд, отказываясь встречаться со мной взглядом. — Пожалуйста, присаживайтесь.

Я качаю головой, уставившись на него так, словно он только что помочился на кактус.

— Нет... нет. Что значит "присаживайся"? Вы должны вытащить меня отсюда. Вы должны помочь мне. Пожалуйста.

— Мисс Мариано, пожалуйста, займите свое место, чтобы мы могли начать.

— Начать? — Я требую. — Начать что?

— Ваш прием. Я здесь, чтобы обсудить ваши потребности в контрацепции и провести тщательный медицинский осмотр, не более того.

Я таращусь на него, едва способная поверить в то, что слышу.

— Что? — поспешно спрашиваю я. — Я не собираюсь обсуждать с вами контрацепцию. Эти ублюдки держат меня в заложницах. Они похитили меня прямо из моей квартиры. Пожалуйста, вы меня слышите? Мне нужна помощь. Мне нужна ваша гребаная помощь. Вы должны вытащить меня отсюда. Клянусь, я сделаю все, что угодно. Пожалуйста. То, что они заставляют меня делать... Черт. Я так больше не могу. Они собираются убить меня. Вы хоть представляете, на что способны эти парни? То, что они уже сделали...

Слезы наполняют мои глаза, когда доктор просто смотрит на меня с жалостью.

— Пожалуйста, мисс Мариано. Присядьте. Нам не нужно усложнять ситуацию. Поверьте, если бы я мог вам помочь, я бы помог. Я защищаю и сохраняю жизни, а не разрушаю их, но сейчас я больше хочу защитить свою семью от этих ублюдков. Итак, сегодня мы обсудим ваши потребности в контрацепции, а затем проведем тщательный медицинский осмотр. Все ясно?

Этот маленький лучик надежды умирает во мне, и я понимаю, что, сколько бы я ни умоляла, что бы я ни говорила и ни делала, ничто не изменит его решения, да и не должно. Не тогда, когда на карту поставлена его семья.

— Хорошо, — сочувственно продолжает он. — Вы раньше пользовались контрацепцией?

— Какое это имеет значение? — Спрашиваю я, на глаза наворачиваются слезы. — Я скоро умру. Ну и что, если они обрюхатят меня? Вряд ли я протяну достаточно долго, чтобы дожить до доношенной беременности.

Доктор наклоняется вперед, его глаза ищут мои.

— Суть в том, что, если вы каким-то образом выживете во всем этом, вы не захотите выйти от сюда с одним из их порождений зла внутри вас. Защитить себя — это меньшее, что вы можете сделать. Кроме того, если бы вы забеременели, что, по-вашему, произошло бы? Есть ли у вас средства для ухода за ребенком, финансовая поддержка или как насчет отца? Будет ли он участвовать в жизни ребенка? Я не думаю, что эти ублюдки поведут себя правильно, когда речь зайдет об опеке, и не думаю, что они отпустят вас, пока вы носите их ребенка.

— Хорошо, — торопливо говорю я, прерывая его прежде, чем он успевает обрисовать более четкую картину. — Я поняла вашу точку зрения. Просто... делайте что угодно. Мне все равно.

Доктор кивает и возвращается в свое кресло.

— Они используют какую-нибудь форму защиты, когда... прикасаются к вам?

Я сжимаю челюсть и отвожу взгляд, не понимая, почему мне так стыдно за момент, который я разделила с Маркусом, тем более что этот парень автоматически предполагает, что он принудил меня к этому. Так почему же, черт возьми, я не делаю все возможное, чтобы дать ему понять, что все было по обоюдному согласию? Но, думаю, это действительно не его дело. Не похоже, что у него есть намерение помочь мне выпутаться из этой ситуации.

— Нет, — наконец говорю я ему. — Я была только с одним из них, но это было без презерватива.

— А после?

Я качаю головой.

— Понятно, я полагаю, что мне не нужно предупреждать вас о рисках, связанных с практикой безопасного секса?

— Вы что издеваетесь надо мной прямо сейчас? — Я требую ответа, раздраженно глядя на него. — Вы хоть представляете, о ком вы здесь говорите? Это братья ДеАнджелис. Они перерезают глотки ради развлечения. Вы действительно думаете, что они из тех парней, которые сначала остановятся и наденут резинку?

— Не усложняйте ситуацию больше, чем нужно, мисс Мариано. Вы по глупости полагаете, что вы первая женщина в этой ситуации, о которой мне пришлось заботиться? Последняя девушка, забеременевшая от этих братьев, не поладила с их отцом.

Я в ужасе смотрю на него.

— Их отец убил беременную девушку?

Доктор пожимает плечами.

— Я не знаю, это всего лишь мое предположение, но что я точно знаю, так это то, что у нее было всего три месяца беременности, прежде чем прекратились визиты. Поэтому, пожалуйста, просто ответьте на мои вопросы, чтобы мы могли защитить вас. Вам нужна какая-либо информация о практике безопасного секса?

Я тяжело вздыхаю и качаю головой.

— Нет. Я знаю то, что мне нужно знать, но мои... условия жизни делают чистоту практически невозможной. Практиковать безопасный секс - это не то, на что у меня есть возможность. Я просто должна скрестить пальцы и надеяться, что они меня ничем не “одарят”.

— Хорошо, я понимаю, — говорит доктор, прежде чем сделать паузу и по-настоящему обдумать мою ситуацию, прежде чем схватить свою сумку и порыться в ней. Он вытаскивает кучу коробок, просматривает их этикетки, прежде чем, наконец, положить маленькую коробочку на край стола. — Вы слышали о противозачаточных имплантатах? — спрашивает он.

Я прищуривается глаза к маленькой коробочке, и я качаю головой.

— До сих пор незапланированная беременность никогда по-настоящему не была тем, о чем мне приходилось думать.

— В идеале я бы назначил вам противозачаточные таблетки. Это неинвазивный метод, и им легко управлять. Однако в вашей уникальной ситуации я не могу гарантировать, что вам будет разрешено принимать таблетки каждый день, и я не могу гарантировать, что это предписание будет выполнено.

Я качаю головой.

— Я принимала таблетки несколько лет назад, и это повлияло на мой организм. Я все время была разъяренной сукой, и мне пришлось прекратить ими пользоваться.

Врач кивает.

— Я мог бы установить вам ВМС. Однако это инвазивная, а для некоторых и неудобная процедура. Лучший вариант - это имплантат. Он будет установлен в вашу руку, и вы можете чувствовать онемение в течение нескольких часов после этого, возможно, с небольшими кровоподтеками.

Я тяжело сглатываю, когда меня охватывает нервозность.

— Это... это навсегда?

— Нет, — говорит он, страх в его глазах отражает мой страх совсем по другим причинам. — Удалить имплантат так же просто, как записаться на прием. Это простая процедура, которая должна занять всего минуту или две.

Одинокая слеза скатывается по моей щеке, и я киваю, прежде чем подойти к маленькому смотровому столу, установленному в центре комнаты. Я никогда раньше не задумывалась ни о чем подобном, но прямо сейчас я чувствую себя так, словно у меня только что отобрали решение защищать собственное тело. Несмотря на то, что я знаю, что это в моих интересах, я просто не могу быть этому рада.

— Это хорошо, — говорит мне доктор, видя страдание, отразившееся прямо на моем лице. — Если вы освободитесь от всего этого и каким-то образом сумеете преодолеть травму и захотите создать собственную семью, вы будете счастлива, что сделали это сейчас. Вы очищаете свое будущее, даете себе шанс.

Еще одна слеза скатывается по моему лицу, когда в кожу вводят обезболивающее средство. Я отвожу взгляд, не в силах смотреть. Я тупо смотрю в черную стену напротив меня, и через несколько долгих минут на мою руку накладывают небольшую повязку, и я официально защищена от злобных порождений братьев ДеАнджелис.

Он отстраняется и быстро убирает свои инструменты, прежде чем сменить перчатки и снова посмотреть на меня.

— Мне нужно провести тщательный осмотр. Это включает в себя внутренний гинекологический осмотр, — говорит он мне, эмоции полностью исчезают из его голоса, зная, что даже если я не соглашусь, ему все равно придется это сделать. — Это будет быстро и безболезненно. У вас есть какие-либо вопросы или опасения, прежде чем я начну?

Я закрываю глаза и качаю головой.

— Просто покончите с этим, — говорю я ему, мой голос понижается почти до шепота.

Доктор начинает, и пока его натренированный взгляд путешествует по моему телу, я не могу не почувствовать, как меня захлестывает унижение. Если бы мне нужно было тщательное обследование, я бы пошла к врачу, которому научилась доверять за последние несколько лет, а не к какому-то незнакомцу, который каким-то образом связался с братьями ДеАнджелис.

Он рассказывает мне о своей семье, о двух своих маленьких дочерях, которые только начали ходить в детский сад, и, хотя я ценю его попытку отвлечь меня от того, как его пальцы в перчатках касаются внутренней поверхности моего бедра, это невозможно.

Верный своему слову, он проводит осмотр быстро и безболезненно, и через короткую минуту он отстраняется от меня и намеренно сохраняет дистанцию, чтобы облегчить мой дискомфорт.

Я медленно сажусь обратно, когда доктор хватает свою сумку и вытаскивает изнутри пакет поменьше.

— Я собираюсь оставить это здесь, — говорит он мне, его глаза сосредоточены на моих, как будто он пытается отправить мне какое-то безмолвное сообщение. — Там полно спиртовых салфеток и средств первой помощи. Если бы с вами что-нибудь случилось, и вы смогли бы сбежать, этот пакет мог бы спасти вам жизнь. Вы меня понимаете?

Я киваю и смотрю, как он встает и убирает пакет в высокий шкаф, прежде чем тихо закрыть дверцу и официально спрятать его. Он берет свою сумку и перекидывает ее через плечо, прежде чем снова посмотреть на меня.

— Удачи, мисс Мариано. Я искренне надеюсь, что вы найдете какой-нибудь выход из этого, чтобы вести полноценную жизнь.

Я не утруждаю себя кивком или даже признанием его добрых слов, потому что мы оба знаем, что мечта выбраться отсюда - это всего лишь дерьмовая мечта, которой никогда не суждено сбыться.

Мои ноги свисают с края стола, и я наблюдаю, как доктор подходит к двери и дважды стучит по дереву. Дверь открывается, и все трое братьев смотрят прямо мимо доктора на меня.

Взгляд Маркуса путешествует по моему телу, и, несмотря на повязку на его руке, меня не покидает осознание того, что мне пришлось пройти через все это из-за его потребности намочить свой член. Маркус кивает доктору, и тот выходит из комнаты.

Маркус исчезает вместе с ним, и я остаюсь с двумя задумчивыми братьями.

Я спрыгиваю со стола и смотрю на них снизу вверх, позволяя им увидеть гнев в моих глазах и не утруждая себя тем, чтобы вытереть случайные слезы со своих щек.

— Вы все гребаные ублюдки, — выплевываю я.

Леви делает шаг ко мне.

— Это вина Маркуса, а не наша, — говорит он мне, его глаза темнеют. — Ты хочешь сорвать злость на ком-то, сорвись на нем, но пусть будет известно, что я не одобряю, когда ты раздвигаешь ноги для моего брата.

Я усмехаюсь.

— Правда? С трудом верится.

Он продолжает, как будто я ни слова не сказала.

— Ты - игрушка. Для него ты всего лишь быстрый трах, чтобы скоротать время. Не привязывайся к нему, и если ты думаешь, что специально забеременеть - это спасет тебя, подумай еще раз. Тебя ничто не спасет.

Я приподнимаю подбородок, и на мгновение я вижу проблеск чего-то реального в его мертвых глазах.

— Ты имеешь в виду, как последняя девушка, которую вы, психи, спрятали здесь?

Его челюсть сжимается, а глаза Романа вспыхивают огнем, когда он протискивается мимо своего брата, чтобы посмотреть мне в лицо.

— Что тебе об этом известно?

Я отталкиваю его от себя и перевожу взгляд с одного на другого.

— Я знаю, что один из вас, ублюдков, обрюхатил бедную девочку, а дорогой папочка приказал ее убить. Так какого черта ты ждешь? Просто убей меня сейчас. ПОКОНЧИ С ЭТИМ.

Ни один из них не вздрагивает от моего резкого тона, и от этого гнев разливается по моим венам, как яд.

— СДЕЛАЙ ЭТО, — требую я. — НИЧТО ИЗ ЭТОГО ДЕРЬМА НЕ СТОИТ ТОГО. ПРОСТО СДЕЛАЙ ЭТО. УБЕЙ МЕНЯ УЖЕ.

Леви хватает меня за запястье и притягивает к себе.

— Не искушай меня, малышка, — говорит он мне. — Ты не готова к смерти. В тебе осталось слишком много борьбы.

Без предупреждения Леви отпускает меня, и вот так просто они с Романом выходят из комнаты, оставляя меня ни с чем, кроме моих мучительных мыслей. Никто не утруждает себя тем, чтобы отвести меня обратно в мою камеру внизу, и я чертовски уверена, что не сделаю ни малейшего движения, чтобы вернуться туда. Так что вместо этого я просто сижу и надеюсь, что я не стану такой, как та девушка.

Я теряюсь в своих мыслях, когда громкий ХЛОПОК разносится эхом по всему гребаному особняку. Мое сердце пропускает удар и тут же набирает обороты. Я острым взглядом обшариваю комнату, отчаянно выискивая какую-нибудь угрозу, но, когда ничего не появляется, понимаю, что встаю и выхожу из комнаты.

Я иду на тихий гул голосов, доносящийся из бального зала, и, когда заворачиваю за угол, обнаруживаю Романа, склонившегося над безжизненным телом доктора, с идеально круглым пулевым отверстием прямо между его широко открытыми глазами.

Роман медленно поворачивает свой острый взгляд, чтобы встретиться с моим. Я медленно начинаю пятиться, зная, что это полностью моя вина. Мое сердце колотится со скоростью миллион миль в час, и страх пронзает мое тело.

Это его официальное предупреждение за то, что я просто знаю о девушке, которая когда-то была мной, - я следующая.

13

13

Я иду по ступенькам, когда передвигаюсь по парадной лестнице. Слезы текут по моему лицу, в то время как образ доктора, лежащего в луже собственной крови, повторяется в моей голове, его затравленные глаза смотрят прямо на меня.

Я никогда не видела мертвого тела, и, черт возьми, никто никогда не должен к этому привыкать. Страх все еще пульсировал в его широко открытых глазах. Хотя я знаю, что это невозможно из-за дыры прямо в центре его лба.

Братья просто стояли и смотрели, как будто убийство врачей - обычное дневное занятие. Покормить гигантских волков? Сделано. Приготовить что-нибудь на ужин? Сделано. Организовать прием пленницы к врачу? Сделано. Хладнокровно убить указанного доктора? Сделано.

Просто пиздец. Одно дело быть их маленькой секс-рабыней, которую держат в подземелье, но убийство? Я знала, что они более чем способны на это, но я никогда не думала, что это будет что-то такое, чему я буду свидетелем. В нем не было ни раскаяния, ни сожаления или вины, только бессердечное, хладнокровное убийство. Но глаза Романа. Я никогда не видела, чтобы он выглядел таким непринужденным, таким умиротворенным или довольным. Это отвратительно.

Этот мир намного хуже, чем я могла себе представить. Я знала, что они серийные убийцы, бессердечные и жестокие, но то, чему я только что стала свидетелем... Черт. Никакие слова не могут описать ужас, который сжимает мою грудь, тяжесть того, что только что произошло, или всепоглощающий страх, который угрожает искалечить меня.

Я следующая.

Бьюсь об заклад, они трое даже не понимают всей важности того, что они только что сделали. Они, вероятно, просто перешагнули через тело, как будто это ничего не значило, и теперь сидят за бокалом хорошего, освежающего виски, используя тело доктора как подставку для ног. Гребаные ублюдки.

У него были дети, и теперь эти дети вырастут, так и не узнав своего отца, и все потому, что открыла рот по поводу девушки, которую они обрюхатили. Как мне теперь жить с этим? Он пытался предупредить меня, пытался защитить меня от этого мерзкого зла, а я ничего не могла с собой поделать.

Я была безрассудна. Глупа. О чем я только думала? Я могла бы подождать, пока доктор благополучно уберется отсюда, но даже если бы я это сделала, они бы просто выследили его. Мне следовало промолчать. Я должна была защищать его так же, как он защищал меня, но я никогда не думала, что дойдет до этого. Откуда я могла знать?

Его кровь на моих руках.

Желчь подступает к моему горлу, и я прикрываю рот рукой, взлетая на верхнюю ступеньку и мчась по длинному коридору, отчаянно пытаясь вспомнить, в какой из этих комнат была ванная.

Я начинаю вышибать двери, и к тому времени, как добираюсь до третьей, нахожу то, что ищу, и тут же падаю на колени перед унитазом. Я вздрагиваю, извергая то немногое, что осталось у меня в животе. Снова и снова, пока меня не прошибает холодный пот и я не остаюсь дрожать на полу в ванной.

Слезы щиплют мне глаза, и, прежде чем я осознаю это, я срываю с себя одежду и ползу по холодному кафелю в душ. Я протягиваю руку, чтобы открыть краны, и ожидаю ощутить холодную воду, но в ней нет ничего холодного. Я прижимаюсь спиной к стене и подтягиваю колени к груди, когда вода обрушивается на меня, пропитывая волосы и растекаясь по коже, как некое защитное одеяло.

Я смотрю на свое отражение в стекле душевой и понимаю, что впервые вижу себя с тех пор, как меня забрали из квартиры. Я выгляжу ужасно. У меня глубокие мешки под глазами, а мои длинные темные волосы сухие и неухоженные, но из-за страха в моих голубых глазах меня почти невозможно узнать.

Мои глаза обычно яркие и полные жизни, потому что, несмотря ни на что, я боец. Я всегда искала позитив, но сейчас… я никогда не видела их такими мрачными, такими незнакомыми и унылыми. Я сама себе чужая.

Что это место делает со мной?

Только когда на меня падает тень, я понимаю, что так и не закрыла дверь ванной, но, подняв взгляд и увидев стоящего надо мной Романа, до меня доходит, что мне все равно. Какое это имеет значение в данный момент? Я мертва внутри, и не то чтобы он не собирался увидеть мое обнаженное тело в какой-то момент. Черт, он преследовал меня последние несколько месяцев, я не удивлюсь, если он уже видел его.

Я скольжу взглядом по его лицу, и мой желудок скручивается при виде крови доктора, забрызгавшей все его тело, но что еще хуже, так это то, что Роман, кажется, носит ее как трофей.

Я опускаю глаза и снова смотрю на мраморный узор на плитках, надеясь, что, если я не скажу ни слова, он просто уйдет.

Проходит мгновение тишины, прежде чем он вздыхает, и на мимолетную секунду мне почти кажется, что ему не насрать, но я знаю, что это неправильно.

— У нас не было выбора, — говорит он мне тоном фактолога и переходит прямо к делу. — Маркус трахнул тебя без защиты. Оставалось либо так, либо познакомиться с тем, насколько жестоким может быть оружие моего отца, а мы с тобой еще далеко не закончили.

Я вскидываю голову и смотрю ему прямо в глаза.

— Что, блядь, с тобой не так? Думаешь, я тут закатываю истерику из-за того, что ты навязал мне противозачаточные, а не из-за того, что ты только что сделал с доктором? Ты застрелил его. Ты просто лишил его жизни, как будто это пустяк.

Он хмурит брови, и отводит взгляд в сторону, на его лице появляется глубокая задумчивость.

— Так вот... в чем твоя проблема? В том, что я убил этого маленького стукача?

Я изумленно смотрю на него. Их уже не спасти, раз они даже не понимают, насколько они неправы.

— Ты, блядь, издеваешься надо мной, да? Ты хладнокровно убил его. Ты украл его жизнь, потому что он пытался предупредить меня о вас троих. Ты гребаный монстр. Он этого не заслужил. Дома у него была семья.

Роман пожимает плечами, его темные глаза блестят.

— Им будет лучше без него.

— Как ты можешь так говорить?

Лицо Романа мрачнеет, когда он обходит стеклянную стену душа и присаживается на корточки прямо передо мной. Горячая вода пропитывает его кожу, смывая запекшуюся кровь, когда он протягивает руку и хватает меня за подбородок, удерживая мой взгляд сосредоточенным на нем.

— Ты не знаешь этого человека, императрица. У тебя нет собственного мнения. У тебя был один вынужденный разговор с ним. У меня была целая жизнь. Поэтому, когда я говорю тебе, что его семье будет лучше без него, ты должна поверить мне на слово. Не смей задавать мне вопросов.

Я вырываю подбородок из его хватки и снова смотрю на мраморную плитку, не в силах больше смотреть на кровь, которая медленно смешивается с водой и стекает в канализацию.

— Кем она была? — Бормочу я, мое горло саднит от моего выступления над унитазом.

— Она? — спрашивает он, сверля взглядом мое лицо.

—Она. Девушка, которую вы, парни, обрюхатили, та, о которой меня предупреждал доктор. Кто она была? Что ты с ней сделал?

В мгновение ока Роман поднимается на ноги, увлекая меня за собой и ударяя спиной о холодные плитки. Он прижимается ко мне, его лицо всего в дюйме от моего.

— Она не твое собачье дело, — рычит он, его теплое дыхание касается моей кожи. — Она была вдвое лучше, чем ты когда-либо будешь, и она потерпела крах, потому что отказалась следовать инструкциям.

Я сжимаю руки в кулаки, и стискиваю челюсти, гнев волнами изливается из меня. — Твой отец убил ее, потому что она залетела.

Роман прижимается ко мне сильнее.

— Ты не имеешь права говорить о том, в чем ничего не понимаешь, — бормочет он, властность в его тоне вызывает дрожь у меня по спине. Он отстраняется, мгновенно отпуская меня, и выходит из душа.

Вода стекает с его тела, а я наблюдаю за ним, стиснув зубы и впившись ногтями в ладони. Он останавливается прямо перед душем и делает глубокий вдох, прежде чем снова повернуться ко мне лицом. Он стягивает с себя промокшую рубашку и бросает ее в угол ванной, мокрая ткань издает резкий шлепающий звук по гладкому кафелю.

Мой взгляд скользит по его телу, отмечая упругие выступы его рельефного пресса и скользит по широкой груди, но когда он смотрит на меня в ответ, тихий вздох облегчения слетает с моих губ, когда я понимаю, что в этом нет абсолютно ничего сексуального, он просто избавляется от своей мокрой рубашки.

— Послушай, — наконец говорит он. — Ты... Ты не единственная, кого удерживают здесь против воли.

Мои брови поднимаются, когда я в ужасе смотрю на него.

— Сколько их? У тебя по всему твоему долбаному замку спрятаны маленькие секс-рабыни? Ты просто выбираешь одну любую каждый вечер, чтобы пойти и потрахаться, или мне просто очень повезло, потому что я новенькая?

Роман стонет, звук такой тихий, что если бы я не была внимательна, то пропустила бы его.

— Я говорю о себе и своих братьях, — огрызается он. — Наш отец запер нас здесь, в этом месте, потому что всякий раз, когда мы выходим на улицу, к нам привлекается слишком много внимания. Каждое гребаное убийство в городе вешают на нас, независимо от того, совершили мы его или нет, так что здесь мы и останемся. А ты, — продолжает он, — ты должна была стать подарком, который побудит нас не приходить в реальный мир.

— Что? — Я вздыхаю. — Это бессмыслица. Ты сказал, что я здесь, потому что мой отец заключил сделку и продал меня, чтобы списать долг.

— Он это сделал, — говорит Роман, снова подходя ближе к стеклу душа. — Долг был не у нас. Твой отец занял у семьи ДеАнджелис, а когда наш отец получил долг, он увидел в этом прекрасную возможность наладить отношения со своими сыновьями. В конце концов, он забрал ее у нас, так что, по его мнению, все просто - заменить ее кем-то другим.

Я поднимаю взгляд, чтобы встретиться с его.

— Почему он пытается держать вас здесь взаперти?

Глаза Романа темнеют, и мягкая улыбка тронула уголки его полных губ.

— Потому что каждый раз, когда мы покидаем границы этой собственности, мы учитываем все.

Меня пробирает озноб, и, несмотря на льющуюся на меня горячую воду, я, кажется, не могу избавиться от него.

— Ты болен, ты знаешь это? Ты и твои братья. Вы черствые, хладнокровные убийцы.

— Ну и что с того, что мы такие? Это захватывающе, тебе не кажется? Наблюдать, как жизнь угасает в глазах человека, пока он борется и умоляет о еще одном шансе на свободу? — Он улыбается, и его глаза злобно сверкают, как будто он говорит правду в каждом чертовом слове. — Не волнуйся, императрица. У тебя все еще есть шанс. Дай мне причину оставить тебя рядом, и я, возможно, просто позволю тебе править рядом со мной.

Я в недоумении отстраняюсь от него.

— Что, черт возьми, ты хочешь этим сказать?

— Докажи свою ценность, Шейн, и, возможно, я не стану использовать тебя в качестве мишени. В конце концов, было бы расточительством вводить в дом еще одну девушку.

Ко мне приходит понимание, и я качаю головой.

— Я никогда не буду такой, как ты.

Роман смеется.

— Посмотрим.

И вот так он разворачивается на каблуках и направляется к двери в ванную.

— ПОДОЖДИ, — бросаюсь я, прижимаясь к стеклу, чтобы остановить его. Роман останавливается в дверях и оглядывается, его взгляд падает на то, как мое обнаженное тело прижимается к стеклу, идеально подчеркивая его.

Нетерпение появляется на его лице, когда я набираюсь смелости.

— Я не собираюсь снова спускаться в это подземелье. Если ты хочешь, чтобы я осталась и отнеслась к этому спокойно, тогда я останусь в той комнате наверху. В противном случае я буду ныть при каждом гребаном удобном случае.

Его глаза сужаются, и я медленно отхожу от стекла, когда он возвращается ко мне.

— Когда ты начала выдвигать требования?

На моих губах тоже появляется мерзкая усмешка, и я поднимаю подбородок, давая ему понять, насколько чертовски серьезно я к этому отношусь.

— Когда я поняла, что не ты дергаешь за ниточки.

Что-то зловещее мелькает в его глазах, и если бы взгляды могли убивать, я бы уже была мертва. Он смотрит на меня слишком долго, тишина заполняет комнату ровно настолько, чтобы заставить меня поежиться под его взглядом, но я быстро понимаю, что именно здесь его зона комфорта.

— Ты остаешься внизу, в камере, — говорит он мне, его тон наполнен смертельным ядом, когда вес моего комментария наполняет воздух, между нами. — Будь готова. Сегодня вечером у нас вечеринка, и ты наша главная достопримечательность.

Затем с этими душераздирающими словами он выходит из ванной и закрывает за собой дверь, оставляя меня ни с чем, кроме бесконечного множества больных и извращенных мыслей, проносящихся в моей голове, каждая из которых говорит мне, что быть главной достопримечательностью на вечеринке ДеАнжелис - это не то, чем хочет быть ни одна девушка.

14

14

Темнота овладевает замком, а унижение захлестывает меня до самых костей. На сегодняшний вечер мне выдали чертову униформу, состоящую из облегающего черного белья, сапог-шпилек на высоком каблуке и гребаного толстого чокера на горло. Если бы я собиралась на какую-нибудь развратную вечеринку в честь Хэллоуина, тогда бы я полностью соответствовала дресс-коду, но это уже слишком.

Я думала, что справлюсь с этим, что мне просто придется хвастаться своим телом перед их долбанутыми друзьями и скалить зубы каждый раз, когда кто-то пытается прикоснуться к товару. Но когда Маркус появился в дверях моей камеры и повел меня туда, где должна была проходить вечеринка, я быстро поняла, что все не всегда так, как кажется, во всяком случае, не там, где дело касается братьев ДеАнджелис.

Меня отвлек Леви, сидевший справа в комнате за полностью черной ударной установкой. Он бил по барабанам так громко, что каждый удар отдавался у меня в груди. Его глаза были закрыты, и это был первый раз, когда я видела, чтобы он выглядел таким умиротворенным сам с собой. Я не могла оторвать взгляд, и именно так я пропустила, что Маркус ведет меня прямо в центр полностью заполненного бара и берет тяжелую цепочку. Затем он в мгновение ока закрепил ее на моей шее и приковал меня к чертовой барной стойке.

Прошло четыре часа, а вечеринка пока только начинается. На ней собрались люди, от которых можно ожидать дружбы с братьями ДеАнджелис, - гребаные отморозки, наркоманы, грязные ублюдки, которых следовало бы запереть в день их рождения... или проглотить.

Это не то место, где я хотела бы оказаться, особенно в нижнем белье, в сапогах, в которых я едва могу двигаться, ах да... И ПРИКОВАННАЯ ЦЕПЬЮ К ДОЛБАНОМУ БАРУ!

Тела повсюду, и мне не требуется много времени, чтобы начать узнавать лица из ‘САМЫХ РАЗЫСКИВАЕМЫХ’ новостей, которыми пестрят по всему телевидению. Даже некоторые здешние цыпочки выглядят устрашающе похожими на плакаты с надписью "ПРОПАВШАЯ ДЕВУШКА", которые висят на обратной стороне дверей туалетов в клубе, но они, похоже, не слишком расстроены своим статусом "пропавшей без вести".

У меня вспотели руки, а колени все еще трясутся. Братья Деанджелис, безусловно, самые опасные в зале, но мне нравится думать, что у меня с ними сложились какие-то отношения - не самые лучшие, но это больше, чем я могу сказать о других присутствующих здесь людях.

Когда братья подходят к бару выпить, я знаю, что они будут свирепо смотреть на меня или отпускать ехидные комментарии о том, как замечательно видеть страх, который вызвала их вечеринка в моих глазах, но, когда другие участники вечеринки подходят ко мне, я не знаю, чего ожидать.

В зале темно и уныло, хотя ожидать чего-то другого было бы глупо с моей стороны. Вся вечеринка - это атмосфера. Она утонченна, и очевидно, предназначена только для приглашенных, но в то же время это нечто дикое, чего я никогда не испытывала в клубе.

Девушки танцуют на столах, их лифчики падают на пол, когда мужчины задерживаются и хватают их за тела. Их руки поощряются, в то время как в клубе большинство девушек избегали бы таких парней. Парочки трахаются в открытую, грубо и неумолимо, в то время как другие стоят в стороне и оценивающе наблюдают, но что меня действительно поражает, так это таблетки, кружащие по комнате.

Почти за каждым столиком употребляют кокаин, а я с ужасом наблюдаю, как по всему залу разливают напитки. Черт, из-за этого я уже четвертый час не могу выпить даже глотка воды.

Тяжелый взгляд пронзает меня с другого конца комнаты, и я не могу удержаться, чтобы не поднять глаза и не заметить, что глаза Романа прикованы к моим. Он наблюдал за мной весь вечер вместе со своими братьями, но Роман был самым сосредоточенным. Леви был настолько поглощен своими барабанами, что едва замечал вечеринку вокруг себя, пока Маркус был занят тем, что напивался в стельку, давая понять, чьей идеей на самом деле была эта вечеринка. Хотя мысль о том, что Маркус вот так теряет контроль, так же ужасна, как и мысль остаться с ним наедине, особенно учитывая, что его рука еще даже не начала заживать.

Рядом с Романом сидит женщина, слишком близко для удобства, и я не упускаю из виду, как ее пристальный взгляд непрерывно скользит по моему телу. Она наблюдала за мной весь вечер, что-то шепча на ухо Роману и проводя своими когтистыми ногтями вверх и вниз по его сильному бедру, но от того, как он поощряет это, у меня стынет кровь в жилах.

Стараясь не обращать на них внимания, я сосредотачиваю свое внимание на текущей задаче. Заказы на выпивку поступают ко мне слева, справа и в центре, и, черт возьми, они чертовски злятся, что я едва успеваю за ними, но чего они ожидали? Я одна, а их сотни. Конечно, я привыкла к такому уровню спроса, исходящему от клуба, но обычно со мной работают несколько девушек, и я чертовски уверена, что не была ограничена в баре гребаной цепочкой и колье. Хотя ни один человек даже не взглянул дважды на мое колье, не воспротивился и не усомнился в нем. Это просто считается нормальным. Я не знаю, должно ли это меня утешать или я должна быть напугана до смерти.

Полагаю, теперь я должна просто смириться с этим.

Музыка звучит так громко, что я едва замечаю, когда прекращается барабанная дробь в другом конце комнаты, но, когда это происходит, она полностью завладевает моим вниманием. Я перевожу взгляд, когда я спешу наполнить стакан самым дорогим виски, которое я когда-либо видела, но то, что я нахожу, заставляет мое сердце бешено колотиться в груди.

Девушка, одетая только в черные стринги с бриллиантами, обходит Леви, занимая небольшое пространство между ним и барабанами, фактически прерывая его музыку. Она выхватывает барабанные палочки прямо у него из рук и кладет их на его площадку.

Дерзость этой женщины приводит меня в трепет. У какой девушки в здравом уме хватило бы смелости сделать это? Наверное, она самоубийца.

Она берет его руки и кладет их на свое тело, а я наблюдаю, полностью очарованная тем, как он исследует ее обнаженную грудь. Они полные и пышные, именно такие, какие каждый мужчина надеется получить в лицо, и я не собираюсь лгать, ее уверенность в себе задевает что-то внутри меня.

Она опускается на колени, и я наблюдаю, как она тянется к его штанам спереди. Конечно, он собирается оттолкнуть ее и сказать, чтобы она шла трахаться с каким-нибудь другим жалким мудаком, но, когда он позволяет ей продолжить, меня пронзает жестокая ревность.

Я отвожу взгляд и быстро выполняю свой заказ, прежде чем взять следующий, но притяжение слишком сильно, и я ловлю себя на том, что оглядываюсь назад и вижу массивный член Леви, стоящий высоко и гордо. Его кулак замирает у основания члена, но она быстро заменяет его своим, освобождая его руки, чтобы он снова мог схватить барабанные палочки.

Она обливает у его основания и доходит до самого кончика, прежде чем накрывает его своим ртом. Он закрывает глаза от удовольствия всего на секунду, и через мгновение его барабанные палочки опускаются на площадку, создавая самый эротичный звук, который я когда-либо слышала.

Он мотает голосовой вверх-вниз, когда ее рот едва умещает его внутри. Он огромный, прямо, как и у его брата, хотя я не удивлена. Парни, которые излучают такую уверенность, просто не могут обладать маленьким оборудованием. Черт возьми, я могу только представить, на что похож член Романа. Но, черт возьми, прямо сейчас, кажется, все, о чем я могу думать, - это о члене Леви.

То, как она двигается, как она прикасается к нему… Я знаю, что могла бы сделать это лучше, и, черт возьми, ему бы это чертовски понравилось. Это должна быть я.

Блядь. Нет, не должна.

Как, черт возьми, я могу избавиться от ощущения, что имею полное право на члены ДеАнджелисов? Они не мои, и хотя они утверждают, что я принадлежу им, я чертовски уверена, что не собираюсь раздвигать перед ними ноги и становиться их маленькой шлюхой… ну… если не считать того единственного раза с Маркусом. Это был всего лишь момент слабости, который больше никогда не повторится, но, черт возьми. Эта цыпочка просто не такая. Она не работает языком, она не пользуется руками, она не дает ему ничего, в чем он нуждается, по крайней мере, так, как могла бы я.

— Эй, сучка, — раздается громкий голос, прорывающийся сквозь мой затуманенный разум. — Я с тобой разговариваю. Где мой гребаный напиток?

Я поворачиваю голову и вижу, что мой взбешенный клиент пялится на меня так, словно представляет, как быстро он мог бы содрать с меня кожу заживо, и мой взгляд опускается на пустой стакан в моей руке.

Ах, черт.

Я никогда не считала себя человеком, который так сильно отвлекается на большой член и девушку, делающую минет неправильно.

— Сейчас будет, — огрызаюсь я в ответ парню, пока наполняю стакан.

Я ставлю его на стойку и пытаюсь вспомнить, что заказала шлюха рядом с ним, и когда я беру бутылку водки и начинаю смешивать ее напиток, большая рука протягивается вперед и хватает меня за запястье, сжимая его так чертовски сильно, что я уверена, что на нем останется синяк.

Болезненный вздох срывается с моих губ, когда здоровяк дергает меня вперед, притягивая мое тело к себе, в то время как моя голова откидывается назад в тугих цепях.

— Ты чертовски жалкая, — тихо бормочет он, его больные темные глаза смотрят в мои, и он делает все, что в его силах, чтобы попытаться запугать меня, но после того, как я провела последние несколько дней с братьями ДеАнджелис, очень немногое может вывести меня из себя прямо сейчас.

Кто бы мог подумать, что в такую ночь, как эта, единственное, что приводит меня в действие, - это не быть сучкой, стоящей на коленях?

Я сжимаю стакан кулаком, полный водки, и, не раздумывая, вырываю руку и выплескиваю содержимое на мужчину.

— ОТПУСТИ МЕНЯ, — рычу я, отдергивая руку назад, когда он неуклюже отступает на шаг, его глаза пульсируют от ярости, когда его женщина визжит рядом с ним.

Одним плавным движением мужчина переваливается через стойку и опускается рядом со мной, его рука немедленно ложится мне на горло, прежде чем прижать меня к задней стенке стойки. Бутылки бьются и гремят позади меня, раскачиваясь на полке и угрожая упасть, и когда он наклоняется ко мне, нож приставлен к моему горлу, прямо над долбаным колье.

— Что скажешь напоследок, сучка? — он рычит, брызгая слюной мне в лицо.

Чтож, блядь. Не так я себе это представляла.

Я отталкиваюсь от его твердой хватки, когда становится все труднее дышать, но каким-то образом я нахожу достаточно кислорода, чтобы пробормотать сладкие-сладкие слова.

— Пошел ты.

Его хватка усиливается, и я чувствую, как лезвие его ножа впивается в мою хрупкую кожу, а мои пальцы проскальзывают в голенища высоких сапог.

Рядом со мной появляется тень, и как раз в тот момент, когда он собирается перерезать мне горло на глазах у всего мира, тень подходит ближе, и его свирепый взгляд останавливается на ужасающем человеке, нависающем над нами.

— Она моя, — рычит Маркус таким низким тоном, что он отдается у меня в груди.

Парень отступает на шаг, но ограничительная планка позволяет ему отойти только на такое расстояние.

— Я… Я… Мне очень жаль, — говорит он, его глаза полны парализующего страха. Нож падает и со звоном стукается о пол, в то время как ничего не подозревающие участники вечеринки продолжают кружиться вокруг нас, танцуя под музыку и трахаясь на столах, пока их партнеры запихивают таблетки в рот.

Страх охватывает его, и на мимолетный миг все становится ясно.

Я принадлежу им.

В этой комнате, среди этих людей, власть принадлежит мне. Если они заберут собственность ДеАнджелис, им крышка. Если они причинят мне боль, им крышка. Если они хотя бы посмотрят на меня неправильно, им крышка.

Они не могут прикоснуться ко мне без последствий.

Я отрываюсь от стены, и осколки бутылок, стоящих у меня за спиной, падают вокруг меня, режут кожу, но я впервые оказываюсь перед Маркусом, глупо доверяя ему свою спину.

Мужчина смотрит, между нами, не в силах понять, что за хрень тут происходит, но, честно говоря, я тоже. Вся эта ситуация - полный пиздец, и те, кто хорошо знают братьев ДеАнджелис, должны знать, что они не часто проявляют собственнические чувства из-за игрушки.

— Она... она...

— Выкладывай, — рычит Маркус, его раненая рука опускается на мою талию и крепко сжимает мою кожу, молчаливое предупреждение о том, что я не невинна во всем этом.

— Твоя сучка плеснула мне в лицо выпивкой.

Маркус пожимает плечами.

— И что? — Парень таращится на него, не в силах понять, почему Маркус не потрясен за него, но, когда его глаза темнеют, а голова чуть наклоняется в сторону, я понимаю, что его веселье только начинается. — Извинись.

Лицо парня морщится в замешательстве.

— Какого хрена?

— Ты слышал его, — раздается знакомое рычание у него за спиной.

Я поднимаю взгляд и вижу Романа, стоящего на противоположной стороне стойки, прямо за ним, на расстоянии вытянутой руки, чтобы просто протянуть и свернуть ему шею.

Парень тяжело сглатывает, ясно видя ситуацию, в которой он оказался, и кривая усмешка растягивается на моем лице. Мне очень нравится такой небольшой поворот событий. Это захватывающе, грубо и потрясающе, хотя это не то, к чему я хочу привыкать. Если бы Маркус не появился, я бы уже лежала на полу. Точнее, болталась бы над полом, поскольку цепь на моей шее не дотягивается до него.

Парень выпрямляется и смотрит на меня.

— Извини, — мрачно бормочет он, прежде чем попытаться отодвинуться.

— За что?

Он оглядывается на меня, метая кинжалы своим ядовитым взглядом.

— Что?

— За что ты извиняешься?

Роман прищуривается, встречая мой разгоряченный взгляд, когда пальцы Маркуса сжимаются на моей талии. Парень переводит взгляд, между нами, прежде чем, наконец, снова переводит его на меня.

— За то, что причинил тебе боль.

— Видишь ли, — говорю я с тяжелым вздохом, вырываясь из объятий Маркуса и направляясь прямо к парню. Я вытаскиваю нож Маркуса с черным лезвием прямо из голенища своего ботинка и молниеносно приставляю лезвие к его горлу точно так же, как он приставил свое к моему. — С тем, что мне больно, я могу справиться, но ты назвал меня сукой, и знаешь что? Мне это не очень понравилось. Так скажи мне, что ты можешь сказать в свое оправдание?

Паника мелькает в его глазах, когда он смотрит на Маркуса через мое плечо, задаваясь вопросом, что, черт возьми, происходит, но тогда нас будет двое, потому что, черт возьми, я выдумываю это дерьмо на ходу.

— Я… Мне очень жаль, — выпаливает он, когда я начинаю проводить кончиком ножа по его горлу и медленно вниз по телу. — Я извинился. Беру свои слова обратно. Я не буду называть тебя гребаной сукой.

Мои глаза расширяются, и я наклоняюсь еще немного.

— Что?

— СУКА. ГРЕБАНАЯ СУКА.

Еле заметный кивок Романа на периферии моего сознания посылает волну ядовитой уверенности, проходящую через меня, и когда его сильная рука обхватывает его горло сзади, я всаживаю нож так глубоко ему в живот, что чувствую, как кровь заливает мою руку.

У мужчины вырывается болезненный вой, и я наклоняюсь чуть ближе, чтобы он мог услышать меня сквозь грохочущую музыку, хотя я пока не решаюсь выдернуть лезвие, вместо этого я лишь слегка поворачиваю его.

— Мы усвоили урок о том, как обращаться с леди в баре?

Он тяжело сглатывает и яростно кивает.

— Да, пожалуйста, просто… отпусти меня.

— Ваше желание для меня закон, — говорю я ему, прежде чем выдернуть нож и мило улыбнуться. — Я надеюсь, вам понравилось ваше пребывание в "ДеАнджедис курорт и спа". Пожалуйста, подумайте о том, чтобы оставить отзыв, и не забудьте забрать с собой свою шлюху, на выходе.

И с этими словами хватка Романа сжимается вокруг его горла и тянет его тяжелое тело обратно через стойку, оставляя за собой тошнотворный кровавый след.

Пока я смотрю ему вслед, пугающее осознание того, что я только что сделала, начинает давить на меня. Маркус снова подходит ко мне. Его пальцы скользят по моей руке, начиная с локтя и спускаясь все ниже, пока его большая ладонь не обхватывает нож в моей руке.

Он берет его у меня, и я смотрю, как он вытирает лезвие с обеих сторон о маленькую полоску кожи, виднеющуюся на моем бедре, заставляя меня носить его кровь как трофей.

Маркус не сводит с меня глаз, и когда лезвие становится настолько чистым, насколько это возможно, я наблюдаю, как он умело засовывает нож обратно в мой ботинок, сохраняя его на случай, если он мне понадобится в следующий раз.

— Возможно, у тебя еще есть надежда, — говорит он мне, его насыщенный тон темный и зловещий, наполненный обещаниями, с которыми я не хочу иметь ничего общего. Его пальцы обхватывают мой подбородок, и он приподнимает его, удерживая мой взгляд еще на минуту. — У тебя есть работа, которую нужно делать, и если ты собираешься пускать слюни при виде того, как Леви отсасывают его член, убедись, что сначала ты готова встать на колени.

Затем он просто уходит, оставляя меня смотреть ему вслед, все еще в полном ужасе и замешательстве от всего, что только что произошло.

Я могла бы поклясться, что Роман сказал что-то о том, что Маркус отомстит за то, что я сделала с его рукой, но эта версия Маркуса, похоже, даже не вспомнила об этом.

15

15

Когда наступает три часа ночи и гости начинают уставать, я по привычке начинаю наводить порядок в баре, хотя что-то подсказывает мне, что ранний час отсеял слабаков и оставил тех, кто планирует остаться надолго.

Я убираю все фруктовые напитки для сучек и оставляю тяжелое дерьмо, прислушиваясь к приглушенному разговору справа от меня. Маркус сидит за стойкой бара с бутылкой скотча в руке, а перед ним на стойке лежит обнаженная девушка. Дорожка кокаина проходит прямо между ее сиськами, и как раз в тот момент, когда он собирается занюхнуть ее, один из волков пробирается через тела и усаживается своей большой задницей прямо рядом с Маркусом. Волк тычет его носом, и я зачарованно наблюдаю, как Маркус немедленно прекращает свои действия и уступает дорожку цыпочке, которая висела на нем последние два часа.

Как чертовски странно. Есть ли у братьев волки, обученные чувствовать, когда один из них заходит слишком далеко, или Роман или Леви просто послали его сказать Маркусу, чтобы он прекратил это дерьмо? В любом случае, я впечатлена не только тем, что волк так хорошо выдрессирован, но и тем, что Маркус уважил это и остановился.

Девушка нюхает белый порошок с сисек цыпочки, и когда они смотрят друг другу в глаза и начинают смеяться, я точно знаю, к чему это приведет. Голая цыпочка хватает девушку за голову, и они тут же начинают трахаться на моей стойке. Маркус откидывается назад, наблюдая, как одна девушка занимается сексом с другой.

Он встречает мой взгляд и приподнимает бровь.

— Ты хочешь присоединиться? — спрашивает он, его глаза лениво скользят по моему телу. — Держу пари, такая хорошая девочка, как ты, никогда не проводила языком по сладкой киске и не чувствовала, как другая женщина кончает тебе на пальцы. Хочешь попробовать? Уверен, тебе бы понравилось. После первого же контакта ты станешь маленькой шлюшкой. Ты знаешь, как приятно чувствовать, как тугая киска бьется в конвульсиях вокруг твоих пальцев только для того, чтобы вытащить их и залить этими сладкими соками?

Я наклоняюсь вперед, нависая над девушкой, и маню Маркусу склониться чуть ближе ко мне. Я провожу языком по нижней губе, и он пристально наблюдает.

— Единственный способ увидеть, как я трахаю ртом другую девушку, - это если твой большой член уже засунут глубоко в мою задницу.

Низкий стон вырывается из его груди, когда желание растекается по его лицу, но прежде, чем он успевает прокомментировать, я отстраняюсь.

— Жаль, что ты заставляешь меня работать здесь, как гребаную собаку. Пока ты рассматриваешь меня как собственность, я никогда больше не буду твоей.

С этими словами я отворачиваюсь и сосредотачиваюсь на стойке. Хотя все, чего я этим добиваюсь, - это разворачиваюсь лицом к Роману, который сидит в другом конце комнаты, наблюдая за мной с той же девушкой, собственнически приклеившейся к его боку, в то время как Леви сидит чуть дальше, снова играя на своих барабанах.

Сегодня вечером все трое выпивали, но Роман и Леви не торопились. Маркус изрядно под кайфом, но двое других, вероятно, все еще могли бы выстрелить мне прямо между глаз с другого конца комнаты.

Убирая бар, я заворожена игрой Леви. На этот раз никаких девушек, загораживающих мне обзор - Леви выглядит более уязвимым, чем я когда-либо его видела. Он смотрит на меня, но я смотрю на его тело, наблюдая, как напрягаются и перекатываются его мышцы с каждым ударом по барабанам, наблюдаю, как подпрыгивает его колено, когда он ударяет ногой по басу.

Пока он играет, напряжение, кажется, покидает его тело, и чистое блаженство омывает его лицо. Его теплая кожа покрыта тончайшим слоем пота, и я быстро понимаю, что это его покой. Игра на барабанах — это то, что рассеивает тьму, которая окутывает его, точно так же, как Маркус злоупотребляет наркотиками и алкоголем, чтобы прояснить свой разум. Роман же, хотя я пока ни хрена не представляю, в чем заключаются его пороки, но что-то подсказывает мне, что мне будет нелегко это выяснить.

Я не могу оторвать глаз от Леви. Мне всегда нравились барабанщики, и наблюдать за тем, как этот сломленный человек занимается своим делом, совершенно не обращая внимания на окружающую его вечеринку, - это гипнотизирует. Я бы все отдала, чтобы подойти и забраться к нему на колени и почувствовать, как мое тело прижимается к его телу, когда он бьет в барабаны, его колени подпрыгивали бы подо мной и я ощутила бы вибрацию прямо у меня между ног.

Черт. Я должна попробовать. Могу только представить, каково это - трахаться с ним на его коленях, пока он играет.

Черт, опять я придумываю идиотские ситуации. Надо просто попросить братьев принести мне одну из игрушек из моей квартиры, чтобы не думать об этом. По крайней мере, так я могла бы перестать думать об этих психопатах-серийных убийцах. Готова поспорить, они бы с удовольствием затрахали меня до смерти. Это вообще возможно? Я думаю, главный вопрос в том, хороший ли это способ умереть? Было бы это хорошим опытом? Кто знает? Если они придут за мной, я надеюсь, что они придут подготовленными. У меня достаточно накопилось разочарований, чтобы справиться со всеми тремя.

Но все трое одновременно? Теперь возникает интригующая мысль.

Драка на другом конце комнаты выводит меня из транса. Я окидываю взглядом двух девушек, трахающихся на барной стойке, и вижу, что драка происходит за головой брюнетки. Внутри меня раздается глубокий вздох. Я так устала от этого дерьма. Это уже пятая драка за вечер. Первые две привлекли мое внимание, и, не буду врать, все они были засранцами, так что было довольно захватывающе наблюдать, как все они уходят отсюда со сломанными костями, но это дерьмо быстро надоедает.

Из другого конца комнаты доносится громкий визг, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть девушку, которая бежит среди тел, отчаянно пытаясь найти выход. В руках у нее пакетики с таблетками, и я снова вздыхаю, уже зная, что сейчас произойдет.

Я отвожу взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как Маркус откидывается на спинку стула, вытаскивает пистолет и сосредоточенно стреляет прямо через всю вечеринку, закрыв один глаз.

Громкий ХЛОПОК эхом разносится по комнате, но грохочущая музыка быстро заглушает его. Ее тело падает прямо на Леви, играющего на барабанах, и он, не сбиваясь с ритма, отталкивает ее от себя, когда ее кровь просачивается на его тарелки.

Ее тело лежит забытое на грязном полу, окруженное украденными пакетиками с таблетками. Однако Леви просто продолжает играть, как будто ни черта не произошло, ее кровь рикошетом отскакивает от тарелок с каждым гребаным ударом.

Маркус смеется, и я не могу не оглянуться на него, только чтобы встретиться с его дьявольским взглядом.

— Это всего лишь таблетки. Представь, что произошло бы, если бы кто-то украл что-то действительно важное для нас.

Его глаза темнеют, и холодная дрожь пробегает прямо по моей спине, заставляя меня отвести от него взгляд. Я не могу справиться с ним, когда он впадает в такое мрачное, извращенное настроение со своими нелепыми комментариями, которые полны тайн, которые я не совсем понимаю. Но, оглядываясь на Леви и видя его невозмутимую реакцию на безжизненное тело на полу или лужу крови, растущую у его ног, я задаюсь вопросом, как бы он отреагировал, если бы мертвая девушка была одним из его братьев. Как бы братья отреагировали на это? Способны ли они вообще чувствовать такую яростную защиту?

Я не могу удержаться и опускаю взгляд на девушку, когда тяжесть давит мне на грудь. Я не могу понять, почему люди с готовностью отдают свои жизни за это дерьмо. Конечно, если бы она украла эти таблетки, чтобы продать, просто чтобы сохранить крышу над головой, тогда я понимаю, но где проходит черта? Злоупотребление психоактивными веществами просто не для меня. Учитывая, что я только что стала соседкой по комнате трех крупнейших поставщиков наркотиков в стране, думаю, хорошо, что это дерьмо меня не интересует.

По крайней мере, их отец - крупнейший поставщик в стране, но, учитывая, что сегодня здесь все так широко доступно, я предполагаю, что они запустили пальцы в банку с печеньем и точно знали, что это сойдет им с рук.

Часы идут, и первые лучи утреннего солнца падают на массивные окна, демонстрируя беспорядок, который, я уверена, мне придется убрать. Леви заходит в бар и молча подходит ко мне.

Нервы пробегают по моему телу. Кажется, все, о чем я могу думать, это о том, как было бы здорово, если бы меня трахнули на его барабанах. Он поднимает руки, и я втягиваю воздух, когда его пальцы играют с моим колье сзади. Проходят секунды, прежде чем колье ослабевает на моем горле и быстро спадает, освобождая меня от ограничений бара.

— Пойдем, — приказывает он, прежде чем молча повернуться и уйти.

Я осторожно наблюдаю за ним, когда спешу в том же направление, оставляя бар на растерзание толпе. Он ведет меня к двум своим братьям, которые сидят на диванах, женщина все еще сидит рядом с Романом, ее длинные темные волосы ниспадают на плечо, а глаза следят за каждым моим шагом. Чем ближе мы подходим, тем сильнее мои нервы пульсируют по всему телу. Чего они от меня хотят?

Короткая прогулка по комнате кажется мне самым длинным путем, который я когда-либо проходила. Когда мы доходим до Романа и Маркуса, Леви говорит мне остановиться, оставляя меня прямо в центре, в то время как сам опускается на диван напротив, создавая вокруг нас маленькую частную зону.

— Тебе... тебе что-нибудь нужно? — Спрашиваю я, глядя, как маленькая мисс популярность прижимается всем телом к Роману и собственнически кладет руку ему на колено.

Женщина поднимает подбородок, и когда свет падает на ее лицо, я не могу не заметить, насколько она чертовски красива. Ей, должно быть, не больше двадцати. Я бы предположила, что она примерно того же возраста, что и Роман, но глубина ее глаз подсказывает мне, что она прошла через какое-то дерьмо.

— Повернись, — мурлычет она, очаровывая меня своими накрашенными темным губами. — Дай мне посмотреть на тебя.

Нахмурив брови, я перевожу взгляд на Романа.

— Ммм... что?

— Она попросила тебя повернуться для нее, — говорит Роман низким тоном, наполненным такой властностью, что мне хочется врезать ему кулаком в горло. — Поворачивайся.

Я тяжело сглатываю и оглядываюсь на женщину, прежде чем медленно начинаю поворачиваться. Я чувствую, как ее глаза скользят по моему телу, изучая каждый изгиб и несовершенство.

— Она худенькая, — бормочет она, как оскорбление. — Зато попка классная. Я хочу видеть ее голой.

Я быстро заканчиваю вращение, поворачиваясь до конца.

— Прости? — Я в шоке, мои глаза вылезают из орбит. — Я не собираюсь раздеваться перед тобой. Кстати, кто ты такая?

Она сжимает губы в тонкую линию, когда проводит ногтем по своим красным губам.

— Я думала, ты уже лучше ее обучил, — вздыхает она. — Твой отец будет разочарован.

Роман усмехается.

— У нее проблемы с авторитетом, — говорит он мне, угрожающе глядя на меня, молчаливо требуя заткнуться и сделать то, о чем меня попросили, прежде чем он сделает это за меня.

Я вздыхаю и оглядываю комнату. Повсюду все еще есть люди, их и близко не так много, как было несколько часов назад, но те, кто остался, уже по-настоящему надрались. Кроме того, сегодня вечером здесь было достаточно обнаженной натуры, так что никто не собирается смотреть на мое тело, особенно когда другие женщины в зале могут предложить гораздо больше.

В комнате все еще достаточно темно, и это, пожалуй, единственное уединение, которое я получу, поэтому я смирилась и потянулась за спину, чувствуя взгляд Маркуса на своей заднице. Я расстегиваю лифчик, и черный тонкий материал падает на пол к моим ногам, и прежде, чем я позволю себе почувствовать себя униженной своей наготой, я зацепляю большими пальцами стринги и медленно спускаю их по ногам, точно зная, что Маркус может видеть.

Оглядываясь на странную женщину, которая каким-то образом вцепилась в этих парней, я делаю шаг к маленькому кофейному столику между их диванами. Я упираю свой ботинок на шпильке в стол, и опускаю пальцы к молнии. Медленно начинаю расстегивать молнию на сапогах до колена, пока женщина не качает головой.

— Нет, оставь их, — говорит она мне, ее глаза становятся полуприкрытыми, когда ее взгляд голодно скользит по моему телу.

— Мммм, чертовски хороший выбор, — говорит Маркус со своей удобной позиции позади меня, пока я изо всех сил стараюсь не встречаться взглядом с Романом, хотя и чувствую его тяжелый взгляд на своем теле. Если ему нравится то, что он видит, он, черт возьми, не показывает этого, но, блять, его отказ причиняет боль.

Голодный взгляд женщины остается на моем теле, когда она указывает на кофейный столик.

— Садись.

Я тяжело сглатываю и обхожу стол, ненавидя то, насколько это сближает меня с ней и Романом, но я делаю, как мне сказали, и опускаю задницу на край стола, нервно не сводя с нее взгляда.

— Откройся. — Я напрягаюсь, а мои глаза расширяются, но ее настойчивый кивок заставляет меня медленно раздвинуть колени. — Вот так. Обопрись на руки и покажи мне, что у тебя есть.

Ее знойная уверенность каким-то образом успокаивает меня, и хотя я чувствую, что взгляд Романа опускается прямо на мою киску, мне это вроде как нравится. В глазах обоих появляется голод, и женщина облизывает губы.

— Маркус сказал мне, что ты никогда не была с женщиной.

Мои глаза вылезают из орбит, я более чем готова прибить Маркуса. Я качаю головой.

— Нет, это не то, что я...

Женщина вздрагивает, ее острый взгляд возвращается прямо ко мне.

— Ты же не назовешь Маркуса лжецом? — спрашивает она, ее тон наполнен самым опасным видом мстительного яда.

Я останавливаюсь, медленно качая головой.

— Я...

— Ты говорила Маркусу или нет, что трахнешь другую женщину, только если его член окажется глубоко в твоей заднице?

— Я имею в виду, я так и сказала, но...

— Хорошо, — говорит она, снова прерывая меня. — Не нужно смущаться. Каждый с чего-то начинает, но, к счастью для тебя, ты получишь лучшее из обоих миров.

Я выгибаю бровь.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Тссс, — хмыкает она, поднимаясь с дивана и используя сильное бедро Романа, чтобы придать себе устойчивости. — Тебе это понравится. Я обещаю.

Она медленно начинает обходить кофейный столик, пока не опускается на колени позади меня, балансируя на коленях и положив одну руку мне на плечо. Другая ее рука покоится у основания моей шеи, и когда она медленно наклоняется и проводит своими красными губами по изгибу моей шеи, ее мягкие пальцы скользят по моей коже, нежно лаская изгибы.

Она проводит кончиками пальцев прямо по моей груди, и мои соски твердеют под ее прикосновением.

— Вот так, — шепчет она мне в кожу. — Я знала, что тебе это понравится.

Но она не могла ошибаться сильнее. Хотя ее прикосновения - это определенно то, чего я никогда раньше не испытывала, это не то, что меня заводит. Не так, как Роман и Леви, наблюдающие за моим телом, как будто они хотели бы быть теми, кто наслаждается им. Если бы только Маркус пересел, чтобы я могла видеть и его взгляд. Я бы с удовольствием еще раз насладилась этим его необузданным, отчаянным голодом.

Слова Маркуса, сказанные в ту ночь, когда он довел меня до забвения, возвращаются, чтобы преследовать меня. "Ты не должна отдавать это никому. Ни Роману, ни Леви, ни любому жалкому ублюдку, который придет за тобой. Это понятно?"

Я согласилась с этим только ради того, чтобы он меня оттрахал, но, если бы я была наедине с кем-то из его братьев, я бы сделала вид, что этого никогда не было. Но прямо сейчас его взгляд прикован ко мне. Он знает, что, как только эта женщина прикоснется ко мне, эти слова потеряют всякий вес.

Я оглядываюсь на него и, встретившись с его прищуренным взглядом, понимаю, что мы оба думаем об одном и том же. Он помнит эти слова точно так же, как и я, помнит, как я обещала, что буду только с ним. Он чертовски зол, но в то же время в его глазах светится желание. Он хочет смотреть, он хочет видеть ее руки на моем теле, видеть, как я извиваюсь под ее нежными прикосновениями.

Между нами возникает интимный момент, и после короткой паузы он, наконец, кивает, соглашаясь с тем, что, как он знает, все равно должно было произойти. В конце концов, он может просто сидеть и наслаждаться шоу, а не злиться и пропускать все веселье.

Рука женщины опускается еще ниже, скользя по моему животу так мягко, что у меня перехватывает дыхание, когда ее пальцы щекочут мою чувствительную кожу. Я не могу удержаться, чтобы не отвести взгляд от Маркуса и не сосредоточиться на ее прикосновении, когда ее длинные темные волосы падают вперед и касаются моего плеча. Она останавливается у верхней части моего бедра, и хриплый стон срывается с моих губ, когда ее язык скользит по моей шее.

Парни внимательно наблюдают, не упуская ни единого вздоха, когда ее пальцы опускаются между моих раздвинутых бедер и начинают выводить маленькие тугие круги по моему клитору.

Я делаю глубокий вдох, и мои сиськи сильнее прижимаются к ее руке. Она улыбается мне в шею.

— Я знала, что тебе это понравится, — шепчет она. — Просто подожди, пока я не трахну тебя своим языком. Ты такая счастливая маленькая шлюха.

Жесткий взгляд Романа упирается в мою киску, и с его места я знаю, что он видит, насколько я мокрая. Фантазии о его брате и барабанах ранее, вероятно, не помогли, но, черт возьми, я не могу лгать, эта маленькая частичка облегчения помогает пережить боль внутри.

Пальцы женщины опускаются ниже, и она смачивает их моей влагой, а затем медленно вводит их глубоко внутрь меня. Мои ноги мгновенно раскрываются шире, желая принять ее глубже, но пальцы могут проникнуть только на такое расстояние.

Словно читая мое тело, ее большой палец ласкает мой клитор, пока ее пальцы входят и выходят из меня, и как раз в тот момент, когда я начинаю забывать, что она совершенно незнакомая и, вероятно, та, кого я не хочу знать в этом мире, она отстраняется от меня, и с моих губ срывается крик боли.

— Не волнуйся, милый ангел, — мурлычет она, вставая с кофейного столика и обходя его, пока не оказывается прямо передо мной. Утренний свет проникает ей за спину и создает мягкий ореол вокруг ее лица, хотя что-то подсказывает мне, что это самое обманчивое, что я когда-либо видела. Эта женщина кто угодно, только не ангел. — Я наблюдала за тобой весь вечер. Ты дерзкая, но невинная. Я точно знаю, что тебе нужно, и не остановлюсь, пока не почувствую твой сладкий вкус на своем языке.

Она опускается передо мной на колени и упирается руками в мои бедра, разводя их шире и заставляя Романа поправить свой член в штанах. Мои глаза встречаются с его, и прямо сейчас меня даже не волнует, что он ненавидит меня, все, что имеет значение, это то, что он смотрит на мое тело и наблюдает, как я кончаю.

Женщина протягивает руку и нежно ласкает мои сиськи, прежде чем просунуть ее между ними и надавить на мою грудь, пока я не откидываюсь на кофейный столик, мои темные волосы не касаются колен Маркуса.

Она, не теряя времени, прикасается своим теплым ртом к моей киске, и все мое тело вздрагивает от ее прикосновений, но, когда ее язык начинает ласкать мой клитор, а умелые губы посасывают и дразнят каждый дюйм моего тела, я понимаю, что мне конец.

Она вводит в меня свои пальцы, и когда я вскрикиваю от удовольствия, я не могу удержаться и обхватываю ладонями свои сиськи. Мои пальцы слегка сжимают сосок, и через мгновение Маркус наклоняется вперед и делает то же самое с другим. Я не могу не задаться вопросом, не является ли это его способом показать своим братьям, что он держит меня именно там, где он хочет, демонстрируя свое превосходство надо мной, показывая, что я принадлежу ему и он может делать все, что ему заблагорассудится. В любом случае, если он хочет присоединиться, я согласна.

Когда Маркус так близко, я вытягиваю руку назад над головой и хватаюсь за переднюю часть его брюк. Его жестокий взгляд тут же встречается с моим, и, не проронив ни слова, он откидывается на спинку кресла и высвобождает свой большой член из брюк.

Не сдерживаясь, я беру его в рот, двигая им вверх и вниз, пока его братья наблюдают за происходящим. Его пальцы запутываются в моих волосах, и я отпускаю его. Я отдаю ему все, что у меня есть, доказывая Леви, что, как бы сильно ни сосала его член та другая цыпочка, со мной никто не сравнится.

Женщина между моих ног набрасывается на меня с тем же настроем, и, черт возьми, мне не с кем сравнивать ее, кроме как с мужчинами, и пока что она доказывает, что это чертовски правильно.

Ее язык скользит по моему клитору, дразня и потирая его одновременно, а губы обещают мне все самое сладкое на свете. Ее пальцы движутся внутри меня, массируя глубоко и потираясь о мои стенки всеми нужными способами. Я слышала, как девушки в клубе настаивали на том, что лучший способ возбудить женщину - это уверенная в себе женщина, которая уже освоила свои возможности. Хотя я почти уверена, что они пытались заставить меня присоединиться к какой-то лесбийской оргии, но они были правы. Эта женщина точно знает, как мне нравится, и читает по моему телу, как по своему собственному.

Член Маркуса упирается мне в горло, и, пока я работаю с ним, я оглядываюсь на Леви, который внимательно наблюдает за мной. Его взгляд тяжел, но ревность в его глазах говорит мне, что я доношу ему ту мысль, которую хотела. Хотя Роман сидит дальше чем нужно, но это не значит, что я не чувствую его голодный взгляд на своей киске, откуда открывается лучший вид в доме на то, как его маленькая подружка ест мою киску.

Она сильнее давит на мой клитор, в то время как ее пальцы работают чуть быстрее, двигаясь во всех гребаных направлениях. Я стону в член Маркуса, и в ответ его пальцы сжимаются в моих волосах. Он не крадет контроль, как раньше, а вместо этого позволяет мне отдавать его ему так, как я считаю нужным, и, черт возьми, я не вижу, чтобы он жаловался.

Она проводит языком по моему клитору как раз в тот момент, когда Маркус сжимает мой сосок, и это похоже на электрический ток, пульсирующий прямо в моем влагалище. Я стону, все мое тело вздрагивает под ней, когда это становится почти невыносимым.

Она чертовски права. Мне это нравится. Мужчины, с которыми я была до нее, были ничтожны по сравнению с ней, но что-то подсказывает мне, что ее навыки не сравнятся с тем, что братья ДеАнджелис могли вытворять своими языками.

Она снова и снова ласкает мой клитор, и мои глаза закатываются к затылку, а тело готовится к взрыву. Я чувствую, как он растет внутри меня, становясь сильнее с каждым движением ее языка. Она сосет мой клитор, и я вскрикиваю, звук приглушает толстый член Маркуса.

— Ммм, — ворчит Леви, неприкрытого возбуждения и желания в его тоне достаточно, чтобы подтолкнуть меня к краю. — Она собирается кончить.

— Чертовски верно, — говорит Маркус. — Просто подожди. Она взорвется, как гребаная ракета, а эта тугая маленькая киска... она как рай.

— Не привыкай к этому, — мрачно бормочет Роман, его голос низкий и опасный, звук проходит прямо сквозь меня, когда низкий крик вырывается из моего горла, и мои глаза сжимаются в ожидании. — Для таких, как мы, нет места на небесах. Мы отправимся прямиком в ад и заберем ее с собой.

Маркус оглядывается на своего брата с ядом в голосе.

— Ты хочешь сказать, что для таких, как ты, там нет места. Она вся моя.

Язык женщины еще раз скользит по моему клитору, и мой мир взрывается, разлетаясь на миллион осколков. Мои пальцы поджимаются в ботинках на шпильках, а глаза прищуриваются, сила моего оргазма сотрясает меня насквозь. Моя киска пульсирует вокруг ее пальцев, и я чувствую ее мягкое дыхание на своем клиторе, когда она смеется.

— Я знала, что ты будешь выглядеть как гребаный ангел, когда кончишь.

Маркус низко стонет, его пальцы сжимаются в моих волосах, и пока женщина продолжает двигать пальцами глубоко внутри меня, позволяя мне испытать кайф, Маркус жестко кончает, его теплое семя ударяет мне в горло. Я проглатываю его и поднимаю глаза, чтобы встретиться с его разгоряченным взглядом.

— Как я и сказал, — бормочет он тихим шепотом, чтобы слышала только я, пока его пальцы касаются моего бугристого соска. — Гребаная ракета.

Его взгляд остается прикованным к моему, и я наблюдаю за ним, когда меня охватывает замешательство. Разве он не должен быть непредсказуемо диким? Быть тем, у кого есть чип в плече, который может сойти с ума от одного щелчка выключателя? Сладкие словечки - это не то, что я ожидала услышать от него прямо сейчас, особенно после небольшого инцидента с ножом для стейка и его рукой. Если уж на то пошло, то это видимо благодарность после оргазма. Это скоро пройдет. Он снова будет пробираться в мою комнату с намерением преследовать меня по гребаному кладбищу, прежде чем я успею опомниться.

Как только мой кайф спадает, женщина отстраняется от меня и демонстративно облизывает губы, в то время как Маркус отодвигается и поправляет себя в штанах. Не говоря больше ни слова, он уходит, и, видя, что шоу окончено, Леви встает и направляется обратно к своей ударной установке.

Роман протягивает руку и помогает женщине подняться на ноги, а я сажусь на журнальный столик. Мои колени смыкаются, и я сразу же чувствую, как между ног у меня становится влажно.

Женщина смотрит на меня сверху вниз с самодовольным выражением лица, которое я мгновенно ненавижу.

— Я не оказываю услуг, — говорит она мне, откидывая свои темные волосы назад, за плечо. — Я буду ожидать того же в ответ, когда увижу тебя в следующий раз, и имей в виду, я не забываю, когда мне что-то должны.

И с этими словами Роман выводит ее из комнаты, оставляя меня сидеть здесь, в комнате, полной насильников, убийц и воров, в чем мать родила.

16

16

Три часа сна - это все, что у меня было, прежде чем в дверь моей камеры пыток ворвался какой-то мудак.

— Ради всего святого, — стону я, кладя старую подушку прямо на голову, когда звук тяжелого металла, ударяющегося о камень, пронзает мою голову.

— Проваливай. Я сплю.

— Вставай, — знакомый рык Леви эхом разносится по комнате и отражается от стен по всему длинному коридору.

— Все дерьмо, которое ты запланировал для меня на сегодня, может подождать. Я не в настроении, чтобы меня преследовали по твоему гребаному замку. Дай мне поспать.

— Как хочешь, — мрачно бормочет он за мгновение до того, как на мою голову выливается ведро ледяной воды.

Громкий крик вырывается из глубины моей груди, когда звук воды обрушивается на меня и разбивается о старые каменные стены по всей комнате. Я вскакиваю с кровати, холод от воды мгновенно проникает в мои кости, а зубы стучат.

— Что, — задыхаюсь, — блядь, — дрожу, — с тобой не так?

Я обхватываю себя руками, холод слишком сильный, чтобы я могла с ним справиться. Я летняя девушка до мозга костей. Там, откуда я родом, снег выпадает редко, но когда он выпадает, я оказываюсь в самом страшном аду. Прошлой зимой мое отопление отказало на три дня, и это были худшие три дня в моей жизни. До тех пор, пока три задумчивых психопата не ворвались в мою квартиру и не решили все испортить.

— Хорошо, — говорит Леви со скучающим выражением на лице, когда он хватает меня за запястье и начинает тянуть к двери. — Ты встала. Обед через десять минут. Ты должна быть одета и готова, и, черт возьми, Шейн, если ты не будешь выглядеть так, будто встречаешься с гребаной королевой, я лично прослежу, чтобы ты переночевала в лесу с моими волками.

Я тяжело сглатываю и пытаюсь высвободить руку, решив узнать, что, черт возьми, происходит.

— Куда ты меня ведешь? Я не хочу идти на какой-нибудь долбаный обед, чтобы слушать, как Роман говорит о том, как сильно он хочет зарезать меня во сне, или раздражаться из-за дерьмовых перепадов настроения Маркуса. Не говоря уже о твоем. Я думала, что это Маркусу нужно научиться управлять гневом, но оказалось, что ты такой же больной, как и он.

Без предупреждения Леви тянется назад, хватает меня за руку и сильно тянет к себе. Я отрываюсь от пола, и через несколько секунд мой живот тяжело опускается на его большое плечо, когда он стремительно несется по коридору.

— У тебя быстро заканчивается время, — рычит он, его рука опускается на мои ноги, чтобы я не извивалась. — Итак, я предлагаю, если ты хочешь пережить этот обед, сохранив свою жизнь в неприкосновенности, заткнись на хрен, прими душ и приготовься.

— Ненавижу приносить плохие новости, — бормочу я, нависая у него за спиной. — Но мне нечего надеть на изысканный обед, если только ты не хочешь, чтобы я явилась в том чертовом обтягивающем белье, которое ты подарил мне вчера вечером. И к твоему сведению, невозможно собраться за десять минут, особенно теперь, когда твоя сучья задница вылила мне на голову ведро ледяной воды. У меня уходит минимум десять минут только на то, чтобы высушить волосы. Не говоря уже о том, что, когда вы меня похитили, у меня не было возможности собрать косметику или какую-нибудь красивую одежду. Так что спасибо за предложение, но я откажусь. Не стесняйся развернуть свою пещерную задницу и бросить меня обратно в мою камеру пыток.

— Ты когда-нибудь перестаешь говорить? — Леви ворчит, поднимаясь по бетонным ступеням и выходя в причудливый бальный зал, который заставляет меня щуриться от света несмотря на то, что здесь даже не так ярко. — Черт возьми, у меня из-за тебя разболелась голова.

— Я тебе отвечаю, придурок. Может быть, завтра утром я разбужу тебя вылив тебе на голову кастрюлю гребаный лапши рамэн, чтобы ты почувствовал, как это чертовски приятно, — бросаю я ему в ответ. — Но, честно говоря, если ты не можешь справиться с собственным дерьмом, то, возможно, тебе стоило завязать с этим делом до того, как маленькая подружка Романа решила устроить мне шоу. Ну, знаешь, лечь спать пораньше, как хороший мальчик.

Леви протягивает руку назад и хватает меня за талию, прежде чем оттащить от себя и сильно прижать к стене. Его тело прижимается к моему, а его злобный взгляд устремлен на меня.

— Один совет, — мрачно бормочет он. — Женщина, которая съела твою маленькую тугую киску, была новой женой моего отца. Она шлюха, и у нее охренительный стояк на Романа, но, если отец узнает, что ты прикасалась к тому, что принадлежит ему, обещаю, твоя жизнь не будет стоить того, чтобы жить.

Мои глаза вылезают из орбит, когда я чувствую, как моя грудь поднимается и опускается от болезненных вздохов.

— Это была новая жена Джованни ДеАнджелиса?

— Ариана ДеАнджелис во плоти, — говорит он мне. — Не волнуйся, ее не будет здесь к обеду, но, к несчастью для тебя, мой отец будет. Лучше надейся, что она случайно ничего не сказала, когда вернулась домой. Остается гадать, что послужило причиной этого неожиданного маленького визита.

Леви уходит, и я ловлю себя на том, что смотрю ему вслед с открытым ртом.

Джованни ДеАнджелис придет на обед, и он может знать, а может и не знать, что его новая жена ела мою киску так, словно искала золото в буфете "где, ты можешь съесть абсолютно все".

К черту мою жизнь!

Мое дыхание становится коротким, резким, когда я мчусь за Леви.

— Подожди, подожди. Что я должна делать? Что, если он знает? Он убьет меня, — вырывается у меня, когда он останавливается и оборачивается назад, притягивая меня к себе, когда его высокая фигура нависает надо мной. — Она... она... конечно, он знает, что это все из-за нее. Я не просила об этом. Клянусь.

— О, но ты заложила основу для этого, нашептывая Маркусу на ухо эти маленькие порочные обещания, зная, что он не сможет устоять, — говорит он. — Ты знала, что делала. Хотя в следующий раз прекращай это дерьмо и просто проси то, что хочешь. Если тебе хочется трахнуть цыпочку, так и скажи. Если ты ревнуешь к какой-то шлюхе, сосущей мой член, так и скажи. Не нужно играть в извращенные игры.

— Верно, потому что маленькие извращенные игры здесь не в моде, — бормочу я, прищурившись, глядя на него. — И для протокола, я ни к кому не ревновала. Я просто думала, что она делает это чертовски плохо.

— Так и было, — соглашается он, наблюдая за мной долгое затянувшееся мгновение. — Но перестань обманывать себя. Я видел, как ты смотрела на меня. Ты хотела быть на ее месте. Ты хотела быть той, кто водит своим языком вверх и вниз по моему гребаному члену. Ты промокла, просто наблюдая за мной, представляя все то, что я бы сделал с твоей маленькой тугой щелкой. Это свело тебя с ума от ревности, но я открою тебе секрет.

Он делает паузу, и я прижимаюсь к нему, слишком завороженная тем, как его темные глаза впиваются в мои. Моя грудь вздымается, и я поднимаю подбородок, чтобы встретить его горячий взгляд, предвкушение его маленького секрета сжигает меня изнутри. Тишина просто убивает меня, когда он наконец говорит мне то, что я так долго ждала услышать.

— У тебя осталось четыре минуты.

С этими словами он уходит, оставляя меня дрожащей, возбужденной.

Четыре минуты. Какого хрена?

Джованни ДеАнджелис будет здесь через четыре минуты, чтобы убить меня к чертовой матери.

Черт.

Я бегу вверх по лестнице, изо всех сил пытаясь забыть о барабанах и члене Леви и о том, как мое тело, кажется, всегда оживает рядом с ним. Он знает, что мне нужно, чего я отчаянно хочу, но он отказывается сдаваться и облегчать боль, которая нарастает каждый раз, когда я вижу его. Но, как он и сказал, он не склонен к извращенным играм. Если я хочу этого, я должна попросить об этом, а этого никогда не случится.

Я принимаю самый быстрый душ в своей жизни, натирая волосы чем-то, что немного пахнет шампунем, но, честно говоря, я не уверена. Я принимаю душ наполовину, когда дверь распахивается и входит Роман с охапкой одежды и косметичкой, которая выглядит слишком знакомо.

Я прекращаю свои занятия и смотрю, как он пересекает ванную, чтобы положить одежду на край мраморной ванны. Он поворачивается ко мне лицом, и я не вижу в его глазах ничего, кроме чистой ненависти.

— Поторопись, — говорит он мне, когда его взгляд скользит по моему телу. — Я на собственном опыте убедился, что такое опаздывать к отцу, и поверь мне, ты для этого не годишься.

Я тяжело сглатываю и быстро смываю шампунь с волос, пока он наблюдает за мной еще минуту. Решив, что его устраивает мой темп, он выходит за дверь и захлопывает ее за собой, и как только я снова остаюсь наедине с собой, я закрываю краны и выхожу из душа.

Мне никогда не удастся как следует высушить волосы, но, если я хотя бы немного подкрашусь и надену красивое платье, чтобы прикрыть все важные части тела, я смогу почувствовать себя немного лучше. Закрутив волосы в полотенце, я быстро накладываю макияж и натягиваю через голову облегающее черное платье. Естественно, в моей куче одежды нет нижнего белья, но, когда платье глубоко опускается между грудью, я понимаю, что нижнее белье все равно бы не подошло.

Черная подводка и тушь подчеркивают мои голубые глаза, и наконец я снова начинаю узнавать себя. Хотя при воспоминании о том, что прошлой ночью я пырнула парня ножом, эта тусклая безжизненность быстро возвращается. Что-то подсказывает мне, что кровь, кишки и потроха - это новая норма для меня, и мне лучше поскорее к ней привыкнуть.

Я сую ноги в туфли на каблуках, которые, как я уже поняла, натрут мне мозоли, но после ночи, проведенной в сапогах на шпильках, и предыдущей ночи, проведенной в беге босиком по заросшему лабиринту, я не могу нанести больший вред, чем уже нанесла.

Наклоняя голову вперед, я ловлю полотенце, когда оно падает с моих волос, и высушиваю их как можно лучше, прежде чем провести щеткой по своим длинным темным прядям. Я обыскиваю шкаф и только успеваю включить фен, как в дверь стучат кулаком.

— Тридцать секунд, — орет Маркус. — Будь там вовремя или готовься к аду.

Черт.

Я включаю фен и начинаю обратный отсчет от тридцати, отчаянно пытаясь уложить волосы так, как надо, но, когда дохожу до одного, понимаю, что сегодняшний день обещает быть чертовски неудачным.

Я не была готова к этому, и, честно говоря, я думала, что буду мертва еще до того, как познакомлюсь с самым высокопоставленным членом семьи Деанджелис. Вы знаете, с тем, кто руководит самой ужасающей мафиозной группировкой, известной человечеству. Эти люди - хладнокровные убийцы, они неумолимы и безжалостны, и если я не соответствую их смехотворно высоким стандартам, то я все равно что покойница. Хотя я не понимаю, почему это имеет значение. Я мусор, который был куплен в качестве развлечения для трех порочных сыновей этого человека. Я не должна соответствовать ничьим гребаным стандартам. Черт возьми, меня даже не следовало включать в этот нелепый маленький обед.

Выходя из ванной, я дергаю и кручу волосы, пытаясь уложить их как можно лучше, но обычно я люблю распускать волосы. Я не знаю, как сделать модную прическу, но, думаю, теперь уже слишком поздно. Мои каблуки стучат по лестнице, когда я спускаюсь в столовую, но, подходя все ближе и ближе, я стараюсь не издавать ни звука.

Мои нервы быстро сдают, и когда я подхожу к главному входу в столовую, я обнаруживаю, что топчусь за дверью, слишком напуганная, чтобы войти.

— Нет, — я слышу властный тон Романа, доносящийся из комнаты. — Мы должны быть терпеливы. Если мы начнем действовать слишком рано, то рискуем всем.

— Не знаю, как ты, дорогой брат, — бормочет Маркус, в его тоне слышится что-то зловещее, от чего у меня по спине пробегают мурашки. — Но мое терпение иссякает. Мы должны сделать это сейчас, пока она не стала такой же, как Флик.

Я в замешательстве. Кто эта "она", о которой он говорит, и кто, черт возьми, такая Флик? Это та беременная цыпочка, которую убил их отец? Я та "она", с которой он не хочет, чтобы это случилось?

— Оставь Фелисити в покое, — мрачно говорит Роман. — Ты слишком привязался к этой девушке.

— Верно, — смеется Маркус. — Я тот, у кого проблемы с привязанностью. Все, что я делаю, - это наслаждаюсь тем, что мне предлагают. Мне нужно напомнить тебе о кольце, которое ты припрятал для Флик? Кольцо, которое нашел наш отец и которое побудило его зарезать ее на наших гребаных глазах? Да, блядь, не читай мне проповедей о привязанности.

Что за чертовщина? У меня перехватывает дыхание, когда я пытаюсь разрядить бомбу, которую только что бросил Маркус. Кольцо? Какое кольцо? Этого не может быть. Для того чтобы подарить кому-то кольцо, нужно сначала быть влюбленным, а Роман ДеАнджелис на это просто не способен. Но тогда... если это правда, если это действительно произошло, насколько бессердечным и жестоким должен быть один мужчина, чтобы лишить жизни беременную девушку своего старшего сына у него на глазах.

Во что, черт возьми, я ввязалась?

— Не говори о том, чего не понимаешь, Марк. Фелисити тоже что-то значила для тебя. Притворяться, что это не так, - гребаное оскорбление. Мы с тобой были привязаны к ней так же, как и он, — говорит Леви. — Но Роман прав. Ты привязываешься к Шейн, и это опасная маленькая игра, в которую ты играешь, которая ничем хорошим не закончится. Ты знаешь, что отец говорит о привязанности к женщинам. Это делает тебя слабым, и в тот момент, когда они начинают влиять на твои решения, ты все равно что мертв. Тебе нужно следить за собой рядом с ней.

По комнате разносится низкое ворчание.

— Ты ни хрена не понимаешь, о чем говоришь, — говорит Маркус. — Она ничего для меня не значит. Так что не могли бы мы, пожалуйста, сосредоточиться на реальной проблеме? Нам нужно свергнуть отца, пока не стало слишком поздно.

По комнате разносится раздраженный смешок, и я почти уверена, что он исходит от Романа, прежде чем резкий тон Леви привлекает мое внимание.

— Мы не можем, — огрызается Леви. — Еще слишком рано. На его стороне слишком много игроков.

— У нас есть Ариана.

— И какой от нее толк? — Роман хмыкает, слова звучат почти с болью, когда они с трудом срываются с его губ. — Она шлюха. Она приходит к нам только потому, что не получает хорошего члена дома. Пусть тебя не обманывают эти кроваво-красные губы. Она не на нашей стороне.

Раздается тихий ропот, который я не могу разобрать, но ловлю себя на том, что отключаюсь. Братья действительно говорят о свержении своего отца и использовании для этого его новой жены? Это безумие. Это самоубийственная миссия. Но, черт возьми. Я так хочу этой разборки, но, с другой стороны, такая игра может привести к потере бесчисленного количества жизней. Я не хочу быть рядом с этим. Нет, если я ценю свою жизнь.

Если бы Джованни ДеАнджелис и остальные члены семьи ДеАнджелис узнали об этом, братья были бы убиты. Это означало бы войну. Но это ставит меня перед чертовски трудным решением. Открою ли я рот их отцу и приведу ли их к гибели за мою свободу, или это обернется против меня, и я просто стану одной из многих жертв?

Из столовой доносится громкий хлопок, и я подпрыгиваю от этого звука.

— Где, черт возьми, эта девчонка? Я думал, ей сказали "десять минут”? — Роман рычит.

Чтож, блять.

17

17

Я протягиваю руку вперед и протискиваюсь через массивные двойные двери столовой только для того, чтобы все трое знаменитых повелителей секса уставились на меня в ответ.

Просто великолепно. Это будет дерьмовая буря.

Роман встает, его сжатые кулаки упираются в обеденный стол.

— Где, черт возьми, ты была? — он требует ответа. — Тебе дали десять минут, чтобы привести себя в презентабельный вид, и ты появляешься в таком виде?

Я тяжело сглатываю и опускаю взгляд на свое тело. Мои волосы в беспорядке и слегка вьются от полусухой сушки, которой я их только что подвергла, а платье задрано и перекручено на талии. Макияж вроде бы в порядке, по крайней мере, мне так показалось.

— Я...

— Нет, — говорит Роман, поднимая руку и прерывая мой ответ. — Я не хочу это слышать. Просто иди и встань в углу комнаты и постарайся не издавать ни звука. Он будет здесь с минуты на минуту, и если ты хочешь пережить следующий час, ты будешь держать свой чертов рот на замке. Не говори ни единого гребаного слова о том, что произошло прошлой ночью, и даже не думай вести себя как ребенок.

— Но...

Леви встает, его суровый взгляд прикован ко мне.

— СЕЙЧАС, — кричит он на всю комнату, указывая на тот самый угол, в которой он хочет, чтобы я встала.

Черт. Они сильно разозлились.

Я двигаю своей задницей через комнату, опустив голову, в то время как нервы продолжают трепетать по моему телу, их резкие предупреждения делают все намного хуже. Леви отслеживает каждый мой шаг, и только когда я отодвигаюсь как можно дальше от стола, он, наконец, садится обратно.

— Ты не смотришь на него. Ты не заговоришь с ним, пока к тебе не обратятся. Ты, блядь, даже дышать не будешь. Это понятно?

Я тяжело сглатываю и поднимаю голову, мои глаза сузились, глядя на него.

— Я вытерпела эту дерьмовую вечеринку прошлой ночью, надрывая задницу, пока ваши гости прикасались ко мне, плевали в меня и оскорбляли меня. Тогда вы позволили этой шлюхе взять от меня то, что она хотела. Она выставила меня на всеобщее обозрение, а вы, ублюдки, просто позволили этому случиться. Вы вынудили меня перейти на контрацепцию и мучили меня при каждом удобном случае. Я достаточно долго играла по вашим правилам, и с меня хватит. Я меняю правила. Итак, вот как это будет происходить. Вы предоставите мне хорошую комнату с отдельной ванной, одежду и все, что нужно девушке для комфортного существования, а взамен я буду хорошей маленькой рабыней и произведу впечатление на вашего папочку.

Маркус откидывается на спинку стула, потягивая что-то похожее на бурбон, и наблюдает, как Роман выходит из-за своего кресла и неспешно пересекает комнату. Мой взгляд останавливается на Романе, и с каждым его шагом гнев в его глазах становится только сильнее.

Он встает прямо передо мной и наклоняется, его мертвые глаза прикованы прямо к моим.

— Ты кончила под взглядами трех братьев ДеАнджелис на твою маленькую тугую киску. Я бы сказал, что ты была достаточно вознаграждена.

— Правда? — Спрашиваю я, более чем готовая поиграть с ним в его старые гребаные маленькие игры. — Было бы обидно, если бы я просто случайно проговорилась, что ты пригласил дорогую мачеху на свою вечеринку и позволил ей потакать твоей маленькой шлюшке. Я не уверена, что твоему отцу это очень понравилось бы.

Роман смеется.

— Давай, расскажи ему. Дай ему знать, что прошлой ночью она съела твою киску. Дай ему понять, что это к тебе она прикасалась и получала удовольствие. Я уверен, что он был бы рад услышать об этом.

Я тяжело сглатываю.

— Дайте мне мою гребаную комнату, иначе я скажу ему, что вы трое, придурки, планируете его свергнуть. Но если бы я ему это рассказала, думаю, вы все были бы мертвы, и мне не от чего было бы бежать. Черт возьми, такие важные решения мне предстоит принять.

Страх мелькает в его глазах всего на мгновение, прежде чем он маскирует его и подходит ко мне. Я прижимаюсь спиной к стене позади себя, когда его рука опускается на мою талию, его пальцы больно впиваются в мою кожу.

— Произнеси хоть слово о том, что ты только что услышала, и я вырву твой гребаный язык своими зубами.

Я сжимаю его запястье, и сильно толкаю, убирая его пальцы со своей талии. Я делаю шаг вперед, толкая его в грудь и отталкивая назад, мы оба знаем, что его угроза бесполезна, потому что в ту секунду, когда эти слова слетят с моих губ, они трое уже будут мертвы.

— Когда ты научишься, Роман? Я сражаюсь с огнем огнем и не предана никому, кроме себя. Дай мне, черт возьми, спальню с личной ванной, и даю тебе слово, я ни черта не скажу.

Он сжимает челюсть, и как только собирается ответить, дверь столовой широко распахивается, и в центре появляется Джованни ДеАнджелис.

Роман быстро отстраняется от меня и поворачивается лицом к отцу, его плечи расправляются, а подбородок приподнимается. Я обнаруживаю, что делаю шаг немного вправо, почти прячась за широкими плечами Романа, когда мой взгляд останавливается на человеке, который почти правил темной стороной мира последние тридцать лет.

Мои глаза расширяются, и я прикусываю язык, чтобы не ахнуть от ужаса просто находиться с ним в одной комнате. Его полностью черный костюм идеально подходит к его мертвым глазам. Золотые украшения свисают с каждого доступного участка кожи на его теле, в то время как старые шрамы покрывают его лицо. Этот человек прошел через всякое дерьмо, но теперь ясно, почему он - причина всеобщих кошмаров. Он излучает силу - холодную, жестокую и безжалостную, которой никогда не должен обладать ни один мужчина.

И подумать только, что я кончила на язык его новой жены всего несколько часов назад.

Маркус не утруждает себя тем, чтобы сесть прямо, просто поворачивает голову лицом к отцу, в то время как Леви встает, чтобы приветствовать его в комнате, хотя страх, отражающийся в его глазах, говорит мне, что с ним происходит что-то гораздо более глубокое.

Люди Джованни вливаются в комнату вокруг него, и я зачарованно наблюдаю, как они разбредаются по комнате, как будто Джованни нуждается в защите от своих собственных проклятых сыновей. Хотя я слышала истории, о которых шептались в клубе и которые подвергались цензуре в новостях. Если бы они были моими сыновьями, я бы тоже их боялась.

Его люди выглядят так же устрашающе, как и он сам, в черных костюмах, облегающих мускулистые фигуры, и с огромным количеством оружия, висящего у них на поясах. У каждого из них есть маленькие радиоприемники и наушники, и они делают вид, что Джованни - какой-то король, которому нужна лучшая защита, какую только можно купить за деньги. Либо так, либо он использует их как демонстрацию силы против своих сыновей, чтобы заставить их выполнять его приказы. Я думаю, жизнь довольно сладкая, когда у тебя есть трое безжалостных сыновей, которые не боятся смерти. Они идеальные киллеры для любой команды.

Руки Романа сжимаются в кулаки по бокам, и я наблюдаю, как он явно пытается сдержаться. Комментарий Маркуса о том, как его отец зарезал беременную девушку, крутится у меня в голове, и я не могу не задаться вопросом, насколько свежи эти воспоминания для них троих.

Их отец начинает осматривать комнату, сканируя каждый дюйм помещения, но прежде, чем его суровый, безжизненный взгляд останавливается на мне и Романе, Леви завладевает его вниманием.

— Отец, — говорит он, его тон резкий и прямолинейный. — Что привело тебя сюда сегодня?

— Я что не могу навестить своих сыновей без скрытого мотива? — спрашивает он, его глубокий тон тревожит меня до глубины души.

— Серьезно? — Спрашивает Маркус, закидывая ноги на подлокотник кресла. — Ты не переступал порог нашей маленькой тюрьмы с тех пор, как убил Флик пять месяцев назад. Итак, в чем дело? Пришел проведать нас теперь, когда у нас появилась новая маленькая игрушка, с которой можно поиграть?

Внимание Джованни переключается прямо на меня.

Черт.

Я должна не забыть поблагодарить его за эту великую честь.

— Иди сюда, — громовой голос Джованни прорывается сквозь мою панику, обжигая меня своим смертоносным взглядом.

Мой взгляд метается к Маркусу, а затем обратно к Роману, который выглядит так, словно собирается засунуть свой тяжелый ботинок мне прямо в задницу, чтобы заставить меня двигаться.

— И как же мы поступим? — Бормочу я, мои глаза наполняются силой моей угрозы, в то же время я прекрасно понимаю, что моя пауза означает, что Джованни вынужден ждать меня, чего, я уверена, он просто обычно не делает.

Роман не отвечает, но я вижу раздражение в глубине его взгляда. Он у меня в руках, и, если я справлюсь, не сомневаюсь, что мне придется заплатить за эту рискованную игру.

Чем дольше я жду его ответа, тем хуже будут отношения с их отцом, но девочка должна рискнуть ради печенья.

Роман оглядывается на своего отца, и его легкий кивок говорит мне, что моя игра наконец подошла к концу. Победа захлестывает меня, но прежде, чем я получаю шанс насладиться ей, яростный рев Джованни разносится по комнате.

— КАК ТЫ СМЕЕШЬ ЗАСТАВЛЯТЬ МЕНЯ ЖДАТЬ, ДЕВОЧКА.

Черт.

Мои глаза вылезают из орбит, и я быстро шевелю задницей, пытаясь вспомнить все, что сказали мне парни перед тем, как он вошел сюда. Не говори ни слова. Не смотри на него. Даже не смей дышать.

Вот дерьмо. Судя по тому, какое дерьмовое первое впечатление я только что произвела, что-то подсказывает мне, что все эти три полезных совета так же бесполезны, как обгоревшие останки Тарзана, лежащие у меня дома в мусорном ведре.

Я обхожу большой стол, мои каблуки стучат по мраморному полу, когда я чувствую, как глубоко в животе нарастает тошнота. Если в какой-то момент во всем этом дерьме мне и суждено умереть, то, скорее всего, именно сейчас.

Я чувствую, как трое братьев осторожно перемещаются по комнате вместе со мной, что заставляет людей Джованни делать то же самое, и, черт возьми, если я знаю об этом, то могу гарантировать, что Джованни тоже.

Оказавшись перед самым страшным человеком, которого я когда-либо встречала, я пытаюсь вспомнить, что нужно дышать. Мои колени дрожат, а руки по бокам становятся потными, хотя я изо всех сил стараюсь не замыкаться в себе.

Его злобный взгляд останавливается на беспорядке у меня на макушке, и прежде, чем он опускается к моему лицу, на его губах появляется недовольная гримаса. Его пристальный взгляд путешествует по моим чертам лица, или по отсутствию таковых.

— Повернись, — требует он, хмурое выражение еще больше расползается по его лицу.

— Это все? — спрашивает он с отвращением, глядя на Романа, пока я заканчиваю свое медленное вращение. — Она совсем не такая, какой я ее себе представлял. Она - веточка, которой едва хватит, чтобы удовлетворить одного мужчину, не говоря уже о трех.

Роман пожимает плечами.

— Это все.

Я прикусываю язык, снова и снова напоминая себе, что его жена получала больше удовольствия от того, что пробовала меня на своем языке, чем от того, что проводила свои долгие ночи с этим жирным ублюдком, который барахтался на ней сверху. И не важно, что он сделает со мной, он никогда не сможет забрать это знание. Так кто же на самом деле обладает здесь властью?

Взгляд Джованни снова скользит по мне, бесчеловечный, жестокий и бессердечный, он смотрит на меня скорее как на объект, чем как на человека с сердцем и душой.

— Сними свое платье.

Ужас охватывает меня, сильнее, чем прошлой ночью, когда его шлюха - жена попросила то же самое, но на этот раз я знаю, что лучше не отказываться от приказа. Тошнота захлестывает меня, когда я неохотно опускаю бретельки платья на руки и позволяю хрупкой ткани упасть на пол, а слезы заливают глаза, когда я понимаю, что каждый охранник, стоящий в зале, воспринимает меня как гребаный объект, как мусор, который они могут пропустить через себя и использовать по своему усмотрению.

Унижение захлестывает меня, когда я стою перед ним, демонстрируя свои едва заметные изгибы. Джованни придвигается ближе, осматривая меня со всех сторон, словно проверяя двигатель старой, изношенной машины.

Мой взгляд останавливается на мраморных плитках, между нами, пока он пальцами не обхватывают мой подбородок. Поднимает его и заставляет меня посмотреть на него.

— Ты дочь Максвелла Мариано? — Я с трудом сглатываю и киваю, слишком боясь заговорить. — Он обещал полную фигуру, пухлые сиськи и красивую задницу. Ты совсем не похожа на фотографию, которую он прислал. Ты слабая, жалкая. В тебе нет ни одной привлекательной черты.

Гнев пульсирует в моих венах.

— Видимо, так бывает, когда два мерзких засранца собираются вместе и заключают сделку. Вы оба облажались.

Он замахивается и сильно бьет меня по лицу, так чертовски сильно, что все мое тело вращается от инерции, и я падаю на пол. У меня вырывается громкий крик, и Джованни присаживается на корточки.

— Тебе и твоему отцу не сойдет с рук ограбление меня. Ты ничего не стоишь. Ты едва ли покроешь его долг.

— Разберись с ним, — выплевываю я, кровь скапливается у меня во рту, когда я вытаскиваю свое платье из-под его дорогих кожаных туфель. — Передай этому ублюдку мои наилучшие пожелания.

Джованни смотрит, в его взгляде сквозит ярость, когда он медленно встает. Блеск серебра привлекает мое внимание, когда он вытаскивает пистолет сзади из штанов. Зная, что это конец, я отстраняюсь от него. Он вытягивает пистолет, направляя дуло прямо мне между глаз, и как раз в тот момент, когда он собирается нажать на курок, Маркус вздыхает.

— Правда, отец? А я-то думал, что был самым драматичным в семье. Садись, чтобы мы могли поесть. Мне это надоело.

Джованни выдерживает мой пристальный взгляд, прежде чем с любопытством переводит взгляд на своего сына.

— Почему ты защищаешь ее?

Маркус пожимает плечами, и ленивая усмешка трепещет на его небрежных губах.

— Что я могу сказать? Шлюха хорошо трахается и владеет языком. В ней еще есть ценность. Я избавлюсь от нее, как только мне надоест ее тугая дырочка.

Джованни оглядывается на меня, прежде чем, наконец, убрать пистолет в кобуру и подойти к столу, оставив меня в полном беспорядке на полу. Я поспешно встаю на ноги и натягиваю платье обратно через голову, устало наблюдая, как глава семьи ДеАнджелис пересекает комнату и занимает свое место.

Он начинает с глотка вина, прежде чем с отвращением морщит лицо и, повернувшись ко мне, выплескивает на меня содержимое своего бокала.

— Это ужасно. Пойди и принеси что–нибудь, стоящее моего времени.

Мой взгляд метается к Леви, сидящему прямо напротив меня, и он быстро кивает, говоря мне поторапливаться, и я быстро разворачиваюсь на каблуках, прежде чем броситься к двери.

— Я разочарован, — слышу я бормотание позади себя. — Я думал, вы подготовите ее лучше, чем сейчас. Она здесь уже четыре дня, а вы позволяете ей бесчинствовать в своем доме. У девчонки распущенный язык, а на ней даже синяков нет. Держите свою шлюху в узде, иначе я буду вынужден вмешаться. Это неприемлемо.

Черт возьми. Это было просто идеально.

Я выхожу из столовой, и в ту секунду, когда массивные двери закрываются за мной, я делаю глубокий вдох и бегу вверх по лестнице, пока деревянная дверь моей новой спальни не захлопывается за мной.

Дверь скрипит на петлях, и я быстро запираю ее, прежде чем прислониться к ней спиной и опуститься на пол.

Что, черт возьми, только что произошло? К черту этого мудака и его гребаное дешевое вино. Я ни за что на свете не собираюсь туда возвращаться. Будь прокляты парни. Теперь они предоставлены сами себе.

18

18

Наблюдать из окна верхнего этажа за тем, как свита Джованни ДеАнджелиса выезжает из огромного готического замка, - самое яркое событие в моей гребаной жизни.

Не думаю, что я когда-либо ненавидела кого-то так яростно, даже его жестоких сыновей, когда они гнались за мной по саду - лабиринту и преследовали меня по коридорам темных камер со своими гребаными волками.

Джованни ДеАнджелис - чистое зло, и я не могу дождаться, когда стану той, кто расправится с ним, как с гребаной собакой, которой он и является. Что ж, по крайней мере, это мечта, которая поможет мне двигаться дальше. Судя по реакции его сыновей на само его присутствие в их доме, я бы осмелилась сказать, что это будет гонка до финиша.

Гнев пульсирует в моих венах, и в тот момент, когда я понимаю, что путь свободен, я широко распахиваю дверь своей новой спальни и марширую своей задницей вниз по лестнице, более чем осознавая, какая буря дерьма назревает внутри меня.

Я нахожу трех долбоебов стоящими в фойе их огромного замка. Маркус держит в руках целую бутылку бурбона, в то время как Леви достаточно манерен, чтобы пользоваться стаканом. У Романа, с другой стороны, нет ничего, кроме ужасающего хмурого взгляда, который мог бы соперничать с выражением лица его отца.

— Ваш отец гребаный мудак, — выплевываю я сквозь сжатые челюсти, глядя на трех братьев, столпившихся в фойе. — Неудивительно, что вы трое оказались такими придурками.

Каждый из них смотрит на меня, и на мгновение я застываю на ступеньке. Их взгляды достаточно острые, чтобы резать стекло, и мгновенно напоминают мне, где мое место во всем этом. Роман шагает ко мне, останавливаясь прямо передо мной.

— Я попросил тебя об одной простой вещи, — рычит он. — Держи свой гребаный рот на замке.

Я с трудом сглатываю. Возможно, мне следовало дать им немного больше времени, прежде чем мчаться сюда.

Его взгляд полон ярости, но что-то подсказывает мне, что он направлен на его отца.

— Что, черт возьми, я должна была делать? Он оскорбил меня, практически назвал никчемным мусором после того, как раздел меня догола и унизил. Он заслуживает гребаную пулю между глаз за то, как он обращался со мной.

Роман прищуривается, его челюсть сжимается, когда этот отвратительный шрам взывает ко мне, провоцируя меня подтолкнуть его еще немного.

— Тебе повезло, что ты не получила свою пулю, — выпаливает он мне в ответ, протягивая руку к Маркусу и вырывая бутылку бурбона прямо у него из рук. — В следующий раз, когда ты выйдешь за рамки дозволенного и выставишь меня некомпетентным перед моим отцом, рядом не будет никого, кто помешал бы мне нажать на курок.

Он обходит меня и направляется через холл, прежде чем зайти в неформальную гостиную. Громкое ворчание и звук бьющегося стекла пугают меня.

Маркус стонет.

— Черт, вот и весь мой обед.

— Почему вы, парни, миритесь с этим дерьмом? — Спрашиваю я.

Леви проходит мимо меня, потягивая из бокала коричневую жидкость.

— Не беспокойся о Романе. Он становится таким после всех визитов отца. Через некоторое время он успокоится.

— Я не имею в виду Романа, — говорю я, поворачиваясь на каблуках и следуя за ним, когда Маркус встает рядом со мной. — Я слышала все эти истории, все то, на что вы, парни, способны, но вы позволяете своему отцу обходить вас стороной. Я просто... не понимаю. Почему вы до сих пор ничего не предприняли? Не похоже, что у вас есть моральный компас или что-то в этом роде. Что у него на вас есть?

Маркус встречается со мной взглядом и качает головой.

— Это не так просто, как кажется, принцесса.

— Я, блядь, не принцесса.

— Разве я этого не знаю, — мрачно бормочет он, и в его глазах вспыхивают воспоминания о моих связанных запястьях и тяжелой цепи, удерживающей меня над полом, когда он трахал меня так сильно, что я чувствовала, где именно он был в течение нескольких дней.

Я тяжело сглатываю, отводя глаза, когда напоминание о прошедшей ночи вызывает жар глубоко внутри меня, и только его мозолистая рука, нежно прижимающаяся к моей щеке, заставляет меня резко остановиться.

Я останавливаюсь посреди коридора, поворачиваюсь, чтобы встретить его тяжелый взгляд, только он не произносит ни единого гребаного слова, но ему и не нужно. Все это читается в его глазах, когда редкая вспышка эмоций пульсирует в них. Комментарии Романа в столовой всплывают в моем сознание - у него формируется привязанность, и хотя мысль о том, что такой парень, как он, испытывает ко мне какие-то чувства - ужасает, эта маленькая привязанность, какой бы она ни была, может быть просто причиной того, что я каким-то образом переживу все это.

Взгляд Маркуса скользит по красному следу, который его отец оставил на моем лице, и я обнаруживаю, что застываю, как одна из множества статуй, расставленных по всему участку. Гнев клубится в глубине его глаз, и ясно, что мысль о жестоком избиении его отца ему не нравится, но где он проводит черту? Нормально ли, что он и его братья причиняют мне боль, но больше никто не может?

— Зачем ты это сделал? — Спрашиваю я, более чем осознавая, что Леви останавливается впереди, чтобы послушать наш разговор. — Он собирался убить меня, но ты остановил его. В этом нет никакого смысла. Разве не этого вы, парни, хотели все это время? Ваша конечная цель - увидеть меня в неглубокой могиле, так какой смысл оттягивать неизбежное? Ты подарил мне этот черный клинок и теперь спас мою жизнь. Я просто… Я не понимаю.

Рука Маркуса опускается, и этот редкий проблеск эмоций исчезает вместе с ней, возвращая мне черствую и жестокую версию его самого, с которой я быстро становлюсь слишком хорошо знакома. На мгновение я боюсь, что мои комментарии переключили этот переключатель внутри него, но его молчание говорит о многом.

Мой взгляд скользит к Леви, когда он маячит у входа в гостиную, его взгляд направлен прямо на меня.

— Это не входило в твои планы, не так ли? — Спрашиваю я, мои глаза расширяются от осознания. — Ты никогда не хотел меня убивать. Ты планируешь оставить меня рядом.

Маркус сжимает челюсть, его глаза становятся твердыми, как камень, и я понимаю, что это гораздо больше, чем просто отношения типа "обращайся с ней плохо, держи ее в напряжении". Они следили за мной три месяца, прежде чем сделать свой шаг, они знали обо мне все, они сделали свою чертову домашнюю работу. Зачем таким парням посвящать свое время чему-то подобному, чтобы потом развернуться и покончить с моей жизнью? Это не то, чего они от меня хотят.

— Когда ты сказал "Добро пожаловать в семью", ты не просто пытался заморочить мне голову. Ты действительно это имел в виду, — говорю я Маркусу. — Кем я должна быть для вас, парни? Я должна быть чем-то вроде замены прошлой цыпочки? Какой-то шлюхой, которую вы все собираетесь передавать друг другу, чтобы скоротать время? Все угрозы и игры, весь страх, который я испытывала с того дня, как вы, ублюдки, похитили меня, все это было напрасно. Ты никогда не собирался причинять мне боль.

— Нет, — подтверждает Леви, направляясь обратно по коридору ко мне. — В наши намерения не входит лишать тебя жизни, но не будьте настолько наивна, чтобы полагать, что несчастных случаев не бывает. Прошлой ночью ты видела жестокость нашего мира и жестокость нашего отца. Мы не всегда будем рядом, чтобы защитить тебя, и я не чувствую, что ты заслужила эту защиту. Ты здесь, чтобы сыграть свою роль, но зайдешь слишком далеко, и мы будем более чем счастливы похоронить тебя и найти кого-то другого на это место.

Мой пристальный взгляд задерживается на нем.

— И что же это за место, которое я должна занять?

Его глаза сужаются.

— Думаю, все зависит от тебя.

Не говоря больше ни слова, Леви и Маркус направляются в гостиную, а я осторожно следую за ними, в моей голове полный беспорядок от всех бомб, которые были сброшены сегодня. Сначала отношения Романа с мертвой беременной девушкой, потом странное увлечение Маркуса мной, которое каким-то образом переросло в то, что парни должны свергнуть своего отца. Хотя я их не виню. Познакомившись с этим мужчиной, сама, я бы поступила точно так же. Но последние откровения путают мне мысли.

Они не собираются меня убивать.

Все это время у меня было впечатление, что один шаг не в том направление привел бы меня в неглубокую могилу. Черт возьми, у братьев уже есть мое свидетельство о смерти, подписанное и датированное, а новости о моем убийстве разлетелись по улицам. С самого начала предполагалось, что я больше никогда не увижу свою прежнюю жизнь, но я предполагала, что и в новой мне мало что светит.

Итак, какого черта им от меня нужно? Это, черт возьми, объясняет, почему мне сходило с рук мое раздражительное отношение и почему они потрудились назначить мне противозачаточные. Если бы я была просто игрушкой, Джованни не проявил бы ко мне никакого интереса. Здесь происходит что-то большее, и мне действует на нервы то, что у меня нет ответов, которые мне нужны.

Я следую за братьями в гостиную и нахожу Романа сидящим на трехместном диване, закинувшим ноги на кофейный столик, с новенькой бутылкой бурбона в руке. Он полностью отключился, уставившись в окно, а его здоровенный волк лежит рядом с ним, его огромная голова покоится на коленях Романа.

Я долго смотрю на них, все еще не в силах смириться с тем фактом, что этим парням каким-то образом удалось заполучить в свои руки этих волков. Они дикие животные, и все же они лежат у них на коленях, как будто они часть семьи. На данный момент я бы не удивилась, обнаружив у них ошейники с шипами и выгравированные на адресснике имена.

Волоча ноги, я пересекаю комнату, прекрасно понимая, что большой волк следит за каждым моим шагом. Я не очень люблю животных, но если бы любила, то завела бы кролика или что-нибудь маленькое, не требующее слишком много внимания. Такие животные меня пугают, и, судя по тому, как он наблюдает за мной своими черными глазами, поблескивающими на свету, он это знает.

Держу пари, он мечтает о том, как оторвет мне руку прямо от тела и проведет остаток дня, счастливо обгладывая кость.

Не имея возможности осмотреть эту комнату раньше, мой взгляд обшаривает каждый уголок. Здесь царит фирменная готическая атмосфера парней, но также она выглядит так, будто они потратили на нее кучу денег. Здесь высокие потолки с красивой отделкой. Массивные окна обрамляют переднюю часть комнаты, а боковую стену занимает огромный камин с красивыми белыми книжными полками вокруг него. Правда, это выглядит как огромная пожароопасная конструкция, но кто я такая, чтобы судить об их стиле?

В нижней части каждого массивного эркера встроена уютная зона отдыха, и я обнаруживаю, что сворачиваюсь в клубок у самого дальнего от братьев окна. Это чертовски удобно и дает мне прекрасный вид на переднюю часть дома. Определенно стоит тех денег, которые Папочка Уорбакс, вероятно, был вынужден потратить.

Я не могу удержаться и мысленно путешествую по извилистой подъездной дорожке далеко в холмы, пока не перестаю видеть дальше, но все, что от этого остается, - это тяжесть, поселяющаяся в моей груди. Я так далека от реальности, что никогда не увижу свободы, но, похоже, мне не нужно бояться братьев так сильно, как раньше, раз их цель не сводится к тому, чтобы расчленить меня. Но я все равно задаюсь вопросом, почему.

Их суровые взгляды фокусируются на мне, когда я смотрю в окно, и я не могу не посмотреть в ответ.

— Что? — Требую я, прищурив глаза, мне не нравится, когда они так непринужденно пялятся на меня.

Леви пожимает плечами.

— Ничего, — бормочет он, и дразнящая усмешка тронула уголки его губ. — Просто странно видеть тебя сидящей тут в тишине. Я уже начал привыкать к твоей постоянной ярости и нытью. Так спокойно.

Я закатываю глаза и снова смотрю в окно, обхватывая руками колени, пока не сворачиваюсь в тугой комочек.

— Я знаю, это может стать для вас шоком, но когда я чувствую, что моей жизни угрожают или… я не знаю… я чувствую, что кто-то ведет себя как мудак, что у меня аж пересыхает киска от этого, я чувствую, что это мой гражданский долг - дать об этом знать.

Роман что-то бормочет себе под нос, и я стараюсь не смотреть в его сторону. Вместо этого я оглядываюсь через плечо на ту часть собственности, которая по большей части скрыта от посторонних глаз. Я хмурюсь, когда нахожу заросший лабиринт, и дрожь пробегает прямо по моему телу.

Та ночь не была одним из моих самых приятных воспоминаний об этом месте. Ощущение преследования, страх полной безнадежности и, конечно, ужас от того, что, свернув за угол, я увижу, что один из братьев стоит и ждет меня. Это было не мое представление о веселье, но уж точно их.

— Вы, ребята, настоящие засранцы, — бормочу я, не отрывая взгляда от лабиринта. — Это дерьмо следующего уровня, как… кто вообще так поступает?

Низкий рокот эхом разносится по комнате, и мне требуется мгновение, чтобы понять, что они смеются надо мной. Громкий вздох вырывается из меня, когда я вскакиваю на ноги и бросаюсь к двери.

— К черту все это, — бормочу я себе под нос, намереваясь провести остаток дня, пялясь на дверь своей спальни.

— Остынь, — говорит Роман, протягивая руку и хватая меня за запястье, когда я прохожу мимо него. — Это была просто безобидная забава. — Без предупреждения он сжимает мое запястье и чуть ли не швыряет меня прямо на своего брата.

Маркус с легкостью ловит меня, разворачивая, как тряпичную куклу, так что моя спина прижимается к его широкой груди, его руки крепко сжимают мою талию, но это не защита, в этом есть что-то собственническое.

Прежде чем я успеваю вырваться из его хватки, мне в руки суют бутылку бурбона Романа.

— Выпей, императрица. Хрен знает, но с твоим характером это могло бы пригодиться.

Я крепче сжимаю бутылку, более чем готовая запустить ею в его голову, когда его брат крепко сжимает меня, не позволяя отойти.

— Это твоя версия извинений? — Я рычу, американские горки эмоций становятся для меня невыносимыми.

Роман усмехается.

— Тебе нужно помнить, с кем ты разговариваешь. Мы не приносим извинений. Мы сводим счеты. Все, что мы делаем, делается с определенной целью.

Я тупо смотрю на него, его высокомерие быстро заставляет меня пожалеть о ноже, который я оставила в своем жутком подземелье.

— Значит, гоняться за мной по заросшему, чертовски жуткому лабиринту посреди ночи - это твой вариант свести счеты?

Он не отвечает, просто приподнимает густую бровь, из-за чего выглядит просто кошмарно.

— Скажи на милость, — ворчу я. — Что, черт возьми, я сделала такого, что вызвало твою больную потребность поквитаться?

Роман встает, на мгновение нависая надо мной, а его волк встает рядом с ним, и оба они выглядят как сцена из фильма, который не должна смотреть ни одна женщина.

— А что ты еще не сделала? — спрашивает он. — Я только начинаю.

Он поворачивается и выходит из комнаты, его волк практически вышагивает за ним, оставляя меня в страхе перед тем, что еще он может со мной сделать. Хотя что-то подсказывает мне, что, когда такой человек, как Роман ДеАнджелис, планирует поквитаться, креативность - его величайший инструмент.

Как раз в тот момент, когда я думаю, что Маркус отпустит меня, Леви встает с дивана прямо напротив нас и неспешно пересекает комнату, все еще держа стакан в руке. Он делает глоток, и к тому времени, как его бокал оторвался ото рта, он стоит прямо передо мной, точно там, где всего секунду назад был его старший брат.

— Он прав. Мы ни за что не извиняемся. Все, что мы делаем, делается по какой-то причине, — рычит Леви, его темные, загадочные глаза впиваются в мои, поскольку напряжение, между нами, быстро нарастает. Словно почувствовав изменения в комнате, Маркус отступает на шаг назад, уже точно зная, что его брат собирается сделать.

— Значит, в ту ночь ты прятался в моем шкафу и смотрел, как я кончаю? У этого была какая-то причина? — Спрашиваю я, пытаясь оттолкнуть Маркуса, пока его брат шагает рядом с нами, держась прямо передо мной.

Леви подмигивает, и все к югу от границы сжимается. Я полностью очарована.

Пальцы Леви опускаются в стакан, и он вытаскивает идеально круглый кусочек льда - мой взгляд мгновенно опускается на него.

— Назови это воспитанием характера, — бормочет он, его голос тише, чем я когда-либо слышала.

В груди Маркуса раздается собственническое рычание, и я чувствую вибрацию в глубине спины, но это лишь заставляет жесткий взгляд Леви переместиться на его брата.

— Ты знаешь правила, брат, — мрачно бормочет он. — Или поделись своими игрушками, или я заберу их у тебя.

Между ними проходит короткий, наполненный напряжением момент, и через мгновение хватка Маркуса на моей талии начинает ослабевать, хотя что-то подсказывает мне, что он никуда не денется. Предвкушение нарастает во мне, когда я сжимаю бедра, слишком возбужденная для своего же блага.

Любая другая девушка сбежала бы, но, черт возьми. Если та ночь с Маркусом имеет какое-то значение, то я никуда не уйду.

Горячий взгляд Леви скользит по моему телу, когда руки Маркуса, лежащие на моей талии, поднимаются к вырезу платья. Он разрывает ткань прямо по центру, пока я не оказываюсь полностью обнаженной между ними, и когда взгляд Леви встречается с моим, напряжение в комнате рассеивается, и все, что остается, - это его тело, придвигающееся ближе к моему, и лед, медленно тающий между его теплыми пальцами.

Бутылку бурбона забирают у меня и небрежно бросают на диван, пока пальцы Маркуса скользят вверх и вниз по моей коже, оставляя за собой мурашки. Мои соски напрягаются, и когда я делаю глубокий вдох, и моя грудь приподнимается, чувствительные вершинки задевают рубашку Леви спереди.

Я слежу за каждым его движением, сжимая ноги вместе, отчаянно пытаясь унять боль, которая горит глубоко внутри меня. Рука Леви поднимается, и он зажимает лед между пальцами, медленно позволяя холодной воде капать на мое плечо, а затем осторожно прижимает ее к коже.

Маркус крепко сжимает мое тело, и я чувствую, как от него волнами исходит возбуждение, а я быстро смиряюсь с тем, что, независимо от того, что они хотят сделать со мной прямо сейчас, я позволю им это. К черту все морали, которые вбивали в меня в детстве, к черту знание разницы между правильным и неправильным. Я хочу этого, и я не собираюсь ничего делать, чтобы все испортить.

Леви проводит льдом по моему плечу и вокруг изгиба груди, прежде чем медленно обвести чувствительный сосок. Я судорожно вздыхаю и откидываю голову на плечо Маркуса, поднимая глаза и наблюдая за тем, как Леви сосредотачивается на маленьком кусочке льда, который вызывает хаос в моем теле.

Маленькая капелька воды начинает стекать по моей груди, и я задерживаю дыхание, наблюдая, как она движется по моей талии и бедру. Она проходит по изгибу бедра до его внутренней поверхности, и у меня слабеют колени, когда она достигает цели.

Маркус прижимает меня к себе, его рука скользит вверх по моему телу и нежно смыкается вокруг горла, пока его брат дразнит меня льдом, наблюдая за гладкой дорожкой холодной воды, которую он оставляет за собой.

Закончив терзать мои сиськи, лед перемещается дальше вниз по моему телу, дразня талию и заставляя мои глаза закатиться к затылку, когда он скользит вниз между моих ног. Леви медленно массирует льдом мой клитор, словно это самая сладкая пытка, его глаза возвращаются к моим, пылающим желанием.

— Я никогда не буду извиняться перед тобой, — мрачно бормочет он, находя вход в меня и засовывая кусочек тающего льда глубоко в меня. Я ахаю, мои глаза расширяются, когда я протягиваю руку и крепко хватаю его за плечо, мои ногти впиваются в его кожу. — Но это не значит, что я не могу выразить признательность.

— Твою мать, — выдыхаю я, когда рука Маркуса обвивается вокруг моей талии, прижимая меня к своему твердому телу, в то время как его брат подходит еще ближе, его тело прижимается прямо ко мне и зажимает меня между двумя язычниками.

Леви не сбивается с ритма, зная, что пройдет совсем немного времени, прежде чем лед полностью растает, и перемещает два толстых пальца к моему клитору. Он поглаживает его ленивыми, тугими кругами, а моя голова падает вперед на его грудь, и я сжимаю и разжимаю лед внутри себя. Он двигается, и я тихо стону, потому что никогда в жизни не испытывала такого сладкого жжения.

Моя рука перемещается с плеча Леви, когда его глубокий мужской запах переполняет меня, и я просовываю ее под дорогую ткань его рубашки, желая почувствовать его теплую кожу под своими пальцами.

Низкое рычание вибрирует в его груди, когда позади меня раздается смешок Маркуса. Я прижимаюсь к руке Леви, чистое удовольствие разливается по моему телу и доводит меня до крайности. Это не совсем та фантазия, о которой я мечтала, когда речь зашла о Леви, но, черт возьми, это то, что нужно.

Выбросьте это, так даже лучше.

Я чувствую твердый член Маркуса у своей задницы, в то время как член его брата трется о мое бедро, но, когда я тянусь к ширинке брюк Леви, Маркус ловит мое запястье и заводит его себе за шею.

Похоже, Леви доволен тем, что это шоу сэндвича Шейн, и я не собираюсь лгать, я более чем счастлива отплатить ему за это в другой раз. Поэтому, вместо того чтобы сопротивляться, я впиваюсь ногтями в шею Маркуса и позволяю братьям побаловать меня заслуженной благодарностью.

Моя киска сжимается, когда Леви нежно сжимает мой клитор и перекатывает его между пальцами, и как раз в тот момент, когда я подумала, что лучше уже быть не может, я чувствую Маркуса позади себя. Он опускается ниже и засовывает свои толстые пальцы в мою киску, пропитывая их моей влагой и проталкивая лед еще глубже внутрь меня. Он вытаскивает пальцы, распространяя влагу по моей заднице, дразня меня, прежде чем медленно ввести пальцы внутрь.

Низкий стон вырывается из глубины меня, и я насиживаюсь на его пальцы, принимая его глубже, растягиваясь вокруг него.

— Твою мать, — выдыхаю я, закрывая глаза, когда Леви снова перекатывает мой клитор между пальцами. — Блядь, блядь, блядь. ДА. Еще.

Парни не разочаровывают, наращивая темп и трахая меня пальцами. Мои глаза закатываются к затылку, и я еще глубже впиваюсь ногтями в грудь Леви, зная, что он выдержит это.

Глубокое рычание вибрирует в его груди, и одна мысль о том, как он вонзает свой толстый член глубоко в меня, приводит меня к гибели. Я сильно кончаю, громкий крик срывается с моих губ, но они не осмеливаются остановиться. Моя киска содрогается вокруг тающего кусочка льда, когда я сжимаюсь вокруг сильных пальцев Маркуса.

Оба брата не двигаются, позволяя мне пережить это. Они неумолимы с моим телом, пока мой оргазм прорывается сквозь меня, и это больше, чем я когда-либо знала, что мне нужно.

Кто бы мог подумать, что братья ДеАнджелис способны заставить женщину чувствовать себя так чертовски хорошо? Если бы кто-то спросил, я бы ответила, что жестко, грубо и быстро - это единственная скорость, которую они знают. Я бы записала их в эгоисты, берущие все, что им нужно, и оставляющие свою женщину наедине с собой.

Но это? Черт.

Я никогда не чувствовала себя такой живой. Мое тело на пределе, моя киска горит от сладчайшего наслаждения, и, черт возьми, они всего лишь дали мне почувствовать вкус того, чего я действительно хочу. Они двое вместе… Это то, чего я никогда не знала, чего хотела, но теперь я не остановлюсь, пока они оба не будут похоронены глубоко внутри меня.

Меня, наконец, отпускает от кайфа, и Леви отступает от меня, его понимающий взгляд опускается на мой, прежде чем эта чертовски самодовольная ухмылка появляется на его губах. Затем, все еще держа стакан в руке, он делает заслуженный глоток и уходит, его брат следует за ним, ни один из них не произносит ни слова, оставляя меня слабой и жаждущей продолжения.

Мне нужно время, чтобы восстановить силы, пока последний лед, наконец, тает, я хватаюсь за края своего порванного платья и туго натягиваю их на себя, прежде чем опуститься на тот самый диван, на котором всего минуту назад сидел Роман.

Я подтягиваю ноги, чувствуя восхитительный жар внутри, когда откупориваю бутылку бурбона и делаю быстрый глоток, не уверенная в том, что, черт возьми, происходит, каковы их намерения или что, блять, со мной произойдет.

Я откидываю голову на мягкую подушку, и пока смотрю в массивное окно, оба больших черных волка с важным видом входят в комнату. Один опускается на место подо мной, где должны были быть мои ноги, в то время как другой запрыгивает на сиденье рядом со мной, устраиваясь поудобнее и кладя свою большую голову мне на колени.

Мое сердце бешено колотится, страх перед их близостью сводит меня с ума, но что в этом нового? Полагаю, теперь я официально часть семьи. За последние несколько дней случались и более странные вещи, поэтому, сделав еще один глоток бурбона, моя рука опускается на голову большого волка, и я откидываюсь на спинку дивана, чувствуя себя в этом гигантском замке более непринужденно, чем когда-либо прежде.

19

19

Вода льется на меня, когда я откидываю голову назад под горячую струю самого лучшего душа, который у меня когда-либо был. Моя жилищная ситуация не совсем идеальна, но я определенно могу привыкнуть к этому потрясающему душу. Моя комната немного скучна, но я не собираюсь жаловаться на это братьям. Зная мою удачу, Роман просто отправит обратно в камеру пыток, а Маркус предложит покрасить стены кровью, чтобы сделать их ярче.

Я честно заработала свою новую комнату. Я сыграла с ними в их же игру, и в кои-то веки риск оправдался. Правда, Роман еще не совсем остыл после визита отца сегодня днем, так что у него еще есть время, чтобы вернуть свое слово. В конце концов, речь шла о том, что я буду держать рот на замке, а я не смогла выполнить свое обещание.

Усталость от вчерашней вечеринки в сочетании с побоями, которые я постоянно получаю от братьев, полностью поглотили меня, и, просидев весь день на диване с двумя огромными волками, я проснулась в оцепенении и обнаружила, что лежу одна на диване, а солнца нигде не видно.

Заснуть под открытым небом, вероятно, было не самым лучшим моментом. Я оставила себя беззащитной в незнакомом месте. Сюда мог зайти кто угодно, а что, если люди со вчерашней вечеринки все еще задержались в замке?

Подтверждение Леви, что они никогда не собирались убивать меня, значительно облегчило мой постоянный страх. Не поймите меня неправильно, он все еще есть и так же отнимает много сил, как и прежде, но, кажется, я лучше справляюсь с ним. В конце концов, всего за несколько дней меня похитили, пытали и преследовали. Не говоря уже о том факте, что по меньшей мере три человека погибли во время вчерашней вечеринки, а доктор всего за несколько часов до этого. Черт возьми, я даже пырнула парня ножом. Но то, что они не собираются меня убивать, еще не означает, что я в безопасности.

Проснувшись в гостиной и не увидев никого из парней в поле зрения, я использовала это в своих интересах, пролетая по комнатам и пытаясь найти выход отсюда. Каждая дверь была заперта на электронный замок, и ни одно из окон нельзя было открыть. Этот замок - крепость, но я думаю, что так и должно быть, когда у тебя так много врагов. Это последняя защита от того, чтобы не пускать их в свой дом, но, думаю, то же самое можно было бы сказать, если бы кто-то пытался удержать их внутри.

Я отодвигаю это на задний план, пока не спеша расчесываю волосы и пытаюсь смыть ужасные воспоминания, накопившиеся у меня за последние несколько дней, но это не так просто. Ощущение, что я вонзаю лезвие в тело этого человека, будет преследовать меня всю жизнь. Черт возьми, я ударила и Маркуса ножом.

Что, блять, на меня нашло? Этим парням нужно держать меня подальше от ножей, хотя, честно говоря, девушке нужна любая защита, которую она может получить в таком месте, как это.

Во время принятия душа я трачу время на то, чтобы смыть грязь с ног и провести бритвой по ногам. Хотя облупившийся черный лак на моих ногтях на данный момент кажется безнадежным делом.

Мое тело все еще болит после пережитого за неделю насилия, поэтому, сделав все возможное, чтобы снова почувствовать себя женщиной, я стою, запрокинув голову и закрыв глаза, наслаждаясь редким моментом спокойствия.

Так продолжается до тех пор, пока мудак номер один не вышибает дверь моей ванной и не врывается внутрь, как будто у него есть на это полное право. Он просто стоит там, стиснув зубы, пока я спешу прикрыться полотенцем.

— Ты когда-нибудь слышал о такой волшебной вещи, как уединение? — Я визжу. — Убирайся к черту.

Роман усмехается.

— Ты была голой в этой адской дыре больше, чем одетой.

Он, блядь, прав, но я не собираюсь аплодировать его быстрому ответу.

— Чего ты хочешь? — Требую я, выходя из душа, все еще умудряясь сохранять дистанцию.

Он швыряет мне в грудь пару старых спортивных штанов и обрезанную черную майку, и я едва успеваю поймать их, не уронив полотенце.

— Одевайся, — выплевывает он, направляясь к двери. — Мы уезжаем в десять.

Мои глаза расширяются, и я спешу за ним.

— Уезжаем? Что ты имеешь в виду? Куда мы направляемся?

Роман останавливается, пройдя через мою спальню, и оглядывается на меня с глубоким хмурым выражением лица. Он ничего не говорит, но его молчания более чем достаточно, чтобы напомнить мне о моем месте во всем этом. Я не имею права на ответы, по крайней мере пока, и определенно не там, где дело касается Романа. Хотя, я уверена, он считает, что я уже достаточно вознаграждена для одного дня.

Роман задерживает мой взгляд еще на мгновение, и с каждой секундой потребность отстраниться от него растет в моей груди, пока он, наконец, не отворачивается и не оставляет меня в замешательстве.

Кажется, я продолжаю забывать, кто эти парни. Они не мои друзья, не мои люди. Они мои похитители, убийцы и те самые люди, которые заставляют меня жить в постоянном страхе.

Предвкушение отъезда из замка заставляет меня спешно одеваться, и не успеваю я опомниться, как оказываюсь внизу, в фойе, с нетерпением ожидая появления парней. Мои руки трясутся, я понятия не имею, что меня ждет сегодня вечером. Все, что я знаю, это то, что мы, вероятно, не собираемся покупать еду на вынос, хотя это может быть возможно после того, как братья сделают все, что им нужно.

Леви и Роман появляются первыми, оба в черных брюках и черных толстовках с капюшонами, откинутыми назад, чтобы были видны их лица. Это похоже на какую-то неофициальную униформу, но я не собираюсь лгать, что каждый раз, когда я видела их в этом, я оказывалась в аду.

Волосы Романа собраны сзади в тугой пучок, а пряди под ним коротко подстрижены и сходят на нет. Я ловлю себя на том, что смотрю на него слишком долго. Я никогда раньше не увлекалась длинными волосами у мужчин, но он выглядит как Джейсон Момоа так, как не выглядел ни один мужчина, даже сам Джейсон. Его взгляд острый и смертоносный, и я без сомнения знаю, что происходящее сегодня вечером - это не то, во что я хочу быть вовлечена.

Леви, с другой стороны, с его коротко остриженными волосами и скучающим выражением лица, выглядит так, словно готов покончить с этим вечером и провести следующие несколько часов взаперти в своей комнате со своими барабанными палочками.

Тишина окружает нас, пока мы ждем Маркуса, и через короткое мгновение он выходит из гостиной, в которой я провела большую часть дня, отсыпаясь. — Готовы? — грохочет он, его взгляд скользит по мне, в то время как его вопрос адресован его братьям.

— Давайте сделаем это быстро, — бормочет Леви, когда они втроем направляются в столовую. — Нельзя рисковать, чтобы отец застал нас вне тюрьмы, особенно после его выходки во время обеда.

Я хмурю брови, когда спешу за ними.

— Тюрьма? — Спрашиваю я, следуя за ними через заднюю часть столовой и по узкому проходу, ведущему на главную кухню, задаваясь вопросом, имеет ли он в виду то, что Роман рассказал мне об их отце, держащем их здесь взаперти.

Я ошеломлена, и из меня вырывается резкий вздох, когда я обнаруживаю, что комната заполнена бесчисленным количеством сотрудников. Они разбредаются по комнате, деловито готовя и убирая использованные тарелки, и в тот момент, когда становится известно о присутствии братьев, они бросают свои дела, и тяжелая тишина заполняет комнату.

Все взгляды устремляются на меня, и я замедляю шаг, отставая и разинув рот от окружающих меня людей.

Я знала, что здесь, должно быть, работал персонал, который следил за тем, какие блюда постоянно подают на стол, и за тем, как каждая спальня выглядит нетронутой, но я не ожидала такого. Кроме парней, я ни черта не слышала. Замок похож на город-призрак, и часть меня задавалась вопросом, не приходил ли персонал посреди ночи, но это не могло быть правдой. Потому что именно тогда -то монстры и выходят поиграть.

Персонал наблюдает за мной с опаской, и им не требуется много времени, чтобы понять, что я здесь не совсем желанный гость точно так же, как я предполагаю, что и они тоже. В мою сторону бросают жалостливые взгляды, и я спотыкаюсь, пытаясь переставлять ноги.

— ШЕВЕЛИСЬ, — свирепый рык Романа прорезает тяжелую тишину.

Я тут же опускаю взгляд на пол, когда я спешу за братьями, изо всех сил стараясь не думать о худшем. Мы проходим через противоположный конец кухни и спускаемся по крутой винтовой лестнице. Пытаясь не отставать от них, я задыхаюсь резкими, болезненными вздохами.

— Пожалуйста, скажите мне, что эти люди - персонал и их не держат здесь против их воли? — Спрашиваю я, на самом деле не заботясь о том, откуда придет ответ, пока я его получаю.

— Они персонал, — бормочет Леви, в его глубоком тоне слышится раздражение. — Они работают посменно, и им соответственно платят. Большинство из них были с нами с детства. Твой страх за них оскорбителен.

Я пытаюсь стереть ужас со своего лица, но, когда мы спускаемся в темный подвал и парни обращают свое внимание на старый книжный шкаф, я понимаю, что нет необходимости даже пытаться. Он отодвигается в сторону, и я выгибаю бровь, когда за стеллажом появляется узкий туннель.

— Пошли, — говорит Маркус, хватая меня за запястье и подталкивая к движению. — Смотри под ноги. Чем дальше мы идем по туннелю, тем темнее становится.

Я пытаюсь посмотреть вперед, но невозможно разглядеть, куда он ведет.

— Что не так с входной дверью? — Бормочу я, понимая, что мне предстоит долгая прогулка.

Маркус вздыхает.

— Я уверен, ты заметила электронные замки на дверях? — спрашивает он, и Роман вздыхает, понимая, что я вот-вот получу еще больше ответов на вопросы, которые, по его мнению, не мое собачье дело.

— Трудно не заметить, — отвечаю я ему.

— Сформулирую это так, — говорит он. — Ты не единственная, кого заперли в этой тюрьме.

Я быстро смотрю на Романа. Он затронул эту тему, пока я рыдала в душе, но в его истории слишком много пробелов, слишком много суровой правды скрыто.

— Что это должно означать? — Спрашиваю я, задаваясь вопросом, насколько много я могу выудить информации.

— Мы - оружие нашего отца, — вмешивается Леви, странная мрачность пронизывает его глубокий тон. — Нас тренировали убивать, мы выходили за свои пределы, чтобы ничто не смогло нас сломить.

Роман продолжает за него.

— Мы солдаты в армии из трех человек, и он наш лидер, только этот лидер потерял хватку, и управлять его армией уже не так просто, как было когда-то.

Я с трудом сглатываю, понимая, как далеко они зашли, если даже их отец-босс мафии не может удержать их в узде.

— Так вот почему вы планируете свергнуть его? Вы хотите вернуть себе свободу?

Маркус хмыкает, и та же мрачность отражается в его собственном тоне.

— Свобода - это не та проблема, которая волнует нашего отца, — говорит он, оставляя тему в подвешенном состоянии, а мое любопытство так сильно разгорается, что может просто вытолкнуть меня за грань. — У нас много счетов, которые нужно свести с этим ублюдком.

Мы проходим оставшуюся часть туннеля, пока не выходим в небольшой частный гараж, окруженный густым лесом.

— Что это за чертовщина? — бормочу я, пока Маркус ведет меня к черному "Эскалейду", стоящему в центре гаража. — Полагаю, ваш отец не знает об этом маленьком маршруте побега?

— О, он знает, — бормочет Леви, забираясь на переднее пассажирское сиденье, в то время как Роман занимает выгодное положение за рулем. — Этот ублюдок просто не может понять, где он, блять, находится.

Образ их отца, пытающегося дисциплинировать их и получить ответы, просачивается в мой разум, и на моих губах появляется злая усмешка, удивляющая не только меня, но и Маркуса.

— И ты думаешь, что мы в полной заднице, — бормочет он, открывая заднюю пассажирскую дверь и практически швыряя меня на заднее сиденье. — Что ты себе представляешь? Старика, который выбивает из нас все дерьмо, пытаясь добиться ответа?

Моя улыбка становится только шире, когда я выпрямляюсь на своем сиденье и не отрываю взгляда от окна.

— Что-то в этом роде, — бормочу я себе под нос, понимая, что он, скорее всего, говорит одну из своих суровых истин.

Маркус ворчит и забирается в "Эскалейд" рядом со мной, и в тот момент, когда за ним закрывается дверь, Роман вылетает из секретного гаража и устремляется в густой лес.

Мы едем еще несколько минут, прежде чем выезжаем из леса, и я наконец вижу готический замок во всей его красе, и все же каким-то образом мы оказываемся по другую сторону больших охраняемых ворот, которые окружают территорию.

— Как вы, парни, нашли этот туннель? — Спрашиваю я, не в силах отвести взгляд от замка - призрака.

— Нашли? — Леви хмыкает. — Мы потратили пять гребаных лет, выкапывая это дерьмо.

Я ошарашено смотрю на братьев, молча сидящих на передних сиденьях. Должна признать, я впечатлена. Когда парни преданы какому-то делу, они, черт возьми, придерживаются его.

Замок исчезает вдали, и мы сидим в полной тишине по меньшей мере час. Машины проезжают мимо нас по шоссе, и мое сердце болит от каждой из них. Я бы все отдала, чтобы пролезть через большой люк в крыше и катапультироваться на крышу одной из этих машин, лишь бы получить небольшой шанс на свободу.

Конечно, если бы я могла каким-то образом выбраться на дорогу, одна из этих машин подобрала бы меня. Но всего один взгляд на моих похитителей заставил бы любого спасателя броситься в противоположном направлении.

Тяжело вздохнув, я откидываюсь на спинку сиденья, пытаясь понять, почему парни оказались пленниками в своем собственном доме. У них есть персонал, который может приходить и уходить после своей смены, персонал, к которому у них есть доступ. Поэтому, конечно, они должны знать, как они входят и выходят. Хотя, я уверена, что у всех них есть персональные электронные коды для ворот и дверных проемов, но это кажется слишком простым. Может быть, сканеры сетчатки? Тогда как же они уходят, когда их отцу нужно, чтобы они сыграли роль его идеальных солдат - киллеров? Приходит ли он к ним или им дают какой-то временный код для освобождения?

Они преследовали меня три месяца, прежде чем, наконец, похитили, так что добиться их свободы не кажется таким уж трудным делом. Но с другой стороны, я также не видела, чтобы они покидали свой дом с тех пор, как я приехала.

Проходит еще час, и парни обсуждают свои планы по свержению своего отца, хотя они говорят загадками, так что я не могу понять, о чем идет речь. Они обсуждают незнакомые мне названия, места, о которых я никогда не слышала, и времена, которые просто не имеют никакого смысла.

От их сбивчивого разговора у меня быстро начинает болеть голова, и как раз в тот момент, когда я собираюсь отключиться, Роман сворачивает с шоссе на длинную грунтовую дорогу. Разговор затихает, и я замечаю, как братья садятся немного прямее. Их внимание сосредоточено на окне, как будто они чего-то ждут или высматривают. В конце концов грунтовая дорога выводит на задворки старого промышленного района.

Обветшалые склады едва видны в тусклом свете уличных фонарей. Большинство из них выглядят так, как будто не работали сотни лет, в то время как другие выглядят так, словно на них время от времени наносили краску, чтобы они продолжали работать.

Роман сбавляет скорость, когда мы едем по глухим улочкам безлюдного района, и когда он выключает фары, я обнаруживаю, что нервно сжимаю ручку дверцы. Внутри “Эскалейда” почти кромешная тьма, можете называть меня слабачкой, но оставаться наедине с братьями ДеАнджелис в темноте - не совсем одно из моих любимых занятий.

Он ведет “Эскалейд” через заброшенный склад, срезая путь через снесенный проем прямо к черному входу. Мы выезжаем на грязный двор, и он продолжает движение к самой задней части участка, прежде чем объехать несколько старых деревьев и въехать на соседний склад.

Он едет медленно, чтобы никого не предупредить о нашем присутствии, и, подъехав ближе к складу, останавливает “Эскалейд” прямо в идеальном месте, откуда открывается полный обзор собственности.

— Где мы? — Спрашиваю я, глядя на старое здание, которое разваливается.

Внутри горит приглушенный свет, а передние раздвижные двери широко открыты, освещая часть подъездной дорожки. Внутри беспорядочно припарковано несколько разбитых машин, двери оставлены широко открытыми, а в гараже слева горит небольшой костер.

— Просто навещаем старого друга, — мрачно бормочет Маркус, возбуждение в его тоне напоминает мне, что трое мужчин, которые сидят вокруг меня, получают удовольствие от жестоких убийств.

Я перевожу взгляд с одного брата на другого, прежде чем снова смотрю на склад.

— Зачем вы привезли меня сюда?

Леви смотрит на меня с отсутствующим выражением лица, его брови сдвинуты, как будто я только что задала самый нелепый вопрос, который он когда-либо слышал.

— Мы же не могли оставить тебя там совсем одну, не так ли? Не хотели рисковать тем, что ты найдешь выход.

Я с трудом сглатываю, опасаясь этой версии мужчины, которым наслаждалась в гостиной. Этого человека сейчас не существует, и я остаюсь с черствым, жестоким мудаком, чьими любимыми увлечениями являются топление монстров в своей голове, барабанная дробь по лужам крови и, вероятно, легкое обезглавливание в воскресенье днем.

Роман указывает в сторону бокового входа.

— Вы двое заходите спереди, а я зайду сзади.

Без лишних слов братья ДеАнджелис, не издав ни звука, выскальзывают из машины, готовясь к ночи адреналинового веселья.

Не уверенная, что должна делать и где, черт возьми, я им нужна, выскальзываю вслед за ними и держусь рядом, и только когда за мной закрывается дверь, три пары обсидиановых глаз возвращаются к моим.

— Какого хрена, по-твоему, ты делаешь? — Роман ворчит, но прежде, чем я успеваю ответить, Маркус возвращается в машину и достает толстый черный материал.

Я взволновано смотрю на них, когда узнаю мешок, который они надели мне на голову всего несколько ночей назад, и когда я отстраняюсь, более чем готовая сбежать, Роман ловит меня своей стальной хваткой, в то время как Маркус натягивает черный мешок прямо мне на голову и зажимает рукой рот, не давая мне закричать.

— Ты же не думала, что это будет весело, правда? — Маркус смеется, понизив голос, пока вырывает меня из крепкой хватки Романа и тащит мою задницу обратно к машине. Я кусаю его за руку через мешок и получаю болезненное удовлетворение от того, как он ругается от боли.

Должно быть, он использует руку, которую я проткнула ножом для стейка, но угрожающий смех напоминает мне, что он получает удовольствие не только от чужой боли, но и от своей собственной.

— Мммм, — стонет он, его лицо прямо напротив моего, когда он хватает мои запястья своими большими руками и поднимает их вверх. — Что бы я отдал, чтобы увидеть страх в твоих глазах прямо сейчас, малышка. Но ты должна пообещать, что в следующий раз укусишь меня сильнее.

Черт возьми. С каким больным извращенным мудаком я связалась?

Меня отбрасывает назад на сиденье, и я изо всех сил вырываюсь из его объятий, но это бесполезно, он слишком силен.

— Поторопись, — слышу я Леви снаружи машины. — Она привлекает слишком много внимания.

Маркус вздыхает, понимая, что его веселье закончилось. Одним быстрым движением я чувствую, как знакомый прохладный металл наручников сжимается вокруг моих запястий и цепляется за чертову перекладину над моей головой.

— НЕТ, НЕТ, НЕТ, — кричу я, когда Маркус отходит от меня. Но, несмотря на мои возражения, дверца машины захлопывается у меня перед носом, сопровождаемая мягким щелчком автоматических замков. — УБЛЮДКИ!

Я дергаю за запястье, но ничего не получается, поскольку страх перед неизвестностью пульсирует в моих венах. Я должна что-то сделать. Должна выбраться отсюда или, по крайней мере, попытаться. Промышленную зону окружает лес. Если я смогу выбраться из этой машины и каким-то образом затеряться в густых ветвях, тогда у меня, возможно, появится шанс на спасение.

С моей новой решимостью, надеждой и страхом, которые поддерживают меня, я поджимаю под себя ноги на кожаном кресле. Пытаюсь встать, упираясь задницей прямо в потолок “Эскалейда”, и наклоняюсь вперед ровно настолько, чтобы стряхнуть черный мешок с головы.

Мои волосы растрепались и падают на лицо, но я быстро привыкаю, чтобы сосредоточиться на своих запястьях. Это не совсем первый раз, когда я нахожусь в наручниках, но я не могу сказать, что те, что были у меня раньше, были настоящими. Я дергаю изо всех сил, разочарование от того, что я в ловушке, быстро повергает меня в панику.

Я перевожу взгляд к окну, и я наблюдаю, как Леви и Маркус заходят в переднюю часть склада с чрезмерной уверенностью, но не то, чтобы они не делали этого миллион раз раньше.

Сегодня ночью здесь кто-то умрет, и я не хочу быть поблизости, когда это произойдет. Хотя, к несчастью для этого парня, его судьба уже решена. Теперь его уже не спасти.

Ничего не добившись с рывками, я тяжело вздыхаю и понимаю, что для игры с огнем мне придется сделать все возможное.

Я выворачиваю руки и хватаюсь за поручень изо всех сил, что у меня есть, и, бросив еще один быстрый взгляд в окно и убедившись, что все чисто, ставлю ноги по обе стороны от поручня. Прислонившись спиной к дорогой коже, я тяну изо всех сил. Я отталкиваюсь ногами, перенося на это вес всего своего тела, одновременно хватаясь за поручень изо всех сил, что у меня есть.

Я стискиваю челюсть, пытаясь снова и снова, и как раз в тот момент, когда думаю, что надежды больше нет, поручень ломается, и меня отбрасывает через заднее сиденье. Ребрами я врезаюсь в противоположную дверь, но быстро избавляюсь от боли, желая убраться отсюда и увеличить расстояние между мной и братьями, прежде чем они поймут, что их новый маленький друг из подземелья сбежал.

Не сбиваясь с ритма, я тянусь к переднему сиденью и нащупываю маленькую кнопку, чтобы отпереть двери. Но когда я пальцем скольжу по нему сверху, останавливаюсь, понимая, что подобное движение потенциально может привести к срабатыванию автомобильной сигнализации.

Братья заняты на складе, а “Эскалейд” находится по меньшей мере в сотне метров оттуда. Так что, если я сделаю это и сработает сигнализация, у меня будет один шанс на свободу, один-единственный шанс спастись бегством.

Делая глубокий вдох, я успокаиваю себя и открываю машину.

20

20

Ногой я ударяюсь о дверь "Эскалейда", а пальцами сжимаю ручку. Дергаю ее и испытываю краткий миг облегчения, понимая, что нахожусь в безопасности. Сигнализация не сработала, но внутренняя подсветка кабины точно осветила всю чертову улицу.

Черт.

Я выбираюсь из машины, моля Бога, чтобы братья ДеАнджелис были слишком заняты, чтобы даже оглянуться на "Эскалейд". Поэтому, когда я впервые ощущаю вкус свободы, когда ногами ступаю по твердой земле внизу, принимаю это во внимание.

Я несусь по грязи, прочь от "Эскалейда". Я не смею оглянуться, в ужасе понимая, что братья уже идут за мной. У меня нет другого выбора, кроме как мчаться через дорогу, чтобы добраться до густого леса на другой стороне, и я делаю все возможное, чтобы оставаться в тени.

Мое сердце бешено колотится в груди, и на мгновение задумываюсь, как, черт возьми, мне это сойдет с рук. Если мне каким-то образом удастся дожить до утра, мне придется ловить попутку и уносить свою задницу как можно дальше отсюда. Черт возьми, хватит и гребаного билета в один конец куда угодно, только подальше отсюда.

По инерции я удаляюсь ногами о дорогу, а желудок сжимается, когда шум эхом разносится по складу. Они должны знать. Они слишком хороши в том, что делают, чтобы дать мне хотя бы шанс выйти сухой из воды.

Тошнота обжигает меня изнутри, и я обещаю себе, что если выберусь из этого и буду все еще жива завтра утром, то выкрою несколько лишних секунд, чтобы меня вырвало в кустах, но до тех пор я должна продолжать бежать. Тихая музыка разносится по улице, и я надеюсь, что она достаточно громкая, чтобы заглушить звуки моего побега.

Оглядываясь через плечо, я осматриваю фасад склада, но пока ничего не вижу. Братьев нигде не видно, и это может означать только одно - они ни хрена не поняли.

Я добегаю до края дороги, и бросаюсь в густую тень леса, когда большие пальцы впиваются в мои волосы на затылке. Меня дергают назад, и из меня вырывается громкий, полный боли визг, когда меня сбивают с ног.

Я с глухим стуком падаю на дорогу, и прежде, чем успеваю отбиться от нападавшего, он срывается с места, волоча меня по неровному асфальту. Моя кожа горит, когда дорога рвет ее в клочья. Я отчаянно пытаюсь подтянуть под себя ноги, когда тянусь к крепкому кулаку, запутавшемуся в моих волосах, царапая его кожу.

— ОТПУСТИ МЕНЯ, — кричу я, впиваясь в него всем, что у меня есть, и чувствуя, как его кровь скапливается у меня под ногтями.

— ЧЕРТ, — рычит он, бросая меня через дорогу в тусклый свет, льющийся из старого склада. Я не узнаю его голос, и мое сердце колотится, громко стуча, как барабаны Леви, прямо в моих ушах.

Мое тело скользит по дороге, как перекати-поле, подхваченное ветром, и я делаю все, что в моих силах, чтобы попытаться сбросить инерцию, вот только мужчина снова рядом. Я поднимаю глаза, встречаясь с его жестким взглядом, и когда он выходит в тусклый свет, от узнавания у меня сжимается грудь.

Это парень с вечеринки, высокомерный мудак с плохим поведением, который перепрыгнул через стойку бара в надежде придушить меня прямо там, посреди комнаты. Маркус появился за мгновение до того, как смог перерезать мне горло, и в ответ я ударила его ножом прямо в живот. Роман избавился от него, и, по-моему, это означало, что он уже был мертв. Если бы я знала, что он был тем человеком, за которым они пришли сегодня вечером, что они запланировали небольшую приятную поездку, чтобы должным образом проводить его в подземный мир, я бы ни за что не позволила себе быть такой уязвимой. Черт, я думаю, это то, что ты получаешь за игру с огнем.

О чем, черт возьми, думал Роман, позволяя ему уйти? Предполагается, что игра работает не так. С ним уже следовало разобраться.

Я отползаю от него, чертовски хорошо зная, что не смогу подняться на ноги и уйти от него к тому времени, когда он протянет руку, чтобы оборвать мою жизнь. Я в полной заднице.

— Ну, что ж, это определенно приятный сюрприз, — говорит мудак, и на его лице появляется мерзкая ухмылка, когда он узнает меня с вечеринки. — Я собираюсь насладиться им.

Он наклоняется, и я издаю душераздирающий крик в надежде, что братья каким-то образом помогут мне, но у меня нет ни единого шанса, черт возьми. Я поставила себя в такую ситуацию, и они точно не те герои, которые мечтают только о том, чтобы ворваться и спасти девушку, попавшую в беду.

Его большая рука обвивается вокруг моего запястья, и он тащит меня обратно через дорогу, подтягивая все ближе и ближе к большому складу, в его тусклое освещение.

— Эй, ребята, — кричит парень через весь свой дерьмовый склад. — Братья ДеАнджелис оставили нам игрушку, с которой можно поиграть.

О, черт возьми, нет.

— ОТПУСТИ МЕНЯ, — кричу я, слезы щиплю глаза, когда он тащит меня мимо случайных машин в центр комнаты. Парень смеется, опуская меня на землю грязного склада, и я в ужасе смотрю, как он снимает свою грязную куртку.

Здесь чертов бардак. Те же таблетки с вечеринки разбросаны по всему складу, а белый порошок окрашивает каждую доступную поверхность. Пустые пивные бутылки, до краев наполненные окурками, и старые коробки из-под пиццы, разбросаны по грязному полу. Меня тошнит от одного присутствия, но это наименьшая из моих проблем.

Он смотрит на меня сверху вниз, когда из тени появляются мужчины, пробирающиеся внутрь, чтобы занять место в первом ряду на главном представлении вечера. Он присаживается на корточки, глядя на меня как на кусок мяса, который он собирается уничтожить.

— Эти жалкие ублюдки наконец-то связались не с тем парнем, — выплевывает он, хмурое выражение на его лице абсолютно не имеет ничего общего с фирменным выражением Романа. — Они думают, что могут меня не уважать? Я, блядь, уничтожу их за то, что они сделали, но не раньше, чем заставлю тебя пожалеть, что ты вообще родилась. Ты, блядь, мертвая сука. Я буду действовать медленно, и ты почувствуешь все это, каждый порез лезвием, каждую царапину на своей коже. Твои крики будут эхом отдаваться на моем складе еще несколько месяцев, но не раньше, чем я уничтожу твою гребаную душу.

— Слишком поздно, придурок, — плюю я ему в ответ, полностью окруженная его мерзкими людьми. — Ты не можешь убить то, что уже мертво.

Он смеется, вставая, и тянется к пряжке ремня.

— Смотри на меня.

Черт. Единственный раз, когда я действительно нуждаюсь в братьях, их нигде не видно. Может быть, это их версия наказания за попытку ускользнуть. К черту их и их извращенные моменты обучения.

Парень вырывает свой ремень прямо из бойниц и кивает своим приспешникам. Двое из них опускаются по обе стороны от меня, удерживая меня, пока их босс проводит языком по губам. Я вскрикиваю, когда их пальцы впиваются в мою кожу, запах их грязных тел переполняет мои чувства.

Босс тянется ко мне, хватая за пояс моих спортивных штанов, мое сердце бешено колотится, страх быстро становится слишком сильным. Одно дело позволять Леви и Маркусу брать меня так, как они хотят, но это совсем другое на очень многих уровнях. Я не переживу этого. Я не переживу, если они прикоснутся ко мне. Я недостаточно сильна.

Мои спортивные штаны порваны прямо на ногах, и слезы текут по моему лицу, когда я зову на помощь, но я видела местность, когда мы ехали. Этот промышленный район так же заброшен, как и раньше. Вероятно, именно по этой причине они выбрали это место в качестве места своей работы. Им сходит с рук всякое дерьмо, и я, вероятно, всего лишь одна из очень длинной череды жертв.

Отчаянно пытаясь спастись, я поднимаю колено и бью им прямо по колотой ране, которую нанесла ему прошлой ночью. Он отлетает, издавая крик боли. На его лице отражается ярость, и я боюсь, что все, что я сделала, это разозлила зверя.

— ТЫ ГРЕБАНАЯ СУКА, — рычит он, выпрямляясь за мгновение до того, как его тяжелый кулак опускается мне на лицо, рассекая хрупкую кожу на щеке, когда моя голова отскакивает от грязного бетонного пола.

У меня кружится голова, и я жажду сладкого покоя смерти, но я знаю, что он не наступит, он не позволит этому случиться, пока не уничтожит меня полностью.

— Наслаждаешься тем, что принадлежит мне, как я вижу, — грохочет знакомый глубокий тон, прорезая боль и посылая малейший луч надежды по моим венам. — Знаешь, я мог бы поклясться, что предупреждал тебя не прикасаться к тому, что принадлежит мне, только прошлой ночью.

Парень разворачивается, его движение позволяет мне увидеть Маркуса, выступающего из тени, но он не единственный. Роман выходит из задней части склада, в то время как Леви заходит слева. Трое мрачных жнецов, пришедших положить конец моим страданиям. По крайней мере, я предполагаю, что так все и будет. Я могу себе представить, что они сейчас от меня не в восторге.

Парень качает головой, когда мужчины, удерживающие меня, спешат подняться на ноги, осознавая угрозу в помещение и понимая, что, несмотря на их численность, у них нет ни единого гребаного шанса.

— Чертова сука того не стоит, — выплевывает он. — Ты оставил ее бродить по моей собственности. Теперь она моя. Ты знаешь, как это работает.

Роман смеется, и это звучит так, словно ему почти жаль этого человека, но он все равно что мертв, так что, я думаю, не имеет значения, какая чушь льется из его уст сегодня вечером. Исход того, что должно произойти, не изменить. Хотя это настоящий позор, что ему пришлось вовлечь в это всех своих друзей. Все, что он сделал здесь сегодня вечером, — это подписал и их свидетельства о смерти.

Поскольку окружающие мужчины не сводят глаз с братьев, я вскакиваю на ноги, хватаю спортивные штаны, прежде чем броситься к Роману. Вероятно, он меньше всего заботится о моей безопасности, но также меньше всего позволяет кому-либо проскользнуть мимо себя. Я считаю его жестоким, неумолимым типом. Он из тех, кто войдет и выполнит работу, в то время как двое других, я боюсь, не стали бы торопиться, наслаждаясь своими убийствами, чтобы удовлетворить эту злобную частичку своих темных душ.

Находясь вдали от их круга, я получаю возможность дышать и впитывать все это. Насколько я могу видеть, у парней нет никакого оружия, но они также одеты в черные толстовки, в которых, вероятно, есть миллион мест, где можно спрятать клинки или пистолеты. Хотя что-то подсказывает мне, что их величайшее оружие - это их руки.

Они медленно начинают подходить к мужчинам, и я наблюдаю, как дерзкая уверенность быстро исчезает с их лиц. Они лучше многих знают, с какими парнями имеют дело, и их болтовня определенно не принесла бы им никакой пользы.

Их шестеро, они стоят в центре склада, и когда я смотрю на Леви на противоположной стороне помещения, я замечаю сосредоточенное возбуждение, зарождающееся в его глазах. Это именно та ночь, о которой он мечтал.

Один из придурков, которые держали меня, сдается и сбегает. Он разворачивается на пятках и устремляется к открытой двери склада, оставляя своих друзей встречать гнев ДеАнджелисов, зная, что у него нет ни единого шанса, если бы он остался.

Я смотрю, как он убегает, и братья позволяют ему опередить себя всего на несколько шагов прежде, чем рука Маркуса взлетает с силой атакующего питона. Широко раскрытыми глазами я наблюдаю, как серебряное лезвие молниеносно рассекает воздух и с тошнотворным хрустом вонзается прямо в горло бегуна.

Я громко втягиваю воздух, отпрянув назад, когда бегущий немедленно останавливается. Он поворачивается, тусклый свет склада едва освещает его, когда он пальцами сжимает горло. Булькающий звук наполняет склад, и когда из уголков его рта вытекает кровь, мужчина падает на колени, тусклый свет отражается от кончика лезвия, торчащего из передней части его горла.

Идеальный кадр.

Мои глаза расширяются от ужаса, и я отступаю, пытаясь убраться подальше, наблюдая, как мужчина падает вперед и быстро начинает истекать кровью. Его люди рычат от ярости, и прежде, чем я успеваю даже вскрикнуть, братья спускаются с поводка.

Их скорость не похожа ни на что, что я когда-либо видела раньше, они переходят от состояния покоя к мощному спринту, мчась за тем, что, я уверена, они считают самым сладким видом мести. Маркус направляется прямо к парню, которого я ударила ножом, в то время как Роман целится в двоих, стоящих к нему ближе всех.

Леви оказывается самым быстрым и добегает до ближайшего к нему парня еще до того, как тот вытаскивает пистолет сзади из своих заляпанных джинсов. Я кричу, издавая леденящий кровь звук, когда смотрю, как Леви яростно сворачивает парню шею свирепым поворотом. Его голова практически отрывается от его гребаного тела с громким хрустом, прежде чем Леви отпускает его, позволяя ему рухнуть жалкой грудой у его ног.

Я отступаю, не в силах отвести взгляд от ужаса, в то время как мое сердце бешено колотится, ужас быстро пульсирует в моих венах. Маркус играет со своим парнем, растягивая удовольствие, пока Романа окружают трое других мужчин.

Он с легкостью отбивается от них, вытаскивая кроваво-красный кинжал, и быстрым движением запястья его клинок начисто отсекает руку парня от тела. Он падает на колени в агонии, и громкий стон, вырывающийся из глубины его души, будет преследовать меня до конца моих дней. Он запрокидывает голову, чтобы закричать, и, не упуская такой благоприятной возможности, Роман быстро добивает его своим красным клинком, пронзая впадину у основания шеи, не останавливаясь до тех пор, пока кончик лезвия не пронзает его сердце.

Роман оставляет его тонуть в собственной крови, и когда он поворачивается, чтобы сосредоточиться на двух оставшихся, Леви протягивает руку помощи.

Он заходит за спину того, что покрупнее, оставляя легкую добычу Роману, и вежливо хлопает его по плечу, как будто собирается обсудить его дальнейшую судьбу. Только когда он поворачивается, Леви взмахивает рукой по низкой дуге, рассекая лезвием от одного бедра до другого. Желчь подступает к моему горлу, и я сдерживаю яростный стон, когда его кишки вываливаются из открытой раны, как связка сосисок, шлепающихся на грязную землю с тошнотворным всплеском.

Что за чертову хрень я сейчас наблюдаю? Они жестокие. Черствые. Неумолимые. И, черт возьми, им это действительно нравится.

Воющий смех Маркуса лишь доказывает, что он прилагает максимум усилий, чтобы поиграть со своим парнем, чтобы тот все еще мог наблюдать за мерзкой резней, происходящей вокруг него, как больной ублюдок, которым он и является. Но почему бы, черт возьми, и нет? Их осталось двое против трех братьев, а прошло всего тридцать секунд. Если это поможет им оторваться, они могут не торопиться.

Роман быстро разбирается с другим парнем, оставляя только ублюдка со вчерашней вечеринки. Я не обращаю внимания на то, что осталось от пяти других тел, разбросанных по грязному бетонному полу, и сосредотачиваюсь на страхе, излучаемом глазами мужчины.

Его тело с головы до ног покрыто неглубокими порезами, каждый из которых быстро нанесен клинком Маркуса. Он дрожит, когда Роман и Леви окружают его, и, честно говоря, я его не виню. Я бы тоже была в ужасе. Черт возьми, я даже не противостою им, а все равно в ужасе.

Роман и Леви берут парня за руки и вытягивают их, когда Маркус подходит к нему и широко раздвигает его ноги.

— Кажется, мы попали в небольшую ситуацию, — бормочет Маркус, его больной взгляд скользит туда, где я прячусь, дрожа в темном углу склада. Его внимание возвращается к мужчине. — Но не волнуйся, мы собираемся все исправить.

Парень вырывается из крепкой хватки братьев, но я знаю, насколько они сильны. Это не похоже ни на что, что я когда-либо испытывала раньше. Они машины - непроницаемые и безжалостные. Если они хотят удержать вас, то вы останетесь там, пока они не решат иначе.

Маркус отбрасывает клинок в сторону, и он со звоном падает на землю, прежде чем он достает новый, вдвое больше и почему-то еще более блестящий. Это тот вид клинка, который означает успех.

Словно прочитав мысли друг друга, Роман и Леви ослабляют хватку и пинают его сзади под колени. Он падает вперед, опускаясь на руки, и прежде, чем он успевает пошевелиться, тяжелые ботинки парней обрушиваются на его руки, удерживая его на четвереньках.

Маркус приседает перед ним, его клинок блестит на свету.

— Ты знаешь, что случается с мужчинами, которые прикасаются к тому, что принадлежит мне? — спрашивает он, когда парень в ужасе смотрит на него снизу вверх. — Они теряют свою способность делать это.

Без предупреждения лезвие опускается на его руку, легко отсекая ему все пять пальцев, пока он ревет в агонии. Маркус смеется, получая от этого наихудшее удовольствие, но прежде, чем хоть капля крови успевает пролиться на землю, Роман хватает его за волосы и откидывает голову назад, заставляя снова посмотреть на Маркуса.

— Ты знаешь, что происходит с мужчиной, который произносит грязные слова в адрес моей девушки? — Спрашивает Маркус, заставляя ужас растекаться по моему телу. Я качаю головой, не желая, чтобы это было правдой, но, наблюдая, как Леви достает плоскогубцы из кармана и заставляет парня открыть рот, я точно знаю, к чему это ведет.

После короткой борьбы Леви стоит перед парнем, его язык крепко зажат между плоскогубцами, в то время как Маркус подходит к своему младшему брату.

— Мужчина, который пренебрежительно отзывается о том, что принадлежит мне, никогда больше не заговорит. — И с этими словами они отрывают ему язык, позволяя ему упасть на землю, когда изо рта у него хлещет кровь.

Сильные приступы рвоты возвращаются, и когда братья поднимают мужчину на ноги, меня тошнит, я не в силах вынести ужасающего зрелища. Мужчина всхлипывает, звук искажается из-за отсутствия языка, и я отворачиваюсь, но знакомый звук падающих на землю джинсов заставляет вновь обретенный огонь пульсировать в моих венах.

Зная, что то, что произойдет дальше, будет посещать меня во снах ночи напролет, я снова перевожу взгляд на мужчину и обнаруживаю, что его джинсы спущены до лодыжек, а лезвие Маркуса крепко прижато к его вялому члену и яйцам.

— О боже, — усмехается Маркус. — Возможно, мне понадобится лезвие поменьше для этого.

— Пошел ты, — рычит парень, сплевывая кровь Маркусу в лицо, когда то, что осталось от его языка, начинает распухать во рту, медленно перекрывая дыхательные пути.

Маркус просто смеется, когда Роман подходит к парню сзади, приставляя нож к его горлу, чтобы заставить его подчиняться.

— Я уверен, что ты уже раскусил нашу маленькую игру, — мрачно бормочет Маркус, его тон полон угрожающего обещания тянуть с этим так долго, как он сможет.

— У меня к тебе последний вопрос, — продолжает Маркус, делая паузу и чуть сильнее надавливая на лезвие. — Как ты думаешь, что происходит с насильником, который пытается украсть невинность у той, что принадлежит мне?

Вместо того, чтобы сделать быструю дугу и сразу отрезать его член, Маркус начинает медленно двигать ножом влево-вправо, как будто нарезает буханку хлеба, разрывая чувствительную кожу и старательно беря у него то же, что он планировал взять у меня.

Желчь подступает к моему горлу, когда я судорожно зажимаю рот рукой. Этот мужчина собирался изнасиловать меня. Он собирался пытать и убить меня самым мерзким способом. Я хочу смотреть на что угодно, только не на кровавую бойню передо мной, но не могу заставить себя отвести глаза. Его смерть - самая сладкая месть, которую я когда-либо получу.

Как только клинок завершает свою миссию по завоеванию мирового господства и гибкий оторванный отросток оказывается в луже крови, мужчина падает на землю, где медленно истекает кровью.

Зная, что он никуда не денется, Маркус и Леви выходят из склада так, словно это не они только что жестоко убили шестерых человек.

Роман делает шаг ко мне. Его жесткий взгляд встречается с моим заплаканным лицом, и когда он возвышается надо мной, я ничего так не хочу, как отпрянуть.

— Двигайся, — рычит он, его единственное слово наполнено ядом и гарантией того, что я обязательно буду наказана за свою попытку побега.

Зная, что лучше не усугублять ситуацию для себя, я встаю на дрожащие ноги и тащу свою задницу через склад, перешагивая через оторванные конечности и лужи кишок, прежде чем поспешить обратно в безопасность “Эскалейда”.

21

21

У меня заурчало в животе, когда я села, скрестив ноги, на своей кровати. Прошло двадцать четыре часа с момента нападения на старый склад, и я была благодарна парням за то, что они оставили меня в покое.

То, что я там увидела... Я просто не могу выбросить эти образы из головы.

Кровь, лезвия, безвольный отросток на земле.

Братья ДеАнджелис намного хуже, чем я думала. Я знала, что они опасны, и я чертовски уверена, что они жестокие монстры, но то, чему я стала свидетелем, намного превосходило все, что я могла себе представить.

До того, как я познакомилась с ними, когда кто-то упоминал их имена, первая мысль, которая приходила в голову, была о том, как бессердечно они могли вслепую застрелить кого-то без всякой причины, точно так же, чему я была свидетелем с той девушкой на их вечеринке. Хотя ей следовало бы подумать получше, прежде чем пытаться обокрасть братьев ДеАнджелис.

Новости об их нападениях постоянно транслировались по моему старому телевидению, но я только сейчас осознаю, сколько деталей было упущено в этих новостях. Я должна отдать им должное, они определенно, кое-что смыслят в творчестве.

Я имею в виду... его гребаный член? Кто отрезает член мужчине? Не поймите меня неправильно, засранец это заслужил. У него так и не было возможности прикоснуться ко мне, но я не настолько наивна, чтобы думать, что я была единственной, а вот другим, возможно, не так повезло. Хотя, возможно, слово "повезло” не совсем подходит к ситуации.

Мне совсем не повезло.

Тот удар, который Маркус нанес с другого конца склада, вонзив нож в горло бегуна, был идеален во всем. Сила и точность, которые, должно быть, потребовались для этого броска, поражают меня, в то время как то, как Леви распотрошил этого человека с таким отработанным мастерством, только показывает, как часто они это делали.

Однако Роман, даже не подумав дважды, отсек руку этого человека прямо от его тела, а затем вонзил кинжал ему в горло, чтобы пронзить сердце.

Мой желудок скручивает от этой мысли, и я ловлю себя на том, что несусь через свою комнату, захлопываю дверь своей личной ванной, прежде чем я падаю коленями на прохладную мраморную плитку. Сильная судорога пронзает меня, когда я свешиваю голову над краем унитаза, только, как и в миллион раз до этого - ни черта не выходит наружу.

Я прислоняюсь к стене ванной, на моем лбу выступает легкая испарина. Этот мир, в который я каким-то образом попала - безумен. Но я должна быть честна, хотя то, чему я стала свидетелем прошлой ночью, было самой ужасной вещью, которую мог увидеть человек – все могло быть и хуже.

До этого момента я по глупости убеждала себя, что в них есть что-то хорошее. Что они просто непонятые, сломленные души с проблемами с отцом, как и у всех нас. Конечно, они были грубыми и безжалостными и решали свои проблемы немного по-другому, но они все еще оставались людьми. Я даже позволила себе подобраться к ним достаточно близко, чтобы быть уязвимой рядом с ними.

Но, несмотря на их недостатки, несмотря на их неумолимые, жестокие и кровожадные поступки, они оставили меня в покое, чтобы я могла обдумать все. Я чувствовала, как гнев волнами исходит от них во время долгой поездки на машине домой. Я чувствовала, как в машине накаляется напряжение, чувствовала их непреодолимую потребность наказать меня за попытку сбежать от них, но они оставили меня в покое. Оставили меня пытаться преодолеть это, оставили меня горевать о старой жизни, к которой я никогда не вернусь.

Они проявили ко мне доброту, и я благодарна им за это.

Они не хотят причинять мне боль, и хотя они, вероятно, смотрят на ситуацию иначе, чем я, я вижу, на что они готовы пойти, чтобы защитить меня.

Я слышу, как они бродят по замку, постоянно проходят мимо моей двери и останавливаются прямо снаружи, чтобы проверить, как я, но ни один из них не ворвался внутрь и не потребовал объяснений. Может быть, для них все-таки есть надежда, или, может быть, они избегают предлагать собственное объяснение.

Мой желудок снова урчит, но на этот раз более яростно. Я знаю, что в какой-то момент мне придется встретиться с ними лицом к лицу. В конце концов, им надоест мое нежелание, и они все равно придут за мной. Лучшее, что можно сделать, это взять бразды правления в свои руки и играть по их правилам.

Поднявшись на ноги, я прерывисто вздыхаю, опасаясь мыслей, которые будут преследовать меня, когда я увижу их лица. Я подхожу к раковине и омываю лицо водой, прежде чем взглянуть на себя в зеркало.

Мои безжизненные голубые глаза смотрят на меня в ответ, но я принимаю храброе выражение лица, расправляю плечи и вздергиваю подбородок. Я могу это сделать. Я могу быть храброй, и чертовски уверена, что смогу выжить.

Развернувшись на каблуках, я широкими шагами выхожу из ванной в главный холл, пока не дала себе шанса передумать. Я слышу Леви вдалеке, его барабаны эхом разносятся по замку, а с противоположной стороны доносится приглушенный разговор.

Пытаясь собраться с духом, я начинаю спускаться по лестнице. Без сомнения, они уже знают, что я вышла из своего укрытия. Я почти не поднимаю шума, но что касается братьев ДеАнджелис, то они знают все, что происходит в их доме.

Ступив на нижнюю ступеньку, я пробираюсь сквозь множество неровностей, пока, наконец, не добираюсь до столовой. Обнаружив, что стол ломится от всего вкусного, я направляюсь прямо к нему. Мой взгляд скользит по бесконечным вариантам и, обнаружив большой сочный стейк прямо в центре, я упираюсь в край стола и тянусь.

На кой черт им нужен такой большой стол?

Я вынуждена встать на колени поперек стола, чтобы добраться до него, и, отодвигая со своего пути другие тарелки и столовые приборы, я надеюсь на того, кто бы там ни был наверху, что один из братьев положил свой глаз на этот кусок мяса. По крайней мере, так я смогу взять что-нибудь, пусть и незначительное, у одного из них.

Не имея сил подняться со стола и найти подходящий стул, я опускаюсь задницей на деревянный стол и ставлю тарелку на ноги, прежде чем выложить на нее все самое вкусное. Я добавляю немного печеного картофеля, добавляю немного овощей, приготовленных на пару, а затем поливаю соусом.

У меня текут слюнки. Прошло слишком много времени с тех пор, как я хорошо ела. Я знаю, что, вероятно, пожалею об этом ужине, когда воспоминания о прошлой ночи нахлынут на меня, но мне нужна энергия, чтобы продолжать жить.

Оглядывая стол, я ищу нож и вилку, и когда мой взгляд скользит по ножу для стейка, я не могу не вспомнить, что Маркус должен наказать меня за то, что я сделала с его рукой. Но если честно, я действительно не думаю, что это произойдет.

Как и все остальное, я откладываю это на задний план и сосредотачиваюсь на текущей задаче. Взяв нож и вилку, я принимаюсь за еду, пока сижу, свесив ноги с края стола.

Отправляя в рот первый кусочек сочного стейка, я смакую его и стону от удовлетворения. Я думаю, жизнь все еще может быть хорошей, но, пока я жую, понимаю, что больше не слышу барабанную дробь Леви, и это только напоминает мне, что с этого момента не все стороны жизни будут хорошими.

Я замираю, прислушиваясь, но как только поднимаю голову, три придурка появляются в открытом проходе огромной столовой.

Страх пробегает по мне, когда я смотрю на них. Маркус выглядит чертовски невозмутимым с косяком в руке и зажигалкой в другой. Леви все еще сжимает свои барабанные палочки и выглядит так, как будто он зол из-за того, что братья оторвали его от барабанов, в то время как Роман просто носит свой фирменный хмурый вид.

Я с трудом сглатываю, когда хватаю тарелку со своих ног.

— Итак, — говорю я, понижая тон, когда на моем лице появляется натянутая, злая усмешка. — Тебе нравится твой стейк?

Дерзкая улыбка искривляет губы Маркуса, когда он шагает вглубь зала, проходя прямо мимо меня к своему любимому месту во главе стола.

— Чертовски сырой.

Роман усмехается про себя.

— Точно, по мне, так ты больше похож на парня средней прожарки.

Нож пролетает прямо через комнату, кончик скользит мимо моего лица и едва не попадает Роману в глаз, прежде чем глубоко вонзиться в стену позади его головы. Роман даже не поднимает глаз, и это заставляет меня задуматься, насколько распространены здесь летающие ножи. Возможно, этот шрам на его лице был скорее из серии "серийные убийцы всегда остаются серийными убийцами", чем из серии "трахнул жену не того человека".

Леви занимает свое место последним. Он ближе всех ко мне, оба его брата на противоположных концах. Его барабанные палочки покоятся в руках, и, откидываясь на спинку кресла, он легонько барабанит ими по деревянному столу.

— Как ты хочешь это сделать? — спрашивает он, переходя прямо к делу, когда я замечаю, как его братья настороженно смотрят на меня, ожидая, что я взбешусь.

Дрожь пробегает по моему телу, когда я опускаю взгляд на его руки, вспоминая, насколько они на самом деле искусны.

— Что ты имеешь в виду? — Спрашиваю я, прерывисто дыша, чувствуя себя полностью окруженной.

— Прошлая ночь, — подтверждает он, как будто еще не знает, что мы больше, чем на одной волне. — Мы притворимся, что этого не было, или тебе нужно выплеснуть свое разочарование?

Мои глаза вылезают из орбит, и я в ужасе смотрю на него.

— Разочарование? Ты так это называешь? Вы, ребята, убили этих людей, как будто у них не было семьи или друзей. Вы монстры.

— Великолепно, — мрачно бормочет Роман. — Она хочет поговорить об этом.

— Я не хочу говорить о дерьме, — бросаю я ему в ответ, более чем готовая метнуть в него нож, как это сделал Маркус. Хотя моя цель и близко не была бы такой грандиозной. — Поверьте мне, я делаю все возможное, чтобы притвориться, что не видела, что вы делали прошлой ночью, но это не так просто. Образы в моей голове... Они никуда не денутся.

Маркус вздыхает.

— Ты ведь понимаешь, что они собирались с тобой сделать, верно? Они готовили тебя не для гребаного пинг-понг-шоу.

Я пристально смотрю на него.

— Конечно, я знаю, что они хотели сделать. Я не гребаная дура. Но убивать людей - не лучший способ добиться чего-либо. С вами, парни, что-то серьезно не так. Как вы можете просто сидеть здесь и вести себя так, будто это не имеет большого значения?

— Потому что это не так, — говорит Леви. — Ты бы предпочла, чтобы мы просто сидели сложа руки и позволили этому случиться?

— Конечно, нет, — рычу я, разочарование быстро берет верх надо мной, когда мой взгляд возвращается к стейку, и я яростно начинаю резать его на кусочки, скорее всего, царапая дорогую тарелку.

— Итак, решено. Мы спасли девушку, — с гордостью говорит Маркус. — Мы гребаные герои, о которых ты и не подозревала, что они тебе нужны.

Я впиваясь в него своим свирепым взглядом, на который я и не подозревала, что способна. И поднимаю свой нож для стейка.

— Дай-ка мне другую руку. Позволь мне повторить мой последний трюк с вечеринки.

Возбуждение искрится в его темном взгляде, и чем дольше он держит меня в заложницах, тем больше оно накаляется.

— Не угрожай мне хорошо провести время, — предупреждает он.

Черт, на мгновение я забыла, насколько ненормален этот психопат.

Я хмурюсь, и отказываюсь отводить взгляд первой, но ни за что на свете я не смогу выиграть этот раунд. Кривая усмешка появляется на его лице, и когда он опускает подбородок и наблюдает за мной сквозь густые ресницы, у меня нет выбора, кроме как уступить.

Я снова опускаю взгляд на свой стейк, как раз в тот момент, когда пронзительный звон разносится по комнате. Все трое парней как один вздыхают, когда Роман достает телефон из кармана. Он бросает телефон на стол и смотрит на него с тяжелым хмурым видом, прежде чем, наконец, принять вызов и перевести его на громкую связь.

— Отец, — говорит Роман низким, полным презрения тоном.

— Ты хоть представляешь, через какие неприятности я прошел из-за вас, жалких паразитов, за последние двенадцать часов?

Маркус глубоко вздыхает.

— Всегда рад помочь, отец. Однако тебе придется дать нам немного больше информации. Я уверен, что мы понятия не имеем, о чем ты говоришь.

— Не смей играть со мной в свои гребаные маленькие игры, мальчик, — выплевывает он, пытаясь поставить своего среднего сына на место, только скучающее выражение лица Маркуса говорит о том, что он абсолютно ничего не добился. — Убийства в промышленной зоне пропитаны твоим зловонием повсюду.

— Ааааа, это, — смеется Маркус, когда Роман качает головой, вероятно, слишком хорошо зная, как опасно связываться с их отцом. — Это было всего лишь небольшое недоразумение, но не волнуйся. Мы все уладили.

— Небольшое недоразумение? — он рычит, звук разносится по комнате и заставляет мои уши болеть. — Недоразумение - это не нахождение обмякшего члена на земле рядом с кучей гребаных кишок. Что я тебе говорил о том, что нельзя оставлять такие сцены? Все утро вокруг меня шныряли копы, задавали вопросы и требовали ответов. Ты хоть представляешь, под какой удар ты нас поставил? Черт возьми. Вся семья вынуждена залечь на дно.

— У нас здесь достаточно места, — предлагает Маркус, отчего по моему телу пробегает холодок, а его обсидиановые глаза темнеют до оттенка, которого я никогда раньше не видела. — Мы были бы более чем счастливы принять у себя всю семью. Я уверен, что они были бы рады увидеть все маленькие сюрпризы, которые мы приготовили для них.

Наступает короткое молчание, прежде чем Джованни рычит.

— Объяснитесь. Вы не должны покидать пределы этой собственности без моего прямого разрешения. У вас не было приказа убивать.

— Ааааа, черт, — насмехается Маркус, делая ситуацию намного хуже. — Видишь ли, я, должно быть, забыл, что мой собственный отец достаточно бессердечен, чтобы держать трех своих сыновей пленниками в их собственном доме, которым разрешают выполнять только те задачи, на которые у него самого кишка тонка. Спасибо за напоминание.

— Ты смеешь называть меня слабым? Я научил тебя всему, что ты знаешь.

— Нет, отец, — говорит он, его тон понижается до смертельного вызова. — Ты научил меня стрелять из пистолета. Всему остальному я научился, представляя, что я с тобой сделаю. Если бы только ты не был таким трусом, чтобы появиться здесь без своей охраны. Интересно, насколько хорошо бы тебе жилось, хотя мне также интересно, что подумала бы о тебе твоя драгоценная семья, если бы узнала, что ты до ужаса боишься собственных сыновей.

Раздаются гребаные выстрелы.

Я ошарашена, отчего моя челюсть падает прямо на стол. Я смотрю через всю комнату на Маркуса, с трудом веря в то, что слышу, хотя скучающие выражения на лицах Леви и Романа говорят о том, что это обычное явление, но кого это, блядь, волнует? Это развлечение в прайм-тайм. Черт, я даже готова на время забыть о том дерьме, которое видела прошлой ночью, только чтобы увидеть, как Джованни ДеАнджелис будет поставлен на место своим собственным чертовым сыном.

А я-то думала, что свержение братьями их отца - это какой-то большой секрет. Если он до сих пор не разобрался с этим, значит, он не тот бесстрашный главарь мафии, каким я его всегда представляла. Хотя, если кто-то и должен занять его место, то, наверное, Роман. У него есть все, что нужно, чтобы править всей этой гребаной страной. Но тут возникает вопрос: почему их действительно держат здесь в качестве заключенных? Они слишком опасны, чтобы позволить им выйти на свободу из-за их спокойных взглядов на убийство, или Джованни боится, как легко они могут отнять у него все?

Леви надоедает этот разговор, и он встает. Он обходит стол, его взгляд сосредоточен на телефоне, лежащем перед его старшим братом.

— В любом случае, отец, — говорит он ленивым тоном. — Как сказал Маркус, это было чертовски приятно.

— НЕ СМЕЙ ВЕШАТЬ ТРУБКУ...

Леви вытягивается перед Романом и опускает палец на маленькую красную кнопку в передней части экрана, прерывая своего отца с болезненным удовлетворением в глубине его глаз.

— Черт, он выматывает, — говорит он, когда Роман откидывается на спинку сиденья и переводит взгляд на Маркуса.

— Правда? — спрашивает он. — Почему бы не рассказать ему о нашем гребаном плане по его свержению? Держу пари, ему будет интересно узнать, как именно мы планируем это сделать.

Маркус пожимает плечами, прежде чем протянуть вилку через стол, наколоть кусочек стейка и положить его себе на тарелку.

— Что я могу сказать? — бормочет он. — Я был захвачен моментом.

— Да, мы знаем, — усмехается Леви. — Ты чертовски распущенный человек, когда находишься в этом моменте.

Братья небрежно разговаривают между собой, уничтожая огромное количество еды вокруг себя, бросая бессмысленные угрозы друг другу и объединяясь из-за общей ненависти к своему отцу. Я сижу в тишине, вбирая все это в себя. Я не могу не чувствовать себя спокойно, чего я никогда не думала, что испытаю, находясь в их присутствии.

Я в безопасности здесь, среди этих прекрасно разбитых душ, но в одном я уверена наверняка - Леви был прав. Маркус - неуправляемая пушка; они все такие. И хотя я могу чувствовать себя в безопасности, это не обязательно означает, что так оно и есть. Они сломлены жизнью, полной жестокого обращения, и я гарантирую, что их никогда не учили тому, что значит заботиться, любить или даже проявлять настоящую доброту. Они солдаты до мозга костей. Оружие обучено не промахиваться. Подобраться к ним слишком близко было бы ошибкой, которая дорого бы мне обошлась.

Братья только начинают общаться со мной, и что-то подсказывает мне, что мне предстоит адская борьба за выживание.

22

22

УДАР!

Моя дверь ударяется о гипсокартон, когда потасовка быстро наполняет мою комнату. Мое сердце бешено колотится, когда страх пронзает меня. Потасовка приближается, и чьи-то руки хватают меня еще до того, как я успеваю закричать. Они тянут меня, тащат к изножью кровати, пока я плачу, отчаянно пытаясь что-то разглядеть в темноте, отчаянно желая хотя бы мельком увидеть их лица.

Я брыкаюсь, натыкаясь на что-то твердое, но болезненный стон, разносящийся по комнате, мне не знаком.

— ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ, — кричу я так чертовски громко, что звук болезненно вырывается у меня из горла.

Руки сжимают меня крепче, без усилий стаскивая с кровати, пока я сопротивляюсь, бесстыдно пытаясь освободиться из их цепких объятий, оставляющих синяки. Я с тяжелым стуком падаю на пол, и вскрикиваю, но, когда меня тащат по полу, и я проскальзываю мимо большого окна, в которое проникает лунный свет, подтверждая мне, что мои страхи оправдались.

Эти парни - не братья ДеАнджелис.

Это нечто гораздо, гораздо худшее.

Я вскрикиваю, когда меня отрывают от пола и заставляют подняться на ноги сильным ударом под ребра. Чья-то рука обвивается вокруг моего плеча и толкает меня к двери моей спальни, выбрасывая меня прямо в коридор и впечатывая в противоположную стену.

В коридор проникает тусклый свет, но его недостаточно, чтобы я могла разглядеть их лица. Меня отбрасывает воспоминаниями прямиком на тот старый склад, где эти грязные мужчины прикасаются ко мне, прижимают к земле и тянут ко мне свои руки.

Слезы наполняют мои глаза, но я не сдаюсь, тяну и отталкиваю, безжалостно пытаясь освободиться.

— ОТПУСТИТЕ МЕНЯ, — кричу я, мой голос отражается от стен и эхом разносится по коридору, но никто не придет. Это бесполезно.

Где, черт возьми, парни? Почему они позволяют этому происходить в их доме? У них закончились их маленькие игры? Закончились лабиринты, чтобы преследовать меня? Возможно, это их наказание за побег в промышленной зоне.

Они ведут меня по огромному замку, двигаясь по коридорам, как будто точно знают, куда идут. Мы достигаем верха лестницы, и меня толкают вперед, я едва держусь на ногах, пока я с трудом преодолеваю весь путь до самого низа.

Они отпускают меня, как только мы достигаем последней ступеньки, и я падаю прямо на гребаные мраморные плитки. Ударяясь коленямит, и вскрикиваю, но они не пропускают ни одной ступеньки. Снова схватив меня за руки, они тащат меня прямо через широко открытое пространство.

Я извиваюсь за ними, отчаянно пытаясь устоять на ногах, но они слишком быстры и чертовски сильны. У меня нет ни единого шанса. Я пытаюсь взглянуть на них, надеясь, что смогу узнать их лица по вечеринке парней, но у меня ничего не получается. Эти мужчины похожи на солдат, обученных и хорошо вооруженных. Им дали задание, и они без единого слова дали понять, что доведут это дело до конца.

Из одной из комнат льется тусклый свет, и я не удивляюсь, когда мужчины затаскивают меня туда. Они втаскивают меня прямо в открытый дверной проем, и я замираю прямо у ног Леви, когда они расходятся по комнате, перекрывая каждый чертов выход.

Я смотрю наверх, когда отчаянно пытаюсь отползти от Леви, но, приблизившись к центру комнаты, быстро понимаю, что это нечто совершенно иное.

Леви стоит со своими братьями, все трое со сжатыми челюстями и жаждой убийства в глазах, выглядя как непреодолимая сила. Ни один из них даже не потрудился взглянуть на меня, поскольку их тяжелые взгляды прикованы к мужчине, который держит пульт дистанционного управления шоковыми ошейниками на их шеях.

Я в шоке отшатываюсь назад к Леви, глядя на их отца, который стоит со стеной защиты за спиной, и, несмотря на мастерство парней устранять цели, они ни за что на свете не смогли бы противостоять такой силе, как эта.

По тому, как он смотрит на своих сыновей, становится ясно, что это своего рода возмездие за их небольшую экскурсию в старую промышленную зону, и, судя по покрытой потом коже Маркуса, это продолжалось довольно долго, пока я мирно спала наверху.

Мое сердце разрывается, когда я отчаянно желаю каким-то образом спрятаться за спинами парней, но что-то подсказывает мне, что в такой комнате, как эта, прятаться - значит получить пулю, выпущенную прямо между глаз.

Я поднимаюсь на свои израненные ноги, скрывая, что съеживаюсь, когда мое тело ноет от их грубых рук. Я стою перед Леви, но когда Джованни обходит свою охрану и останавливает взгляд на мне, я отступаю, протискиваясь мимо плеча Леви, пока не оказываюсь между ним и Маркусом, наши руки соприкасаются.

Джованни не останавливается, и, поскольку инстинкты заставляют меня отступить еще дальше, рука Маркуса осторожно ложится мне на спину, удерживая меня на месте.

— Почему ты небезразлична моим сыновьям? — требует он, подходя прямо ко мне и обводя взглядом мое тело сверху донизу, как будто он недостаточно насмотрелся на него за обедом.

Я качаю головой, когда чувствую, что моей жизни приходит конец.

— Они… я им безразлична, — говорю я, мои слова застревают у меня в горле, желая каким-то образом обрести ту смелость, которая была у меня, когда я встретилась с ним в последний раз.

— Это правда? — спрашивает он, вздернув подбородок и прищурив глаза, глядя на меня. — Потому что, насколько я понимаю, мисс Мариано, после встречи с Дрейвеном Миллером и того, как вы вонзили свой нож ему в живот, мои сыновья рискнули разоблачением, чтобы покончить с ним. Скажи мне, зачем они это сделали?

Я напряжена, и чувствую, как рука Маркуса сжимается на моей спине, предупреждая меня быть осторожной.

— Вы намекаете, что это я вложила эту идею в их головы?

— Я ни на что не намекаю. Просто пытаюсь докопаться до сути.

— Тогда спросите своих сыновей, — выпаливаю я в ответ. — Я не имею абсолютно никакого влияния на то, чем они занимаются, и я очень сомневаюсь, что им не насрать на то, что я думаю. Поздравляю, вы вырастили своих сыновей идеальными маленькими приспешниками, только, похоже, у вас возникли небольшие проблемы с тем, чтобы держать их в узде. Хотя, возможно, это больше связано все же с вами, чем со мной.

Резкая пощечина обжигает мне лицо, и я коротко вскрикиваю, прежде чем прикусить язык, ненавидя показывать слабость перед этим мерзким человеком.

— Следи за своим языком, ты, грязная маленькая шлюха, — рычит он на меня. — Я учил своих сыновей быть солдатами. Они не переходят границы дозволенного.

— Правда? — Спрашиваю я, прищурившись, уверенная, что смогу выдержать по крайней мере еще один удар. — Потому что, с моей точки зрения, ваши солдаты переходили границы дозволенного гораздо дольше, чем вы готовы признать, иначе вы бы не держали их здесь взаперти. Зачем? Вы их боитесь? У вас от них дрожат колени? Каждый раз, когда они смотрят в вашу сторону, по телу пробегает холодок?

Он поднимает руку, и я готовлюсь к следующему удару, но как раз в тот момент, когда она летит мне в лицо, Роман делает шаг вперед, его сильная рука вытягивается передо мной и ловит запястье своего отца за мгновение до того, как она коснется моего лица.

Мои глаза расширяются, когда я наблюдаю, как они двое борются, сцепившись в неподвижной борьбе за доминирование. Люди Джованни вздрагивают, их руки тянутся к оружию, они более чем готовы немедленно положить этому конец.

— Не впутывай ее в это, — выплевывает Роман сквозь сжатые челюсти. — Она не имеет к этому никакого отношения. Убийство Миллера было нашим решением. Он проявил неуважение к нашему дому и сознательно прикоснулся к тому, что принадлежало нам. Добавление его друзей в список было просто бонусом.

Они вдвоем смотрят друг на друга сверху вниз, сила против силы, и как раз в тот момент, когда Роман начинает одолевать своего отца, Джованни нажимает кнопку, которая посылает мощный разряд электричества на ошейник Романа, опуская его на колени.

Я громко втягиваю воздух и упираюсь руками в грудь Джованни, отбрасывая его на шаг назад.

— ПРЕКРАТИ. ОСТАВЬ ЕГО В ПОКОЕ, — кричу я, когда понимаю, что не только накричала на этого человека, но и подняла на него свои гребаные руки.

Я снова пытаюсь отпрянуть, но его рука вырывается и запутывается в моих волосах. Он бросает меня на землю с невероятной силой, и мое сердце бешено колотится в груди. Джованни делает шаг ко мне, его глаза сузились от любопытства.

— Они действительно заботятся о тебе, — размышляет он, когда я сжимаю челюсть, мое дыхание становится коротким и резким.

Мой взгляд скользит к Роману, все еще стоящему на коленях, поскольку ошейник продолжает удерживать его.

— Остановитесь, — умоляю я. — Почему их нужно наказывать? Они не сделали ничего плохого. Парень и его друзья-засранцы заслужили это, и вы это знаете.

— Возможно, — говорит Джованни, доставая пистолет. У меня замирает в груди, когда он медленно окидывает его взглядом, словно это давно потерянный друг. — Чего ты не в состоянии понять, так это того, что мои сыновья - мои солдаты, и они подчиняются мне, и только мне. Несмотря на способность моих сыновей исказить историю, они переступили черту, чтобы защитить девушку, которую едва знают. Они проигнорировали прямой приказ, они предали мое доверие и обрушили адский шторм на семью ДеАнджелис.

Джованни оглядывается на своих сыновей, его палец двигается вверх-вниз по гладкому металлу пистолета, пока он освобождает Романа от пыток.

— Они должны быть наказаны, — говорит он, присаживаясь и оглядываясь на меня. Джованни понижает тон до угрожающего шепота, когда глубокое дыхание Романа разносится по комнате. — К счастью для вас, мисс Мариано, я понял, что взять то, что им дорого, для меня не часто заканчивается хорошо, поэтому я отдаю выбор в ваши руки. Кто из них умрет сегодня ночью?

— Что? — Я выдыхаю, уверенная, что не расслышала его условие. Мои глаза расширяются от ужаса, и я оглядываюсь на парней, все трое свирепо смотрят на своего отца. — Нет, вы не можете заставить меня выбирать. Я не буду.

Он улыбается мне сверху вниз, прежде чем выпрямиться и повернуться к своим сыновьям.

— Напротив.

Мое сердце беспорядочно колотится, а тело напрягается, когда он делает шаг назад к ним. Трое братьев - кто угодно, только не ангелы, и хотя любой суд с радостью вынес бы им смертный приговор, я просто не могу смириться с этим. Я не могу объяснить это странное чувство внутри меня. Они защитили меня на старом складе, они спасли меня от нападавших, и, несмотря на хреновую ситуацию, в которой мы оказались, я не могу смириться с мыслью, что кто-то из них пострадает.

Я качаю головой, отстраненно замечая, как один из его людей подходит ко мне ближе, готовый прикончить меня, если я сделаю шаг.

Джованни поднимает пистолет, прежде чем медленно передвинуть его между сыновьями.

— Ини, мини, мини, мо, — поет он. — Кто из моих сыновей должен уйти?

Пистолет останавливается на Маркусе, и из моего горла вырывается резкий вздох, сам образ того, что его застрелят прямо у меня на глазах, уже преследует каждую мою последнюю мысль.

— НЕТ, — выпаливаю я, в моем тоне слышен ужас, мое сердце уже сжимается от горя. — НЕ НАДО.

— Нет? — Спрашивает Джованни, оглядываясь на меня и меняя позицию, чтобы прицелиться в Леви. — А что насчет этого? Я знаю, что у него красивое лицо, но было бы стыдно тратить такие мозги впустую. — Я качаю головой, на глаза наворачиваются слезы. Леви чертовски пугающий. Он страшный и свирепый, но в его сердце все еще есть что-то доброе.

Джованни поворачивается к своему старшему сыну и подходит прямо к нему, прижимая пистолет к его виску, и нельзя отрицать, что возбуждение, горящее в его глазах, говорит мне о том, как сильно он хочет нажать на спусковой крючок.

— А что насчет вдохновителя? — он спрашивает меня, не отрывая взгляда от Романа. — Заманчиво, не так ли?

Громкий всхлип вырывается из моего горла, и я качаю головой, когда слезы текут из моих глаз.

— Нет, если вы хотите убить своих собственных сыновей, это ваша вина, но вы не запятнаете их кровью мои руки, — требую я, непреодолимый страх не сыграть в его игру терзает мой разум. — Возможно, я знаю их всего несколько дней, и хотя я едва могу выносить их вид, каждый из них лучше, чем вы когда-либо будете. Вы хотите дать мне выбор? — Я плюю. — Тогда направьте пистолет на себя и нажмите на курок. Мир станет лучше без таких мерзких людей, как вы.

Джованни тяжело вздыхает и оглядывается на меня.

— Видишь ли, на самом деле это работает не так. Ты выбираешь одного, и я стреляю. В противном случае мне остается принять это решение за тебя, и поверь мне, когда я говорю тебе, что это не то решение, которое ты хочешь, чтобы я принимал.

Я качаю головой.

— Я не играю в твою гребаную игру.

— Тогда хорошо, — говорит он, снова переводя взгляд на своих троих сыновей. — Я думаю, решение остается за мной.

В комнате воцаряется тишина, пока он оглядывает своих безэмоциональных сыновей, тихо напевая "ини, мини-мини, мо" на повторе. Судя по тому, как парни смотрят в ответ, они, блядь, знают, что это может быть конец, но они смирились с этим и чертовски уверены, что будут преследовать этого ублюдка из могилы.

Джованни прищуривает глаза и после короткой паузы опускает подбородок. Как по команде, входит еще один из его приспешников с молодой девушкой, которую он крепко держит в своих непроницаемых объятиях. Я мельком вижу ее залитое слезами лицо и нахожу ее связанной, с кляпом во рту, покрытой с ног до головы порезами и синяками, с лицом, которое я узнала бы где угодно.

Эбигейл Хендерсон, одна из немногих девушек из клуба, которую я могу назвать подругой.

— НЕЕЕЕТ, — кричу я, мое горло сразу же начинает болеть, когда я бросаюсь вперед. Две сильные руки хватают меня за руки, словно в тисках.

Слезы текут по ее лицу, и она смотрит на меня со страхом, но прежде, чем я успеваю умолять сохранить ей жизнь, Джованни смотрит в мою сторону.

— Я сделал свой выбор. — И в этот момент идеально круглая пуля вонзается ей прямо между глаз.

23

23

Безжизненное тело Эбигейл падает на землю, а из моего горла вырывается яростный крик. Кровь брызжет на стену позади нее, а я опускаю руку к бедру охранника, который держит меня. Не задумываясь, обхватываю ладонью прохладный металл на его бедре и вырываю пистолет прямо из кобуры.

Я поднимаю руку, и быстро стреляю, когда гребаный боевой клич вырывается из моего горла. Отдача заставляет меня упасть спиной на охранника, когда пуля пролетает через маленькую комнату, звук выстрела звенит у меня в ушах.

Мужчины падают на пол, напуганные смертью, но не парни. Леви набрасывается на своего отца, ударяя его прямо в лицо, в то время как Роман и Маркус сразу же переходят к делу, более чем готовые бороться за свои жизни.

Они втроем набрасываются на своего отца, когда врываются охранники, отчаянно пытаясь обрести хоть какой-то контроль. Маркус рычит, свирепый звук разрывает мою грудь, оставляя ее меня беззащитной.

Меня бросают на безжизненное тело Эбигейл, когда охранник, который держал меня, вбегает, чтобы стать гребаным героем часа. Я сползаю с нее, не в силах взглянуть вниз из страха перед тем, что я могу увидеть. Боль, блядь, слишком реальна, но прямо сейчас я не могу думать об этом, мне просто нужно выбраться.

Справа от меня раздается стук по полу, и я поднимаю голову, чтобы обнаружить маленький пульт дистанционного управления, скользящий по мраморным плиткам. Я несусь за ним, отчаянно пытаясь избежать дикой потасовки вокруг. Я бросаюсь к нему, забыв пистолет на полу рядом со мной.

Мои руки дрожат, когда страдальческие стоны Маркуса эхом разносятся по комнате, но я беру его в руки, переворачивая, чтобы хоть как-то разобраться с пультом дистанционного управления. Везде есть кнопки, но я должна действовать быстро. У парней нет ни единого гребаного шанса с этими шокирующими ошейниками на шее, и у меня нет возможности узнать, единственный ли это пульт дистанционного управления.

В комнате раздаются выстрелы, потасовка продолжается, слева направо доносятся болезненные ворчания и проклятия. Кровь брызжет по комнате, люди Джованни неустанно пытаются освободить своего босса, но даже с одним раненым братья, черт возьми, не могут остановиться.

Маркус падает на колени, боль становится невыносимой, и я начинаю нервничать, ни черта не понимая из того, что написано на передней панели пульта. Это дерьмо написано по-немецки.

— Я … Я не знаю, как это выключить, — кричу я, паника быстро начинает захлестывать меня.

Маркус вскидывает голову, когда хватается за края ошейника, отчаянно пытаясь оторвать его от своей обугленной кожи. Облегчение вспыхивает в его глазах, когда он видит пульт в моих руках,

— БОЛЬШАЯ КРАСНАЯ КНОПКА.

Я прижимаю к ней большой палец, и электрический шок, парализующий Маркуса, немедленно прекращается. Он не дает себе ни секунды на то, чтобы прийти в себя, прежде чем вскакивает на ноги и мчится ко мне.

Он выхватывает пульт прямо у меня из рук и нажимает еще несколько кнопок, и в унисон щелкают три ошейника на шеях парней. Маркус снимает его со своей шеи, и я не могу не заметить ободранную кожу под ним, когда он наклоняется и хватает меня за руку.

Меня поднимают на ноги и толкают к двери, но не успеваю я сделать и шага, как один из людей Джованни бросается за мной. Маркус поворачивается со стиснутой челюстью, и когда из моего горла вырывается пронзительный крик, он хватает металлический ошейник и выбивает из парня все дерьмо.

Он лежит мертвый у моих ног, когда Маркус хватает меня за плечи и толкает к двери.

— УХОДИ, — рычит он. — БЕГИ И, БЛЯДЬ, СПРЯЧЬСЯ.

Мне не нужно повторять дважды.

Я бросаюсь к двери, оглядываясь как раз вовремя, чтобы увидеть, как Маркус ударяет пультом дистанционного управления по тяжелому деревянному столу, разбивая его на тысячу осколков. Роман стоит прямо над его плечом, сворачивая шею одному из охранников, в то время как Леви хватает голову мужчины своими большими руками и глубоко вдавливает большие пальцы ему в глазницы.

Мой желудок скручивает как раз в тот момент, когда пуля вонзается в дверной косяк прямо рядом с моей головой, и я воспринимаю это как намек на то, что мне пора убираться отсюда. Ребята прекрасно держатся, но им просто не хватает численности. Пройдет совсем немного времени, и люди Джованни одолеют их, и они будут уничтожены, как всегда хотел их отец. Но в ту секунду, когда это произойдет, он придет за мной.

Схватившись за дверной косяк, я выбегаю из комнаты, убегая так быстро, как только могу, по моему лицу текут слезы из-за Эбигейл, в то время как на сердце лежит тяжесть из-за парней. Они не выберутся из этого, а это еще три жизни, потерянные из-за меня.

Я взлетаю по лестнице с молниеносной скоростью, перепрыгивая через две ступеньки за раз, слишком напуганная, чтобы оглянуться на случай, если обнаружу, что один из приспешников Джованни преследует меня по пятам.

Я взлетаю по лестнице и даже не думаю о том, куда иду, я просто бегу.

Этажом ниже раздаются выстрелы, и каждый из них разрушает что-то внутри меня, о существовании чего я даже не подозревала. Я не знаю как, и уж точно не знаю, когда, но в какой-то момент я начала заботиться об этих братьях. Но теперь я должна оставить это позади. Они там все равно что мертвы, и теперь моя очередь бороться за свою жизнь.

Я должна выбраться отсюда. Одно дело, когда братья будят меня посреди ночи своими больными и извращенными играми, но, когда Джованни ДеАнджелис преследует меня? Это, блять, уже слишком.

Я пробегаю места, которые никогда раньше не исследовала, поднимаясь по винтовой лестнице и проходя по узким коридорам. Слезы текут по моему лицу, поскольку все, что я могу сделать, это думать о страхе в глазах Эбигейл, когда Джованни нажал на курок. Он убил ее из-за меня. Потому что я отказалась допустить, чтобы кровь его сыновей была на моих руках. Я думала, что поступаю правильно, но каким-то образом все равно облажалась.

Прямо как Фелисити. Она подобралась слишком близко и заплатила высшую цену. Я думаю, Джованни не хочет, чтобы история повторилась, поэтому он просто собирается разобраться с проблемой до того, как она станет таковой.

Я продолжаю подниматься все выше, взбегая по каждой лестнице, которую могу найти, в ужасе от звуков, доносящихся позади меня. Пыль заполняет каждый коридор, и становится ясно, что это помещение годами не видело дневного света. Меня снедает любопытство, и если бы у меня было время или я не должна была бы бежать, спасая свою жизнь, я бы обыскала каждую комнату, пытаясь раскрыть каждый скрытый секрет, который хранит это место. Но прямо сейчас для меня это ничего не значит, потому что, несмотря ни на что, я сваливаю отсюда к чертовой матери сегодня вечером. У меня нет другого выбора.

Маркус сказал пойти и спрятаться, но я не могу поверить, что он будет здесь, чтобы найти меня. Я хочу верить в них, хочу верить, что с ними все будет в порядке, но шансы складываются против них. Они ни за что не выберутся отсюда живыми.

Я поднимаюсь по последней лестнице. Она маленькая, всего в пять ступенек, и если бы не лунный свет, проникающий через арочные окна вдоль коридора, я бы ни черта не смогла разглядеть.

Единственная дверь находится в конце коридора. Должно быть, это самая старая вещь в этом месте. Это огромный кусок старого дуба с большими черными петлями и такой же ручкой, которая выглядит так, словно весит тонну.

Я подкрадываюсь к ней, и мой желудок сжимается. Остальная часть замка выглядит несколько по-новому, но не эта. Каменные стены и жуткие арки возвращают меня обратно вниз, в камеры пыток. Не буду врать, это чертовски жутко. Мой выбор - двигаться вперед или повернуть назад, а повернуть назад просто невозможно.

Я сжимаю холодную металлическую ручку, и сильно толкаю ее, мне приходится упираться в нее бедром, чтобы сдвинуть с места. Она открывается с громким скрипом, отчего у меня по спине сразу же пробегают мурашки.

Тяжелая дубовая дверь открывается ровно настолько, чтобы я могла проскользнуть внутрь, и в ту секунду, когда мой взгляд останавливается на комнате, я чувствую, как смертельный холод пробегает по моей коже. Это большая, блядь, ошибка. Я мгновенно ударяюсь спиной о тяжелую дверь, через которую только что переступила порог, и мои глаза расширяются от ужаса.

Стеклянный гроб стоит прямо в центре этой гребаной комнаты, из-под него исходит ореол света.

— О, черт возьми, нет, — выдыхаю я, качая головой, слишком напуганная, чтобы сделать хотя бы шаг от двери, в то время как мое сердце тяжело колотится в груди.

Дверь захлопывается под моим весом, и паника быстро захлестывает меня. Я разворачиваюсь, хватаюсь за тяжелую металлическую ручку и тяну изо всех гребаных сил, но она не поддается. Дверь заело, и похоже я останусь взаперти в этом здоровенном, жутком морозильнике.

Я пытаюсь и пытаюсь снова, отчаяние быстро истощает меня, слезы наворачиваются на глаза. Я не могу быть здесь. Это уже слишком, это чертовски странно.

Я царапаю дверь до крови, колотя кулаками по твердому дубу и требуя свободы, но я, блядь, в ловушке.

Что за гребаная, запутанная херня из “Белоснежки” здесь происходит? Кто, блядь, держит мертвеца в стеклянном гробу, чтобы прийти и посмотреть на него? Кто это? Какая-то старая подружка, которую они надеются ублажить и вернуть к жизни?

Ебаный в рот.

Я думала, что быть преследуемой по лабиринтам и свидетелем бессердечных убийств будет хуже всего. Я не могла ошибаться сильнее.

Осознав, в какой жопе я на самом деле нахожусь, поворачиваю назад, а мой разум уносит меня в миллион мест, куда я не хочу идти. Хотя единственный вопрос, который терзает мои мысли, - кто в гробу? И трахните меня в задницу, пожалуйста, пусть это не будет пустой гроб, который они надеются использовать для меня.

Мои руки дрожат, колени угрожают подогнуться подо мной, и, несмотря на здравый смысл, я обнаруживаю, что иду к нему. Я делаю три шага вперед, прежде чем могу разглядеть что-то похожее на длинные черные волосы, но, черт возьми, в них нет ничего даже отдаленно симпатичного.

У меня сводит желудок. Стекло запотело, и я понимаю, что это что-то вроде морозильной камеры, и, судя по всему, это определенно женщина. Я сжимаю руку в кулак. Достаточно провести рукой по стеклу, и я смогу ясно увидеть ее лицо, но каким же надо быть неадекватным человеком, чтобы сделать это?

Любопытство берет надо мной верх, и моя рука дрожит, когда я осторожно провожу пальцами по стеклу, уверенная, что на меня вот-вот что-то выпрыгнет.

Прежде чем я успеваю передумать, я делаю глубокий вдох и заглядываю внутрь.

Женщина смотрит на меня, и мой громкий визг разносится по комнате, когда я отступаю назад, мое сердце колотится от страха.

Короткие вздохи вырываются из моего горла, и после долгой паузы я, наконец, начинаю успокаивать свое бешено колотящееся сердце. Я подползаю обратно к женщине и нерешительно смотрю на нее сверху вниз. Это самая хреновая вещь, которую я когда-либо видела. Женщина выглядит странно, а ее кожа имеет оттенок, который может быть получен только со смертью.

Это Фелисити?

Я изучаю ее разлагающиеся черты, пытаясь представить, как могла бы выглядеть эта женщина, когда в ее венах пульсировала жизнь, с теплой кожей и кокетливой улыбкой, но я просто не вижу этого. У нее темные глаза, такие чертовски темные, что они почему-то напоминают мне трех монстров внизу. Это их мать?

Я ничего не знаю о процессе консервации тела и о том, как долго его вообще можно хранить, но у меня сложилось впечатление, что мать мальчиков умерла давным-давно. Они не совсем откровенничали о ней, но, конечно, если бы такие мужчины росли рядом с матерью, они бы не были такими испорченными.

Все, что я знаю, это то, что чего бы парни ни пытались достичь здесь, это работает лишь частично. Я имею в виду, конечно, им понадобилась бы какая-нибудь мощная морозильная камера, чтобы это сработало, но тогда, возможно, это не просто обычный стеклянный гроб. Комната холодная как лед, а стекло ледяное на ощупь, так что, возможно, здесь все продумано.

Не в силах продолжать смотреть, я отстраняюсь от ужаса, творящегося внутри комнаты, и снова прижимаюсь спиной к двери. Колени подгибаются, и я опускаюсь на пол, слезы свободно и тяжело текут по лицу.

Я думала, что наконец-то все начинает налаживаться. Парни не хотели моей смерти, и, хотя у них есть несколько отвратительных способов показать это, я думала, что выживу. Но их отец... он гораздо хуже, чем я могла предположить.

Эбигейл не заслуживала смерти; ее убили просто за то, что она знала меня. Она была одним из немногих добрых людей в моей жизни, и хотя мы не были близкими подругами, она определенно была одной из лучших людей, которых я знала. Она подменяла меня, когда я болела, и я делала то же самое для нее, хотя у нее была гораздо более насыщенная жизнь, чем у меня. Она постоянно звонила и просила поменяться, но я не возражала, потому что это означало, что по крайней мере одна из нас могла наслаждаться жизнью.

Теперь она ушла, и исключительно по причине проявления доброты к девушке, которую она, вероятно, считала безнадежной.

Я опускаю голову на колени и готовлюсь к адскому празднику рыданий, когда тихий вой прорезает комнату. Я поднимаю взгляд и задерживаю дыхание, понимая, что, возможно, я не одна в этой долбаной маленькой комнате, ну, знаете, не считая Белоснежки в стеклянном гробу.

Я смотрю из угла в угол, скользит мимо каждой темной тени, но здесь негде спрятаться. Комната представляет собой практически чистый холст, на котором нет ничего, кроме светящегося гроба в центре комнаты.

Вой продолжается, и я вскакиваю на ноги, медленно передвигаясь по комнате и следуя на звук, как лев, выслеживающий свою добычу. Это звучит почти как ветер, дующий через небольшую щель, но здесь нет окон, нет отверстий в стенах, через которые проникал бы ветерок, вообще ничего, что могло бы позволить такому шуму проникнуть сквозь структуру помещения.

Стены все темные, и почти невозможно разобрать их текстуру, но пока я иду по комнате, старательно игнорируя тело, которое, кажется, преследует меня с каждым моим шагом, я провожу пальцами по шероховатым стенам.

Замок такой старый, что под моими пальцами скапливается слой пыли, но на третьей стене я не вижу ничего, кроме мягкой, гладкой текстуры. Она новее остальных, отличается во всех возможных отношениях. Костяшками пальцев упираюсь в нее, и быстро понимаю, что это фальшивая стена, установленная, чтобы обмануть истинный размер комнаты.

Я нажимаю на нее, и она немного раскачивается, но не настолько, чтобы ее сломать. Вероятность того, что на другой стороне может быть что-то еще хуже, давит на меня, но я должна знать, я должна понять, откуда исходит этот шум.

Оглядывая комнату, я не нахожу абсолютно ничего, что я могла бы использовать, чтобы пробить фальшивую стену... за исключением стеклянного гроба. Но как… где девушка должна провести черту? Конечно, если это их мать, и я каким-либо образом испорчу ее разлагающееся тело, они не простят мне этого. Они бы разозлились.

Единственный вариант, который мне остается, - это, ну... я.

Я прерывисто выдыхаю. Я видела это дерьмо только в фильмах, и там все выглядит так просто, но у меня такое чувство, что на самом деле это не так. Но что я теряю? Свою жизнь? Потому что, судя по тому, где я нахожусь, не думаю, что она вообще мне принадлежит.

Какого черта. Я иду на это.

Я отступаю назад, насколько позволяет комната, и качаю головой, слишком хорошо понимая, насколько это чертовски глупо, но если с другой стороны есть открытое окно, то я им воспользуюсь. Я не могу рисковать, что меня найдет Джованни.

Я бегу на полной скорости вперед и, приближаясь к стене, подбрасываю себя в воздух, обхватываю голову руками и сворачиваюсь в позу эмбриона как раз вовремя, чтобы мое тело ударилось о гипсокартон.

— Ах, черт, — стону я, падая на пол, адреналин пульсирует в моих венах.

Мое тело наверняка возненавидит меня за это безрассудное насилие, особенно после того дерьма, через которое я уже прошла, но после того, как я поднимаю взгляд и нахожу большую трещину в гипсокартоне, все это становится стоящим того. Я должна продолжать пытаться. Вой становится немного громче, а моя решимость только крепнет.

Снова отступая назад, я изучаю стену, заглядывая через большую трещину и пытаясь отдышаться. Еще один раз должен отправить меня в полет прямо сквозь стену.

Мои руки пульсируют, когда я стискиваю челюсти, зная, что должна бежать еще быстрее, но я могу это сделать. За последние несколько дней я прошла через ад. Если я смогла это вынести, то это ничто.

Не давая себе больше ни секунды, чтобы попытаться отступить, я взлетаю, как гребаная ракета. Мои ноги отталкиваются от грязной земли, толкая меня к потрескавшейся стене, и в самый последний момент я бросаюсь вперед со всей возможной инерцией, которая у меня есть.

Я врезаюсь в стену, и плечо мгновенно горит, но боль окупается, когда я переваливаюсь на другую сторону, а гипсокартон вокруг меня рассыпается на куски.

Я падаю на грязный пол, и кувыркаюсь от силы падения, пока я резко не останавливаюсь у старой каменной стены замка.

Я стону, хватаясь за плечо, но, когда вой разносится по комнате и я поднимаю взгляд, боль почти забывается. В стене находится дыра размером с небольшое окно, вокруг нее разбросаны камни, вероятно, оставшиеся после многих лет разрушительных ветров и штормов. Скорее всего, эта дыра осталась совершенно незамеченной.

Я поднимаюсь на ноги, застонав от боли, и быстро смотрю через маленькое отверстие. Я тяжело сглатываю, мое сердце бешено колотится в груди. Если я собираюсь выбраться отсюда, то сейчас у меня единственный шанс.

Я поднимаю руку, хватаюсь за незакрепленный камень, оставшийся в стене, и делаю отверстие шире, чтобы проскользнуть внутрь. Снаружи чертовски темно. Если я смогу каким-то образом спуститься, не разбившись насмерть, то смогу пробежаться по пустым полям и заблудиться в лесу. При условии, что Джованни не окружил замок своими людьми.

Камни нелегко выбить, но, сломав несколько ногтей, я наконец-то проделала отверстие достаточно большое, чтобы в него можно было пролезть. Я приземляюсь на старую черепичную крышу, и когда я вытаскиваю голову из дыры, и остаюсь стоять на крыше под воющим ветром, угрожающим сбить меня с ног, понимая, насколько это чертовски безумно.

Мне следовало пробежать через кухню и нырнуть в длинный туннель, на рытье которого парни потратили пять лет, вместо того чтобы рисковать своей удачей со стеклянным гробом и падением с крыши. Парням было ясно, что их отец так и не нашел этот выход. О чем, черт возьми, я только думала?

Держась одной рукой за край замка, я ползу по крыше, отчаянно выискивая лучшее место, чтобы попытаться спуститься. Я на высоте по меньшей мере четырех этажей, и падение отсюда наверняка положит конец моей жизни.

Я прохожу мимо трех окон и спрыгиваю на небольшой выступ, прежде чем продолжить, благодарная за миллионы скрытых проходов, с помощью которых были построены эти старые замки. Хотя я уверена, что они были построены с намерением отразить нападение врага, осмелившегося вторгнуться на их землю. Либо так, либо им нравилось сбрасывать людей с этих высот, чтобы посмотреть, как они распластываются на земле внизу. Развлечение во всей красе.

Я прохожу мимо другого окна, прежде чем заглянуть за край и увидеть внизу огромный бассейн. Я прерывисто вздыхаю, отчаянно пытаясь найти тот же адреналин, который раньше пульсировал в моих венах.

Это всего лишь один прыжок в большой бассейн... четырьмя этажами ниже.

Что может пойти не так?

Слезы текут из моих глаз, когда я подхожу прямо к краю. Все, что мне нужно сделать, это прыгнуть, и я буду свободна. Пока парни живы и проявляют ко мне привязанность, я всегда буду мишенью, несмотря ни на что. Будь то Джованни или следующий мудак, пытающийся их уничтожить. В этой жизни для меня нет победы. Если я хочу свободы, то должна бороться за нее.

Мое сердце грохочет, пульс в ушах делает почти невозможным расслышать другие звуки ночи, когда ветер ударяет мне в грудь, раскачивая меня на пятках. Если я промахнусь... Если я достигну дна...

Черт.

Я не могу думать об этом. Все, что мне нужно сделать, это закрыть глаза и прыгнуть.

24

24

Вибрация проходит по крыше, и мои глаза распахиваются.

Я шатаюсь от сильного ветра, который отбрасывает меня на шаг назад, и оглядываюсь, отчаянно ища того, кто идет за мной, но ночное небо словно черная маска, натянутая на мое лицо. Я ни черта не вижу, но чертовски хорошо слышу, как парень бежит по крыше, и чувствую вибрацию, проходящую по моим грязным, изрезанным ногам.

Он близко. Слишком, блядь, близко.

Начинается паника.

Сейчас или, блядь, никогда.

Я отступаю на несколько шагов и, не позволяя себе больше об этом думать, подбегаю к краю крыши и бросаюсь в глубокую яму внизу.

Кто-то крепко сжимает мое запястье, резко останавливая меня и оставляя висеть над краем, когда из глубины моего горла вырывается истошный крик. Я вырываюсь из крепкой хватки, отчаянно желая свободы.

— ОТПУСТИ МЕНЯ, — кричу я, моя безнадежность просвечивает громко и ясно, когда страх проносится по моим венам.

Я вырываюсь из его хватки, полная решимости не попасть в ловушку Джованни.

— ПРЕКРАТИ, БЛЯДЬ, БОРОТЬСЯ СО МНОЙ, — знакомый тон прорывается сквозь мою дикую панику.

Я поднимаю взгляд и смотрю в темные глаза Леви ДеАнджелиса, меня охватывает замешательство. Он должен быть мертв. Он никак не мог выбраться оттуда живым. Их было слишком много. Мое сердце бешено колотится, а дыхание становится тяжелым, из-за чего невозможно даже говорить.

Вены выступают на его сильной руке, когда он удерживает меня от падения. Он едва держится на ногах. Большая часть его тела свисает с борта, он тянется вниз, чтобы подхватить меня, прежде чем я упаду. Это не может быть легко. Я качаю головой, слезы жгут мне глаза.

— Просто отпусти меня, — кричу я, отчаяние переполняет меня. — Он никогда не перестанет приходить за мной. Пока вы, парни, продолжаете защищать меня, я буду мишенью.

Его челюсть сжата, он без усилий удерживает меня одной рукой, когда хватается за край крыши, не давая нам обоим упасть и встретить нашу ужасную смерть внизу.

— Только через мой гребаный труп, — рычит Леви надо мной. — Я еще не закончил с тобой. Особенно не сейчас.

Слезы текут из моих глаз, когда я извиваюсь под его сильной хваткой.

— Отпусти меня, — прошу я, протягивая руку и пытаясь вырваться из его непроницаемой хватки. — Пожалуйста. Я просто хочу домой.

— Этот бассейн под тобой, — рычит он сквозь сжатую челюсть, сильно дергая меня за руку и подтягивая обратно к себе, — это не гребаный бассейн. В нем нет воды. Ты была бы мертва в ту же секунду, как ударилась о землю.

Мои глаза расширяются от ужаса, когда я смотрю вниз, отчаянно пытаясь разглядеть что-нибудь в темноте, но он слишком далеко внизу. Я позволила своему отчаянию дать мне ложное чувство надежды, и из-за этого я бросилась с чертовой крыши.

— КАКОГО ХРЕНА? — Я вскрикиваю, паника поселяется глубоко в моей душе.

Леви поднимает меня, и как только мое тело ударяется о край крыши, он сильно толкает меня, отбрасывая на несколько шагов назад, пока я не растягиваюсь на старой черепице.

Он поднимается, и я в ужасе смотрю на него, когда его яростный гнев обрушивается на меня. Я карабкаюсь обратно на крышу, пока он преследует меня, медленно подбираясь все ближе и ближе.

— Я думал, мы достаточно ясно дали понять все о твоих попытках сбежать от нас, — рычит он, гнев сквозит в его тоне.

Я непонимающе смотрю на него.

— Ты, блядь, издеваешься? — Я бросаюсь на него в ответ, вскакивая на ноги, гнев пульсирует в моих венах, слезы все еще текут по моим щекам. — Я убегаю не от тебя. Твой отец... черт. Он убил Эбигейл ради гребаного развлечения просто потому, что я отказалась позволить ему прикончить ваши тупые задницы, и ты чертовски хорошо знаешь, что вам не следовало этого делать. Твои братья...

— С моими братьями все в порядке, — говорит мне Леви, прежде чем покачать головой. — Мой отец блефовал. Он никогда не собирался убивать нас. Мы нужны ему больше, чем он нас боится. Ему потребовалось две секунды, чтобы отозвать своих людей и начать отступление с теми немногими, кто смог выбраться живыми. Он ушел.

— Пока, — мрачно бормочу я, прежде чем толкаю руками в грудь Леви, когда разочарование берет верх надо мной. Он не сдвинулся ни на дюйм, хотя более слабый человек упал бы назад, прямо с обрыва. — ОТКУДА МНЕ БЫЛО ЭТО ЗНАТЬ? — Я кричу в темную ночь. — ВЫ, УБЛЮДКИ, НИ ХРЕНА МНЕ НЕ ГОВОРИТЕ, А ТЕПЕРЬ МОЯ ПОДРУГА МЕРТВА.

— Твоя подруга мертва, потому что она воровала таблетки у моего отца и подсыпала их в напитки, которые готовила в твоем драгоценном клубе, — выплевывает он. — Твоя подруга не была подругой. Она была такой же гребаной мразью, как и все мы. Она подмешивала наркотики девчонкам и делала их легкой добычей для придурков, подстерегающих их у входа. Это та сука, о которой ты сейчас кричишь, это та сука, которую ты сейчас оплакиваешь.

— Это... нет, — требую я, качая головой, тяжесть давит мне на грудь. — Я знала Эбигейл. Ты ошибаешься.

Леви подходит ко мне, хватает за подбородок и заставляет посмотреть ему в глаза.

— Мы никогда не ошибаемся в выборе девушки.

В его словах заключен двойной смысл, и от меня это не ускользает, особенно когда я вырываю подбородок из его крепкой хватки и смотрю на него снизу вверх.

— Ну, на этот раз вы ошиблись.

Не говоря больше ни слова, я бросаюсь бежать по крыше, отчаянно ища другой выход. Если парни живы и Джованни тоже, то ничего не изменилось. Я все еще мишень, все еще девушка, которую Джованни будет использовать, чтобы держать над головами своих сыновей. Только у Леви другие планы. Он прямо там, мчится за мной, как гребаный торнадо, уничтожающий все на своем пути.

Он мгновенно хватает меня и, вместо того чтобы тащить до болезненной остановки, толкает вперед, падая на колени и прижимая мою грудь прямо к черепице крыши. Я вынуждена ухватиться за край крыши, чтобы не упасть и не встретить свою ужасную смерть внизу.

— Это то, чего ты хочешь? — выплевывает он, хватая меня за прядь волос и прижимая меня еще ниже, пока моя грудь не соскальзывает прямо с края крыши. — Ты хочешь, чтобы я отпустил тебя? Позволил тебе упасть, чтобы ты могла выкрасить чертов асфальт в красный цвет?

— ОТПУСТИ МЕНЯ, — кричу я, чувствуя, как он стоит на коленях позади меня, вся моя жизнь буквально на ладони. Адреналин пульсирует во мне, когда я понимаю, что у меня не хватит сил удержаться, если он отпустит меня прямо сейчас.

Он толкает меня еще немного, пока я не чувствую, как моя грудная клетка трется о край крыши. У него нет выбора, кроме как устроиться позади меня, чтобы иметь возможность продолжать держаться за меня, но внезапно мне становится все равно, потому что моя задница высоко поднята, а передняя часть его штанов трется прямо о мою киску.

Не могу же я всерьез быть настолько ебанутой на всю голову.

— Что ты будешь делать, Шейн? — спрашивает он, оттягивая назад мои волосы, пока моя спина не выгибается дугой, заставляя меня немного приподняться от края и заставляя перед его брюк снова скользнуть по моей киске. — Мне отпустить тебя или ты предпочитаешь, чтобы все пошло по-другому?

— Ты хочешь знать, чего я хочу? — Я сплевываю, мои пальцы болят, когда они крепко сжимают край.

— Я, блядь, весь внимание.

Зная, что могу пожалеть об этом, я позволяю словам вырваться на свободу, прежде чем дать себе шанс удержать их и проглотить. Я позволяю своей истинной натуре вырваться на свободу и не сдерживаюсь ни на йоту.

— Я хочу, чтобы ты держал меня над этой гребаной крышей и дергал за волосы, как будто это единственное, что помогает тебе дышать. Я хочу, чтобы ты отшлепал меня по заднице, как будто это один из твоих барабанов, а потом, только когда моя задница зашипит от отпечатков твоих рук, я хочу, чтобы ты засунул этот большой гребаный член глубоко в мою киску и трахал меня, пока я не забуду, почему я тебя так чертовски ненавижу.

— Почему? — рычит он сквозь сжатые челюсти.

Я качаю головой, едва узнавая себя.

— Мне нужно, чтобы ты заставил меня почувствовать себя живой, потому что вся твоя гребаная семейка уничтожила все хорошее во мне.

— Это то, чего ты хочешь? — спрашивает он, в его тоне сквозит подозрение.

— Черт возьми, сделай это сейчас или дай мне упасть. Для меня это больше не имеет значения.

Тишина наполняет воздух, и как раз в тот момент, когда я думаю, что он собирается отпустить меня, я чувствую, как он двигается у меня за спиной. Другой рукой он берется за заднюю часть моих треников и срывает их до колен, обнажая мою истекающую киску.

Я чувствую прохладный ветерок на себе, но все остальное не имеет значения, не тогда, когда я чувствую, как он опускает свой толстый член на мою задницу. Он сильнее тянет меня за волосы, запрокидывая голову назад.

— Ты уверена, что это то, чего ты хочешь, малышка? — спрашивает он. — Как только я погружусь в эту тугую киску, я не остановлюсь.

— Тогда тебе лучше сделать так, чтобы это стоило моих усилий.

Без малейших колебаний он прижимает свой толстый член к моему входу и глубоко входит в меня. Я вскрикиваю, его восхитительное вторжение широко растягивает меня и дает именно то, что мне нужно почувствовать снова. Леви отступает назад, его член смазывается моим возбуждением, а потом он снова и снова дарит его мне.

Его пальцы впиваются в мою ягодицу, и как раз в тот момент, когда я думаю, что это все, что он собирается мне дать, его рука опускается с сильным шлепком. Я глубоко стону, сжимаясь вокруг его толстого, жилистого члена. Глубокий гортанный стон раздается позади меня, и осознание того, что он наслаждается мной так же сильно, как я наслаждаюсь им, почти заставляет меня разлететься вдребезги рядом с ним.

Леви усиливает хватку на моих волосах, отпуская их ровно настолько, чтобы полностью обхватить их рукой, когда он толкается глубже в меня. Я шире расставляю колени и пытаюсь еще ниже выпятить грудь, живя на том адреналине, который пульсирует в моих венах. Не думаю, что я когда-либо делала что-то настолько глупое, но, черт возьми, это место заставляет меня делать то, чего я никогда бы и за миллион лет от себя не ожидала.

Я убираю одну руку с края, зная, что Леви не даст мне упасть, по крайней мере, до тех пор, пока он не кончит. Я протягиваю руку между бедер и потираю клитор между пальцами, постанывая от сладостного удовольствия, сотрясающего меня.

Рука Леви обхватывает мою задницу, и как раз в тот момент, когда я думаю, что он собирается отшлепать меня снова, его большой палец опускается к моей киске и смешивается с моим возбуждением. Он подводит его обратно к моей дырочке, и дрожь пробегает по моей коже, когда он надавливает на нее, медленно вводя свой большой палец внутрь меня.

— О, черт! — кричу я, когда он снова дергает меня за волосы, подтягивая выше от края. Его большой палец двигается в моей попке, а я сильнее сжимаю свой клитор, потирая его тугими, яростными кругами.

Моя киска сжимается, и это только вопрос времени, когда я кончу, но не без него. Я хочу почувствовать, как он опустошается внутри меня. Я хочу знать, что, несмотря на наши испорченные отношения и то, как он держит меня на грани, я все еще владею ситуацией.

Его толчки становятся жестче и глубже, и мои глаза закатываются, когда я чувствую, что горю изнутри. Я умоляла его дать мне почувствовать себя живой, и, черт возьми, он человек, который держит свое слово. Черт возьми, он даже сказал мне, что не будет играть со мной в игры. Если мне что-то нужно от него, то я должна попросить об этом, и, черт возьми, он с лихвой выполняет мои просьбы.

Его сильная рука поддерживает меня, не давая упасть и разбиться насмерть, в то же время придавая совершенно новый смысл жизни на краю пропасти.

— Черт, Леви, ДА, — кричу я, зажмурив глаза, пока его большой палец ласкает мою задницу. Я толкаюсь в него, и он входит в меня еще глубже, проникая в меня под совершенно новым углом. Я низко стону, звук вибрирует в моей груди, пока я продолжаю натирать тугие круги на своем нуждающемся клиторе.

Леви еще раз обхватывает рукой мои волосы, удерживая меня в неподвижности для своего большого финала, но он не получит его раньше меня. Стенки моей киски сжимаются, и я стону, прижимаясь к нему, пока он входит и выходит из меня, заливая меня возбуждением.

Мне нравится его сила. Его необузданная потребность дать мне именно то, о чем я просила. Его решимость добиться того, чтобы это имело значение. Он не смеет сдерживаться, и это именно то, что мне было нужно. Я его долбаная тряпичная кукла, которой он может пользоваться, как ему заблагорассудится, и, черт возьми, мне нужно, чтобы это было не разово. Но для того, чтобы это произошло, мне нужно быть здесь. Я не могу продолжать отдаляться от них. Я должна признать, что теперь это моя жизнь. Кроме того, что мне дало бегство? В первый раз меня чуть не изнасиловали, а в этот раз я чуть не слетела с чертовой крыши в бетонную яму внизу.

Джованни никогда не перестанет приходить за мной, но в какой-то момент я должна верить, что братья защитят меня. Сегодня вечером они выбрались живыми, и если они смогли это сделать, то у меня не должно быть причин сомневаться в них.

Отдаваясь своей новой жизни, я сильнее сжимаюсь вокруг его толстого члена, позволяя весу моего страха уйти. Я не могу свисать с края этой крыши, не доверяя руке, которая держит меня в безопасности, и это именно то, что мне нужно сделать. Поверить, что парни меня удержат, что они не дадут мне упасть. Это все, о чем я могу просить.

Давление нарастает глубоко в моей киске, и я зажмуриваюсь, чувствуя силу его члена, проходящего прямо сквозь меня, массирующего меня глубоко внутри. Его большой палец кружит по моей заднице, пока мои пальцы ласкают клитор.

Леви отодвигается, и когда он проникает глубоко в меня под совершенно новым углом, это все, что мне нужно, чтобы разбиться вокруг него.

— ЧЕРТ, — кричу я, мой голос разносится по ночному небу, мои пальцы впиваются в край крыши, когда он сильнее толкается в мою задницу.

Я сжимаюсь вокруг него, мои стенки сотрясаются в конвульсиях, когда низкий стон срывается с моих губ. Он не останавливается, безжалостно забирая то, что ему нужно, из моего тела, пока я наслаждаюсь своим кайфом.

— Черт, малышка, — выдыхает он, его челюсти сжаты, а хватка сильна. — Я не могу дождаться, когда заявлю права на твою гребаную задницу.

— Она вся твоя, — простонала я, более чем готовая предложить ее, как индейку на День Благодарения.

Леви стонет, и мгновением позже я чувствую, как его теплое семя изливается в меня. Я прижимаюсь к нему, принимая все это со сдавленным криком. Продолжая погружаться глубоко в меня, он убирает руку с моей задницы и крепко обхватывает за талию. Он поднимает меня, чтобы я больше не свисала с края крыши, и прижимает мою спину к своей широкой груди.

— Ты собираешься уничтожить нас, — бормочет он мне на ухо, и его комментарий перевешивает весь гребаный мир.

— Нельзя разрушить то, что уже сломано, — говорю я ему.

— Чертовски правильно.

Затем просто так он выходит из меня и поднимается на ноги, увлекая меня за собой. Я едва успеваю натянуть спортивные штаны обратно на задницу, когда оборачиваюсь и вижу, что Маркус и Роман стоят на крыше. Маркус скрестил руки на груди, выглядя более чем разозленным, тем, что я позволила его брату побаловаться моим телом, а Роман просто скучает.

Затем, прежде чем я успеваю спросить их, как, черт возьми, они выжили или как долго они там стоят, Роман прищуривает свой жесткий взгляд.

— Пойдем, — говорит он. — Самое время нам поговорить.

Чертовски, верно.

25

25

Тишина в гостиной почти зверская.

Каждый из братьев зол по разным причинам. Маркус в ярости от того, что я поделилась своим телом. Леви в ярости от того, что ему только что пришлось спасать меня от полета с крыши. С Романом разобраться сложнее. Он мог быть зол из-за того, что только что произошло с его отцом, или он мог просто злиться на весь мир. Трудно сказать. Хотя есть у них одна общая черта - все они в ярости на меня.

Я тяжело вздыхаю и прислоняюсь спиной к стене, наблюдая, как Роман опускается рядом с одним из своих спящих волков и кладет его большую голову себе на колени. Маркус садится прямо напротив меня, его суровый взгляд пронзает меня, как кинжалы, в то время как Леви стоит, уперев руки в бока, и ходит взад-вперед за длинным диваном.

Нервы переполняют мое тело, когда мой взгляд падает на больших волков, которые, кажется, заполонили всю комнату. Для нервозности нет причин, но по чему-то я не могу заставить ее исчезнуть.

— Что с ними не так? — Спрашиваю я Романа, мало что, зная о животном у него на коленях, но понимая, что что-то не так, раз они даже не зашевелились, когда мы вошли.

— Они под действием транквилизатора, — бормочет Роман, его рука зарывается в мех на голове большого волка. — Только так мой отец смог проникнуть сюда незамеченным. Они любят охотиться по периметру владений по ночам, так что никто не попадет внутрь, если не придет подготовленным. С ними все будет в порядке. Это не в первый раз. Скоро они придут в себя, но, когда это произойдет, они будут жаждать крови.

Я тяжело сглатываю, мой взгляд перемещается от волка к Роману.

— Как их зовут? — Спрашиваю я, зная, что на каком-то уровне мне следовало бы бояться этих животных, но, когда они со своими хозяевами, они послушны и добры, их прекрасно контролируют.

— Имена? — спрашивает он, в замешательстве хмуря брови. — У них их нет. Это оружие, а не домашние животные.

Я закатываю глаза и качаю головой.

— Ты издеваешься надо мной, да? — Я смеюсь, указывая на чудовище, язык которого свисает вдоль бедра. — Вот эти звери - настолько домашние животные, насколько они могут быть домашними. У них на кухне есть миски для еды, вода почти в каждой комнате. Ты выпускаешь их побегать в поле и, держу пари, даже прижимаешь к себе ночью. Посмотри, как ты чешешь ему голову. Они домашние животные. Ты заботишься о них. Неужели ты так далеко зашел, что не видишь этого?

— Ты, блядь, понятия не имеешь, о чем говоришь.

— Ты знаешь, что я права, и это пугает тебя до чертиков.

Леви перестает вышагивать и опирается на спинку большого дивана.

— Давайте прекратим нести чушь? Ты пыталась сбежать. Ты сделала именно то, чего мы просили тебя не делать. Правило номер один. Как мы должны после этого обеспечивать твою безопасность?

— Безопасность? — Спрашиваю я, встречая его пристальный взгляд и тут же съеживаюсь под ним, воспоминания о том, что произошло на крыше, все еще так свежи. — Это ваша версия обеспечения моей безопасности? В этом даже нет смысла. ВЫ ПОХИТИЛИ МЕНЯ. Я здесь не для того, чтобы тусоваться и узнавать вас получше. Вы держите меня здесь против моей воли, заставляете меня делать и быть свидетелем вещей, которые серьезно морочат мне голову, а потом вам пришла в голову блестящая идея выставить меня перед вашим отцом. Я никогда в жизни не была в такой опасности.

— Ты пыталась сбежать, — повторяет Леви, его жесткий, смертоносный взгляд впивается в меня.

— Не от вас, — возражаю я, выдерживая его взгляд и отказываясь сдаваться. — Я думала, вы, парни, ни за что бы там не выжили. Вы были в меньшинстве, и все, что я могла представить, это вас троих, лежащих в луже крови рядом с Эбигейл, а я была бы - следующая. У меня не было выбора, кроме как бежать. Это был единственный способ спастись.

Маркус встает.

— Ты действительно думала, что мы позволили бы этому случиться с тобой после всего, что мы для тебя сделали?

— Ладно, — смеюсь я, прижимая руку к виску, поскольку быстро начинается жестокая головная боль. — Чего ты не понимаешь? Я думала, ты все равно что мертв. Как бы ты спас меня, если бы истекал кровью на полу? У меня не было выбора, кроме как попытаться спастись самой.

Роман усмехается.

— Бросившись с гребаной крыши в пустую бетонную яму внизу? По-моему, это чертовски потрясающая идея.

Я бросаю на него злобный взгляд.

— Я не знала, что бассейн пустой, — бросаю я ему в ответ. — У каких идиотов на заднем дворе пустая бетонная яма? Откуда мне было знать? Снаружи была кромешная тьма. Я едва могла видеть.

— Есть идея, — усмехается Маркус. — Если ты, черт возьми, не видишь, что под тобой, не пытайся прыгнуть туда.

— Пошел ты, — огрызаюсь я, прищуривая свой жесткий взгляд. Я не могу справиться с его плохим настроением прямо сейчас. Ну и что, что я позволила его брату трахнуть меня на крыше? Я не виновата, что он решил стоять там и смотреть. Мое тело принадлежит мне, и я могу отдать его кому захочу, и если он захотел забраться на крышу, чтобы посмотреть, то это все на его совести. — Ты маленькая сучка, когда ревнуешь.

— Ревную? — он рычит, шагая ко мне и возвышаясь надо мной со своим угрожающим взглядом. — Я, черт возьми, не ревную.

— Правда? Ты не стоишь здесь, прикусив язык из-за того, что Леви трахнул меня, когда я сказала тебе, что я вся твоя? Что я не позволю Роману или Леви прикасаться ко мне, но я разделила с ним свое тело. Я позволяю ему брать от меня все, что он, черт возьми, захочет, и, черт возьми, я планирую делать это снова и снова. Он заставил мое тело ожить, и то, как моя киска сжимала его член, когда я кончала, было чертовски невероятно. Ты хочешь сказать, что это не действует тебе на нервы?

Маркус ударяет рукой по стене рядом с моей головой.

— Если это твой способ просить прощения, ты делаешь это неправильно. Когда ты будешь молить о пощаде, у тебя должны кровоточить колени.

Я приподнимаю бровь, отталкиваясь от стены и становясь прямо у него на пути.

— Я произвожу на тебя впечатление человека, который будет просить прощения у троих мужчин, которые привели меня в мир, полный кровопролития и жестоких убийств?

Маркус возвышается надо мной.

— Нет, но ты производишь впечатление человека, который знает, что для нее хорошо.

Я прищуриваюсь, гнев кипит под поверхностью.

— Я никогда не буду умолять тебя на коленях.

— Прекрасно, — мрачно пробормотал он, прижимаясь ко мне и низко опуская голову, так что его рот оказался прямо над моим ухом. — Я предпочитаю, чтобы ты лежала на спине.

Я тяжело сглатываю и отталкиваю его от себя, удивленная, когда он действительно сдвигается.

— Отстань от меня, — рявкаю я. — Сейчас середина гребаной ночи. Люди твоего отца вытащили меня из постели, чтобы я поиграла в самую отвратительную игру "ини, мини-мани, мо", попыталась полететь, а потом меня трахнули, когда я свисала с крыши твоего извращенного замка. Ты сказал, что пришло время поговорить, так давай поговорим. В противном случае я бы хотела вернуться в постель и притвориться, что ничего этого не было.

Маркус вздыхает, на мгновение прищурившись, прежде чем, наконец, уступить мне дорогу и жестом предложить сесть.

— Что ты хочешь знать? — Спрашивает Роман, когда Маркус обходит меня и направляется обратно к своему дивану.

Я опускаюсь на диван и подтягиваю под себя колени, даже не зная, с чего начать.

— Я хочу всадить пулю между глаз вашего отца, — говорю я им, решив, что не хочу тратить время на хождение вокруг да около. С таким же успехом можно выложить все это на стол.

— Вступай в клуб, — бормочет Леви. — Мы позволили ему уйти сегодня вечером только потому, что он все еще нужен нам.

— Потому что скоро вы его свергнете?

— Достаточно скоро, — говорит он. — Пока нам нужно, чтобы он продолжал заключать сделки и управлять семейным бизнесом. Когда мы будем готовы и получим то, что нам нужно, мы разыграем свои карты, но только тогда, когда это будет иметь значение. Мы не можем позволить себе все испортить. Так что пока мы просто должны набраться терпения и вынести это.

Я киваю, удивленная тем, что он дал полный и честный ответ. Обычно в этот момент они дают мне достаточно, чтобы я не сошла с ума, и встают, чтобы уйти, но когда каждый из них остается на своем месте, выжидающе глядя на меня, я понимаю, что это действительно так. Они собираются рассказать мне то, что я хочу знать, но если я зайду слишком далеко, то просто вернусь к исходной точке.

— Я, эээ... … Я не понимаю, почему вы, парни, продолжаете пытаться защитить меня. Вы совершенно ясно дали понять, что я всего лишь предмет, занимающий место в вашем доме, и все же вы пошли убить того парня на складе, а затем защитили меня от своего отца, когда он попытался застрелить меня в столовой. Я просто… почему?

Маркус вздыхает, наклоняясь вперед и опираясь на колени, когда его взгляд опускается на кофейный столик, понимая, что этот вопрос адресован ему.

— Хотел бы я сказать тебе, — бормочет он, не зная, что сказать. — Но я, честно говоря, ни хрена не знаю. У нас здесь раньше были девушки, и я просто позволял им погибнуть, когда мой отец решал, что они того не стоят, но не ты. Ты боец. Ты выливаешь наше дерьмо прямо на нас. Ты интригуешь. Ты меня интересуешь, и пока я не пойму, что это значит, я не позволю ему лишить тебя жизни.

— А если ты решишь, что я не такая интригующая, как тебе показалось вначале?

Он пожимает плечами.

— Думаю, нам придется посмотреть, произойдет ли это.

Леви отталкивается от края дивана.

— Это незнакомая территория для нас, — объясняет он. — Наш отец предлагает нам держать здесь девушек в качестве развлечения, и только с одной мы сблизились. Она была опасной игрой, и ничем хорошим это не закончилось. Для нас было бы разумно держаться на расстоянии.

— Ты имеешь в виду Фелисити? — Спрашиваю я, мой взгляд нерешительно возвращается к Роману. — Ты был влюблен в нее, не так ли?

Он долго смотрит на меня, и никто не произносит ни слова, пока он, наконец, не кивает.

— Был, — говорит он, и боль, излучаемая его глазами, предупреждает меня, чтобы я не давила на него в этом вопросе. Он поделится тем, что готов рассказать, и не более того. — Я бы женился на ней. Она носила моего ребенка, но вот это, — продолжает он, указывая на шрам, идущий от кончика брови прямо через глаз и спускающийся до скулы. — Вот что случается, когда позволяешь себе подойти слишком близко к нашему миру.

Я задерживаю дыхание, читая между строк.

— Это сделал твой отец? — спрашиваю я, любопытство пульсирует в моих венах, отчаянно желая точно узнать, что произошло, но, боюсь, это то, в что я никогда не буду посвящена.

Роман кивает и отводит взгляд.

— Либо она, либо я.

Тяжесть давит мне на грудь, когда я осознаю, как много потеряли эти ребята. Они больше, чем просто разбитые души. Их пытали и издевались над ними годами подряд. Черт возьми, мать ушла, а затем у него отняли любовь всей его жизни. Сколько еще этим парням предстоит потерять? Неудивительно, что они такие, какие они есть.

— Вот почему вы, парни, так не решаетесь сблизиться со мной.

Маркус откидывается на спинку дивана, закидывая ноги на кофейный столик.

— Все, к чему мы приближаемся, в конце концов отнимается. Нет смысла привязываться, потому что это не только ставит мишень на нашу спину, но и на твою. Если бы враги моего отца узнали, что мы заперли тебя здесь, чтобы насладиться тобой, они бы не остановились, пока не забрали бы тебя - живой или по частям.

— Зачем ты мне все это рассказываешь?

— Потому что ты продолжаешь сбегать, — говорит Леви. — Я знаю, ты думаешь, что тебе лучше быть одной, что ты можешь вернуться в свою дерьмовую квартиру и жить своей жизнью, но ты не можешь. Ты познакомилась с этим миром, и, нравится тебе это или нет, теперь ты ассоциируешься с нами. Ты должна понимать опасность. Мы не можем защитить тебя там, по крайней мере, так, как можем здесь.

Я качаю головой, откидываясь на спинку дивана.

— Но я не создана для этого мира. Вы убиваете людей ради развлечения и даже не моргаете, когда кто-то приставляет пистолет к вашей голове. Я не такая. Я не могу с этим справиться.

— Наоборот, — говорит Маркус. — Ты доказала нам, на что ты способна, когда вонзила клинок прямо в живот Миллеру. Ты не колебалась. Ты просто пошла на это, хотя у нас с Романом все было под контролем. Ты могла отступить в любой момент.

Я сжимаю челюсть и поворачиваюсь, чтобы встретить его взгляд, воспоминания о той ночи преследуют меня.

— Так вот почему ты дал мне тот нож? Чтобы посмотреть, буду ли я сопротивляться?

— Что ж, — усмехается он. — Я дал его тебе в надежде, что ты используешь его, чтобы отбиться от моих братьев, если их члены придут искать тебя. Я не умею делиться. — Леви и Роман оба усмехаются, прерывая его, но он закатывает глаза и продолжает. — Ты сама доказала нам всем, что можешь справиться с этим миром. Ты была создана для этого, просто ты еще не поняла.

— Это неизбежно, — мрачно бормочет Роман. — Ты будешь такой же, как мы.

Я смеюсь.

— Ладно, теперь я знаю, что у вас не все в порядке с головой, — говорю я им. — Я никогда не буду такой, как вы, парни. Я родилась с совестью и знаю разницу между добром и злом. Вы, ребята, кастрируете придурков на старых складах. Я бы никогда не смогла сделать ничего подобного.

— По-твоему, с чего мы начинали? — Спрашивает Леви. — Для этого нужно работать. Но ты добьешься своего. Это природный талант.

Мои глаза расширяются от ужаса.

— Ты так говоришь, как будто этим можно гордиться.

Он наклоняется вперед, удерживая мой взгляд.

— А разве нет?

Я выдыхаю, отказываясь отвечать на этот вопрос из принципа, и обхватываю руками ноги, сжимая себя в комок, почти как механизм преодоления трудностей.

— Что мне, по-вашему, делать, если ваш отец вернется?

— Доверься нам, — настаивает Роман. — Как и сегодня, ты прикроешь нас, а мы - тебя.

Я качаю головой.

— Я не могу так сражаться.

— Тебе и не нужно, — говорит Маркус. — Беги и прячься, как я тебе сказал. Мы найдем тебя, когда все закончится. Мы не хотим, чтобы ты боялась, пока ты здесь.

Я смеюсь, ухмыляясь ему с другого конца комнаты.

— Вы шутите, да? — Спрашиваю я. — Вы, ребята, буквально гонялись за мной по тупиковому лабиринту со своими чертовыми волками, преследовали меня по темным коридорам и мучили жутким дерьмом в том подземелье. Мой страх вас заводит.

— Верно, — говорит Леви. — Но разве мы делали что-нибудь из этого дерьма с тех пор, как ты пырнула Миллера? — Я хмурю брови, и качаю головой, понимая, что он прав. — Вот именно, — продолжает он. — Ты была вознаграждена снова и снова. Ты доказала, что достойна этого, так что теперь ты можешь жить в мире в этих стенах.

— В мире? — Спрашиваю я, мои глаза подозрительно сужаются, я ни на йоту не доверяю его словам. — Что это должно означать? Что-то подсказывает мне, что наши представления о мире различаются.

— Мы оставим тебя в покое, — подтверждает он. — Больше не будем мучить тебя посреди ночи. Мы будем хорошо себя вести, а взамен ты будешь приятным гостем в нашем доме.

— Значит, я могу приходить и уходить, когда захочу?

— Нет, — говорит Роман. — Ты прикована к этому замку так же, как и мы. Однако у тебя есть свобода в нашем доме. Считай себя частью нашей семьи. Мы научим тебя лучше защищать себя, накормим и оденем тебя, но, если ты снова попытаешься сбежать от нас, мы отнимем твою свободу, и тебе не понравятся последствия. Мы редко даем второй шанс, а у тебя сейчас третий.

Я с трудом сглатываю и киваю, прежде чем перевожу взгляд на Маркуса.

— А что с твоей рукой? — Нервно спрашиваю я. — Ты все еще планируешь наказать меня за это?

Его взгляд сужается к моему, пока он постукивает пальцами по подлокотнику дивана.

— Это хороший вопрос, — бормочет он, глубоко задумавшись, когда его взгляд перемещается на темный шрам на тыльной стороне ладони. — Я не определился с наказанием, но не стану врать, что тот огонь, который вспыхнул в тебе, когда ты ударила меня ножом, - часть причины, по которой ты меня так заинтриговала. Возможно, еще есть шанс, что я сниму тебя с крючка.

— Правда? Потому что в прошлый раз, когда ты подвесил меня на крючок, мне это понравилось.

Его глаза горят неистовой похотью, разжигая огонь глубоко внутри меня, но тон Леви выводит меня из транса.

— Итак, мы договорились? Ты больше не сбегаешь.

Я киваю.

— Да, но я хочу кое-что взамен.

— Что именно? — Нерешительно спрашивает Роман.

Я делаю вдох и медленно выдыхаю, зная, что это может ударить мне в лицо.

— Я хочу узнать каждого из вас, а не только черствые, жестокие версии вас, которые убивают людей на складах. Я хочу знать, кто вы на самом деле. Я хочу потусоваться с вами, парни, может быть, даже подружиться.

— Хочешь потусоваться с нами? — Спрашивает Леви, совершенно сбитый с толку моей просьбой.

Я киваю.

— Да, а что в этом плохого? Мы уже общаемся, и это не так уж плохо. Было бы даже неплохо, если бы мы говорили о чем-то другом, а не о том, что у меня развивается жуткий стокгольмский синдром.

— Ладно, — наконец говорит Роман. — Ты можешь узнать нас получше, но я могу гарантировать, что тебе не понравится то, что ты узнаешь.

— Это риск, на который я готова пойти, — говорю я ему, и озорная усмешка растягивает мои губы. — А я-то думала, что у вас нет домашних животных, только оружие.

— Не волнуйся, — отвечает Роман. — У нас нет ничего, кроме времени, чтобы превратить тебя в наше самое смертоносное оружие.

Вот дерьмо. Я должна была это предвидеть.

Я встаю и поправляю спортивные штаны.

— Мы закончили? — Спрашиваю я, глядя вниз на Маркуса и Леви, пытаясь игнорировать прищуренный взгляд Романа.

— Куда ты спешишь? — Спрашивает Роман, и в его обсидиановых глазах появляется обманчивый блеск. — Я думал, ты хочешь потусоваться и узнать обо всем, что мы с братьями любим делать.

Я с трудом сглатываю.

— Хочу, — настаиваю я, встречая его пристальный взгляд своим собственным. — Но твой брат изливался в меня последние двадцать минут. После того, как я обнаружила одну из тех вещей, которыми он любит заниматься, и я счастливо сидела здесь без жалоб, но теперь сперма стекает мне на колени. Так что, если вы не возражаете, хозяин, я бы хотел пойти и принять душ.

Он не отвечает, но если предположить, что все, что они мне только что сказали, было правдой, тогда мне не нужно ждать его одобрения. Я разворачиваюсь на пятках и начинаю идти ко входу в гостиную, ненавидя то, насколько темно в остальной части замка. Моя рука цепляется за стену, и как раз в тот момент, когда я собираюсь завернуть за угол, Маркус окликает.

— Шейн, подожди.

Я останавливаюсь и оглядываюсь на него, мои брови хмурятся, пока я жду, чтобы понять, зачем я ему понадобилась.

— У меня только один вопрос, — говорит он, заставляя братьев замолчать. — Как ты выбралась на крышу?

— О, ммм… Через комнату Белоснежки наверху. В стене дыра. Мне пришлось вытащить несколько кусков камня, но в конце концов я смогла протиснуться.

Леви встает с дивана и подходит ко мне, его брови хмурятся в замешательстве, когда Роман и Маркус тоже встают.

— Кто, черт возьми, такая Белоснежка?

— Ну знаешь… принцесса Диснея, — объясняю я, слишком поздно понимая, что эти ребята, вероятно, были лишены всех фильмов Диснея в детстве. — Старая сука отравила ее, а потом положила в стеклянный гроб, точно такой же, как у вас наверху, где лежит мертвая женщина.

Маркус опускает подбородок, и я вспоминаю бесстрашного мужчину, которого я видела на складе.

— Что за мертвая женщина наверху? — он медленно спрашивает.

Я отступаю на шаг и смотрю между двумя другими братьями, но и они оказываются в таком же замешательстве.

— Ты знаешь, женщина в стеклянном гробу. Длинные черные волосы, выглядит так, будто она гнила в этой штуке много лет. Если бы не морозильники, она, наверное, уже превратилась бы в скелет, — я осторожно наблюдаю за ними, переводя взгляд с одного на другого. — Вы, ребята, действительно понятия не имеете, о чем я говорю, не так ли?

— Разве это похоже на лицо человека, который знает, о чем ты говоришь? — Леви что-то бормочет, прежде чем указать на массивную лестницу сразу за гостиной. — Начинай идти.

Чтож, блять. Накрылся мой душ.

26

26

Напряжение, исходящее от трех братьев, не похоже ни на что, что я когда-либо испытывала раньше, и от того, что они окружают меня, мне становится не по себе. Они следуют за мной наверх, петляя по коридорам и повторяя мои шаги, но я дезориентирована миллионом разных направлений.

— Ты полна дерьма, — ворчит Леви у меня за спиной. — Нет никакой гребаной женщины в гробу.

— Клянусь, — выплевываю я в ответ, оглядываясь через плечо, чтобы показать ему, какой горячий гнев бурлит в моем взгляде из-за того, что меня допрашивают. — Я просто... заблудилась. Я не очень хорошо соображала, когда бежала сюда. Кроме того, почему ты не знаешь об этом? Разве ты не последовал за мной прямо отсюда?

— Нет, — бормочет он. — Я увидел тебя из окна в коридоре, и мне ничего не оставалось, как проломить его. Это армированное стекло. Я чуть не сломал себе гребаные запястья, пытаясь пролезть сквозь него.

Я хмурюсь, и ловлю себя на том, что снова смотрю на него.

— О, я... эээ... … Я просто так подумала.

Маркус стонет.

— Правда? Ты не обратила внимания на то, что вернулась в дом через другое окно?

— Нет, — огрызаюсь я. — Я была немного озабочена тем фактом, что меня только что трахнули на крыше после того, как я чуть не разбилась насмерть.

Парни перешептываются у меня за спиной, и я изо всех сил пытаюсь не обращать на них внимания, когда, наконец, подхожу к знакомой лестнице. Я начинаю подниматься по ней, и чем дальше я иду, тем больше напряжение в комнате нарастает.

— Что? — Спрашиваю я, оглядываясь назад и видя жесткое выражение в глазах Романа. — Я думала, вы, парни, знаете обо всем, что находится в этом месте. Вы никогда не были здесь раньше?

Роман качает головой.

— Раньше в этом не было необходимости. Насколько мы могли судить, там было пусто.

— Значит, этот маленький ворчливый голосок в твоей голове, который разжигает твое любопытство, ни разу не подтолкнул тебя заглянуть сюда? Даже самую малость?

Его взгляд сужается, и он смотрит на меня так, как будто я несу чушь.

— Маленький ворчливый голосок в моей голове? — спрашивает он. — Черт, и ты думаешь, что это у нас проблемы с головой. Это ненормально, императрица. Тебе не мешает провериться.

— Ну конечно, — ворчу я. — Почему бы тебе не записать меня на прием к врачу? О, подожди. Ты убил его.

— Гребаный ад, — бормочет Леви под нос, более чем уставший от долгой ночи, которую нам всем пришлось пережить, и его тон говорит о том, что все, что выйдет из его рта дальше, будет чем-то вроде словесной порки. — Почему никто не предупредил меня о том, какая ты чертовски уморительная?

Я усмехаюсь, переводя взгляд обратно на длинный коридор передо мной.

— Потому что они, вероятно, слишком заняты, смеясь над тем, какой ты шутник.

Чья-то рука обвивается вокруг моей шеи сзади, и прежде, чем я успеваю даже ахнуть, меня прижимают спиной к стене.

— Осторожнее, — рычит он. — Мое терпение на исходе.

— Тебе нужна моя помощь с этим? — Шепчу я, понижая тон и приподнимая грудь, чтобы прижаться к его широкой груди. — У меня есть несколько... приемов, которые, я уверена, могли бы облегчить твое разочарование. Все, что тебе нужно сделать, это сказать только слово, и я взорву твой гребаный мозг.

Маркус ворчит позади нас, потирая ободранную кожу на шее.

— Если ты не хочешь, чтобы мой гребаный отпечаток руки красовался на твоей упругой заднице, советую тебе поторопиться. Если здесь есть гребаное святилище, то я хочу знать об этом.

Я отталкиваю Леви от себя и удивляюсь, когда он без вопросов отступает назад. Я больше ни о чем не думаю и продолжаю идти по коридору, чувствуя странную пустоту внизу живота из-за того, что мне снова приходится входить в эту гребаную маленькую комнату с гробом.

— Я бы вряд ли назвала это святилищем, — говорю я им. — Это больше похоже на жуткую гробницу.

— Мне насрать, как ты бы это назвала, — говорит Роман. — Мне нужно это увидеть.

Я ворчу себе под нос и практически чувствую, как они закатывают глаза мне в спину. Вокруг нас воцаряется тишина, пока мы продолжаем подниматься на самый верх замка, и когда я, наконец, подхожу к самой последней лестнице, ведущей к старой деревянной двери, я останавливаюсь посреди коридора.

— Это здесь? — Спрашивает Маркус, становясь рядом со мной и кивая на дверь впереди.

— Да, — бормочу я, глядя в его темные глаза. — Пожалуйста, не заставляй меня идти туда. Это... это просто пиздец, ясно? Я не хочу видеть это снова.

Рука Маркуса осторожно опускается на мою талию, и он слегка сжимает ее, прежде чем, наконец, кивнуть и положить конец моим страданиям.

— Все в порядке, — говорит он мне. — Ты можешь остаться здесь.

Облегчение захлестывает меня, когда он проходит мимо меня, а его братья следуют за ним. Они поднимаются по последним пяти ступенькам к большой дубовой двери и оставляют меня одну в темном коридоре. Беспокойство закручивается у меня внутри, и, не раздумывая больше, я ловлю себя на том, что мчусь за ними.

Кто бы мог подумать, что я когда-нибудь обнаружу, что мчусь навстречу мрачным жнецам в темном коридоре вместо того, чтобы бежать в противоположном направлении? Думаю, зло, которое я знаю, безопаснее, чем зло, которого я не знаю.

Роман пытается открыть дверь, пока я отступаю на несколько шагов, не желая подходить слишком близко. В конце концов, я не знаю, кто эта женщина, но что-то подсказывает мне, что то, что они сейчас увидят, вскружит их хорошенькие головки.

Дверь заклинивает, и ему приходится упереть в нее бедро, как это сделала я, и в тот момент, когда она распахивается с громким визгом старых петель, все трое замирают. Я наблюдаю, как у каждого из них напрягаются спины и напряжение начинает покидать их.

— Что это, черт возьми, такое? — Мрачно бормочет Леви, оглядывая стеклянный гроб в центре холодной комнаты.

Роман качает головой и медленно проходит вглубь комнаты.

— Понятия не имею, блядь, — бормочет он, его взгляд скользит слева направо, прежде чем остановиться на стеклянном гробе в центре комнаты. — Это действительно полный пиздец.

Я усмехаюсь со своей твердой позиции у двери.

— Из всего, через что ты заставил меня пройти и что сделал за последнюю неделю, это ты считаешь пиздецом? — Я спрашиваю. — Я думаю, приятно знать, где ты проводишь черту.

Маркус подходит прямо к гробу, заглядывает в него, но ничего не замечает, поскольку стекло полностью покрыто инеем.

— Как ты думаешь, кто это? — спрашивает он, не выказывая ни малейшего колебания.

Роман качает головой, и я не могу не заметить страх глубоко в его теплом, шелковистом тоне.

— У меня есть идея, но я действительно надеюсь, что ошибаюсь.

Маркус оглядывается на своих братьев, приподняв бровь, ожидая их молчаливого одобрения, чтобы продолжить. Когда с их стороны не поступает никаких возражений, его рука опускается на стекло и осторожно стирает иней, открывая женщину внутри.

Мой взгляд устремляется прямо на парней, когда каждый из них замирает, напряжение, которое я чувствовала раньше, увеличивается втрое. Леви болезненно вздыхает, когда Роман стискивает челюсти, но Маркус… Маркус выглядит совершенно мертвым.

— Что? — Я вздыхаю, медленно пробираясь глубже в комнату, пока не оказываюсь между Романом и Леви, их большие плечи опустошенно поникли. — Кто это?

Пальцы Леви касаются моих и быстро вцепляются в них, пока Роман продолжает вглядываться в стеклянный гроб, глядя на темноволосую женщину пустыми, мертвыми глазами.

— Это наша мама, — говорит он твердо и окончательно, после чего поворачивается на пятках и выходит из комнаты, его горе заполняет воздух вокруг нас и сжимает мое сердце всеми возможными способами.

Потребность пойти за ним пульсирует в моих венах, но мои глаза прикованы к Маркусу и Леви, которые продолжают смотреть на свою давно потерянную мать. В их глазах читаются смятение и душевная боль, и мое сердце разрывается за них, и, без сомнения, я знаю, что это не останется безнаказанным.

Они узнают, кто сделал это с их матерью. Но чему я научилась за время своего короткого пребывания в замке ДеАнджелис, так это тому, что в большинстве случаев все дороги ведут прямо к их отцу.

27

27

— Ни за что на свете, — требую я, глядя на трех братьев, которые стоят у открытой двери "Эскалейда" и смотрят на меня. — Ты сказал, что мы едем по делам. Ты ничего не говорил о гребаной вечеринке.

Леви смотрит на меня в ответ, низко нахмурив брови.

— В чем разница?

— Разница в том, — выплевываю я, — что я думала, вы просто посадите меня здесь на цепь, и я буду прятаться, пока вы не закончите. Я ни за что на свете не пойду туда и не стану общаться со всеми вашими испорченными друзьями.

— Эти люди нам не друзья, — говорит Маркус. — Они слишком нас боятся.

Я закатываю глаза и откидываюсь на кожаное сиденье.

— О, конечно, так намного лучше, — бормочу я, скрещивая руки на груди. — Кроме того, я вряд ли одета для вечеринки. Я в спортивных штанах и старой майке. И буду выделяться там, как бельмо на глазу.

Леви стонет, сопротивляясь желанию просто схватить меня и взвалить на свое большое плечо.

— Ты будешь выделяться, как бельмо на глазу, независимо от того, во что ты одета. А теперь шевели своей задницей, пока я не потащил тебя туда за волосы.

Я смотрю на него сверху вниз, и, когда кривая усмешка появляется на моем лице, я знойно подмигиваю ему.

— Ты просто ничего не можешь с собой поделать, да, здоровяк? Тебе нравится, грубо дергать за волосы.

Леви издает разочарованный стон и заставляет себя отойти от открытой дверцы машины, пока не совершил какую-нибудь глупость, например, не испортил нашу маленькую сделку. Прошло три дня с момента визита Джованни и нашего разговора в гостиной, и эти три дня были не такими уж плохими. Конечно, ребята время от времени изо всех сил старались прикусить языки, но я тоже не была идеальным гостем в доме. Я спорю с ними при каждом удобном случае, но мы все делаем все возможное, чтобы это сработало. Нужно учиться. Может быть, в идеальном мире я была бы далека от такой жизни, как эта, но я понимаю, почему мне нужно быть здесь. Пока Джованни не перестанет представлять угрозу, это мое единственное безопасное место.

Однако это не значит, что я не могу немного поразвлечься. Эти парни втянули меня в жизнь, которой я никогда не хотела для себя, и если я смогу хоть немного проникнуть им под кожу, пока я здесь, то я сделаю это. Но я должна быть осторожна. Это не просто обычные ублюдки, с которыми я привыкла иметь дело в клубе. Они реагируют по-другому, они быстрее и у них характер похуже моего. Если я зайду с ними слишком далеко, игра может быть окончена.

Вздыхая, я пододвигаюсь к краю сиденья, прищурившись, смотрю на Леви.

— Как долго мы будем говорить? Как Леви, быстро вошел и вышел? Или мы будем говорить всю ночь, как Маркус?

Маркус смеется, когда я смотрю, как Леви отходит еще на несколько шагов и низко стонет, физически отстраняясь от меня, просто чтобы удержаться от того, чтобы наклонить меня и доказать, насколько он хорош на самом деле. Хотя ему и не нужно этого делать. И он, и Маркус проскальзывали в мою комнату последние несколько ночей, и они оба более чем продемонстрировали, насколько они искусны на самом деле. Роман, однако, любит держаться на расстоянии, и после того, что случилось с Фелисити, я его не виню.

Челюсть Романа сжимается, говоря мне, что мое веселье закончилось.

— Вытаскивай свою задницу из “Эскаледа” — СЕЙЧАС, — требует он, в его тоне звучит слишком знакомая властность.

Бросив на него тяжелый взгляд, но не заметив ни малейшего колебания в его взгляде, я раздраженно выскальзываю из “Эскаледа”.

— Лучше бы меня там не убили из-за вас, парни, — бормочу я им в спины, когда они поворачиваются и начинают спускаться по длинному переулку, который проходит параллельно одному из многочисленных клубов в центре города.

— Единственное, из-за чего тебя сегодня могут убить, - это только из-за того, сколько ты болтаешь, — бросает мне в ответ Маркус.

Мои губы кривятся в усмешке, и он оглядывается, прежде чем я успеваю стереть ее с лица. Маркус ухмыляется и отступает на шаг, становясь рядом со мной.

— С тобой все будет в порядке, — говорит он, понизив голос, чтобы наш разговор оставался конфиденциальным. — Просто сиди тихо, ни с кем не разговаривай и держись рядом. Хотя, если бы ты захотела устроить неприятности, — добавляет он, его глаза сверкают болезненным возбуждением, — я был бы не прочь перегрызть пару глоток.

Я непонимающе смотрю на него.

— Ты болен, ты знаешь это, да?

Маркус подмигивает и наклоняется ближе.

— Хочешь узнать, насколько я могу быть болен?

Я отстраняюсь от него, не уверенная, что он на самом деле имеет в виду. Он говорит о спальне? Потому что я действительно не думаю, что смогу расширить границы с ним. Висеть на цепях и наблюдать как он потирает мой клитор рукояткой ножа - это все, на что я, по-моему, способна.

Видя ужас на моем лице, Маркус смеется и прижимает руку к моей пояснице.

— У тебя с собой тот нож, который я тебе дал?

Я качаю головой и показываю вниз по своему телу.

— А похоже, что мне есть где спрятать нож?

Заинтригованный взгляд Маркуса скользит по моему телу, следуя за изящными изгибами и задерживаясь на моей заднице.

— Еще как похоже, — бормочет он. — Ты бы ужаснулась, если бы знала, в какие разные места мне приходилось засовывать оружие на протяжении многих лет.

Мои глаза расширяются, а из горла вырывается резкий вздох.

— Я не засуну гребаный нож себе в задницу.

Роман и Леви останавливаются впереди и медленно поворачиваются ко мне лицом, нахмурив брови.

— О чем, черт возьми, ты говоришь? — Спрашивает Роман, его взгляд сужается, когда он переводится на младшего брата. — Вряд ли сейчас время обсуждать, чем ты собираешься ее трахнуть.

— ЧТО? — Я вскрикиваю от ужаса, когда Маркус просто ухмыляется, не утруждая себя тем, чтобы поправить своего брата. — Это не то, что мы обсуждали.

— Конечно, — усмехается Леви, поворачиваясь спиной и продолжая спускаться по узкому переулку. — Не приходи ко мне плакаться, когда это лезвие случайно проткнет твою задницу.

Я стону, разочарование быстро овладевает мной.

— Я НЕ СОБИРАЮСЬ ЗАСОВЫВАТЬ ГРЕБАНЫЙ НОЖ СЕБЕ В ЗАДНИЦУ, — кричу я как раз в тот момент, когда двое вышибал выходят из переулка, их острые взгляды падают на меня, приподняв брови.

— Блять, — бормочу я себе под нос, смущение захлестывает меня.

Вышибалы переводят взгляды на братьев ДеАнджелис, и внезапно их брови становятся не такими высокими. Челюсти сжимаются, когда Маркус отходит от меня, чтобы встать как одно целое со своими братьями, и они обмениваются тихими словами. Когда вышибалы с бледными лицами смотрят друг на друга, их руки опускаются к оружию на бедрах. Роман качает головой.

— На твоем месте я бы этого не делал.

Вышибала слева тяжело сглатывает, его взгляд возвращается к Роману, и по моему телу пробегает холодок. Это были самые первые слова, которые Роман сказал мне после того, как они меня похитили. Я пытаюсь отодвинуть это на задний план, напоминая себе, что с тех пор все изменилось к лучшему.

— Нам не нужны неприятности, — говорит вышибала, осторожно поглядывая в мою сторону и задаваясь вопросом, какого черта такая девушка, как я, делает с такими парнями.

— Нам тоже, — говорит ему Роман. — Итак, я предлагаю вам отойти в сторону, прежде чем мы будем вынуждены устранить проблему.

Другой парень качает головой, его глаза расширяются от ужаса, он точно знает, с кем имеет дело.

— Пожалуйста, чувак. Дома у меня жена и дети.

Леви вздергивает подбородок, выражение его лица не похоже ни на что, что я когда-либо видела раньше.

— Тогда уйди с дороги, — говорит он. — Иначе твоя жена будет называть меня папочкой.

Парень бледнеет и, не говоря больше ни слова, опускает взгляд в землю и начинает идти обратно по переулку, как будто ни черта только что не произошло, оставляя взгляды всех троих братьев устремленными на другого вышибалу.

— Так как это будет? — Спрашивает Маркус, зная, насколько пугающей может быть их троица, когда они выступают как одно целое.

— Как я и сказал, — повторяет парень. — Я не хочу неприятностей.

— Тогда это зависит от тебя, не так ли?

Парень осторожно оглядывается на внутреннюю дверь клуба, зная, что если он пропустит нас, то, скорее всего, потеряет работу, но если он этого не сделает, то, скорее всего, лишится жизни. Зная, что так будет лучше, он отходит в сторону, опустив подбородок, как будто подвел себя, но я так не считаю. Сегодня он спас себя.

— Умный ход, — бормочет Роман, прежде чем посмотреть на своих братьев и кивнуть. — Давайте сделаем это быстро. Пройдет совсем немного времени, и кто-нибудь узнает нас и вызовет подмогу.

Братья кивают, и Роман входит через задний вход клуба, а Леви следует за ним. Маркус ждет, пока я встану между ними, чтобы не отстать, как раз в тот момент, когда тяжелая задняя дверь захлопывается за нами.

Мы идем по клубу, и я внимательно слежу за парнями, мне не нравится то, что я вижу. Этот клуб отличается от того, к чему я привыкла, и я быстро начинаю видеть знакомые лица мужчин, от которых мне обычно приходилось уворачиваться. Это те мужчины, которые представляют угрозу для окружающих, те мужчины, которых вы не хотите видеть подкрадывающимися к вам в клубе, мужчины, с которыми вам нужно следить за тем, что вы пьете. Черт возьми, здесь есть лица, которые я узнаю по вечеринке парней в замке всего несколько ночей назад, и это говорит о многом.

Это не то место, где я хотела бы быть, и от вида того, как люди вокруг нас кивают братьям в знак признания или уважения, у меня по спине пробегают мурашки. Может, Маркус был прав, когда предположил, что я должна была спрятать нож в своей заднице. Мне бы сейчас не помешала его защита.

Братья проходят по клубу так, словно были здесь миллион раз, и когда они подходят к переполненному столику, он быстро становится их собственным. Люди разбегаются при одном виде братьев, и они направляются к пустому столу, пропуская меня первой, чтобы я села позади них.

Музыка оглушает, и, судя по ее звукам, ди-джей понятия не имеет, что он делает. Я бы предпочла непрекращающийся бой барабанов Леви миллион раз этому дерьму. Официантки снуют к нашему столику и предлагают парням все, что они могут пожелать, - напитки, таблетки, косяки, девочек. Все, что они захотят, им подадут, просто в надежде, что они не разнесут это место на куски и не превратят его в бойню. Хотя, судя по всему, я не думаю, что мы пробудем здесь долго.

Маркус с радостью принимает выпивку и косяк, и прежде, чем девушка успевает скрыться, он откидывается на спинку сиденья и закидывает ноги на маленький столик между нами.

— Итак, — говорит он, оглядываясь на меня, прикуривает косяк и делает глубокую затяжку, выпуская дым идеальными кольцами. — Что ты думаешь о секс-видео?

Я поднимаю бровь и смотрю на него пустым взглядом, мои глаза блестят от беззвучного смеха.

— С Леви? Конечно.

У него чуть-чуть отвисает челюсть, и на мгновение он выглядит почти оскорбленным.

— Возьми свои слова обратно, — требует он, пока Леви пытается сохранить серьезное выражение лица, притворяясь, что ему наплевать на наш разговор.

Я качаю головой.

— Можешь подержать камеру, если хочешь, но я уверена, что со штативом мы добьемся лучших результатов.

— Продолжай в том же духе, и я буду вынужден показать тебе истинное назначение штатива.

Я выгибаю бровь, точно зная, о чем он говорит, и ловлю себя на том, что смотрю на Леви, любопытство закипает глубоко внутри меня. Маркус пристально наблюдает за мной, его глаза подозрительно сужаются, он читает меня, как чертову книгу.

— Продолжай так смотреть на нас, и мы сделаем это прямо сейчас, черт возьми, на глазах у всего мира.

Я с трудом сглатываю и быстро отвожу взгляд, но в этот момент трое братьев встают в унисон. Мои глаза расширяются, и я смотрю, как четверо мужчин приближаются к братьям, у каждого из них мрачное выражение на лицах.

Они не хотят быть здесь, и они чертовски уверены, что не хотят находиться в их присутствии. Очевидно, что они не находят это таким захватывающим, как я за последние несколько дней. Ну, вы знаете после того, как я поняла, что их угрозы моей жизни были не более чем тактикой запугивания.

Четверо мужчин подходят ближе, замедляя шаг по мере приближения к нашему столику.

— Джулиус, — говорит Роман, кивая в сторону парня, который стоит впереди и в центре, того, кто меньше всего похож на того, кто вот-вот наложит в штаны. — Принес наши деньги?

Я наклоняюсь вперед, пытаясь получше рассмотреть парня, когда начинает звучать его имя. Он один из крупнейших дилеров в городе, и ему было запрещено входить в клуб, в котором я работала много лет назад. Я никогда не имела с ним ничего общего, но я знаю девушек, которые разрушили свои жизни из-за дерьма, которым он их снабжал.

Джулиус кивает парню слева от него, который выходит вперед и протягивает Леви черную сумку. Он берет ее и бросает на стол передо мной.

— Пересчитай, — говорит Леви. — 50 тысяч.

Мои глаза вылезают из орбит, и я в шоке смотрю на него.

— 50 тысяч?

— Только побыстрее, — предупреждает он. — У нас не вся ночь впереди.

Я быстро двигаюсь к сумке, зная, что все они просто будут стоять вокруг, неловко наблюдая и ожидая, пока я закончу.

— Ей не нужно пересчитывать. Все здесь, — говорит Джулиус, в его голосе слышится паника. — Я сам пересчитал.

Роман делает небольшой шаг вправо, загораживая Джулиусу обзор. — Тогда тебе не о чем беспокоиться, не так ли?

Джулиус замолкает, и, несмотря на сотни тел, набившихся в клуб, я все еще чувствую напряжение, волнами исходящее от парней. Я быстро приступаю к работе, перебирая пачки наличных, стараясь не зацикливаться на том факте, что это больше денег, чем я когда-либо видела в своей жизни.

Проходит пятнадцать минут, прежде чем я поднимаю взгляд на Романа с содроганием, мой желудок сжимается, когда я понимаю, что должно произойти дальше.

— Не хватает двух штук, — говорю я ему.

— Ты уверена? — спрашивает он, его пристальный взгляд впивается в мой, мы оба знаем, что если я все посчитала неправильно и его следующие шаги окажутся напрасными, то эта кровь будет на моих руках.

— Я проверила три раза, — говорю я, указывая на стопки наличных на столе и показывая, что последняя стопка получается немного короче остальных. — И насчитала 48 тысяч каждый раз. Я уверена. Он тебя обманул.

Трое братьев поворачиваются обратно к Джулиусу, который выглядит так, словно вот-вот упадет в обморок, и прежде, чем он успевает произнести хоть слово, Роман достает пистолет и стреляет ему прямо между глаз. Вокруг раздаются вздохи, когда свидетели случайно смотрят в нашу сторону, но, увидев братьев ДеАнджелис, занятых своим делом, они поворачиваются обратно и продолжают свой вечер, как будто ни черта не видели.

Трое мужчин, окружающих братьев, выпрямляются, делая вид, что их босс не лежит мертвым у их ног.

— Итак, кто из вас выйдет вперед? — Спрашивает Роман, окидывая взглядом троих мужчин. — У меня еще куча товара, который нужно доставить, и тому, кто сможет продать следующую партию и восполнить то, что не додал ваш босс, полагается бонус.

Парень, который передал Леви сумку, делает шаг вперед.

— Я могу это сделать, — говорит он. — Я знаю все его контакты.

— Хорошо, — говорит Роман, кивая Маркусу, который тянется под стол и достает черный портфель. — Твой босс прямо здесь? Это твое предупреждение. Если ты облажаешься, то окажешься на земле рядом с ним. Это ясно?

— Джулиус никогда не говорил мне, что он продает и какие у вас цены. Я просто знаю покупателей.

Роман молча смотрит на него, пока Маркус не подходит к кейсу и не открывает защелки. Я не могу удержаться, чтобы не встать и не перевести взгляд с Леви на Романа, чтобы хорошенько разглядеть, чем они занимаются, и, когда Роман говорит о своих ожиданиях, все, что я могу сделать, это разинуть рот.

Это то дерьмо, которое я видела плавающим по клубу. Это таблетки Джованни, только упаковка другая.

Смех вырывается из моего горла, и я откидываюсь на спинку сиденья, весело качая головой. Я думала, ребята приехали сюда по делам своего отца, но это определенно не так. Они ведут свой собственный бизнес, воруя продукцию своего отца, раскручивая свой собственный бренд и используя связи Джованни для получения прибыли. Это чертовски рискованная игра, но, черт возьми, это лучший способ трахнуть их отца.

Они не просто подрывают его авторитет, они полностью его портят.

Леви становится скучно, и он опускается рядом со мной.

— Что тут смешного? — спрашивает он, его взгляд прищуривается, когда он снова смотрит на мертвое тело, лежащее грудой у их ног.

— Это таблетки вашего отца, не так ли? Я узнала их по клубу. Вы не просто планируете свергнуть его. Вы подрываете его деловые отношения и полностью захватываете власть.

Леви смеется, и по его лицу расползается злая ухмылка.

— Ты наблюдательна, — комментирует он, откидываясь назад и кладя руку на спинку моего сиденья. — Это его таблетки. Он производит их, а мы крадем прямо у него из-под носа. Он производит столько дерьма, что даже не замечает. Мы меняем марку на его гребаном складе, и его ребята доставляют товар прямо к нашей входной двери. Он продается в его городе, и мы получаем 100% прибыли, даже не пошевелив пальцем.

— Вы, ребята, коварные вдохновители.

Леви пожимает плечами.

— Нет, просто бизнесмены, которые знают, как нагнуть систему.

— И он понятия не имеет?

— Ходят слухи о новом поставщике, но он слишком слеп, чтобы видеть, что находится прямо у него под носом. Черт возьми, этот ублюдок даже попросил нас найти этого нового поставщика и разобраться с ним.

— Ты что, шутишь?

— Нет, — говорит он. — Когда мы будем готовы свергнуть его, мы хотим, чтобы вся наша операция была уже подготовлена. Мы не просто уберем отца, мы уничтожим всю семью ДеАнджелис. Когда мы закончим, не останется никого, кроме нас. Мы начнем все с чистого листа, и когда наш отец не будет нас сдерживать, мы станем самым страшным и неудержимым именем во всей гребаной стране, и ты будешь прямо там, чтобы стать свидетелем всего этого.

Я смотрю на него широко раскрытыми глазами, осознавая, насколько это важно, пока Роман и Маркус заканчивают свои дела и отправляют нового дилера восвояси.

— Он хорош? — Леви спрашивает так, как будто это не он только что сбросил мощную бомбу.

Роман пожимает плечами и сжимает губы в тонкую линию.

— Я думаю, мы это выясним, — говорит он, оглядываясь через плечо и наблюдая, как трое мужчин растворяются в толпе. — У него есть неделя, чтобы доказать свою состоятельность.

Я с трудом сглатываю, когда пробегаюсь взглядом по трем братьям. У них продумана каждая мелочь. Они подготовились к худшему, и все учли. Они действительно собираются уничтожить своего отца. Они собираются разрушить его изнутри, и только когда он потеряет все и каждого вокруг, они разорвут его в клочья. Вот тебе и простая пуля, которую я хотела всадить ему в голову. Их план намного лучше, по крайней мере, я наконец-то могу принять его.

Роман выхватывает напиток прямо из рук Маркуса и опрокидывает в себя все до последней капли, пока Маркус смотрит на него, более чем готовый броситься на него из-за этих последних нескольких капель.

— Давайте убираться отсюда к чертовой матери, — говорит Роман, прерывая его прежде, чем у него появляется шанс поквитаться. — Это только вопрос времени, когда кто-нибудь найдет это гребаное тело.

Леви взлетает с сиденья рядом со мной и немедленно начинает отступать тем же путем, каким мы пришли, а Роман пристраивается за ним. Маркус оглядывается на меня и молча показывает, чтобы я, блядь, поторапливалась.

Желая убраться отсюда так же сильно, как и они, я перешагиваю через мертвое тело и иду за Маркусом, держась поближе, поскольку другие мужчины слишком пристально смотрят на меня.

Сбившиеся в кучу тела расчищают путь братьям, и я слепо следую за ними, пока дым от косяка Маркуса веет назад, непреднамеренно ударяя мне прямо в лицо. Я задыхаюсь от запаха. Это чертовски противно. Я никогда не баловалась подобным дерьмом, но я могу понять этот блаженный кайф.

Леви выходит через заднюю дверь, и Роман быстро следует за ним. Я шагаю следом за Маркусом, и в тот момент, когда он исчезает в темном переулке рядом с клубом, большая рука закрывает мне рот. Я пытаюсь закричать, когда последний из братьев исчезает за углом, но рука перекрывает мне дыхательные пути.

Твердое тело давит мне в спину, и как только я вижу, как Маркус врывается обратно в дверь, а Роман и Леви следуют за ним по пятам, меня затягивает глубоко в плотно сбившуюся толпу, полностью скрывая из виду.

Я цепляюсь за человека позади меня, отчаянно желая освободиться, когда слышу выстрелы вокруг себя. Люди кричат, и тела начинают метаться по клубу в полном хаосе. Где они, черт возьми?

Я брыкаюсь, отчаянно борясь за кислород, когда рука давит сильнее. Моим легким не хватает воздуха, и как только я слышу последний выстрел, все погружается во тьму.

28

28

Я вся трясусь и ударяюсь о что-то твердое. Я задыхаюсь, мои легкие болят, когда приходит осознание того, что я нахожусь в чьем-то багажнике. Я ударяю рукой о твердую поверхность над собой и бьюсь о спинку сиденья.

— ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ, — кричу я, мои глаза наполняются слезами, когда паника захлестывает меня.

Что, черт возьми, происходит? Братья не добрались до меня вовремя?

ЧЕРТ.

На резких ухабах дороги я летаю по багажнику, ударяясь о крышу и бьюсь головой. Мне почти некуда двигаться. Мне здесь еще теснее, чем было в том нелепом клубе.

Черт, я никогда не думала, что настанет время, когда я действительно буду отчаянно нуждаться в том, чтобы братья ДеАнджелис искали меня, но никогда еще я не желала их так сильно. Я чертовски облажалась. Кто этот парень? Я не видела его лица и даже не знала, чего он от меня хочет. Это один из людей Джованни? Они следили за нами до клуба? Или это просто один из их многочисленных врагов, который увидел возможность и воспользовался ею?

Нет, нет, нет, нет, нет, нет. Этого не может быть.

Дорога ухабистая, и по звуку шин, попадающих в выбоины, и по тому, как мое тело летает по багажнику, когда машина поворачивает, становится ясно, что он едет на безумной скорости, но он хотел бы этого. Если братья хотя бы мельком видели его, когда он уходил со мной, то он уже покойник.

Я кричу, дергаю за оголенные провода, выбиваю задние фары и умоляю освободить меня до боли в горле, но в ответ он лишь включает музыку, заглушая мои крики. Я пытаюсь заглянуть в маленькую дырочку от задней фары и просунуть туда руки, как в кино, но это бессмысленно, ведь мы - единственная машина на дороге.

За мной никто не придет. Я вернулась к исходной точке, и что-то подсказывает мне, что на этот раз мне повезет меньше.

Я терплю безрассудную езду и сильные толчки еще тридцать минут, прежде чем машина с визгом останавливается на грунтовой дороге. Вокруг машины поднимается пыль, и я отворачиваюсь от глазка, когда парень глушит двигатель и выходит из машины.

Дверца хлопает, и вся машина сотрясается, но ничто так не будоражит мою кровь, как звук его ботинок, хрустящих по грунтовой дороге. Он подходит все ближе и ближе, и мое сердце колотится от ужаса. Я ничего не могу поделать. Я не могу пошевелиться, чтобы занять более выгодное положение и попытаться отбиться от него, и я чертовски уверена, что у меня в заднице нет ножа, которым я могла бы перерезать ему горло. Но я почувствовала, как легко он протащил меня по клубу. Этот парень силен. Он неумолим. И уж точно ему на меня наплевать.

Он останавливается в задней части машины, и у меня сводит живот, когда я слышу, как он сжимает рычаг багажника. Она открывается, и внутрь проникает тусклый свет, но, прежде чем я успеваю хорошенько рассмотреть его лицо или даже закричать, он протягивает руку и хватает меня.

Мужчина выдергивает меня прямо из багажника и отбрасывает на пять футов в сторону. Я падаю на землю с тяжелым, болезненным стуком, когда чистый слой пота, покрывающий мою кожу, мгновенно смешивается с грязью. Не сводя с меня глаз, он захлопывает багажник и начинает преследовать меня, наслаждаясь моим страхом, когда я отползаю назад, отчаянно пытаясь убежать в густой лес вокруг нас.

Мужчина широко улыбается, темнота в его глазах едва заметно оттеняет то, к чему я привыкла, но, в отличие от братьев, этот мужчина не намерен останавливаться. В нем есть что-то знакомое, но я не могу его вспомнить, слишком напугана, чтобы даже начать перебирать все лица, которые мне пришлось запоминать за последнюю неделю.

— Наконец-то, — бормочет он себе под нос, опустив глаза в болезненном возбуждении.

Я отползаю назад, отчаянно пытаясь устоять на ногах, но он приближается слишком быстро.

— Ты взял не того человека. Я... я даже не знаю тебя. Я ничего не сделала.

— Нет? — он широко улыбается, хватает меня и высоко поднимает над грязной землей. — Значит, ты не та девушка, которая пырнула моего младшего брата?

— Что? — Я кричу, ужас тяжело опускается у меня в животе. — Кого?

— ДРЕЙВЕН МИЛЛЕР, — рычит он. — Эти гребаные братья ДеАнджелис зарезали его, как гребаное животное. Они забрали у меня все, и здесь ходят слухи, что ты их новая маленькая игрушка.

Он швыряет меня на твердую, грязную землю, и я снова отползаю назад, поспешно поднимаясь на ноги. Не оглядываясь через плечо, я взлетаю, как гребаная ракета, успевая сделать всего три шага, прежде чем он выбивает мои ноги из-под меня. Я падаю на грунтовую дорогу, извиваясь и изо всех сил пытаясь дышать, едва успевая перевернуться как раз вовремя, чтобы увидеть, как он снова приближается ко мне.

— Ты не сможешь уйти от меня, милая, пока я не уничтожу тебя точно так же, как они уничтожили моего брата.

Он снова хватает меня и тащит через лес, пока я кричу в агонии, острые сучья без усилий впиваются в мою кожу.

— ОТПУСТИ МЕНЯ! — кричу я. — Я НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЛА.

Он просто смеется, и я чувствую, как весь мой мир рушится. Они никогда не найдут меня здесь.

Он наконец останавливается, и мои глаза расширяются при виде старого погреба, и я едва успеваю осознать, что происходит, как он поднимает крышку и сбрасывает меня вниз по старым деревянным ступенькам. Он следует за мной вниз, дергая за старую веревку и освещая комнату, когда люк с громким стуком захлопывается над его головой.

Я бегу, пока он продолжает опускаться, пока моя спина не ударяется о фарфоровую ванну в центре пустой комнаты.

— Что это, черт возьми, такое? — Я вздыхаю, наблюдая, как старший брат Дрейвена крадется за мной, мои глаза широко раскрыты.

Он останавливается и отходит в сторону, где длинный стол занимает всю ширину комнаты. На столе разложено всевозможное оружие, старое и покрытое ржавчиной, то дерьмо, от которого мне нужно будет сделать прививку от столбняка, если я каким-то образом выживу.

Он проводит пальцем по столу, тщательно обдумывая, как именно он собирается это сделать, когда он поворачивается ко мне спиной, абсолютно уверенный, что я не представляю для него угрозы, и он прав. Я ни за что не смогла бы подняться по лестнице и открыть люк до того, как он поймал бы меня. И кроме ванны за моей спиной, в комнате больше ничего нет.

— Встань, — приказывает он, все еще небрежно просматривая свой выбор и обхватывая руками плотный материал, прежде чем проверить его упругость.

— Пошел в жопу, — выплевываю я, мой взгляд сосредоточен на том, как он медленно поворачивается и на материале, обмотанном вокруг костяшек его пальцев.

Стиснув зубы, он в ярости прищуривается.

— Я не собираюсь просить тебя снова. Встань.

Я остаюсь на месте, не смея пошевелиться, когда он шагает ко мне. Затем, следуя странице из руководства Джованни по пыткам, он взмахивает рукой и с силой бьет меня по лицу.

— ВСТАНЬ! — рычит он, изо рта у него вылетает слюна.

Слезы наполняют мои глаза, когда острое жало впивается в щеку. Этот парень намного крупнее Джованни, и, черт возьми, в его ударе дохуя мощи. Не готовая снова проходить через это, я хватаюсь за край ванны и, пошатываясь, поднимаюсь на ноги.

Мое сердце тяжело колотится в груди, ужас скручивает внутренности и давит на меня. Он кивает в сторону ванны, его глаза сверкают дикой жестокостью.

— Залезай, — мурлычет он.

Слезы текут по моим щекам, когда я качаю головой. Если я залезу в ванну, для меня все закончится. Ничего хорошего из этого не выйдет.

— Они убьют тебя, — предупреждаю я его. — Они не остановятся, пока твое сердце не окажется на их гребаной полке, как трофей.

Его ухмылка становится еще шире.

— О, поверь мне, я надеюсь, что они придут, — смеется он. — Я готов к встрече с ними, но сначала мне нужно вызвать в них эту ярость.

Он снова кивает в сторону ванны, подходя еще ближе, отчего у меня по спине пробегает дрожь.

— Залезай, — повторяет он, наматывая материал на руки. — Не пытайся усложнить это для себя, потому что, в конце концов, пострадаешь только ты. Хотя, честно предупреждаю, я люблю, когда мне бросают вызов.

Черт.

Безнадежность захлестывает меня. За последнюю неделю я обдумала миллион различных сценариев того, как я умру. Это неизбежно в этом мире, но часть меня надеялась, что если это и произойдет, то от рук братьев, и сделано это будет с раскаянием, с сожалением, и потому что у них просто не было другого выбора после того, как они сделали все возможное, чтобы попытаться спасти меня, а не это. Я не хочу умирать в лесу, где меня никто никогда не найдет.

Предполагалось, что моя история пойдет не так.

Не имея другого выбора, я медленно забираюсь в ванну, в то время как мое сердце разлетается на миллион осколков. Слезы текут по моему лицу, и громкий всхлип вырывается из моего горла, когда он опирается о край ванны.

— Хорошая маленькая девочка, — говорит он мне, жестом предлагая мне лечь на спину.

Я делаю все, как велено, и тихо плачу, когда он берет меня за запястье, боясь, что он задумал для меня такое, что может превзойти то, что братья ДеАнджелис сделали с Дрейвеном на том старом складе. Толстый материал плотно обхватывает мое запястье, обжигая кожу, а он продевает его в толстую петлю, приковывая меня к ванне.

Он заходит, с другой стороны, прежде чем проделать то же самое с другим моим запястьем, и я ловлю себя на том, что внимательно наблюдаю за ним, пытаясь понять, есть ли какой-то способ выпутаться из этого, но ясно, что это не первое его родео. Он туго натягивает грубый материал, обжигая мою кожу, и это удерживает меня внизу.

— А ты знала? — говорит он, вытаскивая из кармана старый нож, прежде чем залезть в ванну, и провести лезвием по всей длине моей ноги, разрезая спортивные штаны и позволяя хлопку упасть на дно ванны. — Человеческое тело вмещает примерно пять литров крови, в то время как эта ванна вмещает до двухсот литров?

Нервы сводят меня с ума, и я молча наблюдаю за ним, пока он продолжает дразнить меня своей ебанутой болтовней. Нож отбрасывается в сторону, и он вытаскивает еще несколько полосок материи, прежде чем туго обвязать ими мои бедра и руки, как каким-то жгутом.

— Не нужно быть гением, чтобы понять, что человеческое тело может восполнять запасы собственной крови, и это заставляет меня задуматься, сколько времени потребуется, чтобы наполнить всю эту ванну.

— Ты действительно гребаный идиот, не так ли? — Огрызаюсь я. — А я-то думала, ты действительно знаешь, что делаешь.

Он смотрит на меня пустым взглядом, и я разочарованно вздыхаю.

— Чтобы восполнить запасы крови, требуются недели. Я буду давно мертва, прежде чем ты успеешь заполнить эту штуковину даже наполовину. Ты хотя бы сделал домашнее задание, прежде чем составлять этот дерьмовый план, или тебе просто не хватает здравого смысла, как твоему брату?

Громкий рев разносится по комнате, и я чувствую, как он вибрирует прямо у меня в груди.

— Не смей говорить о нем, маленькая сучка, — рычит он, опускаясь на колени у меня за головой и прижимая нож к моему горлу. — Возможно, я откажусь от своего эксперимента и просто посмотрю, как твоя кровь покрывает твою кожу.

Я не говорю ни слова, затаив дыхание в страхе, что он сдержит свое слово, но он просто смеется.

— Ааааа, ты сейчас ужасно тихая, — говорит он, отстраняясь от меня и давая мне возможность сделать глубокий вдох.

Он обходит меня, зависая у бортика ванны и глядя на меня сверху вниз.

— Я не мог поверить в свою удачу, когда узнал, что печально известные братья ДеАнджелис появятся сегодня вечером, — размышляет он. — Ты бы видела, что я для них приготовил. Это должно было быть впечатляюще, но, когда они притащили тебя с собой, я не смог удержаться, чтобы не оставить тебя себе.

— Ты, блядь, больной. Им на меня наплевать. Я просто никто, которую им продали. Ты напрасно тратишь свое время.

Он качает головой.

— Но я приложил столько усилий, — говорит он. — Дрейв действительно был бы разочарован, если бы я не получил от этого хотя бы немного удовольствия. Кроме того, было бы жаль упускать такую хорошую возможность.

Он опускается на колени, его глаза безумно расширяются. Он выглядит чертовски одержимым, когда смотрит на мое обнаженное бедро.

— Такая красивая, — бормочет он, перегибаясь через край ванны. — Интересно, как быстро ты истечешь кровью.

Он протягивает руку, чтобы коснуться меня, и мое колено тут же взлетает, ломая его гребаный нос, когда срабатывает мой инстинкт самосохранения.

— ЧЕРТ, — рычит он, падая назад, когда из его носа хлещет кровь. Он придерживает его одной рукой, в то время как другая его рука замахивается на меня, острое лезвие глубоко вонзается в мое бедро. — Ты дерзкая.

Пронзительный крик разрывает старый подвал, когда меня пронзает агония. Он выдергивает лезвие обратно, и я снова вскрикиваю, дергая себя за связанные запястья, отчаянно пытаясь зажать рану и облегчить жгучую боль.

Кровь льется из моего бедра, когда я желаю верной смерти, боль пульсирует слишком сильно, чтобы я могла справиться. Он только начал. Я ни за что на свете не смогу вынести такую боль. Я не была создана для этого. Я недостаточно сильна.

Он выглядывает из-за края ванны, его глаза горят, когда он наблюдает, как кровь заливает рану и скапливается в ванне подо мной. Схватив обе мои ноги, он надавливает на них, удерживая меня прижатой, когда опускает свой нож по низкой дуге, разрезая лезвием мою кожу.

Я вскрикиваю, извиваясь под его весом, пытаясь сбросить его с себя, но он слишком тяжелый, слишком сильный. Еще больше крови вытекает из моего бедра, собираясь вместе с остальной частью под моей задницей, когда тяжелые рыдания застревают у меня в горле, затрудняя дыхание. Он осторожен, чтобы не порезать ни одну из моих артерий, и что-то подсказывает мне, что это часть его большого плана - сохранить мне жизнь достаточно долго, чтобы наполнить эту дурацкую ванну. Это никогда не сработает. Я наверняка потеряю сознание после того, как потеряю достаточно крови, а потом, надеюсь, просто ускользну в небытие.

Он снова приближается ко мне, проникая еще глубже и двигаясь выше по моему бедру, прежде чем добраться до рук. Каждый удар его клинка становится более агрессивным, более сильным и полным гнева, давая понять, что его болезненная жажда крови быстро заменяется яростью от потери брата-насильника, и вместо того, чтобы вымещать все это на трех братьях, которые жестоко убили его, он вымещает ее на мне.

Я должна дать отпор. Я должна это пережить, но как? Он загнал меня в ловушку, и с каждой секундой я теряю драгоценную кровь и энергию. Он снова бросается на меня, и я отдаю борьбе все, что у меня есть, полная решимости не сдаваться без боя. Если он собирается убить меня, то это произойдет потому, что я физически не смогу продолжать. Мне просто нужно продержаться достаточно долго, чтобы парни нашли меня, и тогда в мире все будет хорошо.

Нож скользит по моей ключице, вспарывая грудь, и я просто больше не могу этого выносить. Я подтягиваю ноги, борясь со смертельной болью, опускаю колено ему на шею и бью другим, готовая пройти через самый страшный ад, если это означает задушить его.

Все его тело падает мертвым грузом под силой моих бедер, его голова сильно бьется о край ванны - удар приходится на висок. Нож со звоном падает на землю, когда его тело тяжело оседает на грязный пол. Он не ожидал, что я смогу дать отпор, и это его вина.

Я смотрю широко раскрытыми глазами, резкие вздохи разрывают мои легкие. Я наблюдаю за ним мгновение, ожидая, что он снова придет в ярость, но он, черт возьми, не двигается.

Он мертв?

Мое сердце бешено колотится, но я не хочу ждать и выяснять. Кровь неуклонно льется из моего тела, и это только вопрос времени, когда я вырублюсь на хрен. У меня есть всего несколько драгоценных мгновений, и мне нужно использовать каждое из них.

Стиснув челюсть, я сосредотачиваюсь на своих руках и сильно дергаю за веревки. Материал толстый и грубый, но теперь, когда моя кожа покрыта кровью, у меня как раз достаточно возможности, чтобы пошевелить запястьями.

Я продолжаю работать над этим, выкручивая руки и понемногу ослабляя путы, в то время как мой взгляд постоянно возвращается к безжизненному телу рядом со мной. Достаточно ослабив одну из рук, я складываю большой палец на ладони и сильно тяну, более чем готовая вывихнуть большой палец, если это позволит освободить руку.

Из меня вырывается крик боли, когда я тянусь изо всех сил, и, наконец, моя рука освобождается от материала. Адреналин пульсирует в моем теле, когда я переключаю все свое внимание на другую руку, неустанно работая над тем, чтобы высвободить и ее тоже.

Я вспоминаю нож, который со звоном упал на пол рядом с нападавшим, и свободной рукой хватаюсь за край ванны и пытаюсь приподняться ровно настолько, чтобы протянуть руку и схватить его.

Мое тело болит при каждом малейшем движении, и я чувствую, как кровь хлещет из моих ран, но я не могу сдаться. Я уверена, что этот парень не мертв, и если он просто без сознания, то рано или поздно очнется, и когда это произойдет, я не должна быть здесь.

Мои пальцы сжимаются вокруг рукоятки ножа, и я издаю резкий крик, пытаясь принять прежнее положение, чтобы мне было удобно отрезать оставшуюся ткань. Я просовываю старое лезвие под материал и двигаю его взад-вперед, сдерживая слезы, когда грязное лезвие оставляет неглубокие порезы на моем запястье. Я не осмеливаюсь остановиться, кромсая материал, пока он, наконец, не порвется.

Болезненные рыдания застревают у меня в горле, когда отчаяние и паника разливаются по моим венам.

Наконец освободившись, я хватаюсь за край и подтягиваюсь, оставляя лужу крови в ванне под собой. Шатаясь, я поднимаюсь на ноги: нагрузка на ногу - одна из самых мучительных болей, которые я когда-либо испытывала.

Я крепко сжимаю нож в ладони, и каждый последний импульс, оставшийся внутри меня, говорит мне пойти и вонзить его прямо в глаз нападающему, но у меня осталось совсем немного энергии, и я отказываюсь тратить ее на него. В конце концов, он получит то, что ему уготовано, и я верю в это всем сердцем.

Вылезая из ванны, я тут же падаю на колени, мое тело слишком ослабело, чтобы продолжать идти, но, черт возьми, я ни за что не умру здесь сегодня вечером.

Слезы наполняют мои глаза, и я продвигаюсь вперед, ползу по грязной земле, пока не достигаю старой деревянной лестницы. Позади остается кровавый след, но это наименьшая из моих забот. Если я просто смогу выбраться через этот люк, я смогу спрятаться в лесу, пока парни не найдут меня, а они найдут. Они всегда находят меня.

Подтягиваясь, я хватаюсь за хлипкий поручень и подтягиваюсь. Я едва держусь на ногах, борясь со своим весом, но все, что имеет значение, - это добраться до вершины.

Стоны и болезненные проклятия вырываются из моего горла, когда решимость выжить пульсирует в моих венах. Я чувствую, как у меня кружится голова, а тело слабеет с каждой секундой. У меня осталось не так много времени до окончания игры. Я должна добраться до финиша.

Я не сдамся.

Сжав челюсть, я поднимаюсь по лестнице, пока моя рука не касается старого деревянного люка надо мной. Я сильно толкаю ее, и мне требуется все, что у меня есть, чтобы открыть ее достаточно, чтобы я могла просунуть свое тело в маленькую щель. У меня не остается выбора, кроме как упасть лицом на твердую землю, когда люк опускается прямо на меня, придавливая сверху.

Я протискиваю свое тело в отверстие, используя руки, чтобы протащить себя по грязной земле, пока, наконец, не освобождаюсь. С резким, болезненным криком я поднимаюсь на ноги и, вдалеке ощущая сладкий вкус свободы, спотыкаясь, бреду вперед, надеясь, что смогу пройти достаточно далеко, прежде чем потеряю сознание.

29

РОМАН

РОМАН

"Эскалейд" с визгом останавливается, буксуя на грунтовой дороге, когда Шейн появляется в свете моих фар. Мои глаза вылезают из орбит, когда Маркус вытягивает руку, хватаясь за приборную панель, чтобы не вылететь через гребаное лобовое стекло.

— Это...?

— Гребаный ад, — бормочет Леви позади меня, распахивая дверцу машины и выскакивая на грунтовую дорогу. Маркус следует за ним, а я поспешно глушу двигатель и мчусь за ними.

Шейн стоит посреди дороги, ее одежда разорвана и свисает с окровавленного тела. Слезы текут по ее прекрасным щекам, и, наблюдая, как мы мчимся к ней, она падает на колени и с громкими рыданиями опускается на землю.

Леви подбегает к ней как раз вовремя, подхватывает ее обмякшее тело на руки и прижимает прямо к своей груди.

— ШЕЙН, — рычит он, нежно тряся ее за плечи, когда ее глаза угрожают закрыться. — Шейн, детка. Расскажи мне, что случилось? Где он?

Ее тело обмякает в его руках, и он смотрит на нас, его широко раскрытые глаза в ужасе от того, что она не выживет, но, глядя на нее сейчас, на кровь, вытекающую из ее ран, я могу сказать, что она чертовски сильный боец. Она не для того зашла так далеко и прошла через все то дерьмо, через которое мы ее протащили, чтобы сейчас все бросить. С ней все будет в порядке, я это чувствую, но, чтобы это случилось, мы должны помочь ей.

Я опускаюсь рядом с Леви, когда Маркус нависает надо мной, его руки сжаты в кулаки, он более чем готов заставить этого ублюдка заплатить.

— Где он, Шейн? — Требую я. — Открой свои гребаные глаза.

Леви снова трясет ее, мягко разбудив, и когда эти великолепные голубые глаза открываются, и я вижу степень ее мучений, ярость пульсирует во мне.

— Давай, малышка. Скажи нам, где.

Она тяжело сглатывает и указывает куда-то вдаль позади меня, едва имея силы поднять свою гребаную руку.

— Там... там есть старый подземный погреб, — говорит она тихим, болезненным хныканьем. — Деревянный люк в земле.

Это все, что мне нужно знать.

Маркус взлетает, как гребаная ракета, в темный лес позади нас, а я вскакиваю на ноги и смотрю вниз на Леви.

— Отнеси ее в гребаную машину и останови кровотечение, иначе она не выживет. Она потеряла слишком много крови.

Он, не колеблясь, крепче прижимает ее к себе, поднимается на ноги и убегает обратно к “Эскаладу”, в то время как я мчусь за Маркусом, полный решимости уложить этого ублюдка.

Ярость бушует в моих венах, когда мы пробираемся сквозь разросшиеся деревья, следуя по кровавому следу и следам волочения, оставленным в грязи. Гребаный дилетант, думающий, что может обокрасть нас без последствий. Есть причина, по которой нас боятся во всем мире, почему мужчины и женщины кричат и убегают, когда видят наше приближение, почему нас называют мрачными жнецами.

Никто ничего не забирает у нас и это не сходит им с рук.

Шейн Мариано наша, и тот жалкий мешок дерьма, который забрал ее у нас, заплатит своей гребаной жизнью. Это будет самый сладкий грех.

Лукас Миллер был глупцом, если думал, что мы не заметили его, как только вошли в клуб. Он смотрел на нас так, словно пытался найти в себе силы перерезать нам горло. Как будто он мог подойти так близко. Что за гребаная шутка. Как только мы расправились с его младшим братом, он попал к нам на радар.

Разобраться с ним и его ничтожным братцем - сущая ерунда. У Дрейвена Миллера не было ни единого шанса, а теперь его старший брат встретится с ним в аду.

Жаль, но при небольшой подготовке Лукас мог бы стать отличной пешкой. Он идеальный козел отпущения - уже находится в списке самых разыскиваемых преступников ФБР, хотя и не на таком высоком уровне, как я или мои братья. Я горжусь тем, что возглавляю этот список. Это величайшая форма похвалы.

Мы знали, что есть вероятность того, что Лукас нанесет удар внутри клуба, и это часть причины, по которой я хотел вытащить оттуда своих братьев. Может, они и могут постоять за себя, но они все равно всего лишь люди, и одна шальная пуля в голову свалит их так же быстро, как и любого другого парня. Я не мог рисковать. Никогда бы не подумал, что этот ублюдок окажется настолько глуп, чтобы забрать у нас Шейн. Такая возможность даже не приходила мне в голову, но, видя, что он с ней сделал, мне не терпится покончить с его жалкой жизнью. Я получу от этого огромное удовольствие.

Он подписал свое гребаное свидетельство о смерти в ту же секунду, как положил на нее глаз, и меня волнует только то, что Маркус доберется до него первым и выхватит удовольствие прямо из моих рук.

Через несколько мгновений мы находим вход в старый погреб, и Маркус разочарованно качает головой.

— Он даже не пытался это скрыть, — выплевывает он, качая головой, разглядывая кровь, заливающую крышку люка, и представляя, как именно она туда попала.

— А чего ты ожидал? — Бормочу я, осматривая старый деревянный люк. — Он оставил свою гребаную машину на открытом месте, видимой с главной дороги. Он практически умоляет нас найти его, — добавляю я, хотя и знаю, что это больше связано с GPS-трекером, который мы вставили ей в руку, когда врач ввел ей противозачаточные.

Услышав вдалеке знакомый крик, Шейн, Маркус разочарованно рычит, и я, прищурившись, смотрю на своего брата, наблюдая за глубокой заботой, наполняющей его глаза.

Он слишком привязался к этой девушке. Я пытался предупредить их. Черт, они видели, что случилось с Фелисити, и все же оба моих брата настаивают на том, чтобы совершать свои собственные ошибки с Шейн. Гребаные идиоты. Они на собственном горьком опыте поймут, что, когда ты сын печально известного Джованни ДеАнджелиса, у тебя не может быть хороших вещей, и уж точно ты, черт возьми, не можешь влюбиться.

Желая поскорее покончить с этим, чтобы мы могли вернуться к Шейн, Маркус поднимает крышку люка, и я сжимаю челюсть, видя лужу крови на лестнице, которая блестит в тусклом лунном свете.

Он, черт возьми, сделал это с ней и теперь заплатит.

Маркус спускается по лестнице, и я следую за ним в темную яму внизу, качая головой от полного идиотизма этого места. Где чертов дренаж? Секретность? Он в лучшем случае дилетант, и если бы он не тронул Шейн, это даже не стоило бы моего времени.

Белая ванна стоит в центре комнаты, и губы Маркуса кривятся в презрительной усмешке, когда он видит порванную материю и лужу крови на ее дне. Ее пытали здесь, как какое-то бешеное животное.

— Гребаный ад, — бормочет Маркус, заметив ноги, выглядывающих из-за нее.

Я начинаю пробираться к ванне, пока Маркус медленно осматривает остальную часть комнаты, проходя вдоль стола, заставленного инструментами, которые выглядят так, словно их оставили и забыли на долгие годы.

Я нахожу Лукаса неподвижным за ванной и тяжело вздыхаю.

— Черт, я почти расстроен, что все будет так просто, — говорю я, с гордостью разглядывая его сломанный нос и огромную шишку на виске. Очевидно, Шейн - более сильный боец, чем я предполагал. Возможно, мы еще сможем из нее что-нибудь сделать.

Схватив Лукаса за лодыжку, я тащу его тяжелое тело по луже крови на полу и выволакиваю его жалкую задницу в центр комнаты, где у нас с Маркусом будет свободное пространство для творения нашей магии.

Маркус передает мне бутылку воды, и я, не теряя ни минуты, выливаю ее на его никчемную голову.

Лукас ахает, его глаза расширяются, когда к нему возвращается сознание. В тот момент, когда он видит, что я нависаю над ним, паника наполняет его глаза, хотя я не удивлен. Страх, паника и сожаление обычно являются единственными эмоциями, которые люди испытывают в подобные моменты. Иногда нам попадается слабый ублюдок, который мочится в штаны, но я очень рад, что сегодня вечером мне не придется иметь с этим дело.

Лукас немедленно начинает отползать от меня, и я обрушиваю свой тяжелый ботинок на его руку, раздавливая своим весом каждую гребаную кость.

Его страдальческий крик звучит музыкой для моих ушей, и я не могу сдержать злой усмешки, которая тронула уголки моих губ. Маркус поворачивается ко мне с ножами в обеих руках и озадаченным выражением лица.

— Какой лучше всего подходит для обезглавливания? Тебе подойдет гладкое ржавое мачете или обычный зазубренный нож?

Смех клокочет глубоко в моей груди, и, если бы сейчас было подходящее время, я бы даже поаплодировал его вниманию к деталям. Как еще мы могли бы выделиться среди всех остальных? Мы заслужили свой титул не тем, что халтурили с убийствами.

Я ухмыляюсь Лукасу, зная, что он более чем осведомлен о вопросе, витающем в воздухе.

— Мачете - это слишком просто. Слишком быстро. Выбирай зазубренный, — говорю я брату, не сводя жесткого взгляда с Лукаса. — Это немного грязновато, но ничто не сравнится с хрустом костей, когда их крошишь.

Мачете небрежно пролетает над плечом Маркуса, но, помня о том, что нам нужно вернуться к Шейн до того, как она истечет кровью, мы приступаем к работе.

Маркус подходит и присаживается на корточки рядом с Лукасом, с тем же вопросительным выражением на лице, когда он крутит ржавое зазубренное лезвие между пальцами.

— Вопрос только в том, — медленно произносит он, наблюдая за тем, как Лукас в ужасе смотрит на него, — будем ли мы делать это лицом вверх или лицом вниз?

Я качаю головой, и меня это не перестает забавлять. Мы делали это слишком много раз, чтобы он не знал, как я предпочитаю это делать, но нет ничего лучше, чем наблюдать, как краска исчезает с лица жертвы, узнавшей, что именно мы планируем с ней сделать.

Я медленно обхожу его, высвобождая его раздробленную руку из-под моего ботинка.

— Хммм, — размышляю я. — Лицом вверх, и он истечет кровью слишком быстро. Он, вероятно, умрет прежде, чем услышит этот волшебный хруст своего позвоночника. Давай положим его лицом вниз. Мы бы не хотели, чтобы он пропустил что-то столь волнующее.

Лукас всхлипывает, качая головой. — Нет, нет. Пожалуйста. Простите. Я никогда больше не прикоснусь к ней. Клянусь. Пожалуйста, не убивайте меня. Я не хочу умирать.

Маркус наклоняет голову, ловя взгляд Лукаса, полный слез.

— Скажи мне, Шейн умоляла сохранить ей жизнь, прежде чем ты пытал ее? Как насчет того момента, когда ты вонзил нож в ее плоть? Она кричала? Умоляла тебя остановиться?

Он не отвечает, но ему и не нужно. Мы достаточно помучили Шейн, чтобы точно знать, как бы она отреагировала.

— Ты был безжалостен к ее хрупкому телу, и теперь мы должны отплатить тебе тем же.

Маркус вцепляется пальцами в волосы Лукаса и швыряет его лицом в грязную, окровавленную землю. Не сбиваясь с ритма, он бьет его тяжелым ботинком между лопаток, прижимая к земле.

— Это будет весело, — бормочет он ядовитым тоном.

Маркус протягивает мне зазубренный нож, и я присаживаюсь на корточки, хватая его за волосы, чтобы удержать на месте.

— Передай от меня привет своему брату, — бормочу я, нисколько не сомневаясь, что этот засранец отправится прямиком в самые глубокие ямы ада, где я однажды присоединюсь к нему.

Лукас плачет, и Маркус заставляет его замолчать.

— А теперь тише, — шепчет он. — Ты пропустишь самое интересное.

И вот так я провожу лезвием зазубренного ножа по задней части его шеи, наблюдая, как его плоть разрывается в клочья, прежде чем услышать прекрасный звук лезвия, проходящего через его позвоночник.

Тошнотворный хруст - это все, что мне нужно, чтобы почувствовать чистое удовлетворение, пульсирующее в моих венах. В тот момент, когда его голова болтается в моих пальцах, зазубренный нож со звоном падает на пол и эхо разносится по комнате. Мы с Маркусом больше не тратим время на этого придурка и поворачиваемся, чтобы уйти, полные решимости вернуться к Шейн, пока не стало слишком поздно.

30

ШЕЙН

ШЕЙН

Пронзительный крик вырывается из моей груди, а громкие, болезненные рыдания застревают в горле.

— Остановись, — умоляю я Леви, когда он притягивает меня ближе к своей теплой груди, держа так чертовски крепко. — Остановись. Пожалуйста. Просто отпусти меня. Это слишком больно. Я не выдержу.

Я вскрикиваю от боли, агония слишком сильна, чтобы я могла с ней справиться, голова идет кругом. Мое тело слабеет, и у меня едва хватает сил отбиваться от него.

— Это будет больно, — говорит мне Леви, когда Роман и Маркус уходят в темный лес. — Мы должны вытащить тебя отсюда. В багажнике "Эскалада” есть набор для наложения швов и антисептик, но мне придется перенести тебя.

Я качаю головой, мои глаза расширяются, меня пугает сама мысль о том, что меня прямо сейчас могут переместить, но он не дает мне шанса возразить, его сильные руки сжимаются вокруг меня, и он бросается бежать к “Эскаладу”.

Кровь волнами отливает от меня, покрывая его теплую кожу и заставляя его сильнее прижиматься ко мне. Я плачу и стону от резких движений, но он игнорирует каждое из них, его единственная задача - доставить меня в безопасное место в машине.

— Держись, малышка, — говорит он мне, и мой вес нисколько не мешает ему. — Я собираюсь заставить боль уйти.

— Пожалуйста, — кричу я в его широкую грудь, когда случайные листья и ветки пролетают мимо наших лиц. — Просто сделай так, чтобы это прекратилось.

— Мы почти на месте.

Он пробегает мимо потрепанной машины, на которой меня привезли сюда, и свежее воспоминание о том, как я была заперта в багажнике, омрачает мою душу. Тихий стон вырывается из глубины меня, но прежде, чем я успеваю задержаться на этой мысли, Леви поднимает меня в своих сильных объятиях и открывает багажник “Эскалейда”.

Он укладывает меня так, словно я самая драгоценная вещь, и тут же забирается ко мне сзади. Он срывает рубашку через голову и, не тратя времени, рвет ее на длинные, похожие на бинты лоскуты. Я не отрываю взгляда от его татуировок, когда он начинает плотно обматывать ими мои раны, отчаянно пытаясь остановить кровотечение.

Он сохраняет сосредоточенность, не смея замедлиться, и не успеваю я опомниться, как мой мир погружается во тьму.

От резкого толчка мои глаза распахиваются, и я просыпаюсь, обнаруживая, что моя голова покоится на коленях Леви, его руки прижимают меня к полу, в то время как Роман оседлал мои бедра, удерживая меня прижатой. Боль накатывает волнами, и я кричу, пытаясь сбросить его с себя.

— Держи ее смирно, — ворчит Роман брату, когда Маркус жмет на газ, заставляя “Эскалейд” мчаться по грунтовой дороге, попадая во все гребаные выбоины, какие только можно вообразить.

По инерции движения машины что-то врезается мне в бок, и я смотрю вниз, чтобы увидеть голову нападавшего, его открытые глаза широко раскрыты от страха. Испуганный вопль вырывается из глубины меня, и Леви с ворчанием хватает голову и швыряет ее через заднее сиденье машины.

— Гребаный ад, — бормочет он, стискивая челюсти, но мысль исчезает в тот момент, когда Роман устраивается на мне, посылая волну обжигающей боли, пронзающей меня.

— Позволь мне умереть, — умоляю я его, глядя в его глубокие обсидиановые глаза, зная с абсолютной уверенностью, что быстрая смерть была бы в миллион раз лучше, чем необходимость страдать от ужасающей боли, причиняемой жизнью в их мире.

Роман качает головой, его охватывает сожаление.

— Ты не можешь умереть, даже не узнав, что значит жить.

— Пожалуйста, — шепчу я, когда Леви нависает надо мной, его глаза полны ужаса, когда он прижимает меня к себе. — Просто избавьте меня от страданий. Я так больше не могу. Я не выдержу. Просто дайте мне умереть.

Маркус сворачивает, мчась к шоссе, подальше от моего личного ада, когда Леви сжимает мои руки чуть крепче, требуя, чтобы я осталась здесь, с ними.

— Мы не собираемся отпускать тебя, — настаивает он, отчаяние в его тоне наполняет машину. — Тебе еще так много предстоит узнать. Я знаю, ты видела худшие стороны того, что значит быть с нами, но ты еще даже не прикоснулась к хорошему. Просто оставайся с нами, и с тобой все будет в порядке. Я не собираюсь тебя отпускать.

Слезы текут сильнее, стекая прямо с нижней челюсти на грудь, когда Роман открывает маленькую черную сумку, наполненную медикаментами, и позволяет им высыпаться на мой окровавленный живот.

Я стону при каждом толчке, пока Роман роется в медикаментах, находя именно то, что ему нужно.

— Будет больно, — говорит он. — Но с тобой все будет в порядке. Клянусь, я не позволю тебе умереть.

Я в ужасе качаю головой.

— Нет, — кричу я. — Я не хочу этого.

— Прости, императрица, — говорит Роман, хватая бутылку с чем-то прозрачным и зубами откупоривая пробку. — У тебя нет другого гребаного выбора. — И вот так просто он поливает мое тело жидкостью, а я кричу, пока у меня не отказывают легкие.

Леви удерживает меня, пока я извиваюсь под весом Романа, ожога почти достаточно, чтобы вырубить меня.

— ПРЕКРАТИ! — кричу я, когда Роман протягивает руку и безжалостно поливает мои руки и грудь. — ПОЖАЛУЙСТА, ПРЕКРАТИ.

Роман отбрасывает пустую бутылку в сторону.

— У меня нет ничего, чем можно обезболить тебя, — предупреждает он меня, вытаскивая набор для наложения швов и разрывая зубами маленькую стерилизованную упаковку. В его больших руках появляется маленькая изогнутая иголка, и мои глаза расширяются.

— Нет боли - нет пользы, — бормочет Леви, когда Маркус сворачивает на шоссе, шины “Эскалейда” визжат под нами, поскольку гладкая дорога мгновенно смягчает безрассудную тряску.

Я зажмуриваюсь, слишком напуганная тем, что будет дальше. Я никогда не умела обращаться с иглами. Сама мысль о том, что это впивается в мою плоть, вызывает у меня тошноту, но у меня нет выбора. Они собираются прижать меня к полу и зашить раны, нравится мне это или нет.

Жгучая боль пронзает внутреннюю поверхность бедра, и я распахиваю глаза.

— Держи ее неподвижной, — рычит Роман, пока я отчаянно пытаюсь сбросить его с себя. Он снова погружается прямо внутрь, продевая нить через внутреннюю сторону моего бедра и туго затягивая ее, чтобы соединить разрозненные кусочки мышц и плоти.

Он работает быстро и умело, как будто делал это уже миллион раз, но я уверена, что его предыдущие пациенты не были такими маленькими сучками. Я сжимаю челюсть, когда слезы продолжают течь по моему лицу, и изо всех сил стараюсь не извиваться под ним, зная, что одна небольшая ошибка с этой иглой может вызвать всевозможный хаос.

Я поднимаю глаза и встречаю тяжелый взгляд Леви, мои глаза умоляют о каком-то облегчении.

— Прекрати это, — умоляю я, слова застревают у меня в горле.

Он качает головой.

— Я не могу. Ты истечешь кровью.

— Пожалуйста, — шепчу я, моя рука обвивается вокруг его сильной руки, пока он удерживает меня. — Избавь меня от моих страданий.

Он поднимает взгляд на своего брата, который неустанно работает, спасая мою жизнь, прежде чем снова переводит взгляд на меня.

— Ты уверена? — спрашивает он, в глубине его темных глаз читается беспокойство. Я не отвечаю, но он видит мое дикое отчаяние и, не говоря больше ни слова, прижимается к моей шее сбоку. И стоит лишь немного надавить, и тьма поглощает меня.

31

31

Что-то падает, и тихий стук заставляет мои глаза распахнуться в тусклом свете гостиной замка. Все три брата столпились вокруг меня, и на лице Романа застыло мрачное, скучающее выражение. Маркус бросает раздраженный взгляд на своего младшего брата, который выглядит чертовски виноватым, низко наклоняясь, чтобы поднять упавшую барабанную палочку.

Я стону и поворачиваю голову лицом к спинке дивана.

— Боже, любой мог бы подумать, что банда серийных убийц должна знать, кое-что о том, как вести себя тихо.

Маркус присаживается на краешек дивана, осторожно кладет мои ноги к себе на колени, пока мучительные воспоминания о времени, проведенном в том подвале, заполняют мой разум, проигрываясь на повторе.

— Ты видела нас в действии. Неужели мы действительно производим впечатление тех, кто действует тихо?

Я закатываю глаза, зная, что он очень прав, но от этого едва уловимого движения у меня в голове отдается глухой стук.

— Нет, вы из тех, кто случайно обронит пистолет у двери и предупредит каждого ублюдка в комнате, так что вместо простого убийства все превратится в хаотичную перестрелку.

Маркус смеется, переводя взгляд на своего младшего брата, который закатывает глаза и опускается на мягкий диван напротив меня.

— Это случилось однажды, — говорит Леви, — и это была даже не моя вина. Ты выбил гребаный пистолет у меня из рук.

Я не могу удержаться и поворачиваюсь к нему лицом.

— Ты шутишь, да? — Я смеюсь, пытаясь дотянуться до обезболивающих, которые были небрежно брошены на низкий кофейный столик. — Как вы, ребята, заработали такую выдающуюся репутацию, если занимаетесь подобным дерьмом?

— Просто, — бормочет Роман, наклоняясь и беря обезболивающее для меня. — Заставили их думать, что это было сделано намеренно. В ту ночь мы совершили шесть чистых убийств, лишив оппозицию нескольких самых сильных игроков. Кроме того, — добавляет он, подмигивая, отчего у меня перехватывает дыхание. — Это было весело.

— Весело? — шиплю я, пытаясь проглотить маленькие таблетки и захлебываясь водой, которая попадает не в то горло, мгновенно вызывая боль в теле от моего движения. — И это ты называешь весельем?

Роман пожимает плечами, когда по лицу Маркуса растягивается злая ухмылка.

— Не-а, — говорит он, в глубине его темных глаз плещется веселье. — Это то, что я называю субботним вечером.

— Гребаный ад, — бормочу я себе под нос, пытаясь настроиться, чтобы лучше видеть их всех.

— Не двигайся, — говорит Маркус, крепче хватая меня за ноги, чтобы удержать, как будто я еще недостаточно травмирована мужчинами, прижавшими меня к полу. — Ты не можешь рисковать разорвать швы. Поверь мне, это не то, через что ты захочешь пройти во второй раз.

Я закатываю глаза и сбрасываю его руку со своих ног. Парень прав, но я не собираюсь говорить ему об этом.

— Тогда помоги мне сесть. Я лежу здесь уже несколько часов.

— Ты уверена? — Спрашивает Леви, вставая и медленно подходя ко мне. — От этого тебе будет больно.

— Просто сделай это, — говорю я ему. — Я справлюсь.

— А ты сможешь? — спрашивает он, подходя ко мне сзади и беря меня под мышки, чтобы помочь сесть на диван. — Судя по тому, что я помню на заднем сиденье "Эскалейда", ты тогда не слишком хорошо с этим справлялась.

— Меня пытали в ванне и разрезали на куски, как гребаную индейку на День Благодарения, — мрачно бормочу я, напоминание тяжело давит мне на грудь. — Это чертовски больно. Так что, если я хотела кричать и скулить на вас, ублюдки, пока вы втыкали иглы глубоко в мою и без того горящую плоть, то у меня были все чертовы права. Не говоря уже о том, что ты даже не дал мне ничего, чтобы заглушить боль, ты просто делал это так, как будто я должна была получать удовольствие. И, между прочим, я этого не делала.

— Подожди, — вмешивается Роман, появляясь прямо в поле моего зрения. — Ты злишься на нас за то, что мы спасли тебе жизнь?

Я фыркаю и скрещиваю руки на груди, постанывая от этого движения.

— Нет, — бормочу я с тяжелым вздохом. — Видеть, как ваш “Эскалейд” останавливается передо мной, было самым счастливым моментом в моей жизни. Я никогда раньше не испытывала такого ошеломляющего прилива облегчения и благодарности. Что меня бесит, так это то, что я вообще оказалась в такой ситуации. Если бы вы, ребята, не почувствовали необходимости кастрировать его брата, ничего бы этого не произошло.

— Оооооо, — говорит Роман, поднимая руки, чтобы прервать меня. — Это ты начала с ним ссориться во время нашей вечеринки. Это ты воткнула ему нож в кишки. Это твоя война, императрица. Тебе просто повезло, что мы были рядом, чтобы закончить все это.

— ПОВЕЗЛО? — Я вскрикиваю, засовывая руки под себя, чтобы попытаться заставить себя подняться чуть выше. — Что из прошлой ночи ты назвал бы удачей? Посмотри на меня, — требую я, проводя рукой по многочисленным неглубоким порезам, покрывающим мое тело. — Я выгляжу так, будто меня только что изрезал гребаный маньяк. О, подождите. ТАК И БЫЛО!

Маркус наблюдает за мной, его пристальный взгляд полон любопытства, когда он медленно прищуривает глаза.

— Что это на самом деле? — спрашивает он. — Есть что-то еще. Ты знала, что мы выступили против Дрейвена, чтобы защитить тебя, и ты даже выглядела чертовски взволнованной, когда я покончил с его жизнью. Ты была не против, так что же еще происходит?

Я отвожу взгляд, сжав челюсть, а в груди гудит тупая боль, которую я не до конца понимаю.

— Разве девушка не может просто разозлиться из-за того, что провела ночь, истекая кровью в ванне?

Роман качает головой и подходит ближе.

— У тебя есть полное право злиться из-за этого, но Маркус прав. У тебя на уме что-то еще.

Я не могу не встретить его пристальный взгляд, и, когда я вижу неподдельное беспокойство в его темных глазах, в моем горле начинает образовываться комок. Я вздыхаю и перевожу взгляд на стакан с водой на журнальном столике, наблюдая, как конденсат медленно стекает по тонкому стеклу и оставляет след на дорогом дереве.

— Вы сказали, что научите меня, как защитить себя, — бормочу я так тихо, что даже не знаю, слышат ли они меня как следует.

Руки Маркуса вздрагивают на моей лодыжке, и он сжимает ее немного крепче, когда Роман тяжело вздыхает.

— Мы действительно так сказали, — признает он. — Но это было всего несколько дней назад. Независимо от того, начали мы тебя тренировать или нет, ты все равно не была бы достаточно сильна, чтобы отбиться от него.

— Ты этого не знаешь, — выпаливаю я, слезы наполняют мои глаза. — Ты мог бы научить меня основам. Или, по крайней мере, научить меня, как оттолкнуть его от себя на достаточно долгое время, чтобы окликнуть тебя в клубе. Все могло не зайти так далеко. Ты мог бы спасти меня, пока не стало слишком поздно.

— Мы не спасли тебя, — говорит Леви, присаживаясь на край кофейного столика, чтобы встретить мой тяжелый, полный боли взгляд. — Ты спасла себя сама. Ты намного сильнее, чем думаешь. Ты сломала этому ублюдку нос и вырубила его. Ты выбралась из ванны через люк, когда другие люди не смогли бы. Все, что мы сделали, это подлатали тебя в конце.

— Не делай вид, что я не видела, как его гребаная голова каталась по заднему сиденью, прежде чем ты вырубил меня.

— Что ж, — усмехается Маркус, в его глазах появляется нездоровый блеск. — Мы точно не могли позволить ему остаться безнаказанным.

— Ты отрубил ему гребаную голову.

Маркус смеется.

— Отдавай должное там, где это необходимо, — говорит он. — Мы не просто отрезали голову, мы срезали ее зазубренным ножом. Это было чистое великолепие. Нет, это был шедевр. Произведение искусства.

У меня сводит живот.

— Фу, меня от тебя сейчас стошнит.

Маркус мягко сбрасывает мои ноги со своих колен и встает.

— Тогда моя работа здесь закончена.

Не сказав больше ни слова, он выходит из гостиной, и прежде, чем успевает отойти слишком далеко, позади него раздается тихий свист, и два больших волка скачут по комнате. Мои глаза расширяются от удивления. Я даже не заметила, что они были здесь.

Роман смотрит, как волки устремляются за Маркусом, прежде чем оглянуться на меня.

— У нас все хорошо? — спрашивает он.

Я поднимаю бровь.

— Ты что, забыл, что похитил меня и практически нарисовал мишень на моей спине для своего отца? Не говоря уже обо всем остальном дерьме, через которое ты заставил меня пройти с тех пор, как я здесь. В каком мире у нас когда-нибудь было бы все хорошо?

Он закатывает глаза.

— Мы же не привязывали тебя в ванне.

— Чем это отличается от того, чтобы преследовать меня по лабиринту и заставлять думать, что я умру?

— Тем, что мы никогда не желали тебе зла. С нами ты всегда была в безопасности, просто не знала этого. Нам просто нравится видеть страх в твоих глазах, в то время как у него были все намерения покончить с твоей жизнью. Мы — это не он. Поэтому я спрошу тебя снова. У нас все хорошо?

Я тяжело вздыхаю и стискиваю челюсти.

— Сделай мне морфиновый коктейль, и я, возможно, подумаю о том, чтобы отпустить тебя с крючка.

Роман выдерживает мой пристальный взгляд, и, судя по грубому выражению его потрясающе злого лица, я бы осмелилась предположить, что он изо всех сил старается придержать язык. Секунды идут, а я не отвожу взгляда, пока он наконец не сдается и не поворачивается к большому входу в гостиную.

— Эй, — кричу я ему вслед, прежде чем он успевает уйти слишком далеко. Роман оборачивается, его обсидиановый пристальный взгляд прищуривается к моему, пока он нетерпеливо ждет. — Я, ммм... спасибо. Я знаю, что в некотором роде доставила вам, парни, неприятности, но, хочу я это признавать или нет, вы спасли мне жизнь. Вам не обязательно было спускаться в тот подвал, но вы это сделали. Я бы всегда боялась, что он вернется за мной. Если бы вы, парни, не... Ну, вы понимаете, — говорю я, проводя большим пальцем по своему горлу. — Я бы никогда не смогла заснуть ночью. Я просто … Я рада, что все закончилось.

Роман смотрит на меня еще мгновение, его жесткий взгляд медленно смягчается, когда тишина заполняет комнату, затем он просто кивает и отводит свой вызывающий привыкание взгляд. Он выходит из комнаты, как будто не может убраться отсюда достаточно быстро, и я ловлю себя на том, что оглядываюсь на Леви.

— В чем его проблема? Он выглядит так, словно кто-то только что развел огонь у него под задницей.

— Хочешь верь, хочешь нет, — усмехается он, откидываясь на кофейный столик и устраиваясь поудобнее. — Я думаю, ты, вероятно, первый человек, который поблагодарил его за спасение своей жизни.

— Да ладно? — Бормочу я, недоверчиво выгибая бровь. — А как насчет тебя и Маркуса? Из всех дурацких ситуаций, в которых вы побывали, вас ни разу не загоняли в угол и вам не приходилось полагаться на своего брата, чтобы спасти себя?

Он качает головой.

— С нами такого дерьма не случается. Мы входим в ситуацию, только когда знаем, что можем победить. Мы не рискуем по глупости своими жизнями.

— А как же ваш отец? — Спрашиваю я. — Ты не думаешь, что он принимал на себя всю тяжесть его оскорблений, чтобы отвлечь его внимание от вас двоих?

Брови Леви хмурятся, и он быстро погружается в глубокое молчание.

— Я думаю, — говорит он после долгой паузы, его глаза смотрят на меня, но сосредоточены где-то далеко. — Это возможно, но он бы не стал. Мы все более чем способны справиться с его дерьмом.

Я качаю головой.

— Я знаю, что вы более чем способны. Вы доказывали это снова и снова, но я думаю, ты ошибаешься. Я думаю, Роман делает для вас больше, чем ты когда-либо мог себе представить.

— Что заставляет тебя так говорить?

Я пожимаю плечами и смотрю в сторону входа, за которым только что исчез Роман.

— Я не знаю, — бормочу я. — Просто такое ощущение.

Я опускаюсь обратно на диван, чувствуя, что обезболивающие начинают делать свое дело, хотя я очень надеюсь, что Роман справится с этим морфиновым коктейлем. С болью можно справиться, но если есть хоть какой-то способ забыть о ней, то я буду только рада. Возможно, морфиновый коктейль - это не совсем то, что мне нужно, может, мне стоит обратиться к Маркусу за чем-то более... сильным.

Я оглядываюсь на Леви и обнаруживаю, что он с любопытством смотрит на меня.

— Что? — Медленно спрашиваю я, наблюдая, как его взгляд задерживается на мне со странным чувством гордости. Я прищуриваюсь и смотрю на него, не понимая, почему во мне все кипит от волнения.

Он мягко качает головой, тихо выдыхая.

— Ничего, — бормочет он. — Ты просто... как бы сводишь меня с ума.

Мое лицо искажается от замешательства.

— Что?

Леви смеется и немного выпрямляется на кофейном столике.

— Ты другая, — говорит он мне. — Ты боец и совсем не такая, какой я привык тебя видеть. Девушки, которых наш отец подбрасывает к нам на порог, сдаются. Они не сопротивляются, и у них чертовски точно не хватает смелости быть здесь и выдвигать требования. Но посмотри на себя. Ты каким-то образом превратила это место в свой дом. Роман таскает тебе наркотики, а Маркус выставляет себя дураком. Черт возьми, малышка. Ты заставила меня трахнуть тебя на крыше, несмотря на мои здравые рассуждения.

Я усмехаюсь.

— Не делай вид, что тебе это не нравилось.

— Я ничего подобного не говорил, — бросает он в ответ. — Я был в восторге, но думал ли я, что это чертовски рискованно? Да, черт возьми.

Я встречаю его пристальный взгляд и приподнимаюсь на локте.

— Что ты пытаешься сказать?

Он пожимает плечами, его взгляд становится мягким и полным удивления.

— Ты удивляешь меня. Мы следили за тобой месяцами, прежде чем сделать свой ход. Мы думали, что за это короткое время узнали все, что только можно было знать, но я никогда не чувствовал себя таким растерянным. Мы думали, что получаем сломленную девушку, абсолютно не желающую сопротивляться, но ты совсем не такая. Ты здесь процветаешь. Ты добьешься в этом мире успехов, которых еще никто не добивался.

— Ладно, — смеюсь я. — Ты уверен, что не стащил часть моих обезболивающих?

Леви закатывает глаза, отчаянно борясь с ухмылкой, которая угрожает расползтись по моему лицу.

— Я пытаюсь сказать, что ты сбиваешь меня с толку. Ты как головоломка, которую я никак не могу разгадать.

— Как это? — Спрашиваю я, низко хмуря брови.

Он прищуривает глаза, внимательно наблюдая за мной.

— Потому что та девушка, за которой я так долго наблюдал, была сломлена до неузнаваемости. Ты боролась и постоянно находилась в состоянии истощения. Ты общалась только со старухой, которая жила в конце коридора, и ни разу не побаловала себя ничем. Ты работала больше часов, чем кто-либо имеет право работать, и ради чего? Твоя квартира была мусором.

Я сжимаю челюсть, отводя взгляд, поскольку стыд за мою настоящую жизнь быстро настигает меня, но Леви не собирается так легко спускать мне это с рук.

— Что случилось, Шейн? Мы видели уведомление о выселении у тебя на холодильнике.

Я тяжело вздыхаю и с трудом сдерживаю слезы, которые так хорошо выступают у меня на глазах.

— Случился мой отец.

Леви не говорит ни слова, просто сидит и наблюдает за мной прищуренным взглядом. Хотя что-то подсказывает мне, что он более чем готов сидеть здесь весь день, пока я, наконец, не покажу ему настоящую себя. Я медленно приподнимаюсь, болезненно ощущая, как натягивается кожа вокруг швов. Леви протягивает руку и помогает мне сесть, и я испускаю благодарный вздох.

— Мой отец - кусок дерьма, — говорю я ему. — Все детство я провела, запершись в шкафу, лишь бы держаться от него подальше. Он был злобным пьяницей и проводил ночи, проигрывая в азартные игры каждый цент, который у нас был. Он любил лошадей, но покерные автоматы были его слабостью. К десяти годам я рылась в мусорных контейнерах, чтобы поесть, и, думая об этом сейчас, считаю чудом, что у меня вообще была крыша над головой. Мне удалось убедить местного бакалейщика разрешить мне за небольшие деньги помогать укладывать товар на полки, и я так крепко за это держалась. Это были всего лишь несколько лишних долларов, но это был мой самый большой спасательный круг.

Я выдохнула, отстраненно заметив, как Роман и Маркус осторожно появляются в гостиной с двумя массивными волками рядом с ними. Я не отрываю взгляда от Леви, зная, что если я осмелюсь отвести взгляд, то никогда не смогу вымолвить ни слова.

— Эта работа была для меня всем, — продолжаю я. — Это дало мне цель и позволяло провести время вдали от дома. Когда мой отец понял, что я прятала от него деньги, вот тогда и началось настоящее насилие. Мне было всего одиннадцать, когда он впервые ударил меня. Он столкнул меня с лестницы и обыскал мою комнату. Я уволилась с работы только для того, чтобы у него больше не было денег, которые он мог бы отобрать. Я думала, что он отступит, но он просто предположил, что я прячу их где-то в другом месте. Это продолжалось годами, и я терпела это до того дня, когда мне исполнилось восемнадцать. Я так быстро сбежала оттуда и никогда не оглядывалась назад. Мне пришлось спать на улице почти две недели, прежде чем я смогла найти жилье, но этот первый вкус свободы того стоил.

Роман входит в комнату, держа в руках мой морфий.

— Вот почему твоя первая реакция - бежать, — комментирует он, приближаясь к Леви, а большие волки следуют за ним. Один из них запрыгивает на диван, прямо туда, где раньше сидел Маркус, и опускается так, что его голова оказывается у моего бедра.

Я не могу удержаться, чтобы не протянуть руку и не почесать его между ушами, мне нравится, как большой волк прижимается ко мне, требуя большего.

— Я думала, что больше никогда его не увижу, но он выследил меня и забрал все, что у меня было. Я бежала и снова бежала, но выслеживать меня стало его навязчивой идеей. Последний раз я видела его шесть месяцев назад. Он вломился в мой дом и забрал все до последнего цента, что у меня были.

Я тяжело вздыхаю, душевная боль, от которой я страдала последние шесть месяцев, возвращается, чтобы преследовать меня, пока парни жадно слушают, пытаясь разобраться в кусочках головоломки, которые они не смогли разгадать, просто наблюдая за мной в течение трех месяцев.

— Он разграбил все, над чем я работала, пока я не осталась ни с чем, и хуже всего то, что он искренне верит, что имеет право на все, что у меня есть. Я планировала сделать перерыв. Я скопила почти пять тысяч, чтобы действительно побаловать себя, может быть, взять несколько недель отпуска от работы в клубе, съездить куда-нибудь в хорошее место, может быть, на курорт или еще куда-нибудь, где я могла бы просто лежать на пляже целыми днями. Вместо этого я оказалась в непосильных долгах, работая в две смены, с открытия до закрытия почти каждую ночь. Я вкалывала до изнеможения и засыпала в гребаном баре.

Я не отрываю взгляда от большого волка, боясь показать им, насколько я на самом деле сломлена.

— В тот же день, когда я получила уведомление о выселении, я чуть не потеряла работу. Затем, в довершение всего, меня похитили долбаные мрачные жнецы, благодаря моему бездельнику - отцу. Пока я жива, он всегда будет приходить за мной. Меня спасает только то, что, пока я здесь, он не будет настолько глуп, чтобы что-нибудь предпринять.

— Что ж, — говорит Маркус, подходя к братьям, и в его глазах вспыхивает навязчивая тьма. — Ради интереса давайте надеяться, что это так.

Я делаю глубокий вдох и откидываюсь на спинку дивана, съеживаясь, когда от резкого движения боль пронзает грудь.

— Как скоро боль пройдет? —спрашиваю я, чувствуя, как у меня начинает слегка кружиться голова. — Потому что, если вы снова решите сделать какую-нибудь глупость, мне придется бежать отсюда. Если я смогу хотя бы обогнать вас достаточно быстро, чтобы спрятаться в лесу, это будет здорово.

Роман прищуривается, протягивая мне коробку с морфием.

— Ты не смешная.

— Да неужели? — Бормочу я, приподнимая бровь. — Потому что я думаю, что я чертовски забавная.

— Да, это ясно, — бросает он мне в ответ. — А теперь поторопись и прими свой морфий. Раньше, когда ты была в отключке, было спокойнее.

По моему лицу растягивается злая ухмылка.

— Оооо, посмотрите, кто теперь у нас смешной.

Роман стонет и фыркает, поворачивается на каблуках и выходит из комнаты.

— Ты невозможна, — рычит он, не оглядываясь, и исчезает за углом.

Я не могу удержаться от смеха и, встретив довольную ухмылку Маркуса, прикусываю губу, чтобы не захихикать, как маленькая школьница.

— Ты когда-нибудь собираешься смягчиться по отношению к нему? — спрашивает он. — В конце концов, ты заставишь его сломаться, и когда ты это сделаешь, это будет некрасиво.

Я качаю головой, мне слишком весело от этого.

— И, какого черта я должна делать такие глупости, когда доставать его - моя любимая часть дня? Кроме того, разве все эти позитивные вибрации и хорошее настроение не должны способствовать процессу заживления?

Леви тяжело вздыхает и смотрит на своего брата.

— Не собираюсь лгать, — бормочет он, его темные глаза блестят от беззвучного смеха. — В ее словах есть смысл. Мы все занимаемся процессом исцеления.

Маркус медленно кивает, глубоко задумавшись.

— Так и есть, — говорит он, проводя пальцами по щетине на своем остром подбородке, когда его взгляд возвращается к моему. — Ты не оставляешь нам выбора. Мы просто должны присоединиться к тебе и помочь действовать Роману на нервы при каждом удобном случае.

32

32

Я смотрю на свое затуманенное отражение в зеркале во весь рост в моей личной ванной. Возможно, я забыла включить вентилятор перед тем, как принять один из моих любимых обжигающих душей, но я не могу сказать, что разочарована. Прошло всего несколько дней после инцидента с ванной, и хотя я в порядке, могу встать и медленно пройтись, вид физического беспорядка, который он сотворил с моим телом, опустошает меня. Я с головы до ног покрыта кровоточащими красными порезами, каждый из которых скреплен хирургической нитью, пока мое тело неустанно работает над тем, чтобы срастись.

Когда я смотрю на себя, у меня разрывается сердце, но с каждым днем становится немного легче. Я просто ненавижу то, что эти шрамы никогда не пройдут. Хотя воспоминания могут поблекнуть, и с ними станет легче уживаться, каждый раз, когда я буду смотреть на свое тело, я буду получать напоминание о том, что он сделал со мной.

Отводя взгляд от зеркала, я оборачиваю полотенце вокруг тела и начинаю расчесывать волосы. Последние несколько дней мне было трудно принимать душ, но я хорошо постаралась. Каждое движение, казалось, натягивало мои швы, так что все, что я была в состоянии делать, это стоять под горячей струей воды, но не сегодня. Сегодня я смогла по-настоящему смыть грязь со своих волос и отскрести остатки засохшей крови с тела. Я чувствую себя совершенно новой женщиной, но это не значит, что кошмары волшебным образом прекратятся.

Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу его. Я чувствую, как его рука зажимает мне рот, лишая возможности кричать. Я вижу темноту, окутывающую меня в багажнике его машины, неровную землю, на которую меня швырнули... одинокую ванну в центре подвала.

Это никогда не прекратится.

Я просыпалась с криком каждую ночь. Маркус сидел со мной в первую ночь, когда я просто лежала и смотрела в потолок. Роман и Леви дежурили вторую ночь, а когда наступила третья ночь, они запихнули мне в горло снотворное. Я проспала шестнадцать часов без сновидений, и я не собираюсь лгать, я чувствую себя в миллион раз лучше, но как насчет завтрашней ночи? Что будет через неделю? Я никогда так не боялась остаться одна в темноте, как сейчас.

Я не знаю, что бы я делала, если бы парни не нашли меня.

Вздыхая, я быстро сушу волосы феном и наношу легкий макияж, подводя глаза и добавляя немного туши, чтобы они выделялись. Я выхожу из ванной и медленно одеваюсь, не в силах понять, как, черт возьми, парни уговорили меня на это.

Ужин в особняке их отца.

Пуля в голову звучит более заманчиво, чем это, но, по-видимому, это ежемесячная деловая встреча, на которой парни обязаны присутствовать. Я бы предпочла, чтобы они оставили меня взаперти в своем здоровенном замке, но Маркус быстро указал на то, что, оставив меня здесь одну, они только вызовут у меня приступ ярости в тот момент, когда они выйдут из замка.

Меня бесит, что он всегда прав. Все они всегда правы, и что еще хуже, им нравится указывать на это. Это как постоянное напоминание о том, что я понятия не имею, как ориентироваться в этом запутанном мире.

Мое платье с открытой спиной великолепно, и я чувствую себя в нем гребаной мошенницей, особенно когда надеваю черные туфли на каблуках с красной подошвой в тон. Длинное платье волочится по земле, рукава доходят прямо до моих запястий, каким-то образом прикрывая каждый шрам на моем теле. Какой бы брат ни выбрал его, он приложил немало усилий, чтобы сделать все правильно. У платья высокий разрез, доходящий прямо до верхней части моего бедра, но оно каким-то образом прикрывает огромную колотую рану и умудряется скрыть мои ужасные травмы.

Взглянув на часы, я выдохнула. Я действительно не хочу этого делать. Я не чувствую в себе достаточно сил, чтобы отправляться в путешествие, особенно туда, где мне придется постоянно быть начеку и прикрывать свою спину. Я все еще слаба от потери крови и едва могу продержаться несколько часов без необходимости принимать обезболивающие, так что сегодняшний вечер обещает быть интересным.

Я спускаюсь по лестнице и не удивляюсь, обнаружив трех братьев, ожидающих внизу, каждый из них в сногсшибательном костюме, от которого любая девушка упала бы на колени. В последний раз я видела их так хорошо выглядящими на мой второй вечер здесь, когда они настояли на самом странном званом ужине в мире. Тогда все было по-другому, и у меня не было возможности полюбоваться товаром, но сейчас я настолько бесстыдна, насколько это возможно.

Их костюмы идеально облегают фигуру, подчеркивая широкие, сильные плечи, а у основания шеи выделяются татуировки. Они выглядят ужасно аппетитно, именно этого любая девушка и должна ожидать от мужчины, родившегося в мафии.

Маркус смотрит на меня снизу вверх, в его глазах читается благоговение, когда его взгляд скользит по всей длине моего тела, останавливаясь на высоком разрезе вверху моего бедра.

— Мммм, — бормочет он, в его тоне слышится грубость. — В конце концов, мы все еще можем сделать из тебя жену мафиози.

Я останавливаюсь на полпути вниз по ступенькам, мои глаза расширяются, а сердце начинает биться чаще.

— Что ты только что сказал?

— Ничего, — смеется он, когда Леви ухмыляется, безмолвное сообщение передается между ними. — Поторопись и тащи сюда свою задницу, чтобы мы могли уехать. Поверь мне, ты же не хочешь опоздать на одну из деловых встреч отца. В конце концов, будет некрасиво, если его сыновья неуважительно отнесутся к его правилам в присутствии его деловых партнеров.

— Подожди, — выдыхаю я, переводя взгляд с одного брата на другого. — Там будут другие люди, похожие на него? Никто ничего не говорил о других людях. Я думала, что будем только мы и, возможно, его жена.

Роман усмехается.

— Нет никого, похожего на него, но нет, там будут мужчины, с которыми он обычно ведет дела, и их жены. Обычно это большое соревнование по измерению членов, чтобы напомнить всем, кто здесь главный. Ты можешь ожидать, что по меньшей мере трое мужчин погибнут, и тогда ты будешь чувствовать себя дерьмово, наблюдая, как их жены рыдают от горя, но потом все это закончится, и мы сможем вернуть тебя домой.

— Ты говоришь так, словно это не имеет большого значения, — комментирую я, хватаясь за перила, пока спускаюсь по оставшейся части лестницы.

— Потому это не так, — объясняет Леви, встречая меня внизу и поддерживая за локоть. — Когда ты проходишь через это много раз, это становится повторяющимся и скучным. Вот увидишь. Тебе не о чем беспокоиться.

Я опускаю взгляд на землю, когда парни выводят меня прямо через парадную дверь, и на мгновение мне кажется, что это почти неправильно. Не думаю, что я когда-либо видела, чтобы эта дверь открывалась и закрывалась за все время, что я здесь нахожусь. Хотя Роман вынужден ввести уникальный код, предоставленный его отцом.

Мы спускаемся по массивной входной лестнице, и Леви крепче сжимает мою руку, чтобы я не упала. Черный внедорожник припаркован перед входом, и когда я подхожу к двери, не могу не оглянуться на массивный замок. Это первый раз, когда я по-настоящему вижу его так близко и лично. Это действительно невероятное зрелище, жуткое, но невероятное. Горгульи действительно являются вишенкой на торте, выступая в качестве последнего предупреждения всем, кто осмелится зайти так далеко, что им следует развернуться и бежать, пока не стало слишком поздно.

Парни не дают мне долго наслаждаться их домом, когда усаживают меня в черный внедорожник, и, прежде чем я успеваю опомниться, Роман жмет на газ, отправляя нас по длинной подъездной дорожке на самую дерьмовую деловую встречу, на которой я когда-либо присутствовала.

Мы едем почти час, и я ловлю себя на том, что сижу в тишине, глубоко задумавшись о ночи нападения. Так много вещей просто не имеют смысла, например, как Лукас Миллер узнал, что мы будем в том клубе, и как, черт возьми, ребятам удалось так быстро меня найти? Я была уверена, что буду прятаться в тех кустах несколько дней, прежде чем они найдут меня. Но тогда я, вероятно, истекла бы кровью.

Роман сворачивает на подъездную дорожку к массивному особняку и останавливается перед впечатляющими железными воротами. Он опускает стекло со стороны водителя и вводит код на маленькой клавиатуре, только когда ворота начинают открываться, я обнаруживаю, что вопрос срывается с моих губ.

— Как вам, парни, удалось так быстро найти меня той ночью?

Тишина заполняет машину, и я наблюдаю, как их острые взгляды перебегают друг на друга, каждый из них старательно игнорирует меня, но их молчание говорит о многом. Когда Роман снова нажимает на газ, везя нас по длинной подъездной дорожке, из глубины моей груди вырывается яростный вздох.

— ВЫ, УБЛЮДКИ, ВСТАВИЛИ В МЕНЯ УСТРОЙСТВО СЛЕЖЕНИЯ?

Все трое мужчин устремляют свои тяжелые взгляды прямо в лобовое стекло, пока мы едем по длинной подъездной дорожке, делая все возможное, чтобы избежать моего вопросительного взгляда.

Я снимаю нож с бедра и наклоняюсь вперед, обхватывая рукой сиденье и прижимая лезвие к основанию горла Романа. Этот ублюдок даже не моргает, пока его братья с изумлением наблюдают за мной, глядя на меня, как на львенка, пытающегося зарычать, но все, что они слышат, - это жалкий писк.

— Ответь мне, — рычу я, ненавидя то, как в таком положении натягиваются швы на моей руке.

Роман вздыхает и смотрит на Маркуса рядом с собой.

— Серьезно? Ты ничего не собираешься с этим делать?

Он пожимает плечами и откидывается на спинку сиденья, когда Роман приближается к широкому кругу в начале впечатляющей подъездной дорожки.

— Похоже, у тебя все под контролем.

Я не могу сдержать ухмылки, которая расползается по моим губам. Маркус и Леви держали свое слово и отступали при каждой возможности в течение последних нескольких дней, позволяя мне летать свободно, когда я снова и снова выводила Романа из себя. Это было потрясающе, но моя улыбка длится недолго, когда я понимаю, что и Маркус, и Леви, скорее всего, тоже были замешаны в этом дурацком маленьком устройстве слежения.

Роман останавливает внедорожник у массивных дверей своего отца и встречает мой взгляд в зеркале заднего вида.

— А чего ты ожидала? — спрашивает он. — Ты была подарена нам как собственность, и мы знали, что был хороший шанс, что ты попытаешься сбежать. Хочешь верь, хочешь нет, но ты не первая, кто пыталась это сделать. В наших интересах было установить GPS-локатор, и ты это знаешь. Если бы мы этого не сделали, потребовались бы дни, чтобы найти тебя в тех лесах, и ты знаешь так же хорошо, как и мы, что ты истекла бы кровью прежде, чем мы добрались до тебя. Так что ругайся на меня сколько хочешь, но это устройство слежения - то, что спасло тебе жизнь.

Я смотрю на него через зеркало, ненавидя то, насколько он прав, но моя упрямая натура всегда побеждает, когда дело касается Романа ДеАнджелиса.

— Я хочу вытащить его.

— Давай, — говорит он. — Сделай это сейчас. Воткни этот нож поглубже в свою руку и вырви его.

Я сжимаю челюсть, когда он выдерживает мой взгляд, чертовски хорошо зная, что мысль об этом ноже, прижатом к моей коже, вызовет у меня ужасающую паническую атаку, но он не смягчается.

— В чем дело? — он толкает меня, обхватывая своей рукой мою и отводя лезвие от своего горла. — Ты бы предпочла, чтобы я сделал это за тебя? Удерживая тебя и вдавливая острый край в твою кремовую кожу?

Страх пульсирует в моих венах, и я разжимаю руку, позволяя ножу упасть ему на колени.

— ПРЕКРАТИ! — кричу я, слезы безжалостно наполняют мои глаза. — ПРЕКРАТИ ЭТО.

Он отпускает меня и, как ни в чем не, бывало, берется за ручку дверцы и вылезает из машины.

— Давайте покончим с этим.

Леви и Маркус следуют его примеру, и, прежде чем я успеваю опомниться, Леви уже там, открывает дверь и протягивает мне руку.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь взять под контроль свои дикие эмоции, когда осторожно беру его руку и позволяю ему помочь мне выбраться из внедорожника. Роман и Маркус идут впереди нас, и я обнаруживаю, что прячусь за большим плечом Леви, когда он ведет меня вверх по лестнице к главному входу. Парни не останавливаются, чтобы постучать в дверь, а просто входят в дом, в котором, я уверена, они, вероятно, выросли.

Вестибюль заполнен разговорами, но поблизости никого не видно, поэтому я пользуюсь небольшой возможностью осмотреться. Мы едва прошли несколько шагов, но я уже вижу, насколько дорогим, должно быть, был этот дом. Он подходит для королевской семьи с высокими потолками и золотой отделкой почти на каждой поверхности.

В центре комнаты находится массивная парадная лестница, ведущая в другое широко открытое пространство. Мое тело жаждет отправиться на разведку, но я не осмелюсь покинуть братьев в такую ночь, как эта. Разлучиться с ними в этом доме было бы ошибкой, которая, я уверена, стоила бы мне жизни.

Джованни ДеАнджелис уже нарисовал мишень на моей спине, и я не собираюсь выяснять, что произойдет, если он останется со мной один на один.

— Вы опоздали, — доносится леденящий душу голос с порога огромного обеденного зала.

Джованни стоит перед нами, глядя на своих троих сыновей, а его новая жена стоит рядом с ним, выглядя так, как будто она действительно хочет быть там. Рука Леви вздрагивает на моей спине, и я не могу не вспомнить, когда они в последний раз встретились со своим отцом. Им надели на горло шоковые ошейники, и их пытали, добиваясь информации о той ночи, когда мы въехали в старую промышленную зону. Все закончилось адской бойней со смертельным исходом, в результате которой Джованни бросился бежать с теми немногими охранниками, которым удалось выбраться.

А еще это та ночь, когда я трахнула Леви на крыше и нашла их мертвую мать, гниющую в стеклянном гробу.

Я могу только представлять, как пройдет сегодняшний вечер. Со стороны Джованни было смелым шагом пригласить сюда своих сыновей сегодня вечером, хотя он никак не мог знать, что после стольких лет они наконец нашли свою мать.

— Именно так, — бормочет Маркус, глядя на то, как Роман сжимает руки в кулаки, - хотя я не могу понять, какие из множества преследующих его воспоминаний или причин заставили его так реагировать. Их просто слишком много, и хотя моя интуиция говорит мне, что это из-за истории с Белоснежкой - мамой, мой разум подсказывает мне, что дело совсем в другом.

Я чувствую, как острый взгляд задерживается на моем теле, и рискую поднять голову, чтобы увидеть голодный взгляд Арианы, обещание в ее глазах получить должок за услугу, который, по ее словам, я обязана отдать, но к черту ее. Теперь, зная, кто она такая и какую угрозу может таить в себе, я и близко к ней не подойду.

Джованни раздраженно смотрит на своих сыновей, прежде чем смело повернуться спиной и направиться в свой переполненный обеденный зал. Мужчины и женщины заполняют комнату в платьях и костюмах, которые стоят больше, чем я зарабатываю за год.

Маркус осторожно встает, с другой стороны, от меня, пока мы обходим комнату, и я делаю все возможное, чтобы идти нормально и вести себя так, как будто каждый мой шаг не убивает меня изнутри. Я стараюсь запечатлеть в памяти каждое лицо, зная, что, скорее всего, это мужчины и женщины, которыми братья однажды будут руководить. При условии, что к тому времени мы все еще будем живы.

Леви ведет меня прямо к длинному столу, выдвигая для меня стул, пока люди наблюдают за нами. Затяжные взгляды привлекают мое внимание, и я заставляю себя не смотреть. Я не более чем собственность в этой комнате, и я могу гарантировать, что другие мужчины здесь точно не привели с собой свои полуночные развлечения.

Маркус и Леви опускаются на сиденья по обе стороны от меня, наблюдая за людьми вокруг натренированными взглядами, в то время как Роман садится прямо напротив со скучающим выражением лица.

Их отец смотрит на это прищуренным взглядом, неодобрительно оглядывая всех нас четверых. Я могу гарантировать, что приглашение на сегодняшний вечер распространялось не на меня, но если он и был удивлен, увидев меня, то не подал виду. Хотя у меня такое чувство, что выходить за рамки дозволенного перед деловыми партнерами их отца - это не совсем что-то новое для них. Джованни был готов и к худшему, если речь шла о его сыновьях, что, более чем вероятно, объясняет, почему комната напичкана охраной.

Высокомерная, громкая болтовня наполняет комнату, когда мужчины осушают свои бокалы, наполненные скотчем. Женщины сидят по бокам от них, притворяясь, что им интересны разговоры своих мужей, в то время как их взгляды задерживаются на других мужчинах в комнате, размышляя, кого из них им следует попытаться соблазнить позже ночью.

Ариана опускается рядом с Романом со страстной улыбкой на губах, ее место прямо во главе стола. Я издаю нервный стон. Часть меня надеялась, что Джованни будет сидеть на противоположном конце массивного стола, но с Арианой прямо здесь, рядом с Романом, мои шансы уменьшаются.

Ариана смотрит на меня, и я не могу не смотреть в ответ, наблюдая, как ее рука исчезает под столом и ложится на бедро Романа. Она смеется, когда выражение лица Романа становится жестче, и, хотя очевидно, что между ними что-то происходит, по жесткому взгляду Романа ясно, что он не заинтересован в том, чтобы заниматься этим сегодня вечером.

Он отталкивает ее руку, и дрожь пробегает по моим венам. У меня нет права ревновать к их странным маленьким отношениям, и все же мы здесь.

Ариана недоумевает от отказа Романа, вызывая тихий смешок, застрявший у меня в горле. Ее жесткий взгляд мгновенно возвращается к моему, и ее глаза подозрительно сужаются. Когда Джованни занимает место во главе стола, она стирает раздражение с лица и с обожанием смотрит на него, положив обе руки на стол.

— Давайте займем свои места, — перекрикивает шум зала Джованни, мгновенно привлекая всеобщее внимание, когда болтовня стихает до отдаленного гула. — Ужин готов.

33

33

Во что, черт возьми, я ввязалась?

Джованни садится, и буквально через несколько секунд мужчины и их жены заполняют каждое из кресел вокруг нас, как будто у них есть какие-то определенные места. Их задницы едва касаются стульев, как из бокового входа высыпают официанты в костюмах с подносами, уставленными тарелками с едой.

Официанты начинают сервировать ужин для Джованни и его жены, переходя к его сыновьям, прежде чем раздать блюда другим гостям. Я с опаской смотрю на тарелку с жареным цыпленком и овощами передо мной, задаваясь вопросом, безопасно ли это есть. В конце концов, парни предупреждали меня, что люди, как правило, теряют свои жизни во время таких событий. Когда ты враг босса, я полагаю, случиться может все, что угодно.

Разговор превращается в приглушенную болтовню, поскольку люди обращаются только к тем, кто сидит вокруг них, как будто исключительные манеры поведения за столом являются обязательным требованием для того, чтобы сидеть в присутствии Джованни. Не желая привлекать к себе внимание, я делаю все возможное, чтобы казаться скромной. Я ем маленькими кусочками и только время от времени потягиваю воду. Моя голова все время опущена, и я игнорирую насмешливые взгляды, исходящие от Арианы через стол.

— Кажется, вам удалось взять свою девушку под контроль, — говорит Джованни своим сыновьям, заставляя меня вскинуть голову, опасаясь, что он имеет в виду меня, но о ком еще он мог говорить?

Я поднимаю бровь. Должно быть, это какой-то комплимент его сыновьям, но, когда взгляд Романа прищуривается к отцу, а двое других парней напрягаются по обе стороны от меня, я понимаю, что это совсем не так. Я перевожу взгляд на Джованни и натыкаюсь на его жесткий взгляд, устремленный на меня.

Я с трудом сглатываю, но, когда никто не реагирует на его комментарий, я обнаруживаю, что поднимаю подбородок.

— Простите? — Спрашиваю я, понизив голос, чтобы не привлекать к себе внимания.

Джованни откидывается на спинку стула, вытирает рот салфеткой, прежде чем небрежно бросить ее на стол.

— Я не собираюсь лгать, впечатление, которое ты оставила у меня во время наших последних двух встреч, было менее чем приемлемым. Ты выглядела потрепанной и сломленной, но, похоже, мои сыновья поумнели и привели тебя в порядок. Возможно, ты научилась на своих ошибках, — говорит он, его тон мрачнеет, — в отличие от твоего отца.

Я хмурю брови, а руки сжимаю в кулаки под столом. По спине пробегает холодок, и я делаю глубокий вдох, заставляя себя оставаться на месте.

— Что вы хотите этим сказать? — Рявкаю я, мгновенно сожалея о своем тоне, когда он наклоняется вперед, его жесткий взгляд становится враждебным и полным презрения. Рука Леви скользит мне на колени, сжимая мои кулаки и заставляя их разжаться, безмолвное напоминание, говорящее мне успокоиться, черт возьми, пока это не зашло слишком далеко, к чему я не готова.

Джованни замечает враждебные взгляды своих сыновей и смеется, вероятно, предполагая, что мы у него именно там, где он хочет, или, по крайней мере, предполагая, что мне не наплевать на своего отца. Джованни встает и опирается своими большими руками на стол, его толстая золотая цепь звякает о дерево, когда он впивается в меня взглядом.

— Каково это быть такой незначительной для своего отца? — спрашивает он. — Мои сыновья - куски дерьма, и все же я бы ни за что их не продал.

Я усмехаюсь, на этот раз не в силах разобраться в этом.

— Вы бы не отказались от них только потому, что они слишком ценны для вас, а не потому, что испытываете к ним хоть какую-то отеческую привязанность.

Он пожимает плечами.

— Я воспитал своих сыновей по своему образу и подобию, и они именно такие, какими мне нужно, чтобы они были.

— Солдаты.

— Правильно, — говорит он. — С другой стороны, ты такая же никчемная, как и твой отец. Представь, что ты продаешь своего ребенка такому человеку, как я, а потом возвращаетесь за добавкой. Вряд ли он знает, что ты едва покрываешь его первоначальный долг, не говоря уже о новом. Интересно, от чего еще он откажется? Скажите, мисс Мариано, у вас есть еще братья и сестры, о которых мы пока не знаем?

Я сжимаю челюсть от его высокомерия, и от одной мысли о том, что мой кулак пролетит через стол и врежется в его глупую физиономию, внутри меня что-то успокаивается.

— Если бы я и знала, то уж точно не сказала бы тебе.

— Осторожнее, — предупреждает он меня, опасно прищурившись. — Ты же не захочешь узнать, что случается с маленькими девочками, которые портят мои званые ужины. Следи за своим языком. Сегодня я чувствую себя снисходительным. Это твое единственное предупреждение.

Я с трудом сглатываю, не собираясь дальше испытывать судьбу, и снова перевожу взгляд на свою тарелку. Я откусываю от еды, но аппетит полностью пропал. Эта ночь была невыносимой. Я не знаю, что делать, что говорить, чего не говорить, и как, черт возьми, даже дышать, не вызывая проблем.

Огромный обеденный зал заполнен разговорами, и я ловлю себя на том, что пытаюсь отвлечься, прислушиваясь. Пара, сидящая рядом с нами, жалуется на своих трех дочерей и собирается отправить их в школу-интернат, в то время как двое мужчин, сидящих рядом с Романом, обсуждают недвижимость.

Я вздохнула, надеясь, что хотя бы один человек в этой комнате обсуждает что-то достаточно интересное, чтобы привлечь мое внимание. Не в силах продолжать мучить себя, запихивая еду в горло, я отодвигаю тарелку и ловлю себя на том, что смотрю на Романа. Его тяжелый взгляд устремлен на меня, но его разум явно где-то далеко, погружен в раздумья.

Я хмурюсь, когда наблюдаю за ним в ответ, но вскоре он возвращается к реальности, его взгляд немного смягчается. Ариана поднимает взгляд на Романа своими большими глазами типа "трахни меня" и, видя, что я завладела его вниманием, переводит свой свирепый взгляд на меня. Ее глаза сужаются, и когда я снова смотрю на нее, у нее не остается выбора, кроме как выдавить улыбку, поскольку ревность бурлит в ее венах.

Она наклоняется к мужу, кладя пальцы ему на запястье.

— Пожалуйста, извини меня, — тихо бормочет она. — Мне нужно в туалет.

Джованни кивает, и она поднимается со своего места, прежде чем бросить на меня острый взгляд.

— Шейн, дорогая. Не пройдешься со мной? Что может быть лучше для нас, чтобы узнать друг друга получше? В конце концов, кажется, что ты похоже пробудешь рядом еще какое-то время.

Мое сердце останавливается, когда Леви и Маркус хватаются за меня под столом. Глаза Романа становятся жестче, в то время как его тело остается расслабленным, все трое полны решимости не показывать, насколько сильно ее простая просьба беспокоит их, но разве у меня есть выбор? Отказать ей — значит только навлечь на меня подозрения.

Я просто киваю и поднимаюсь со своего места.

— Конечно.

Ариана сияет, как будто она только что что-то выиграла, а я медленно обхожу длинный стол, мое сердце бешено колотится, когда я вынуждена пройти рядом со спиной Джованни, слишком близко, чтобы мне это нравилось. Трое братьев следят за каждым моим шагом, пытаясь казаться расслабленными, но я вижу ярость, горящую в их глазах. У них нет веских причин вставать и следовать за мной, и уж точно нет причин доверять Ариане.

В тот момент, когда я отхожу от стола, Ариана подходит ко мне, берет мою руку в свою и прижимает к себе.

— Как чудесно, — она сияет, разыгрывая спектакль. — Мы с тобой станем лучшими подругами.

Мы выходим из столовой, и в ту секунду, когда мы сворачиваем за угол, ее фальшивая улыбка исчезает, а нервы поселяются глубоко у меня в животе. Мы делаем всего несколько шагов по коридору, прежде чем она затаскивает меня в гардеробную, которая больше, чем спальня в моей квартире.

Ариана обходит меня, ее взгляд скользит по моему телу.

— Сними платье, — требует она тоном, не ожидающим возражений.

Я усмехаюсь, приподнимая бровь и отходя от нее, медленно поворачиваясь, все время держа ее в поле зрения.

— Черта с два я снова собираюсь раздеться перед тобой.

Ее глаза расширяются, она смотрит на меня так, словно я только что пнула ее щенка.

— Ты знаешь, в чем дело, Шейн, — мурлычет она, быстро приходя в себя. — Когда мы встретились, я оказала тебе услугу, и теперь мне пора забрать долг. Я терпеливо ждала всю ночь, но время быстро заканчивается.

На моем лице расплывается улыбка, и на мгновение ей кажется, что я попала именно туда, куда она хотела. Я близко подхожу к ней, и она приподнимает подбородок, ее глаза затуманиваются от желания.

— Ты хочешь, чтобы я встала на колени? — Бормочу я. — Ты хочешь почувствовать, как мой язык ласкает твой клитор, пока мои пальцы проникают глубоко внутрь тебя? Ты хочешь, чтобы я заставила тебя почувствовать себя живой?

— Таков был уговор, — шепчет она, хватаясь за материал своего платья и начиная мять его между пальцами, демонстрируя свои длинные, подтянутые ноги.

Я наклоняюсь к ней и провожу языком по нижней губе, наблюдая за тем, как она становится загипнотизированной этим едва уловимым движением. Я понижаю голос, мой тон становится едва ли не шепотом.

— Я никогда не встану перед тобой на колени, — говорю я ей. — Ты для меня никто, просто шлюха, которая навязалась мне во время вечеринки. Я тебе ничего не должна.

— Прошу прощения? — требует она, отстраняясь от меня, когда по моему лицу расплывается злая усмешка. — Ты знала условия сделки. Я ясно выразилась. Я не оказываю услуг просто так.

— За исключением того, что ты сделала это, — говорю я ей, шагая к ней, когда она отходит. — Я была одна и напугана на той вечеринке. Меня забросили в мир, которого я не понимала и не знала как в нем ориентироваться. У меня сложилось впечатление, что эти три брата искали любой предлог, чтобы покончить со мной, поэтому, когда ты прижалась к Роману и потребовала попробовать мою киску, у меня не было выбора, кроме как сидеть там и принимать это. Было ли это хорошо? ДА. Извлекла ли я из этого максимум пользы? ДА. Но разве я просила об этом? Черт возьми, нет.

Я отстраняюсь, направляясь обратно к двери гардероба, прежде чем оглянуться на ее потрясенное лицо.

— Ты сделала это добровольно, так что это твоя вина. Я не обязана тебе за то, что ты мне навязала, — говорю я ей. — Но, если ты действительно так отчаянно хочешь, чтобы тебя трахнули, возможно, тебе стоит раздвинуть колени перед своим мужем. Я ни капельки не заинтересована в том, чтобы ввязываться в твои дерьмовые игры.

Я открываю дверь и собираюсь выйти, когда она бежит за мной и толкает рукой дверь, заставляя ее закрыться.

— Разве ты не видишь? — спрашивает она. — Ты и я должны держаться вместе. Мы похожи.

Я смеюсь ей в лицо.

— Мы с тобой совсем не похожи, — говорю я ей. — Ты распутничала на вечеринках и позволила выдать себя замуж за такого человека, как Джованни ДеАнджелис. Ты ходячий мертвец. Как ты думаешь, что произойдет, когда он узнает, что ты посещаешь все их вечеринки и трахаешь все что движется, не задумываясь? Черт возьми, совершенно очевидно, что ты трахалась и с его сыновьями тоже.

— Ты думаешь, я хотела этого? — визжит она. — Я была вынуждена жить такой жизнью, как и ты. Я позволила себе подобраться слишком близко к Роману, и Джованни забрал меня, чтобы использовать как рычаг давления на него.

— Что? — Спрашиваю я, мое лицо морщится в замешательстве. — О чем ты говоришь?

Ариана разочарованно вздыхает.

— Ты что, ничего не знаешь? — она говорит. — Мы с Романом были вместе в старших классах. Он был для меня всем. Единственный человек, который когда-либо по-настоящему понимал меня, и, хотя наши отношения были ядовитыми и опасными, он всегда был рядом со мной. Роман - это весь мой гребаный мир, и в какой-то момент я тоже была его миром.

Я судорожно втягиваю воздух, мои глаза расширяются, когда я воспринимаю все это. Она была его школьной подружкой, вероятно, первой девушкой, которая ему когда-либо по-настоящему нравилась, и по сей день они близки, несмотря на все, что произошло. Но я думаю, это объясняет, почему она смотрит на него так, словно солнце светит у него из задницы. Так какого черта он ничего не предпринял по этому поводу? Он просто позволил своему отцу увезти ее, а затем жениться на ней, чтобы бросить ему это в лицо.

— Как, черт возьми, ты оказалась замужем за Джованни?

— Потому что это именно то, чем занимается Джованни, — говорит она, на самом деле не давая мне того ответа, который я хочу знать. — Когда он видит, что парни слишком сблизились с кем-то, он находит способ разрушить это точно так же, как он сделал со мной. Нам было всего шестнадцать, когда он забрал меня у Романа. Он сделал то же самое с Фелисити, только ей не настолько повезло, чтобы остаться безнаказанной, а теперь еще и ты. Как ты думаешь, что произойдет теперь, когда он наблюдал, как ты сидишь за его обеденным столом, души не чая в его сыновьях и даешь им надежду на светлое будущее? Я знаю, ты можешь думать, что достаточно сильна, чтобы изменить систему, но ты никто, как и я. Я не единственный ходячий мертвец.

Я прерывисто выдыхаю, ее слова потрясают меня до глубины души, но все, что я могу сделать, это смотреть на нее в ответ, пока она продолжает.

— Я трахаюсь, потому что это все, что у меня есть. Это единственный способ нанести удар Джованни в спину, и так уж получилось, что его сыновьям нравится и хорошо потрахаться, и поиздеваться над своим отцом. Ебля - это беспроигрышная ситуация для меня, и если это делает меня шлюхой, то так тому и быть. Но ты, ты с таким же успехом могла бы трахаться с этими парнями прямо на чертовом столе. Мы обе играем в опасную игру, но ты единственная, кто тычет ему это в лицо.

Не говоря больше ни слова, Ариана протискивается мимо меня и открывает дверь. Она выходит прямо, даже не оглянувшись на меня, и оставляет меня стоять здесь, с колотящимся от страха сердцем.

Это закономерность. Джованни забирал каждую девушку, с которой сблизились парни. Он забрал школьную подружку Романа, а затем убил Фелисити прямо у них на глазах. Если бы они вот так сблизились со мной... черт. Неудивительно, что Роман держался на расстоянии и настаивал, чтобы его братья делали то же самое, хотя я могу гарантировать, что это спасает их от разбитых сердец. Вероятно, его не так уж сильно волнует моя жизнь.

Если бы я была умной, я бы держалась от них на расстоянии вытянутой руки и была идеальной маленькой домашней рабыней. Я должна вернуться в камеру пыток и держаться от них подальше. Хотя, если бы я им действительно была небезразлична, они бы отпустили меня и отправили туда, где их отец никогда меня не нашел.

Мое сердце колотится от страха перед тем, что должно произойти, и если бы я была где угодно, только не здесь, я бы пряталась в этом шкафу всю ночь напролет, но мысль о том, что я останусь одна в особняке ДеАнджелисов, заставляет меня покрыться холодным потом.

Я выскакиваю из гардеробной и направляюсь обратно в столовую, и несмотря на то, что до нее всего несколько шагов, я не могу не оглядываться, нервы быстро берут верх. Обеденный зал выглядит точно таким же, каким я его оставила, люди разговаривают между собой, в то время как официанты снуют вокруг, отчаянно пытаясь сделать вечер идеальным для своего босса, но парни выглядят совсем не уютно.

Они тихо разговаривают со своим отцом, но все прекрасно понимают, что Ариана вернулась без меня. Все трое смотрят в мою сторону, когда я останавливаюсь у входа, и облегчение разливается по их суровым красивым лицам, когда я возвращаюсь к столу.

Опустив взгляд и не привлекая к себе внимания, я опускаюсь обратно на свое место и отмахиваюсь от прикосновений парней, когда они пытаются взять меня за руку под столом. Маркус смотрит на меня обеспокоенным и подозрительным взглядом, но я тут же опускаю взгляд, решив не давать Джованни еще одного повода желать моей смерти.

— Почему вы до сих пор не нашли этого парня? — говорит Джованни, продолжая разговор, который они вели до моего возвращения сюда, словно моя жизнь висела на волоске.

О, подождите. Так и есть.

Роман качает головой.

— Дилер замолчал, — говорит он, обращаясь к отцу так, словно всего несколько ночей назад не пытался его убить. — Мы знаем не больше твоего.

Рука Джованни с такой силой ударяет по столу, что я чувствую вибрацию, проходящую прямо сквозь меня, сотрясающую разложенные столовые приборы. —

ЭТОГО НЕДОСТАТОЧНО, — рычит он. — Этот мудак подрывает мои позиции, крадет моих клиентов прямо у меня из-под носа. Это плохо для бизнеса. Мне НУЖНО ГРЕБАНОЕ ИМЯ.

Я сжимаю челюсть, заставляя себя не рассмеяться ему в лицо, когда вспоминаю разговор, который у меня был с Леви в клубе. Поставщики и дилеры, которые мешают ему, - его собственные сыновья, и я этому очень рада. Черт возьми, они не просто мешают ему, они еще и крадут его продукт. Я не очень хорошо разбираюсь в мафиозных сделках, но если говорить о том, как надуть кого-то, то этот случай просто поражает воображение.

Леви стонет и откидывается на спинку стула.

— Как, по-твоему, мы узнаем тебе имя, когда сидим взаперти. Дай нам свободу действий, и я уверен, что к концу недели у нас будет имя для тебя. Черт возьми, мы могли бы даже прикончить этого ублюдка ради тебя.

Джованни смотрит на сына сверху вниз, в его глазах горит ярость, но он знает, что тот прав. У парней нет надежды поймать парня, если они застряли в своем замке. Не то чтобы там действительно было кого ловить, но что-то подсказывает мне, что у парней есть способы обойти своего отца.

— Прекрасно, — наконец говорит Джованни, заставляя мужчин вокруг него обеспокоенно посмотреть в нашу сторону. — Вы получаете полную свободу действий до конца недели, и если вы не сможете завершить свою миссию до этого времени, вы будете страдать от последствий.

— В таком случае, — говорит Роман, вставая, его острый взгляд скользит по отцу, в то время как ужасающая тьма проносится в его глазах. — Нам лучше поторопиться. Мы бы не хотели опоздать к сроку.

Не говоря больше ни слова, Леви и Маркус встают по обе стороны от меня, Маркус обхватывает пальцами мой локоть и тянет меня за собой. Роман разворачивается и выходит из комнаты, а мы трое следуем за ним, в комнате за моей спиной царит мертвая тишина.

Я не могу не оглянуться, глядя на взволнованные лица гостей, которые остаются позади.

— Вы уверены? — Я слышу, как один мужчина спрашивает Джованни. — В последний раз, когда ваши сыновья получили полную свободу действий в городе...

— Повторения прошлого раза не будет, — огрызается Джованни, его голос отражается от стен позади нас, когда его взгляд снова падает на мой. — Они знают о последствиях выхода за рамки дозволенного. Они бы не осмелились рискнуть этим снова.

Маркус сжимает меня крепче, практически вытаскивая из столовой, и делает большие шаги, чтобы не отставать от Романа. Ни слова не произносится, между нами, пока мы не пролетаем через впечатляющий парадный вход и не закрываем за собой двери внедорожника.

Двигатель с ревом оживает, и когда Роман нажимает на газ, его жесткий взгляд встречается с моим через зеркало заднего вида.

— Какого черта хотела Ариана?

Я выгибаю бровь. — Важно не это, — выпаливаю я. — Что, черт возьми, произошло в прошлый раз, когда вы, придурки, получили полную свободу действий в городе? И почему ты не расспросил своего отца о своей матери?

— Сейчас было неподходящее время спрашивать о ней, только не во время деловой встречи. Сначала нам нужно суметь загнать его в угол, и в прошлый раз, когда у нас была полная свобода действий, ничего не произошло, — объясняет Маркус. — Это было просто недоразумение. Это в прошлом. Чего хотела Ариана?

— Почему это важно? — Спрашиваю я, бросая взгляд на Леви. — Она хотела, чтобы я ее трахнула, но я сказал ей, чтобы она раздвинула ноги перед мужем. — Я издаю стон и оглядываюсь на Романа. — Какого черта ты не сказал мне, что она была твоей школьной подружкой? Что, черт возьми, здесь происходит? Дорогой папочка забирает твою девушку, затем убивает Фелисити. Я следующая?

— Конечно, ты, блядь, следующая, — выплевывает он, вырываясь через главные ворота, у него едва хватает терпения дождаться, пока они полностью откроются. — Как ты думаешь, почему я был так непреклонен в том, чтобы мои братья держали свои грязные руки подальше от тебя? Он собирается использовать тебя против нас. Это только вопрос времени.

— Но ты же не позволишь этому случиться, верно? — Требую ответа я, переводя взгляд с одного на другого. — Ты был совсем ребенком, когда он забрал у тебя Ариану. Ты не можешь позволить ему так поступить со мной.

Роман сжимает челюсть, когда неловкая тишина заполняет машину, и я понимаю, что, если бы до этого дошло, они бы меня отпустили. Для них единственное, что имеет значение, — это придерживаться своих планов по свержению всей семьи ДеАнджелис. Если Джованни доберется до меня первым, то это мое собственное невезение.

— Этого не случится, — наконец говорит Маркус. — По крайней мере, пока. У нас еще есть время, и если мы будем держать тебя вне поля его зрения, то все будет в порядке.

— Ты полон дерьма.

— И что же ты хочешь, чтобы я сказал? — бросает он мне в ответ, в глубине его глаз плещется разочарование. — Он, наверное, вырвет тебе глотку, если ты посмотришь на него не так? Ради всего святого детка. Я пытаюсь облегчить тебе жизнь.

Я тяжело вздохнула.

— Мне следовало трахнуть его жену, когда у меня был шанс.

Леви смеется, прежде чем быстро подавить ухмылку, растянувшуюся на его лице. Настроение во внедорожнике сразу улучшается, и я закатываю глаза, глядя в окно, когда мир проносится мимо нас.

— Почему мы торопимся? У вас есть вся неделя, чтобы найти этого человека, которого даже не существует. Почему вы не можете просто выдумать какого-нибудь случайного дилера и сказать ему, что убили его?

— Зачем придумывать, когда мы можем просто подставить кого-то? — Говорит Маркус. — Но не это причина, по которой мы спешим. — Мои брови хмурятся, когда он оглядывается на меня, его глаза сверкают болезненным возбуждением. Дрожь пробегает по моей спине. — У нас есть для тебя сюрприз, и если мы не доберемся туда в ближайшее время, может быть просто слишком поздно.

34

34

Роман ведет внедорожник прямо к задней части замка, а затем заезжает в здание, похожее на старый гараж. Я нахмуриваю брови.

— Что это за херня? — Спрашиваю я, когда он замедляет движение, направляясь вниз по крутому пандусу, который приводит нас прямо под старый замок, только здесь ничто не выглядит старым. Вероятно, это одна из немногих частей замка, которая выглядит так, будто сильный порыв ветра не снесет ее. — Я думала, моя камера пыток находится под землей.

— Так и есть, — говорит Роман, фары машины бьют по холодным бетонным стенам и освещают наш путь вниз. — Но это еще глубже под землей.

— Ни хрена себе, — выдыхаю я, перебираясь на центральное сиденье, чтобы лучше видеть через лобовое стекло, мое бедро прижимается прямо к бедру Леви. — Что у вас здесь внизу?

Маркус ухмыляется и смотрит на меня, его глаза опасно сверкают.

— Разные вещи, но только об одной тебе нужно знать.

Я закатываю глаза, уже измотанная дерьмовым деловым ужином, на котором я только что присутствовала. С момента нападения прошло всего несколько дней. Я устала и у меня все болит. Я бы все отдала, чтобы забраться обратно в постель и проглотить еще пару таблеток. У меня действительно не хватит терпения выслушивать его извращенные игры сегодня вечером.

— Что происходит, Маркус?

— Да ладно тебе, — смеется он. — Ты действительно думаешь, что я вот так испорчу сюрприз? Тебе придется подождать и посмотреть.

Я со стоном плюхаюсь обратно на свое место, тут же сожалея об этом, когда боль пронзает мое тело.

— Черт, я не могу сделать это прямо сейчас. Просто отвези меня обратно в замок. Мне нужно обезболивающее, горячий душ и моя постель. Мы не можем заняться этим завтра?

Роман просто продолжает вести машину, игнорируя мои просьбы повернуть назад.

— Никаких обезболивающих, — говорит он. — Тебе понадобится ясная голова для этого.

— Для чего? — Спрашиваю я, нервы медленно проникают в мое тело по мере того, как мы спускаемся. Пандус уходит все глубже под землю, и чем дальше мы едем, тем темнее и страшнее становится. — Сколько еще? От этого места у меня мурашки по коже.

— Правда? — Спрашивает Маркус, оглядываясь на меня, в его глазах разочарование. — Это мое любимое место во всем мире. Я думал, тебе это понравится.

— Насколько сильно вы, парни, были испорчены в детстве?

— Ты не готова к честному ответу на этот вопрос, — говорит Леви, когда Роман спускается по пандусу и выезжает на широкое открытое пространство. Он останавливает внедорожник у дальней стены, и трое парней вылезают из него.

Я выпрыгиваю из внедорожника и смотрю, как Роман шагает к стене. Он хватает рычаг и толкает его вверх, и один за другим большие лампы заливают светом темное помещение.

— Добро пожаловать на нашу игровую площадку, — с гордостью говорит Роман.

Я смотрю в шоке, приоткрыв рот, когда осматриваю огромное пространство. Это похоже на большую бетонную коробку с укрепленными стенами, поддерживающими замок над ней. По обе стороны от жуткой игровой площадки расположены камеры, и, осматривая их, я насчитала не менее пятнадцати с каждой стороны.

Здесь есть отдельные комнаты с дренажными системами и шлангами для смывания улик, а с потолка свисают тяжелые цепи и крюки.

— Что это, черт возьми, такое? — Я дышу, по моему телу пробегает дрожь, и кожа покрывается холодным потом. — Это что, какая-то скотобойня?

— Большую часть времени, — говорит Маркус, и та же злая тьма заливает его взгляд. — Хотя, когда она не используется, в нем можно устраивать довольно грандиозные вечеринки.

Я качаю головой, даже отдаленно не заинтересованная в объяснении.

— Мы можем просто... сделать то, ради чего вы меня сюда привели?

Роман кивает и начинает идти, направляясь в левую часть комнаты, к ряду широких камер. Я следую за ним, Маркус и Леви следуют за мной.

— Ваш отец знает об этом?

Леви вздыхает.

— К сожалению. Предполагалось, что это будет нашим маленьким секретом, но теперь его приспешники используют наши помещения и портят наши инструменты. Гребаные любители.

— Ты не можешь помешать им войти?

— Сначала так и было, — говорит Роман. — Но с Дорогим папочкой все прошло не так гладко. Просто так проще, но мы держим их в напряжении. Они так же боятся приходить сюда, как и люди, которых они приводят с собой. Это похоже на вечеринку. Кто из них потеряет свои жизни первым?

Я тяжело сглатываю, скрещивая руки на груди.

— Вы не часто ходили на вечеринки, когда росли, не так ли?

Маркус смотрит в мою сторону, его брови хмурятся, когда он пытается понять смысл моего комментария, но его пустое выражение лица вызывает у меня довольную улыбку.

Я отвожу взгляд, когда Роман останавливается перед широкой камерой, такой же большой, как моя старая гостиная.

— Вот мы и на месте, — говорит он, оглядываясь на меня и терпеливо ожидая, когда я догоню его. Я опускаю взгляд, слишком боясь поднять глаза и посмотреть, что находится внутри камеры, когда подхожу к нему сбоку. — Считай это предложением мира за то, что произошло с Лукасом Миллером.

Из-за интриги я медленно поднимаю голову, и мой взгляд останавливается на человеке внутри камеры. Он болтается на тяжелых цепях, одетый только в испачканное нижнее белье. Кровь растекается по полу под ним и медленно стекает в небольшой сток в задней части камеры.

Он выглядит совершенно побежденным, без сомнения зная, что больше никогда не увидит дневного света. Мой желудок сжимается, когда я смотрю на него, сожаление поселяется глубоко внутри, но, когда он поднимает голову и его знакомые голубые глаза останавливаются на мне, мое сердце сжимается, не зная, что делать.

Максвелл Мариано. Мой отец-неудачник.

Я отступаю на шаг, один его вид для меня как удар под дых.

— Что, черт возьми, это такое? — Требую я, не в силах отвести взгляд от отца, когда по его лицу медленно расплывается улыбка.

— Предложение мира, — говорит Маркус, в его тоне слышится замешательство. — В чем дело? Я думал, это то, чего ты хочешь? Это подарок.

— Я... — Я качаю головой, меня охватывает ужас. — Ты хочешь, чтобы я убила его? Моего отца?

— Ты сказала, что годами страдала от его жестокого обращения, — говорит Леви. — Тебя заставили есть из мусорных баков и бояться за свою жизнь, каждый день живя с ним. Он крал у тебя снова и снова, а ты просто хочешь стоять здесь и глазеть на него?

Отец смеется и сплевывает кровь на грязный бетон.

— Она слишком слаба. Она никогда этого не сделает.

Ярость захлестывает меня, и я тянусь сзади к штанам Романа, хватаю его пистолет и вырываю его. Я направляю его прямо в грудь моего отца, гнев кружится во мне подобно дикому торнадо.

— Я слаба только потому, что ты сделал меня такой, — киплю я. — Я провела годы, убегая от тебя, финансируя твои дерьмовые пристрастия, боясь, что однажды ты совершишь какую-нибудь глупость, например, продашь меня, чтобы расплатиться со своими долгами, и посмотри, где мы сейчас находимся. Эти ублюдки стоят у меня за спиной, а не у тебя.

Страх мелькает в его глазах, прежде чем он стряхивает его.

— Неважно, кто стоит у тебя за спиной, милая. Ты никогда не нажмешь на курок. В тебе этого нет.

Слезы выступают у меня на глазах, когда я борюсь с желанием сделать что-то, что, я знаю, вернется и будет преследовать меня. Я сражаюсь между добром и злом, силой и слабостью, честью и позором.

В глубине моего горла образуется комок, из-за которого почти невозможно дышать.

— Ты никчемный кусок дерьма, — выплевываю я. — Если я не убью тебя сейчас, это наверняка сделает Джованни, черт возьми.

— Ты ни черта не знаешь о Джованни.

— Неужели? — Я смеюсь. — Я только что провела вечер в его особняке, сидя за его обеденным столом и слушая его планы о том, как он уничтожит тебя. Меня никогда не было в твоей жизни, так каким образом, черт возьми, продажа меня его семье оплатит твой долг? Все, что ты для меня сделал, это познакомил меня с тремя мужчинами, которые будут бесстыдно стоять рядом со мной, пока я буду уничтожать тебя. Итак, расскажи мне, как ты провел свой вечер?

Мой отец стискивает челюсти, и я делаю шаг вперед, не готовая услышать еще одно слово, слетающее с его губ. Джованни был прав, он ничего не стоит, и пока он жив, он будет продолжать приходить за мной. Он будет уничтожать меня до тех пор, пока мне больше нечего будет дать, и это будет на моей совести - то, как я позволю разыграться сегодняшнему вечеру.

Но он также прав, у меня нет сил убить человека, будь то мой отец или кто-то еще. Может быть, если я останусь с братьями ДеАнджелис достаточно долго, это может измениться, но я еще не такая. Мысль о том, что на моих руках может быть чья-то кровь, сковывает меня страхом.

Мои пальцы сжимаются вокруг замка камеры, и я широко открываю ее, благодарная за то, что парни остались позади, когда я вхожу внутрь. Мой отец следит за каждым моим шагом, и когда я приближаюсь к нему, отвращение тяжело сжимается у меня внутри.

— Может, я и слаба, — говорю я ему, — может, я и не смогу нанести смертельный удар, но я чертовски уверена, что могу превратить твою жизнь в ад точно так же, как ты превратил в ад мою.

Его глаза расширяются и... ХЛОПОК.

Пуля проходит прямо через его коленную чашечку, и волна удовлетворения захлестывает меня. Я чувствую себя в приподнятом настроении, на седьмом небе от счастья. К черту обезболивающие и морфиновый коктейль, мне чертовски хорошо.

Крики моего отца эхом разносятся по подземному театру, и вот так до меня наконец доходит. Я поворачиваюсь к парням и улыбаюсь, глядя, как мой отец истекает кровью позади меня.

— Акустика здесь невероятная.

Маркус ухмыляется. — Как я уже сказал, мы все еще можем сделать из тебя жену мафиози.

Я закатываю глаза и выхожу из камеры, прежде чем вернуть пистолет Роману. Он принимает его без вопросов, когда его глаза задерживаются на моих, проверяя, какой части моей души мне это стоило.

— Я не такая, как вы, ребята, — говорю я им. — Я не могу просто убить человека, не потеряв при этом себя, и я не могу стоять здесь и просить вас сделать это от моего имени, потому что эта кровь все еще будет на моих руках.

Я бросаю взгляд на Леви и Маркуса, чтобы убедиться, что они слушают так же внимательно, как и их старший брат.

— Вы не должны убивать его ни при каких обстоятельствах. Я запрещаю вам. Я хочу видеть, как он боится за свою жизнь так же, как я боялась за свою. Я хочу, чтобы он оглядывался через плечо, куда бы он ни пошел. Я хочу, чтобы он каждую ночь размышлял о том, чтобы покончить со своей жалкой жизнью из страха, что долги настигнут его. Итак, сегодня вы не убьете моего отца. Вы вышвырнете его на растерзание волкам, и он будет бороться за свою жизнь, и если ему случится умереть в процессе, то это его вина. Если ему случится выжить, то мы проведем остаток наших жизней, преследуя его, как он, черт возьми, того заслуживает.

И вот так я ухожу, моля Бога, чтобы мне никогда больше не пришлось увидеть этого человека.

35

35

Я склонилась над раковиной в ванной, безвольно опустив голову. Я действительно только что выстрелила в своего отца и бросила его на съедение гребаным волкам? Кто я, черт возьми, такая? Я даже себя больше не узнаю, но одно я знаю точно: когда я увидела его, я не убежала.

Каждый день мне приходила в голову мысль: что бы я сделала, если бы когда-нибудь снова его увидела? И каждый раз я говорила себе, что соберу свои вещи и убегу так далеко, как только смогу, чтобы избежать его издевательств. Но я этого не сделала. Я посмотрела ему в гребаные глаза и доказала раз и навсегда, кто на самом деле самый слабый член нашей семьи.

Сегодня вечером я столкнулась лицом к лицу со своими страхами и чувствую себя более живой, чем когда-либо прежде, но чего это стоило моей душе?

Если бы я задержалась и поговорила об этом с парнями, я уверена, они бы сказали мне, что такой вещи, как душа, не существует. Они бы не поверили в это дерьмо, и, возможно, именно такой взгляд на жизнь мне нужен, чтобы выжить в их мире. Рано или поздно я столкнусь с ситуацией, которая разрушит то, что от меня осталось, и моя нечистая совесть станет моим падением.

Я тяжело вздыхаю и плескаю в лицо водой, но мои мысли просто не могут успокоиться. Образ моего отца, пробирающегося сквозь густой лес, окружающий замок, не выходит у меня из головы, кровь льется у него из колена, когда волки берут его след. Он ни за что не смог бы этого пережить.

У меня нет сомнений, что он умрет сегодня ночью, и если он это сделает... черт. Я не хочу думать об этом. Но что еще он мог мне сделать? Меня уже продали самому опасному человеку в стране и подарили его сыновьям-психопатам. Хотя, я не собираюсь лгать, чем больше времени я провожу с ними, тем больше я начинаю чувствовать себя здесь как дома. За исключением жуткого пыточного подвала и дерьма в подземельях, которое у них там творится. Не говоря уже о том, что атмосфера замкнутости действительно плохо сочетается с моим свободным духом.

Закрываю кран, поворачиваюсь и выхожу из ванной, выключая свет, когда прохожу мимо. Маркус садится на край моей кровати, и я замираю, прислоняясь к косяку двери в ванную, усталость уже овладевает мной.

Его глаза наполнены чем-то, что я не могу разобрать, но могу сказать, что это что-то глубокое. Я качаю головой, отводя взгляд от его тяжелого взгляда.

— Ты бросил его на съедение волкам?

— Да, — говорит он, наклоняя голову в той жуткой манере, к которой я привыкла, когда его глаза темнеют от чего-то зловещего. — Что-то в этом роде.

Холодок пробегает у меня по спине, и я быстро понимаю, что не хочу знать, что на самом деле означает их версия того, что они бросили его на растерзание волкам.

— Хорошо, — говорю я, качая головой, видя, что он наблюдает за мной с беспокойством, ведь я только что закончила смывать брызги крови с моего тела и бросила мое испорченное платье в корзину. При мысли о том, чтобы обсудить это, меня тошнит. — Все кончено. Я не хочу об этом говорить.

Маркус встает и медленно подходит ко мне, нависая надо мной так, что невозможно смотреть куда-либо, кроме как прямо в его темные, соблазнительные глаза.

— Я не хочу разговаривать, — говорит он мне, его низкий тон вибрирует прямо у меня в груди. — Я хочу заставить тебя чувствовать.

Я выгибаю бровь, когда тепло разливается глубоко внизу моего живота. Его рука опускается на мою обнаженную талию, когда я стою перед ним в одной лишь укороченной майке и черных трусиках бразилиано.

— Я не знаю, — бормочу я, отчаянно желая того, что он может предложить, но зная, что мое тело просто не может угнаться за ним, по крайней мере, не сегодня вечером. — Мне нужно отдохнуть. У меня все болит и кружится голова. Думаю, мне нужна еще одна доза морфия и сон.

Он качает головой, на его губах появляется злая усмешка.

— У меня есть кое-что получше для тебя.

Я хмурюсь, когда рука Маркуса ложится на мою, и он нежно тянет меня через комнату. Я слепо следую за ним, доверяя ему свое тело, несмотря на здравый смысл. Его пальцы намного искуснее всего, что я когда-либо могла постичь, и могут лишить меня жизни за считанные секунды, но, когда он прикасается ко мне, я знаю, что он никогда не причинит мне боли. По крайней мере, не в этот самый момент. Если бы дело дошло до этого, если бы это был выбор между мной или одним из его братьев, моя жизнь закончилась бы той ночью.

Он подводит меня к краю кровати и поворачивает так, что передняя часть моих бедер мягко касается мягкого матраса. Он заходит мне за спину, его пальцы скользят по моей коже, двигаясь вниз, пока не зацепляются за края моих трусиков.

Маркус стягивает их вниз по моим ногам, стараясь, чтобы тонкое кружево не коснулось ни одного стежка. Они падают к моим ногам, и я выхожу из них, прежде чем аккуратно пнуть их под кровать. Его рука тут же снова ложится на мою талию, когда я прислоняюсь к его широкой груди, его порочный аромат наилучшим образом подавляет мои чувства.

Влага разливается у меня между ног, и, несмотря на давящую на меня усталость, я знаю, что не смогу устоять ни перед чем, что он готов мне дать.

Его другая рука обвивается вокруг моей талии и проскальзывает под край майки, поднимаясь вверх по моему телу, пока его пальцы не касаются моего соска. Он нежно щиплет их, и я втягиваю воздух, сильнее прижимаясь спиной к его груди.

Я медленно поднимаю руки, и он, не колеблясь, стягивает майку через мою голову. Он делает это с легкостью, не зацепляясь ни за один стежок, в отличие от меня, которая только что потратила больше пяти минут, пытаясь надеть эту сучку.

Маркус прижимается к моей спине, толкая мой торс вниз. Я вытягиваю руки и прижимаюсь к матрасу, когда рука Маркуса скользит по моей заднице.

— Ты когда-нибудь пробовала Экстази? — спрашивает он, заставляя меня оглянуться через плечо, чтобы увидеть, как его потемневший взгляд скользит по моей обнаженной заднице.

Я хмурюсь, совершенно не понимаю, к чему он клонит.

— Ээ, я пробовала это в старших классах, но не похоже, что я действительно знала, что делаю.

Он кивает и бросает взгляд на прикроватный столик, где прямо посередине рядом с россыпью порошка лежит маленькая упаковка белых таблеток, что в точности говорит мне, чем он здесь занимался, пока я заканчивала в ванной.

Я чувствую его пальцы у себя между ног, они смешиваются с моим возбуждением и тянут его вверх, к моей заднице.

— Раздвинь их пошире, — говорит он мне, желание и нервы собираются глубоко внутри, пока я пытаюсь понять, что, черт возьми, сейчас произойдет.

— Что ты делаешь? — Я дышу, когда его пальцы возвращаются к моей киске и медленно проникают внутрь, заставляя мои глаза закатиться, когда тихий стон срывается с моих губ.

— Заставляю тебя чувствовать, — говорит он мне. — Ты мне доверяешь?

Я качаю головой, оглядываясь через плечо и встречая его разгоряченный взгляд.

— Черт возьми, нет.

Его ответная улыбка - это все, что мне нужно, и, черт возьми, блеск в его глазах говорит мне, что он знает, что я лгу. Только, в отличие от любого другого мужчины, ему нравится, когда я лгу ему сейчас.

— Хорошо, — бормочет он, проникая глубже в мою киску и медленно массируя стенки, заставляя меня почувствовать что-то настоящее впервые за несколько дней.

Он медленно вытаскивает свои пальцы из меня, и тихий вскрик срывается с моих губ, когда он проводит пальцами по моей заднице, прежде чем полностью отпустить меня.

Любопытство берет верх надо мной, и я смотрю, как он окунает свои блестящие пальцы в белый порошок и встречается со мной взглядом. Нервы начинают брать верх, когда я начинаю понимать, что именно он планирует делать с этим порошком, и, черт возьми, если бы кто-нибудь сказал мне, что я буду делать это несколько недель назад, я бы рассмеялась ему в лицо. Но, я не собираюсь лгать, острые ощущения возбуждают меня, как никогда прежде. Я никогда не делала ничего подобного и не знаю, как мое тело отреагирует на препарат, но я никогда не была так возбуждена.

Он не сводит с меня глаз, пока тянется вниз и прижимает пальцы к моей дырочке, медленно проталкивая их глубоко внутрь. С моих губ срывается вздох, и я подаюсь навстречу ему, давление становится таким, как надо.

Его пальцы мягко двигаются внутри меня, прежде чем он медленно вытаскивает их и обхватывает другой рукой мою талию. Он поднимает меня, пока я не встаю, и поворачивает лицом к себе.

— Так кайф накрывает быстрее, — говорит он мне. — Подожди минутку, и я обещаю, все плохое ускользнет, и все, с чем ты останешься, - это кайф от ощущения моих прикосновений по всему твоему телу.

Черт возьми.

Его руки блуждают по моей коже, оставляя за собой след из мурашек, и я стону, уже погружаясь в эффект от его прикосновений к моему телу. Хотя, что-то подсказывает мне, что это не имеет абсолютно никакого отношения к экстази, которое он только что ввел в мою попку.

Маркус наклоняется ко мне, его губы опускаются к моей ключице, когда он толкает меня за талию, вынуждая отступить на шаг, пока мои колени не упираются в кровать. Он продолжает двигаться, ступая вместе со мной, пока я не опускаюсь на край матраса, рукой скольжу под его рубашку и ощущаю тепло его подтянутого тела под ней.

Он опускается на колени, одновременно раздвигая мои, и я закатываю глаза, предвкушение уже берет надо мной верх. Маркус встречается со мной взглядом, и пьянящая ухмылка, играющая на его губах, говорит мне, что он, возможно, взволнован этим даже больше, чем я.

— Откинься назад, — говорит он мне, и этот глубокий тон поражает меня во всех нужных местах. — Я не хочу, чтобы ты что-то делала. Просто почувствуй.

Ну, черт возьми. Что же делать девушке?

Я откидываюсь назад, опираясь на локти, и не могу удержаться, чтобы не запрокинуть голову назад. Сладчайшее ощущение пробегает рябью по моей коже, когда его губы блуждают по моему телу, его пальцы касаются меня во всех нужных местах, пока он медленно продвигается на юг.

Мои глаза тяжелеют, как только его губы смыкаются на моем клиторе, и в тот момент, когда я чувствую, как его теплый язык творит свое волшебство, чувство эйфории пульсирует по моим венам.

— О Боже мой, — выдыхаю я, без сомнения зная, что белый порошок попал в мою кровь и заставляет меня чувствовать себя более живой, чем когда-либо прежде.

Мое тело становится тяжелым, когда я позволяю своим глазам закрыться и поглотить меня темнотой. Маркус ласкает мой клитор, и я тихо стону, выгибая спину, отчаянно нуждаясь почувствовать его на себе всем телом, но я не осмеливаюсь попросить его подвинуться, потому что то, что он делает там, внизу, - не что иное, как волшебство.

Я чувствую его улыбку на своей киске, и в тот же момент его толстые пальцы проникают в мое пульсирующее влагалище, мгновенно ослабляя жгучую боль глубоко внутри меня.

— Черт, Маркус, — выдыхаю я, не желая портить этот момент криком.

Я никогда в жизни не была так чертовски расслаблена. Я чувствую, что могу делать все, что угодно, будто парю над облаками, и единственное, что удерживает меня на земле, - это дьявол у меня между ног. Это как идеальное сочетание рая и ада. Добро против зла. Правильное против чертовски неправильного.

Глядя вниз на Маркуса, я наблюдаю, как его язык скользит по моему клитору, прежде чем его рот смыкается вокруг него и сильно посасывает. Все мое тело содрогается от всепоглощающего удовольствия, и я стону, еще сильнее, когда он погружает свои пальцы внутрь меня и находит то единственное место, от которого моя голова снова запрокидывается.

— Срань господня, — выдыхаю я, моя грудь поднимается и опускается от быстрых движений, эйфория наполняет меня, как никогда раньше. Я никогда не испытывала такого с Маркусом. Обычно он жесткий и быстрый, типа приковывает меня к гребаному крюку и подвешивает, пока врезается в меня. Ему нравится видеть по утрам синяки от его пальцев на моих бедрах, но эта его мягкая сторона - нечто совершенно иное, и мне никогда не будет этого достаточно.

Моя киска сжимается, и я тянусь вниз, запутывая пальцы в его волосах и держась за них. Это невероятно, захватывает дух и безжалостно во всех лучших смыслах. Он не смеет остановиться, и я вскрикиваю, отчаянно желая сладкого-присладкого освобождения.

Я чувствую себя такой чертовски живой. Такой расслабленной и осознанной. Я как будто чувствую силу своей крови, пульсирующую в моих венах, придающую мне сил и заставляющую чувствовать, что я могу все. Так ли это на самом деле? У Экстази такая дурная слава, не может же быть оно настолько классным? Или, возможно, это все Маркус.

Проклятье. Что бы это ни было, я так рада этому.

Маркус проводит языком по моему клитору еще раз, и это все, что мне нужно, чтобы подойти к краю. Моя киска сильно сжимается вокруг его толстых пальцев, прежде чем превратить меня в судорожное месиво. Мой мир взрывается, и я вижу звезды перед глазами.

— О, черт, Маркус. Да.

Он не останавливается, позволяя мне испытать кайф на его пальцах, в то время как его язык продолжает ласкать мой клитор. Он сосет немного сильнее, и я вскрикиваю, интенсивность почти невыносима для меня.

Как только я остываю от кайфа, Маркус выпускает мой клитор из своих умелых губ и встает, на его губах играет чертовски гордая ухмылка.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, его теплые глаза затуманены желанием, и через меня проходит волна потребности.

Я провожу языком по нижней губе, и не сомневаюсь, что он видит голод в моих глазах. — Как будто я могла бы гулять всю ночь, — бормочу я низким, полным соблазна голосом.

Его глаза впиваются в мои, и они становятся только темнее, когда он тянется к пряжке ремня и срывает ее со штанов одним легким движением запястья.

— Это именно то, что я хотел услышать.

Я прикусываю губу, волнение растет глубоко внутри меня, когда я смотрю, как он снимает рубашку, демонстрируя свои впечатляющие татуировки. Тихий вздох срывается с моих губ. Я совсем забыла о девушке, которую он отметил на своих ребрах.

Я не могу удержаться, чтобы не протянуть руку и не провести пальцами по его теплой коже, наблюдая за тем, как он втягивает воздух, не привыкший к таким личным прикосновениям. Я поднимаю глаза и встречаю его разгоряченный взгляд.

— Кто она? — Спрашиваю я.

Он качает головой.

— Ты не хочешь делать это прямо сейчас.

— Хочу, — настаиваю я.

Он смотрит на меня короткое мгновение, прежде чем его рука опускается поверх моей на его ребрах.

— Это Флик, — говорит он мне. — Она была моим лучшим другом и значила для меня очень много. Она была влюблена в Романа, но нельзя отрицать, что она чувствовала что-то и ко мне, и к Леви. Но это было не одно и то же, она принадлежала ему.

Укол ревности пронзает меня, и мне остается только гадать, будет ли он когда-нибудь так заботиться обо мне. Мой палец касается маленького бриллиантового пирсинга.

— У нее были ямочки на щеках.

— Да, — он усмехается, его глаза сияют от всепоглощающей нежности, которую он испытывал к ней. — Она была чертовски великолепна.

Маркус нависает надо мной, обвивает рукой мою талию и без усилий подталкивает меня вверх по кровати. Моя голова опускается на подушку, когда его глаза задерживаются на моих.

— Ты не испытываешь ко мне того, что испытывал к ней.

Он качает головой, грубая честность омрачает что-то глубоко в моей душе.

— Нет, не чувствую, — говорит он, на мгновение убивая меня изнутри. — То, что я чувствую к тебе, - это нечто другое, нечто большее, чего я еще не совсем понял.

Его губы опускаются на мои, и я тону в его прикосновениях, едва успевая осознать признание, которое только что сорвалось с его сладких губ. Это первый раз, когда один из братьев целует меня, и от этого в моей груди бурлит целый мир эмоций. Мои руки поднимаются и обвиваются вокруг его шеи, когда его язык скользит в мой рот, позволяя мне ощутить вкус моего затяжного возбуждения.

Я стону в него, когда он опускается на меня и берет мое бедро, прежде чем перекинуть его через свое, чтобы он мог делать там все, что, черт возьми, захочет, не причиняя мне боли.

Его губы опускаются к моей шее, и я запрокидываю голову, чистый восторг наполняет мои вены, подобного которому я никогда раньше не испытывала. Его прикосновения волшебны, а его поцелуй - это все. Я ловлю себя на том, что держусь за него чуть крепче, в ужасе от того, что, если я отпущу его, это чувство эйфории ускользнет вместе с ним.

— Маркус? — Я выдыхаю.

— Мммм? — бормочет он, касаясь моей чувствительной кожи.

— Той ночью в промышленной зоне, когда вы кастрировали Дрейвена Миллера...

— Что на счет этого? — рычит он, в его тоне слышится осторожность.

Я запускаю пальцы в его волосы, заставляя поднять голову, чтобы встретиться с моим пристальным взглядом.

— Когда я впервые попала сюда, ты представил меня как предмет своим братьям, как будто я была какой-то собственностью. Но той ночью на том старом складе, когда ты разговаривал с Дрейвеном, ты сказал: ‘Знаешь, что случается с мужчиной, который произносит непристойные слова в адрес моей девушки’. Все было по-другому, Маркус. ‘Моя девушка’ - это не собственность, это нечто большее... нечто реальное.

Его взгляд сужается, но не становится жестче, как я ожидала.

— Это было почти две недели назад, Шейн. Ты так долго мучилась этим вопросом?

Я отвожу взгляд, когда меня охватывает смущение.

— Забудь, что я что-то сказала. Возможно, я просто вижу то, чего нет.

— О, это чертовски важно, детка, — говорит он. — Но не обманывайся. Быть моей девушкой - это не то же самое, что быть с каким-нибудь обычным мудаком, которого ты встретила в клубе. Жить в моем мире - совсем не то же самое, что пытаться выжить в нем. Ты сможешь это сделать?

Я с трудом сглатываю, точно зная, о чем он пытается спросить меня - достаточно ли я сильна, чтобы не только выжить с ним, но и процветать и чертовски любить это. Я киваю:

— Да, — говорю я ему, легкая улыбка растягивает уголки моих губ. — Только скажи слово, и я вас всех разнесу на хрен.

Губы Маркуса возвращаются прямо к моим, и через мгновение он опускается между нами и направляет свой толстый член внутрь меня, продвигаясь все дальше и дальше, не торопясь, пока полностью не оказывается внутри меня.

Я откидываю голову назад, когда глубокий стон вырывается из меня. Он чертовски хорош, чертовски силен. Он подобен дьяволу, который сидит у тебя на плече, обещая тебе все порочные вкусности, с которыми ты только можешь справиться. Только он дает больше и с восторгом наблюдает, как твоя система удовлетворенно перегружается, подталкивая тебя до тех пор, пока ты не взорвешься.

Это все.

Он начинает двигаться, мягко и нежно, одновременно проталкиваясь вглубь и переполняя меня наслаждением. Входя и выходя с искусной точностью, когда его пальцы касаются, прикасаются и пощипывают, посылая электрические волны, пульсирующие по моим венам, и заставляя меня чувствовать себя единственной девушкой в мире.

— Чертов ад, — бормочет он, переводя взгляд на мои затвердевшие соски. — Такая, блядь, отзывчивая.

— Это все из-за тебя, — говорю я ему, прикусывая губу. — Я никогда ни с кем не была такой, никогда не чувствовала, как мое тело горит жизнью, пока не испытала, что на самом деле значит быть с настоящим мужчиной.

Засуньте Тарзана обратно в мой мусорный бак. Ничто и никогда не сравнится с этим.

Рука Маркуса опускается на мое бедро, когда он начинает наращивать темп. Это не его обычный стиль, и это видно по решимости на его лице. Он привык к жесткости и скорости, но эта мягкая сторона не просто удивляет меня, она проникает прямо в его организм и толкает его к краю, угрожая сбросить его прямо в яму внизу, и ему это чертовски нравится.

Его пальцы сжимаются на моем бедре, и моя спина выгибается над матрасом, прижимаясь грудью к его груди.

— Блядь, Маркус. Я сейчас кончу.

Он входит глубоко в меня, заставляя меня судорожно вздохнуть. — Не сейчас, блять. Ты пока не кончишь, — говорит он сквозь сжатую челюсть, когда мое бедро обхватывает его выше и каким-то образом толкает его глубже.

Я стону, знакомое жжение разгорается все сильнее и сильнее внутри меня. Ногтями впиваюсь в его спину, и рычание, вибрирующий в его груди, почти убивает меня. Он - все. Как я вообще могу думать о том, чтобы сбежать из этого места, когда со мной могут обращаться как с гребаной королевой прямо здесь, в моей постели?

Его толчки становятся быстрее, челюсти сжимаются крепче, когда его рука опускается с моего бедра на задницу и хватает ее чертовски крепко. Он сжимает ее, и я снова запрокидываю голову назад, каждый нерв в моем теле горит.

Моя киска сжимается вокруг него, и глубоко в душе я понимаю, что больше не смогу сдерживаться.

— Маркус, — выдыхаю я, отчаяние наполняет мой тон. — Я не могу больше… Мне нужно кончить.

Он хмыкает и усиливает хватку, просовывая руку между нашими телами, пока его умелые пальцы не надавливают на мой клитор. Он потирает его маленькими узкими кругами, притягивая меня все ближе и ближе.

— ЧЕРТ, — тяжело дышу я, моя грудь поднимается и опускается от быстрых движений.

Я сильнее впиваюсь ногтями, и его глаза закатываются от удовольствия.

— Кончай сейчас, — требует он. — Я хочу почувствовать, как твоя маленькая тугая киска сжимает меня.

Его слова сводят меня с ума, и я жестко кончаю, мой оргазм взрывается во мне, сводя пальцы ног и заставляя закрыть глаза. Я крепко сжимаю их, когда стенки моей киски превращаются в дрожащее месиво, раскалывающееся и дико бьющееся в конвульсиях.

— О, черт. Вот и все, — стонет Маркус, когда я чувствую, как его горячая сперма выстреливает глубоко внутри меня. Он не смеет перестать двигаться, позволяя мне пережить свой кайф, пока оргазм продолжает захлестывать меня.

Я обвиваю его руками и подтягиваюсь, пока мои губы не прижимаются прямо к его губам. Он глубоко целует меня, опуская наши тела обратно на матрас, когда мы вместе выходим из кайфа, и только тогда он перекатывается на бок, выходя из меня и опускаясь на простыни рядом со мной.

Маркус притягивает меня в свои объятия и прижимает к себе, моя грудь сжимается от этой странной новой потребности быть рядом с ним. Я опускаю голову ему на грудь, слушая сладостный стук его сердца, бьющегося внутри, боясь, что в тот момент, когда он встанет и выйдет за дверь, все это исчезнет.

36

36

У меня что-то сжимается в животе, и я распахиваю глаза, вглядываясь в темноту, которая клубится вокруг моей спальни. Было уже далеко за два часа ночи, когда Маркус заснул рядом со мной, но я провела последние несколько часов, уставившись в затемненный потолок, наблюдая, как лунный свет медленно растекается по моей спальне.

Я не могла уснуть. Может быть, это последствия наркотиков, а может быть, это странная атмосфера, которая царит между мной и Маркусом. Я этого не понимаю. Как будто кто-то щелкнул выключателем внутри него, и внезапно эта жесткая внешность исчезла, оставив меня с грубой и честной версией его самого, той, которая ничего не скрывает. Черт, вчера вечером он сказал, что они все еще могут сделать меня женой мафиози, и с тех пор эта фраза не выходит у меня из головы.

Я не жена мафиози. Меня бы пристрелили в течение первых нескольких часов. Я считаю себя скорее боссом мафии. Я не подчиняюсь ничьим приказам и не уступаю. По крайней мере, я стараюсь быть такой сильной. Но самом деле я маленькая испуганная сучка, которая убегает от всего. Но я чувствую, что это меняется. Я чувствую, что развиваюсь, и если я останусь здесь достаточно долго, ничто не сможет меня удержать, даже трое мужчин, которые ворвались в мою квартиру посреди ночи.

Я отворачиваю голову от лунного света, оглядывая свою комнату, где Маркус крепко спит рядом со мной, только когда я это делаю, темная тень преграждает мне обзор.

Я судорожно хватаю ртом воздух, мои глаза расширяются. Тень исчезает, и я сажусь, обводя взглядом комнату. Быстро моргаю, протирая глаза и ища тень, но там ничего нет.

Должно быть, мне мерещится, но я была так уверена. Это казалось таким реальным.

Мое сердце бешено колотится, а беспокойство в животе становится только сильнее, более отчетливым, говоря мне, что что-то не так. Я опускаю руку на грудь Маркуса, и когда я пальцами впиваюсь в его кожу, чтобы разбудить, тень выходит передо мной.

— На твоем месте я бы этого не делала.

Мягкий женский шепот разносится по моей спальне, когда тень выходит вперед, в лунный свет. Темный капюшон закрывает ее лицо, перетекая в длинный, до пола, плащ, но я вижу длинные пряди грязных светлых волос, выглядывающих из-под него. Ее голова остается опущенной, скрывая глаза.

— Кто ты? — Я бросаюсь к Маркусу, отступая назад, более чем готовая разнести это место в пух и прах, если это потребуется.

— Ты дура, Шейн Мариано, — говорит она мне. — Слепая дура.

— Откуда ты знаешь, кто я?

Ее рука скользит под плащ, и мои глаза расширяются от страха, когда она достает пистолет.

— Ты сбежишь, — говорит она. — Ты сбежишь и никогда сюда не вернешься. На подъездной дорожке стоит машина с деньгами и паспортом в бардачке. Дверь не заперта. Убирайся отсюда, пока они не сделали с тобой то, что сделали со мной.

— Прости? — Я выдыхаю, пытаясь заглянуть ей под капюшон. — Кто ты? Что и кто сделал? Их отец? Джованни?

— Сейчас же, — требует она. — Я больше не буду просить. Уходи, пока не стало слишком поздно. У тебя нет времени.

Я качаю головой, ни на йоту, не доверяя этой женщине.

— Нет, здесь мне безопаснее, — говорю я ей, в глубине души понимая, что единственное место, где я когда-либо обрету свободу, - это стены этого старого замка. Я бросаю взгляд на ее пистолет, ужасаясь тому, что она может с ним сделать, но я стою на своем. Это мой новый дом. Никто не сможет защитить меня от их отца так, как они.

— Парни защитят меня.

Она подходит ближе, ее пистолет направлен мне в голову.

— Но кто защитит тебя от них?

Я с трудом сглатываю, мои руки на коленях дрожат.

— Встань, — требует она так тихо, что я едва слышу.

Властность в ее тоне заставляет меня осторожно подняться на ноги, и в этот момент я мельком вижу женщину, скрытую под плащом. Ее лицо покрыто шрамами и грязью, а безжизненные голубые глаза смотрят так, будто она готова направить пистолет на себя.

— Кто ты? — Я спрашиваю снова.

— Последнее предупреждение, — выплевывает она. — Они не твои. Уходи сейчас же, или ты не оставишь мне другого выбора, кроме как заставить тебя бежать.

Они не твои.

Кто это, блядь, такая?

Я качаю головой, решимость злобно пульсирует в моих венах.

— Нет. Я никуда не уйду, — требую я. — Ты меня не пугаешь. Ты просто сучка в плаще. Ты не можешь сделать мне ничего такого, чего они уже не сделали.

— Будь, по-твоему, — говорит она, прежде чем направить пистолет на Маркуса, мирно лежащего в моей постели. — Ты не оставляешь мне выбора.

Я бросаюсь к ней.

— НЕЕЕЕЕТ! — кричу я, глаза Маркуса распахиваются и смотрят прямо на меня.

БАХ!

Пуля глубоко входит ему в грудь, когда я прижимаю девушку телом к земле и вырываю пистолет прямо из ее чертовых рук. Маркус стонет, и я обнаруживаю, что поднимаюсь с пола, переползая через кровать, чтобы добраться до него. Его глаза широко раскрыты, а из пулевого отверстия в груди льется кровь.

— МАРКУС, — кричу я, слезы наполняют мои глаза, когда я бросаю пистолет на кровать и пытаюсь надавить ему на грудь.

Его веки тяжелеют, кровь стекает по моим пальцам, когда Леви врывается в комнату.

— ЧТО ТЫ СДЕЛАЛА? — рычит он, в ужасе уставившись на своего брата.

Я поднимаю взгляд, яростно качая головой.

— Нет, я... — мои глаза обводят комнату, но девушки в капюшоне нигде не видно. — Это была не я. Я этого не делал. Я...

— ШЕВЕЛИСЬ! — рычит он, врываясь в комнату и пытаясь добраться до своего брата. Он хватает меня за руку и швыряет через комнату, прежде чем сильно упереться руками в грудь своего брата. — НЕ СМЕЙ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, УМИРАТЬ У МЕНЯ НА ГЛАЗАХ, МАРК.

Меня охватывает паника, и я обнаруживаю, что крадусь обратно к двери.

Он думает, что это сделала я.

Он думает, что я ответственна за убийство его брата.

Если Маркус умрет, я, блядь, покойница. Они не остановятся, чтобы задать вопросы или оправдать меня. Я их враг номер один.

Слова женщины кружат у меня в голове, пока я продолжаю пятиться, мои глаза широко открыты, а сердце бешено колотится.

— Уходи сейчас же, или ты не оставишь мне другого выбора, кроме как заставить тебя бежать. Она точно знала, что делает.

Я прижимаюсь спиной к дверному косяку своей спальни, и когда мои глаза фокусируются на Маркусе и я вижу, как его жизнь ускользает, я понимаю, что, без сомнения, мои дни сочтены.

Мне нужно бежать.

Леви поднимает взгляд и, видя это решение в моих глазах, его охватывает ярость. Он молниеносно тянется к пистолету, и я не осмеливаюсь оглянуться. Я выбегаю из комнаты как раз в тот момент, когда еще одна пуля глубоко вонзается в дверной косяк, как раз там, где я стояла всего мгновение назад.

Я несусь по старым полам, мчась по гребаному замку, как летучая мышь из ада. Я в мгновение ока добегаю до лестницы, спускаясь по ней на ощупь, пока страх пронзает мое тело. Мое сердце колотится в груди быстрее, чем когда-либо прежде.

Я должна убираться отсюда к чертовой матери.

Я добегаю до вестибюля и мчусь к массивной входной двери, чувствуя, как натягиваются и расходятся швы на ногах. Она сказала, что дверь открыта.

— ГДЕ ОНА, ЧЕРТ ВОЗЬМИ? — Я слышу яростный рев Романа, разносящийся по замку, говорящий мне, что он видел именно то, что видел Леви, и, в отличие от Леви, его руки не зарыты глубоко в грудь брата.

— ОНА УБЕГАЕТ.

ЧЕРТ.

Блядь. Блядь. Блядь. Блядь.

Я мертва.

Я липкими руками хватаюсь за ручку двери, и открываю ее, когда слышу, как Роман бежит по замку, перелетая через поручни, как гребаный ниндзя, и с легкостью спускается по ступеням, мчась за мной.

Я вырываюсь в холодную ночь, холодный ветерок обдувает мою кожу, словно жестокая атака, а вокруг льет дождь, но я преодолеваю это, перепрыгивая через две ступеньки парадного входа за раз. Я почти ничего не вижу, и от меня не ускользнуло, что и мой отец, и волки должны быть где-то здесь.

Я вижу машину вдалеке, но Роман быстро догоняет меня. Я должна добраться до нее раньше, чем он доберется до меня. Это моя единственная надежда.

Спотыкаясь о ступеньки, я бегу к машине, дождь хлещет мне в лицо, я слышу, как Роман ломится в дверь.

— ОСТАНОВИСЬ, — рычит он, видя мое идеальное бегство. — Я ВЫСЛЕЖУ ТЕБЯ.

Нет. Нет, нет, нет, нет.

Хватаясь за дверцу машины, я распахиваю ее и бросаюсь на водительское сиденье. Более чем осознаю, что эту штуку можно отследить, как и гребаный маячок у меня в руке, но я должна попытаться. Я вырву эту штуку из своей руки зубами, если потребуется.

Ключ оставлен в замке зажигания, и мои нервы становятся безрассудно дикими, когда я поворачиваю ключ и завожу двигатель. На это уходят драгоценные секунды, которых у меня нет, и когда я отпускаю тормоз и завожу машину, я смотрю в зеркало заднего вида и вижу, что Роман мчится за мной, преодолевая ступеньки далеко позади.

— ЧЕРТ.

Я жму на газ и срываюсь с места, как разъяренный псих. Шины визжат по мокрому асфальту, и я быстро теряю контроль, поскольку задние колеса заносит в сторону. Роман останавливается позади меня, и как раз в тот момент, когда я думаю, что совершила идеальное бегство, я в последний раз смотрю в зеркало заднего вида и с ужасом наблюдаю, как Роман достает пистолет.

Давлю на газ, машина рвется вперед, и я изо всех сил пытаюсь сохранить контроль.

— Нет, пожалуйста. НЕТ, — кричу я, мои глаза наполняются непролитыми слезами.

БАХ!

Громкий хлопок эхом разносится по ночи, когда пуля Романа пробивает заднее колесо моей машины. Машину заносит, и она быстро переходит в неконтролируемое вращение, прежде чем врезаться в край подъездной дорожки и взмыть в небо.

Я кричу, колотя руками по двери, чтобы попытаться удержаться, когда она переворачивается раз, другой, затем третий, прежде чем, наконец, остановиться на ухоженной траве.

Кровь отливает от моей головы, когда ужасающая боль разрывает мой живот. Мое зрение затуманивается, и черные пятна угрожают ослепить меня, но моя борьба еще не закончена. Я моргаю, у меня кружится голова, когда я опускаю взгляд на толстый осколок стекла, торчащий из моего живота.

— Нет, — кричу я, моргая в темноте и быстро понимая, что вся эта гребаная машина раздавлена вокруг меня, перевернута вверх дном и не оставляет мне абсолютно никакого выхода. Я прижимаю руку к животу, пытаясь удержать осколок стекла неподвижно, когда локоть ударяюсь о разбитое окно рядом со мной, расчищая путь.

Хватаясь за оконную раму, я выбираюсь из-под обломков и выскальзываю на траву, резкие крики боли вырываются из глубины моего горла. Фары машины светят в сторону замка, когда я слышу отдаленный звук громкого волчьего воя.

Роман стоит на свету, пистолет свободно висит у него на боку, когда он медленно приближается ко мне, его глаза безмолвно говорят мне, что у меня нет шансов. Я бросаюсь обратно на траву, из-за торчащего стекла почти невозможно отодвинуться, когда кровь хлещет из моего живота.

— Нет, — кричу я, яростно мотая головой, когда он подходит к разбитой машине. — Я этого не делала. Это была не я.

Шаг за шагом моя жизнь быстро выходит из-под моего контроля.

Выражение его лица становится жестче, в глазах застыло предательство, когда я отстраняюсь еще немного, дождь льет вокруг меня и смывает кровь с одной стороны моего лица.

— Пожалуйста, — умоляю я. — Это была не я.

Последний шаг, и он стоит надо мной, и в его глазах горит огонь, он поднимает пистолет.

— РОМАН. НЕТ.

БАХ!

Спасибо за чтение

Если вам понравилось читать эту книгу так же, как мне понравилось ее писать, пожалуйста, оставьте отзыв на Amazon, чтобы сообщить мне.

Перейдите по этой ссылке, чтобы просмотреть

Скоро выйдет

Скоро выйдет

ЯЗЫЧНИКИ — развращенные грешники (книга 2)

Сделайте предварительный заказ ЗДЕСЬ!

Список воспроизведения

Список воспроизведения

Ссылка на Spotify —

https://open.spotify.com/playlist/54b9OopR3SzM1xQ6iscVtE?si=224a3ae7d6894e75

Преследуй Меня

Преследуй Меня

Страница в Facebook

www.facebook.com/SheridanAnneAuthor

Читательская группа Facebook

www.facebook.com/SheridansBookishBabes

Instagram

www.instagram.com/Sheridan.Anne.Автор

Другие серии Шеридан Энн

Другие серии Шеридан Энн

www.amazon.com/Sheridan —Anne/e/B079TLXN6K

Новый Современный Роман для Взрослых

Сериал "Школа Брокен Хилл" | Хейвен Фоллс | Broken Hill Boys | Школа Астон Крик | Отвергающий рай | Мальчики зимы (RH) | Развратные грешники (RH)

Спортивный роман

Короли Денвера | Королевская семья Денвера | Защитник повстанцев

Современный Роман Автономный

Играй с огнем | До осени (Мир Счастливой Евы Альфа)

Паранормальный роман

Академия истребительниц [Псевдоним — Кэссиди Саммерс]