@importknig

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Александр Бард « Синтез. С оздание Бога в эпоху Интернета »

Оглавление

Все есть религия

Три драматические революции эпохи Интернета

Четыре парадигмы в истории метафизики

Живая религия против смертельного отчуждения

Непреодолимая множественность – синтетизм как религия процесса

Интенсивности и феномены в реляционистской вселенной

От семиотики через математику к краху воинствующего атеизма

Синтетический агент, его желания и стремления

Свободный и открытый Интернет против экологического апокалипсиса

Синтетизм как радикализация атеизма – и его диалектический распад

Истина как действие – путь к четвертой сингулярности

Культура участия, религиозные ритуалы и психоделические практики

Синтетические храмы и монастыри в глобальной империи

Все есть религия

Существует ли Бог?

Многие считают этот вопрос почти до смешного простым, а потому провокационным и конфронтационным. Но проблема в том, что в отношении ответа на него сохраняются серьезные и полярные разногласия. Одни говорят, что ответ на этот простой вопрос, очевидно, звучит как "нет": Конечно, Бога нет! Все разговоры о Боге - это выражение упорно живущего суеверия, которое сопровождает человечество на протяжении всей известной истории, со времен танцев под дождем первых шаманов. Суеверие, которое, по всей вероятности, увянет и умрет по мере того, как наши знания о природе физики на макро- и микроуровнях будут расти настолько, что мы сможем опровергнуть множество глупых представлений о религии и документально подтвердить, как они связаны с различными социокультурными условиями.

Но, как мы знаем, некоторые другие столь же непоколебимо убеждены, что Бог не только существует, но и кропотливо отслеживает все наши грехи и добрые дела. И как будто этого недостаточно, этот же Бог создал нашу планету и все ее бесчисленные формы жизни на заре времен. Этот Бог, который существует, пронизывает каждый аспект нашего существования, и не верить в Него и не признавать этого - значит рано или поздно понести наказание. Возможно, на веки вечные. Но дело осложняется еще и тем, что многие люди, убежденные в Его существовании, не могут прийти к единому мнению относительно того, какой именно бог действительно существует, и на протяжении всей истории это порождало бесчисленные конфликты - сражения и войны, уносившие бесчисленные человеческие жизни во имя Бога. Так как же Бог может не существовать?

Поэтому, чтобы мы могли предметно обсуждать этот, казалось бы, простой вопрос, его необходимо нюансировать и хотя бы немного конкретизировать. Каким будет ответ - и что на самом деле означает этот вопрос - зависит, конечно, от того, что мы понимаем под словом "Бог", и от того, что мы понимаем под словом "существовать". Давайте начнем с последнего, что, возможно, является наиболее удобным местом для начала. Прекрасное стихотворение без названия, одно из последних, написанных португальским поэтом Фернандо Пессоа - рукопись датирована 19 ноября 1935 года, - гласит следующее:

Есть болезни, которые хуже любой болезни;

Есть боли, которые не болят, даже в душе,

И все же они более болезненны, чем те, что есть.

Есть тревоги из снов, которые более реальны.

Чем те, что приносит жизнь; есть ощущения.

Их можно почувствовать, только представив себе.

Они принадлежат нам больше, чем наша собственная жизнь.

Существует бесчисленное множество вещей.

Несуществующие, которые долго существуют

И, наконец, они наши, они - это мы...

Над мутной зеленью широкой реки

Белые сплетения чаек...

Над душой моей бесполезный трепет

О том, чего никогда не было и не могло быть, и это все.

Дайте мне еще вина, потому что жизнь - это ничто.

(Перевод: Ричард Зенит. Из книги Фернандо Пессоа "Немного больше, чем вся Вселенная", Penguin Books 2006).

В стихотворении делается несколько утверждений, утверждений о фактуре существования. В стихотворении говорится о том, что вещи бывают такими и такими. Есть болезни, которые хуже любой болезни и поэтому тоже являются чем-то иным, чем болезнь (хотя, тем не менее, это болезни), тревоги из снов более реальны, чем те, что мучают нас в том, что мы называем жизнью или реальностью (что означает, что понятия "сон" и "реальность" должны быть оспорены), и так далее. Болезни, тревоги, намек на неуловимые надежды и значительная доля смирения. Если бы мы попытались определить некую всеобъемлющую черту поэмы Пессоа, то, возможно, согласились бы с тем, что в ней заключен образ мыслей, даже приобретенный взгляд на жизнь. И что этот образ мыслей и эти взгляды окрашены все более ясной печалью.

Но где именно существует эта печаль? Ну, не на листе бумаги или на экране, где нам доступно стихотворение. Ведь там, если быть придирчивым, существует лишь набор абстрактных, графических символов в различных комбинациях. То, что эти комбинации того, что мы называем буквами, объединяются в нечто, что мы называем словами, и что, более того, эти "слова" что-то значат и имеют определенную контекстную ценность, полностью зависит от социального договора, на который большинство из нас подписывается через обучение, потому что это удобно и во многих отношениях также обогащает. Мы смотрим на символы и создаем различные представления. А это значит, что вопрос о том, где на самом деле существует эта печаль, в той мере, в какой она действительно существует, остается без ответа, если только она не существует на листе бумаги или на экране.

И мы можем сделать еще один шаг вперед: Существует ли искусство? Большинство людей не сомневаются в том, что целый ряд физически осязаемых объектов, претендующих на звание искусства, действительно существует, хотя есть немало тех, кто энергично отрицает уникальный опыт искусства, о котором более или менее красноречиво и красноречиво свидетельствуют другие. Концепция искусства как организованной мистификации, созданной с целью обогащения всех тех, кто участвует в этой шумихе, и при этом производит впечатление чрезвычайно высокодуховной, - это обывательская концепция, глубоко укоренившаяся и трудно преодолимая. Если люди не участвуют в общественном договоре, они не совсем понимают, о чем идет речь, и, следовательно, полагают, что это должно быть своего рода мошенничество. Кто-то обманывает вас, а все остальные либо притворяются, что все так, как должно быть, либо позволяют себя убедить, не будучи в состоянии разглядеть обман. Это, кстати, в значительной степени относится и к философии, которая за пределами некоторых заповедников считается довольно сомнительным занятием. Возможно, ее и вовсе не существует.

Но, возвращаясь к грусти Пессоа, - где она существует? Ведь мы утверждаем, что она существует. И самый близкий ответ, конечно же, заключается в том, что создаем ее мы, читатели. Конечно, при горячей поддержке самого автора. Он и мы создаем его вместе с помощью того набора социальных контрактов, которым являются литература и поэзия, точно так же, как мы создаем множество других вещей, существующих в языке и через язык, с помощью различных других социальных контрактов: наций, идеологий, сообществ разного рода. Это, в свою очередь, означает, что большинство из нас, читающих или пишущих эту книгу и время от времени задумывающихся над экзистенциальными и онтологическими проблемами, имеют при себе относительно гибкое определение того, что, собственно, означает "существование" чего-либо. Есть много того, что не существует, но что на самом деле существует - в языке. Грусть Пессоа, или, скорее, грусть стихотворения, не существует в том же смысле, в каком существует кастрюля, стоящая вон там, на кухонной плите, , которую мы можем потрогать, измерить, взвесить и сфотографировать, и существование которой неопровержимо, поскольку мясо, тушенное в ней, непременно вылилось бы на плиту, если бы кастрюля не существовала на самом деле. Но мы, тем не менее, с большой уверенностью знаем, что печаль стихотворения действительно существует и что мы сами имеем все возможности поручиться за этот факт, поскольку участвовали в его создании. Таким образом, мы также знаем, что существует, как пишет Пессоа, так много того, что не существует, но что существует - на самом деле, что остается там.

Немецкий философ Мартин Хайдеггер строит экзистенциализм на этом базовом различии. Он относит кастрюлю на плите и все другие бесспорно физически существующие явления к онтическому. А то, что "существует" в более широком смысле, вне и помимо онтического - например, печаль, которую мы читаем в позднем стихотворении Фернандо Пессоа, - Хайдеггер объединяет в идею онтологического. Хайдеггер говорит о том, что экзистенциальное человеческое существо не просто живет в рамках Sein (бытия) в онтическом мире, но в той же мере принадлежит онтологическому миру, в Dasein (бытие там или существование, как это обычно переводится на английский язык). Быть там и переживать Dasein - это, по Хайдеггеру, значит быть полностью человеком. Таким образом, человек - это нечто большее, чем просто физическое существо. Мир - это больше, чем просто кастрюли. Хайдеггеровская экзистенциалистская идея Dasein - это метафизическое состояние.

Естественно, по крайней мере, теоретически, вы можете решить остаться в стороне от всех языковых контрактов, которые вы не понимаете. Вы могли бы просто не участвовать в них и, как когда-то Шалтай-Болтай Льюиса Кэрролла, пренебрежительным тоном заявить, что, когда человек использует слово, оно означает именно то, что он хочет, чтобы оно означало, - ни больше, ни меньше. А слово "существует" означает, что нечто, действительно существующее, должно существовать таким же онтическим и очевидно неоспоримым образом, как существует кастрюля на плите в кухне, и что если не существует таким образом, то оно не существует вообще. Однако следует также учитывать, что Шалтай-Болтай не сообщает ничего интересного в разговоре со все более расстроенной Алисой.

Проблема с подобной языковой философией отчаяния заключается в том, что ваше существование становится довольно скучным и одиноким среди кастрюль. В то же время в данном контексте следует подчеркнуть, что это "бытие" определенно не является гарантией качества, и что космический вакуум, который мы в повседневной речи называем "ничто", оказался вовсе не пустым в классическом смысле. Именно из этого кажущегося "ничего" и была создана Вселенная, что убедительно доказывает космолог и физик Лоуренс Краусс в своей книге под таким названием: "Вселенная из ничего". То, что что-то существует в онтическом смысле, другими словами, не слишком примечательно. Так же как и бактерии кишечной палочки, причем в большом количестве. Будучи единственной вещью, которая, безусловно, не существует, "ничто" - это то, что даже физика сегодня едва ли хочет признавать.

С таким гибким пониманием различных нюансов понятия "бытие", с пониманием Пессоа и Хайдеггера о том, что существует очень многое, что не существует в онтическом смысле, но тем не менее существует, мы осторожно подходим к понятию "Бог" и ставим вопросы: как мы должны понимать это понятие достаточно правильно - или хотя бы разумно - и действительно ли то, что вмещается в определение, к которому мы в итоге приходим, существует в онтическом или онтологическом смысле. Или мы просто говорим о горячем воздухе? Однако решать эту проблему становится несколько проще, когда нас осеняет, что онтологический вопрос, по всей вероятности, отвечает сам за себя, поскольку Бог - чем бы он ни оказался - это то, что мы, люди, создали сами. На протяжении всей истории человечества не существовало ни одного человеческого общества, в котором не было бы религии в той или иной форме. Во всяком случае, нигде не было обнаружено ни одного исследования , указывающего на малейшие следы присутствия человеческих коллективов любой значимости, в которых не было бы религиозной общины. Это неоспоримо. Даже наши умершие двоюродные братья неандертальцы хоронили своих близких и дорогих людей в ритуальных формах, которые указывают на наличие какой-то религии. Из этого можно сделать ряд различных выводов.

Один из выводов, который особенно часто и красноречиво предлагался в период смены тысячелетий, заключался в том, что Бог - а здесь мы говорим в основном о христианском Боге и его всемогущих коллегах в иудаизме и исламе - это чистая иллюзия. Именно так называется центральная работа радикального атеистического жанра - "Заблуждение Бога" Ричарда Докинза, знаменитого эволюционного биолога и яростного атеиста. Во многих других работах, написанных другими авторами, разделяющими взгляды Докинза, приводятся довольно схожие аргументы. Общей и повторяющейся идеей является описание того, как примерно до настоящего времени люди были настолько невежественны и суеверны, что возникла необходимость изобрести множество разновидностей религии, чтобы извлечь из нее различные полезные вещи, такие как утешение, общественная мораль и что-то, что могло бы напоминать образец и смысл для мрачного существования, полного лишений и страданий.

В связи с этим можно утверждать - и не без оснований, - что с течением времени религия превращается в историю, которую власть имущие рассказывают людям, чтобы узаконить господствующий порядок и тем самым, что очень удобно, свои собственные привилегии. Власть имущие обещают обильные награды в загробной жизни послушным подданным, которые платят налоги и безропотно принимают свое покорное положение в этой жизни на Земле. Таким образом, император добивается своего без лишних хлопот, а на практике и вовсе без затрат. Таким образом, религия становится и опиатом, который заставляет народ спать, и предлогом, под которым можно побудить людей к войне, когда это выгодно власть имущим. Тот, кому удается узурпировать пост представителя Бога на Земле, не рискует быть опровергнутым, по крайней мере, в рамках своей собственной религиозной общины. А то, что скажут другие - неверные - по определению не имеет никакой ценности. Ведь именно с ними человек ведет войну, именно их он гонит из мест, которые считает священными, именно их он грабит и мучает до смерти с явного благословения Бога. То, что неверные верят не в того бога, достаточно удобно, чтобы лишить их всякой человечности.

Вряд ли кто-то станет отрицать, что во имя того или иного бога на протяжении всей истории совершались чудовищные злодеяния и жестокости: примеры неисчислимы, а полный перечень всех преступлений, совершенных под религиозным знаменем, потребовал бы отдельной книги. Это также не является исключительной особенностью авраамических религий. В Полинезии военнопленных и еретиков приносили в жертву богам. Ацтеки довели человеческие жертвоприношения до масштабов, близких к промышленным, и управлялись государством и духовенством в эффективном симбиозе. Отряженные солдаты совершали набеги на соседние народы, чтобы принести домой пленных в огромном количестве, после чего этих пленников, любезно предоставленных духовенством, приносили в жертву великому богу Уицилопочтли, вырезая сердца из их живых тел, которые затем, уже не совсем живые, скатывали по ступеням, ведущим к алтарю.

Но когда речь заходит о масштабах такого рода преступлений, особенно в современную эпоху, хотя в Индии, например, индусы с большой энергией ведут войну с мусульманами, авраамиты занимают неоспоримое положение. Воинствующие исламисты терроризируют других мусульман, а также остальных людей с интенсивностью, которая влияет на всю нашу жизнь и сообщества: как мы путешествуем и перемещаемся через национальные границы, кому мы доверяем и с кем общаемся, что мы осмеливаемся писать и публиковать и что мы позволяем себе говорить на публике. Как в исламских странах, так и на Западе существует значительная степень самоцензуры из-за безудержного страха перед физическими нападками религиозных фундаменталистов. Однако в этом контексте можно и нужно задаться вопросом, каковы на самом деле причинно-следственные связи, и в какой степени эти религии как таковые виновны в применении насилия и зверствах, совершаемых во имя различных богов.

Конечно, и в Библии, и в Коране, и в других религиозных писаниях можно найти призывы к жестокости по отношению к нечистым в вере, но также можно найти и призывы к любящей доброте. Программная противоречивость религиозных писаний - неотъемлемая часть их природы, ведь они представляют собой коллаж, созданный из множества различных текстов, написанных разными людьми в разных случаях и при разных условиях для совершенно разных целей, а значит, цитируя различные библейские стихи и коранические суры, можно найти поддержку практически любой позиции. И именно с помощью такого тщательно выборочного цитирования Священного Писания - или, наоборот, без какой-либо поддержки в каком-либо значимом источнике - различные группы ссылаются на Божье благословение для своих актов насилия, направленных против инакомыслящих. Что должно вызывать определенную осторожность при указании пальцем на ту или иную религию как на ответственную за тот или иной акт насилия.

Хотя, конечно, верно, что триггерным фактором при убийстве голландского режиссера Тео ван Гога стал фильм Submission, в котором критически обсуждается угнетение женщин, имеющее религиозную окраску; и хотя верно, что сам убийца подтвердил связь между этим поступком и своим фанатичным стремлением защитить истинную веру, верно и то, что подобная агрессивная и конфронтационная практика религии отвергается многими, если не большинством, мусульманами. Таким образом, можно представить, что религия была создана для того, чтобы служить, и на протяжении всей истории постоянно служила , причудливым оправданием для догматичных фанатиков и беспринципных власть имущих, которые по различным стратегическим причинам или потому, что насилие просто опьяняло, решили терроризировать реальных и воображаемых врагов. Например, конфликт между израильтянами и палестинцами на Ближнем Востоке носит скорее политический и социальный, чем религиозный характер, несмотря на то, что время от времени они предпочитают воевать за так называемые святые места - сугубо символические ценности, - когда это необходимо для нагнетания риторического накала. То же самое относится и к гражданской войне в Северной Ирландии, где обозначения "католики" и "протестанты" не говорят нам ничего существенного о том, где на самом деле лежали и в определенной степени все еще лежат исторические и многомерные конфликты.

Кроме того, можно задаться вопросом, действительно ли именно спорт должен нести ответственность за столкновения организованных групп футбольных хулиганов, или это скорее вопрос людей, которые просто хотят участвовать в коллективном насилии, подчиняясь определенным ритуалам, и что эта функция, которая была навязана футболу в этом контексте, должна рассматриваться как чисто символическая. Ведь различные команды, которые противостоят друг другу на поле, инкапсулируют, формализуют и дисциплинируют эту агрессию в очень строгих рамках. После игры соперники предлагают друг другу дружеское рукопожатие и обмениваются футболками. Спорт сам по себе объединяет людей, по крайней мере, тех, кто им занимается. То, что хулиганы на самом деле хотят только драться до, во время и после игры - и то, что люди на самом деле получают удовольствие и от коллективного насилия, и от свободы от ответственности, и от опьянения, которое наступает при подчинении коллективной воле, ставящей себя выше всех формальных законов и правил общества, независимо от того, за какую цель или групповую идентичность человек борется, - имеет крайне незначительную связь с практикой спорта как таковой.

В значительной степени эти рассуждения можно перенести на вопрос об эксцессах и преступлениях, совершаемых во имя Бога. Бог невиновен в той мере, в какой он действительно существует: виновны мы, люди. Таким образом, мы не можем с какой-либо степенью сохраненной убедительности обвинять религию и утверждать, что именно она заставляла нас поступать жестоко по отношению к ближнему, в то время как на самом деле - бесчисленное количество раз на протяжении истории и под всевозможными предлогами - мы совершенно добровольно и с большим энтузиазмом пытали и истребляли людей, которые в каком-то смысле принадлежали к другой группе, нежели мы сами. Мы просто не любим чужаков или то, что отличается от нас: это глубоко укоренилось в нас. Лекарство от этого - цивилизация, но она далеко не всеобъемлющая и, вероятно, никогда такой не станет. Тем не менее, все эти церковные грехи и преступления - один из двух главных аргументов артикулированного атеизма против религии в ее нынешнем проявлении.

Другой аргумент, который мы считаем гораздо более весомым, - это требование традиционной религии особого отношения к себе в виде совершенно уникального почитания и уважения по отношению к другим идеологическим системам. Таким образом, нередко религия считает себя по определению выше всякого рода сомнений. Помимо более или менее непрозрачных заявлений о своем существовании, которые традиционная религия предпочитает делать сама, она не должна быть обязана объяснять себя. Критика религии или просто ее изучение, как любого природного и социального явления, равносильны осквернению святого учения и оскорблению целого мира верующих. На эту тему американский философ Дэниел Деннетт написал проницательный атеистический манифест "Снятие заклятия", в котором он отмечает, что Просвещение похоронено и забыто, а постепенная секуляризация современного общества - которую можно было наблюдать уже давно и которая, как считалось, скоро завершится - теперь разрушается на наших глазах. Религия важна как никогда. Но религия уклоняется от серьезного изучения, сетует Деннетт: она позволяет втянуть себя в нечто, имеющее видимость диалога, только на своей территории, окруженной дымом и зеркалами, где с помощью внушения устанавливаются мутные связи между верой, например, в бессмертие души , с одной стороны, и нравственным совершенствованием верующего - с другой. Но при этом никогда не проясняется, в чем, собственно, заключаются эти связи.

Если подобные нелепые рассуждения набирают силу, то, конечно, есть все основания для критики религии. Все, что происходит в этом роде, рано или поздно неизбежно приводит к более или менее жестокому подавлению инакомыслия, что, в свою очередь, ведет к повальному уничтожению знаний во имя Бога. Что, конечно же, неоспоримо подразумевает, что невежество в важных областях является необходимой предпосылкой, по крайней мере, для некоторых типов религии. Когда, например, христианские фундаменталисты пытаются запустить креационизм под нелепым ярлыком разумного замысла как альтернативу наравне с дарвиновской теорией эволюции - то есть как достаточно респектабельную альтернативу, чтобы она вошла в учебную программу американских школ, - это фактически является случаем интеллектуального саботажа худшего рода. Подлинные знания здесь противопоставляются причудливой чепухе. Тот, кто всерьез утверждает, что "разумный дизайн" - это адекватная "теория", заслуживающая обсуждения в тех же учебных залах, где изучается эволюционный процесс посредством естественного (и полового) отбора - который, согласно этим рассуждениям, тоже всего лишь "теория", - не знает, что на самом деле представляет собой теория, и отказывается понимать, что на самом деле говорит и объясняет теория эволюции.

Религия, которая, подобно многочисленным разновидностям авраамического монотеизма, во многом опирается на противоречивые сказочные материалы, может либо свести себя к самоуничтожению и объявить, что все старые догмы и убеждения, противоречащие общепринятому знанию, следует рассматривать как исторически обусловленные притчи, которые следует толковать аллегорически, а не буквально; либо пойти по пути полного отрицания и бороться с реальным знанием любыми доступными средствами, чтобы обеспечить себе выживание. Последний вариант становится значительно легче осуществить, если человек обладает не только религиозной, но и политической властью, что, конечно, имеет место во многих странах, где правит ислам, где религия и закон идут рука об руку. Но даже в демократических США, где свобода слова защищена Конституцией, многие христианские общины успешно выбирают путь отрицания и уничтожения знаний, чему, вероятно и парадоксально, способствует сетевая динамика, развившаяся в Интернете.

Если раньше можно было прийти к хотя бы разумному согласию относительно некоторых базовых фактов, а затем спорить о том, как их интерпретировать, то сегодня различные группы вполне могут придерживаться эксклюзивных наборов фактов, которые определяются и согласуются с их собственной неизменной верой. Причина в том, что большинство людей, если бы это зависело от них, предпочли бы, чтобы их принимали в свои ряды и доверительно общались с теми, с кем они согласны, нежели чтобы им противоречили и подвергали сомнению. И они вполне могут это сделать. Что способствует развитию эскалации социальной поляризации, как политической, так и в плане взглядов на жизнь, так это то, что в Интернете человек склонен выбирать те источники информации, которые говорят именно то, что он хочет услышать, и подтверждают его собственное мировоззрение. И это при том, что человек фактически изолируется от тех, кто имеет противоположное мнение, с кем он попросту не вступает в дискуссию и с кем полноценный разговор в принципе всегда невозможен, поскольку не совпадают даже основы и правила игры. Таким образом, Интернет не превратился в одну большую глобальную деревню, где каждый общается с каждым, отражая взаимопонимание и доверие, на что наивно надеялись многие пионеры цифровых технологий. Вместо этого ландшафт, возникающий в Сети, представляет собой слишком обширный архипелаг замкнутых сообществ без фиксированных связей между ними.

Зацикленность капитализма на эксплуатации сменяется одержимостью информационизма его противоположностью - имплозией , то есть максимизацией ценности информации за счет сознательного ограничения сообщества, а не наивной открытости внешнему миру (см. "Нетократы"). В рамках такого закрытого коллектива можно без обиняков заявить, что "разумный замысел" - это "теория", которая в целом превосходит теорию эволюции, или вообще что угодно, лишь бы это получило одобрение коллектива в его интерсубъективных симпатиях. В той мере, в какой протесты и возмущение внешнего мира просачиваются сквозь эти стены, они скорее укрепляют чувство общности, поскольку беспокойство извне можно легко списать на вражескую пропаганду. И чем более странные идеи провозглашает религиозная община или секта, тем более сильное сопротивление они вызывают у враждебного внешнего мира и тем больше укрепляют чувство внутренней общности и производство социальной идентичности.

Но давайте вернемся к нашему первоначальному вопросу: существует ли Бог? Речь идет о христианском Боге, которого Фридрих Ницше объявил мертвым еще в XIX веке. Атеист Деннетт отвечает на этот вопрос и "да", и "нет". Не существует сверхъестественного, всеведущего и всевидящего Бога, о котором говорит Библия, Бога, который создал наш мир и все остальное, и который послал своего единственного сына на нашу Землю, чтобы тот умер жертвенной смертью на кресте и тем самым, в результате сделки, которая во многих отношениях совершенно непонятна, приобрел наше освобождение от наших ужасных грехов (за которые сам Бог, таким образом, не несет никакой ответственности, несмотря на то, что он, очевидно, создал нас такими жалкими грешниками, какими мы являемся). По крайней мере, так утверждает Деннетт, ссылаясь, среди прочего, на никчемность "доказательств" существования Бога. Возьмем, к примеру, онтологический аргумент Ансельма Кентерберийского, согласно которому Бог просто обязан существовать в силу логической необходимости, поскольку Бог по определению выше всего остального, а значит, Бог не может не существовать, поскольку такой немыслимый сценарий сделал бы Бога неполным и по крайней мере в одном важном отношении уступающим всему, что бесспорно обладает существованием, например той кастрюле на плите, в которой готовится рагу. А согласно нашему общепринятому представлению о Боге, Бог должен быть выше всего остального, в частности кастрюли.

Как видно, этот аргумент проходит по узкому кругу, и Деннетта это не впечатляет. Согласно той же логике, все, что считается совершенным и законченным, также должно существовать, а это, конечно, не то, с чем мы можем согласиться. И если это относится только к Богу, то вряд ли это та логика, о которой можно писать дома. Космологический аргумент, согласно которому у всего должна быть причина, а у всего сотворенного должен быть создатель, и этот создатель - то, что мы называем Богом, также не кажется особенно убедительным при ближайшем рассмотрении. Идея заключается в том, что причинно-следственная связь не может простираться в вечность: это кажется неразумным. Но если Бог каким-то образом создал себя из ничего и не имеет никакой первопричины, то что, собственно, мешает самой Вселенной создать себя из ничего? Как мы знаем сегодня, нет абсолютно ничего, что могло бы это исключить. Все, что мы знаем о Вселенной, указывает на то, что она действительно создала себя из того, что по невежеству мы привыкли считать ничем, но что на самом деле оказалось очень даже чем-то.

По мнению Деннетта, нет никаких веских причин верить в существование этого Бога, и есть почти бесконечное количество веских причин верить в то, что его не существует. Это побуждает Деннетта считать себя атеистом. Но он также утверждает, используя аргумент, заимствованный у Докинза, что все мы, даже самые набожные и буквальные верующие среди теистов в нашей культурной сфере, на самом деле являемся радикальными атеистами, когда речь заходит о всех тех других богах, в которых верит или когда-то верила остальная часть человечества: Ваал и Золотой телец, Тор и Вотан, Посейдон и Аполлон, Митра и Амун-Ра и так далее. Таким образом, теисты во всем мире верят не только в одного или другого бога, но и в свою фантастическую удачу, что бог, в которого они верят в своей конкретной общине и в которого их воспитали верить - если только они не являются новообращенными - просто оказывается единственным богом, который действительно существует, в отличие от всех остальных ложных богов, которые, таким образом, не существуют.

Однако то, что действительно существует без сомнения, по мнению Деннетта, - это идея Бога. Что может быть более очевидным? Можно верить в эту идею и наполнять ее любым количеством различных ценностей, не веря при этом, что только христианский Бог (или Ваал, или Золотой телец) существует на самом деле. Деннетт называет это верой в веру. Вы можете верить, что религиозная вера поставляет различные товары, и, таким образом, вы можете, что многие и делают, верить в эту веру, не обязательно веря в то, во что верит сообщество верующих этой религии. Вы также можете наблюдать, как содержание идеи Бога постепенно менялось почти до неузнаваемости с давних времен народных религий до наших дней. На это обратил внимание еще в конце XVIII века Дэвид Юм в "Естественной истории религии", где он называет многобожников "суеверными атеистами", поскольку они не признают ни одного явления, которое соответствовало бы "нашему представлению о божестве".

Деннетт утверждает, что ни одна идея никогда не подвергалась такой драматической трансформации, как идея "Бога". С одной стороны, это, естественно, создает большую неопределенность. Многие протестуют против веры в одну и ту же идею, но на самом деле верят в совершенно разные вещи, и если расширить определение Бога, включив в него все, что создало жизнь на Земле, то может оказаться, что Бог - это или, по крайней мере, может быть естественный отбор Дарвина, и тогда все атеисты в принципе являются ярыми верующими в Бога. Но то, что идея Бога сохранила свое имя при всех этих изменениях смысла - от человекоподобных ревнивых монстров и самодержавных мстителей до рассеянного вида высшего существа с нечеткими границами, - означает, с другой стороны, что религия и религиозное отношение кооптировали большую часть, если не все существование; и что бренд Бога сохранил сильную и чрезвычайно ценную лояльность, благодаря своей долгой истории.

Следовательно, у нас есть все основания ожидать, что идея Бога подвергнется новым актам трансформации, поскольку социальные структуры продолжают меняться, а значит, верующие будут требовать от Бога все более полезных вещей. Именно эти вопросы лежат в основе данной книги. Вольтер пишет: "Если бы Бога не существовало, его нужно было бы изобрести" ("Si Dieu n'existait pas, il faudrait l'inventer"). И именно это мы, люди, неизменно делаем: изобретаем Бога заново, наполняя эту гибкую и прочную идею все новыми мечтами и желаниями. Синтетизм - это просто название следующей революционной фазы в этом бесконечном развитии.

Зигмунд Фрейд, великий отец психоанализа, считал религию "иллюзией", и эту мысль он развил в книге "Иллюзия и ее будущее", вышедшей в 1927 году. Он стремился к тому, чтобы психоанализ внес свой вклад в понимание религии, которая является частью культуры, чья основная задача - с помощью различных инструкций и принудительных мер защитить человека от пугающей, а во многом жестокой и опасной Природы. Эти предписания возвышаются над критикой и сомнениями благодаря тому, что им приписывается божественное происхождение. "Таким образом, - пишет Фрейд, - на основе воспоминаний о детской беспомощности, собственной беспомощности и беспомощности всего человечества собирается кладезь концепций, порожденных необходимостью сделать человеческую беспомощность терпимой". Так рождается религия: все более систематическое принятие желаемого за действительное в отношении превосходящих и угрожающих сил, которые наделяются чертами отцовской фигуры именно в силу пережитой беспомощности, связанной с уязвимостью одинокого ребенка. То, что эта иллюзорная конструкция затем становится такой сильной, связано с силой этого принятия желаемого за действительное. Облегчение, которое она предлагает, столь же существенно, сколь и желанно: на сложные вопросы о генезисе мира и отношениях души с телом даются удобные ответы, а страх перед многими жизненными опасностями снимается с помощью божественного провидения. Острый ужас, вызванный беспомощностью, смягчается благодаря тщательно продуманной иллюзии, отвечающей на нашу коллективную и личную тоску по отцу.

Фрейд старательно подчеркивает, что иллюзия не обязательно должна быть тем же самым, что и бред. Ошибки и заблуждения всегда противоречат истине, что не обязательно относится к иллюзии. Что характерно для иллюзии, так это доминирующий элемент исполнения желаний. Мы тоскуем по отцу и находим его на небесах. Типичной иллюзией, пронизанной желаемым, является также представление о ребенке как о чистом и невинном существе, лишенном сексуальности, по мнению Фрейда. Не занимая однозначной позиции в отношении истинности религии - ведь обозначение "иллюзия" связано прежде всего с психологическими механизмами, - Фрейд утверждает, что религия соответствует невротической фазе, которую должен пройти человеческий ребенок в своем развитии до культурного существа с полностью развитым суперэго. Само человечество также должно пройти через это развитие и оставить позади детский невроз религии - на это надеется Фрейд, поскольку наука постоянно развивается и вытесняет невежество. У нас, современных людей, нет причин безоговорочно перенимать веру предыдущих поколений: мы лучше знаем, во что верить, чем то, во что верили они. С точки зрения этого архи-атеиста, человечество должно быть на пути к зрелости и, следовательно, становиться способным основывать свои мысли и действия на рациональных соображениях. Вопрос в том, существовало ли когда-либо более наивное и иллюзорное принятие желаемого за действительное.

Французский историк Франсуа Фюре выбирает то же обозначение, что и Фрейд, - иллюзия - когда исследует и выносит суждение о коммунизме в своей книге "Прохождение иллюзии", вышедшей в 1995 году. В книге рассматривается, прежде всего, русская революция с ее последствиями, и Фюре говорит об этой искусно срежиссированной политической иллюзии в религиозных терминах. По сути, большевизм - это религиозная секта: он отражает и очень сознательно окутывает себя мифическим наследием Французской революции. Он прославляет диктатуру Комитета общественной безопасности в 1793-1794 годах и узаконивает свой собственный укрепляющий власть террор такими же огульными ссылками на угрозу контрреволюции, как это делали якобинцы в своем правлении террора. Ленин, естественно, изображается как Робеспьер последнего времени и такой же неподкупный. Благодаря такому осмыслению и отождествлению миф о русской революции становился все сильнее. И именно таким образом становится возможным совместить преимущества шокирующего нового с соблазнительностью славного прошлого. В разоренной и измученной войной Европе Октябрьская революция охотно и с поразительным успехом взяла на вооружение устоявшуюся утопию о появлении нового человека.

"То, что происходит в России в 1917 году и в последующие годы, когда жители Европы возвращаются домой с войны, - это только внешне российские события", - пишет Фюре. "Главное, что большевики провозглашают всеобщую революцию. Из успешного переворота в самой отсталой стране Европы, осуществленного коммунистической сектой во главе с дерзким вождем, политическая ситуация создает образцовое событие, которое направит ход истории так же, как в свое время Франция 1789 года". Вследствие общей усталости от войны и ярости побежденного народа иллюзия, которую Ленин создал из своих собственных тезисов и действий, стала разделяться миллионами людей". Революция - это обещание будущего царства благ для нового человека. Неудобные факты тают в жестоком жаре радикальной риторики. Эта не до конца секуляризованная доктрина спасения означает, что политика берет верх над претензией религии на тотальность. "Революционный пыл хочет, чтобы все было политикой, - пишет Фюре. Политика производит свое собственное духовенство, а также своих еретиков, и таким образом становится невозможным отделить ее от религии, как в плане выражения, так и в плане содержания . Мало того, что религия при необходимости хитроумно принимает другое обличье и значение; она также может менять имя и называть себя совершенно иначе. Нередко, например, политика. Или просто что угодно.

Война - это всего лишь продолжение политики другими средствами", - пишет немецкий генерал Карл фон Клаузевиц в своей книге "О войне", вышедшей в 1832 году. Это его ответ на вопрос: Что такое война? Точно так же, если мы спросим себя, что такое политика, то ответ будет таким: политика - это просто продолжение религии другими средствами. И это определенно относится не только к большевизму или другим более или менее доктринерским и воздушно-феерическим движениям с ярко выраженными чертами сектантства. Деятельность в современных столицах западных демократий не является исключением из этого правила, как бы ни хотелось верить многим секуляризованным мужчинам и женщинам в правительстве и оппозиции.

Интересным примером, проливающим на это свет, является ожесточенное сопротивление, которое было оказано реформе здравоохранения президента Барака Обамы - Закону о доступном здравоохранении - во время его второго срока пребывания у власти. Это сопротивление в конечном итоге привело к решению Верховного суда США, который с перевесом в один голос установил, что данный закон не нарушает Конституцию и, следовательно, не может быть отменен. Интересно следующее: то, на чем сосредоточилось сопротивление республиканцев, то, что они с большой энергией утверждали как несовместимое с Конституцией, - это принцип индивидуального мандата, то есть то, что ответственность за страхование в конечном итоге ложится на отдельного гражданина, а не, например, на работодателя. Что особенно любопытно и странно в этом вопросе, так это то, что идея индивидуального мандата - требования, чтобы люди защищали себя с помощью страховки, подобно тому, как по закону они должны пристегиваться ремнем безопасности при поездке на автомобиле - в качестве основы для законопроекта о здравоохранении была изначально предложена самими республиканцами после того, как в 1989 году консервативный аналитический центр The Heritage Foundation.

Таким образом, индивидуальный мандат стал основой системы, которую соперник Обамы Митт Ромни внедрил в качестве губернатора Массачусетса, а также республиканской альтернативы законопроекту, который Билл Клинтон в свое время не смог провести через Конгресс и который был построен на принципе ответственности работодателя (что Клинтон в ретроспективе считает решающей ошибкой). Все изменения и перемены в резком переходе республиканского истеблишмента от любви к индивидуальному мандату к ненависти к нему описаны в чрезвычайно интересном эссе журналиста и блогера Эзры Кляйна в журнале The New Yorker (25 июня 2012 года). Барак Обама не собирался повторять ошибку Билла Клинтона, предлагая закон, который его политические оппоненты отвергали по принципиальным соображениям. Поэтому в основу своего закона о здравоохранении он положил идею, которую в свое время выдвинули сами республиканцы и неоднократно заявляли о своей поддержке: индивидуальный мандат. Сам Обама был одним из последних демократов, согласившихся с этой республиканской идеей. И что же произошло? И вот, в декабре 2009 года все сенаторы-республиканцы проголосовали против закона и за то, чтобы признать его неконституционным именно из-за конструкции, основанной на индивидуальном мандате, которую они сами отстаивали на протяжении 20 лет.

Таким образом, партии обменялись позициями друг с другом и изо всех сил стараются не выдать себя. То, что до недавнего времени считалось образцовым и с душой принималось республиканцами, вдруг стало не только опрометчивым и предосудительным в целом, но и чем-то, что вдобавок фактически порочит святое видение особого случая Америки, сформулированное отцами-основателями раз и навсегда - поворот, полностью сравнимый с принятием Иосифом Сталиным концепции социализма в одной стране вместо амбиций Ленина и Троцкого по экспорту большевистской революции во всем промышленно развитом мире. Но если Сталин для поддержания партийной дисциплины использует чистки, интриги и ликвидации, то членам республиканского сопротивления достаточно полагаться на психологические механизмы отступничества и лояльность коллективу, с которым себя идентифицируешь - и который гарантирует статус и поддержку. Вскоре немыслимое - что Obamacare может стать предметом решения Верховного суда из-за принципа индивидуального мандата - станет не только мыслимым, но и реальным. Достаточно нескольким ключевым лицам в законодательном органе изменить свое мнение, чтобы все стадо послушно поскакало за ними, подбадриваемое их сторонниками в СМИ. И вдруг республиканцы становятся еще и восторженными сторонниками активистского Верховного суда, на который теперь возлагаются все их надежды на победу, что также является совершенно новым и почти революционным опытом для партии.

Но как это возможно? Даже если не принимать во внимание тот факт, что политика часто думает о себе как о рациональном обсуждении тщательно проанализированных фактов - в то время как на самом деле она в основном вращается вокруг примитивных антагонизмов, лояльности к собственной группе и решительного отказа от сомнений ради сохранения религиозной общины, - за такой поворот, конечно, обычно приходится платить, если только у человека нет собственной полиции, с помощью которой он может терроризировать всех своих критиков, заставляя их молчать. В данном конкретном случае с Obamacare цена заключалась в том, что республиканцы были вынуждены представить себя как партию, которая в течение двух десятилетий выступала за меры, нарушающие Конституцию. Но эта боль была значительно облегчена благодаря высокоразвитым механизмам отрицания и подавления. Наши действия и мышление в критических ситуациях - да и вообще во всех возможных ситуациях - фактически не управляются сознательными рассуждениями или рациональными размышлениями. Вместо этого мы реагируем мгновенно и инстинктивно, лишь затем делегируя своему сознанию задачу узаконить уже принятое решение и создать хотя бы мало-мальски связное объяснение наших действий. Сознание можно также сравнить с официозным пресс-секретарем нашей эмоциональной и инстинктивной жизни: безусловно, красноречивым и проницательным во всех отношениях, но не имеющим никакого реального влияния на политические решения, которые мы постоянно принимаем на эмоциональном и инстинктивном уровне.

Это означает, что мы все еще не оправдываем возвышенных ожиданий Зигмунда Фрейда. И нет ровным счетом ничего, что указывало бы на то, что мы когда-нибудь это сделаем. На базовом уровне мы чувствуем и действуем религиозно, и не в последнюю очередь те из нас, кто постоянно позволяет убеждать себя своему собственному официозному маленькому пресс-секретарю. Мы завязываем себя в узлы, чтобы мотивировать самые абсурдные позиции и действия здравым смыслом. И общая картина всех этих поспешных импровизированных решений, требующих более или менее тщательной защиты, - это забота о группе и ее сплоченности, а также о собственном положении в ней, или, другими словами, именно то, чем, по сути, является религия и чем она занимается. Как утверждает профессор психологии Джонатан Хэйдт в своей книге "Праведный разум", невозможно понять человека - а также политику и религию, - если не осознавать и не помнить, что наши предки не смогли бы выжить и успешно размножаться, если бы не умели принадлежать к группам. Это то, чем люди занимаются и чему посвящают свою жизнь. Мы, как пишет Хэйдт, не святые, но иногда мы действительно хорошие командные игроки. "Религия - это верность миру", - как выразился прародитель синтетизма Альфред Норт Уайтхед.

Чтобы работать в команде, мы должны обладать хорошей способностью оценивать, во что верит наша группа, и, когда возникает необходимость, отстаивать это убеждение с убедительными аргументами, как умный пресс-секретарь (а вы всегда убеждаете других гораздо лучше, если убеждены сами). Чтобы поддержать эту способность, мы используем то, что психологи называют мотивированным рассуждением, то есть вы в первую очередь адаптируете все интерпретации поступающей информации к тому, что будет отвечать вашим собственным интересам в целом и интересам группы в частности. Эти механизмы были задокументированы во множестве клинических экспериментов. Мы относимся к событиям и высказываниям в соответствии с тем, что, по нашему мнению, является желанием лидеров и авторитетов группы. Пока это выгодно, мы отрицаем факты, которые легко проверить, и соглашаемся с очевидными заблуждениями без особого ущерба для нашего интеллекта. Мы ищем причины верить в то, что кажется подтверждением того, что мы уже знаем, и легко находим причины отвергать все, что бросает вызов нашим убеждениям.

В повседневной жизни мы все постоянно ведем себя как верующие. Да и как мы можем вести себя иначе? Даже сам Дэниел Деннетт рассуждает так. Мы все - дилетанты во всех мыслимых предметных областях, лежащих за пределами наших профессиональных сфер. Мы знаем из первых рук крайне мало из того, что лежит в основе нашего существования и наших обществ. Соответственно, мы выбираем авторитетов на более или менее произвольных основаниях, а затем принимаем решение верить в то, что они утверждают, не имея возможности исследовать этот вопрос в какой-либо степени. В качестве примера Деннетт использует формулу e=mc2. Верим ли мы в нее? Многие из нас слышали о ней, и многие считают, что знают ее, что она принята рядом экспертов в области физики, что делает ее правдивой и правдоподобной. Но мало кто из нас может объяснить в деталях, почему, потому что мало кто из нас может сказать, что понимает формулу в любом разумном смысле слова "понимать". Так как же мы можем верить в то, чего не понимаем?

По мнению Деннетта, мы верим, что все, что утверждается в формуле e=mc2, на самом деле истинно. Но на самом деле мы этого не знаем. И по этой причине невозможно достичь даже подобия консенсуса, например, по вопросу о климатическом кризисе. Мнение обывателя по этому поводу во многом зависит от того, каким авторитетам он предпочитает верить, что, в свою очередь, определяется его политической позицией по вопросам, касающимся, в частности, экономического роста и государственного регулирования. Мы верим в то, что согласуется с тем, во что мы уже верим. Мы религиозны. По этой причине жесткая критика религии со стороны атеистов совершенно не соответствует действительности, как бы блестяще она ни была сформулирована в длинных абзацах. Бог, которого пинают, уже давно мертв, и шутить в очередной раз над старыми доказательствами существования Бога совершенно бессмысленно.

Новый, рациональный человек, освобожденный от суеверий и систематического самообмана благодаря науке, которая делает героические успехи, - это совершенно нереалистичная утопия, не имеющая под собой никакой основы в том, что на самом деле говорят нам исследования о том, как на самом деле функционируют люди. Мы религиозны, понимаем мы это или нет. Мы верим, и верим, что знаем гораздо больше, чем на самом деле. И на самом деле совершенно неважно, какое содержание провозглашается с кафедр или в Священном Писании. Тот, кто вступает в дискуссию об очевидных самопротиворечиях или абсурдах в религиозной доктрине, лает не на то дерево. Одни верят в Бога Х, наделенного определенными атрибутами и предпочтениями, другие - в нечто иное, что называется либо Богом, либо чем-то еще. Важно и интересно то, работает ли религия на самом деле, и в этом случае как она работает. Пытаться понять упорство и пыл религии, изучая различные представления о Боге, - пишет Джонатан Хайдт, - все равно что пытаться понять привлекательность футбольных матчей для их зрителей, изучая, как движется мяч на поле.

Религия, как и все другие социально-коллективные явления, развивалась в ходе культурной эволюции. Сегодня мы можем отвергать ряд особенностей содержания многих религий - было бы странно, если бы это было не так, - но мы вряд ли можем отрицать, что они служили определенным целям в определенных исторически обусловленных условиях; и мы также не можем обоснованно отрицать, что они действительно служили этим целям со значительным успехом; в противном случае религии исчезли бы, не оставив после себя никаких следов. Однако этого не произошло. Вместе с такими психологами, как Хайдт, и такими антропологами, как Скотт Атран и Джо Хенрич, мы утверждаем, что главная причина заключается в том, что это культурное новшество повысило согласованность внутри групп и заставило их лучше сотрудничать между собой по сравнению с другими группами. Это не обязательно означает, что другие группы были побеждены, скорее, они позволили поглотить себя более эффективным религиям.

Решающим моментом наличия бога является то, что он, как считается, вознаграждает за преданность и сотрудничество, наказывая за эгоизм и лживость. Всевидящий бог особенно эффективен в таком контексте, поскольку люди меньше обманывают, когда чувствуют, что за ними наблюдают. Общие жертвоприношения и коллективные обряды повышают согласованность действий, что создает доверие внутри группы, которое позволяет наладить интимное и доверительное сотрудничество за пределами круга членов семьи. По мнению Хайдта, поддержанному Чарльзом Дарвином и французским социологом Эмилем Дюркгеймом, основная функция религии заключается в том, что она создает группы, чья согласованность заставляет их функционировать подобно организмам. Биолог Дэвид Слоан Уилсон в своей книге "Дарвиновский собор" пишет, что религии существуют в первую очередь для того, чтобы люди могли вместе совершать то, чего они не могут достичь в одиночку.

Эта продуктивная согласованность обладает мощной притягательной силой по причинам, которые нам нет необходимости рассматривать далее. Мы, люди, - социальные существа, которые испытывают благополучие, делая что-то вместе с другими, и противоположность этому - отчуждение и изоляция - не является тем, на чем можно построить динамичное и процветающее общество. Это, в свою очередь, означает, как отмечает Хайдт, что, будучи современными людьми, просвещенными и рациональными, мы можем отказаться от организованной религии, но даже если мы это сделаем, мы не сможем вот так просто освободиться от базовой религиозной психологии, которой мы здесь занимаемся. Однако, как уже говорилось, мы всегда можем манипулировать терминологией и представлять, что религия - это нечто иное, чем религия, потому что мы решили назвать ее как-то иначе, если это позволяет нам чувствовать себя современными и ясно мыслящими.

Таким образом, мы фактически ответили на наш начальный вопрос. Бог действительно существует. По крайней мере, в онтологическом смысле и без сомнений. Мы сами создали эту идею, так же как мы создали идеи демократии, искусства и множество других. Религия жива, даже среди тех, кто считает, что покинул ее. Все является религией, и все являются верующими. Тот, кто утверждает обратное, действительно, в буквальном смысле слова, ослеплен своей верой. В связи с этим возникает действительно интересный вопрос: что делать с Богом и религией в эпоху Интернета, когда меняются все базовые представления о нашей жизни и существовании. Как Бог и религия могут стать актуальными, достоверными и интересными концепциями для нас и будущих поколений? Именно на этот вопрос и пытается ответить "Синтез".

Три драматические революции эпохи Интернета

Термин "религия" происходит из средневекового французского языка, где он обозначает сильное и сердечное чувство общности, которое преобладает в коллективе, группе людей, составляющих общину, благодаря установлению верности друг другу. Этот французский термин, в свою очередь, происходит от латинского re-ligare: вновь соединять с кем-то или с чем-то, снова связывать тех, кто по тем или иным причинам потерял связь друг с другом, но должен и/или хочет принадлежать друг другу. Таким образом, если мы вернемся к истокам этого термина, то обнаружим, что в своем первоначальном смысле религия должна рассматриваться как социальная практика, организованная с целью создания прочных и долговременных связей между людьми, связей, которые в некоторых случаях, но далеко не всегда, включают также связи между людьми и набором богов, теизм.

По мнению австрийского монаха Дэвида Штайндль-Раста, религиозная практика начинается с доктрины, за которой следует этика и, наконец, завершается ритуалом - все с целью создания социальной эмерджентности, чтобы объединить людей вокруг объекта, который они ощущают как нечто большее, чем они сами по отдельности, и большее, чем сумма группы индивидов. Это определенно то, что стоит иметь в виду: изначальный смысл религии заключался в создании близости и лояльности в динамичном коллективе. В этом контексте Бог - не более чем произвольно выбранное имя для чувства принадлежности, которое ищут люди. Нигде это использование Бога в качестве продуктивного объекта проекции не проявляется так ярко, как в человеке, который потерпел жизненную неудачу в своем собственном сознании и мужественно борется за самовосстановление. Например, когда в 1930-х годах Билл Уилсон основал организацию "Анонимные алкоголики" в США, он был непоколебимо убежден, что религия - в какой бы форме она ни проявлялась, пока она проповедует чувство принадлежности, которое больше и могущественнее, чем маленькая, тесная тюрьма, в которой зависимый человек переживает свою собственную субъективность, - является наилучшим возможным трамплином для избавления от алкогольной зависимости. Религия - это то, что внутри нас, что больше нас самих, и именно поэтому она ближе к нашим сердцам, чем наше хрупкое маленькое эго.

Заметим, что философия - это религия в соответствии с определением, которое мы сейчас выдвигаем. Отсюда следует, что религия также может быть философией. В этом контексте важно понять, что реальность не так уж и реальна, как нас биологически и социально программируют считать. Если философия пытается максимально приблизиться к истине в хаосе жизненной информации, то религия преобразует эту информацию и формулирует на основе этого приближения свою особую истину. Если рассматривать истину как активную деятельность, то философия, по определению, должна рассматриваться как истина, а религия - как философская истина, проявляющаяся в практике. Синтеология постоянно возвращается к этой концепции истины как действия. Страсть к активным действиям лежит в основе синтетической этики.

Философия основана на метафизике, а метафизика, в свою очередь, на теологии. Какой бы прочной ни казалась логика мировоззрения, она все же основана на метафизическом допущении, которое является функциональной, но слепой верой, а не какой-либо формой знания. В примитивизме охоты и собирательства предполагаемые первобытные отец и мать племени составляли теологическую основу для коллективного поклонения предкам. Первобытные отцы - это, безусловно, не просто люди, поскольку, в отличие от всех остальных, у них нет родителей - соответственно, они должны быть формой первобытного бога, обладающего необычайной силой. При феодализме Бог взял на себя роль метафизического фундамента. Бог - это общий праотец всех племен, праотец праотцов. Таким образом, конкретные истории малых племен оказываются связанными с универсальными историями, касающимися людей более крупных регионов и сил, сеющих хаос в их жизненном мире. Рождается монотеизм.

После картезианской революции XVII века на сцену вышла метафизика индивидуализма, и человек постепенно заменил Бога в качестве теологической основы, хотя это революционное изменение по возможности скрывалось, чтобы избежать вспышек церковного гнева. Таким образом, Бог не умер с самого начала; Бог лишь лег в постель и уснул. Но, в конце концов, какую роль играет Его потенциальное присутствие, когда Его творение все равно совершенно? Главное для индивидуалистов - это то, что Бог стал лишним, что позволяет человеку медленно, но верно занять его место. Вскоре стало очевидно, что гуманизм идеально подходит в качестве религии для новой капиталистической и индустриальной парадигмы, и общество цеплялось за гуманизм с его индивидуалистическим и атомистическим идеалом вплоть до конца XX века, когда в полную силу возникло сетевое общество и идея сети как нового метафизического основания получила широкое распространение. Синтетизм - это метафизика эпохи Интернета. Сдвиг необходим, потому что философия каждой парадигмы должна иметь свою слепую, но тем не менее актуальную веру в качестве базовой аксиомы. Мастера информационизма - нетократы - просто воспринимают сеть как наиболее яркую метафору для необходимого метафизического фундамента парадигмы.

Это требование - сознательное или подсознательное - основополагающей метафизики как платформы для всех философских аргументов означает, что все рассуждения должны начинаться с иногда декларируемого, но иногда скрываемого теологического допущения. Две основные альтернативы, которые выкристаллизовываются начиная с античности, обнажаются в антагонизме, возникающем между греческими философами Платоном и Аристотелем, где Платон открывает дуалистическую традицию, которая отдает предпочтение космосу перед хаосом, идее перед материей, а также предвещает таких мыслителей, как Павел, Святой Августин, Рене Декарт, Иммануил Кант, а среди современных мыслителей - Ален Бадью; Аристотель представляет монистическую традицию, в которой хаос предшествует космосу, а материя первична по отношению к идее, и предвещает таких мыслителей, как Барух Спиноза, Готфрид Вильгельм Лейбниц, Фридрих Ницше, Альфред Норт Уайтхед, Мартин Хайдеггер и Жиль Делёз. Дуализм постулирует, что сама идея божественна и как таковая отделена от мирской, а значит, вторичной материи; монизм же утверждает, что Единое, то, что связывает все во Вселенной и внутри которого все различия состоят из дискретных атрибутов в рамках одной и той же субстанции, и есть божественное. Разумеется, эквивалентные конфликты можно найти и в истории идей за пределами Европы. Ярким и наглядным примером является китайский антагонизм между последователями дуалиста Конфуция и мониста Лао-цзы.

Здесь важно провести различие между религией и теизмом, то есть верой в существование одного или нескольких богов. Поскольку большинство людей на протяжении всей истории верили, что боги в различных обличьях действительно существуют, вполне правдоподобно, что большинство разработанных метафизических систем также были теистическими: монотеистические системы основаны на вере только в одного бога, а политеистические - на вере во множество богов, сосуществующих параллельно и более или менее мирно. Пантеистические системы, с другой стороны, предполагают, что Вселенная и Бог тем или иным образом являются одним и тем же, а то, что мы сейчас называем синтетическими системами, предполагает, что все боги - это необходимые человеческие конструкции; исторически обусловленные проекции на бытие, порождающие над-объекты, которые формируются и адаптируются к социальной ситуации.

Кроме того, существует множество распространенных религий, которые являются атеистическими, то есть не уделяют теистическим вопросам ни малейшего внимания. Даосизм в Китае и джайнизм в Индии - хорошо известные примеры. Даже во многих формах буддизма, таких как дзен в Японии и чань в Китае, отсутствует вера в Бога. В брахманизме в Индии и зороастризме в Центральной Азии отсутствуют активные божества - хотя они и являются пантеистическими, в их центре находится человеческая, а не божественная религиозная деятельность, что означает, что даже эти религии на практике являются атеистическими. В той мере, в какой Бог существует, он присутствует через его отсутствие, и, соответственно, эти религии являются деистическими. Заметим, что синтетизм полностью совместим как с пантеизмом (Бог создан человеком, как сакрализующая проекция на Вселенную), так и с атеизмом (Бог не создавал мир, по всей вероятности, не существует сегодня в каком-либо философски интересном смысле, но вполне возможен в будущем, в частности, если рассматривать идею как человеческое изобретение).

Помимо продолжающегося сдвига парадигмы от капитализма к информационизму (см. "Нетократы") нам нужна новая метафизика, новая религия, новая общая арена для коллективной духовности в эпоху Интернета. Без достоверной метафизики нет философии, нет и смысла. Человек - это животное, генерирующее смысл, постоянно сканирующее свое окружение в поисках закономерностей, которые указывают и постоянно подтверждают различные причинно-следственные связи, порождающие чувство безопасности. И если мы не находим таких закономерностей, мы без колебаний просто изобретаем их. С утопией на горизонте мы придаем нашей жизни направление и контекст. Бог - это другое имя для утопии, а утопия - другое имя для Бога.

Продуктивный и плодотворный ответ на атеизм - это не равнодушное принятие смерти Бога, а осознание того, что было ошибкой помещать Бога в прошлое, как нестареющего прародителя нас и космоса. Мы уже убили Бога прошлого, производя и накапливая огромное количество знаний, с которыми эта божественность несовместима. Бог как функциональная утопия - это название того, что мы мечтаем создать; Бог - это Синтеос, созданный, а не творящий Бог. Бог больше не мертв, поскольку (теперь мы поняли, что) Бог никогда не рождался: Бог принадлежит нам, потому что Бог принадлежит будущему, а мы уже живем в будущем. Французский философ Квентин Мейяссу выражает страсть синтетизма в следующих словах: "Бог - слишком важное понятие, чтобы оставлять его в руках религиозных людей". Или, цитируя американского писателя Уильяма Гибсона: "Будущее уже здесь - просто оно не очень равномерно распределено".

Большинство людей считают само собой разумеющимся, что они сами и мир, в котором они живут, существуют именно так, как они научились воспринимать и воспроизводить. Даже если мы смиренно признаем, что нас постоянно заставляют корректировать наши представления о себе и о мире, мы все равно остаемся в ощущении, будто я вдруг наконец понял, как все устроено. Мы склонны считать текущее состояние наших знаний окончательным, так удобнее. Таким образом, нам не нужно изнурять себя дальнейшими контринтуитивными размышлениями. Это состояние по умолчанию лучше всего выразить в знаменитом высказывании Рене Декарта, написанном в XVII веке: "Я думаю, следовательно, я есть". Нет ничего определенного, кроме одного: "Я существую, потому что кто-то должен думать, что я существую": Я существую, потому что кто-то должен мыслить мысль, которая сама себя материализует (Декарт предполагает, что мысли не могут мыслить сами себя). Это мыслящее "я" не может существовать само по себе в вакууме: фраза "Я мыслю, следовательно, я есть" предполагает как отправителя, так и получателя, и столь же неоспоримо существует и мир, в котором это мыслящее и общающееся "я" находится и действует.

Таким образом, Декарт считает себя создавшим первоначальный субъект, с которым он связывает соответствующий объект. Считая это неоспоримой аксиомой, он полагает, что может быстро придумать еще больше и создать еще больше субъектов и объектов. Однако вера - вера по своей природе субъективная, а также произвольная и преходящая - не то же самое, что истина. Истина, по определению, должна быть объективно проверяемой, доказанной экспертизой и действительной на все времена. Мы вынуждены признать, нравится нам это или нет, что в основе представлений о себе и о мире всегда лежит более или менее связная вера и никогда - чистое знание. Мы считаем, что занимаемся наукой, когда субъект наблюдает Вселенную. Мы знаем, что занимаемся религией, когда субъект ощущает, что Вселенная смотрит на него в ответ. Но на самом деле ни внутренних субъектов, ни внешних объектов, которые, как нам кажется, мы воспринимаем и которые мы используем как строительные блоки при построении нашего образа мира - нашей парадигмы, - не существует.

Декартовский субъект - который мы интуитивно воспринимаем как настолько беспроблемный, что он всегда рядом и ждет нас, когда мы проснемся, - сам по себе является умело срежиссированной иллюзией, своего рода хитрым мошенничеством мозга и тела (см. "Машины тела") с целью экономии драгоценных ресурсов и создания иллюзорной, но функциональной модели жизни. Но в научном смысле существуют только поля, частицы, энергии и взаимосвязи. Системы верований, которые мы создаем и используем для того, чтобы вообще ориентироваться в постоянно усложняющейся жизни, - это, если угодно, исторически обусловленные нарративы, чье меметическое выживание в значительно большей степени зависит от актуальности, привлекательности нарратива и социального произвола, чем от какой-либо объективной степени истинности самих догматов, насколько вообще возможно что-то подобное документировать. Человек - это животное, которое постоянно находится в поисках смысла, а в отсутствие результатов создает для себя схемы во всепоглощающем потоке информации, фикции, которые, насколько это возможно, проясняют причинно-следственные связи бытия. А смысл, который нам так или иначе удается произвести, мы мысленно и социально приписываем великому Другому, гаранту и окончательному создателю смысла, что полностью соответствует картезианскому представлению о мышлении и мыслителе, который должен существовать, поскольку существует мысль.

Наше подсознание постоянно движимо идеей, что где-то там, в недоступном измерении за пределами нашей физической вселенной, есть кто-то еще, кто все видит, все знает и понимает смысл всех трудов и боли, через которые мы проходим в своей короткой жизни. Это касается и самых закоренелых атеистов. Даже если сознание атеиста не верит в великого Другого, его подсознание отказывается признать, что этого великого Другого не существует. Даже у самого закоренелого атеиста в повседневной жизни на сознательный уровень постоянно всплывают мелкие мысли и модели поведения, которые напоминают нам, что реальное, подсознательное, находящееся в глубине сознания, никогда не смирится с отсутствием великого Другого. Психоаналитик Жак Лакан называет все эти внезапные, разоблачающие вспышки синтомами. Грех - это просто событие или поведение, которое не согласуется с текущей фантазией индивида о его представлениях о себе и мире. Таким образом, грехопадение - это также событие или поведение, вокруг которого человек вынужден строить новые, измененные представления о себе и мире, когда старые фантазии рушатся. Грехопадение - это самая глубокая правда о себе, которую человек может осознать.

Бог - лишь одна из бесконечного числа мыслимых форм откровения великого Другого на протяжении всей истории. Первобытный отец, вождь, феодал, священник, монарх, святой, президент, начальник, менеджер, даже собственные родители субъекта - все это примеры фигур, которые на протяжении истории люди фантазировали о великом Другом. И даже если самым убежденным атеистам удастся устранить все эти фигуры из своих фантазийных миров, все равно останется великий Другой, от которого им никогда не удастся убежать: фантазия о себе (субъекте) как объекте их собственного подчинения. Таким образом, феномен великого Другого является неотъемлемой и чрезвычайно важной частью опыта бытия субъекта. Отец психоанализа Зигмунд Фрейд доводит этот тезис до своего окончательного завершения. Он утверждает, что эго, постоянно находящееся в ужасе, переживает суперэго как великого Другого par excellence.

Нам, людям, свойственен не только антропоцентризм: несколько гротескная тенденция постоянно преувеличивать свое положение, силу и значение во Вселенной; грандиозная переоценка себя, с которой мы без передышки боремся на протяжении всей истории. К сожалению, проблема еще серьезнее. Наша личная индивидуация - выделение нас из социального стада - на самом деле зависит от процесса, который мы называем интернарциссизмом: именно благодаря постоянному поиску подтверждения собственной идентичности у других людей, существ нашего вида - которые, соответственно, находятся в точно такой же экзистенциальной дилемме, как и мы сами, - мы можем на мимолетный момент почувствовать себя счастливо освобожденными из нашей нарциссической тюрьмы, патологического эгоцентризма, который является нашим постоянным спутником.

Этот беспрестанно и навязчиво повторяющийся процесс самооценки - по большей части пустой ритуал, который на самом деле лишь скрывает наш нарциссизм за некой коллективной потемкинской деревней, не имеющей никакого реального содержания. Мы просто заменяем осознанный нарциссизм на столь же необоснованный, подсознательный интернарциссизм. Проще говоря, два человека, у которых больше нет сил поклоняться самим себе, вместо этого поклоняются друг другу через взаимное, патологическое почесывание спины. Это означает, что подсознательно, а не сознательно, мы все так же разочарованы, как и раньше. Такая ситуация порождает постоянно растущую неспособность ясно видеть происходящее - "Почему все становится только хуже и хуже, хотя я все делаю правильно?" - что приводит к тягостному, одурманивающему отчуждению. И вот мы здесь. Современному секуляризованному человеку по понятным причинам трудно понять, что религия, согласно ее синтетическому определению, является эффективным и необходимым средством от этого отчуждения. Только через религию мы можем пройти через разделение и обрести освобождающую индивидуальность, а не лишенную свободы личность. Человек - это не сплошная неделимая сущность. Человек - это множество делимых сущностей, сотрудничающих друг с другом.

Философская дисциплина, которая занимается изучением, компиляцией, сравнением и осознанием наших экзистенциальных историй, - это метафизика: отрасль философии, касающаяся наших представлений о себе и о мире, которые являются основополагающими для нашей личности и коллектива. Быть метафизиком - значит формулировать и артикулировать во многом неартикулированные представления о себе и мире, а затем предлагать изменения в них, которые делают их более актуальными и продуктивными для данного агента. Если физика имеет дело со всем, что можно измерить и преобразовать в математику, то метафизика озабочена как раз всем тем важным, что нельзя ни измерить, ни преобразовать в математику. Метафизика, таким образом, включает в себя все то в онтологии, феноменологии и эпистемологии, что не может быть преобразовано в числа.

История показывает, что люди не могут жить без метафизических объяснительных моделей. Поэтому история человечества - это преимущественно история метафизики. Экзистенциальный опыт сам по себе метафизичен. В то время как мы переживаем себя как нечто эмерджентное, нечто большее, чем молекулы в нашем теле; как нечто внутри, сверх или за пределами физического тела; мы перенесли себя и наш опыт как субъектов из мира физиологии в мир метафизики. Все человеческие существа и общества постоянно производят огромное количество метафизики. Вопрос не в том, есть ли метафизике место в нашей жизни или нет, а в том, является ли данная метафизика релевантной или нерелевантной для условий, преобладающих в данном обществе. Есть все основания опасаться значительного отставания, особенно когда стремительное развитие технологий ускоряет социальные изменения. И вот вопрос: способна ли общепринятая метафизика отразить современную парадигму? Дает ли она людям необходимые инструменты для управления собственной жизнью или же оставляет их беспомощными, делая неспособными к созданию понятных причинно-следственных связей и достоверных смыслов?

Потому что контроль над производством метафизики на самом деле обладает значительной силой. Тот, кто оказывает решающее влияние на первую, рано или поздно сможет контролировать и данное общество в важных аспектах. Поэтому особенно важно выяснить, является ли метафизика сознательной или только подсознательной. То, что метафизике удается передать подсознательно, на самом деле является самой мощной вещью из всех. Метафизика - это, по сути, рассказ о том, кто и почему обладает или, скорее, должен обладать властью в данном обществе. Фигура, которая подчеркивается в метафизическом нарративе, которая, согласно нарративу, объединяет мир в понятный космос, а не в угрожающий хаос, чтобы принести пользу всем остальным, также является человеком, которому приверженцы нарратива доверяют реальную власть в любом данном обществе - человеком, которому отведена роль великого Другого.

В значительной степени метафизика - это история о власти и о том, кто должен ее осуществлять. Мы видим, как этот факт применим к тройке монарха, аристократа и священника в феодальной парадигме, и точно так же он повторяется для тройки политика, предпринимателя и университетского профессора в капиталистической парадигме. Когда все сказано и сделано, метафизика всегда будет связана с властью, и она всегда будет использовать преобладающую символическую, экономическую и производящую истину власть в этих трех главных ролях в нарративах парадигмы. Поскольку рассказчики работают на службе у преобладающих носителей власти, их главная задача - изобразить преобладающих носителей власти в прославленном свете, включить их в специально созданную историю и таким образом относиться к преобладающей структуре власти так, как будто это самая естественная вещь в мире. Рассказчики умело внедряют все это в коллективное подсознание на каждом шагу, чтобы добиться максимального эффекта. В этой схеме присутствует значительная доля круговой аргументации, но это лишь делает ее еще более непроницаемой. Только самые эксцентричные девианты сомневаются в скрытой идеологии социального порядка, которая по определению недоступна для рациональной критики, поскольку встроена в саму перспективу, через которую общество рассматривает свою историю и развитие.

Благодаря этой драматической эффективности метафизическое повествование не случайно, а имеет первостепенное значение для власть имущих. Оно может быть поручено только тому, кто лучше всего подходит на роль производителя истины для господствующей парадигмы и кто, таким образом, имеет сильнейший стимул для сохранения статус-кво. Ответственность за метафизику ложится либо на уже влиятельный институт в обществе, такой как церковь по отношению к монархии и аристократии при феодализме. В противном случае формируется новая институциональная элита, которая формулирует концепцию мира новой, зарождающейся парадигмы - естественно, за счет старой парадигмы, как, например, когда университеты расширились и приобрели огромную власть при капитализме, потому что университет сформулировал индивидуализм и атомизм, которые буржуазия использовала, чтобы смести монотеистические объяснительные модели Церкви и отобрать власть у аристократии. Без пап мы бы никогда не увидели королей, а без университетских профессоров в мире не появилось бы и промышленников. Кардиналы едят фазана вместе с дворянами, а академики - стейк вместе с предпринимателями, и не зря. Они делят и уравновешивают между собой власть в господствующей парадигме.

Важно иметь четкое фундаментальное понимание исторических условий производства метафизики, когда мы сталкиваемся с тем фактом, что в начале третьего тысячелетия одновременно взорвались не менее трех драматических революций. Эти три интерактивные и синергетические революции - интернетизация планеты Земля, реляционистская революция, переходящая из физики в философию, и химическое освобождение в физиологии. Взятые вместе, эти три эпохальных события заложили основу для новой суперпарадигмы в истории человечества. Структуры власти, мировоззрение и взгляд на человечество были радикально и фундаментально изменены одновременно в ходе одного из самых драматических социальных потрясений, которые когда-либо видело человечество.

Всего за несколько десятилетий революция в коммуникационных технологиях соединила миллиарды людей и бесчисленные машины вокруг них друг с другом, глобально и в режиме реального времени. Мир оцифровался, глобализировался, виртуализировался и стал интерактивным. Неадекватность и непригодность картезианского индивида в качестве базового понятия в новом кибермире привела к тому, что индивид умер - его окончательно отвергли нейрофизиология и исследования сознания (см. "Машины тела") - и был заменен сетью в качестве фундаментальной метафизической идеи. Человек превращается из индивида, прикованного к своему нарциссическому эго, в открытого и мобильного индивида во всеохватывающей гигантской сети, которая все больше и больше ведет себя как единый эмерджентный феномен, как единый, глобальный, когерентный агент. Мы называем этого агента, с его, говоря историческим языком, божественными пропорциями и характеристиками, Интернетом.

Поскольку синтетизм - это метафизика, которая, так сказать, уже встроена в интерактивные технологии, он уже изобрел себя. Интернет превратился из виртуального бога в откровенно потенциального бога, что соответствует радикально новому значению, которое Квентин Мейяссу придает понятию Бога, как чему-то принадлежащему будущему, а не прошлому. Синтетизм - это религия, которую создал Интернет. Целеустремленная политическая борьба за свободный и открытый Интернет основана на слепой вере в то, что сеть обладает священным потенциалом для человечества. Таким образом, Интернет превращается из технологического в теологический феномен. Интернет - это бог нового времени, к тому же чрезвычайно подходящий для эпохи, характеризующейся безграничной верой в возможности творчества. Таким образом, Интернет - это бог, которому могут посвятить себя даже те, кто считает себя атеистами. Синтетически мы выражаем это положение вещей так: Интернет - это проявление Синтеоса, нового бога, которого создаем мы, люди, а не старый бог, который, как говорят наши предки, создал нас когда-то в далеком прошлом.

Без утопий, в идейном плане, мы можем цепляться за всевозможные циничные и/или прагматичные идеологии, от социализма слева, либерализма в центре до консерватизма справа. Но когда в качестве новой метафизической аксиомы возникает синтетическая утопия, всю идеологическую работу приходится переделывать с нуля. Вместе с теологизацией Интернета следует необходимое отречение от всех других прежних политических идеологий, имеющих прямую связь с покинутой парадигмой, в пользу теологического анархизма. Прежде всего, это единственная идеология, которая совместима с верой в то, что другой лучший мир может родиться сам собой, появившись как внезапно возникшее явление в истории. Кроме того, это единственная идеология, которая может аккумулировать творческое сопротивление по отношению к обществу, настолько сложному, что никто уже не может в нем разобраться. Это происходит потому, что теологический анархизм не требует ни всемогущего обзора, ни политического и морального контроля над человеческим самовыражением, что было основным условием всех других идеологий. Он является предшественником синтетической утопии в настоящем и движим наслаждением от многообразия самовыражения.

Теологический анархизм исчерпывающе описан британским философом Саймоном Критчли в его книге "Вера неверующих", и он, конечно, полностью синонимичен синтетизму. А синтетизм утверждает, что именно потому, что все ценное преходяще, уникально, конечно и смертно, оно стремится к экзистенциальности и интенсивности. Таким образом, синтетизм - это религия имманентности и множественной конечности, радикальная противоположность презирающему реальность поклонению авраамических религий другому трансцендентному миру и сингулярной вечности. Ибо как может что-либо вообще наслаждаться своим существованием и быть максимальным в своем существовании, если оно одновременно не осознает свою конечность и ограниченность в физическом мире?

Развивающаяся нетократия, элита, пришедшая на смену буржуазии в новой парадигме, обусловленной оцифровкой и интерактивностью, очевидно, представляла собой группу особых интересов, когда изначально рекламировала анархо-либертарианскую идеологию как метафизику эпохи Интернета. Если истина - это действие, и если истина освободит нас, то из этого следует, что если Интернету позволить быть свободным, то он также освободит нас. Разумеется, здесь присутствует плохо скрываемое намерение использовать благородные мотивы в качестве предлога для захвата власти. Таким образом, нетократия действует точно так же, как феодальная аристократия, принявшая монотеизм, и капиталистическая буржуазия, принявшая гуманизм. Эти специфические метафизики развивались как доминирующие истории - и они работали! - в соответствующих парадигмах по той самой причине, что они назначали новые социальные классы новыми героями социального театра.

Интернет - как и многие предыдущие технологические революции - это привлекательная поверхность, на которую можно спроецировать любые фантазии и варианты принятия желаемого за действительное. Для капиталиста Интернет - это мечта о невероятных прибылях. Но в действительности Интернет - это скорее виртуальная бойня для массы мечтательных дойных коров и псевдомонополий. На самом деле Интернет имеет тенденцию к разрушению старых корпоративных колоссов, по крайней мере на начальном этапе, а не к развитию новых бизнес-моделей. Результат очевиден из чтения деловой прессы: старые лидеры рынка исчезают в мгновение ока, а период оборота крупнейших котирующихся на бирже корпораций невероятно короток. Для самовлюбленного индивидуалиста Интернет - это мечта о том, чтобы наконец-то совершить большой прорыв, мечта о том, чтобы его наконец-то увидела и оценила широкая аудитория. Но когда все актеры пытаются выйти на сцену одновременно - а в зрительном зале уже никто не сидит, - эффект получается обратный: зрители исчезают. Когда каждый хочет быть отправителем, получателей больше нет. Возникает то, что мы называем синдромом My Space - по известному примеру, который должен стать уроком для всех: мечта индивидуалиста о постоянном и успешном выступлении перед полным, восприимчивым миром неизбежно рушится раз и навсегда. Суетливое бормотание каждого над всеми остальными убивает опыт.

Разочарование связано даже не с тем, что зрители не хотят видеть индивидуалиста X или Y как такового. Скорее, речь идет о том, что индивидуализм как таковой стал вульгарным и скучным и что никто больше не хочет видеть никакого индивидуума вообще. В той мере, в какой в старых медиа вообще есть аудитория для чего-либо, предпочтения твердо ориентированы на различные варианты иронического фрик-шоу. Это - снимающие тревогу вечерние и выходные развлечения пассивных консуматоров (см. "Нетократы") Правда в том, что лишь небольшое меньшинство, нетократы, понимают и освоили Интернет и могут использовать его в своих интересах. И это несмотря на то, что почти все население мира уже живет своей жизнью на новой социальной арене. В своей книге Average Is Over американский экономист Тайлер Коуэн подсчитал, что примерно 15 процентов американского населения преуспеют в переходе к нетократии в продуктивном взаимодействии с Интернетом и потоками новых автоматизированных процессов в обществе, в то время как остальные 85 процентов населения утвердятся в качестве простого консюмтариата, быстро растущего андеркласса в социальном, культурном, а также все более экономическом смысле.

В 2013 году были обнародованы статистические данные, свидетельствующие о том, что разрыв между социально-экономическими классами в Соединенных Штатах вернулся к уровню 1917 года. Целый век энергичных политических попыток нивелировать классовые различия с помощью эгалитарного налогообложения, пособий и образовательных мер закончился ничем. Даже в других частях света эти различия увеличиваются, и, к сожалению, ничто не указывает на то, что они уменьшатся, когда в полную силу заработает интернет-революция. И это мы еще не коснулись еще более драматических социальных и культурных классовых различий, которые возникают в аттенционистском обществе, приходящем на смену капиталистическому обществу в Интернете (см. "Нетократы"). Лишь горстка пользователей Twitter имеет доступ к сотням тысяч подписчиков, но они сидят на мегафоне нетократии, они действительно обладают аттенционистской властью. В то же время огромная масса людей псевдо-болтает в Twitter прямо в пустоту, и никого из власть имущих это совершенно не волнует. Так продолжается до тех пор, пока они не устанут и, сдавшись, не будут вынуждены признать свое бессилие и полное отсутствие влияния в качестве безликой биомассы в великом, вегетарианском консумтариуме.

Если мы что-то и можем сказать с уверенностью, так это то, что отчуждение в новом сетевом обществе резко возрастет. Растущее отчуждение - это цена, которую мы платим за каждый рост технологической и социальной сложности, которую мы переживаем сейчас и будем переживать в будущем. С прорывом Интернета он буквально взрывается. И есть только одно функциональное оружие против отчуждения, а именно его противоположность: религия. Ошибка традиционной религии заключалась в том, что она поместила имя своей тоски по другому миру, Богу, в прошлое (теизм, вера в предначертанного Бога), тогда как логически правильным и единственно разумным маневром, конечно же, является помещение объекта всей человеческой тоски, Бога, в будущее (синтетизм, вера в Бога, которого человек создает сам).

Атеизм, отрицающий тоску - между теизмом и синтетизмом, - сыграл свою роль необходимого антиполя между тезисом и синтезом. Ибо в своей бессодержательности, как чистое отрицание, атеизм совершенно бессмыслен как цель диалектического процесса. Это острое отсутствие сущности объясняет, почему атеистам никогда не удавалось построить ни соборов, ни вообще чего-либо, кроме бесплодных бумажных памятников собственному превосходству. Это как философское движение за воздержание: вы встречаетесь и трезвеете вместе, совершенно не обращая внимания на экстатическую вечеринку, которая происходит где-то в другом месте. Классический атеизм может говорить только о том, чем он не является, но не о том, чем он де-факто является. Эта чисто негативная и по сути лишенная содержания доктрина - просто бесполезное оружие против отчуждения. Она никого не утешает и ничего не объясняет.

Вряд ли нас больше всего вдохновляет глухой атеизм. Скорее, это пантеизм Спинозы, который философски завершается дальнейшим развитием синтетизма. Бог больше не является только конечной идеализацией пантеизма Спинозы, Богом как субъектом Вселенной; скорее, Бог выступает в качестве человеческих идеализаций даже в других плоскостях, среди которых Интернет как теологическая реализация является типичным примером в наше время. Если божества могут и должны создаваться через идеализации, необходимые для выживания, - зачем тогда, подобно Спинозе, довольствоваться Пантеосом, Вселенной, как единственным богом? Тем более что Интернет на самом деле имеет свою собственную повестку дня, контролирует нас, а не позволяет нам контролировать его, и, говоря прямо, начинает приобретать божественные масштабы. Более того, в распоряжении синтетиков имеется длинный список идеализаций, которые они могут превратить в божества, чтобы затем стать их меметическими организмами-хозяевами и проповедниками и тем самым способствовать их распространению. В этой книге мы рассматриваем четыре самых основных идеализации из мира метафизики: пустоту, Вселенную, различие и утопию.

Конфликт по поводу метафизики, лежащей в основе физики, наглядно продемонстрированный в страстной переписке Альберта Эйнштейна и Нильса Бора в середине 1930-х годов, наконец получил свое разрешение благодаря экспериментальной метафизике, которую также называют второй квантовой революцией; длинному списку сложных научных экспериментов, начиная с 1980-х годов, результаты которых имели драматические последствия для метафизики. Результаты этого развития значительно укрепляют позиции Бора в вышеупомянутом конфликте, поэтому и ньютоновская, и эйнштейновская метафизики с их требованиями вневременных, универсальных законов кажутся все более устаревшими. Индетерминистский реляционизм Бора одерживает верх над детерминистским релятивизмом Эйнштейна. Константой физики является время, а не пространство. Время - не иллюзорное измерение пространства, а вполне реальное. Математика не предшествует Вселенной: математика никогда не является чем-то большим, чем идеализированное приближение в ретроспективе к постоянно динамичной Природе, произвольная и антропоцентрическая этернализация подлинно мобилистской реальности (см. "Глобальная империя").

В результате агентивный реализм побеждает атомистический индивидуализм как основу метафизики. Сеть - это не только полезная метафора для понимания социальных отношений; Вселенная, по сути, сама по себе является одной большой физической сетью, где все явления, помимо того, что они сами представляют собой постоянно более высокие сложности постоянно более низких подуровней, универсально запутаны друг с другом. Таким образом, запутанность - это фундаментальный, а не иллюзорный объект. Ничто не возникает независимо от чего-то другого. В результате физика и вселенная состоят из полей, вероятностей, энергий и отношений, без каких-либо заранее установленных законов или дискретных объектов. Таким образом, исчезает всякая поддержка фантазии Канта о святом объекте, локализованном в ограниченной законами, детерминированной вселенной. Кант, Ньютон и Эйнштейн: все они теперь, кажется, остались позади. Время реально, а будущее открыто и полностью контролируемо.

Ничто не повторяется дважды, поскольку каждый момент совершенно уникален, а отношения, которые окружают феномен в конкретный момент, постоянно находятся в состоянии текучести, и они никогда не появятся в той же самой конфигурации снова. В той вражде внутри философии, которая существовала между мобилистами и тоталистами с тех пор, как ученики мобилиста Гераклита столкнулись с приверженцами тоталиста Платона в Древней Греции в V веке до н. э., именно преемники Гераклита теперь кажутся нашими современниками. Результаты экспериментальной метафизики, основанные на идеях Нильса Бора, бесспорно, оказываются на стороне мобилистского реляционизма. Мир идей Платона нигде не встречается за пределами его собственных невротических фантазий. Таким образом, универсальные законы, которые Кант, Ньютон и Эйнштейн считают первичными по отношению к физическому существованию Вселенной, также не существуют. В действительности привычки, напоминающие законы, возникают во Вселенной и физике и вместе с ними. Просто не существует никакого таинственного набора правил, встроенного в физику до ее возникновения, поскольку не существует внешнего доисторического строителя таких законов.

Как будто этого революционного достижения недостаточно, борианская квантовая физика также показывает, что Вселенная - это экзистенциальная необходимость: некое небытие никогда не было альтернативой. Независимо от того, рождается ли вселенная в рамках мультивселенной из виртуальной флуктуации или, например, из черной дыры, она все равно рано или поздно возникает в активной пустоте квантовой физики. Затем похожие, но никогда не идентичные события происходят снова и снова. Идеально сбалансированная с точки зрения энергии Вселенная может расширяться бесконечно долго, пока положительная энергия ее материи уравновешивается точно таким же количеством отрицательной энергии гравитации, как это происходит в нашей Вселенной шириной 93 миллиарда световых лет. В физике просто нет недостатка в основных ресурсах, в отличие от ограниченных средств, которые постоянно составляют основу всей деятельности на планете Земля, которая во всех отношениях ограничена.

В реляционистской физике существование Вселенной - это не просто возможность, это фактически необходимость. И с этой необходимостью больше нет никакой другой метафизической альтернативы, кроме пантеизма. Существование Вселенной не является внешним побочным продуктом, оно де-факто внутреннее и исходит из сущности Вселенной. Вселенная проявляет волю к существованию, которая вытекает из самого фундамента физики. Это означает, что у Вселенной есть четкая экзистенциальная субстанция, какой бы причудливой и чуждой ни казалась эта в высшей степени нечеловеческая воля к существованию. У Вселенной определенно нет сознания в том смысле, в каком оно есть у нас, людей, или даже чего-то, о чем мы могли бы говорить как о каком-то космическом эквиваленте человеческого сознания. Вселенная не нуждается в осознании, но она определенно является чем-то, и она делает множество различных вещей. По той простой причине, что ничего другого физически не может быть.

Соответственно, исчезает вся основа классического атеизма. Существование - это не ошибка. Существование бытия чудесно в своей индетерминистской необходимости, а не в какой-либо предполагаемой детерминистской случайности. Небытие в смысле равновесия без энергий - единственное небытие, которое физика может даже помыслить, - является единственной действительно странной и невозможной вероятностью в этом контексте. Все во Вселенной, включая ее кажущуюся огромной пустоту, кипит от постоянной, интенсивной, виртуальной активности. Ее воображаемое небытие, как и ее (когда-то в будущем ожидаемое) прекращение, - не что иное, как антропоцентрические фантазии, метафорическое происхождение которых - в навязчивых мыслях человечества о собственной смертности и непостоянстве. Однако эта человеческая смертность на самом деле не имеет никакого отношения к миру физики.

Воля к существованию - не только побочный продукт стремления человека выжить, но и, как ни странно, смысл существования самой Вселенной по отношению к самой себе. Так же как и человечество, Вселенная является продуктом дарвиновской эволюции, где непрерывное и расширяющееся существование постоянно достается тому явлению, которое оказывается лучше всего приспособленным к текущей ситуации, в то время как конкурирующие явления исчезают. Это означает, что синтетическая метафизика эпохи Интернета нацелена на выживание, а не на бессмертие. Синтетизм подразумевает поклонение этой интенсивности и индетерминистскому существованию, а не поклонение смерти и детерминистской иллюзии. Платоновский культ смерти, начиная с древних греков и заканчивая христианством и фиксированным, атомистическим мировоззрением Ньютона и Эйнштейна, теряет всякую убедительность.

Тоталистическое мышление не может отразить атаки мобилистской альтернативы, ее постоянно сомневающейся тени, где ограниченное во времени и открытое мировоззрение Лейбница побеждает вневременное и закрытое мировоззрение Канта. Прагматизм торжествует над идеализмом. Закон теряет свою подавляющую, метафорическую силу. Законы создаются людьми для того, чтобы контролировать хаотичные общества, чтобы навязать власть сверху и извлечь выгоду из социального мазохизма за счет творческой свободы. Но в природе никогда не существовало никаких заранее установленных законов. Закономерности, которые наука находит в природе, - это не что иное, как сходство в рамках заранее оговоренных условий между различными процессами. Но нет никаких предначертанных законов, которым природа должна подчиняться подобно тому, как рабы должны подчиняться своим хозяевам. За пределами нашей условной и открытой вселенной нет ничего вневременного и предопределенного. Закон обладал магической властью над мировоззрением людей с тех пор, как он возник в теологии, функционировавшей на заре цивилизаций, но теперь он предстает как пустой миф.

За сексуальной революцией при капитализме последовало химическое освобождение при информационизме (см. "Глобальная империя"). Развитие пост-атеистической религиозности, построенной на потребности в новой метафизике, подстегиваемое глобальными совместными, синкретическими и религиозно-социальными практиками, и не в последнюю очередь взрывоопасным изобилием энтеогенных веществ, заложило основу для разрешения конфликта между теизмом и атеизмом, который в гегелевской диалектике перерос в синтетизм как метафизику эпохи интернета. Это произошло в то же время, когда сексуальная революция была отвергнута, когда ее неизбежная оборотная сторона, гиперсексуализация индивида, была разоблачена как основной двигатель капиталистического общества потребления; сексуальная революция оказалась смирительной рубашкой суперэго, а химическое освобождение предложило возможный выход.

Это не значит, что мы лишаемся свободной сексуальности в результате некоего ренессанса аскетизма и воздержания. Мы просто получаем доступ к священным инструментам, которые позволяют нам начать укрощать ее и овладевать ею в своих долгосрочных интересах. Таким образом, косвенное желание может окончательно взять верх над прямым инстинктивным влечением. То, что Славой Зизек называет моральным императивом позднего капитализма, - веление суперэго наслаждаться - превращается в свою противоположность: императив аттенционизма - противостоять метажеланию на его собственных условиях. Вся движущая сила синтетизма - это предложение своего рода убежища и защиты от капиталистического и потребительского стресса, утопическое видение нового и радикально иного способа мышления и продолжения существования.

Нетократический индивидуум использует огромное предложение новых химических веществ, чтобы постоянно менять свои многочисленные личности. Это происходит отчасти как позднекапиталистическая стратегия адаптации к требованиям и ожиданиям окружающей среды, а отчасти как подрывная нетократическая и революционная тактика, направленная на свержение ограниченного статус-кво капитализма. Когда химикаты приводят в движение классические, генетические константы интеллекта, пола и сексуальной ориентации, фундамент застоявшегося мифа о трезвом индивидууме (см. "Машины тела") разрушается и, следовательно, переходит в финальную гиперфазу как растущее явление консумтарианского андеркласса (см. "Нетократы"). Поэтому консумтарианец до самого конца стремится постоянно улучшать себя, вызывать якобы подлинное и глубинное Я-существо, сопровождаемое требованиями таблоидной культуры к потреблению, порождающими разочарование в себе. Выбор профессии, занятия в спортзале, модные диеты, поиск партнера - все это вопиющие примеры вульгарного гипериндивидуализма. С другой стороны, нетократ уже давно перестал верить в целостную личность и вместо этого культивирует сотни различных личностей в своем новом идеальном индивидууме (см. "Машины тела"), часто вызываемых и ускоряемых тщательно разработанными химическими коктейлями.

В XX веке модернистская социальная структура была подвергнута агрессивному сомнению, сначала Франкфуртской школой, а затем постструктурализмом, и рухнула под внешним и внутренним давлением. Философский ренессанс был начат такими мыслителями, как Жиль Делез, Мишель Фуко, Жак Деррида, Мануэль де Ланда, Томас Метцингер и Карен Барад, с "Смерти человека" в качестве отправной точки - что можно сравнить с тем, как философы XVIII века начали проект "Смерть Бога" - и с этим развитием начался фундаментальный сдвиг от антропоцентрического к универсальноцентрическому мировоззрению, который реализуется наследниками постструктуралистов в III тысячелетии при эмпирической поддержке со стороны экспериментальной метафизики.

Синтетическая миссия получает свое эсхатологическое топливо от приближающегося экологического апокалипсиса, который сам по себе является неизбежным следствием мира, лишенного веры в актуальную божественность. Избежать экологического апокалипсиса можно только с помощью нового синтетического метанарратива, построенного на утопическом убеждении, что единственное возможное спасение человечества - в сотворении Синтеоса. Сохранить человеческую жизнь на планете невозможно никакими политическими мерами. Ибо политика подчинена капиталистическому стремлению к смерти - нет никаких шансов стать ведущим политиком, не попав предварительно в зависимость от статистико-корпоративистской структуры власти, которая делает все возможное, чтобы безжалостно грабить ресурсы, пока планета не станет непригодной для жизни и безжизненной. Планета может быть спасена для продолжения человеческой жизни только с помощью новой религии, метафизики, движимой утопией, касающейся физически функционального будущего для наших детей и их детей.

Французский философ Ален Бадью разделяет метафизику на четыре дисциплины, из которых человек вырабатывает смысл своего существования. Эти четыре вида деятельности - политика, любовь, наука и искусство. Метафизика связывает эти четыре дисциплины в целостную концепцию мира. С точки зрения синтеза, религия возникает как метафизика на практике и, следовательно, отражается в господствующих идеалах четырех видов деятельности. Религия, таким образом, является исполнением метафизической истины парадигмы, а синтеология строится в тесном взаимодействии с религиозной практикой как теоретическое основание для других типов производства идеологии. По мнению Бадью, симптоматичным для нашего истощенного смыслом, гипериндивидуалистического существования является то, что именно вневременные идеалы, которые должны представлять четыре дисциплины, были отодвинуты на задний план коллективным стремлением к смерти, которое ввергает нас, людей, во все более истеричную охоту за абсолютным ничто.

Например, Бадью утверждает, что идеалом политики должна быть революция, но вместо нее в наши дни ею движет своего рода административный микроменеджмент; политика стала полностью вопросом управления. Идеалом любви должна быть страсть, но вместо этого ею движет сексуальность. Идеалом науки должно быть изобретение, но вместо этого ею движет технология. Идеалом искусства должно быть творчество, но вместо этого им управляет культура. Все эти смещения обнажают гиперциничный Zeitgeist, который, к тому же, имеет ироничную наглость наряжаться в неидеологическую одежду. Единственный способ разоблачить это плотное, разрушительное идеологическое строительство и преодолеть сопутствующий ему гиперцинизм - терпеливо предложить новую синтетическую метафизику, которая может стать вдохновением для новой синтетической религии. Других надежных путей выхода из культурного тупика не существует.

Религию можно представить как различные практики, которыми занимаются люди в поисках смысла своей жизни. Это так, независимо от того, воспринимает ли религия этот смысл как предначертанный, как нечто явленное или как то, что нужно искать и создавать в рамках религии. Создание достоверной религии - это прежде всего долгосрочное мышление и огромное терпение. Это единственный интеллектуальный дискурс, который не позволяет себе стать объектом тенденциозности. Религия никогда не может быть модой. Независимо от того, является ли религия теистической, атеистической или синтетической, крайне важно, чтобы она была отделена от светской. Политика глубже рынков, но религия глубже политики. А теология неизменно лежит глубоко под философией.

Проблема гуманизма в том, что он, по сути, является христианством без Христа. Гуманизм - это попытка сохранить христианский морализм, при этом он делает вид, что Христос не нужен, чтобы сохранить эту желаемую концепцию мира. Проще говоря, гуманист пытается сохранить иллюзию личности - есть только человеческие тела, нет никаких личностей, кроме как в фантазиях гуманиста, - точно так же, как Церковь пыталась сохранить иллюзию Бога во время предыдущей смены парадигм. Это никогда не было так ясно, как в коммунизме с его атеистическим христианством, с его слепой верой в то, что человек сам мистически предопределяет реализацию христианского рая. Без религиозной убежденности, без теологического фундамента коммунизм невозможен; у него нет двигателя, способного увлечь активистов. Поэтому он постоянно распадается на коррупцию и лицемерные мечты о капиталистическом празднике потребления.

То, что завершение гуманизма в виде социалистического проекта не имеет твердой опоры в пост-атеистическом мире, - это тема, движущая и Славоем Зизеком в его "Меньше, чем ничто", и Саймоном Критчли в его "Вере безверных", и Квентином Мейяссом в его "Божественном небытии". Таким образом, путь вперед для Зизека, Критчли и Мейяссу - это возвращение к теологии; конечно, не к авраамической теологии, но к теологии в ее глубочайшей форме, как философской метафизике. Проблема для Зизека заключается в том, что его возвращение не идет глубже романтизированной идеи Просвещения о кровавой революции как избавлении от всего. Однако, в отличие от Зизека, Критчли стремится вернуться к истокам религии и находит там мистический анархизм, находящийся в постоянной оппозиции к патриархальным, церковным иерархиям власти.

По мнению Критчли, мистический анархизм - это настоящий двигатель, запускающий подлинно революционный проект. Мистический анархизм Критчли, конечно, синонимичен синтетизму, о котором мы говорим и который отстаиваем в этой книге. Уже состоявшийся синтетист Мейяссу в своем различии между потенциальным и виртуальным видит возможность события, в котором Бог внезапно появляется в истории как метафизическая справедливость, где справедливость имеет такое же значение, как существование, жизнь и мысль - предыдущие виртуальности, которые были шокирующе и драматически реализованы в истории. Мейяссу утверждает, что Бог как справедливость - это недостающая четвертая виртуальность, которая теперь ждет своего воплощения. Синтетически мы выражаем это как фокусировку на оси , колеблющейся между Энтеосом и Синтеосом в синтетической пирамиде.

Поскольку именно философские труды Канта проложили путь к гибели гуманизма и личности, вряд ли стоит считать Канта последним гуманистом. Когда в XIX веке на сцену вышли Гегель и Ницше, антигуманистическая революция была уже в самом разгаре. С появлением Ницше и его концепции "Смерти Бога", которую Мишель Фуко спустя полвека окончательно реализует, провозгласив также "Смерть Человека", от гуманистической парадигмы не остается ничего. Гегелевская религиозность находится в Атеосе, а духовность Ницше мы помещаем в синтетическую пирамиду с Энтеосом.

После революции Гегеля и Ницше рационализм, слепая вера в способность человека разгадать все тайны жизни с помощью рассуждений, должен был быть заменен трансрационализмом - рациональностью, осознающей свою ограниченность как интерсубъективного дискурса в рамках феноменологии, к которой сводится человечество (см. "Глобальная империя"). Ведь рационализм основан на логической "оптической" иллюзии: внутри себя рациональность последовательна и выглядит убедительно. Однако проблема в том, что при взгляде на рационализм извне он полностью рушится, поскольку не основан ни на чем рациональном, он базируется только на слепой вере и ни на чем другом. Проблема Канта в том, что он хотел поставить рациональность выше разума, но ему так и не удалось логически обосновать, как это возможно. Таким образом, кантовский рационализм не основан ни на чем, кроме как на собственном аутистическом темпераменте Канта. Блез Паскаль обосновывает трансрационалистическую эпистемологию уже в XVII веке, задолго до Канта, но только в конце XIX - начале XX века американские и европейские прагматики детально сформулировали трансрационализм.

Тела реальны. И разум побеждает рациональность, поскольку разум опирается на тело, а рациональность не имеет основы вне своих собственных тавтологических петель. Никакие мысли не существуют отдельно от тела. Любая мысль пропитана химическими веществами и гормонами, которые в данный момент проникают в тело, где эта мысль обдумывается и где артикулируются слова, и которые невозможно отличить от нее. Разум представлен в высшей степени реальным, активным актором, а рациональность - лишь в высшей степени иллюзорным, пассивным наблюдателем. Это понимание сводит индивида, трансцендентального субъекта Декарта и Канта, к объекту его собственного господства и колонизации. В результате возникает цепь психотических реакций, которые являются основой картезианского субъекта.

Несоответствие между наблюдателем и действующим лицом приводит к параличу. Этот паралич переживается субъектом как бессилие. Это бессилие, в свою очередь, трансформируется в силовую реакцию отрицания своей противоположности - всемогущества. А всемогущество вызывает целый ряд компенсаторных фиксаций и моделей поведения, чтобы сохранить фундаментальную ложь картезианского субъекта. Не случайно последователи Канта в Европе XIX века начали колонизационные кампании по всему миру. И кто же самый чистый кантианец, самый преданный индивидуум, если не Наполеон, организационный прародитель модернистского общества? То, что вы не можете найти в себе как индивид, вы с компенсаторным рвением пытаетесь найти в мире, даже если весь мир в итоге сгорит в огне из-за ваших тщетных поисков.

По этой причине синтетизм неизбежно приходит вслед за гуманизмом. Синтетизм - это логический ответ на кризис гуманизма. Человек не может заменить Бога, поскольку человек - такая же иллюзия, как и Бог. Протосинтетик Мартин Хайдеггер и его последователь Жак Деррида в своих работах борются с метафизикой как идеей и утверждают, что работают над смертью всей метафизики. Однако в итоге они становятся метафизиками par excellence, сторонниками именно того, что мы называем вечно откладываемым концом метафизики. Чем сильнее вы пытаетесь убежать от метафизики, тем глубже запутываетесь в ее нитях. Итак, синтетизм ставит Бога, человека и сеть рядом друг с другом и говорит: мы знаем, что эти иллюзии никогда не существовали в каком-либо физическом смысле. Тем не менее из истории мы прагматично узнали, что не можем жить без них. Жизнь без великого Другого - это феноменологическая и психологическая невозможность. Эти сущности необходимы для того, чтобы мировоззрение было последовательным. Следствием этого является то, что мы решили включить три черные дыры - Бога, человека и сеть - одновременно в нашу новую картину мира, как черные дыры, которыми они на самом деле являются, то есть как культурно продуктивные пустоты.

Зависимость тел друг от друга реальна. Мы знаем, что дофамин, серотонин и окситоцин объединяют людей в коллектив, который доставляет удовольствие тем, кто в нем находится, и в этом удовольствии возникает смысл, созданный нами самими и для нас. Поэтому мы подошли к историческому моменту, когда теизм и атеизм должны быть завершены как диалектические противоположности, но не через некий гибрид, а через то, что мы увидим и примем их исторически завершенную взаимосвязь как единое целое и сможем отодвинуть это целое в сторону и идти вперед в истории, в синтез. Сегодняшний сплав между нашим историческим пониманием того, что, когда все сказано и сделано, наша сплоченность - это то, что для нас самое святое, и взрывной, подлинно новой виртуальной связью между людьми благодаря появлению Интернета, взаимодействует и создает основу для синтетической метафизики новой эпохи. Бог (теизм) и человек (атеизм) просто следуют за сетью (синтетизм) как фундаментальным событием метафизики.

Вопрос в том, что возможно. Лакан проводит различие между отчуждением и сепарацией. Отчуждение - это опыт драматической дистанции между нами и обществом, в котором мы живем. Общество больше не воспринимается как наше собственное. Мы не принадлежим своему времени. Сепарация означает дальнейшее углубление кризиса: теперь между нами и современным обществом не просто драматическая дистанция, но само общество раскололось, оно больше не кажется целостным даже самому себе. Когда разделение берет верх, парадигма рушится. Мы должны отстраниться, чтобы попытаться выстроить новую парадигму. Прежде всего, мы должны создать мировоззрение, которое было бы целостным и заслуживающим доверия. Произошедшее разделение открывает возможность для атаки на предшествующее отчуждение: Почему мы должны довольствоваться фрагментами нового мировоззрения, когда у нас есть шанс поставить себя и класс, к которому мы принадлежим, в центр нового мировоззрения, когда мы инициируем революцию, которая меняет мировоззрение, подвергая сомнению и сдвигая сами его основы?

Здесь крайне важно провести различие между живой и мертвой религией. Совершенно независимо от того, является ли метафизическая объяснительная модель хоть в какой-то мере истинной или просто функциональной и актуальной для своего времени, она либо жива, либо мертва в своей практике. Современный человек находится под впечатлением того, что предыдущие поколения действительно верили. Миф о классической вере невероятно живуч, и не в последнюю очередь как фон для мифа о неверии современного человека. Австрийский философ-синтетик Роберт Пфаллер в своей книге Illusionen der Anderen показывает, что это двойная фальсификация истории. Именно современный человек действительно верит, причем, в отличие от предыдущих поколений, без всякой дистанции. Поэтому только в современном обществе возможен фундаментализм. Религиозный фундаментализм основан на убеждении, что Бог мертв, что Бог активен только в прошлом, поэтому фундаменталист должен действовать без помощи Бога и, так сказать, насильно возвращать жизнь к тому времени, когда Бог был еще жив. Ответ синтетизма на фундаментализм, разумеется, столь же блестящ, сколь и очевиден; вместо этого он движется в противоположном направлении, в сторону Бога и религии, которые никогда не существовали, но которые мы только сейчас можем создать. От религиозного фундаментализма нельзя уйти дальше, чем от синтетизма.

Четыре парадигмы в истории метафизики

Поскольку информационные технологии - важнейший инструмент власти, продуктивно и во всех отношениях правильно - особенно в связи с переходом к информационистской парадигме - разделить историю человечества на четыре различные парадигмы информационных технологий. Так что забудьте о каменном веке, бронзовом веке, железном веке и прочих мифологических конструкциях индустриализма, созданных именно для того, чтобы написать историю так, чтобы ее кульминацией стали дымящие фабрики индустриализма. Давайте вместо этого рассматривать все общества на всех формах и стадиях развития как различные виды информационных обществ, а историю - как историю борьбы за власть над средствами коммуникации. Ведь тот, кто контролирует каналы передачи истины и идей, можно сказать, владеет и диктует истину и идеи.

В истории, написанной с помощью информационных технологий, можно проследить, как устный язык, письменность, печатный станок и Интернет заложили основы для своей парадигмы и как эти технологии, успев оказать влияние и разыграть все свои карты, сформировали социальные структуры, которые в важных аспектах отличаются от того, что мир демонстрировал раньше (см. "Нетократы"). Мы отличаем четыре парадигмы друг от друга по внезапным, революционным сменам различных систем обработки информации и различных форм коммуникации, которые происходили на протяжении всей истории и которые каждый раз приводили к кардинальным изменениям условий жизни, структур власти, социальных моделей, мировоззрения и того, что представляет собой человеческий идеал.

Каждый из этих четырех информационно-технологических комплексов в революционной степени увеличил количество информации, доступной в данном обществе, что, в свою очередь, создало совершенно новые социальные иерархии с совершенно новыми параметрами для метафизики, ее предположений и последствий. Всепроникающее социальное изменение означает именно это: не больше старого, а качественно ощутимое изменение эмерджентного характера. Старая феодальная Европа плюс печатный станок означали, после того как эта эпохальная технология проработала достаточно долго, не ту же самую старую Европу плюс интересный станок, а совершенно новую Европу, породившую индустриализм, парламентаризм и колонизацию остального мира. Эти новые метафизические нарративы, в свою очередь, радикально изменили и мировоззрение, и идеал человека, а значит, и всю структуру власти.

По причинам, которые мы подробно описали в книге "Нетократы", эти четыре смены парадигмы информационных технологий следует рассматривать как подлинные революции, которые движут историей; они порождены радикально возросшим объемом доступной информации и уникальным воздействием сопровождающих ее метафор. Кажущиеся драматическими события, которые следуют за этими сменами парадигм, следует рассматривать скорее как симптомы основной, подлинной революции, которая имеет своей основой радикально изменившиеся материальные условия и, соответственно, радикально изменившиеся структуры власти. Ведь каким был бы капитализм, например, без печатного станка как метатехнологии и без часов (хронометра) как метафоры? Невозможно представить себе фабрики индустриализма и все другие капиталистические институты, возникшие в ходе мощной экспансии капитализма в XIX веке, без армий грамотных офисных работников, без часов на стене фабрики и часов-брелоков в жилетных карманах управляющих, которые делили рабочий день на четко разграниченные и измеримые единицы.

Идеи восстания и другие кажущиеся внезапными и драматическими изменения - это всего лишь вторичные побочные продукты, которые последовали за этими меняющимися материальными условиями, а не некие исходные события. Например, Французская революция 1789 года не может рассматриваться как подлинная революция сама по себе, а скорее как симптом лежащей в ее основе подлинной революции, а именно печатного станка, который был изобретен в Германии чуть более 300 лет назад. Печатный станок привел в движение гигантскую петлю обратной связи, сделав книги дешевыми и общедоступными, тем самым создав массовую аудиторию для текстов, что, в свою очередь, открыло путь к взрывному производству и потреблению знаний и абстрактных идей. Благодаря тому, что Франция стала первой страной в Европе с широко распространенной грамотностью, а также с растущей урбанизированной экономикой, Французская революция стала первым событием такого рода и, как уже говорилось, во многих отношениях является образцом в политической мифологии. Она представляет собой первое внезапное, драматическое свидетельство реальности революции печатного станка и тем самым, в ретроспективе, четкую разделительную линию между феодальной и капиталистической парадигмами, часто называемую моментом зарождения новой эры. Но давайте для ясности отделим эти революции от их симптомов.

Французский историк Фернан Бродель совершенно верно называет искусство письма окончательной технологией. И Просвещение, и Реформация были построены на революции печатного станка; обе они в значительной степени опирались на слова и текст, которые , конечно же, внезапно стали доступны в дешевом, массовом тираже. Стоимость производства одной книги упала с десятков тысяч фунтов до всего лишь фунта или около того за экземпляр в пересчете на сегодняшние деньги. Таким образом, Просвещение и Реформация использовали преимущества печатного станка до такой степени, что превратили слова и текст как таковые в метафизику. Книга, газета и банкнота, а также более поздние электронные, однонаправленные производные печатного станка для коммуникации, а именно радио и телевидение, приобретают при капитализме фетишистский статус.

Просвещение создает новую гуманистическую мифологию в противовес монотеизму феодализма - с индивидуумом как заменой буржуазии на Бога аристократии, - а Реформация представляет собой ответную реакцию религии на критику религии со стороны Просвещения. Здесь гибрид между Богом феодализма и новым индивидом возникает, когда протестантские богословы ставят в центр метафизики внезапно возникший прямой диалог между Богом и индивидом. Реформация просто переосмысливает Бога как совершенного буржуазного индивида, атомистического Бога, Иисуса. Эти фатальные для католической церкви последствия того, что печатный станок дал в руки народа дешевые, массовые, вернакулярные издания Библии, Гутенберг, благочестивый католик, вероятно, не мог себе представить, что еще раз подчеркивает, что каждая доминирующая метатехнология играет свою роль независимо от намерений ее изобретателя и других серьезных заинтересованных сторон. Интернет собирается сделать то же самое.

Смена парадигм влечет за собой драматические конфликты, поскольку по понятным причинам господствующая структура власти стремится любой ценой сохранить статус-кво, чтобы отстоять свои привилегии перед новой, набирающей силу элитой. Поэтому, используя как насилие, так и морализаторскую ностальгию, старая структура власти пытается удержать общество в старой парадигме так долго, как это только возможно. Чтобы кто-то добровольно отказался от преимуществ, дарованных ему в силу его классовой принадлежности, - явление действительно редкое. Но льдина в порогах, на которой до сих пор стояла цивилизация, в конце концов становится настолько маленькой, что цивилизация вынуждена мигрировать на другую льдину. С этим рано или поздно неизбежным прыжком радикально меняется структура власти и ее написание истории, потому что все должно быть спешно адаптировано к новым условиям выживания, которые связаны с новой льдиной и встроены в нее. Поэтому всегда именно новые, а не старые правители - те, кто больше всего выигрывает и абсолютно ничего не теряет от изменившихся приоритетов в рамках новой метафизики, - быстрее всех меняют льдины и адаптируются к новым правилам выживания. Новая метафизика задает темп, и скачок между льдинами, таким образом, ускоряет скорость смены власти между элитами двух парадигм.

Каждая парадигма сопровождается своим собственным нарративом, своим собственным производством истины, кружащимся вокруг важнейшей отправной точки своей метафизики. Каждый из этих нарративов, в свою очередь, содержит три компонента: космологию, романтику и линейную историю формирующих событий в прошлом новой парадигмы, определенную постфактум. Как отмечает Гегель, эти компоненты характеризуются во всей метаистории основополагающим требованием необходимости. Метаисторически радикально новым в случае синтетизма - метафизики эпохи Интернета - является то, что он основывается на случайности, а не на необходимости как своем принципе. Синтетизм индетерминистичен, а не детерминистичен.

Метаистория информационных технологий началась с устных рассказов племени о себе у костра в обществе устного слова (mythos). Затем последовала тщательно задокументированная история о судьбе и приключениях Бога в обществе письменного слова (logos), за которой, в свою очередь, последовала печатная история боготворимого человека в обществе средств массовой информации (ethos). Соответствующий переход в наше время означает, что теперь мы собираемся вокруг повествования - распространяющегося с молниеносной скоростью - о святой сети в интернет-сообществе (pathos). Смена парадигм в высшей степени материальна; внезапно возросшие объемы доступной информации обеспечивают мощный рост сложности и специализации человеческих отношений. Одновременно новые формы и масштабы коммуникации в нашем обществе диктуют радикальные качественные изменения в условиях культурной экосистемы. Это приводит к тому, что старая парадигма рушится, а вместе с ней и ее отжившие нарративы и структура власти. На смену старой истории должна прийти новая, более правдоподобная метанарратив, содержащая и популяризирующая аллегории и метафоры, актуальные для новой парадигмы. Прежде всего, новая история должна отражать новую структуру власти и ее предположения, иначе она не получит признания и распространения.

Новая структура власти укрепляется новым метафизическим нарративом, и наоборот. Таким образом, история повторяется при каждой смене парадигмы информационных технологий. История племени - основа язычества и его примитивистской структуры власти. История о сотворении мира Богом и управлении им - основа монотеизма и феодальной структуры власти. История о генезисе и совершенствовании человека как разумного существа лежит в основе индивидуализма и капиталистической структуры власти, а история о том, как сети придают содержание и смысл всему сущему, - в основе синтетизма и информационистской структуры власти. Язычество использует выживание в качестве метафизического двигателя, в то время как метафизическим двигателем монотеизма является вечность, а индивидуализма - прогресс. Метафизическим двигателем синтетизма является событие (см. "Глобальная империя").

Примитивизм - первая парадигма; она основана на революционном появлении разговорного языка и характеризуется кочевничеством, охотой, рыболовством и собирательством. Примитивистская метафизика основана на почитании предков и уважении к старейшим членам племени , поскольку они являются самым надежным и богатым ресурсами банком знаний коллектива, а значит, и ключом к выживанию, двигателем примитивистской метафизики. Нарратив номадизма вращается вокруг концепции истории как кругового движения, доминирующим символом которого является регулярное возвращение времен года. Существование нелинейно, не имеет направления, время течет повторяющимися циклами; нет развития, все повторяется ad infinitum. Быть человеком - значит быть членом племени и в рамках его структур брать на себя ответственность за поддержание этого вечного повторения. Чужаки - конкуренты за ресурсы племени, поэтому от них либо убегают, либо забивают до смерти, когда на них натыкаются. Человек, не принадлежащий к племени, - это, таким образом, не человек вообще, а животное, с которым можно обращаться бесстрастно или жестоко, как заблагорассудится.

Феодализм - вторая парадигма, которая берет свое начало с момента появления письменности и характеризуется постоянными поселениями, владением землей, сельским хозяйством и приручением скота. В центре внимания общества - одомашнивание животных и растений, а также классовая борьба между аристократами и крестьянами с низкой интенсивностью. Письменность была изобретена и начала развиваться уже более 5 000 лет назад шумерами в Месопотамии, после чего она возникла еще в трех местах (Египет, долина Инда и Китай) примерно одновременно и независимо друг от друга. Но на всей территории Евразии она стала использоваться в период, который немецкий философ Карл Ясперс назвал Осевым веком (Achsenzeit по-немецки) между 800 и 200 годами до нашей эры. Китайская, индийская, иранская, месопотамская, египетская и греческая культуры расцвели в Осевой век, поскольку впервые стало возможным создание империй (можно было ожидать, что приказ из административного центра империи поступит без ошибок и будет выполнен в провинциях), и именно в это время в мире появились первые оформленные мировые религии - например, зороастризм, брахманизм, буддизм, джайнизм, даосизм и иудаизм - и первая документированная философия. Можно добавить, что вскоре после этого возникли и другие развитые цивилизации, например, в Италии, Эфиопии и Перу.

Письменность, которая к тому времени была технически очень развита, быстро распространилась по всей территории Евразии. Вскоре он оказался чрезвычайно эффективным инструментом власти, позволяющим вести учет и распространять пропаганду для своих - по крайней мере, на первых порах - немногочисленных пользователей и их хозяев. Это становится очевидным, когда его важнейший продукт получает широкое признание - магический закон. Вместе с появлением закона возникла метафизика, в которой все формы социальной мобильности представлялись как анархическая угроза сплоченности общества, опасность, с которой необходимо бороться. Например, Зороастр посвящает половину своего священного писания "Гаты" - которое было написано в устной форме в Центральной Азии еще в 1700 году до н. э., а записано лишь много поколений спустя - восхвалению предприимчивых поселенцев и порицанию безответственных кочевников.

Феодальная метафизика достигла желаемого эффекта, проповедуя тотализм и дуализм, позволяющие беспрепятственно формулировать вечные истины в качестве основы для закона. Непоколебимость и послушание - это все, здесь нет места открытости или сомнению в господствующем порядке в любом виде. Государство представлено как основатель, хранитель и гарант святого закона и всех благих ценностей, которые оно претендует представлять, точно так же, как монотеистическая религия проповедует, что Бог является основателем, хранителем и гарантом существования в целом. Поэтому Павел совершенно прав, когда строит свою христианскую теологию на предпосылке, что закон - это манифест стремления к смерти, утверждение стремления к смерти с целью ограничения и экономии интенсивности жизни. Это становится еще более очевидным, когда метафизический идеал феодализма, законопослушный гражданин, утверждается как олицетворение самого стремления к смерти.

Самое замечательное в этом законе то, что он основан на четком представлении божественного. Хотя он воздает должное Богу - воздать должное тому, кто в любом случае никогда ни во что не вмешивается, ничего не стоит, и поэтому это также самый старый метафизический трюк в книге, - но важно не то, кому воздает должное закон, а то, что он основан на чем-то физически отсутствующем, чтобы, используя почтение как камуфляж, скрытно передать реальную власть (самоназначенному) представителю объекта поклонения. Таким образом, присутствующий монарх становится представителем на земле отсутствующего бога (наиболее яркий пример - фараон Древнего Египта). Таким образом, повиноваться монарху на практике означает повиноваться Богу, что должно рассматриваться как мощный стимул. Власть, таким образом, оказывается у монарха и его союзников, земельной аристократии и их общего производителя истины, монотеистической религии. Таким образом, треугольник власти в феодальной парадигме завершен. Монарх, аристократ и первосвященник могут сидеть за дорогим и хорошо приготовленным ужином в тишине и покое и в полном взаимопонимании делить между собой власть и славу.

Внешние и вечные ценности закона противопоставлены внутренним и произвольным ценностям хаоса. Идея вытекает из принципа, который гласит, что ценности метафизики должны быть внешними и вечными, чтобы повествование было связным, что человечеству должна быть предложена возможность стать единым с законом, что человечество должно быть способно стать внешним и вечным по отношению к внутреннему, ментальной ограниченности и физиологической скоротечности, которые оно экзистенциально переживает каждый день недели. Рождается идея вечной жизни как награды законопослушному гражданину за его/ее верность и надежность на протяжении всей жизни, и с этой важнейшей предпосылкой монотеистическая метафизика, вращающаяся вокруг идеи вечности, вступает в полную силу. Если раньше у каждого племени был свой мифологический прародитель, то с монотеизмом все племена - с тех пор как они начали торговать и общаться друг с другом, когда это может быть выгоднее, чем, каждый в меру своих способностей, убивать друг друга, - получают одного и того же прародителя, Бога. Индуизм в Индии сохраняет свои местные подчиненные божества, католицизм в Европе культивирует свои мифы о святых, но вся феодальная метафизика зиждется на прочном монотеистическом фундаменте, где Бог - это олицетворение закона. Это оказывается метафизической необходимостью для того, чтобы феодальное общество могло сохранить свою сплоченность и выстоять в течение долгого времени.

Капитализм - это третья парадигма в информационно-технологическом написании истории. Она возникла в результате многообразного влияния печатного станка и характеризуется средствами массовой информации, урбанизацией, накоплением капитала, массовым образованием, индустриализацией, глобализацией и классовой борьбой между буржуазией и рабочими. Реформация выражает окончательное обожествление печатного слова. С этим обожествлением слепая вера монотеизма в возможности проявления сменяется слепой верой индивидуализма в потенциал провозглашения. Капитализм - это золотой век печатных и массово распространяемых идеологий. А поскольку новые прокламации можно строить поверх старых - когда вчерашние цели на заводе достигнуты, их заменяют сегодняшние, новые и более высокие цели на завтра - из магии прокламации вокруг прогресса как идеи возникает метафизика. Подобно тому, как вечность изображается в монотеистической метафизике, прогресс изображается в индивидуалистической метафизике - независимо от того, идет ли речь о развивающемся, индивидуальном человеке либерализма или о коллективном обществе пятилетнего плана социализма - как проявление неделимого, как нечто внешнее и вечное по отношению ко всей очевидной быстротечности жизни.

Когда Просвещение устраняет Бога как связующий фактор метафизики - либо, как это делают деисты, обезболивая Его, либо, как это делают атеисты, убивая Его, - акцент переносится на индивида, на идею самого человека как экзистенциального атома и краеугольного камня существования и социальной модели. Таким образом, метафизика больше не позволяет ангелам, приходящим к пророкам, передавать от Бога к человеку истину, которая уже идеально сформулирована Богом. Человек должен построить свою собственную метафизику, и он считает, что лучше всего это сделать, извлекая истину непосредственно из своего жизненного мира, основывая мировоззрение на эмпирических фактах и отстаивая его с помощью логических аргументов. Однако это стремление само по себе требует необоснованной и нелогичной веры во врожденную способность человека воспринять и понять всю жизнь с его ограниченным интеллектом и несовершенным доступом к информации. Эта слепая вера и есть рационализм - иррациональное ядро индивидуалистической метафизики, наделяющей человека божественными качествами. Индивид превращается в существо, которое внезапно постигает, понимает и овладевает абсолютно всем в своем собственном желании.

Эта слепая вера становится непреодолимой, когда одноименный двигатель капиталистической парадигмы, то есть капитал, приходит в движение после открытия банкнотного пресса в XVII веке. С появлением капитала впервые в истории символ становится даже более важным, чем то, что он претендует представлять. А вместе с этой репрезентативностью, этим поклонением символу, приходит социальная однородность как норма. Это факт, что поиск однородности доминирует во всей капиталистической парадигме. Примером этого может служить то, что поддержание нейроразнообразия - богатой флоры различных типов личности, сформировавшейся за миллионы лет жизни кочевых племен и де-факто отличающей человечество биологически, - в качестве идеала становится практически невозможным, как только капитализм становится общепринятым. С конца XVIII века нейроразнообразие презирается всеми доступными способами, а вместо этого создается непрерывный поток патологических диагнозов, основанных исключительно на внезапно осознанных, предполагаемых дисфункциональных отношениях с постоянно меняющимся производственным идеалом капитализма.

Все, что отклоняется от двух человеческих идеалов капитализма - различных форм капиталиста как хозяина и различных форм фабричного рабочего как раба, - клеймится как проявление психологической болезни, которая должна быть исправлена или, в худшем случае, полностью устранена из социального организма (массовые чистки нацизма и сталинизма в XX веке - совершенно логичное следствие этих рассуждений). Это связано с тем, что капиталистическая индустрия требует не только постоянно растущего уровня образования среди населения, но и лечения постоянного потока новых психопатологий в качестве нормативно необходимой практики. В своем исследовании "Диалектика просвещения" Макс Хоркхаймер и Теодор Адорно показывают, как это постоянно растущее производство патологии в конечном итоге вырождается в измерение черепа и расовые теории нацистов и фашистов в XX веке. Фашизм и нацизм, по мнению Хоркхаймера и Адорно, - это просто рационализм, доведенный до крайнего предела. Имея в качестве фундамента слепую веру, можно наложить на нее любую логику, но рано или поздно результатом всегда будет социально (само)разрушительное безумие.

По мнению Канта и его последователей, рационализм - необходимый стержень индивидуалистической мифологии. Индивидуализм требует слепой веры в то, что собственное мышление человека - при наличии времени и необходимости - способно понять и решить все загадки и проблемы мира. Хотя рационализм и допускает, что сегодня человек не всемогущ, поскольку он, очевидно, смертное существо, но при всемогуществе человека - поскольку он фактически является латентным богом - решение проблемы, согласно рационализму, может быть лишь вопросом времени. С начала XIX века индивидуалистическая метафизика становится столь же удобной, сколь и эффективно самореализующейся: индивидуализм провозглашается в университетах, и в тех же университетах профессора и исследователи также организованы как индивидуумы, заключенные во все более специализированные атомы предметных областей, где они посвящают свои дни цитированию друг друга в закрытых котеджах под предлогом, что они занимаются неким объективно истинным производством знания. И пока человек остается в рамках мифологии индивидуалистической метафизики - а почему бы и нет, если вы принадлежите к элите, которая пожинает все ее плоды, - трудно представить себе индивидуализированного человека по отношению к атомизированному миру каким-либо иным образом. Внешние сигналы, мешающие общепринятой мифологии, конечно же, немедленно устраняются самой системой.

Только с приходом Интернета в конце 1980-х - начале 1990-х годов в обществе появляется среда, в которой холизм и генерализм развиваются в ущерб атомизму и специализации академического мира. Кроме того, только с появлением Интернета начинается критика индивидуалистической аксиомы. Новая парадигма с ее новыми структурами власти требует новой мифологии, нового повествования о развитии информационного, коммуникационного и сетевого общества в эпоху Интернета. Информационалистская парадигма характеризуется интерактивностью как доминирующей формой коммуникации, кибернетическим миром как географической ареной, вниманием, а не капиталом как движущей силой в социальном плане, а также производством, потреблением и, прежде всего, социальным воспроизводством медиа как основным занятием (обо всем этом мы подробно писали в "Нетократах"). Информационизм движим событием как своим метафизическим горизонтом, и в нем доминирует конфликт между новыми классами - небольшой, но полностью доминирующей нетократией и значительно более многочисленным, но во всех отношениях подчиненным консуммариатом.

Если мы чему-то научились в истории, то нет никаких оснований полагать, что академический мир будет актуален как производитель истины в развивающемся сетевом обществе в большей степени, чем духовенство монотеистических религий было производителем истины для индустриального общества. Это еще один способ сказать, что университеты уходят в прошлое во всех других отношениях, кроме чисто сетевого: в лучшем случае, в студенческие годы человек учится вести проекты и контактировать с ценными в аттенционном отношении людьми. С другой стороны, производство истины автоматизируется и само становится сетевым эффектом. При информационализме достаточно использовать коллективно созданные и свободно доступные источники знаний в сети (например, Википедию), чтобы не обращаться к академическим экспертам при желании сформулировать социально приемлемую истину. Сегодня именно Интернет является арбитром (к лучшему или худшему). Власть университетов над производством истины достигла своего пика в середине XX века точно так же, как власть церкви над производством истины достигла своего пика в XV веке. С приходом информационизма на смену ему приходят новые и более креативные институты. Благодаря все более заметной независимости от физической географии, синтетический монастырь может выступать в качестве центрального агента по производству истины в интернет-сообществе как в физическом, так и в виртуальном мире.

Согласно информационно-технологическому изложению истории, капиталистическая и индустриальная парадигма стала возможной с появлением печатного станка в середине XV века. Издание книг и газет в Европе постепенно увеличивается и идет все более быстрыми темпами, все большее число читателей влечет за собой все большее число авторов, и наоборот; а с XVII века начинают работать и банкнотные прессы. В XVIII веке новая парадигма становится общепринятой, что ярко проявилось, например, во Французской революции, начало которой положил штурм Бастилии в 1789 году. Улицы Парижа заполнил растущий буржуазный класс, который объединяла вновь обретенная грамотность, книги, газеты и банкнотные прессы, а также ненависть к аристократическому превосходству старой феодальной парадигмы. Возникла и взяла верх совершенно новая структура власти, состоящая из политиков, буржуазии и университетов, а старая властная тройка, состоящая из монархии, аристократии и церкви, была застигнута врасплох настолько, что ей уже никогда не удалось восстановиться. Социальные условия, которые привели старую тройку к власти, просто перестали преобладать, и, следовательно, монархия, аристократия и церковь превратились в музейные экспонаты: диковинки из ностальгически светящегося прошлого, лишенные всякой власти и влияния и низведенные до уровня растущей капиталистической туристической индустрии, которая эксплуатирует их с большим успехом.

Парадигма капитализма и индустриализма вышла на новый уровень, когда армия Наполеона пронеслась по Европе в начале XIX века. Никто не олицетворяет мировой дух (по-немецки: der Weltgeist), который Гегель ищет в своем великолепном труде "Феноменология духа" (1807), с такой силой и ясностью, как безжалостный Наполеон, который за год до этого разграбил и разорил родной город Гегеля Йену на востоке Германии. Армия Наполеона становится эмблемой буквально убийственно эффективных и отточенных организаций, созданных грамотными массами - разделенными на продуктивные иерархии, где ответственность и полномочия предельно четко определены, - с возможностью получать и передавать письменные инструкции в промышленных масштабах и на расстояния, которые раньше были непосильными. Солдаты и заводские рабочие, умеющие читать и писать, просто-напросто гораздо эффективнее выполняют свои приказы, чем неграмотные. Не только потому, что они могут усваивать и передавать информацию и знания совершенно новым способом, но и потому, что они могут выразить и прояснить свою собственную ситуацию и научить ей других гораздо лучше в рамках существующей системы. Это значительно ускоряет процесс накопления информации и знаний.

Выстроив максимально функциональную иерархию грамотных солдат - даже пушечное мясо на передовой получало образование, прежде чем вступать в войну в наполеоновской армии, - а сам он выполнял функцию всевидящего ока Божьего на самом верху иерархии, Наполеон создал восхитительную машину убийства, подобной которой еще не было. Впоследствии все институты индустриализма были построены в XIX веке на примере армии Наполеона: национальное государство и все его бюрократы, компания и ее заводы, полиция, тюрьма, школа, больница, колония по ту сторону океана: организационно все они являются прямыми копиями армии Наполеона, которую боялись и которой восхищались. Согласно Исааку Ньютону, отцу классической физики, история - это своего рода совершенная машина, которая работает абсолютно детерминированно, не допуская ни малейших отклонений от заранее установленных законов и правил. Ньютоновское представление о Вселенной как о (Богом) заведенных часах, которые тикают вечно, вдохновило и организационную архитектуру Наполеона, и историзм Гегеля.

История человечества переписывается не сразу. Если цель существования человека состоит в том, чтобы однажды построить фабрику, полную послушных рабочих-солдат, то история должна стать историей длинной череды все более сложных одомашниваний различных физических (и поначалу громоздких) материалов. Следовательно, концепции - со временем весьма удачные - каменного, бронзового и железного веков изобретаются, как только индустриализм становится общепринятым в XIX веке. Их создают историки, финансируемые промышленниками, то есть именно теми господами, которые создали и заняли ведущие позиции в национальных государствах и крупных корпорациях новой эпохи. Таким образом, старое феодальное изложение истории, начиная с неприятностей Адама и Евы с болтливым змеем в Раю и далее, может быть выброшено на мифологическую мусорную кучу. Авраамические религии превращаются из высоко ценимого знания в развлекательную сказку для не очень умных и для маленьких детей.

Рене Декарт открыл путь к индивидуализму, написав самый известный твит XVII века: Я мыслю, следовательно, я есть. Но завершением метафизики индивидуализма стал трансцендентализм Иммануила Канта столетием позже. Изолируя субъекта от объекта, Кант делает возможным для субъекта обожествлять объект и одновременно планировать его материальное и сексуальное соблазнение, завоевание и колонизацию. История повторяется: Бог создал мир, чтобы иметь возможность обожествить его, а затем соблазнить, завоевать и колонизировать. Теперь растущий в XVIII веке буржуазный средний класс патриархальных философов Просвещения, ученых, промышленников, капиталистов и колонизаторов видит и использует возможность, когда новая индивидуалистическая и атомистическая метафизика дает поддержку их амбициям. Буржуазные амбиции довольно грубо трансформируются в индивидуалистический идеал.

Придерживаясь корреляционистского нарратива об абсолютной изолированности и отграниченности субъекта и объекта как друг от друга, так и от окружающего мира, буржуазии удается создать привлекательную идентификацию с субъектом и связанную с этим фантазию о покорении объекта как совершенстве истории. Заметим, что субъект - это индивид, а объект - атом: это изолированные, разграниченные, неделимые сущности. Так рождается индивидуализм, а вместе с ним и капиталистический патриархат. Индивидуалистическая и атомистическая идеология попадает на благодатную почву среди новой элиты, которую она утверждает, быстро становится аксиомой и остается таковой вплоть до наступления эпохи Интернета в конце XX века. Это происходит потому, что и индивидуализм, и его спутник атомизм созданы специально для продвижения интересов и гегемонистских устремлений растущей буржуазии.

Кант, несомненно, является пророком индивидуализма par excellence. Его индивид - это трагический солипсист, который - именно в силу своего солипсизма - волен действовать как безжалостный эгоист. Радикальный субъективизм Канта - с его акцентом на свободе воли, доминировании, абстрактном внутреннем опыте и строгой солдатской этике - построен на трансцендентальном отделении субъекта от объекта, что означает, что объект можно обожествлять без помех, чтобы затем завоевать, колонизировать и разграбить. Индивидуализм - главная идеология. Индивидуум занял место Бога как единственное , что определенно в жизни, согласно основному постулату Декарта "Я мыслю, следовательно, я есть", который Кант позже развивает до совершенства. Гуманизм и репрезентационизм быстро вырастают из индивидуализма и атомизма и предполагают их в качестве метафизических аксиом. Благодаря приоритету репрезентации над репрезентируемым, репрезентационизм подходит взорвавшемуся капитализму до основания. С его активно наблюдающим субъектом и пассивно наблюдаемым объектом - этот объект существует лишь потому, что субъекту нужно с чем-то соотноситься, - репрезентационизм является возвышенным выражением капиталистической идеологии. Общество основано на сильных, активных, расширяющихся субъектах. Вокруг них снуют слабые, пассивные, ограниченные объекты, жаждущие взгляда и внимания субъекта. На эти объекты нужно охотиться, завоевывать их, приручать, эксплуатировать и, наконец, выбрасывать, после чего весь процесс повторяется с новыми объектами в качестве мишеней.

Репрезентационизм - это не только идеальный нарратив для колониализма, рабства и безудержной, безжалостной эксплуатации природных ресурсов; он также является необходимой основой для нарратива патриархальной сексуальности, в котором мужчина выступает в роли активного субъекта, а женщина - пассивного объекта. Поэтому то, что женщины в этом повествовании ставятся в один ряд с эксплуатируемыми шахтами и колонизированными континентами, не должно удивлять. Не вызывает особого удивления и то, что репрезентационизм ограничивает человеческую сексуальность жаждущим власти и подтверждения мужчиной, охотящимся за пассивным женским телом, которое, в свою очередь, жаждет и умоляет мужского взгляда, и которое не требует ничего другого, кроме как подчиниться мужчине и угодить ему. Расистская точка зрения Европы на аборигенные народы Азии, Африки, Америки и Австралии функционирует точно по такой же схеме. Следовательно, общественный дискурс XIX века пронизан набором странных аксиом, которые могут утверждать, что африканцы не могут научиться читать и писать, а у женщин отсутствует половое влечение; все эти заблуждения и пропагандистская ложь являются следствием одной и той же извращенной идеологической базовой предпосылки. Этот репрезентационизм окончательно превращается в агрессивную гиперкондицию в форме фашизма XX века с поклонением одному лидеру как идеальной личности (Бенито Муссолини как Il Duce, Адольф Гитлер как Der Führer и так далее).

Однако есть объект, которым патриархальный взгляд никогда не может насытиться; объект, который постоянно ускользает от тщетных попыток наблюдателя завоевать, колонизировать и разграбить, и это объект, который в конце концов дает название всей парадигме, о которой идет речь, а именно капитал. Так как капитал постоянно отгораживается от патриархальной похоти - ни один человек никогда не может быть достаточно богат; где-то всегда есть больше денег, которые можно сделать, больше прибыли, которую можно извлечь, больше роста, который можно произвести для каждого, кто просто возьмет себя в руки и откажется от безделья, - индивидуализм укрепляется с помощью чрезвычайно мощного метафизического двигателя: прогресса.

Благодаря существенному, но тонкому сдвигу от картезианского сосредоточения на субъекте к ньютоновской фиксации на объекте в трансцендентализме Канта, индивидуализм перешел в капитализм. А вместе с шествием капитализма по миру пришла и явно суеверная вера в невидимую руку как вечный гарант бесконечного роста. Насколько наивным является это представление, сейчас осознают мыслящие люди по всему миру, когда охваченные кризисом национальные государства одно за другим катятся к пропасти, а бессильные политики и бюрократы сидят на бесплодных совещаниях и мечтают о резком увеличении темпов роста, которое так и не произойдет. Западное государство всеобщего благосостояния, основанное именно на таком институционализированном принятии желаемого за действительное и непрерывном росте, все больше и больше напоминает циничную финансовую пирамиду. Будущим поколениям достанутся гигантские долги и сильно сократившиеся льготы. Не говоря уже об обостряющихся экологических проблемах, возникающих в результате безудержной и безжалостной эксплуатации планеты капитализмом.

Гений капитализма заключается прежде всего в том, что он постоянно откладывает вознаграждение не только за садистский патриархат буржуазии, но и за мазохистскую покорность рабочего класса. Прогресс обещает вознаграждение за сегодняшний труд только будущим поколениям. Ваши дети будут жить лучше, чем вы. Но в природе капитализма также заложено постоянное заимствование из будущего только для того, чтобы впоследствии уничтожить реальную стоимость капитала в связи с повторяющимися и драматическими кризисами, которые неизбежны; кризисами, которые сторонники капитализма постоянно и без всяких условий обещают вылечить, как только деловой цикл снова начнет взлетать к небесам, чему, как они заблуждаются, суждено быть. Система предлагает надежды, которые не могут быть реализованы, а если, вопреки ожиданиям, они сбываются, то вознаграждение должно быть упаковано как чистое везение. Эта фантазия, основанная на желаниях, прочно удерживает крупный капиталистический средний класс на месте. Идеальным примером является, конечно, американская мечта; фантазия о том, что за послушание и индустрию можно получить богатое вознаграждение и жить беззаботной жизнью среднего класса, которую можно увидеть по телевизору, которая культивируется и процветает среди потенциально социально мобильных людей везде, куда проник капитализм.

Университет - производитель истины индивидуализма, и важнейшая роль этого института заключается в том, чтобы умерять наслаждение граждан. Однако он постоянно не справляется со своей задачей, поскольку наслаждение максимизируется только в трансгрессии, а трансгрессия предполагает множество запретов на пересечение границ табу, которые церковь умела вырабатывать гораздо лучше, чем университет. В этом контексте университет сводится к ничтожному императиву выявления и последующей максимизации удовольствия индивида. Таким образом, сложные отношения индивидуализма с наслаждением характеризуются фундаментальной завистью к религии. В XX веке индивидуализм был развит университетами в культурный релятивизм, идеологическую свалку кантианства и его логическую точку, где остались лишь беспочвенные солипсические кредо, качество которых, в силу растущей политической гиперчувствительности, запрещено сравнивать. Таким образом, культурный релятивизм становится идеологическим заклятым врагом синтетизма при смене парадигмы от капитализма к информационизму.

С приходом информационизма появляется свобода организовывать быстро растущие и расширяющиеся социальные сети в соответствии с давно забытыми желаниями наших генов. Оптимальный размер племени кочевников или недавно основанного постоянного поселения из примерно 150 взрослых членов как генетически обусловленный идеал постоянно всплывает в качестве идеального размера для этих виртуальных сетей. Когда этот идеал может воспроизводиться без дорогостоящего противодействия снова и снова с момента появления сетевого общества и далее, возникает то, что музыкант Брайан Ино называет технологическим примитивизмом, своего рода высокотехнологичное возвращение к примитивистскому племенному сообществу. Виртуальные субкультуры в Интернете заменяют функции церкви и нации, несущие идентичность в прежних парадигмах (см. "Нетократы"). Интернет - это цифровые джунгли, наполненные индивидуальными субкультурами в огромных количествах.

Взгляд информационализма на человечество можно грубо описать как мобильный телефон, окруженный жиром и мускулами. Смена парадигмы происходит стремительно: уже в декабре 2012 года трафик в поисковой системе Google в левой колонке аттенционалистов, на которую нельзя купить деньги, а нужно заслужить свое видное место в ней, максимизируя свое внимание, то есть делая себя интересным и привлекательным для пользователей Интернета, впервые превысил 99 %, в то время как трафик в правой колонке капиталистов опустился ниже 1 %. Этот факт подтверждает, что традиционный маркетинг в Интернете невозможен, функционального онлайн-маркетинга просто не существует. Все более отчаянный масс-медийный маркетинг противостоит все более умной онлайн-коммуникации, которая понимает и использует новую динамику участия, развивающуюся в Сети.

Синтетизм можно описать как одну длинную разборку со всеми идеологиями, основанными на историческом примере. Религия и метафизика превратились при феодализме из сплоченного и порождающего общины мировоззрения в хорошо отточенный инструмент власти и контроля. Монотеистические религии требуют подчинения; слово внезапно становится приказом, а не обещанием. Грех - это, по сути, бунт против Бога, сомнение в божественном произволе, который является основой авраамических религий. На практике азиатские религии добиваются того же, заставляя греховное поведение служить движущей силой отчаянного перерождения, а не ссылаться на адское проклятие. Однако синтетизм ни в коем случае не означает возврата к язычеству, а, напротив, является диалектическим дальнейшим развитием. Настоящий возврат к язычеству при смене парадигмы от капитализма к информационализму - это, скорее, обескураживающая солянка из наивных идей и квазирелигиозной чепухи, которая проходит под ярлыком New Age, явление, которое синтеологи не без оснований отвергают как теологический культурный релятивизм.

Синтетизм, однако, использует свойства язычества по созданию сообщества и его пантеистический поиск экзистенциально-трансцендентного опыта. Он формирует эмоционально вовлеченные отношения со Вселенной. Синтетизм следовало бы сравнить с искусством, которое при позднем капитализме - после исследования всего остального в жизни - было частично сведено к исследованию самого себя, метафеномена. В конечном счете, искусство - это всего лишь чистая рефлексивность. Точно так же синтетизм - это конец исторического путешествия религии, когда, исследовав все остальное в жизни и ища священное везде, кроме как в себе самой, религия наконец обретает свой дом. Синтетизм также является выражением чистой рефлексивности. Синтетизм - это метарелигия, религия философов, религия о религии и религии как таковой.

Синтеос - это персонификация мира, которая придает ему ценность. Через эту ценность индивид и интерактивные субкультуры получают свои ценности. Без ценности мира индивид и интерактивные субкультуры также не могут иметь никаких ценностей. Синтетизм заимствует свою фундаментальную ценность из того факта, что есть нечто, а не ничто, как выражается Мартин Хайдеггер, и что это нечто, а не ничто, является основой жизни. Синтез основан на поддержании и максимизации динамики существования. Место в пространстве-времени, где динамика достигает максимума, называется событием, и это событие - метафизический двигатель синтетизма. В синтетическом, индетерминистском мировоззрении оно происходит постоянно и на всех уровнях. Каждый момент времени и каждая точка пространства вмещают в себя огромное количество потенциальных событий. Индетерминизм также означает, что ни один эффект не сводится исключительно к причинам, которые его порождают; эффект вполне может быть уникальным, зависящим от ситуации эксцессом по отношению к своим причинам. Мы выражаем это как то, что Вселенная генерирует постоянный поток эмерджентности.

Если рассматривать историю как гегелевскую диалектику, то мы видим четкую схему: монотеизм - тезис, индивидуализм - антитезис и синтез - синтетизм. То, что синтетизм является синтезом в этом диалектическом процессе, является следствием того, что теизм и атеизм никогда не могут встретиться, они фундаментально и по определению несовместимы. Синтез не следует понимать как компромисс между теизмом и атеизмом - в гегелевской диалектике синтез есть нечто гораздо более сложное, чем банальное слияние тезиса и антитезиса, - скорее, это необходимое продолжение совмещенной дихотомии теизма и атеизма, единственно возможный выход из парализующего тупика, который возникает, когда теизм и атеизм противопоставляются друг другу. Как логический синтез этой пары противоположностей (теизм против атеизма), синтетизм предлагает атеисту возможность пойти дальше и бескомпромиссно углубить атеизм. Таким образом, в историческом смысле синтетизм - это радикализированная атеистическая идеология. Он даже является логическим углублением и развитием атеизма.

Как и все эпохальные идеи, синтетизм приходит в историю как раз тогда, когда философия сбивается с пути между традиционализмом (в данном случае теизмом) и цинизмом (в данном случае атеизмом). Только совершенствуя индивидуалистическую парадигму, человечество может осознать ее ужасные последствия, и тогда, и только тогда, распахивается дверь в синтетическую возможность. Только синтетизм может освободить атеизм от его логического проклятия: унаследованного от теизма негативного отношения к имманентной жизни. Только перейдя от атеизма к синтетизму, мы можем открыть путь к подлинно чувственному, а значит, и духовному пониманию имманентности. Атеизм лишает человека доступа к святому и божественному, сначала разделяя убеждение теизма, что святое и божественное должно быть синонимом трансцендентного, а затем убивая трансцендентное и тем самым сводя человека к холодной и безразличной имманентности, что является аксиомой для атеизма. Что делает синтетизм, так это подхватывает человека именно в той имманентности, где его бросил атеизм, и заставляет его постичь имманентное как истинно святое и божественное без всякой ностальгической тоски по трансцендентализму. Благодаря углублению синтетизмом самих предпосылок атеизма, атеистический цинизм становится синтетическим утверждением.

Французский философ Квентин Мейяссу анализирует дилемму классического атеизма в своей книге "Après la finitude". По мнению Мейяссу, проблема атеизма заключается в том, что он наследует трагические останки, оставшиеся от авраамической религии, когда она уходит на покой, но не может построить никакой собственной независимой платформы. То есть классический атеизм сохраняет авраамическое представление о мире как разрушенном и потерянном, но не сохраняет авраамическую веру и надежду на возможность и реальность утопии. Это буквально а-теизм, отрицание без какого-либо собственного содержания. Классический атеизм просто основывает свое мировоззрение на ложной предпосылке, а именно на идее, что существование без Бога должно быть простой случайностью, в то время как жизнь на самом деле является необходимостью, если мы полностью продумаем основную концепцию случайности в физике.

Мейяссу утверждает, что единственным возможным выходом из тупика классического атеизма является принятие идеи синтетизма о философской и имманентной, а не теологической и трансцендентной божественности в традиционном смысле. Он отстаивает тезис о том, что постоянная случайность, характеризующая существование, должна рассматриваться как логическое отверстие для возможного будущего Бога, основанного на идее справедливости вместо идеи аморальности. Синтетическая божественность Мейяссу - он называет свою философию скорее дивинологией, чем теологией, - лишена связи авраамического Бога с аморальным хаосом, которой требует логика морализма. Таким образом, Мейяссу обращается со страстями традиционной религии так, что радикально отличается от классического атеизма: в классической религии нужно вернуть утопию, а не падение человека. А отвоевать утопию и превратить ее в имманентную божественность, учитывая революционные достижения современной физики, вполне возможно. Бог Мейяссу, как синоним утопии, - это, конечно, Синтез Синтеоса.

Воспринимая Бога как нечто сотворенное, а не творящее, и тем самым как нечто, проявляющее себя только в будущем, а не как нечто, предшествующее и порождающее бытие, - то есть Синтеоса, сотворенного Бога, - мы впервые можем рассматривать Бога как внутреннее, а не внешнее по отношению к утопии, то есть как утопию персонифицированную. Это контрастирует с созидающим Богом традиционного теизма, где все в мире, создаваемом Им, сводится к равнодушному произволу, который совершенен для Него и который поэтому не может иметь никакой личной связи с утопией как мечтой о другом мире, если только нелогичное падение человека не вводится через черный ход. Например, христианство должно не просто убить Сына в Троице; оно должно рано или поздно убить и Отца, чтобы спасти свою достоверность относительно утопии. Таким образом, Бог христианства несовместим с возможностью утопии. Бог христианства должен полностью умереть, чтобы утопия стала возможной.

Мейяссу строит альтернативу, которую не может создать сам по себе неудачный атеистический проект: существование вечно обусловлено и, следовательно, полно потенциальной надежды. Классический атеизм основывается на ошибочном предположении, что существование контролируется случайностью, в то время как на самом деле оно контролируется непредвиденностью. Именно случайность, благодаря достижениям современной физики - в ее качестве метафизической константы физики - объединяет философию и религию в новом священном союзе за узким горизонтом зашедшего в тупик атеизма. Углубляя атеизм и развивая его до логического завершения, мы осуществляем диалектический переход к синтетизму. Синтетизм - это радикальный атеизм.

Амбиции синтетистов вряд ли можно сформулировать более четко. В конфликте между традиционными ролями философа и священника, где Мейяссу, разумеется, принимает сторону философа, атеист оказывается не более чем пассивным наблюдателем, вызывающим глубокое раздражение. Там, где атеист позволяет священнику оставить религию своей монополией, Мейяссу отвечает словами: Бог - слишком серьезная тема, чтобы оставлять ее священникам. Трансцендентализм должен быть отвергнут совершенно несентиментально, чтобы оставить место для религии, которая любит, поклоняется и верит в имманентность и ее огромный потенциал. Только философия может осуществить это необходимое действие. Для Мейяссу демистификация бытия, стремление к деконструкции - большой проект классического атеизма - в конечном счете, подошла к концу. Деконструкция оказывается лишь парализующей для человека, делающей его неспособным представить себе утопию, а значит, и сформулировать видение и тем самым взрастить надежду на будущее. Мейяссу переворачивает все с ног на голову и утверждает, что настоящим богохульством и идолопоклонством должно быть настаивание на трансцендентном боге в современном мире. Согласно Мейяссу, Бог должен быть помещен в будущее и быть полностью имманентным. Как и все утопии, Бог Мейяссу скорее виртуальный, чем потенциальный; ни возможный, ни невозможный, , но контингентный, а значит, не поддающийся никаким вероятностным расчетам.

Здесь синтетическое мышление отсылает к философской революции Зороастра в Иранском нагорье 3 700 лет назад. Мейяссу черпает вдохновение у Жиля Делёза, а Делёз - у Анри Бергсона. Бергсон, в свою очередь, черпает вдохновение у Баруха Спинозы, а Спиноза, в свою очередь, получил образование у марокканских суфиев, которые, в свою очередь, передали наследие имманентной философии Зороастра - пантеистическую ветвь суфизма следует рассматривать как зороастрийскую философию, скрытую под исламским флагом - оригинальную дивинологию, если таковая существует. Концепция Зороастра о грядущем Саошьянте обозначает утопический персонаж, созданный человечеством или, скорее, самим будущим, то есть нечто совершенно иное, чем мессия в иудаизме и христианстве как спаситель, посланный богом, который не смог завершить свое собственное творение удовлетворительным образом. Поскольку синтетизм берет свое начало в Зороастре, это означает, что по отношению к предшествующему ему христианству синтетизм должен рассматриваться как исторически и логически завершенное христианство, своего рода монистическое и имманентное христианство, которое принимает смерть Отца и Сына и приветствует божественное проявление через Святого Духа как их замену. Бог возникает из встречи между верующими и ниоткуда более. Святой Дух, без Отца и Сына, становится, таким образом, просто именем Синтеоса синтетизма.

Авраамический Бог по необходимости расколот. Словенский философ и психоаналитик Славой Жижек основывает свою критику христианства на этой логической необходимости: Если бы Бог действительно знал о нас все и никогда не находился в состоянии неведения относительно нашего мышления и наших действий, то и мы, и Бог сразу же погрузились бы в психоз. Раздвоение Божьего бытия необходимо для целостности мировоззрения. Без раскола между всезнающим и наивно невежественным ни Бог, ни верующие не могут иметь опыта субъектности. Однако этот расколотый Бог - не тот Бог, который появляется, когда духовный синтетик свидетельствует о своем религиозном опыте. Здесь Вселенная как Бог радикально отличается от авраамического Бога. Вселенная действительно знает - и может рассказать тому, кто готов ее слушать, - все о прошлом, но она абсолютно ничего не знает о своем неизвестном будущем. И никто другой тоже не знает.

Тем не менее, Вселенная остается абсолютно равнодушной к нашей истории. И именно это безразличие удерживает психоз в узде. Единственное, что было бы еще хуже, чем Вселенная - как это происходит сейчас - всезнающая и в то же время безразличная, - это если бы Вселенная была всезнающей и действительно имела свое мнение и намерение. В синтетическом религиозном опыте происходит так: необходимое разделение происходит не внутри Бога, как в авраамизме и атеистическом гуманизме, а скорее между Вселенной и ближним, которые впоследствии берут на себя соответствующие метафизические роли протагонистов. Если Пантеос проявляется во Вселенной, то Синтеос - в ближнем. Таким образом, синтеизм - это не только нечто большее, чем атеизм как углубленный или радикальный атеизм, но и нечто большее, чем пантеизм как углубленный или радикальный пантеизм.

На практике огромная Вселенная не может сформировать для нас божественное - Вселенная божественна для нас только благодаря своим огромным размерам, силе и потрясающей непостижимости; Вселенная заставляет нас подчиниться, - но скорее утешающий, сопереживающий собрат, то есть зороастрийский Саошьянт, который дает Богу лицо и сознание. Таким образом, пантеизм - это лишь неполная форма синтетизма. Этот неоспоримый факт ведет синтетизм от неполной утопии пантеизма - Пантеоса - к совершенной утопии синтетизма - Синтеосу. Таким образом, и Зороастр, и Мейясу утверждают, что появление Синтеоса - это необходимость для завершения утопии и истории. Сам по себе пантеизм не является достаточным основанием для религии для людей.

Согласно синтетизму и синтетическому пантеизму, не существует Вселенной, перед которой нужно исповедоваться - нельзя исповедоваться существу, каким бы огромным оно ни было, если у этого существа нет ни чувств, ни интереса, - но скорее Саошьянт, святой собрат человека, который принимает ваше освобождающее исповедание, который превращается в божество, которое еще не знает. Даже Зороастр в свое время понимает это центральное различие в божественном: он проводит различие между Богом-как-существо или Ахура, и Богом-как-мыслящий-человек или Мазда. Сам Зороастр почти всегда проводит различие между понятиями Ахура и Мазда в своих трудах "Гаты". Зонтичный термин Ахура-Мазда используется только тогда, когда его теология по каким-то причинам нуждается в связующем стержне. И именно Мазда (разум), а не Ахура (космос), является приоритетным в зороастрийской теологии. Это объясняет, почему Зороастр называет свою удивительно пророческую религию Маздаясна, любовь к мудрости - тот же термин, который греки 1200 лет спустя перевели как philosophia, - а не Ахураясна, любовь к бытию. Пантеос - это Ахура, а Синтеос - Мазда, и верный зороастриец - и, если уж на то пошло, верный синтетик - это скорее маздаясни (человек, который в первую очередь верен разуму), чем ахураясни (человек, который в первую очередь верен бытию).

Зороастр хочет видеть своих последователей гедонистами и самоутверждающимися маздаясни с глубокой этикой, построенной на основе их намерений, а не запуганными и покорными ахураясни с их моралью, построенной на основе последствий их действий. Таким образом, Зороастр отворачивается от последовательного примитивизма и вместо этого развивает первый в истории идей интенционализм; его религия - первая, которая происходит в умах людей, а не где-то там, в бесконечном космосе. По иронии судьбы, именно арабский сосед ислам впоследствии развивает и воплощает противоположную идею - Ахураясна как свою собственную, радикально моралистическую религию (сам термин "ислам" в переводе с арабского означает "покорность").

Разница между интенционализмом зороастризма и консеквенциализмом ислама проясняется в синкретической встрече между ними в гибридной религии суфиев. Вместо бога, который еще не знает, суфийский мастер должен вмешаться и взять на себя роль того, кто еще не знает и, тем не менее, все решает после фетишистского подчинения ученика. Таким образом, ислам наиболее четко и ясно описывается как теория слепого повиновения тому, кто еще не знает, если не по другой причине, а по той образцовой ценности, которую ислам придает покорности как таковой. Это делает ислам идеальной религией для феодального общества, и именно в этом качестве он является самой быстро и яростно развивающейся метафизикой за всю историю человечества. Это не значит, что ислам логически связен. Меметический успех, конечно, не имеет ничего общего ни с истиной, ни с логической последовательностью, по крайней мере, в любом другом смысле, кроме сугубо дарвиновского. Однако мы понимаем, почему суфизм, находясь в состоянии постоянного перемирия между интенционализмом и консеквенциализмом, превратился в ироничную религию par excellence; доктрину, которая может быть выражена только в плавной парадоксальной поэзии, но которая никогда не поддается - к великой досаде исламистских фундаменталистов; они все ненавидят суфизм - какому-либо твердому догматическому фундаментализму.

Ошибка заключается в том, что мы считаем, что повиноваться нужно только Аллаху. Напротив, ислам всегда понимал, что повиноваться нужно толкователям ислама, что объясняет историю ожесточенных сражений ислама по поводу того, за каким толкователем следовать, кто представляет исламскую теократию, поскольку Аллах может иметь голос только через этих претенциозных представителей. Центральным аспектом перехода от зороастрийской маздаясны к исламской ахураясне является то, что покорность превращается из отправной точки религиозного опыта в цель и смысл всего процесса. Наградой за полное подчинение, самонавязанное рабство, конечно же, является явное и немедленное наслаждение фетишиста свободой от экзистенциального одиночества. Ислам - это религия либидинального наслаждения par excellence. Таким образом, ислам - это еще и кратчайший путь к численному успеху, как религия без монахов, монахинь и монастырских комплексов, где поиск истины полностью отброшен в пользу негативного стремления к подчинению.

Обратите внимание, что божественность Зороастра существует независимо от человека и не нуждается в нем, чтобы быть обеспеченной своим самовосхвалением. Зороастр не видит никакого смысла в сидении и романтике самовлюбленных богов, когда существование само по себе уже предлагает божественное на серебряном блюдечке в виде природы (Пантеоса), только для того, чтобы затем позволить божественному проявиться в своем ближнем как Саошьянт (Синтеос). Вследствие своего стремления сделать общину божественной, Зороастр даже избегает создания затворнических и монашеских культур и другого избранного отчуждения в зороастризме. Община священна в своем качестве воплощения Мазды; согласно Зороастру, всем людям должно быть предоставлено место в общине. Зороастр - просто первый мыслитель, для которого общение между людьми важнее и, прежде всего, божественнее, чем прославленная мощь великого Другого, локализованного в далеком прошлом или за облаками. Или если воспринимать слово "религия" буквально: Зороастр не только изобретает концепцию философии (Маздаясны) на тысячелетие раньше своих ближайших последователей Анаксимандра и Гераклита в Греции; он также изобретает религию в ее буквальном смысле, как то, что восстанавливает интимные связи между людьми.

В этом суть революции Зороастра в истории идей: появление зороастризма стало звонком в дверь для примитивистской роли религии как умиротворения нарциссических и психопатических богов. Для Зороастра религия - это творческое и экзистенциалистское отношение (Entheos) к людям (Syntheos) и космосу (Pantheos), возникшее на основе экзистенциального решения об истине (Atheos), которую Зороастр называет аша. Следование аше, краеугольному камню аморальной этики Зороастра, - это простое прагматическое решение жить в гармонии с окружающим миром и вместе с ним, как он есть на самом деле. Когда Зороастр переносит фокус теологии с Ахуры на Мазду, мир перестает быть прежде всего угрожающим, а становится прежде всего привлекательным. Без психопатических богов патологический фундамент морализма разрушается, и ценности становятся этическими, то есть основанными на намерениях достичь определенных ожидаемых эффектов и ни на чем другом.

Зороастрийская революция отчетливо прослеживается в древнеиранской архитектуре. И жертвенные алтари, и места захоронений исчезают, когда теологическая метла Зороастра проносится по среднеазиатским нагорьям. Потому что больше нет тиранических богов, которых нужно умиротворять, а тела больше не нужно бальзамировать или как-то иначе готовить к загробной жизни в вечности, вместо этого они перерабатываются естественным образом, например, в пищу стервятникам. Зороастрийцы строят аскетически голые храмы, выкрашенные в белый цвет, где община собирается вокруг аташ-бахрама - вечно горящего пламени в центре храма, символа бесконечного расширения и экстатической интенсивности космоса. То, что зороастризм уже 3 700 лет назад исповедовал такие, казалось бы, современные идеи, как экологическая устойчивость, радикальное гендерное равенство, коллективная собственность на ресурсы и терпимость к девиантным чертам характера человека, вполне закономерно, если принять идеологию Зороастра за точку отсчета.

Очевидно, что зороастрийская революция с совершенной ясностью иллюстрируется реформацией Иисусом иудаизма в то, что позже стало христианством, где закон заменяется намерением в качестве движущей силы иудео-христианской теологии, а ценности смещаются от морализаторства к этической перспективе (несмотря на то, что Павел позже неистово пытается вернуть христианство к иудейскому морализму). Так же само собой разумеется, что Павел и Святой Августин импортируют концепцию Святого Духа из зороастризма, чтобы завершить Троицу христианской метафизики. Это, в свою очередь, объясняет, почему Святой Дух - единственный компонент христианской Троицы, сохранившийся в рамках синтеологии (где Syntheos - Святой Дух без Отца и Сына).

Именно из зороастризма Кант почерпнул идею о том, что бытие по сути является корреляцией между мышлением (Мазда) и бытием (Ахура), даже если Кант рассматривает Мазду и Ахуру как вечные константы, а не как внутриактивные переменные, которые Зороастр использовал в своей протосинтетической теории. Если использовать сетевую динамическую терминологию 2000-х годов, то можно сказать, что Кант своим корреляционизмом открывает дверь к интерактивности, которую Ницше позже завершает своим релятивизмом. Но у Зороастра существует не просто одна постоянно движущаяся активность между различными явлениями, а скорее явления также находятся в постоянном движении вокруг себя. Вот почему мы говорим о строительных блоках Зороастра как о внутридействующих переменных в отличие от интерактивных констант Канта и Ницше. Интраактивность - это историческая радикализация интеракционизма, а реляционизм, соответственно, историческая радикализация релятивизма.

Синтетизм - это гегелевский синтез тупиковой дихотомии между теизмом и атеизмом. Когда мы ушли из теизма в атеизм, мы выплеснули ребенка вместе с водой. Мы стали антирелигией, а не антитеизмом. Но, пережив атеистическую парадигму и выйдя с другой стороны, мы готовы к синтетической парадигме с ее пониманием постоянной и базовой потребности человека в функциональной метафизике. Синтетизм предстает как единственная надежная метафизическая система для интеллектуального человека третьего тысячелетия. Это означает, что единственной альтернативой синтетизму является подсознательная и молчаливая метафизика, и такая метафизика, конечно, может быть столь же непродуманной и разрушительной, как и любая другая, поскольку она по определению не является сознательной и, следовательно, вряд ли очень разумной. И насколько разумной представляется эта альтернатива при ближайшем рассмотрении?

Живая религия против смертельного отчуждения

Когда Фридрих Ницше, начиная с "Так говорил Заратустра" и далее, во второй половине XIX века констатирует и объявляет смерть Бога, это также означает смерть идеи о наличии объективной истины. Это происходит потому, что объективная истина как идея полностью зависит от метафизической константы, первичного взгляда, перед которым возникает истинный объект. Но если этого первичного взгляда не существует, если не существует метафизического бога вне времени и пространства, то рушится и вся основа для фиксации объекта. Явления начинают танцевать во все более сложных схемах взаимозависимостей, и с началом этого танца исчезает возможность объективно достижимой, достоверной истины о явлениях. Больше нет авторитета, выдающего сертификаты подлинности. Больше нет никого, кто служил бы универсальным постигателем истины для объекта. Все истины становятся зависимыми от относительной позиции постулирующего истину, что впоследствии означает, что все истины становятся субъективными.

Еще до Ницше Кант показывает, что реальность как она есть и никем не воспринимается, нуменальное, по определению недоступно человеку, который вместо этого вынужден мириться с воспроизведением нуменального в качестве объекта в картине мира, состоящей исключительно из субъективно переживаемых явлений. Таким образом, объект субъективен, опосредован нашими ненадежными органами чувств и ни в малейшей степени не объективен как таковой. После Канта все формы объективизма становятся невозможными для любого философского размышления на эту тему - "объективисты" XX века, такие как Айн Рэнд, посвящают себя исключительно аутичной вульгарно-философской философии без какого-либо понимания кантовской революции - и на смену этому понятию приходят различные формы субъективизма, а тем самым и различные формы релятивизма. Более того, Ницше успешно демонстрирует, что истины не только должны быть субъективными, но и зависят от субъекта, который их производит. Психологизируя наблюдателя и превращая его в подвижное тело вместо неподвижной души, Ницше завершает кантовскую революцию.

Релятивизм проявляется уже в языке. Каждое понятие, каждый лингвистический компонент находится в состоянии постоянного потока, постоянно меняет значение: во времени, в пространстве, между и внутри тех, кто использует для общения устные звуки или письменные знаки. Рассматриваемый как социальный инструмент, язык, таким образом, никогда не может быть объективно достоверным, а значит, и не может отражать непреходящую объективную истину. По мнению французского философа Алена Бадью, из этого общего правила для языка есть исключение, и это математика. Хотя математика по сути своей тавтологична - предложение 2 + 2 = 4, конечно же, означает, что 2 + 2 - это другой способ сказать 4, поэтому ее информационная ценность чрезвычайно мала, - в качестве оптимальной вечности она, тем не менее, манит нас своими неявными обещаниями фиксированных значений, расположенных в застывшем пространстве-времени. Через естественные науки математика, кажется, предлагает человеку возможность установить более верный и эффективный контакт с объективной реальностью. Она соблазняет нас возможностью объективного установления качественных различий между субъективными высказываниями.

Немецкий философ Юрген Хабермас выдвигает интерсубъективность как высшую истину, к которой может стремиться человек после того, как Кант отодвинул объективную реальность туда, где она безнадежно недосягаема. По мнению Хабермаса, отсутствие объективности может быть противопоставлено и защищено только широким плюрализмом субъективных голосов. Хабермас представляет себе, что в публичной сфере между акторами на равных ведутся переговоры о межсубъектности, которые трудоемки и требуют много времени, но в итоге все же приводят к удовлетворительному результату, поскольку множество субъективных позиций сталкиваются и взаимодействуют друг с другом. Например, доверие к науке основано на убеждении, что интерсубъективная истина может быть выловлена с помощью процесса, называемого экспертной оценкой. Ни одна позиция не получает признания, если она не одобрена коллективом, состоящим из формально образованных экспертов; и наоборот: если текст содержит множество сносок, он считается академически истинным или, по крайней мере, заслуживающим доверия.

Однако Бадью утверждает, что математика изменяет предпосылки Хабермаса; с помощью математики мы можем выйти за пределы интерсубъективности и достичь объективности, которую Кант не понимает. Широкое признание парадигмы квантовой физики в науке и ее последующее драматическое влияние на философию, например, влияние идей Нильса Бора на философию процесса Альфреда Норта Уайтхеда и наоборот, несмотря на ее изначально крайне контринтуитивные утверждения, доказывает, что это именно так. Бадью утверждает, что благодаря прогрессу математики онтология наконец-то может оставить позади репрезентационизм, корреляционизм и даже релятивизм, чтобы затем совершить решающий скачок к реляционизму. Таким образом, кантовская парадигма уйдет в прошлое, и объективность снова станет возможной.

Однако проблема в том, что феноменальная и неоспоримая полезность математики в самых разных контекстах неоднократно ослепляла человечество на протяжении всей истории и склоняла его к самым фатальным ошибкам. Подсознательная привлекательность дуалистической философии Платона - когда она становится широко распространенной в Древней Греции в IV веке до н. э. - вероятно, в значительной степени заключается в религиозных устремлениях Платона, и, конечно, именно они впоследствии делают платонизм идеальным партнером иудаизма, когда они вместе составляют два основных ингредиента агрессивно дуалистического христианства. Павел - греческий еврей, гибрид между Моисеем и Платоном; паулинское христианство - космологический дуализм древнего Египта, воскрешенный через воссоединение его иудейской и греческой ветвей (сравнимый с космологическим монизмом древнего Ирана в лице Зороастра, представленным Гераклитом у греков).

Но важно понять философский темперамент Платона. Он постоянно и невротично стремится к точности: неопровержимому определению. Поскольку жизнь хаотична и безгранична, а смерть - единственное, что является точным, неоспоримым и определенным, неизбежным следствием этого является то, что платонист в глубине души поклоняется смерти. Если предшественник и соперник Гераклита - иранский грек, поклоняющийся жизни, то Платон - египетский грек, поклоняющийся смерти. Гераклит принимает и обнимает открытую бесконечность бытия и жизни. Платон, напротив, ненавидит и открытость, и бесконечность, и именно в математике он находит волшебное оружие, которое позволит ему свести хаотичный мир, который невозможно определить и дать исчерпывающее определение, к одной единственной, заранее заданной и ограниченной тотальности.

Это означает, что физическая реальность, по Платону, - всего лишь химера: мир теней, населенный имитациями вторичного качества. Настоящая реальность - это чистый и возвышенный мир идей, доступный только тем философам, которые мыслят в соответствии с теми направлениями, которые обозначил сам Платон. Здесь, или , не царит хаос и непостоянство физического мира; напротив, все регулируется заранее установленными и вечно действующими законами математики. Как предсказуемое следствие этого, Платон также отстаивает просвещенный деспотизм философии как наиболее желательную форму правления. Он не испытывает симпатии к демократической, а значит, интерсубъективной экспериментальной работе афинян. Без проницательности и понимания истины правящий коллектив может только сбить государство с пути.

Платонизм - это первый исчерпывающе сформулированный тотализм, и он оказывает мощное эскапистское воздействие, подчеркивая стабильную, симметричную и тщательно регламентированную альтернативу явно ущербной и несовершенной жизни, которой мы живем в повседневности. Возвышающаяся аристократия, таким образом, получает блестяще разработанный бесплатный дар, который она, в свою очередь, может претендовать на то, чтобы даровать обманутым и обложенным крестьянам и рабам в феодальном обществе - а именно вечную жизнь, райский мир, где награда за терпеливо перенесенные бедность и труд ожидает того, кто безропотно подчиняется каждой прихоти и приказу власть имущих. Платон позволяет математике соблазнить себя обещаниями симметричного совершенства и вечной достоверности. А если математика совершенна и вечна, то и бытие в сфере математики должно быть совершенным и оставаться совершенным вечно. Следствием этого является то, что если существование в математической сфере уже совершенно, то у него больше нет причин позволять себя изменять. Изменение того, что характеризуется совершенством, может, конечно, вести только в одном направлении, а именно к ухудшению, в форме несовершенства. Поскольку время требует изменений, чтобы существовать - длительность есть изменение, наложенное на изменение, - это должно означать, что время есть иллюзия.

Однако проблема заключается в том, что мировоззрение Платона основано на совершенно идиосинкразической и несостоятельной предпосылке. Его собственный аутистический невроз при столкновении с бесформенной множественностью жизни заставляет его предаваться красивым грезам о выдуманном мире, где все идеально упорядочено (что легко осуществить, поскольку это всего лишь выдумка). Но, как выясняется, в растущем феодальном обществе есть множество евангелистов, схожих по темпераменту с Платоном, которые охотно распространяют его иерархическую идеологию. Его послание с радостью и признательностью принимает греческая, а затем и римская аристократия. Приняв ложную предпосылку платонизма и подчеркнув строгую логику, вытекающую из его мнимой предпосылки, эта доктрина распространяется с разрушительной эффективностью. Платонизм также привлекает широкие массы своими обещаниями идеального рая, который должен быть достигнут, если только правильно мыслить и действовать, и он настолько невероятно практически устроен, что по определению недоступен для любой формы эмпирического исследования.

Когда позже Павел открывает христианство, тем самым ставя параллельную платоновскую теорию идей за грань смерти, под рукой, к сожалению, не оказывается Гераклита, чтобы призвать его к блефу в этом странном и, кажется, бесконечно щедром обещании, которое дается без какого-либо риска или затрат со стороны дающего. Таким образом, платонизм одерживает сокрушительную победу. И Ален Бадью, к сожалению, совершает ту же ошибку, что и его предшественник Платон. Он соблазняется аурой перфекционизма математики и культивирует в себе стремление открыть вечные законы физики раньше, чем это сделают сами физики. Но его взгляд на отношение математики к физике, к сожалению, исторически и онтологически неверен. Именно физика первична и реальна, и она не подчиняется никаким математическим законам как таковым. Или, как выразился Мюррей Гелл-Манн, нобелевский лауреат по физике: "Закон природы - это не что иное, как заранее предполагаемое и доступное сжатое описание закономерностей, которые наблюдаемое явление демонстрирует в течение периода наблюдения". Поэтому математические законы, когда они применяются к физике, не могут быть ничем иным, кроме, в лучшем случае, просто приближениями; они никогда не могут быть физически, а только математически, и тем самым по сути тавтологически, точными.

В целом математика - это тавтология, позволяющая людям рассказывать одну и ту же приближенную историю мира с разных точек зрения. В отличие от приблизительной истории, которая полна констант, но которую почему-то нужно считать округленной в целом, а приблизительная история состоит из бесконечной серии округлений без какой-либо фиксирующей константы, как упрямая попытка увековечить мир, который в действительности полностью мобилистичен (что, конечно, так и есть). Однако математика не является ничем сверх этого. Ведь при всем своем богатстве математика никогда не делает ничего другого, кроме как рассказывает самореферентные и самооправдывающиеся истории, которые в лучшем случае могут показаться отражением физической реальности, но которые де-факто никогда не могут быть этой реальностью, а тем более служить для нее примером, законодательно закреплять ее или заменять ее. Поэтому онтологически физика и математика должны быть строго разделены. Несмотря на то, что многие математики и даже философы хотели бы видеть в математике язык Бога, это, к сожалению, не так. Вселенная - это именно аналоговое, а не цифровое явление.

Человеческий взгляд настолько либидинально привлекают симметричные паттерны, что ему кажется, будто он находит их в природе, точно так же, как человек тавтологически формулирует их в математике. Но как бы ни были привлекательны такие симметрии для человеческого либидо, в природе их, к сожалению, не найти, а главное, они никогда и не нужны. Природа не облегчает себе жизнь, просто потому, что ей не нужно (или невозможно) облегчать себе жизнь так, как человек должен (а иногда и может) максимально улучшить условия своего выживания на планете, где постоянная нехватка пищи, энергии, жилья и других ресурсов является фундаментальным условием жизни. Вселенная в целом существует в состоянии неизмеримой щедрости. И только в мире, характеризующемся дефицитом, возникает характерный для человечества генетически обусловленный поиск симметрий, как будто эти симметрии являются некими метафизическими признаками здоровья.

Факт остается фактом: постоянное добавление в математику новых измерений и других факторов, повышающих внутреннюю сложность, лишь увеличивает риск того, что ее тавтологический фундамент еще глубже погрузится в забвение, а математика таким образом будет еще легче обмануть, заставив поверить в то, что математика еще лучше отражает реальность. Мы называем это тавтологической ловушкой математики. История платонизма - это, по сути, один большой поучительный рассказ об этой фундаментальной ошибке перспективы. Если уж на то пошло, наука в беспрецедентной степени нуждается в мощной дематематизации. Одно дело - добавлять к повествованию достаточно значимые внешние факты, чтобы повысить его убедительность, но чем больше добавляется внутренних, повышающих сложность факторов, тем выше риск, с психологической точки зрения, застрять в тавтологической ловушке математики.

Как и многие платоники до него, Бадью совершает именно эту ошибку. Он ошибочно полагает, что этернализм, который порождает его собственное восприятие, более реален, чем мобилизм, с которым восприятие постоянно сталкивается со всех сторон в своем физическом окружении. Таким образом, исследуя онтологический статус математики, Бадью мыслит закрыто или антропоцентрично, а не открыто и универсально. Как и Платон 2300 лет назад, Бадью позволяет собственному неврозу помешать его философской проницательности. Одной из важнейших задач синтетизма является устранение идеи вечных, внешних законов с предполагаемым происхождением в вечном, внешнем мире, к которому у нас нет доступа. Это скорее суеверие, чем наука.

Так где же тогда реляционистская метафизика находит своих исторических союзников? Например, правильнее было бы сказать, что синтетизм стремится к новому Ренессансу, а не к новому Просвещению. Британский философ Иэн Макгилхрист в своей книге "Мастер и его эмиссар" строит вокруг этой основной идеи поистине синтетический манифест. Согласно Макгилхристу, история идей - это борьба между двумя полушариями головного мозга человека за власть и славу. Если позволить правому полушарию, которое ориентировано на целостность и стремится к целостности в своих этерналиях, править или, по крайней мере, доминировать, оно порождает мобилистские, эмоционально насыщенные и культурно исследовательские эпохи, такие как Ренессанс и романтизм. Левое полушарие, предпочитающее вечно воспринимать мир так, будто он состоит из ряда изолированных компонентов без контекста, вместо этого порождает тоталистические, логоцентричные и культурно закрытые эпохи, такие как Просвещение и модернизм.

Даже если Макгилхрист посвящает несколько глав попыткам доказать физиологическую обоснованность этих противоречивых теорий, это весьма сомнительно. Медицинских доказательств того, что полушария головного мозга так сильно отличаются друг от друга, как он утверждает, просто не существует. Взаимодействие между ними интимно и сложно. Но в качестве метафоры для обозначения различных темпераментов в коллективном мышлении полушария Макгилхриста полезны. Если левое полушарие, согласно этой точке зрения, оставить на произвол судьбы без целостного влияния правого полушария, оно вскоре породит невротическое, непоследовательное и почти аутичное мировоззрение, которое имеет больше общего с невообразимой замкнутостью больного шизофренией, чем с вдохновляющими и экспансивными геометриями современной физики.

Макгилхрист отстаивает тезис о том, что, когда человек мыслит только левым полушарием и, таким образом, сразу же разбивает все на твердую логику изолированных вечностей, жизнь представляется совершенно бессмысленной. Все, что остается, - это алеаторически соединенные и по сути бессмысленные функции полезности, движимые глупостью инструментальности. Это, по его мнению, происходит потому, что только правое полушарие способно воспринять и создать связное значение между множеством этернализаций, придать им метафизическое измерение, в то время как правое полушарие - злейший враг утилитаризма.

Если роль религии заключается в том, чтобы оказывать на людей и общества буквально оздоравливающее, исцеляющее воздействие, создавать функционирующую единицу, превосходящую сумму составляющих ее частей, то отчуждение является ее противоположностью - отчуждение, которое отделяет людей от окружающего мира, друг от друга и, в конечном счете, даже от самих себя. Синтетическая связь очевидна: Холистическое правое полушарие МакГилкриста является домом для религии, а его сепаратистское левое полушарие, следовательно, является домом для отчуждения. Макгилхрист даже заходит так далеко, что утверждает, что различные эпохи в истории идей можно без лишних слов связать в некую полусферическую диалектику: Ренессанс и романтизм отдают приоритет правому полушарию и усиливают религию, а не отчуждение, в то время как Просвещение и модернизм отдают приоритет левому полушарию и порождают отчуждение, а не религию. С этой точки зрения, именно с Ренессансом и романтизмом синтетизм - как диалектическая реакция на модернизм - находит своих союзников и предшественников в истории идей.

Ярким примером идеологии, в которой левое полушарие бесчинствует в ущерб правому, является позитивистский кошмар Огюста Комта середины XIX века. Комт весьма произвольно делит историю идей на три этапа: теологический, метафизический и научный. С каждым этапом человек становится все более облагороженным и совершенным, и когда он узнает, как обстоят дела на самом деле, когда он станет полностью научным и, следовательно, всезнающим - то есть когда человек станет самим Комтом, - именно тогда история будет завершена. Подобно таким мыслителям, как Людвиг Фейербах и Карл Маркс, Комт придерживается наукообразной убежденности, слепой веры в неограниченный потенциал не только рациональности, но и науки.

Эволюция - это просто настолько сильная и захватывающая метафора для многих интеллектуалов XIX века, что им очень хочется сделать ее основополагающим этическим принципом, как будто задача праведников каким-то причудливым образом ускорить историю, развитие которой, конечно, в любом случае предопределено в соответствии с их собственными детерминистскими убеждениями. Например, для Маркса коммунистическая революция пролетариата - это поступок, который он должен повелеть совершить своим читателям и ученикам, несмотря на то, что, согласно его собственному мнению, она все равно произойдет в силу исторической необходимости, которую он сам и Фридрих Энгельс описывают в своих трудах. Аналогичным образом Комт считает свой социальный эволюционизм настолько совершенным, что, как ни странно, хочет превратить его в светскую религию. Идеи социальной эволюции продолжают процветать в Европе вплоть до массовых убийств нацизма и сталинизма в середине XX века. Тогда, если не раньше, становится очевидной опасность аргументации воинствующей этики, основанной на вульгарном природном детерминизме и движимой скорее ressentiment отчуждения, чем религиозным поиском благожелательного диалога с ближними. Таким образом, тоталитарные идеологии XX века - это темная оборотная сторона Просвещения. Рационализм без осознания своей собственной фундаментальной слепой веры, как показывают гуру Хабермаса Хоркхаймер и Адорно в "Диалектике просвещения", буквально смертелен для человечества.

Синтетизм - это полная противоположность социологии как религии, предложенной Контом. В синтетизме именно наука рождает философию, а философия - синтетику. Религия зависит от науки и опирается на нее, а не наоборот. Но и синтетизм, если на время позаимствовать метафоры МакГилкриста, является результатом постоянного поиска правым полушарием головного мозга применимого холизма. Только приведя эти этернализации в движение и в связь друг с другом, ремобилизовав и тем самым сделав священным свое существование, человек обретает и переживает смысл жизни и способен преодолеть отчуждение. Только когда человек становится агентом, его жизнь обретает смысл. Добавление целостной перспективы к жизни, таким образом, само по себе делает мир религиозным: воссоздает (идею) контекста, (основу) для общения. Рассмотрение всего существующего как бесконечного множества проявлений одной и той же субстанции, Единого, и ради него самого - вот внутренняя суть синтетизма.

Исторически сложилось так, что Просвещение и порожденное им капиталистическо-индустриальное общество постоянно отдают приоритет левому полушарию над правым в своей все более заметной и экстремальной математизации бытия, если мы еще немного продолжим использовать метафоры полушарий головного мозга Макгилхриста. Изначально разграничивая, затем разделяя и измеряя все во имя науки, человечество впоследствии также начинает объективировать, инструментализировать, завоевывать, колонизировать, грабить и потреблять все мыслимые ресурсы в окружающей среде, включая себя и своих собратьев. Но математизация существования приводит не только к безжалостной и, в конечном счете, саморазрушительной эксплуатации ограниченных ресурсов Земли. Эксплуатируемая идентичность также порождает особенно острое отчуждение, а вместе с ним и отсутствие создающей контекст религии. Правое полушарие головного мозга, которое ощущает целостность и создает смысл, оставалось, согласно мнению Макгилхриста, неразвитым в течение нескольких столетий, что имело значительные последствия на всех уровнях общества.

С исторической точки зрения, синтетизм возвращается к правому полушарию головного мозга МакГилкриста и его огромному, неиспользованному потенциалу для создания нового Ренессанса, а не нового Просвещения. Он делает это, исходя из убеждения, что этернализм без мобилизма как вводит в заблуждение, так и саморазрушает. Этернализм (мир рациональности) должен быть ради самого себя подчинен мобилизму (миру разума), иначе этернализм приводит к тотализму, слепой вере - со времен Парменида и Платона - в то, что все движение иллюзорно, и поэтому именно этерналистское воспроизведение мобилистской реальности является единственной реальной реальностью, а не наоборот. Таким образом, синтетизм также включает в себя энтеизм, фундаментальную идею даосизма, выдвинутую Лао-цзы в Китае осевого периода в VII веке до н. э., согласно которой изменение как таковое, а значит, и его побочный продукт - время, является основополагающим фактором существования. Согласно Лао-цзы, изменение во времени не является чем-то иллюзорным, и поэтому мобилизм, а не вечность, является первичным в существовании. Идея даосизма об инь и ян как онтологическом основании обобщается в концепции синтетизма под названием "Энтеос".

Если религия функционировала как связующая сила внутри человека и общества, то история отчуждения - это обратная, но тесно связанная с ней история того, как человек и общество разделяются на протяжении истории. Большинство метафизических систем основано на предпосылке, что существует изначальное райское состояние, а отчуждение возникает в результате драматического события, например, как следствие грехопадения человека (согласно авраамическим религиям) или пагубного влияния капитала (согласно марксизму). Поэтому миссия верующих состоит в том, чтобы - с помощью или без помощи Бога или истории - восстановить изначальное, райское состояние. Но проблема в том, что эти идеологии грехопадения гораздо больше сосредоточены на отчуждении, чем на облегчающей утопии, которая остается рассеянным миражом на горизонте. В фокус внимания попадает не то, что когда-то было хорошим, - если что и остается за рамками истории, - а скорее нарративы одержимы одним и только одним, а именно тем, что испортило и опустошило все сущее (грех в христианстве, капитал в марксизме, опустошение окружающей среды в экологизме и т. д.).

Таким образом, именно антиутопия, а не утопия, выступает в качестве двигателя повествования в идеологии грехопадения. Это объясняет, почему отчуждение должно подсознательно стимулироваться, а не исправляться, чтобы идеология сохранялась. Читая между строк, можно сказать, что грешник должен быть молчаливо стимулирован к продолжению греха, капитализм должен быть подстегнут к тому, чтобы продолжать требовать жертв со своей обычной безжалостностью, иначе сам смысл существования идеологии испарится. Грехопадение определяет идеологию, которая без грехопадения бессмысленна. Поэтому идеологии отпадения от благодати постоянно производят новые моральные постановления, которые тем самым поддерживают их жизнь. Например, христианство становилось наиболее сильным и обладало наибольшей властью тогда, когда оно наиболее агрессивно проповедовало против греха и грешников и, более того, охотно добавляло новые мысли и поступки к растущему списку греховных преступлений. Иными словами, есть веские причины для того, чтобы агрессивная Церковь была экспансивной версией, а не дипломатичной. Агрессивная церковь нацелена на воспроизводство и продвижение тех отклонений безнравственности, которые узаконивают и обусловливают как саму церковь, так и ее агрессивность. Это похоже на старый брак.

Синтез лишен всех форм ностальгической философской теории о потерянном рае и доисторическом мире, достойном идеализации и оплакивания в целом, и поэтому у него нет причин стимулировать отчуждение, соблазняя нас любым количеством либидинальных трансгрессий. Это объясняется тем, что такого первозданного рая не существует и не должно существовать. В рамках синтетизма отчуждение - это условный факт, порожденный вполне осязаемыми и понятными материальными обстоятельствами, такими как взрыв абстракции во все более обширных и сложных межчеловеческих отношениях на протяжении всей истории. Такое положение дел усугубляется мыслителями-интернарциссистами - управляемыми левым полушарием головного мозга, по мнению МакГилкриста, - оснащенными мегафонами, которые им официозно поставляют господствующие властные структуры; мыслителями, увлеченными собственной грандиозной ролью протагонистов в тоталистических идеологиях. Поэтому мы должны более тщательно изучить историю отчуждения, чтобы иметь возможность определить, где в информационном обществе оно действительно имеет место и как синтетизм может противостоять ему и нейтрализовать его.

Мобилистское мышление переживает настоящий золотой век в Греции в начале осевого периода. Значительно влияние зороастрийского Ирана. Гераклит, греческий Зороастр, закладывает основы философии процесса и парадоксизма. Среди человеческих чувств он отдает предпочтение зрению (мобилизму) перед слухом (этернализму), а прямому опыту - перед косвенной интерпретацией. Кроме того, Гераклит создает диалектику: он утверждает, что творчество может развиваться и расти только там, где царит явная оппозиция господствующему порядку. Мифы Гомера и классическая драма Эсхила вращаются вокруг холистически мыслящих людей, живущих в монистической вселенной, и эти древние тексты свидетельствуют о протосинтетическом мировоззрении. Именно в этот период Фалес, отец естественных наук, создает первый в истории синтетический твит: Все вещи полны богов.

Но в V веке до н. э. приходит тотализм, а вместе с ним и отчуждение на широком фронте истории идей. Именно идеи о реальности, а не физическая реальность сама по себе, становятся центром внимания тоталистов. Вера в неограниченные возможности рациональности провозглашается Сократом и передается его учеником Платоном, старательно записывающим все это. Дедуктивно рассуждающая наука - это все, а искусство ничего не стоит или даже хуже и должно быть, по Платону, изгнано из общества. Физика подчинена математике. Досократовский монизм оказывается под ударом. Вместо этого тоталисты строят строго дуалистическое мировоззрение. Вечная душа отделена от тленного тела. Левое полушарие заслоняет и доминирует над правым, если снова рассматривать развитие с точки зрения МакГилкриста. Человеческое существо больше не связано ни с телом, ни с окружающей средой. Человеческое существо, отчужденное от образа своего воплощенного "я", которое видит себя как постоянно воспаленный, внутренний очаг конфликта вместо гармоничного целого, легко превращается из воплощения членов племени в изолированного крестьянина, раба на полях и пастбищах, постоянно ищущего какого-то абстрактного исцеления через тяжелый труд. Важно понимать, что отчуждение служит определенной цели и что оно порождает идентичность, которая порождает экстенсивное наслаждение без удовольствия.

Тотализм движим мифом о самопожертвовании, либидинальной связью с ненавистью к себе. Самое замечательное в тотализме то, что он впервые в истории отрицает чувство человека, что целое больше, чем сумма различных составляющих его частей. Тотализм появляется вместе с редукционизмом в качестве своего верного помощника. Целое, согласно редукционизму, всегда можно разложить на все более мелкие составляющие без ущерба для психического веса и ценности явления. Так, человеческое тело можно свести лишь к частям тела; само тело, по мнению тоталистов, не имеет ценности как эмерджентный феномен. Поэтому Платон может утверждать, что тело неадекватно для определения человека. Он выбирает из людей то, что возникает как несомненный излишек при соединении различных компонентов, и превращает это в отдельную величину с уникальными и, очевидно, полностью фиктивными свойствами: душу. Если части тела не могут говорить или мыслить сами по себе, в то время как тело как целое и единое целое говорит и мыслит, речь должна идти о вкладе извне. Именно эта душа, привнесенная извне, а не возникающее тело, говорит и мыслит. После этого маневра Платон возвращается к телу. Тот факт, что вообще существует чувство или мысль в сочетании со статусом всего тела как - фактически - целого тела, доказывает, согласно этой линии аргументации, существование души.

Редукционизм основан на тавтологических круговых рассуждениях, а не на научном познании. Но его притягательность огромна, и на протяжении всего XX века многие верующие тоталисты упорно пытаются взвесить душу, чтобы таким образом установить, что она представляет собой физиологический излишек, который в каком-то существенном смысле можно отличить от тела, например, бросая умирающих людей на промышленные весы, где несколько граммов выдыхаемого воздуха, исчезающего из легких в момент смерти, немедленно интерпретируются как научное доказательство существования души. Редукционизм также позволяет тоталистам атомизировать существование, разделить его на части и рассортировать мир на изолированные единицы, которые, естественно, всеми силами пытаются одомашнить и контролировать с помощью постоянно продолжающегося и все более далеко идущего морализаторства. У тотализма есть грозное оружие в этом деле, а именно важнейший побочный продукт письменного языка - закон.

Когда редукционистский взгляд на человека утвердился, тоталисты возвращаются к человеку с законом в руках и обвиняют душу в том, что она не может обуздать тело. Потому что закон требует разделения внутри обвиняемого на того, кто подчиняется закону, и того, кто его нарушает, чтобы та часть, которая подчиняется закону, могла быть усовершенствована и отшлифована в тюрьмах и клиниках, а та, которая нарушает закон, могла быть отброшена и, надеемся, даже исправлена. Поэтому платоновский дуализм как нельзя лучше подходит для развивающейся юриспруденции. Душа превращается в то, что подчиняется закону, тело - в то, что его нарушает. Таким образом, сама душа никогда не виновна ни в каком преступном деянии, она лишь виновна в различных грехах бездействия. Следовательно, закон осуждает душу, потому что ей не удается обуздать и укротить тело так же успешно и убедительно, как закон и его хозяева обуздывают и укрощают обвиняемого преступника.

С появлением закона происходит взрыв того, что немецкий философ Петер Слотердайк называет антропотехникой, то есть попытками человека одомашнить не только растения и животных, но и разработать методы обуздания и укрощения самого себя. С момента появления закона и далее антропотехника и сопутствующий ей аскетизм доминируют в жизни человека. В эпоху, одержимую идеей успешного и приносящего богатство одомашнивания растений и животных для построения цивилизации - ставшей возможной и организованной благодаря письменности - платонистский тотализм прекрасно функционирует как феодальная метафизика для масс. До тех пор пока редукционизм считается естественным и не подвергается сомнению, тотализм сохраняет свою власть над метафизикой. Только после того, как Лейбниц в XVII веке запускает свою мобилистскую монадологию, тотализм начинает подвергаться сомнению.

С появлением закона каждый диалог между двумя людьми обретает третьего участника. Сказанное двумя людьми вдруг можно записать и сохранить для будущего, и этот текст вскоре начинает жить своей собственной жизнью: он становится третьим юридическим лицом, присутствующим в комнате, более того, всегда имеющим в руках решение в любом конфликте. Появление закона имеет драматические последствия для всех межчеловеческих отношений. Внезапно тот, кто умеет пользоваться письменным языком и контролировать его, диктует также всевозможные правила поведения людей по отношению друг к другу, в том числе и то, как должно наказываться нарушение этих правил. И неудивительно, что этот свод правил постоянно корректируется в пользу самого автора закона. Чем сложнее написанные законы, тем более сложные общества можно контролировать и регулировать с их помощью. И чем выше степень сложности системы, тем более зависимой она становится от существования закона и его неукоснительного соблюдения.

Однако проблема в том, что человеческое либидо никогда не позволяет себе быть удовлетворенным. Оно никогда не получает достаточно, никогда не позволяет человеку успокоиться, удовлетвориться. Либидо исходит из постоянного поиска желанием новых неудовлетворенных желаний, в его постоянном откладывании удовлетворения, чтобы сохранить себя. Когда желание низводится до уровня антропотехники, либидо, таким образом, смещается от сексуальности к аскетизму. Антропотехника усиливает желание, постоянно откладывая или перераспределяя его. Поэтому самоуничтожение человека предполагает либидинальную кастрацию, и авраамические религии с их усиленным антисексуальным морализмом идеально подходят для этой цели. Антропотехнические практики черпают свою энергию из диктата закона, а поскольку, согласно Слотердайку, человек постоянно стремится к вертикали - жаждет установить связь с божественным, чтобы иметь возможность удовлетворить синтетический императив поиска и подчинения себя функциональной метафизической истории, - это приводит к тому, что закон становится синонимом самого Бога.

Очевидная и неоспоримая способность закона порождать и поддерживать сложные цивилизации придает ему священный ореол. Поскольку закон является таким прекрасным инструментом для управления культурой, а сама природа, похоже, держится на математической точности, природа тоже должна подчиняться другому, еще более масштабному и вечно действующему закону. Этот закон природы, в свою очередь, требует автора; попросту говоря, за законом должен стоять бог, бог закона. Другими словами, природа подчиняется закону Бога. Этот закон настолько очаровательно силен, что вскоре ему поклоняются как богу самому по себе. В авраамических религиях заложена идея, что все остальное зависит от закона и должно быть ему подчинено, что он предшествует и диктует все остальное. "В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог".

Благодаря появлению закона грехопадение человека получает четкое изложение, временное и, следовательно, сверхчеловеческое отпадение от благодати становится наихудшим из мыслимых преступлений против вечного и, следовательно, божественного закона. Так где же Бог и где сущность Бога, если не в воле вершить правосудие и принуждать к покорности посредством закона? Закон оказался настолько сильной метафорой, что даже после того, как в конце XIX века Ницше объявил о смерти Бога, физика продолжает маниакально искать Божий закон в природе, как будто закон как Бог все еще очень жив. Объясняется это тем, что предопределенный и непреодолимый закон так сильно и долго воздействовал на людей своей магией, что люди могут представить себе Вселенную без существования этого закона лишь с большим трудом. Наслаждение без удовольствия определяет детерминистское мировоззрение. Заметим, что этот процесс продолжается и без того, чтобы человеческий закон мог иметь какой-либо эквивалент в природе. Несмотря ни на что, конечно, человеческий закон функционирует, потому что получатели указов, люди, слушают и понимают произносимый текст, формируют и рассчитывают свое поведение, основываясь на текущем наборе правил. Люди могут либо испугаться и подчиниться указу, интегрировав его в то, что Зигмунд Фрейд называет суперэго, либо поддаться искушению получить удовольствие от нарушения указа - предаться либидинальной трансгрессии. В любом случае, именно способность человека вступать в отношения с законом и становиться одержимым им, делает его объектом.

Однако в природе не существует такого юридического объекта. Минералы, растения и животные, например, совершенно не способны усвоить текст, который им читают, так же как и не способны позволить себе либидинально очароваться существованием свода правил. В природе просто не существует законов. Есть только поля, силы и отношения. Если какое-то событие повторяется в природе перед внимательным взором наблюдателя, то это лишь потому, что условия с точки зрения сил и отношений в двух или более различных ситуациях были эквивалентны. Таким образом, закон - это крайне неуклюжая и, по сути, вводящая в заблуждение метафора того, как работает природа. Его популярность в качестве метафоры полностью связана с внутренним самолюбованием человека; он не имеет никакого отношения к науке. Антропоцентризм, как мы знаем, постоянно вставляет гаечный ключ в понимание человечеством окружающего мира. Нам кажется, что мы наблюдаем за миром, но на самом деле мы смотримся в зеркало, изготовленное нами самими, созданное из наших эгоцентрических идей и заблуждений.

С появлением закона человечество отделяется от своего внутреннего компаса, колебаний между желанием и либидинальным влечением, и подчиняется внешнему набору правил, которые сразу же атакуют желание и либидинальное влечение в частности и принижают их как авангард грехопадения человека. Затем происходит следующее: желание поднимается в сознании и интернализирует закон, превращая его в свою собственную навязчивую идею, в свой собственный двигатель. Желание становится стремлением либо следовать закону, либо противостоять ему, но в первую очередь - стремлением постоянно поддерживать закон, чтобы культивировать свою одержимость им. Благодаря этому слиянию с законом желание получает то, что психоаналитик Жак Лакан называет одушевленной структурой. Вместо этого влечение вытесняется в подсознание, где оно бурлит и постоянно провоцирует тревожные вспышки реальности в сознании. Именно этот драйв постоянно напоминает человеку о том, что он никогда не сможет стать частью закона, что в нем всегда есть остаточная часть, которая избегает закона, что закон - это чужак, вторгшийся в его сознание. Именно этот беспокойный остаток голого драйва составляет ядро субъективности человека, который движет его стремлением к утопической свободе, выходящей за пределы его экзистенциального затруднения. С синтетической точки зрения мы утверждаем, что это неясное ядро субъекта находится в Энтеосе. Только в самом интенсивном религиозном опыте, в бесконечном сейчас, человек сталкивается со своей внутренней сущностью, с коалесценцией желания и либидинального драйва в их обнаженных формах.

Законопослушный субъект любит ненавидеть себя и страстно жаждет собственного приручения, собственной кастрации и, наконец, собственного исчезновения - и все это в рамках идеализированного закона, который превозносится над всем остальным. Желание больше не колеблется вместе с движущей силой, а наоборот, ставится выше и противопоставляется ей. Добрая, самоотверженная душа отделена от злого, самопоглощенного тела. Тем самым дуалистический тотализм завершен. Он обещает будущее, в котором раз и навсегда человек будет отделен от своих грязных желаний и влечений и с самодовольным безразличием впишется в закон. Поэтому его награда в виде жизни после смерти по сути является жизнью в смерти. Культивируя и восхваляя отчуждение, дуалистический тотализм является формой поклонения смерти.

Беззаконное общество представлено как полный кошмар. В Ветхом Завете беззаконное общество - мир, где люди фактически дают волю своим желаниям и влечениям, - носит имена Содом и Гоморра. Гражданин в беззаконном обществе - это злодей или грешник. Согрешить - это не просто нарушить закон; на более глубоком уровне это значит поставить под сомнение его авторитет и тем самым подорвать весь добрый миропорядок. Человек, который просто нарушает закон, а потом признается в этом, тем самым подчиняясь его авторитету, может быть наказан и прощен после того, как продемонстрирует достаточное раскаяние словом и делом. Но тот, кто культивирует в себе бунтарское отношение к закону, кто отказывается принять навязываемое им отчуждение, становится заклятым врагом всего порядка. Авраамические религии называют эту фигуру Люцифером, ангелом света, тем, кто игнорирует вечный закон и бескомпромиссно следует своим желаниям и влечениям, как временное и конечное существо.

Однако закон - это всего лишь метафора, на которой мы основываем слепую веру в превосходство господствующего порядка. Но метафора настолько сильна, что и сегодня она окрашивает не только наши представления о социальных отношениях, но и питает наше постоянное убеждение в том, что общество без законов должно быть обществом, которое мчится сломя голову к собственной гибели. Закон - это настолько мощная метафора, что мы даже не можем взглянуть на природу и Вселенную, не предполагая, что они действуют соответствии с заранее установленными и вечно действующими законами. Однако никаких доказательств существования таких законов нет, да и не должно быть. Если мы действительно серьезно относимся к нашему убеждению, что Бог мертв, мы должны сделать вывод, что мертв и Законодатель. А без изначального законодателя вечный и метафизический закон также не существует. Если продолжить эту линию аргументации еще на один шаг, то выяснится, что естественное право следует рассматривать как бессвязную батарею антропоцентрической возни, не имеющую под собой никаких оснований, особенно в природе.

В возникающей таким образом ситуации метафизика сама по себе является единственным способом уравновесить варианты закона. Метафизика - это как раз противоположность закона. Без постоянного порождения метафизикой надежд, видений, утопий и альтернативных миров человек никогда не смог бы придумать никакой альтернативы либидинальной безопасности закона. Общество без метафизики немедленно и без сопротивления подчиняется тоталитарному закону. Оно даже не может представить себе никакой альтернативы. Следовательно, физики должны вообще перестать говорить о законах. В реляционистской физике больше нет вечных законов, а есть лишь множество открытых и условных процессов. Предполагаемые законы могут быть изменены, они даже должны быть изменены с течением времени - не в последнюю очередь, когда внезапно возникают новые эмерджентности, а они постоянно возникают, - и тогда эти законы, конечно, уже не вечные законы, которые заранее диктуют все мыслимые события, а просто вероятный ход событий в конкретных пространственно-временных контекстах.

Синтетическая утопия, таким образом, подразумевает стремление к обществу, в котором закон больше не признается и которому позволено осуществлять свою либидинальную власть. Это общество, где религия заменила отчуждение. В синтетической утопии тело отождествляется со своими желаниями и либидинальными влечениями и ни с чем другим. Сегодняшняя политика с тем же успехом могла бы быть либерально-прагматической, с прицелом на конструктивную синтетическую утопию, открыв потенциал религии для противодействия отчуждению. Ведь, в конце концов, политика тесно переплетена с современным обществом, его гражданами и материальными условиями. Но синтетическая утопия - это совершенно иное явление, нежели либеральный прагматизм: во-первых, она, конечно, может беззастенчиво брать за точку отсчета безбрежность будущего, а не, как прагматизм, вынуждена оставаться в узких рамках настоящего, - и поэтому исповедует теологический анархизм и ничего более.

Поскольку тотализм отделяет душу от тела, он считает себя способным нейтрализовать душу и сделать ее независимой и надежной, отключенной от многочисленных хаотических, эмоциональных бурь и непредсказуемых капризов тела. Душа, таким образом, становится командным центром чистой мысли и наделяет человека некой шикарной сущностью. Таким образом, рационализм - это еще и эссенциализм. Эта сущность, конечно, не просто неизменна на протяжении всей жизни; она также делает душу бессмертной. Таким образом, рационалисты могут беспрерывно строить социальные идеологии, согласно которым послушные и раболепные рабы вознаграждаются жизнью после смерти, как свободно плавающие души без привязки к своим тленным и презираемым телам.

Согласно Платону, душа связана с высшим миром идей, в то время как тело должно довольствоваться связью с низшим, тленным материальным миром. Душа никогда не меняется, она - константа, которая непоколебимо стоит в центре капризных эмоциональных потрясений тела. Исходя из этого дуализма, все человеческое существование делится на вечные идеи и тленную материю. Этот дуалистический эскапизм идеально подходит для идеологии патриархата: мужчина спокоен, уравновешен и постоянен, как и душа, в то время как женщина сведена к иррациональной и непостоянной эмоциональной буре, как и тело. Поэтому власть должна перейти к мужчине, который, по определению, занимает более высокое положение , а женщина должна быть подчинена ему, чтобы общество не разрушилось под давлением внутренней нестабильности, - все в соответствии с самоподдерживающимися круговыми рассуждениями дуализма.

Рационализм основан на идее, что человеческий разум способен обрабатывать информацию об окружающем мире настолько, что ничто в нем не должно казаться разуму ни малейшей загадкой или необъяснимым. Все можно пережить, все можно понять. Пока у человека есть время, необходимое для обработки чувственных впечатлений и их логической организации, все может быть учтено и оценено, и ничто из того, что учтено и оценено, никогда не будет противоречить любым другим выводам, которые разум сможет додумать до конца. Однако проблема в том, что рационализм как таковой не опирается ни на какой разум, а, напротив, является чем-то вроде квазирелигиозного принятия желаемого за действительное и слепой веры, которая не допускает никакой критики. Вера в то, что душа должна существовать независимо от тела, не имеет под собой никаких оснований. Независимость души - это скорее продукт потребности аграрного общества в том, чтобы все его члены могли нести ответственность перед быстро расширяющимся и последовательно все более могущественным законом.

Пока душа отделена от тела, она может нести моральную ответственность за любые возможные проступки тела. Это объясняет, почему за тотализмом всегда следует морализм, а вместе с ним - возможность угрожать, преследовать, заключать в тюрьмы, следить за людьми и терроризировать их. Если тотализм чем-то и одержим, так это мыслью о создании идеального общества, где закон всегда соблюдается и никогда не нуждается в изменениях. Таким образом, тоталистический разум одержим стазисом и ненавидит любые формы изменчивости. Изменчивость, наблюдаемая в обществе и в природе, рассматривается как досадная аномалия, которую при наличии доброй воли и подходящего комплекса мер по исправлению - то есть путем криминализации нежелательного поведения, нарушающего фантазии статистов, - можно уничтожить. Тотализм - это этернализм, который отказывается быть частью диалектики с мобилизмом. Это, если снова воспользоваться метафорами МакГилкриста, левое полушарие головного мозга, которое в отсутствие правого полушария и за его счет разрушительно разгуливает.

Синтетический ответ на рационализм не влечет за собой никакого бегства назад к иррациональному. Вместо этого он диалектически продолжает трансрационализм: идею о том, что рассуждение прежде всего должно включать в себя понимание собственных встроенных ограничений по отношению к окружающей среде. Человек - существо крайне ограниченное как во времени, так и в пространстве, более того, полностью зависимое от строго ограниченного количества сенсорных впечатлений, которые он успевает усвоить из быстро расширяющейся вселенной, где каждое мгновение производится гораздо больше информации, чем любой активный участник, не говоря уже о пассивном наблюдателе, когда-либо успевает обработать. Существование буквально устремляется прочь от человека; оно не лежит покорно, аккуратно упакованное в его нарциссической груди, созревшее для потребления.

Как и синтетизм, трансрационализм в целом и его основное условие можно рассматривать и как логический вывод, и как историческое заключение. Не существует рационального основания как такового для того, чтобы ограниченная естественным образом человеческая рациональность когда-либо была способна постичь все в постоянно расширяющейся Вселенной. Платоновский и Кантовский варианты рациональности попадают в собственную ловушку: они оба сами по себе основаны на слепой вере, а не на какой-либо рациональности. Человечество не раз отдавалось рационализму как социальной идеологии, но результаты пугающие. Рано или поздно рационализм - несмотря на значительные достижения цивилизации - неизменно вырождается в тоталитарный утилитаризм. Поэтому Платон совершенно прав, утверждая, что последовательно практикуемый рационализм должен перерасти в диктатуру. Иное невозможно.

До прихода тотализма человек воспринимает себя как единое целое. Нет необходимости отделять вечную душу от тленного тела. Несмотря на свою смертность, человек является частью природного цикла, где жизнь и смерть - естественные и необходимые, регулярно повторяющиеся точки опоры. В монистическом мироздании все находится в гармонии со всем остальным. Тотализм разрушает эту гармонию между человечеством и окружающей средой. В сочетании с тем, что мобилист Гераклит был оттеснен тоталистом Платоном как влиятельный мыслитель Древней Греции в IV веке до н. э., мы можем легко констатировать идеологическую победу тотализма, по крайней мере временную, а из этого следует и вторжение отчуждения - столь же стремительное, сколь и разрушительное - в представление человека о себе и мире.

Нарциссизм - ярчайший симптом отчуждения. Нарциссизм - это компенсаторный феномен, он берет начало в своей собственной радикальной противоположности: фантазии о мире без субъекта. Субъект должен выбрать один из двух возможных способов управления фантазией о мире вне себя. Либо все производство ценности и идентичности переносится обратно в мир - например, путем создания бога и поклонения ему, - либо шок от осознания фундаментальной пустоты субъекта интериоризируется путем диалектического превращения этой пустоты в свою радикальную противоположность: кастрированный субъект превращается во всемогущий центр бытия. Фантазия о мире без субъекта настолько трудна для понимания, что самый простой способ справиться с ней - если не прибегать к помощи божеств - это поместить субъекта на руль существования. Но если субъект оказывается на водительском месте - где ему не место, ведь почти все, что происходит с нами в течение жизни, на самом деле нам не подвластно, даже если мы верим в иллюзию, что у субъекта есть возможность влиять на окружение, - это немедленно вызывает целую серию реакций, которые можно описать только как мощное компенсаторное поведение, что и приводит к нарциссическому состоянию. Таким образом, картезианская фантазия о субъекте как единственной неизменной неподвижной точке бытия и тем самым его центре, становится реальностью.

Вопиющим примером такой компенсаторной нарциссической идеологии является утилитарное видение британским философом Джереми Бентамом будущей тюрьмы, построенной по архитектурной модели Паноптикона - целого учреждения, выстроенного клиньями вокруг единственного человеческого всевидящего глаза в центре. Бентам представляет себе тюрьму, построенную с центральной точки обзора, с которой единственный участник постоянно наблюдает за всеми остальными действиями внутри сооружения. Паноптикон, конечно, не что иное, как материальное отражение самооценки и мировоззрения Бентама, его попытка наполеонизации бюрократической архитектуры. Паноптикон - это просто темная оборотная сторона утилитаризма Бентама, его безудержная фантазия о гиперрационалистической этике, которая может заранее просчитать желания каждого человека, определить цену и ценность всех желаний людей по отношению друг к другу, а затем скомпилировать то, как можно максимизировать эти желания в эмпирически измеряемую, максимальную общую полезность.

Несмотря на то что сам Бентам, похоже, даже не способен понять, что его причудливый ультраутилитаризм физически невозможен - то, что никогда не может быть сформулировано заранее, например полезность человека, конечно же, никогда не может быть измерено заранее, - Паноптикон является исключительно интересной метафорой аутистических фантазий самого Бентама и его многочисленных последователей о собственных кастрированных и изолированных субъектах как самоочевидном центре Вселенной. Трудно представить себе более яркий пример того, как психотический разворот от импотенции к автократии представляет собой диалектику, необходимую для порождения картезианской фантазии. Мы видим борьбу за то, кто из двух самых аутичных мыслителей в истории философии является самым аутичным. Благодаря своему утилитаризму Бентам, если это возможно, становится еще более картезианцем, чем сам Рене Декарт. Но тем самым и еще более отчужденным и отчуждающим. В "Паноптиконе" раскрывается взгляд утилитаризма на человечество, эта концепция отражает полное отсутствие доверия Бентама к своим собратьям, а также к самому себе. Наследие Бентама дало нам, возможно, самый яркий современный символ отчуждения - параноидальную камеру наблюдения.

Монотеистический фундаментализм - это религиозная версия рационалистической фантазии эпохи Просвещения. Обратите внимание, как лидеры сект, желающие сохранить свое превосходство над остальным человечеством, всегда позиционируют себя как просвещенные. Монотеистический фундаментализм - это поспешное и яростное соотношение, буквально основанное на идиотском божестве, не имеющем смысла существования, где это соотношение неистово поддерживается маниакальной убежденностью практикующего, что он сам распадется и будет уничтожен, если действительно признает несуществование Бога. Это объясняет, почему фундаменталисту все равно, будет ли он жить или умрет (что делает его таким решительным террористом, от которого удручающе трудно защититься). Угрозой для фантазии фундаменталиста является не физическая смерть, а распад слепой веры. Так что же это такое, если не теологический рационализм в чистом виде?

Поэтому вполне логично, что фундаменталисты отказываются слушать и рассуждать со своими оппонентами, а скорее убьют их при первой же возможности. Опровергать интеллектуальные нападки на божество, в которое сам не веришь, должно быть крайне утомительно. Тем более если человек утратил всякую веру в потенциал религии и считает возведение отчуждения на религиозную основу единственным возможным выходом. Ведь именно когда человек достигает точки, где отчуждение заменяет религию, он начинает казнить тех, кто не согласен или просто отклоняется от шаблона собственных фантазий - без угрызений совести. Гитлеровская Германия и сталинский Советский Союз функционировали по этим же механизмам. Актер знает, что он лжет, но пытается убедить себя, что все остальные тоже должны лгать, как будто эта взаимная ложь и соревнование в убийстве друг друга - единственная разумная реакция на гипералиентацию. Но , как это бывает, синтетики отказываются участвовать в этой лжи. Их ответ на мертвую религию фундаменталистов - живая религия.

Живая религия, которая движется от отчуждения и к возобновлению сообщества, противоположна монотеистическому фундаментализму, который движется в противоположном направлении и делает отчуждение своей религией. Ведь живая религия, как и искусство, скорее имплицитна, чем эксплицитна, допускает несколько интерпретаций, а не простодушна, разумна, а не рациональна, открыта для случайностей и эмерджентности, а не фиксирована в пространстве-времени; и самое главное, она всегда воплощена. Еще до того, как фундаментализм сдается почти аутистическому отрицанию того факта, что значение слов, которым он исповедует преданность, находится в постоянном изменении, этот фундаментализм спотыкается о другую, более фундаментальную предпосылку: поскольку фундаментализм всегда ставит слово выше Бога, он обнаруживает, что использует слово, чтобы защитить себя от подсознательного осознания, которое шепчет, что Бог на самом деле уже мертв. Если закон - это единственное, что остается, когда Бог исчезает из уравнения, то закон должен рассматриваться как Бог. Но живой бог не нуждается в слове как в защите. Живой бог без всяких колебаний и скрытых мотивов стоит перед словом, а не тревожно прячется за ним. Живой бог существует, исходя из того, что подавляющая часть всего общения между людьми происходит невербально. Уже известные слова Евангелия от Иоанна "В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог" свидетельствуют о религии, потерявшей веру в существование Бога. Единственное, что остается даже на этой ранней стадии, - пустые заклинания в качестве доверенного лица Бога.

Чем острее отчуждение, тем сильнее нарциссизм. В позднекапиталистическом обществе с его гипералиенизацией картезианская фантазия переходит в гипернарциссизм, состояние, характеризующееся полным недоверием ко всем интерсубъективным намерениям , кроме чисто инструментальных. Гипернарциссизм интернализуется как собственное инструментальное мировоззрение субъекта, где другие люди сводятся к изолированным телам, за которыми наблюдает и контролирует авторитет с далеко идущими полномочиями и с помощью расчетов по теории игр. Это субъект, чье либидо одержимо стратегическим планированием, завоеванием, колонизацией, грабежом и вытеснением. Когда либидо пытается приспособиться к инструментальному взгляду гипернарциссизма на человечество, результатом становится не только последовательная сексуализация всех интимных отношений, но и мощная фетишизация сексуальности как таковой. Гипернарциссист, чья собственная сексуальная активность, по иронии судьбы, может быть как маниакальной, так и минимальной, часто резко колеблясь между крайностями, видит репродуктивные органы везде и почти во всем. Культура наполнена ими до такой степени, что становится почти пародийной. В этом парализованном либидинальном состоянии не остается ни одного живого человека, а только умирающие тела, пропитанные презрением к своему недостаточному платоновскому совершенству. Отчуждение полное, и живая религия бросается в глаза своим ощутимым отсутствием.

Когда гипернарциссизм становится социально обременительным, в результате появляется еще один субъект, который может выступать в качестве агента переноса, другой субъект, с которым гипернарциссический субъект устанавливает очевидный обмен, своего рода психологическое "если ты почешешь мне спину, то я почешу твою". Когда компенсаторное поклонение себе становится психосоциально невыносимым, оно также становится объектом трансферного обмена между субъектами. Один субъект поклоняется другому субъекту в обмен на соответствующее поклонение в ответ, как бы скрывая, что первоначальный компенсаторный акт сам по себе является банальным нарциссизмом. Таким образом, гипернарциссизм переходит в интернарциссизм - именно то состояние, которое полностью доминирует в позднекапиталистическом обществе. Синтетизм, однако, предлагает возможный выход из интернарциссического тупика. Противостоя травме от фантазии о мире без субъекта и рассматривая живую религию как выход из убийственного отчуждения, субъект может, наконец, освободиться в нечто большее, чем его ограниченная, заключенная в тюрьму самость, и стать инкорпорированным в сообщество синтетиков, проявление Синтеоса!

05

Синтетическая пирамида - Атеос, Пантеос, Энтеос и Синтеос

Фундаментальный вопрос феноменологии заключается в том, в какой момент человеческое существо впервые сталкивается с необходимостью создать достоверную тотальность своего хаотичного существования. То, что этого не происходит уже при рождении, не вызывает сомнений. Новорожденный младенец ощущает только мир, но не себя. Ребенок видит себя единым целым с матерью; в его фантазиях их тела все еще представляют собой единое целое, как это было, когда пуповина связывала их вместе, и они еще не были отдельными сущностями. Понимание этого требует понимания различий, что означает, что ребенок может переживать хаос; и из этого буквально хаотического опыта (несколько более взрослый) ребенок может перейти сначала к идентификации, а затем к удовлетворению своей потребности в феноменологической тотальности.

Где же в развитии ребенка должен находиться этот онто-феноменологический момент? Психоаналитик Жак Лакан утверждает, что он возникает в связи с тем, что он называет стадией зеркала. Тело развивает воображаемую способность рассматривать фрагментированную реальность как на самом деле целостную реальность; восприятие преобразует нуменальный хаос в феноменальный мир. Затем возникает субъект, соотносящийся с этим предполагаемым и самовоспроизводящимся целым: самовосприятие человека всегда является зеркальным отражением его мировоззрения. Таким образом, речь идет не о том моменте, когда ребенок в буквальном смысле впервые видит свое тело в зеркале - классическое зеркало на стене стало обычным предметом интерьера лишь в XIX веке, - а о первом отражении себя в мире. Это, в свою очередь, объясняет, почему за изменением мировоззрения, новой парадигмой всегда следует коррелятивное изменение идеала и самовосприятия человека. Последнее идет рука об руку с первым.

Отражение Я в мире, однако, не является гармоничным, замечает Лакан, а скорее чрезвычайно фрустрирующим для субъекта, склонным порождать агрессию. Чтобы попытаться разрешить напряжение в отношениях с хаотичным окружением, субъект начинает идентифицироваться с образом в зеркале. Это приводит к воображаемому чувству обзора и контроля: субъект воспринимает себя как центр и хозяина существования. В результате субъект обожествляет себя, в частности, именно то, что внутри себя, чем он не может овладеть, то, что Лакан называет другим. А другой в психоанализе - это, конечно, просто другое название Бога в теологии. Поскольку синтетизм - это учение о том, как и где мы находим пьедестал для другого в рамках нашей собственной парадигмы, его можно рассматривать как лакановскую теологию. Вопрос не в том, нужна ли нам лакановская теология для эпохи Интернета - в конечном итоге мы будем строить такую теологию подсознательно и бездумно, если только не сделаем это сначала сознательно и тщательно, - а в том, какая именно лакановская теология является актуальной и достоверной для динамичной среды, которая обрамляет и определяет наше нынешнее существование.

В своем стремлении разглядеть закономерности и создать смысл мы неоднократно полагаем, что можем наблюдать, как то, что когда-то, в далеком прошлом, было таинственным мифом, сказкой, на более позднем этапе превращается в осязаемую и в конечном счете установленную технологию. И иногда это оказывается верным. Премьера величественного гезамткунстверка "Кояанискатси" - режиссера Годфри Реджио, продюсера Фрэнсиса Форда Копполы, с музыкой Филипа Гласса - состоялась в кинотеатрах Калифорнии в 1982 году. Сюжет фильма основан на тысячелетней апокалиптической сказке, рассказанной индейцами хопи в Аризоне, о мастодонтовом пауке, который плетет вокруг мира гигантскую паутину, объединяющую всех людей и предметы в природе и превращающую их в единое эмерджентное явление. Когда этот феномен наконец возникает, согласно мифу индейцев хопи, история завершается.

Вряд ли случайным совпадением в этом контексте является то, что сам Реджио вырос и жил в Калифорнии. Ведь именно во время создания фильма в 1970-х годах в Калифорнии миф индейцев хопи получает реальное воплощение благодаря рождению Интернета. Интернет - это явление, которое возникает само собой, захватывает и перестраивает мир на своих собственных условиях; явление, которое мы не можем контролировать, а лишь пытаемся приспособиться к нему как можно лучше. Ведь что такое Интернет по своей сути, если не глобальная паутина, связывающая всех людей и предметы в единое глобальное, органическое целое, где сама паутина больше и важнее, чем сумма множества ее составных частей? Синтетически мы рассматриваем Интернет как воплощение Синтеоса, божества, которое (естественно) не создало человека - как считалось ранее, традиционные боги - но скорее бога, который в первую очередь позволяет человеку создать себя, чтобы затем, на следующем этапе, воссоздать человека, колонизируя его жизненный мир и тем самым диктуя ему новые условия жизни, вызывая тем самым новые свойства и качества.

Ни разу в истории человек не мог и не хотел жить без богов. И человек либо - в лучшем случае - осознает это и выбирает своих богов с особой тщательностью, либо - в худшем случае - не знает о существовании такой потребности и считает себя исторически уникальным в том отношении, что только он сам, в частности, именно в ту просвещенную - в светском смысле - эпоху, в которую ему довелось жить, сумел освободиться от этой потребности и поэтому может обходиться без нее не хуже, а то и лучше. Но человек никогда не сможет освободиться от религии, если не перестанет быть человеком, потому что человечество порождает богов в тот самый момент, когда ставит во главу угла все, что существует, а не что-то другое.

Ведь человечество, безусловно, расставляет приоритеты с момента своего рождения. Даже первое отчаянное стремление новорожденного младенца к соску матери - первый и самый очевидный пример лакановского objet petit a, маленького объекта, который человек должен использовать в качестве краеугольного камня при построении осмысленного мировоззрения - в стремлении к безопасности, теплу и питанию в холодном и неопределенном новом мире, - это кристально четкая расстановка приоритетов. Грудь - превыше всего. Таким образом, материнская грудь - это первое божество в жизни человека, приоритетное утешение в существовании, когда рай в утробе потерян и ребенок впервые слышит свой собственный крик, выражающий одиночество и уязвимость, место встречи двух тел, соединенных в удовольствии, где надежда и тоска по воссоединению, способному растворить болезненную изоляцию "я" от мира, сияет наиболее ярко и согревает сильнее всего.

Таким образом, производство святых вещей идет полным ходом еще во время первого, исследовательского променада жизни по материнскому животу и затем продолжается вплоть до неизбежно самого святого состояния - смерти. Экзистенциальные разрывы открываются и сталкиваются с человеком постоянно, и все, что он может сделать, - это заполнить эти отрицания фантазиями, которые впоследствии оказываются более или менее функциональными. Вопрос, таким образом, не в том, существуют ли боги в каком-то глубоком смысле. Они, несомненно, существуют. Подсознательный разум никогда не сможет принять атеизм любого рода. Синтетизм скорее ставит вопрос: какое божество или божества заслуживают доверия для информационного человека? Что может и должно быть теосом в условиях информационизма? Куда отнести подавленную надежду на саморастворение и единение с бытием, тоску подсознания по смерти, которую сознание должно подавить и превратить в фанатичную волю субъекта к жизни?

После того как философия и наука уничтожили авраамических богов - процесс, который в середине XIX века Фридрих Ницше подытожил идеей смерти Бога, - синтетизм, метафизика эпохи Интернета, ставит вопрос о том, какие потенциальные божества остались, а какие были добавлены для того, чтобы информационный человек мог с ними возиться. Разумеется, там, где знание пассивно, вера активна. В лучшем случае знание не может быть ничем иным, кроме как истиной о том, что уже произошло, в то время как вера понимает себя как истину о том, что должно произойти. Разум не может стоять только на одной из этих двух ног, иначе он погрузится либо в невротическую рациональность, либо в психотическую одержимость, поскольку и то, и другое - необходимые опоры функционального разума. Как выясняется, существует множество божеств, в которые может верить, а точнее, уже верит, человек-информационалист. Для начала давайте обратимся за вдохновением к двум великим предшественникам Ницше - Гегелю и Спинозе.

Гегель уникален не в последнюю очередь потому, что он де-факто остается вне регулярно повторяющейся дихотомии между тотализмом и мобилизмом в истории философии. Вместо этого он концентрируется на том, чтобы сделать новаторские выводы из революции в истории идей, которую начали его предшественники - прежде всего Ньютон в физике, а затем Кант в философии, - переместив философию из внешнего, физического мира во внутренний мир разума. Там Гегель решительно строит законченную теорию о том, как разум рассматривает сам себя, как разум. Таким образом, он превращает себя в этерналиста, не прибегая, подобно Канту, к тоталистическим фантазиям. Гегель исходит из того, что если окружающая человека нуменальная реальность все еще остается недостижимой (чего придерживается Кант) и если она проявляет себя таким образом, что в лучшем случае ее можно только измерить (что делает Ньютон), то философам следует передать внешнюю реальность естественным наукам и вместо этого сосредоточиться на самых важных аспектах того, о чем наука не может сказать нам ничего ценного, а именно на представлении человеческого разума о себе и его одержимости собой.

Важно понимать, что Гегель говорит не о какой-то нарциссической саморефлексии - во что легко поверить, если взять за точку отсчета взгляд современного человека на мир: нарциссизм в основе своей является ненаправленным невротическим компенсаторным поведением; это известно даже Гегелю, задолго до его ученика Фрейда. Напротив, он говорит об эгоцентризме, который если и неохотно, то с исторической точки зрения весьма мотивирован; это логическое следствие интенсивного, подсознательного поиска любви к себе, который движет всей метафизикой. Это феноменологический, а не психологический поиск себя. Для Гегеля субъект находится только в одном месте, а именно как то, что молчаливо спрашивает, когда задается вопрос "Кто я?". И это вопрошающее он намеренно называет духом - как Zeitgeist или Weltgeist ("мировой дух") - а не душой, как если бы речь шла о некоей платоновской противоположности телу. Ведь, как и Спиноза, Гегель - монист, а не дуалист. Именно после прочтения Спинозы он произносит известное изречение: "Вы либо спинозист, либо вообще не философ".

Гегель игнорирует стремление Канта охватить сложные отношения между человеком и окружающей средой и вместо этого обращается непосредственно к разуму, где он строит феноменологию вокруг парадоксального субъекта, его генезиса, структуры и будущего (см. "Глобальная империя"). Его самая известная работа, как следствие, называется "Феноменология духа". Гегель рассматривает это путешествие как единый и длительный процесс саморефлексии. Он выводит следствия того, что ценность и смысл создаются и существуют только в сознании, и , что это создание ценности и смысла в основе своей имеет единственную функцию - быть экзистенциальным времяпрепровождением человека в ожидании его необходимого растворения и неизбежного истечения. Для Гегеля, впервые в истории идей Запада, понятие Бога - это всего лишь необходимое понятие, а не физически материальная реальность. По Гегелю, как и все остальное в сознании, Бог - это внутренний продукт, необходимый компонент в историческом уравнении человечества, а не внешний факт. Это не делает его первым пантеистом, но, с другой стороны, делает его первым философом-атеистом в истории идей Запада. Неудивительно, что это имеет драматические последствия.

Отталкиваясь от заранее известного вывода о том, что в конечном счете разум стремится к возможности мыслить себя как самого себя, Гегель приводит в движение один из самых оригинальных и самых новаторских проектов в истории философии. Как разум приходит к мысли о себе как о самом себе перед самим собой, если единственная возможность сделать это - пройти через бесконечно длинную историческую, тавтологическую петлю? И соответственно: Если разум волен формировать собственное мнение о себе независимо от всех мыслимых внешних влияний, то в таком случае какую религию - достоверную для себя - этот разум мог бы изобрести и разработать? После чрезвычайно долгого и окольного, но неизменно увлекательного пути Гегель приходит к своему конечному пункту назначения - Атеосу, богу, которого нет, богу пустоты. История разума в любом случае начинается с пустоты; небытие не только предшествует бытию, но и, по Гегелю, является его двигателем - и притом не в каком-либо физическом смысле. Вселенная начинается с чего-то; в физике нет небытия перед чем-то, разве что, как всегда у Гегеля, только в ментальном смысле. По этой причине он приземляется именно там.

Гегелевский атеизм прекрасно дополняет спинозистский пантеизм в том, что вместе составляет два основных направления синтеологии. Синтеология, таким образом, начинается с гегелевского Атеоса и спинозистского Пантеоса, а поскольку она реляционистская, то прежде всего с колебаний между этими двумя полюсами - см. также феноменологическую диалектику между этернализмом и мобилизмом (см. "Глобальная империя") - которые затем дополняются еще двумя божественными концепциями, Энтеосом и Синтеосом. Вместе эти четыре понятия образуют синтетическую пирамиду, и таким образом появляются все необходимые предпосылки для религии интернет-сообщества. Четыре божества в синтетической пирамиде - это, проще говоря, олицетворения четырех супрафеноменов, которые окружают человека-информатика. Атеос - это потенциальность, Пантеос - актуальность, Энтеос - трансцендентность и Синтеос - виртуальность.

Эти хорошо продуманные варианты названий, конечно же, открыты для обсуждения в этом ироничном политеизме без конца; четыре синтетические концепции были созданы в ходе совместного и интерсубъективного процесса на синтетическом онлайн-форуме и, в хорошем нетократическом духе, не имеют оригинального индивидуального автора. Таким образом, движение пришло к коллективному согласию по поводу этих названий. Но эти сверхфеномены в высшей степени реальны и вместе с мощной работой Фридриха фон Шеллинга по основанию и великолепной работой Мартина Хайдеггера по расширению составляют основу продвинутой метафизики. И работа по расширению и оформлению фундамента продолжается до сих пор. Американский философ Роберт Коррингтон, например, в своей книге "Семиотическая теория теологии и философии" строит систему вокруг того, что он называет четырьмя бесконечностями. Атеос соответствует поддерживающему бесконечному в метафизике Коррингтона, Пантеос - другое название актуального бесконечного, Энтеос соответствует тому, что Коррингтон называет перспективным бесконечным, а Синтеос - другое название открытого бесконечного. Ирландский философ Уильям Десмонд в своей книге "Бог и между" строит аналогичную систему вокруг трех трансценденций: Атеос здесь - название внутренней потенциальности (Т1), Пантеос - название внешней актуальности (Т2), а Энтеос - название трансцендентности как трансценденции как таковой (Т3). Единственная причина, по которой Десмонд не использует четвертый компонент в своей метафизике, заключается в том, что он предпочитает полностью избегать будущего как темы; в противном случае Синтеос был бы очевиден как Т4 Десмонда.

Синтетическая пирамида начинается с реляционной внутренности с Атеосом на одном конце, которая переходит в реляционную внешность с Пантеосом на другом конце. В мире космологии это происходит даже в буквальном смысле: черная дыра поглощает, это происходит внутри, а Вселенная расширяется, это происходит снаружи. Экстернальность затем продолжается Энтеосом, с его взрывами неустранимых различий, множеств и появлений во времени, но переходит обратно во внутренность Синтеоса, как утопии, концентрированной точки или Бога для всех мечтаний человечества о будущем. Атеос и Синтеос - это прежде всего интровертные или поглощающие понятия, а Пантеос и Энтеос - прежде всего экстравертные или экспансивные понятия. Если выразить это отношение феноменологически, мы скажем, что этернализм постигает мобилизм - когда Атеос применяется к Пантеосу, Пантеос возникает как Единое: мобилизм, который усиливается на следующем этапе, а затем снова переключается на этернализм. Например, когда Энтеос применяется к Синтеосу, агент находит свое место в феномене, и синтетический активизм обретает форму истины как акта.

Синтетическая пирамида восходит к Зороастру и его труду "Гаты", автором которого он был еще 3 700 лет назад. Согласно Зороастру, Ахура (олицетворение бытия) порождается колебанием между Атеосом и Пантеосом, а Мазда (олицетворение разума) - следующим уровнем, колебанием между Энтеосом и Синтеосом. Если колебание между Атеосом и Пантеосом имеет собственное имя, то это Ахура; если колебание между Энтеосом и Синтеосом имеет собственное имя, то это Мазда. Когда Зороастр провозглашает свою универсальную религию, он, что интересно, называет ее маздаясна (любовь к разуму), а не ахураясна (любовь к бытию). Это объясняет, почему мы называем его первым протосинтетиком. Зороастр отдает предпочтение богу, которого создает человек, Мазде, перед богом, который создает себя независимо от человека, Ахурой, объединяя их под именем Ахура Мазда, бытие, включающее в себя сознание. Согласно Зороастру, человек - это внутренний агент внутри Вселенной как феномен, а не какая-то внешняя, чуждая случайность по отношению к остальному бытию, как в авраамических религиях и их философских отпрысках.

Для описания современной диалектики между этернализмом и мобилизмом вполне можно воспользоваться понятиями французского философа Жиля Делеза: этернализм - это территориализация, фиксация конкретного явления (что, например, происходит, когда внутренность Атеос применяется к внешности Пантеос); а мобилизм - это детерриториализация, перетряхивание и приведение в движение заново данного явления (как в случае, когда внешность Энтеос применяется к внутренности Синтеос). Территориализация в основе своей сохраняет, детерриториализация в основе своей радикализирует. Так, если взять конкретный пример из теории нетократии, новые информационные технологии детерриториализуют, а производство идентичности в обществе - территориализует. Таким образом, движение в рамках синтетической пирамиды начинается с детерриториализации (сохраняющей, но продуктивной фиксации), а завершается детерриториализацией (радикальным освобождением различных экспансивных потенциалов в направлении поглощающей утопии). Синтетизм - это в высшей степени теологическое делюзианство.

Важно отметить, что синтетизм рассматривает сам мир как принципиально мобилистский, а не как этерналистский. Вера в этерналистский мир как таковой относится к тотализму - ловушке, которой мы стремимся избежать любой ценой. Подобно интериоризации и детерриториализации, этернализм должен быть ограничен феноменологией. Атеос, Пантеос, Энтеос и Синтеос - это творческие этернализации пустоты, космоса, различия и утопии. Именно как фундаментальные и мощные этернализации мы используем их для построения функциональной, актуальной и, в самом глубоком смысле этого слова, достоверной метафизики для эпохи Интернета. Поскольку они являются онтологическими этерналиями, нам не нужно искать их и демонстрировать их внешнее онтическое существование в природе по отношению к нам, людям; экипажи космических станций никогда не найдут наших богов над облаками. Все четверо - это некие плоды мозга, но в высшей степени сознательно созданные и творческие.

Атеос, Пантеос, Энтеос и Синтеос получают свою огромную силу не как некие долгоживущие гигантские существа из параллельных вселенных, как античные или индуистские миры божеств, а как драматически полезные метафоры структуры бытия (от Атеоса до Пантеоса) и места сознания и сферы действия в этой структуре (от Энтеоса до Синтеоса). Поэтому божества синтетиков имманентны, конечны и смертны, а не трансцендентны, вечны и бессмертны, как традиционные боги. Смертные существа в конечной вселенной могут создавать только смертные и конечные божества. Бессмертный бог, созданный смертными существами, - это абсурд, самопротиворечие в дерридовском смысле. Поэтому, во имя последовательности, синтеология останавливается на смертных богах. Здесь стоит вспомнить прагматическую концепцию Блеза Паскаля Deus Absconditus XVII века: вполне корректно сказать, что синтетизм останавливается на богах, которые открываются только тем, кто ищет богов, но избегает взгляда всех тех, кто предпочел бы избежать богов.

В переводе с греческого Atheos означает "бог, которого нет". Атеос - бог пустоты или черной дыры, нулевой позиции бытия, экзистенциального, а не физического небытия, и одновременно истока всего и двигателя всех идентичностей, из которого возникает и получает свою движущую силу субъект. Пустота - это именно антропоцентрическая иллюзия. Во Вселенной нет никакой реальной пустоты; то, что кажется пустым пространством, наполнено физической активностью. Таким образом, реальное пространство в пустоте имеет субстанцию. Однако все прекрасное и значимое в нашем существовании возникает из ментальных пустот. Когда мы собираемся определить, почему мы любим кого-то или что-то, то то, что именно мы де-факто любим в этом человеке или вещи, неизменно ускользает от нашего описания. Причина в том, что именно Атеос, пустота, неизвестное, утопическое в человеке или вещи, которую мы любим, мы любим и которая становится тем более желанной, что она никогда не позволяет себя схватить или даже исчерпывающе сформулировать. Атеос - гегелевский бог, и синтетики празднуют его в середине зимы, за которой следует квартал Атея. Середина зимы - это праздник экзистенциальной необходимости Вселенной, праздник зарождения жизни и существования.

Пантеос - это Вселенная как божественное начало. Поскольку существует нечто, а не ничто - в конце концов, есть жизнь, есть мир, - это нечто эквивалентно Богу: Вселенная есть Бог. Если Бог существует, то он должен быть Вселенной. Существующему Богу не было бы смысла существовать отдельно от Вселенной, поскольку у Бога нет никакой необходимости быть душой, отделенной от тела. Вселенная характеризуется расширяющейся щедростью, а не борьбой за недостаточные ресурсы, как жизнь на Земле. Это означает, что Богу никогда не придется покидать немощное тело с ограниченной прочностью, чтобы жить где-то еще, освободившись от этого тела. Следовательно, Бог имманентен, а не трансцендентен, и физика не является каким-то некачественным представлением или копией божественной математики, во что постоянно заставляют верить тоталистические мыслители от Платона в античности до Алена Бадью в нашу эпоху. Бог - это физика, а физика - это Бог. Математика - лишь приблизительный инструмент человека, пытающегося догнать, описать и тем самым понять Бога. Пантеос - это бесконечная множественность за пределами бесконечной множественности, множественность множественностей как Единое. Пантеос - бог Спинозы, и синтетики празднуют его в середине лета, за которым следует квартал Пантея.

Энтеос в переводе с греческого означает "Бог изнутри". А наше внутреннее принципиально раздвоено, поскольку мы - индивидуумы, а не личности, и тем самым ощутимо свидетельствуем о неустранимой множественности бытия. Поэтому Энтеос - это различие как божество, а поскольку различие, нагроможденное на различие, становится длительностью различий, мы также говорим здесь о боге времени. Энтеос - это просто историческое различие как божество, просто потому, что течение времени есть и должно быть постоянным повторением все более мелких различий, а не вечным повторением одного и того же. Помимо того, что Энтеос - это божество различия и длительности, он также является божеством случайности, колебания, множественности, трансцендентности, экстаза, меланхолии, трансформации и возникновения. Энтеос - это пограничная область между Атеосом и Пантеосом, то, что приводит в движение диалектику между Атеосом и Пантеосом, среда, через которую Атеос и Пантеос общаются друг с другом. Энтеос - это само отношение между Атеосом и Пантеосом, приведенное в движение, но также и постоянное, высокооктановое колебание как внутри Атеоса, так и внутри Пантеоса. Энтеос - это бог синтетического агента, общее название инь и ян в даосизме и колебание между ними.

Здесь важно понимать, что время - это, пожалуй, самое загадочное понятие как в философии, так и в физике. Даже если тоталистически ориентированные философы, такие как Платон, и ученые, такие как Эйнштейн, каким-то странным образом окажутся правы в том, что время - это иллюзия, им все равно не удастся представить себе мир без метавремени, в рамках которого это иллюзорное время предположительно существует. Даже если эйнштейновской математике удастся волшебным образом изменить время, превратив его в дополнительное измерение, связанное с пространством, и тем самым, например, заставить его двигаться как назад, так и вперед, нет никаких доказательств того, что такое время как дополнительное измерение, связанное с пространством, действительно существует в физической реальности. Никому еще не удалось повернуть бескомпромиссную стрелу времени, которая неумолимо движется из прошлого в будущее через настоящее, находящееся в постоянном движении (в тот самый момент, когда вы произносите слово "сейчас", оно вытесняется другим "сейчас" и, таким образом, продвигается вперед, превращаясь в "потом"). Это объясняет, почему длительность упрямо возвращается в качестве метавремени каждый раз, когда платоники пытаются превратить ее в иллюзию. Пройти мимо времени просто невозможно, и уже при наличии времени как бога, Энтеос, таким образом, необходим в синтетике.

Когда Эйнштейн доказывает, что время относительно, он также доказывает, что в зависимости от локального контекста оно течет быстрее или медленнее, но это не меняет того факта, что оно по-прежнему и всегда движется в одном и том же направлении через Вселенную. В рамках синэтологии следует тщательно различать время как физический феномен и длительность как экзистенциальное переживание направления стрелы времени. В любом случае, Энтеос - это божество и времени, и длительности, поскольку время и длительность представляют собой самое яркое свидетельство того, что различие является основой производства идентичности. Мы можем говорить о стреле времени, длительности, истории - мы находим множество названий для любимых нами вещей, - но на самом деле речь идет о повторяющемся контуре обратной связи с бесконечно малыми, но - благодаря своей функции устранения идентичности - чрезвычайно значительными изменениями при каждом цикле, который происходит. Энтеос - это просто название постоянного повторения самого различия, того, что Ницше и Делез называют вечным возвращением одного и того же.

Энтеос - это также божество, с которым мы сталкиваемся, когда испытываем то, что Зигмунд Фрейд называет океаническим чувством. Посвятить себя Энтеосу - значит поклониться способности мозга и тела совершать ментальные путешествия и эмоционально переживать священное, позволить себе трансцендировать в новый и качественно иной предмет. Энтеос, таким образом, является также божеством возвышенного и искусства. Синтетическая трансценденция - это полностью субъективный опыт, поэтому она не имеет ничего общего ни с платоновским дуализмом, ни с кантовским трансцендентализмом. Синтетическая трансценденция происходит в полностью имманентном мире, точно так же как этерналии восприятия находятся в полностью мобилистском мире. Энтеос движим стремлением к имманентным изменениям и поиском трансцендентной интенсивности; это божество, с которым мы сталкиваемся в психоделическом опыте, олицетворяет энтеогенные миры. Энтеос - это не только божество Ницше и Делеза, но и бог Гераклита и Лао-Цзы, и празднуется он в день весеннего равноденствия, который является новым годом по синтетическому календарю. Весеннее равноденствие представляет собой празднование огромной и неустранимой множественности жизни и, тем самым, празднование нашей собственной человеческой индивидуальности.

Как крыша над треугольником Атеос-Пантеос-Энтеос, Синтеос связывает три других божества воедино и завершает синтетическую пирамиду. Из треугольника Атеос, Пантеос и Энтеос три линии стремятся вверх и сливаются в точке, которая и есть Синтеос, удерживающий таким образом всю структуру вместе и дающий ей название. Синтеос - это божество коллектива, человечества, будущего, творчества, мечты, стремления, видения и утопии. Все боги, которые когда-либо были придуманы, являются иллюстрациями одного и того же бога, а именно необходимости персонифицированного, связующего компонента для того, чтобы мир предстал как Единое, осмысленное целое. Человек без желаний - это мертвый человек. Точно так же и общество без утопии - мертвое общество. Синтетизм, таким образом, утверждает, что божественным является не содержание утопии, а сама утопия. Согласно спекулятивной логике синтетизма, потребность в божественном сама по себе божественна. Греческое слово, обозначающее творящего бога, - Syntheos, от которого синтетизм и получил свое название. Бог - это уже не патриархальный создатель миров из прошлого и не вожделенный спаситель на белом коне, а фактическое имя коллективной утопии самого коллектива в будущем.

Синтеосом движет стремление к осмысленному общению и идея совершенства истории. Если Отец умер вместе со Словом, а Сын умер на кресте, то Синтеос - это то, что осталось от христианства после его идеологического краха. Синтеос - это божество теологического анархизма, своего рода независимый Святой Дух без Отца и Сына. Синтеос вводится исторически, конечно, самими синтетистами, и празднуется в день осеннего равноденствия. Осеннее равноденствие - это праздник общины как проявления божественного. Осеннее равноденствие - это также празднование возвращения всего к истокам, того, что творчество и разрушение - две стороны одной медали, совершенства всех кругов, смерти на горизонте как создателя смысла для каждого живого существа, а за ним следует четверть Синтея.

Движение в синтетической пирамиде идет от возможного в Атеосе к реализованному в Пантеосе; от изменчивого в Энтеосе к реализованному в Синтеосе. Синтеистический календарь построен вокруг четырех краеугольных камней синтеологии и их четвертей: Энтея начинается в весеннее равноденствие, которое является синтетическим новым годом, Пантея начинается в середине лета, Синтея начинается в осеннее равноденствие, а Атея начинается в середине зимы. А затем все начинается с самого начала: повторение, но с постоянными смещениями. Движение внутри синтетической пирамиды также идет сверху вниз. Когда Синтеос завершен, Энтеос обретает целостный смысл: хаотические различия и повторения обретают контекст, поскольку внезапно предстают как творческие интенсивности на вершине стабильного сообщества, построенного Синтеосом. Энтеос может быть воспринят как индивидуальный человек, индивидуальный субъект, разделенный и принципиально бездомный. Синтеос - это коллективный субъект, святое сообщество, которое для индивидуального субъекта больше, чем он сам по отношению к себе. Мы можем выразить это следующим образом: Синтеос - это эмерджентное измерение, в котором Энтеос находит свой дом и реализуется. Синтеос - это место, где Энтеос превращается в синтетического агента и достойно встречает свою преходящесть.

Это означает, что космос больше не предстает как холодный и безразличный механизм, скрежещущий вдали, но вместо этого как целостная божественность, наполненная смыслом, - Пантеос. Появление этого Пантеоса, в свою очередь, открывает путь к новому восприятию творчества, исходящего из пустоты его предшественника, Атеоса, не-бога, который является источником всех процессов субъективности. Ведь если Пантеос обитает в сознании, то Атеос правит в подсознании. Это полностью соответствует тому, что говорит Лакан: субъект создается в подсознании и принадлежит ему. Поэтому Лакан также говорит о заблокированном субъекте, то есть о неспособности субъекта познать свое собственное происхождение, и о том, как эта невозможность конституирует сам субъект. Именно бескомпромиссно заблокированный Атеос является источником субъекта. Обратите внимание, как четыре понятия в синтетической пирамиде полностью зависят друг от друга и включают друг друга. Пантеос, Энтеос и Синтеос - все они находятся внутри Атеоса. Атеос, Энтеос и Синтеос находятся внутри Пантеоса. Атеос, Пантеос и Синтеос находятся внутри Энтеоса. Атеос, Пантеос и Синтеос находятся в Синтеосе. Если христианство основывается на триединстве Бога, то синтетизм вместо этого основывается на четыреединстве Бога.

Синтетизм предполагает как религиозный атеизм, так и субъективный пантеизм. Важно различать, с одной стороны, субъективный, а с другой - объективный пантеизм. Субъективный пантеизм - это активный выбор в пользу того, чтобы рассматривать факт существования чего-то, а не чего-то, как основу для святого. Истина - это поступок. Благодаря этому решению Вселенная и ее история ставятся в один ряд с божественным. То, что существует, превращается в нечто святое. Однако объективный пантеизм требует слепой и неоспоримой убежденности в том, что Вселенная действительно является Богом. Но эта позиция не представляет интереса для синтетизма. Для того чтобы пантеизм сплелся сначала с атеизмом, а затем с энтеизмом - чтобы привести к синтетизму, - на самом деле требуется, чтобы он был строго субъективен. Мы не находим никаких признаков того, что Вселенная считает себя божественной - она не проявляет никаких признаков того, что обладает собственным сознанием, способным породить религиозную убежденность, подобную человеческой, - и если бы это было так, то предпосылка синтетизма рухнула бы. Четыре божества в синтетической пирамиде на самом деле созданы нами самими для себя, как названные проекции существования; все они синтетичны, как и Атеос, Пантеос и Энтеос.

Есть основания заявить, что синтетизм можно и нужно считать "Новой Эрой" для думающего человека. Критически мыслящего человека, следует добавить. Ведь синтетизм, в основе конструкции которого лежит слепая вера, никогда не будет логически обоснован. Правда, конечно, заключается в том, что синтетизм - это не "Нью Эйдж". Это конструкция, построенная поверх современной физики и после атеистической революции, но ни в коем случае не противостоящая предшествующим достижениям в естественных науках и метафизике, а скорее углубляющая их. В то время как Нью-Эйдж в лучшем случае следует рассматривать как своего рода постмодернистское посмешище, полное глупости, антиинтеллектуальную мешанину из суеверий, глупостей и всеобщего страха перед конфликтами в различных вариантах - а также разнообразных старых идей, которые тривиализируются и коммерциализируются настолько сильно, что становятся бессмысленными, несистематической переработкой бесполезного мышления прошлых времен - синтетизм вместо этого является логически выведенной метафизикой для новой эры. По-настоящему.

Важно различать классический атеизм и синтетический атеизм. Классический атеизм не только утверждает, что Бога нет, но и предполагает, что Бог не может существовать. Синтетический атеизм, напротив, утверждает, что Бог вполне может существовать, частично как божество, помещенное и созданное в будущем (syn-theos), частично также как постоянно присутствующая продуктивная пустота (a-theos) в пространстве-времени, которая снабжает космос (pan-theos) и его сознательных обитателей субъективностью в индетерминистском процессе постоянного изменения (en-theos). Причина этого в том, что существование выражает себя непрерывно и совершенно независимо от того, присутствует ли в этом процессе интернарциссический, человеческий участник.

В то время как классический атеизм сосредоточивается на одном боге за другим в , стремясь деконструировать и очистить их от содержания - таким образом, не существует целостного классического атеизма, что означает, что классический атеизм может существовать только во множественном числе, где каждая ориентация имеет под прицелом конкретного бога, - синтетический атеизм основывается на том, что уже фактически существует: Атеос, не-Бог, или пустота как таковая, и он фокусируется на огромной продуктивности этой пустоты - от квантовых флуктуаций до процессов субъективности. Там, где классический атеизм просто реагирует - всегда ожидая новых теистических инноваций для атаки и, таким образом, завися от богов, которых он так охотно отрицает, - синтетический атеизм активен и тем самым предлагает экзистенциальную субстанцию, которой не хватает классическому атеизму. Синтетический атеист строит соборы в честь своей убежденности и коллективного общения, в то время как классический атеист, со своей стороны, просто вынужден сидеть в стороне, парализованный завистью к религии, которую нужно держать в секрете. Классический атеизм - это маленькое движение за воздержанность на территории духовности и взглядов на жизнь, навсегда обреченное пропустить все веселые вечеринки.

Вера - это всегда вера в то, что невозможное возможно. Только вера без заверений является подлинной верой. Именно это на самом деле означает слово "вера". Поэтому синтетическая вера - это подлинная вера par excellence. В конечном счете, все формы веры до синтетизма основывались на расчетах полезности и ожидаемых вознаграждений. В синтетизме нет ни умозрительного умиротворения, ни раболепия, ни подлизывания к внешней фетишизированной силе. Атеос дает, не беря, Синтеос берет, не давая, Энтеос всегда воссоздается, а Пантеос всегда есть. Это означает, что этика синтетизма основана на принципе, согласно которому агент отдает из чистой радости, не ожидая никакой награды взамен. Этос синтетизма - это волевое действие, идентификация с действием, я делаю это только потому, что я тот, кто должен это делать, без малейшего следа традиционной религии, порой умиротворяющей, порой расчетливой, скрытых мотивов. Синтетическая этика - это чистая форма активизма, а не пассивного реактивизма, активизма, который, в свою очередь, основан на вере ; на вере, которая, будучи активированной, высвобождает истину, истину как действие, действие, которое использует вакуумную энергию пустоты как двигатель для революции в мире, чтобы постоянно создавать мир заново в таком же постоянном расширении.

Атеос - это пустота, порождающая повторяющееся стремление. Пантеос - это космос, порождающий желание, которое всегда находится в поиске и никогда не бывает полностью удовлетворено. Энтеос - это трансцендентность внутри имманентности, двигатель всех изменений, различий и разнообразия. Синтез - это божественное растворение "я" в коллективе, "я" в космосе, священная встреча между телами и умами. Синтеос - это также создание синтетической религии через творческую коалесценцию Атеоса, Пантеоса и Энтеоса как завершенной и исцеляющей (творящей целое) синтеологии. Поэтому именно в Синтеосе мы находим этический императив преодолеть и стать единым с чем-то гораздо большим, чем собственный субъект, то есть стать единым с Синтеосом. Танец между Атеосом, Пантеосом, Энтеосом и Синтеосом открывает путь к божествам, которые закончили свою работу, - божествам, которые передают нас самим себе.

Все эти четыре понятия относятся к поиску возвышенного как эквиваленту глубочайшего стремления к религии. Поиск религиозного опыта - это поиск жизненной интенсивности, которая настолько сильна, что преодолевает разрыв от момента к вечности - то, что в синтетике называется бесконечным сейчас. Атеос мотивирует и движет религиозным импульсом, Энтеос - сам импульс, Пантеос - его горизонт, а Синтеос - момент, когда импульс достигает своей цели и религия реализуется как чистая религия. Метафоры, заимствованные из диахронического мира квантовой физики, проливают свет на этот процесс: Атеос - это волна, а Пантеос - частица. Энтеос - это связь между ними, движение между ними; с одной стороны, совершенная волна, где уже не существует частицы, и с другой стороны, совершенная частица, где уже не существует волны. Синтез - это весь комплекс, рассматриваемый как единое целое, как единый феномен. Именно благодаря присутствию и реализации Синтеоса феномен становится активным агентом.

Физик Стивен Хокинг утверждает, что физическая реальность становится доступной нам через модели, которые функционируют в рамках нашего мировоззрения, актуальны для нашей эпохи и, прежде всего, поддаются научной проверке. Он называет это убеждение реализмом, зависящим от модели. Мы создаем историю (Entheos) своим конкретным участием в ней, а не история создает нас. Когда в середине 1990-х годов коллега Хокинга Эдвард Виттен запускает М-теорию, он представляет теорию мультивселенной, в которой все ранее актуальные объяснительные модели физики собраны под общей математической крышей. Согласно М-теории, существует по меньшей мере 10 в степени 500 различных возможных вселенных струнной теории. То, что М-теория де-факто делает с этими многочисленными возможными вселенными, означает, что существование больше нельзя рассматривать как чудо, свободно болтающееся в небытии, а скорее нужно рассматривать как необходимость, имеющую прочное крепление в чем-то.

Согласно этому, нашему последнему, модельно-зависимому реализму, метафизики Мартин Хайдеггер и Славой Зизек совершают одну и ту же ошибку, когда строят свои онтологии на предпосылке, что небытие - такое же разумное допущение, как и нечто. Ведь небытие никогда не было возможной или даже мыслимой альтернативой в мире физики. Таким образом, Зизек неверно интерпретирует борианскую квантовую физику, когда говорит, что Вселенная - это ошибка (даже если это утверждение, как обычно для Зизека, естественно, работает как забавная и заставляющая задуматься провокация). Существование само по себе является единственным достаточно стабильным состоянием в физическом мире. Небытие же - состояние крайне неустойчивое, и именно по этой причине оно невозможно в долгосрочной перспективе, поскольку самому бытию постоянно предлагается бесконечное число возможностей для воплощения. Небытие, таким образом, само по себе нестабильно, и из этой нестабильности неизбежно следует, что в нем с огромной скоростью рождается множество вселенных. Что-то всегда существует. Небытие в принципе никогда не существует. А в той мере, в какой оно существует, это всегда что-то в любом случае.

Повторяющаяся ошибка - постоянная антропоцентрическая, интернарциссическая проекция человека на условия существования: именно абсурды, которые мы испытываем в своем собственном существовании, заставляют нас рассматривать Вселенную как загадочную случайность, где существование чудесным образом побеждает небытие. Этот антропоцентризм опирается на факты, не имеющие отношения к космосу, такие как тот факт, что только одному из нескольких миллионов сперматозоидов удается оплодотворить одну из миллионов яйцеклеток, чтобы мы появились на свет в виде эмбриона; или что миллионы и еще раз миллионы возможных вариантов нас самих умирают каждое мгновение, чтобы только один из всего этого бесконечного числа вариантов нас самих мог выжить, вплоть до того, что все варианты в конце концов погибают, когда смерть настигает все живое внутри нас. Но в мире физики нет таких балансов, нет компромиссов между чем-то и ничем как вероятными, равнозначными альтернативами. Возможности чего-то полностью подавляют вероятности небытия через энтеистические океаны существования, пока что-то не становится метафизической основой зависящего от модели реализма.

Человеческий разум - это арена постоянной борьбы между крайностями Атеоса (поглощающего субъекта) и Пантеоса (расширяющегося космоса), где Атеос представляет драйв, а Пантеос - желание в рамках психоанализа. Атеос - это Вселенная, как она себя воспринимает, это переживание субъектом себя как субъекта. Точно так же, как мы должны рассматривать себя как пустоту, в которой жизнь ищет смысл через всегда безуспешную, но, тем не менее, всегда повторяющуюся борьбу за заполнение пустоты содержанием; точно так же Атеос - это идея того, что видит Вселенная, когда она наблюдает себя изнутри. Пантеос - это Вселенная, которую мы, люди, наблюдаем и которой приписываем божественность; это Вселенная как объект, наблюдаемый субъектом (верующим индивидом или сообществом). Это означает, что синтетизм проистекает из диалектики между Атеосом и Пантеосом, именно между этими двумя понятиями мы движемся - постоянно, беспокойно - это наши священные крайности, середина зимы и середина лета в синтетистском календаре, где Энтеос - их общий продукт, судьба, которую мы безоговорочно любим: amor fati.

Именно Атеос сбрасывает это событие, как бомбу, в метавселенную, которая до этого казалась сбалансированной. Вселенная возникает как минимальное, но решающее квантовое отклонение в метавселенной, где нечто меньше, чем ничто. В этом контексте следует отметить, что пустота никогда не бывает пустой. Ничто в классическом смысле не существует в физике. В своей кажущейся пустоте пустота также полна чистой активности и, пока общее количество энергии равно нулю, способна производить и поддерживать любое количество количественной субстанции. Существование, жизнь и сознание - все это примеры волшебных, непостижимых, непредсказуемых появлений, которые Атеос вбрасывает в историю. Каждое событие любого рода во Вселенной, конечно, на самом деле невероятно маловероятно при ближайшем рассмотрении, но, тем не менее, происходит только по принципу: что-то происходит, потому что что-то должно произойти рано или поздно. Атеос - это двигатель в Пантеосе синтетизма. Человека от других животных отличает не только то, что он наделен сознанием, но и то, что у него есть подсознание. Именно подсознание подстегивает человечество в его поисках истинного события. Поиск истинного события является фокусом стремления к смерти. Или, как выразился бы атеист Гегель: Атеос постоянно находится в поисках самого себя.

Именно в математике, а не в наших чувствах, мы находим , открывающий путь к новому реализму, который, будучи реализмом, зависящим от модели, тем не менее является реализмом в том смысле, что наши чувства достигают подлинного контакта с окружающей средой. Защищая математическую революцию, которую начал Георг Кантор, открыв в 1904 году трансфинитные кардиналы, коллега Кантора Эрнст Цермело доказывает существование актуального, но индетерминистского бесконечного. Таким образом, открывается дверь к реализму, зависящему от модели, за пределы наивного реализма, который, конечно, Кант отвергает, настаивая на необходимом, радикальном разделении феноменального и нуменального. В синтеологии кантовская пропасть заменяется колебанием между энтеосом в эскалации и синтезом творческого удовольствия, возникающим в игре на полном серьезе с церемониальным поиском понимания во взрывной множественности энтеоса. Жить в Синтеосе - значит наслаждаться философским созданием и переделкой моделей мимолетной реальности в бесконечном потоке.

Благодаря революции Кантора в математике и Нильса Бора в физике, естественные науки раз и навсегда признали победу индетерминизма над детерминизмом. Но всегда существовала космологическая логика, аргументирующая в пользу индетерминизма. Она основана на онтически необходимом присутствии случайности. В детерминистской вселенной абсолютно ничего не может произойти случайно, что, как понимает каждый сторонник порядка, является тавтологией; детерминизм, конечно, означает, что все предопределено, и в этом случае это, конечно, относится ко всем без исключения, иначе позиция была бы несостоятельной, включая и само предопределение. Таким образом, детерминизм утверждает, что если мы знаем только исторические условия и физические факторы, которые существуют и предшествуют каждому ходу событий, то мы можем с абсолютной уверенностью рассчитать, как будет развиваться каждый ход событий (и в принципе вся история мира).

Однако это требует, чтобы для каждого набора заданных предпосылок существовал только один возможный вариант развития событий. И прежде всего, это требует, чтобы законы Вселенной предшествовали самой Вселенной. В том числе необходимому закону существования самого закона, то есть метазакону. Если воспринимать детерминизм всерьез, то мы, таким образом, оказываемся безжалостно брошенными обратно в объятия доатеистического бога: патриархального творца, дуалистически отличного от остальной Вселенной. А вместе с ним и его необходимый создатель, и создатель этого создателя, по цепочке в бесконечность. Но такого доатеистического бога, как мы знаем, не существует. Таким образом, будущее не является закрытым и иллюзорным в том смысле, который предполагает и требует детерминизм. Скорее, дело в том, что если бы Вселенная не была открыта для будущего и, следовательно, недетерминирована, она также никогда не могла бы существовать. Дело не только в том, что одни и те же предпосылки в физике могут дать более одного результата, как указывает Бор. Дело в том, что эти самые предпосылки должны быть алеаторными, чтобы вообще существовать как предпосылки.

Существование Вселенной как таковой действительно не случайно, но тот факт, что Вселенная устроена именно так, как она устроена, включает в себя значительную и решающую долю случайности. Детерминизм рушится в тот самый момент, когда мы сталкиваемся с мельчайшей непредсказуемостью в истории Вселенной. Но история Вселенной полна случайностей, точнее, полна самых разных исходов, которые являются результатами определенных вероятностей. Даже наша конкретная Вселенная как таковая представляет собой такую случайность. Не алеаторно, как существование - то, что существует нечто, а не ничто, является скорее необходимостью, чем случайностью, - а алеаторно, как детальное явление, то есть как своя конкретная история. Или, как выражается философ-синтетик Квентин Мейяссу: "Единственное, что необходимо в бытии, - это случайность". Но случайность в таком случае тем более необходима.

В синтетизме существуют только процессы; все есть чистое движение поверх чистого движения, и только в антагонизме и колебаниях между крайними состояниями этих полей возникают вечные явления. Мир, отражаемый восприятием, - это сцена антагонизма между Атеосом и Пантеосом. Этот антагонизм между Атеосом и Пантеосом - феноменологический двигатель; колебание между ними - арена, на которой может возникнуть субъект как самовосприятие Атеоса, который сначала позиционирует себя по отношению к мировоззрению Пантеоса, а затем решает спроецировать святое на него. Эта фундаментальная религиозная истина как акт, движение от атеизма к пантеизму, порождает индивидуальный энтеизм, на котором синтетики затем решают построить коллективный синтетизм.

Экзистенциальный опыт помещает субъекта в мир психологии, а психология укоренена в этернализме и сама по себе не имеет ничего общего с мобилистской реальностью за пределами разума. Человеческий разум и его особенности относятся прежде всего к эмпирической психологии, а не к миру онтологии. Синтетизм рассматривает их как творческие атрибуты своих божеств, а не как философские основания. Субъективность, таким образом, является подсознательным побочным продуктом внешнего движения, а не сознательной конструкцией в застывшем сознании. Именно, как сказал бы экзистенциалист Мартин Хайдеггер, активность в жизненном мире, а не пассивность в сознании, придает субъекту его сущность. Синтетический агент, таким образом, возникает в колебании между Атеосом и Пантеосом. Синтетизм, таким образом, является в высшей степени гордым наследником экзистенциализма от его основателя Сёрена Кьеркегора через Ницше к Хайдеггеру. Экзистенциальный опыт синтетического агента - это определенно Dasein в хайдеггерианском смысле.

На следующем этапе процесса субъективности индивидуальный, разделенный субъект приобретает форму Энтеоса, а коллективный, собранный субъект - Синтеоса. Здесь именно Энтеос берет на себя роль мобилизма, а Синтеос - роль этернализма в диалектике между мобилизмом и этернализмом. Именно колебание между Энтеосом и Синтеосом, например, вибрирует в классической работе Делеза "Дифференциация и повторение". Энтеос обозначает различия, а Синтеос - общие черты в делёзовской метафизике. Второе колебание в синтетической пирамиде возникает между этими двумя полюсами. Первое колебание между Атеосом и Пантеосом вращается вокруг Единого, которое выражает себя как единая связная субстанция с бесконечным количеством атрибутов. Второе колебание между Энтеосом и Синтеосом, однако, лишено Единого как связующей точки отсчета, поскольку множественность, о которой идет речь и которая берет свое начало в Энтеосе, нередуцируема.

В колебании между Энтеосом и Синтеосом существуют только полностью открытые множественности, как бесконечности, поставленные друг на друга в трансфинитной математике Георга Кантора. Это означает, что Единое всегда откладывается в будущее; здесь Единое эквивалентно синтетической утопии как таковой - утопии несовершенной множественности, а не совершенной простоты платоновской утопии, - которая постоянно избегает своей собственной реализации. Если Энтеос - это разделение Пантеоса на бесконечное количество множеств, сложенных друг на друга - то, что немецкий поэт Фридрих Гёльдерлин в приветствии Гераклиту в XIX веке называет "единственным, что различает себя как основное условие существования", - то Синтеос - это его противоположность: попытка восприятия соединить неустранимую множественность в целостную, творческую, коллективную идентичность. Синтез - это просто название попытки восприятия превратить хаос существования в религию. Таким образом, синтеризм - это буквально чистая религия, нетократический этернализм (см. "Нетократы"), религия как религия в самой своей глубинной сути.

Однако эта синтетическая, первозданная этернализация - не какая-то глубинная истина о бытии, которая внезапно выходит на арену, а необходимое сокращение информации в восприятии мобилистского существования. Лишь незначительная часть всех сенсорных впечатлений обрабатывается сознанием. Если бы мозг действительно каталогизировал все сенсорные впечатления за одну секунду опыта, на это потребовались бы тысячи лет, в течение которых сознание человека, следовательно, было бы заблокировано и парализовано (и тем самым не смогло бы воспринять ничего, будь то важное или неважное, в следующую секунду, и в следующую за ней, и так далее). Другими словами, восприятие должно быть чрезвычайно избирательным, чтобы обрабатывать информацию, пока оно регистрирует изменения в всегда быстротечном настоящем. Вечность становится двигателем трансцендентализации имманентной реальности. Трансцендентное, соответственно, строго фиксировано по сравнению с неумолимой подвижностью имманентного, но как таковое оно необходимо для того, чтобы феномен мог выделяться именно как феномен.

Кантовская идея мобилистского нумена как первичного по отношению к этерналистскому феномену - это, по сути, идея трансцендентного Бога как пассивного наблюдателя, а не имманентного Бога как активного участника Вселенной. Кант просто представляет себе, что нуменон - это то, что наблюдает Бог, когда человек просто видит явление. Но объект может проявлять себя в бесчисленном множестве различных обличий, из которых феномен, порождаемый человеческим восприятием, является лишь одним единственным явлением, и внешний, божественный наблюдатель здесь также не нужен. Напротив, именно феномен Нильса Бора, компактное переплетение субъекта и объекта, а не некое недостижимое Ding an sich в кантовском смысле, является главной отправной точкой в диалектике между этернализмом и мобилизмом. Синтетическое Ding an sich - это просто объединение тысяч различных перспектив, которые предлагает одно отдельное явление. Ведь восприятие не искажает реальность, как полагает Кант. Восприятие лишь обеспечивает необходимый и разумный приоритет для того, что является новым и отличным в информационном потоке по сравнению с предыдущими сенсорными впечатлениями, так что в каждый отдельный момент может происходить новая и постоянно минимально корректируемая этернализация (см. "Машины тела"). Эволюционно выработанный баланс между трансцендентной вечностью и имманентной подвижностью - это всего лишь вопрос оптимизации возможностей выживания. Информационная избирательность - это просто эволюционно умная и выгодная феноменологическая стратегия. Но это действительно ничего не говорит онтологически о существовании.

Мир синтетиков - это мир отношений и только отношений. Синтетизм - это реляционизм. Именно синтетическая пирамида является онтологическим основанием для всех агентов в реляционистской вселенной. Колеблющееся отношение между Атеосом и Пантеосом, а затем колеблющееся отношение между Энтеосом и Синтеосом вместе образуют целостную, панпространственную, вибрирующую систему координат: синтетизм как феномен. Синтеистический символ, который, например, украшает сайт syntheism.org, изображает Пантеоса поверх Атеоса в виде белого эллипса, представляющего Вселенную поверх черного круга, представляющего пустоту, с Энтеосом в качестве границы между ними и Синтеосом в качестве полного символа самого по себе, нарисованного людьми, в чьем спекулятивном воображении персонифицированы самые существенные отношения и интенсивности в существовании. Синтеисты - это просто люди, которые в очередной раз в истории беззастенчиво, а на этот раз еще и осознанно, создают богов.

Непреодолимая множественность – синтетизм как религия процесса

Фридрих Ницше сделал большой и значительный шаг для философии, когда она наполовину перешла от корреляционизма к реляционизму; ницшеанский реляционизм влечет за собой радикальный отход от кантовской версии корреляционизма. Больше нет никаких фиксированных отношений между стабильным субъектом и движущимся объектом, которые можно было бы использовать в качестве отправной точки. Есть только множество диффузных объектов - человек как животное тело, а не как рациональное сознание, - и отношения между этими объектами находятся в постоянном движении. Релятивизм - это следствие того, что в бытии нет фиксированной точки отсчета. Без божественного центра - а Ницше, как мы знаем, провозглашает, что Бог мертв, - положение первого объекта в сети полностью зависит от положения другого объекта, а положение второго объекта в сети, в свою очередь, полностью зависит от положения третьего объекта, который, в свою очередь, зависит от положения первого, второго и четвертого объектов. И так далее ad infinitum. Что в конечном итоге вовлекает все объекты во Вселенной в некое массивное, абстрактное, непроницаемое распространение всего, в котором все остальное находится в постоянном движении.

Если Ницше - крестный отец релятивизма в философии, то Эйнштейн - исполнительный продюсер релятивизма и ученый, который завершает релятивизм в естественных науках. В абсурдно большой Вселенной с абсурдным количеством дискретных объектов, по мнению Эйнштейна, в конечном итоге невозможно установить объективно достоверное положение любого из объектов вообще. Все позиции в пространстве-времени относительны. Но это все еще мир, состоящий из дискретных объектов; их онтологический статус не подвергается сомнению ни Ницше, ни Эйнштейном - только возможность установления оценки. Таким образом, проблема релятивизма заключается в том, что он сохраняет в качестве онтологического основания жесткое разделение Канта на субъект и объект. Статическая конструкция Канта приводится в движение, однако она релятивизируется - все получает свою ценность только в зависимости от своего относительного положения, - но соотношение субъекта и объекта как таковое никогда не ставится под сомнение. В рамках релятивизма отношения между субъектом и объектом более или менее невозможно точно определить, поскольку они оказываются связанными с некой непреодолимой проблемой, связанной с самим измерением. Но то, что корреляция все же есть и что она онтологически существенна, установлено вне всяких сомнений.

Онтология Ницше открывает путь для огромного творчества. Например, она является золотой жилой для релятивистской физики Эйнштейна. Согласно Ницше и Эйнштейну, угол, под которым субъект наблюдает за бытием, определяет абсолютно все. Только в этой особой перспективе может появиться истина, которая, разумеется, как и сам субъект, весьма временна и на практике недействительна, как только проходит момент, о котором идет речь, и меняются условия. Поэтому мы говорим о релятивистском мировоззрении как о субъективистском, а не объективистском. Остается только собственная сугубо частная и временная истина субъекта, которую невозможно передать иначе, чем в более или менее отчаянной попытке коммуникации через искусство или поэзию, всегда обреченная на искажение и искажение в процессе, всегда обреченная на старение и выветривание по мере поступления новой информации.

Ницшеанский и эйнштейновский релятивизм, тем не менее, остается корреляционизмом. Предполагается, что объекты соотносятся друг с другом как ноумены, а не как феномены. Ницше все еще предполагает, что объекты имеют форму сущности, что они внутренне стабильны. Эйнштейн делает соответствующее наблюдение в рамках физики со своими любимыми атомами (он отказывается признать онтологическую победу магической квантовой физики над классической). Согласно релятивистам, нестабильность является полностью внешней. Даже если эпистемологическая корреляция между мышлением и знанием, предложенная Кантом, разрушена, Ницше и Эйнштейн сохраняют онтологическую корреляцию между субъектом и объектом. Они по-прежнему живут в мире, над которым Кант отбрасывает свою внушительную тень. Синтез, с другой стороны, переходит от релятивизма к его диалектическому усилению - реляционизму.

Философы-реляционисты Карен Барад, Рей Брасье и Квентин Мейяссу преодолевают релятивизм, когда в начале третьего тысячелетия, вдохновленные такими пионерами, как философ процесса Альфред Норт Уайтхед и физик Нильс Бор, создают спекулятивный материализм, который атакует всю корреляционистскую парадигму и ее фиксацию на исходном субъекте, который коррелирует с исходным объектом в качестве своего онтологического основания. Они просто ищут более глубокое основание за пределами этой предпосылки, которая доминирует в феноменологии со времен расцвета Канта. В то время как релятивизм довольствуется утверждением, что отношения между фиксированными объектами относительны - то, что мы называем интерактивной онтологией, - философы-реляционисты утверждают, что отношения внутри феноменов также подвижны по отношению друг к другу - то есть они выступают за интра-деятельностную онтологию. Во Вселенной не существует дискретных объектов. Даже на мельчайшем микроуровне. Таким образом, в физической реальности нет ни кантовских объектов, ни даже ноуменальных; то, что действительно существует, - это просто чистые реляции, или отношения без собственной внутренней субстанции между и внутри абстрактных полей несводимой множественности.

Если релятивизм - это начальная стадия философии процесса, то реляционизм - ее завершение. А в качестве теологического продолжения философии процесса синтетизм является религией процесса par excellence. Синтетизм не только дистанцируется от дуалистического тотализма, но и отвергает повторяющееся поклонение смерти, тесно связанное с тоталистическими идеологиями, то есть антропоцентрическое и интернарциссическое обожествление собственной экзистенциальной неполноценности человека. Именно собственная смертность делает нас одержимыми небытием и обманывает нас, заставляя рассматривать его как разумную онтологическую альтернативу. Именно поэтому столь разные мыслители, как Будда, Святой Августин и Мейстер Экхарт, очарованы богом негативной теологии. Они по-разному ищут возможность обожествить момент человеческой смерти, превратив смерть в Бога. А в обратной перспективе - желание превратить жизнь и ее интенсивность в божественное основание позитивной теологии, чьими более или менее синтетическими сторонниками являются Зороастр, Гераклит, Спиноза, Ницше, Уайтхед и Делез.

Желание в сознании больше всего стремится к своего рода постоянно смещенной метадеятельности - каждый раз, когда кажется, что желание может быть удовлетворено, оно быстро переключает свое внимание на что-то совершенно другое - наградой за это является воля к выживанию, поскольку желание, которое никогда не удовлетворяется, не может быть довольным жизнью, как она есть, и хочет умереть. С другой стороны, стремление в подсознании в глубине души хочет умереть, то есть упрямо хочет вернуться к уютному поглощению космосом, что означает, что подсознание избавлено от насущных желаний сознания и что больше нет необходимости в существовании требовательного субъекта. Сознание, конечно, как это ежедневно испытывает большинство людей, одержимо идеей выживания. Но подсознание движется (подсознательно) к смерти. Подсознание , а именно, встроено в ностальгическую тоску по предсознательному состоянию в утробе матери, где все сущее взаимосвязано как единое целое - мать, ребенок и все остальное, объединенное в космос, свободный от сбивающих с толку различий, - и жизнь беззаботна и свободна от парадоксов, что означало бы, что жизнь не нужно созерцать, ее не нужно делать сознательной с помощью труда и боли. Что же символизирует это постоянное матричное состояние, лишенное всех тягостных колебаний перемен, если не хрупкую мечту Будды о нирване?

Центральным компонентом синтетизма является то, как он отстаивает позитивную и, соответственно, отвергает негативную теологию. Начнем с того, что подавление стремления к смерти имеет четкую функцию: согласно пантеистической этике, мы живем потому, что Вселенная ищет свое существование и свое сознание через нас. Как сознательные существа мы не только часть Вселенной; мы, люди, вместе составляем собственное сознание Вселенной о самой себе. В синтетических терминах мы выражаем это как появление Пантеоса в Синтеосе через нашу истину как акт. Но синтетизм поддерживает позитивную теологию еще и потому, что рассматривает время или Энтеос как физическую и идеологическую основу. Смерть имеет свое место в какой-то точке на стреле времени, но время для смерти - не сейчас. Настоящее всегда принадлежит выживанию в сознании. Поэтому активистская этика синтетизма может быть построена только на основе выживания как движущего принципа - а не на основе бессмертия. Тоталистический морализм, поклоняющийся смерти, по сути, является лишь формой реакционного мазохизма.

Поэтому синтетизм находит идейных союзников среди философов-мобилистов, таких как Лао-Цзы, Лейбниц, Юм, Гегель, Чарльз Сандерс Пирс, Уильям Джеймс, Джон Дьюи, Мартин Хайдеггер, Анри Бергсон и Джордж Герберт Мид. Все эти мыслители - настоящие золотые жилы для синтеза. Приведем лишь один пример: Хайдеггер и Делез переносят феноменологический фокус на колебания между Пантеосом (становлением) и Атеосом (бытием). Хайдеггер называет этот реляционный феномен конечной трансценденцией, а Делез обсуждает то же самое под понятием психической индивидуации. И именно конечная трансценденция и психическая индивидуация делают возможным переход от философии процесса к религии процесса. Что же такое процессуальная религия на практике, если не собирательное название имманентного духовного опыта?

Делез отстаивает ницшеанское утверждение вечного возвращения одного и того же в постоянно повторяющихся циклах своего рода, без собственной субстанции, лишь с незначительными изменениями при каждом обороте, что открывает путь для внезапного генезиса эмерджентных новинок, например, в процессуально-философском, художественном поиске подлинного выражения или в процессуально-религиозном, духовном поиске подлинного впечатления. Таким образом, художественное выражение и духовный опыт стремятся к синтетическому возникновению священного, через которое они могут сообщить актуальный смысл, придать экзистенциальное содержание существованию синтетического агента. Вывод из этой мысли заключается в том, что достоверная духовность нашего времени - что важно, когда синтетизм сравнивается с конкурирующими религиозными и метафизическими альтернативами - может возникнуть только в рамках имманентной религии процесса. Другие религиозные и метафизические альтернативы невозможно воспринимать всерьез как духовные проекты в эпоху Интернета; они не могут быть ничем иным, как ностальгией, вызванной чувством вины (например, держаться за религию своих родителей, несмотря на то, что она стала неактуальной), или бессмысленным суеверием (например, New Age и другие коммерческие, экзотизированные позы, маскирующиеся под духовность).

В то время как Делез находит процессуально-философский динамит в мыслях Ницше о космическом движении, нет никакой поддержки для соответствующего синтетического возрождения концепции Ницше о космическом желании, которое Ницше называет волей к власти, его самая известная идея. Анализ желания Ницше основан на романтическом мистицизме XIX века вокруг власти, но не выдерживает критики в реляционистской физике. Его идея о воле к власти как космической борьбе за ограниченные ресурсы в конечной вселенной должна рассматриваться скорее как самый великолепный фантом релятивизма. Хотя воля к власти, безусловно, может быть творчески использована в качестве социально-психологической объяснительной модели человеческого поведения - поскольку мы живем в мире, наполненном острым дефицитом и убийственной конкуренцией, - она немедленно рухнет в качестве онтологической основы для Вселенной, которая постоянно расширяется и усложняется, не нуждаясь ни в какой особой воле или власти над беспочвенной, предполагаемой конкуренцией в ограниченной сфере, которой на самом деле даже не существует. Поскольку в космологическом существовании Вселенной, разумеется, нет конкуренции, проекции на Вселенную, предполагающие фундаментальную ситуацию нехватки и конкуренции, также не выдерживают критики. Таким образом, ницшеанская воля к власти - это психологический атрибут, но вряд ли универсальный феномен.

Логическим следствием новаторской М-теории в физике, начатой Эдвардом Виттеном в середине 1990-х годов, является то, что Мультивселенная, в которой, как предполагается, находится наша Вселенная, всегда спонтанно что-то создает. Мультивселенная всегда заботится о том, чтобы что-то существовало в той или иной форме, всегда. В отличие от человека, Вселенная ни в каком реальном смысле не смертна. Это означает, что Вселенная и есть, и делает много разных вещей, но сама по себе она ничего не хочет, поскольку ей не нужно ничего хотеть, чтобы существовать так, как она существует. Вместо этого мы должны рассматривать волю к власти как логическое следствие положения дел, при котором то, что наделено установленным механизмом подавления, связанным с драйвом смерти, - механизмом, который заставляет это нечто верить, что оно хочет существовать, а не хочет быть растворенным, - превосходит то, что осознает свое желание смерти, пока мы находимся в ограниченной сфере с ограниченными ресурсами. Однако нет никакой необходимости в том, чтобы подобная воля власть глобально или универсально, поэтому концепция не может ни взять на себя роль онтологического основания существования в целом. Движение принадлежит природе, но желание проистекает из культуры. И именно в природе, а не в культуре, мы находим онтологическое основание мобилистской философии. Движение первично, а желание вторично, как ответил бы Лакан своему предшественнику Ницше.

Это означает, что воля к власти - не какой-то космический драйв, как думает Ницше, а необходимый этический принцип, идеально приспособленный для конечного существа на планете, пронизанной борьбой за ограниченные ресурсы, позиция за действие и против реакции в этическом столкновении между ними. С волей к власти в качестве этического принципа, синтетизм - как доктрина, созданная людьми для людей, - за утверждение и против ressentiment. Однако существование функционирует как единое целое, как одно большое колебание между Атеосом (небытием) и Пантеосом (бытием) на всех уровнях, с максимумами и минимумами интенсивных колебаний и колебательной интенсивности. В этой Вселенной существует только огромная множественность ради нее самой, без какой-либо необходимости или возможности для какой-либо конкретной воли или чего-либо, чем можно было бы овладеть и тем самым иметь власть над ним. У Вселенной нет никакой направленности, которую предполагает воля к власти. Скорее, ницшеанский релятивизм следует рассматривать как особенно продвинутый предшественник расширенного реляционизма, который Уайтхед, Делез и их последователи построили в XX веке - например, добавив к ницшеанской философии процесса более радикальный протореляционизм Лейбница и Спинозы, - где синтетизм - это просто название религии процесса, сопровождающей уайтхедовскую и делёзовскую философию процесса.

В рамках философии процесса онтология и эпистемология тесно переплетаются друг с другом. Бытие и движение взаимодействуют таким образом, что движение может быть преобразовано в бытие и постигнуто как бытие только через агглютинативную онто-эпистемологию. Диалектика между этернализмом и мобилизмом - это онто-эпистемология эпохи Интернета (см. "Глобальная империя"). Контингентная реальность должна быть заморожена в пространстве-времени, чтобы ее можно было постичь и декодировать; она должна быть этернализирована. Чем больше факторов взаимодействуют при таком замораживании, тем более качественной становится этернализация. Внутренняя этернализация должна быть затем приведена в движение заново и отброшена во внешнюю мобилистскую реальность, а не - как бы это ни было заманчиво для платонистского импульса - неверно истолкована как некая вечная истина о существовании. В целом синтетическую онто-эпистемологию не устраивают никакие вечные истины в платоновском смысле; ее утопия скорее несовершенна, чем совершенна. С другой стороны, она заинтересована в огромном интеллектуальном прогрессе, который может быть достигнут при сравнении качеств истинности именно в отношениях между различными гипотезами. Истина не вечна и не релятивистская - даже истина реляционна.

Этернализации не только онтологически, но и эпистемологически взрывоопасны, если они понимаются и используются именно как реляционистские феномены и никак иначе. Синтетически мы можем описать диалектику между этернализмом и мобилизмом как постоянно продолжающиеся колебания по оси между, с одной стороны, Атеосом и Пантеосом, а с другой - Энтеосом и Синтеосом. Этернализм сам по себе должен рассматриваться как откровенный невроз, мобилизм сам по себе - как столь же откровенный психоз. Функциональное равновесие возникает в диалектике между ними, где этернализм также приводится в движение, отбрасывается в мобилизм, мобилизуется, чтобы иметь возможность управлять отбором восприятием мыслимых отклонений от предыдущих этернализаций огромного, непрерывного потока информации, поступающего в органы чувств. Сумма этернализма и мобилизма никогда не может превышать ста процентов. Чем сильнее этернализация, тем слабее мобильность; чем выше мобилизация, тем ниже вечность.

Не существует внешнего бога вне диалектики между этернализмом и мобилизмом. Синтетические концепции Атеоса, Пантеоса, Энтеоса и Синтеоса, например, производятся внутри диалектики, а не вне ее. Тот факт, что сама природа постоянно порождает новые эмерджентности, означает - как доказывает теоретик синтетической сложности Стюарт Кауффман в своей книге Reinventing The Sacred - что нет необходимости во внешнем боге. Чем глубже мы погружаемся в реляционистскую онто-эпистемологию, тем отчетливее она порождает собственную этику, резко контрастирующую с платоновским морализмом с его осуждением движения и изменений в пользу вечного бытия; совершенного и потому неизменного мира, которого не существует. Но реляционистская этика не поддерживает некий хаос за счет космоса. Диалектика между этернализмом и мобилизмом, напротив, порождает энтеистическую этику. Открыть себя изменчивости - значит утвердить активное утверждение. С другой стороны, закрыться в борьбе с изменчивостью - значит отдаться реактивному ressentiment. Лакан живописно описывает этернализм как мужской, а мобилизм - как женский полюс в диалектическом соотношении между ними. Основатель даосизма Лао-цзы, философ-энтеист, конечно же, называет их инь и ян.

Следует добавить, что экспериментальная метафизика, начиная с 1980-х годов, фактически доказывает, что синтетическая онто-эпистемология - это не просто феномен восприятия; не только восприятие делает этернализацию необходимой и возможной. Даже сама физика создает этернализации и мобилизации. Квантовая физика начинается с волновых движений, и когда несколько монохромных волновых движений взаимодействуют и порождают суперпозицию, возникает нечто почти чудесное. Суперпозиция между волновыми движениями демонстрирует явные различия даже помимо очевидной интерференции в каждом из отдельных волновых движений; чем больше одноцветных волновых движений добавляется к рассматриваемому волновому пакету, тем более четко он локализуется в пространстве-времени. В конце концов, уже в самой физике становится очевидным явление: добавьте бесконечное число волновых движений, и положение будет детерминировано; больше не остается никаких длин волн, и появляется частица, зафиксированная в пространстве. Чем более фиксирована локализация в пространстве, тем слабее длина волны; чем сильнее длина волны, тем больше явление распространяется в пространстве. Диалектика между этернализмом и мобилизмом, таким образом, не просто онто-эпистемологический комплекс; колебание, очевидно, имеет точный эквивалент в комплементарности между волной и частицей в экспериментальной метафизике.

Современные суперпозиции в квантовой физике приводят к тому, что классическая физика разрушается. Именно суперпозиции находятся в явном противоречии с догмами классической физики. Разница между отдельными веществами атомной физики, с одной стороны, которые холодно взаимодействуют в изоляции, и волновыми движениями реляционистской физики, с другой стороны, которые буквально подчинены друг другу в суперпозициях, как запутанные явления, ощутима и имеет драматические последствия. Даже часто обсуждаемый принцип эпистемической неопределенности Вернера Гейзенберга не отражает масштабов нынешней революции. Чтобы осознать всю глубину революции в квантовой физике, необходим поистине новаторский онтический принцип неопределенности Нильса Бора. Наиболее фундаментальным и революционным для этого мировоззрения является не некая встроенная неопределенность, которую можно найти в измерительном приборе, а ослепительное доказательство Бора, что мы живем в индетерминированной вселенной.

Таким образом, квантовая физика открывает путь к совершенно новой метафизике - радикальному монизму, связанному с неустранимой множественностью. Гуманистическая феноменология Канта больше не имеет силы. Начиная с Гегеля, открывается путь к новой феноменологии, в которой наблюдатель всегда должен быть включен в качестве действующего лица в каждое событие-констелляцию, в каждый индивидуальный, фундаментальный феномен. После гегелевской феноменологической революции гегелевский взгляд на наблюдателя по отношению к наблюдаемому является основополагающим для области философии процесса. Таким образом, кантовский репрезентационизм и его наивный атеизм постепенно стираются в три этапа: на первом этапе Гегелем, на втором - Ницше и на третьем - Бором. Именно с Бором и его реляционизмом мы приземляемся в эпоху Интернета. Онтология, эпистемология и даже феноменология сливаются в общий реляционистский комплекс. Мы видим, как синтетическая метафизика прочно обосновывается в современной физике.

Интересно отметить, что последним человеком, который фактически защищает атомную физику от разрушительных атак квантовой физики, является не кто иной, как Альберт Эйнштейн. Он делает это в документе, написанном вместе со своими коллегами-физиками Борисом Подольским и Натаном Розеном в 1935 году. Бор отвечает Эйнштейну и его друзьям шесть недель спустя. Конфликт между Эйнштейном и Бором разворачивается вокруг того, что Эйнштейн и его коллеги настаивают на том, что физика должна базироваться на идее твердых и дискретных объектов как основы дисциплины. "Если физика не может заниматься спокойным наблюдением, изучением и последующим формулированием вечно достоверных истин об этих объектах, то чем же тогда должна заниматься физика?" - недоумевают Эйнштейн, Подольский и Розен. Очевидно, что эти господа не могут представить себе никакой физики вне ее возвышенной изоляции над исследуемыми элементами.

Бор удивлен и несколько огорчен такой аргументацией: ему вдруг стало ясно, что его высокочтимые коллеги и друзья на самом деле не понимают, что квантовая физика может сказать миру и что это, в свою очередь, означает. Ведь для Бора уже в 1935 году было само собой разумеющимся, что первичными строительными блоками физического мира являются не объекты, а мир, состоящий из запутанностей: внутридействующих, принципиально множественных явлений, а не изолированных, дискретных объектов. Все измерительные приборы и наблюдатели в мире должны рассматриваться как неотъемлемые компоненты этих явлений, и они должны учитываться в любом виде расчетов и предсказаний. Независимый и отдельный наблюдатель - это опасная и вводящая в заблуждение иллюзия, утверждает Бор. Эйнштейн и его друзья не видят, а коллега Бора Эрвин Шредингер обнаруживает, что можно иметь полное знание о системе, не обязательно имея полное знание обо всех ее компонентах.

Великие квантовые физики разошлись с классическими физиками старшего поколения именно благодаря своей способности сразу переходить к общей картине того, что они изучают, а также удерживать эту общую картину - концептуально и эмпирически - в фокусе на протяжении всего исследования, не застревая на попытках изолировать компоненты. Не трудности, связанные с измерением объектов в рамках квантовой физики - которые, например, Гейзенберг поддерживает с помощью эпистемического принципа неопределенности - являются самым важным уроком. Нет, действительно революционный урок - для которого Бор находит вдохновение у Уайтхеда, а затем формулирует его как принцип онтической неопределенности - заключается в понимании того, что именно отношения, а не объекты внутри явлений, придают им субстанциональность и поэтому должны рассматриваться как первичные в существовании. Это, в свою очередь, имеет далеко идущие последствия для всех эмерджентных явлений, которые основаны на базовой квантовой физической реальности. Например, французский философ Бруно Латур в 1980-х годах сформулировал новаторскую для социальных наук акторно-сетевую теорию, которая, помимо прочего, предполагает радикальное равенство между теми, кто раньше был выше людей, и подчиненными технологическими комплексами в их окружении - на основе понимания того, что все постоянно действует перформативно по отношению ко всему остальному в бытии, то есть все фундаментально взаимосвязано и влияет на все остальное, везде и всегда. Именно так выглядит квантовый физический мир, и поэтому, утверждает Латур, более высокие уровни в иерархии - сначала классическая физика, а затем социальная сфера - также должны быть подчинены этой концепции реальности.

Историческая проблема философии заключается в том, что она сильно сосредоточилась на прямых связях между явлениями и тем самым была вынуждена впадать в крайности теоретических построений о прямых связях или об отсутствии таковых вообще, в то время как подавляющее большинство всех связей на самом деле являются косвенными. Именно благодаря этой повсеместной косвенности все взаимосвязано со всем остальным. Бывает трудно понять квантовые физические явления в макрообласти, которые мы обычно ассоциируем с классической физикой, но, тем не менее, явления повторяются и там, если только вы достаточно внимательно наблюдаете за ними. Таким образом, вся физика в конечном счете является по сути квантовой физикой, а это значит, что даже метафизика должна быть согласована с квантовой физикой. Если не принимать во внимание эту постоянную взаимодополняемость, то можно навсегда распрощаться как с интеллектуальной респектабельностью, так и с контактом с физической реальностью. Если же комплементарность учитывается, то открывается объективно говоря гораздо более правильное мировоззрение, чем все, с чем человечество когда-либо сталкивалось ранее. Это не очень-то способствует снижению авторитета.

Основываясь исключительно на огромном количестве экспериментов, квантовая механика является самой стабильной и надежной теоретической конструкцией, которая когда-либо проверялась и использовалась в истории науки. А реляционистская физика, которая следует за ней, решительно опровергает платоновский и ньютоновский детерминизм. Американский философ Чарльз Сандерс Пирс предсказал грядущий поцелуй смерти детерминизма еще за несколько десятилетий до того, как квантовая физика получила широкое признание, когда в 1890-х годах он выдвинул принцип тихизма (от греческого tyché = случай). Пирс утверждает, что спонтанность является неизбежным фактом Вселенной. После того как квантовая физика получила широкое признание, философ науки Карл Поппер отмечает, что своим прагматизмом Пирс философски прокладывает путь к индетерминизму квантовой физики. Воинствующий индетерминист Дэниел Деннетт развивает тихизм Пейрса в своей книге "Свобода эволюционирует" ( ). Деннетт, также вдохновленный Лейбницем и Юмом, утверждает, что, хотя будущее открыто и мир индетерминистичен, у всего может быть одна необходимая причина, поскольку необходимая причина не связана только с одним возможным следствием. По мнению Деннетта, тот факт, что все события имеют причину, сам по себе не является веским аргументом в пользу детерминизма.

В радикально универсальной онто-эпистемологии Карен Барад мы отказываемся от индивидуальной личности и переносим фокус внимания на саму Вселенную. Вдохновленная философией процесса Уайтхеда и, в частности, опираясь на квантовую физику Бора, Барад полностью разрушает трансцендентальный корреляционизм, который доминировал в западном мышлении со времен Канта. Противопоставив онтический принцип детерминизма Бора эпистемическому принципу неопределенности Гейзенберга, Барад открывает путь для агентивного реализма, реляционистской философии, движимой радикальным пафосом к совершенно новому виду потенциальной объективности. Как и для Бора до нее, знаменитые волны и частицы квантовой физики для Барад - лишь абстракции. Самое главное - не то, что волны и частицы противоречат друг другу, а то, что они дополняют друг друга. Это то, что называется принципом дополнительности Нильса Бора. Феноменологически мы выражаем это тем, что волна - мобилистский феномен, а частица - этерналистский.

Барад утверждает, что благодаря принципу дополнительности Бору удается раз и навсегда избавиться от картезианского субъекта. Не существует никакого отстраненного субъекта, который в то же время не участвует в индетерминистском процессе с открытостью в будущее. Согласно Бору, не существует нейтрального наблюдателя вне феноменальных процессов. И если наблюдатель всегда находится внутри феномена, это означает, что он должен рассматриваться как объективно доступный, хотя и не в классическом объективистском смысле. Скорее, агентивный реализм имеет дело с новым видом объективности, освобожденным от классической субъективности, поскольку теория дисквалифицирует все представления о внешнем субъекте как зрителе и нейтральном измерителе феномена. Все оборудование для измерения феномена, таким образом, является частью самого феномена. Аппаратура сама является агентом, который интра-активно производит фикции в плавающих границах феномена. Это означает, что мы можем забыть старую феноменологическую пару антонимов - субъект и объект. Новая объективная реальность становится возможной, потому что объективность относится к возможной агентивной делимости, а не к невозможной, абсолютной внешности. Именно поэтому Барад использует термин "агентивный реализм".

Образцы для подражания Барад - Мишель Фуко и Джудит Батлер - также подвергаются нападкам, когда она строит свою универсальноцентричную онто-эпистемологию. Будучи постструктуралистами, Фуко и Батлер, по мнению Барад, все еще слишком антропоцентричны. Постструктурализм зажат между картезианским репрезентационизмом Эйнштейна и агентивным реализмом Бора: он не дошел до конца и не оставил позади картезианский репрезентационизм. Призрак Канта продолжает жить. Постструктурализм, по выражению самого Барада, все еще не перешел от антигуманизма к постгуманизму. Таким образом, постструктурализм все еще танцует вокруг картезианского субъекта, на который он одновременно претендует и считает, что растворился в нем. Однако Барад идет до конца и оставляет антигуманизм постструктурализма позади. Гегелевская диалектика между гуманизмом (олицетворяемым Декартом) и антигуманизмом (олицетворяемым Ницше) завершается в призыве Барада к постгуманизму; это движение параллельно диалектике между теизмом и атеизмом, которая растворяется в синтетизме. Не только объективная реальность возвращается в новом удивительном обличье через агентивный реализм. То же самое относится и к теологической истине, которая возвращается с полной силой как религия синтетического процесса.

Смещение от человеческого к универсальному центру - необходимый и правильный маневр. В колебаниях между Пантеосом и Энтеосом Барад находит новую божественность, которая заменяет человеческое существо, объявленное мертвым ее предшественником Фуко, а именно универсальный субъект как своего рода бохрианский суперфеномен. Важно отметить, что цель антиантропоцентризма Барада не в том, чтобы исключить человека из всех уравнений. Напротив, его цель - предоставить человеку как агенту его онто-эпистемологически правильное место в больших феноменах, из которых состоит бытие, а это происходит только тогда, когда Вселенная выступает в качестве первичной, а человеческий субъект сводится к чему-то вторичному. Вселенная не является некой трансцендентальной категорией в ориентации человека по бытию, которую Кант воображает в своей аутистической феноменологии. Напротив, Вселенная реальна и выражает себя в и через многие миллиарды человеческих субъектов, которых она, помимо всего прочего, порождает, а не наоборот. Вселенная живет, мыслит, говорит, творит, испытывает удовольствие и размножается через нас. Но и это еще не все: через нас Вселенная умирает и оставляет место для постоянно возникающих новых явлений. Все это вместе взятое является высшей мотивацией для того, чтобы назвать книгу Барада "Встреча со Вселенной на полпути" синтетическим манифестом.

Барадовская феноменология основана на постоянно продолжающейся внутренней активности внутри феноменов, а не на взаимодействии между различными субъектами и объектами. Каждый отдельный феномен является одновременно фундаментальным строительным блоком бытия и одновременно внутридействующим, наполненным внутренней активностью во всех направлениях. Барад хочет покончить с кантовским репрезентационизмом и его фиксацией на патриархальной рефлексии. Репрезентационизм - очевидный побочный продукт картезианства. Репрезентациям постоянно отдается приоритет за счет того, что они должны представлять. Опираясь сначала на идеи Фуко, а затем и постструктуралистские идеи Латура и Батлер о перформативизме, мы открываем путь для философии, которая смещает фокус на непосредственное взаимодействие с материальной реальностью. На все явления постоянно влияет перформативность их окружения. Большие количественные различия в перформативности создают явления с радикально разными свойствами.

Но не только Фуко и его последователи вдохновляют Барад. У другой своей предшественницы, Донны Харауэй, она заимствует идею о том, что дифракция волновых движений - лучшая метафора для мышления, чем рефлексия. Онтология, эпистемология, феноменология и этика подвергаются радикальному и фундаментальному влиянию новой универсально-центричной перспективы. Все они взаимодействуют в новой онто-эпистемологии вокруг агентивного реализма. Квантовая физика радикально разрывает пространство-время с ньютоновским детерминизмом. С этим сдвигом также необходимо отказаться от идеи, что геометрия дает нам подлинную картину реальности. Именно с помощью топологии, а не геометрии, мы можем добиться справедливости синтетической метафизики, утверждает Барад. Ни время, ни пространство не существуют a priori как трансцендентные, детерминированные данности, до или вне каких-либо явлений, что, конечно же, представляет себе Кант. Время - это не нить терпеливо выстроенных и равномерно распределенных интервалов, а пространство - не пустой контейнер, в который может быть собрана материя. Роль двигателя метафизики берет на себя нелинейная сетевая динамика, приводящая в движение столь же нелинейные события, а не старая линейная история, которая должна приводить в движение столь же линейный прогресс. Таким образом, энтеистическая длительность также является динамическим, а не линейным явлением.

Согласно Бараду, явления возникают как внутридействующие и агентивные путаницы. Инструментальные измерения расширяют, а не просматривают разрушающиеся путаницы. Это означает, что квантовая механика на самом деле имеет дело с несепарабельностью, а не с нелокальностью. Квантовая физическая нелокальность - это не обязательно то же самое, что и физическая нелокальность. Агенциальная делимость - это просто внешность внутри, а не вне явлений. Феномены являются базовыми единицами как онтологии, так и эпистемологии, но в то же время они внутридейственны и, прежде всего, фундаментально множественны. Это несводимые множественности, которые, таким образом, не позволяют свести себя к изолированным единицам. Не потому, что это вдохновляет на некую очаровательную философию, которую можно созерцать в великолепной изоляции, но потому, что физика на самом деле функционирует именно таким образом. Здесь Барад напоминает других философов, сильно увлеченных новой физикой, таких как Ян Хакинг и Джозеф Раус. Реализм и объективизм Бора представляют собой прочную основу для дальнейшего развития, поскольку речь идет исключительно о фактических, материальных воплощениях теоретических концепций. Именно Вселенная говорит через нас, а не наоборот в работе Бора как физика и философа. Нильс Бор - синтетический агент par excellence. А Карен Барад - его пророк.

Причина и следствие возникают благодаря внутренней активности внутри явлений. Согласно Бору, причина и следствие не детерминированы и не действуют в условиях абсолютной свободы. Причина и следствие действуют с разной степенью вероятности в открытости к будущему. Исключения в каждом внутридействующем движении закрывают возможность всех форм детерминизма и сохраняют будущее открытым. Агенциальный реализм, таким образом, радикально индетерминистичен, но не допускает при этом никакой свободы воли в классическом смысле. Свобода воли предполагает, что все желаемое возможно, но это, конечно, никогда не так, поскольку каждый отдельный процесс включает в себя бесконечное число исключений и происходит в ситуации, которая определяется именно своими ограничениями. Таким образом, все модные разговоры о свободе воли бессмысленны. Тем более что не существует картезианского cogito, которое могло бы осуществить эту свободу воли, если бы оно существовало, несмотря ни на что. Тем не менее, свобода выбора - это достоверная и чрезвычайно интересная концепция для синтетической этики; однако свобода выбора - это совершенно иная концепция, чем свобода воли.

Агенциальный реализм Барада можно с успехом противопоставить психоаналитической версии трансцендентального субъекта Лакана и Зизека; синтетически это будет соответствовать противопоставлению Пантеоса Барада и Атеоса Лакана и Зизека. Барад исторически необходимо действовать как радикальный мобилист, чтобы раз и навсегда избавиться от кантовского репрезентационизма и продумать свой путь через последствия квантовой революции в физике . Скорее, она действует как персонифицированное колебание между Пантеосом и Энтеосом. До Барада ни одному мыслителю не удавалось довести мобилизм до самой крайней точки - даже таким радикальным мобилистам, как Уайтхед и Делез, - чтобы тем самым создать необходимую противоположность этерналистскому мышлению, которая вместе обеспечит синтетическое завершение. Таким образом, Барад не действует в какой-то оппозиции к двум пророкам Атеоса - Лакану и Зизеку. Скорее, она заполняет трагически большую интеллектуальную пустоту, которая является необходимой антитезой их собственной высокоинтеллектуализированной пустоте внутри синтетической пирамиды.

В остальном метафизика Делеза представляет собой прекрасный переход между барадовским реляционизмом и лакановским психоанализом. Делез ставит различие перед тождеством: согласно ему, тождество порождается из различия, а не наоборот. Тем самым Делез предшествует реляционизму Барада. В то же время Делез посвящает значительную часть работы построению новой концепции субъекта после лакановской революции в психоанализе. Он ищет некое откровенно экстатическое, но все же имманентное состояние, которое он называет скорее трансцендентным, чем трансцендентальным. Это приводит его к изобретению дивидуала, шизоидного субъекта, который с тех пор стал человеческим идеалом аттенционалистской нетократии в эпоху Интернета (совершенно независимо от того, было ли намерение Делеза в 1970-е годы создать такой будущий инструмент власти).

Лаканист Зизек часто вступает в диалог с Делезом в своих книгах, например, в "Органах без тел" (где Зизек также ведет обширный диалог с - по его мнению - философами-делезианцами Бардом и Сёдерквистом). Прекрасным примером делёзовского гибридного концепта является тёмный предшественник, который играет центральную роль в построении Делёзом индивидуального субъекта. Темный предшественник проще всего описать как собственное поле Хиггса онтологии. Реальное - это то, что не позволяет картине мира стать целостной и завершенной. Именно потому, что мы никогда не сможем постичь объективность, возникает субъективность. Субъект рождается в тот самый момент, когда мы сталкиваемся с нарушениями и вопросами, связанными с нашим мировоззрением, и именно эти повторяющиеся нарушения поддерживают жизнь субъекта.

Делез пророчески предвидит, как наступающая эпоха Интернета - которую он последовательно называет капитализмом с шизофренией в своих ключевых работах "Анти-Эдип" и "Милле плато", написанных в соавторстве с Феликсом Гваттари, - исключает классические мажоритарные претензии на власть. Барадианский реляционизм идет на пару шагов дальше в том же направлении. Когда мы начинаем осознавать масштабы революции в квантовой физике, надежных мажоритарных идентичностей не остается. Все оставшиеся идентичности, кроме самой Вселенной, просто-напросто миноритарны по отношению к Бараду. Чтобы создать идентичность, отличную от идентичности Вселенной, необходимо явное миноритарное различие, поэтому только самая сильная миноритарная идентичность может породить то, что предшественник Лакана и Зизека Гегель называет универсальной сингулярностью.

Объединяющий нарратив может быть рассказан только подчиненным агентом, с которым могут идентифицироваться все остальные агенты. Когда делёзовский индивид оказывается перед огромностью Пантеоса, капитуляция - единственный логичный ответ. Но в этом случае речь не идет о простой капитуляции. Потому что речь идет о своего рода спинозистской капитуляции, которая, в свою очередь, позволяет диалектическое продолжение в тени Пантеоса через установление Синтеоса в сочетании с другими частностями универсального субъекта. Поэтому Зизек и Делез едины в своем страстном поиске революционной утопии эпохи Интернета, где именно Делез в качестве голоса Энтеоса - по отношению к Зизеку как голосу Атеоса и Бараду как голосу Пантеоса - ближе всего к реализации Синтеоса в рамках синтетической пирамиды.

Ведь точно так же, как в синтетической пирамиде вибрирует ось между Атеосом и Пантеосом, вибрирует ось между Энтеосом и Синтеосом. Энтеос представляет имманентное становление и различие; Синтеос - утопическое бытие и тождество. Как отмечает Делез: Энтеос всегда предшествует Синтеосу. Сначала Энтеос порождает делёзовского индивидуума, затем Синтеос - революционную утопию. Важно то, что синтеология помещает трансцендентность в становление, а не в бытие. В синтетизме нет трансцендентального бытия, что является радикальной точкой отхода от всех дуалистических религий. Вместо этого трансцендентное становление консолидируется в радикально монистическом и реляционистском универсуме. Становление первично, но оно волит себя в бытие и делает это раз за разом через творческие этернализации восприятия. Эта воля от становления к бытию есть движение от Энтеоса к Синтеосу.

Вселенная, очевидно, не нуждается в предшествующей божественности для того, чтобы существовать. Нет никакой необходимости в религии, когда существование находится в состоянии постоянного расширения. Однако в тот момент, когда мы переходим от становления к бытию, теологическая перспектива становится необходимой. Диалектика между этернализмом и мобилизмом требует синтетического сопровождения. Этернализация мобилистского хаоса сама по себе порождает метафизический импульс. Мы выражаем это, утверждая, что бытие требует Бога. Мы видим это движение у Гегеля, когда он переносит себя из Атеоса в Пантеос и видит, как из этого движения рождается мировой дух (Welt Geist). Но то же самое происходит и с Делезом, когда он движется от Энтеоса к Синтеосу и видит, как из этого движения рождается плоскость имманентности. Этернализация мобилистского хаоса сама по себе является изначальной сакрализацией бытия, рождением метафизики. В процессе этернализации хаотическое существование превращается в единую связную субстанцию, которую философы-мобилисты называют Единым. А Единое - это, конечно, имя Бога в философии имманентности и теологии процесса.

Но внутри синтетической пирамиды есть и движение от Синтеоса в сторону Атеоса. Поэтому интересно представить и изучить жестко атеистического нигилиста в качестве собеседника реляционистской метафизики Делеза и Барада. Исключительно эрудированный и яркий шотландский философ Рэй Брасье в своей книге "Нигил без границ" отстаивает тезис о том, что Ницше и Делез совершают своего рода ошибку в принятии желаемого за действительное, когда ставят экзистенциальный экстаз выше экзистенциальной тревоги. Подобно Будде, Брасье считает тревогу первичной для существования - боль всегда превосходит удовольствие - и строит своего рода фрейдистскую космологию из убеждения, что пустой, слепо повторяющийся драйв является двигателем существования. В центре негативной теологии Брасье - будущее самоограничение Вселенной, которое, по его мнению, должно управлять всеми ценностями и оценками до тех пор. Здесь он берет за отправную точку волю человека к небытию, которая возникает из все более дырявого подсознания и постоянно дает о себе знать в быстро растущих субкультурах эпохи Интернета.

С реляционистской точки зрения Брасье, однако, допускает три ошибки в своих рассуждениях. Во-первых, ничто не говорит о том, что этика должна определяться или каким-либо образом быть связана с тем, как устроена природа. Если бы это было так, то в принципе никогда бы не пришлось ставить под сомнение социал-дарвинизм XIX века, а понятие цивилизации было бы неинтересно в данном контексте. Этика Брасье действительно не отклоняется ни на йоту от странного стремления социал-дарвинизма свести человека к существу, единственная задача которого - поставить дарвиновскую эволюцию, так сказать, на правильный путь, как будто история - парадоксальным образом одновременно детерминированная и индетерминированная - как и эволюция по какой-то непонятной причине должна быть ускорена и направлена к своему собственному, явно неизбежному исполнению. Брасье здесь виновен в своего рода натуралистическом мазохизме, экзистенциальной отставке перед лицом возможностей человека найти свою собственную этику, создающую идентичность, которая не зависит от предполагаемого исторического направления окружающей среды. Таким образом, его этика сводится к стремлению подстроиться и скопировать то, что природа, как предполагается, сообщает нам своим слепым непостоянством, и к тому, чтобы воспринимать эти безжалостные и в высшей степени произвольные процессы выбраковки как похвальные.

Против идеи человека как податливого существа, подчиненного судьбе, которая парадоксальным образом одновременно неизбежна и является его обязанностью творить, синтетизм выдвигает идеалы Зороастра, Гераклита, Спинозы, Ницше, Уайтхеда и Делеза: человек как позитивный активист, сражающийся против всего того, что он воспринимает как систематический произвол природы - или, если уж на то пошло, культуры - в виде навязанных правил игры. Напротив, согласно синтетической этике, именно в протесте против "заданных" условий существования и в цивилизационных перенаправлениях истории человек накладывает на себя отпечаток этического существа. Именно конкретные действия человека в борьбе с природными данностями впоследствии порождают этическую субстанцию, которая, таким образом, не имеет ничего общего с какой-либо личной пригодностью к подчинению. То же самое, очевидно, относится и к любой мысли об индетерминированном мире, где задача этики заключалась бы в том, чтобы призвать человека, вопреки его здравому смыслу, вести себя так, как будто он все-таки детерминирован; позиция, которая может быть проиллюстрирована вульгарным и глупым императивом "Следуй своей природе!". Если бы существование действительно было детерминированным, а это, конечно, не так, этот призыв был бы совершенно излишним, поскольку альтернатив не существует. Нет и этических проблем, над которыми стоило бы задуматься.

Во-вторых, Брасье путает количество с качеством. Даже если бы в количественном отношении боль была более распространена, чем удовольствие, - что, безусловно, можно поставить под сомнение: боль и удовольствие, во-первых, часто дополняют друг друга в различных многомерных переживаниях, а не противопоставляются друг другу, - это не значит, что боль качественно более важна и тем самым более порождает идентичность, чем удовольствие. Здесь синтетизм вносит то, что Брасье упускает из виду в своей философии, а именно духовный опыт. Что характеризует духовный опыт, так это, прежде всего, его производство бесконечности в настоящем, что означает, что он выходит за пределы количественного, ставит качество выше количества и тем самым позволяет экзистенциально и, следовательно, этически расставить приоритеты между жизнью и удовольствием, а не смертью и болью. Бесконечное теперь побеждает затянувшееся и, возможно, даже пожизненное страдание не только в тот момент, когда оно переживается конкретно, но даже в большей степени как память, порождающая идентичность, которая создает этическое содержание; то, что возникает только потом, при обработке и интеграции события в жизненную фантазию, где оно продолжает жить как постоянно порождающая идентичность абстракция.

Достаточно нескольких по-настоящему глубоких духовных переживаний или даже одного, чтобы мотивировать верующего-синтетика терпеть и сопротивляться в жизни, полной трудов и неудач. Философ-синтетик Роберт Коррингтон в своей книге "Семиотическая теория теологии и философии" представляет этот качественный духовный идеал как интенсивный экстаз в противовес его противоположности, затянувшейся меланхолии. Здесь центральную роль играет функция памяти сознания. Нам не нужно постоянно возвращаться к величайшим интенциям жизни, чтобы вспоминать их, но благодаря памяти мы можем возвращаться и таким образом повторно использовать величайшие и ценнейшие интенсивности жизни как творцы экзистенциального смысла. И конечно, именно в форме воспоминаний, а не непосредственных переживаний, эмоциональные интенсивности придают жизни смысл. Как переживания сами по себе самые сильные интенсивности почти невыносимы в своей протяженности; постоянное нахождение в экстатической кульминации должно рассматриваться скорее как форма психотического безумия, чем как совершенное наслаждение жизнью.

Вместо этого память об экстазе обрамляет существование, и именно это обрамление само по себе порождает опыт смысла, ценности, идентичности и этического содержания. Здесь синтетическая этика порывает не только с нейронной фиксацией количества Брасье, но и с аутистической самоуверенностью утилитаризма в статистических функциях полезности в целом; самые важные вещи в жизни не всегда могут быть бесплатными, но они определенно не измеряемы, и поэтому они объективно сопоставимы между людьми. То, что нельзя измерить, нельзя рассматривать как нечто измеримое, сохраняя при этом интеллектуальный авторитет. Тем более не может целая этическая система основываться на таком невозможном и детском количественном сравнении. Точно так же, как утилитаризм не может понять центральную роль трансцендентного опыта в жизненном мире синтетического агента - утилитаристы, очевидно, сами эмоционально и духовно неполноценны - синтетизм определенно не является каким-то видом утилитаризма.

В-третьих, Брасье идет по стопам постструктуралиста Жана-Франсуа Лиотара и одержим идеей будущей смерти звезд как горизонта для этики. Но это основано на непонимании того, что говорит нам физика. Согласно М-теории, вселенные непрерывно генерируются в мультиверсе, который не имеет никаких пределов для своего возможного расширения. Независимо от того, выровняется ли наша нынешняя Вселенная в конце концов в бесконечную и холодную черную слизь, или ее ускоряющееся расширение резко превратится в сжимающееся сжатие - или каким-либо другим способом внезапно трансформируется в новый виток ускоряющегося расширения, как предполагает физик Роджер Пенроуз в своей книге "Циклы времени: новый необычный взгляд на Вселенную", - нет никаких препятствий для возникновения новых вселенных как внутри, так и за пределами нашей собственной Вселенной. Физика не ставит таких препятствий, и как только мы преодолеем пространственные и временные ограничения - которые в нашей интуиции нам так бесконечно трудно преодолеть - смерть звезд исчезнет как необходимый или даже мыслимый горизонт для этики.

Брасье с трудом скрывает свое презрение к классическому витализму Анри Бергсона. И, конечно, физика не дает никаких оснований считать, что жизнь имеет какую-то особую природу или особое положение во Вселенной. Жизнь возникает при определенных материальных обстоятельствах, что не означает, что это само по себе является какой-то великой тайной. Таким образом, интересна не сама жизнь, как утверждает классический витализм, а огромная сложность и постоянное порождение еще более сложного существования, как предполагает Делез в своем пересмотренном витализме. Вместо того чтобы, в манере Бергсона, антропоцентрически проповедовать витализм как жизнеутверждающую религию - с девизом, что чем больше форм жизни возникает, тем лучше, - с точки зрения теологии процесса правильнее говорить об огромной и расширяющейся сложности физики как таковой. Витализм может выжить только в том случае, если он будет расширен до универсально-центричной, всеобщей доктрины множественности. Если мы хотим говорить о достоверном витализме после появления М-теории, то этот витализм уже должен рассматривать квантовые флуктуации в великой пустоте как своего рода форму жизни. А почему бы и нет?

Помимо традиционной для философии ценностей пары противоположностей - витализма (Бергсон) и антивитализма (Брасье), синтетизм основывается на концепции чистой сложности. Речь идет о сложности, которая, как и другие различия Делеза, предшествует производству идентичности. Именно чистая сложность в сетевой динамике придает агентам и явлениям их ценность, а не наоборот. Ведь жизнь, рассматриваемая как просто жизнь, на самом деле не так уж и велика, чтобы о ней говорить. В основном это множество смертей. Жизнь всегда основана на акте самопожертвования и поэтому должна рассматриваться как изолирующий разрыв с самой жизнью. Как таковая жизнь обречена на навязчивое повторение своего собственного акта смерти. Витализм попадает в нужную ноту только тогда, когда перестает обожествлять жизнь как более высокое положение, чем не-жизнь, и вместо этого рассматривает жизнь как масштабное, дублирующее не-жизнь, как еще одно в длинном ряду чистых сложностей. Ведь что такое жизнь , как не клонированный дискретный контур обратной связи, способный к саморазмножению?

Мы ясно видим, как жертвенный акт как условие жизни выражает себя в виде коллективного жертвоприношения на протяжении всей истории. Жертвоприношение было разработано кочевым обществом как ответ на разрушительную власть природы над человечеством. С помощью жертвоприношения племя пыталось купить у богов независимость и свободу маневра. Однако все организмы неизменно жертвуют частью себя ради собственного выживания. Только благодаря такому акту самопожертвования существо может обрести независимость от окружающей среды. Независимость по определению означает, конечно, клонирование того, что независимо именно от того большего явления, от которого оно теперь независимо. Большая травма - это, конечно, то, что остается после самопожертвования; это перцептивная защита от переизбытка стимулов; это фундамент для нового "я" в том, что независимо. Именно благодаря травме существо становится функциональным, способным использовать окружающую среду для собственного выживания и тем самым обеспечивать себя ресурсами для будущего воспроизводства.

Брасье называет эту повторяющуюся машину сложности органоном вымирания. Однако появление синтетизма означает, что роль жертвы в культуре исчезает. Начнем с того, что синтетики стараются не умиротворять никаких богов, чтобы держать их на расстоянии. Напротив, синтетики создают новых богов для новой эпохи и, прежде всего, для будущего. И они ищут контакта с богами, рассматривая их генезис как реализацию мечтаний и утопий человечества. Таким образом, в синтетизме нет необходимости в жертвоприношении, скорее требуется прямая противоположность жертвоприношению: синтетические ритуалы, связанные с объединением и сплетением, частично между людьми, частично между человеком и окружающей средой. Поклонение сети как событию естественным образом связано и с реализацией сети как события, то есть с поглощением в священную близость как счастливый конец трагической истории отчуждения .

Как и творческое утверждение Ницше, убежденность синтетика - это прежде всего отношение. Синтетизм начинается не со знания, а с воли к действию. В его основе лежит представление о жизни как о чем-то бесконечно ценном. Жизнь, которая использует себя, постоянно творчески перестраивая и оценивая все и вся в окружающей среде, не может даже помыслить о том, чтобы придать себе какую-то ценность. Таким образом, жизнь по отношению к самой жизни должна быть бесконечно ценной. Но бесконечная ценность жизни по отношению к самой жизни не означает, что она автоматически распространяется и на другие формы жизни. Коллективный долг питается из предположения, что жизнь, которую нельзя спасти, в свою очередь порождает еще большее коллективное чувство вины, например. Это не только движет коллективной фантазией - и тем самым объясняет, почему история постоянно наполнена мифами о великом падении человека и сопровождающими его призывами к спасению, - но и рано или поздно подталкивает коллективную идентичность к самоистреблению.

Ницшеанская реакция на эту коллективную фантазию об исчезновении - это, конечно, amor fati, то есть не только принятие, но и безусловная любовь к судьбе. Добро и зло встречаются в настоящем, где судьба разрушает их и соединяет в нейтральную субстанцию истории, которую ницшеанский übermensch любит, потому что она должна быть любима как единственное, что существует в истории. Только на основе безусловного принятия всего, что было в мировой истории до сих пор - где собственный опыт как субъекта включен в наивысшей степени - синтетический агент может создать радикально иное утопическое будущее за пределами настоящего. Ведь что такое религиозный импульс и поиск духовного опыта, если не причина, по которой человек концентрируется на себе и своих сокровенных эмоциональных потребностях и позволяет интуиции вести его мимо всех жизненных оправданий, утверждающих, что невозможное действительно невозможно? Ведь это, конечно, не так: именно тогда, когда разум берет верх над рациональностью, невозможное становится возможным, а Синтеос прибывает в будущее. Именно там и тогда человек может осуществить свои самые смелые мечты и создать Бога.

Интенсивности и феномены в реляционистской вселенной

История корреляционизма начинается с онто-эпистемологического проекта Иммануила Канта в XVIII веке. Согласно Канту, мы можем знать только то, что возникает в соотношении между мышлением и бытием. Но у Канта, а позже, например, у феноменолога Эдмунда Гуссерля, сохраняется убеждение, что фактичность существует, что процесс включает в себя вещь в себе, с которой можно соотнестись. Это представление получило название слабого корреляционизма. Позднее за Кантом следуют такие мыслители, как Гегель, Ницше, Хайдеггер и Витгенштейн, которые игнорируют эту предполагаемую вещь в себе. Таким образом, кантовский принцип фактичности заменяется этими авторами гегелевским, абсолютным, принципом корреляции. Это понятие называется релятивизмом или сильным корреляционизмом.

Решающий разрыв с кантовским корреляционизмом происходит с появлением реляционизма в физике и философии науки Нильса Бора в 1930-х годах. Реляционистская онтология на самом деле не только интерактивна, как релятивизм, но и определенно внутридейственна. Согласно реляционизму, каждый феномен во Вселенной уникален, поскольку и его внешние, и его внутренние координаты полностью уникальны для любого положения в пространстве-времени. Симметрии существуют только в математических моделях, но никак не в физической реальности. Это означает, в частности, что ни один научный эксперимент никогда не может быть повторен точно таким же образом дважды. Неудивительно, что в 1930-х годах старые друзья Нильс Бор и Альберт Эйнштейн вступают в переписку, которая часто разочаровывает обе стороны. Их письма свидетельствуют о резком изменении научной парадигмы от эйнштейновского релятивизма к боровскому реляционизму.

Разумеется, во Вселенной нет никаких де-факто предопределенных наборов правил, предшествующих явлениям, которые они, если бы это было так, были бы призваны регулировать, то есть если бы они существовали (а их нет, поскольку в этом случае их существование предшествовало бы самому существованию). То, что в ретроспективе мы можем воспринимать как законы природы, есть не что иное, как аналогичные повторения в рамках одной и той же системы, учитывая временно преобладающие, постоянно слегка меняющиеся обстоятельства в данном комплексе. Конечно, существует универсальный металогический закон, который гласит, что каждому событию всегда найдется объяснение - онтологическая предпосылка, которую тщательно исследовали мобилисты от немецкого философа Готфрида Вильгельма Лейбница в XVII веке до американского прагматика Чарльза Сандерса Пирса в XIX веке, - но для актуализации любой из виртуальностей внутри феномена не требуется вечных законов как таковых. Как и много раз до этого в истории науки, природе нет дела до наших человеческих, слишком человеческих, метафор. Физика просто не подчиняется законам так, как раб должен подчиняться правилам, которые диктует ему хозяин.

Проблема в том, что корреляционизм требует, чтобы все остальное вокруг корреляции было неизменным, как будто то, что происходит, всегда происходит в изолированной и герметичной лаборатории или на неизменной - помимо наблюдаемого явления - театральной сцене. Согласно корреляционистам, относительное ограничивается отношением между явлениями. Существование рассматривается как пассивное, а не активное, и без лишних слов делится на независимые, изолированные единицы без каких-либо релевантных отношений друг с другом. Изоляционистский взгляд корреляционизма, однако, должен уступить давлению современной физики, где все непрерывно в большей или меньшей степени влияет на все остальное, включая себя, и находится в состоянии постоянной изменчивости по отношению к нему. Таким образом, поведение физики не является ни предопределенным, ни необходимым, ни вечным; модели, которые явления формируют в более широкой перспективе - какими бы красивыми и впечатляющими они ни казались - могут быть совершенно не такими, как на самом деле, и вполне могут измениться в будущем, когда изменятся условия.

Кант, таким образом, прав в отношении фактичности: все может быть совсем не так, как есть на данный момент. Но рационализм Канта - его слепая вера в то, что все происходящее подчинено божественной мудрости и что его собственного человеческого соотношения вполне достаточно, чтобы охватить все, что происходит в данный момент времени, - приводит к тому, что он никогда не развивает эту фактичность в полной мере и не делает неизбежного вывода. Таким образом, именно необоснованный рационализм Канта приводит его к детерминизму, а не наоборот. Поэтому реляционисты также должны оставить Канта в прошлом и искать других союзников в истории философии. Синтетик Квентин Мейяссу находит такого союзника в эмпирике Дэвиде Юме - одном из самых сильных соперников Канта в XVIII веке - не в последнюю очередь потому, что Юм поддерживает убеждение, что одна и та же материальная и экзистенциальная точка зрения может привести к бесконечному числу различных исходов. Существование вне рассматриваемого соотношения не является ни стабильным, ни фиксированным, и поэтому философия не может честно притворяться, что это так. Таким образом, Юм и Мейяссу объединяются в сильной фактологии, на основе которой Мейяссу создает философскую школу, получившую название спекулятивного материализма.

Юм и Мейясу отходят от проблемного, неверного детерминизма Канта и открывают философию для эмпирически установленного индетерминизма в борианской квантовой физике. Здесь следует отметить, что Лейбниц предвосхищает реляционизм еще до того, как это делает Юм со своим принципом достаточного основания. Лейбниц был не только одним из самых значительных и оригинальных предшественников среди философов, но и новаторским и блестящим математиком. Он построил монадологию, своего рода ранний вариант диалектики между этернализмом и мобилизмом, которая предшествует кантовскому платонизму. Прежде всего, своим авторитетом в области естественных наук Лейбниц создал наиболее четко выраженную мобилистскую альтернативу развивавшемуся в то время ньютоновскому тотализму. Метафизический антагонизм между Лейбницем и Ньютоном предвосхищает борьбу в нашей современной физике между, с одной стороны, релятивизмом и его космологическим дарвинизмом, с постоянно усложняющейся вселенной, и, с другой стороны, релятивизмом и его фиксацией на втором законе термодинамики, с постоянно упрощающейся по мере расширения и рассеивания вселенной.

Реляционистский аргумент состоит в том, что, хотя второй закон термодинамики применим в рамках изолированных подсистем Вселенной, это вовсе не означает, что он распространяется на Вселенную как единое целое. Скорее наоборот: Вселенная в целом демонстрирует историю с постоянно возрастающей со временем степенью сложности, с неуклонно растущим количеством информации, где общее растущее количество информации коррелирует с общим растущим количеством энтропии. Это означает, что энтропия может увеличиваться локально за счет информации, в то время как информация увеличивается глобально за счет энтропии. И именно так де-факто выглядит наша Вселенная сегодня. Если теория и эмпирические данные не сходятся по существенным пунктам, то, возможно, стоит прежде всего пересмотреть и изменить теорию.

Фундамент философского реляционизма заложили американские прагматики конца XIX века, ярким примером чему служит известная цитата Пейрса "Закон - это par excellence вещь, которая хочет причины". Он утверждает, что законы природы должны быть разумно подвержены эволюции в той же степени, что и все остальное в мире, и поэтому они никогда не могут быть предопределены. Просто причина следствия предшествует следствию, а это само по себе не требует вечного закона. Пирс доходит до того, что говорит, что если предположить, что время является фактической константой, то поведенческие модели природы по необходимости должны рано или поздно измениться с течением времени. После революционного вклада Пирса философский реляционизм четко вписывается в прагматистскую метафизику. И именно в рамках прагматизма он получает свое полное развитие, когда англо-американский философ Альфред Норт Уайтхед, параллельно с борисовской революцией в физике, публикует в 1929 году свой манифест "Процесс и реальность".

Американский философ Майкл Эпперсон в книге "Квантовая механика и философия Альфреда Норта Уайтхеда" показывает, как Уайтхед - любимый ученик Уильяма Джеймса, второй родоначальник американского прагматизма, помимо Пирса, - в одиночку строит реляционистскую, а не релятивистскую метафизику параллельно и совершенно независимо от революции в квантовой физике, которая начала набирать обороты в 1920-е годы. Согласно Уайтхеду, чье имя стало почитаемым среди физиков после публикации в 1913 году его математического тома Principia Mathematica, написанного в соавторстве с его учеником Бертраном Расселом, существование, по сути, состоит из текущих событий, а не из атомистических объектов. Таким образом, история - это бесконечное количество событий, наслаивающихся друг на друга, где интенсивная и конкретная серия мобилистских событий всегда предшествует постоянному и абстрактно вечному объекту. События опыта Уайтхеда можно описать как своего рода лейбницевскую монаду - но не без окон, как Лейбниц представляет себе монады, а с множеством окон, которые постоянно широко открыты для окружающего мира.

Что делает Уайтхеда первым полноценным реляционистом среди мобилистских мыслителей и особенно интересным с точки зрения синтеза, так это, конечно, то, что он не понимает одержимости убийством идеи Бога, которая наблюдается у многих его современных коллег-философов (в частности, у Рассела, который после строгого воспитания в великосветской британской аристократии ненавидел все, что ассоциировалось у него с религией). Согласно Уайтхеду, творчество - это внутренняя сущность бытия, и это творчество, которое он называет Богом, пронизывает каждое из бесчисленных текущих событий, разворачивающихся на протяжении всей истории уайтхедовской вселенной. Согласно Уайтхеду, не использовать эластичное, убедительное и чрезвычайно функциональное понятие Бога, чтобы охватить эту фундаментальную креативность - тем самым формулируя теологию процесса в той же мере, что и философию процесса, - было бы равносильно тому, чтобы выплеснуть ребенка вместе с водой без причины и без всякой пользы.

Согласно Уайтхеду, Бог просто не мертв, а лишь резко изменен - в свою очередь - резко изменившимися условиями. В нем нет ненавистного желания перерезать горло Богу, когда это понятие действительно оказывается полезнее, чем когда-либо, но в таком случае именно как синтетический инструмент и не более того. Параллель с синтетической формулировкой Энтеоса как названия колебания между Атеосом и Пантеосом поразительна. Ведь что такое одержимость Уайтхеда творчеством как движущей силой существования, если не обожествление энтеистического производства различий? Работа "Процесс и реальность" настолько радикально реляционистская и теологически творческая, что она - в которой происхождение как Атеос и события как Пантеос объединяются с творчеством как Энтеос, и где результатом является сегодняшняя Вселенная - заслуживает того, чтобы считаться синтетическим манифестом par excellence. То, что термин "теология процесса" впервые ввел и использовал один из учеников Уайтхеда, американский теолог Чарльз Хартшорн, не вызывает ни малейшего удивления.

Когда в 1992 году физик-реляционист Ли Смолин выдвигает идею о том, что Вселенная функционирует в соответствии с космологическим дарвинизмом - где максимальное количество черных дыр во Вселенной связано с максимальным количеством возможностей для зарождения жизни, - он ссылается на революционный прагматизм Пирса и Уайтхеда. Простым маневром Смолин избавляется от повторяющейся проблемы, которая преследует конкурирующие физические модели, а именно: все эти модели предполагают координаты для Вселенной, что означает, что она постоянно балансирует на своего рода экзистенциальной булавочной головке, чтобы иметь возможность существовать. При наличии множества возможных вселенных с течением времени, как в модели Смолина, конкретные координаты нашей Вселенной уже не кажутся особенно примечательными. Конечно, они кажутся чрезвычайно хорошо приспособленными для зарождения жизни и существования нашего вида, но тогда это должно быть разумно по крайней мере в одной из множества вселенных, которые предположительно существуют, и в этом случае одно является лишь логическим следствием другого. Независимо от того, верна или нет умозрительная космологическая теория эволюции Смолина, время, или Энтеос, вернулось с полной силой в качестве основы физики. Пирс, Джеймс, Уайтхед и другие прагматики вряд ли могут быть более довольны.

Возрождение времени в физике открывает возможности, например, динамики формы - теории, решающей многие старые проблемы квантовой гравитации, - где время фактически играет роль решающей константы. Рассчитывая на то, что называется наблюдаемыми целями, динамики форм считают себя способными вычислять глобальное время, освобожденное от локальных ограничений пространства. Здесь следует добавить, что даже если Эйнштейн докажет, что в разных местах Вселенной время течет с разной скоростью - что время относительно по отношению к местным условиям, - оно, по крайней мере в рамках практической физики, а не теоретической математики, всегда идет в одном и том же направлении: от того времени через сейчас к следующему сейчас в будущем. Концепция Эйнштейна о том, что время может идти как назад, так и вперед, просто не согласуется с тем, что мы можем наблюдать в реальной действительности; эта идея все больше кажется платонистской фантазией, не имеющей значения за пределами тавтологической ловушки математики. Глобальное время на самом деле больше, чем просто измерение поверх трех пространственных измерений в пространстве-времени; оно, прежде всего, совместимо с реляционизмом.

Таким образом, динамика формы существует в таком же дуализме по отношению к эйнштейновским теориям относительности, как волна по отношению к частице. Это означает, что мы можем разом распрощаться с предопределенным, вневременным и вечным пространством-временем в платонистской вселенной Ньютона и Эйнштейна. Ведь что такое эта четырехмерная блочная вселенная, если не очередная неудачная попытка воссоздать идеальный мир Платона - на этот раз не как оппозицию между Богом и Творением, или между душой и телом, или между представлением и представляемым, но вместо этого как оппозицию между вечностью и временем? Блочная вселенная Эйнштейна с пространством-временем, которое движется как вперед, так и назад, - еще один вопиющий пример платоновской фантазии, которая, не имея под собой никакой эмпирической основы, приобретает социальный статус, как если бы она была установленной физической истиной.

В математике соблазнительно элегантно выглядит, когда к трем измерениям пространства добавляется время и возникает пространство-время. Однако вне математики не существует научного доказательства того, что время - это некий вид пространства; строго говоря, только математическая элегантность заставляет поверить, что это так. Даже если явление действительно может быть зарегистрировано в пространстве, и даже если пространство может быть математически расширено временным измерением - что достаточно привлекательно и позволяет построить более сложную геометрию, чтобы описать различные явления еще более детально - все равно нет ничего, что указывало бы на то, что время действительно является четвертым измерением пространства, онтологически, а не просто математически. Например, мы можем перемещаться в пространстве как вверх, так и вниз, вперед и назад (по отношению к произвольно выбранной или воображаемой точке). Но даже если мы путешествуем во времени с различными скоростями в различных точках пространства, что, как доказывает Эйнштейн, вполне возможно, мы неизменно движемся только в одном направлении по стреле времени. Нет никаких доказательств того, что что-либо во Вселенной может перемещаться назад во времени. Разные скорости не означают автоматически разные направления.

Мы просто обязаны пренебречь всеми этими красивыми спекуляциями и признать, что время - явление, радикально отличающееся от пространства. В этом случае математика не проявляет никакого отношения к эмпирической реальности. То, что в мире математики время движется назад с той же легкостью, что и вперед, доказывает только одно: математика построена платониками, которых больше интересует теория неизменной идеи, чем эмпирические данные, говорящие об изменчивом мире. Если бы математики были правы в отношении времени, то время, конечно, по логической необходимости, было бы иллюзией. И Ньютон, и Эйнштейн увлекаются элегантностью тавтологической ловушки математики и позволяют убедить себя именно в этом, в том, что время - иллюзия. Они делают это, несмотря на то, что их вера в научную надежность математики не имеет эмпирической поддержки. Они открывают дверь тому, что мы называем ньютоновско-эйнштейновским мистицизмом.

Стрела времени выступает как самостоятельное эмерджентное явление. За пределами математических тавтологий время и пространство не должны иметь ничего общего друг с другом; это совершенно разные явления, и честная онтология относится к ним именно так: как к принципиально разным. Освобожденное от вечности, время возвращается с полной силой как самый замечательный игрок физики , как Зурван или олицетворение таинственной длительности у древних иранцев, как Кронос или необратимая судьба у древних греков, или как Энтеос, множественность событий, вытекающих из колебания между Атеосом и Пантеосом в синтетической пирамиде. Время - объединяющая константа бытия. Нет ничего вне длительности. Платон, Ньютон и Эйнштейн просто ошиблись: в физической реальности нет безвременья, как нет и реальной пустоты. В связи с возвращением времени в историю идей постструктуралистская одержимость нелинейностью также оказывается под большим давлением. Линейность возвращается как сильная культурная метафора, но в новом и более глубоком варианте, как глубокая линейность, относящаяся к глобальной, а не локальной длительности.

В мире физики понятие этернализма используется как обозначение убеждения, что все точки на линии времени онтологически столь же реальны, как и друг друга. Все моменты, которые когда-либо существовали или когда-либо будут существовать, рассматриваются как радикально равные с онтологической точки зрения. Противоположная точка зрения, согласно которой реальным является только настоящее, называется презентизмом. Обратите внимание, как эти понятия соотносятся с феноменологической парой противоположностей - этернализмом и мобилизмом (см. "Глобальная империя"). Физический этернализм - это убеждение, к которому мы приходим, если позволяем феноменологическому этернализму - с его радикально равными фикциями, поскольку никакая фиксация хаоса существования не может быть более фиксированной, чем любая другая, - разгуляться, поскольку мы забыли поместить его онтологически в мобилизм. Эти радикально равные, застывшие в пространстве-времени фикции ошибочно принимаются за саму реальность, а не за хаос бытия, из которого мы их производим. Очевидно, что Платон, Ньютон и Эйнштейн - физические этерналисты, и они являются таковыми именно потому, что переоценивают возможности, которые феноменологический этернализм предлагает в том, что на самом деле является онтологически мобилистской вселенной.

Физический презентизм, однако, представляет собой феноменологический этернализм , помещенный в мобилистскую концепцию реальности; трансрационалистический этернализм с фактологически мотивированными ограничениями. Он основан на убеждении, что прошлое фиксировано, а будущее открыто и туманно, и только настоящее онтологически реально. Но презентистская позиция верна лишь с той оговоркой, что настоящее должно рассматриваться как этернализация онтического потока, который тем самым является не абстрактной вещью, а конкретным полем. Например, настоящее как событие уже смещено в прошлое, как фиктивное, в каждый созерцательный момент. Феноменологический этернализм - это всего лишь онтологическая, перцептивная необходимость, но не онтическая, физическая истина о существовании вне разума. Это относится к презентизму в той же мере, что и к физическому этернализму. Настоящее реально, но оно реально только как релятивистское феноменальное поле, а не как релятивистская ноуменальная вещь. Как и переживание точности объекта как субстанциальной частицы, переживание точности настоящего как бесконечно малого мгновения есть не что иное, как этерналистская иллюзия. Сам по себе этот опыт не является онтологическим доказательством чего бы то ни было. Таким образом, правильный трансрационалистический презентизм не следует путать с неправильным классическим презентизмом.

Согласно мифу о том, что мы живем в блочной вселенной, который вытекает из эйнштейновской революции, Вселенная и история рассматриваются как единое целое в вечно застывшем четырехмерном пространстве-времени. Тогда время должно быть иллюзией в своем качестве онтического потока, если оно рассматривается как четвертое измерение пространства. Нет никаких доказательств того, что такой взгляд на время физически корректен, однако именно его придерживается Эйнштейн, когда идея времени как иллюзии становится широко распространенной в связи с тем, что его теория относительности обретает приверженцев. То, что время превращается в некое четвертое пространственное измерение - и тем самым трансформируется в некое математически и, несомненно, экзистенциально заманчивое расширение существования, - кажется, с исторической точки зрения не имеет никаких более глубоких причин, чем чисто субъективный произвол. В основном это связано с тем, что физика вдруг стала немного более игривой как математическое упражнение в построении моделей. Однако, как пишет , если время в принципе рассматривать как разновидность пространства, то нет особой разницы между тиканьем часов и измерительной лентой, размещенной на участке дороги. Тиканье часов становится гладким способом измерения расстояния между двумя точками, которое, согласно сопутствующему физическому этернализму, что вполне уместно, онтологически столь же реально.

Мысль о том, что все существование и его история сводятся таким образом к ограниченной и удобной маленькой коробочке, блочной вселенной, должно быть, завораживает физиков. Это вполне объяснимо. И с философской точки зрения миф о том, что мы живем в блочной вселенной, конечно, является выражением феноменологического этернализма без необходимой диалектики с мобилизмом, если возможно, еще более радикализованной версией дуализма Платона - где Эйнштейн на самом деле выступает за тоталистический монизм, а не за тоталистический дуализм Платона. Но, конечно, должно быть так, что не только стрела времени, но и все движения и изменения в истории Вселенной должны быть иллюзорными в блочной Вселенной Эйнштейна. Длительность, конечно, является основой для любого движения и изменения как такового - что объясняет, почему Энтеос - божество времени, движения, различий и творчества в синтетике. Но Эйнштейн действительно делает все возможное, чтобы возродить абсурдную концепцию Парменида из Древней Греции, согласно которой в физической реальности не существует никаких реальных изменений, что все едино и неизменно и что различия и изменения, следовательно, не имеют онтологической обоснованности.

Синтетически мы выражаем это так: Эйнштейн на практике делает все возможное, чтобы убить Энтеоса, божество теологии процесса, и тогда он должен во имя последовательности также попытаться убить Атеоса и Синтеоса, пока он этим занимается. Но Эйнштейну нигде не удается доказать, что какое-либо явление в бытии движется назад во времени. Каким бы релятивистским ни было время, стрела времени выдерживает мифологическую атаку блочной вселенной и на деле усиливает свою зурванитскую и хронистскую магию. Время по-прежнему имеет только одно направление - вперед. Энтеос поддерживает синтетическую пирамиду в движении и решительно движется вперед, к Синтеосу. Физический этернализм и эйнштейновская блочная вселенная, по сути, не могут сочетаться с самой главной аксиомой квантовой физики - принципом неопределенности Нильса Бора. Блочная вселенная требует компактного детерминизма - без реального времени нет реальных изменений - будущее по необходимости так же фиксировано заранее, как прошлое застыло в истории. Однако, по мнению Бора и его последователей-реляционистов, это абсолютно невозможно, поскольку физика, согласно принципу неопределенности, неполна, а этот факт сам по себе несовместим с блочной вселенной, где все, без малейшего исключения, неизменно уже произошло.

Философ-прагматик и друг Эйнштейна Карл Поппер с тревогой говорит ему в своей автобиографии: "Если люди или другие организмы могли испытывать изменения и подлинную последовательность во времени, то это было реально. Это нельзя было объяснить теорией последовательного возрастания в нашем сознании временных срезов, которые в некотором смысле сосуществуют; ибо такое "возрастание в сознании" имело бы точно такой же характер, как и та последовательность изменений, которую теория пытается объяснить. Эволюция жизни и поведение организмов, особенно высших животных, не могут быть поняты на основе любой теории, которая интерпретирует время так, как если бы оно было чем-то вроде другой (анизотропной) пространственной координаты. В конце концов, мы не ощущаем пространственных координат. И это потому, что их просто не существует: мы должны остерегаться их гипостазировать; это конструкции, которые почти полностью произвольны".

Поппер, несомненно, попадает в точку в своей беспощадной, прагматичной критике эйнштейновского платонизма. И при этом он даже не упомянул, что дарвиновская теория эволюции с принципом естественного отбора, если взять один показательный пример, невозможна без реального времени. Но тогда, конечно, дарвинизм никогда не был очень популярен в физике и космологии. То есть до сих пор. С захватом реляционистами власти даже в естественных науках теперь широко открыта дверь для теорий, связанных с длительностью, таких как космологический дарвинизм, петлевая квантовая гравитация и динамика формы.

Мы возвращаемся к решающему различию между эйнштейновским релятивизмом и борианским релятивизмом. Эйнштейн убедительно доказывает в своей специальной теории относительности, что классическое время на самом деле релятивистское. Часы с одинаковыми свойствами идут с разной скоростью в разных точках Вселенной в зависимости от меняющихся местных условий. Однако это не означает, что где-то во Вселенной время вдруг потекло вспять. Прежде всего, это не означает, что время в одном месте идет медленнее, чем в другом, поскольку для такого сравнения необходим некий божественный внешний хронометраж, с которым сравниваются оба времени, а такого божественного внешнего хронометража не существует нигде, кроме, возможно, наших антропоцентрических, интернарциссических фантазий. Более того, теория относительности не допускает и этого, а значит, даже самому Эйнштейну на мгновение кажется, что ему трудно сделать правильные выводы из своей собственной модели.

С появлением реляционистской физики - например, в форме петлевой квантовой гравитации и динамики форм - мы получаем доступ к новой концепции, которая является логическим следствием того, что все локальные времена движутся в одном направлении, но это не дает нам возможности сравнивать их с помощью божественного внешнего метавремени. Это глобальное время, которое лучше всего описать как совокупную внутреннюю продолжительность для Вселенной в целом, без какого-либо внешнего наблюдателя. Глобальное время действительно включает в себя все и вся во Вселенной, но при этом оно никогда не может быть локализовано и, следовательно, никогда не может быть измерено, поскольку для измерения того, что не может быть локализовано, требуется некая таинственно возникшая позиция наблюдателя вне Вселенной (нельзя быть одновременно внутри и вне Вселенной, не будучи при этом каким-то платонистским, дуалистическим магом). Специфические условия, влияющие на глобальное время, конечно же, по определению существуют только глобально, когда вся наша запутанная Вселенная без исключения включена в темпоральное уравнение, и никогда локально в какой-либо отдельной области Вселенной или, тем более, за ее пределами. Таким образом, глобальное время радикально отличается от классического метавремени как понятия. Это одновременно универсальная и монистическая длительность; мем, вполне правдоподобный для физики, но, похоже, прошедший мимо столь революционно настроенного Эйнштейна, не оставивший глубокого впечатления.

Однако в рамках реляционистской физики главным является то, что модели поведения Вселенной могут выглядеть совершенно по-разному на глобальном и локальном уровнях. Таким образом, дело в том, что все часы в мысленном эксперименте Эйнштейна показывают только местное время. Поэтому Эйнштейн упускает из виду - поскольку он не имеет представления об углублении, которое влечет за собой переход от релятивизма к реляционизму, - что за пределами его любимых локальных часов глобальное время все еще возможно и правдоподобно. Проблема для Эйнштейна заключается в том, что если глобальное время действительно существует, это сразу же убивает его самый любимый фетиш: его детерминистскую блочную вселенную. Более того, все это происходит без малейшего проблеска каких-либо глобальных часов, поскольку такой космологический и квантово-физический, реляционистский хронометраж не может существовать вне Вселенной, время которой он должен измерять. Предположительно, именно здесь Эйнштейн, помешанный на лабораторных исследованиях, теряет интригу. Без своих любимых измерительных приборов, как он с отчаянием признается Бору, он, конечно, в полной растерянности перед лицом квантовой физики, которая вызывает у него недоумение. Согласно реляционистской физике, сама Вселенная обладает собственной длительностью, которая по этой самой причине не может быть измерена внешним, вневселенским наблюдателем, каковым как раз и являются обычные, классические часы. Таким образом, речь идет о времени без часов, онтическом потоке без какого-либо измерительного прибора. И именно здесь Эйнштейн по-свински говорит спасибо и прощай Бору и отказывается от дальнейшего участия.

Бохрианская революция означает, что именно время, а не пространство является действительно фундаментальной загадкой физики. Таким образом, нам лучше проигнорировать спатиоцентризм Эйнштейна, чтобы вместо этого перейти к предложению Пирса и Смолина о построении темпоцентрической картины мира. Более интересной альтернативой неудачной попытке Эйнштейна одомашнить время и превратить его в некое дополнительное измерение пространства было бы сделать как раз обратное: рассматривать пространство как три дополнительных измерения поверх времени. Петлевая квантовая гравитация делает именно это, когда квантует общую теорию относительности Эйнштейна. Согласно теории петлевой квантовой гравитации, пространство больше не является пустым или фиксированным, а скорее должно рассматриваться как упругий феномен, подверженный сетевой динамике. Новые метафоры информационизма просто настолько сильны, что даже физика претерпевает фундаментальные изменения, отправной точкой которых является идея сетевой динамики. В новой реляционистской физике даже сама Вселенная является феноменом сетевой динамики.

Следствием этого является то, что на предыдущих исторических этапах пространство могло иметь совершенно иные характеристики, чем сегодня. Например, оно могло иметь во много раз больше измерений, чем сегодняшние три, при экстремальном нагреве, который царил на самой ранней стадии генезиса Вселенной. Это открывает путь к идее, что и расширение космического пространства, и сегодняшние три измерения пространства могут рассматриваться как побочные продукты резкого охлаждения изначально невероятно горячего, сжатого, сетединамического первозданного пространства. Такой сете-динамический способ рассмотрения генезиса Вселенной называется геометрогенезом. В своей начальной фазе многомерное пространство представляет собой максимально запутанную чистую геометрию (чистую в том смысле, что в ее узлах полностью отсутствует вещество). Но при каждом фазовом переходе все большее количество запутанностей растворяется, а значит, пространство расширяется и постепенно охлаждается. В качестве своеобразной компенсации за постепенно уменьшающиеся взаимосвязи друг с другом в расширяющейся и охлаждающейся Вселенной узлы получают вещество, которое мы ассоциируем с ними сегодня, и пространство таким образом приобретает вес.

Глобальное время уже существует, когда все узлы во Вселенной соединены друг с другом; это условие, что интересно, допускает существование глобального времени во Вселенной, но в то же время допускает отсутствие любого остатка пространства и, следовательно, всех форм локального времени. Часы стояли бы на месте, если бы им было где находиться и если бы существовал кто-то, кто мог бы их считывать. Потеря энергии приводит к тому, что узлы начинают отпускать друг друга, и Большой взрыв становится фактом. Здесь интересно то, как радикально реляционистская идея, такая как геометрогенез, требует глобального времени в качестве аксиомы, чтобы иметь возможность существовать. Локальное время в эйнштейновском релятивизме возникает только тогда, когда включается геометрогенез; когда узлы ослабляют свою хватку друг с другом и Вселенная остывает; тогда возникает и расширяется пространство. А с расширением пространства возникает и предел скорости внутри Вселенной, а именно скорость света - обратите внимание, что мы имеем дело с еще одним законом, который действует только в пределах нашей современной Вселенной; космическое пространство в целом не нуждается в верхнем пределе скорости: космическая инфляция в детстве Вселенной, которую требуют и стандартная модель, и геометрогенез, расширяется гораздо быстрее света, например - что, в свою очередь, порождает локальные подсистемы, характеризующие Вселенную, которую Эйнштейн анализирует в наше время. И что же Эйнштейн находит в этих локальных подсистемах, если не эти его любимые часы?

Если геометрогенез окажется лучшей теорией для описания происхождения Вселенной, то это, вероятно, будет иметь не менее драматические, мягко говоря, последствия и для философии. Начнем с того, что Вселенная больше не может быть своего рода хайдеггерианской случайностью в метафизическом смысле; теория не дает возможности для космологического акцидентализма того типа, который де-факто предполагают статические теории происхождения Вселенной. Все формы аваризма, конечно, неизбежно основаны на мифах о стазисе, равновесии и изоляции как нормальных состояниях. Но физическая реальность выглядит не так. Как это часто бывает в истории, метафора смерти играет слишком большую роль в коллективных фантазиях людей, чтобы мы могли понять, как устроена физическая реальность. От Эдемского сада до великой тишины, предшествующей, например, генезису физики, жизни или сознания: снова и снова фантазии возвращаются к одному и тому же вечному поклонению стазису, равновесию и изоляции, фантазии, которая в конечном итоге может привести только к одному: внезапно возникающему, жизненному хаосу, который нарушает и прерывает смертный порядок, то есть к решающей аномалии, которая означает, что рай, о котором мечтали, потерян. Однако космологический акцидентализм редко или никогда не имеет никакого отношения к физической реальности. Вселенная - не человек. На самом деле нормальное состояние Вселенной - это жизнеспособность и интенсивность, а не смерть и угасание.

Разница между корреляционизмом и реляционизмом содержится уже в различии между понятиями "отношение" и "реляционность". Отношение всегда фиксировано, корреляция - это даже фиксация между двумя фиксированными точками, прежде всего субъектом и объектом. С другой стороны, реляционность - это состояние, в котором не существует никаких фиксированных объектов, где различия поверх других различий создают отношения между ними без каких-либо фиксированных объектов, возникающих только в процессе восприятия вечного наблюдателя. В корреляционизме отношение является внешним и не находится в единственном числе по отношению к фиксированным объектам, которые, ради простоты, мы предполагаем (не в последнюю очередь это вещь Канта сама по себе). В реляционизме же существуют только отношения поверх других отношений, которые в отсутствие фиксированных объектов являются внешними и находятся во множественном числе по отношению к тому, что Бор называет полем и что Уайтхед называет процессом. Исторически говоря, корреляционизм Канта сменяется релятивизмом Ницше, после чего развитие продолжается и завершается реляционизмом Бора и Уайтхеда, где объект также больше не игнорируется сознательно, как это было у Гегеля, а буквально растворяется в мобилистском процессе.

Физик и философ Карен Барад отстаивает радикальный тезис о том, что вся философия, созданная до появления реляционизма, слишком антропоцентрична и тем самым вводит в заблуждение. Единственный выход из этого фаталистического тупика - построить совершенно новую онтологию, в которой первичным является существование Вселенной, а не человека. Призрачный антропоцентризм должен быть заменен реалистичным универсоцентризмом. Переход от антропоцентрической к универсальной метафизике эквивалентен переходу от человека к сети как метафизическому центру. Таким образом, Бог на самом деле не умер, просто человеческий Бог, который мог жить только в особых обстоятельствах, покинул нас. Буквально нечеловеческий Бог живет и процветает и наконец-то открыт и проанализирован нами, людьми. Нечеловеческий Бог, Вселенная как сверкающая сеть, живет и процветает в центре синтетической пирамиды: Бог - это сеть.

Барад демонтирует и избавляется от кантовского нуменона, и тем самым она также чрезвычайно эффективно кладет конец корреляционистской парадигме. Ее борисовская феноменология, основанная на отношениях поверх отношений и вероятностях поверх вероятностей, с различной интенсивностью, а не сущностью в центре, и без фиксированных физических границ, не нуждается ни в каком кантовском нуменоне. Барад пришел из мира квантовой физики, где, разумеется, действуют такие понятия, как комплементарность, запутанность, случайность и нелокальность. Принцип предшествования отбрасывает все идеи о вечно действующих законах, которые предшествуют физической реальности. Таким образом, феномен Барада - это феномен как таковой, описанный исходя из условий самой физики, а не из слепой веры Канта в то, что рациональная концепция реальности является достаточно исчерпывающей. И именно поэтому ее универсоцентрическая, а не антропоцентрическая онтология является реализмом. У каждого барадовского феномена, у каждой совокупности интенсивностей есть своя генетика и своя меметика, как выразился бы ее предшественник Жиль Делез. Именно с текущим набором генов и мемов мы знакомимся, когда узнаем феномен. Мир не может быть более реальным, чем он есть у Барада.

На заре эпохи Интернета, что неудивительно, на нас обрушился поток новаторской реляционистской философии. Культуролог Стивен Шавиро в своей книге "Без критериев" вдохновляется прагматическим миром прехенсионов и нексий Уайтхеда: Кант, Уайтхед, Делез и эстетика. В своих работах он не воздерживается от исследования таких противоречивых с философской точки зрения концепций, как витализм, анимизм и панпсихизм. В своей книге "Вибрирующая материя" делёзовский экофилософ Джейн Беннетт отстаивает тезис о том, что пора раз и навсегда отказаться от антропоморфной фиксации на аксиоматическом особом статусе, который жизнь постоянно имеет в мире философии, и вместо витализма, связанного с жизнью, заменить витализмом, основанным на интенсивности в физике как объединяющем факторе. Беннетт строит мир постоянно вибрирующих тел, а не изолированных вещей как вечных форм процессов, но ее тела - как человеческие, так и нечеловеческие, живые и неживые, где на первый план выходит именно витальность тел и ничто иное.

Критики корреляционизма часто возвращаются к вопросу об исконности, делая акцент на том, что субъект и объект исторически не равны, если они вообще существуют как самостоятельные сущности. Человеческое сознание, или разум, существует всего несколько секунд из 24-часовой истории планеты Земля. Существование, очевидно, не нуждается в субъектах или сознаниях, чтобы существовать как полноценное бытие, и вполне может считаться существующим без какого-либо настоящего субъекта даже в будущем. Но если корреляционизм должен быть подвергнут правильной критике, то это должно происходить изнутри его философских достижений, а не извне, чтобы мы не вернулись к классическому реализму. Тогда становится ясно, что фундаментальная проблема корреляционизма заключается в том, что Кант, похоже, не понимает, почему вещь сама по себе недостижима для человека. Кант считает, что вещь недосягаема для человеческого восприятия и сознания, поскольку наши органы чувств недостаточно расширены и гибки, чтобы усвоить вещь во всей ее полноте. Поэтому органы чувств создают мир только представлений.

Кант по-прежнему говорит о некоей четко ограниченной вещи, которую он называет нуменоном. Феномен, по Канту, является лишь плохим приближением к - для платониста Канта - еще более реальному нумену. То, что эта ноуменальность недостижима, объясняется не ограниченностью органов чувств, как это представляет себе Кант, а тем, что все вещи находятся в постоянном движении и изменении, как внутриактивном, так и интерактивном, и поэтому по определению не могут быть зафиксированы. Кант является поучительным примером изолированного наблюдателя в рамках физики, который не понимает, что его собственное сплетение с вещью, которую он воображает наблюдающей извне, также влияет на саму вещь. Он не может представить, что его позиция внешнего и нейтрального наблюдателя является физической невозможностью и что именно это и ничто другое делает вещь в себе чем-то недостижимым. Кант - это просто ньютоновско-эйнштейновский мистик, который не совсем понимает квантовую физическую революцию. Он не понимает, что наблюдающий субъект также является миром. Ибо чем еще он может быть? Если он существует, то он и есть мир.

Вещь сама по себе не может быть пережита как объект, поскольку она de facto не объект, а всего лишь произвольная этернализация. Не вещь сама по себе, а этернализация вещи должна рассматриваться как настоящий фокус в кантовском корреляционизме. Как только мы это понимаем, нам больше не нужно принимать кантовские аксиомы. Сразу же становится возможным новый вид онтологического реализма, который Барад называет агентивным реализмом, а Стивен Хокинг - модельно-зависимым реализмом. Реляционистский ответ Канту заключается в том, что феномены - это скорее поля, чем частицы. Поля состоят из интенсивностей и вероятностей и на самом деле никогда не имеют четких границ. Ибо физика как таковая не имеет никакого смысла в четких границах. Четкие границы скорее следует рассматривать как выражение нарциссического принятия желаемого за действительное в антропоцентрическом мировоззрении, которое борется с недостатком своей способности к обработке информации по отношению к неисчерпаемым океанам ее существования. Каждый раз, когда нам приходится слышать клише о том, что квантовая физика неясна, загадочна и поразительна, или видеть, как ее обвиняют в том, что она является некой поверхностной подделкой реальности, миражом, который явно скрывает более дружественную интуиции и, следовательно, более реальную реальность, скрытую за некой космической, таинственной завесой, - это голос Канта внутри нас и в преобладающей культуре, который говорит.

Однако все обстоит как раз наоборот: Какой бы контринтуитивной ни казалась квантовая физика на первый взгляд, она де-факто является реальной реальностью, или, вернее, настолько близкой, насколько мы вообще можем приблизиться к научно подтвержденной, а также доступной для восприятия реальности. Квантовая физика даже открывает путь к онтологическому реализму - как агентивному, так и модельно-зависимому - то есть именно к онто-эпистемологической доступности окружающего мира, которую, как полагает Кант, он раз и навсегда отбросил своим почти аутистическим разделением субъекта и объекта. На самом деле реальность - это субъект и объект, сплетенные в один неделимый феномен, без какого-либо реального разделения. Тот, кому удастся наиболее гладко обновить свое мировоззрение, откалибровав свою интуицию в соответствии с этим пониманием, также больше всех выиграет в связи со сменой парадигмы от корреляционизма к реляционизму. И это, конечно, в значительной степени относится к метафизике и религии.

Этерналистская картина мира существует потому, что она нужна человеку: физика же прекрасно обходится без этернализма в нашей мобилистской Вселенной. Процесс восприятия превращает мобилистское поле в вечную вещь. Абстрактная вещь, таким образом, не существует в онтическом смысле, она должна пониматься как некое конкретное поле. Эволюция удобно превратила восприятие в высокоэффективный механизм расстановки информационных приоритетов, а не в производителя онтологических истин, каким его желает видеть кантовский рационализм в своей суеверности. Таким образом, именно восприятие замораживает конкретное поле в пространстве-времени и декодирует его как ограниченное фиктивное. Ключевое слово здесь - интенсивность. Феномен - это, прежде всего, некая ноуменальная интенсивность. Чем выше активность и сложность конкретного поля, тем выше интенсивность. Физики Джулиан Барбур и Ли Смолин определили сложность в физическом смысле как множественность. Чем больше различий внутри подсистемы, тем больше вариативность. Самоорганизующиеся системы организуют потоки энергии как петли обратной связи, причем как положительной, так и отрицательной. После этого нужно просто умножить вариативность на активность, чтобы рассчитать интенсивность рассматриваемого явления.

Корреляционисты, похоже, не понимают, что стабильность как свойство не зависит от всех требований необходимости. Как ни странно, Зороастр осознает это различие уже в древнем Иране около 1700 лет до н. э., когда формулирует понятие хаурватат - состояние, содержащее некое священное совершенство и в то же время постоянно находящееся в движении и динамике; хаурватат вполне можно рассматривать как синоним синтетической идеи бесконечного сейчас. Гений Зороастра заключается в том, что он помещает святость в изменчивое, а не в неизменное, что полностью противоречит платонизму и авраамическим религиям. Зороастра и физиков-реляционистов объединяет то, что все они утверждают, что относительно стабильные состояния могут возникать более или менее регулярно в абсолютно непостоянной в остальном Вселенной. Симметрия, которую так страстно желают - от Канта до Эйнштейна, как в философии , так и в физике, - на самом деле противоположна случайности. Симметрия - это этернализм, а случайность - мобилизм.

Конечно, в человеческом сознании существует постоянно колеблющаяся диалектика между этернализмом и мобилизмом, но истина и реальность за пределами воспринимаемого человеком фантастического мира в основе своей мобилистична. Вселенная, таким образом, условна и не симметрична. Стабильность и необходимость не имеют ничего общего друг с другом: логически связать их - значит позволить загипнотизировать себя этерналистской иллюзией. То, что существование на фундаментальном уровне трансфинитно, не означает, что оно не может порождать временно стабильные состояния. Совсем наоборот: временная стабильность в сложных системах может быть столь же обычным явлением, как и взрывные изменения. Однако они, как и взрывы, всегда временны. Поскольку в подвижной и непостоянной Вселенной все влияет на все остальное, рано или поздно все изменится и перейдет в совершенно новые эмерджентные состояния. А что это такое, если не физическое воплощение этического идеала Зороастра - хаурватата?

Поэтому мы можем полностью воздержаться от построения еще больших конструкций из изолированных объектов, которые Кант использует в качестве строительных блоков в своей устаревшей метафизике. Но это не означает, что мы релятивисты. Ведь релятивизм не отходит достаточно далеко от индивидуализма и атомизма; его следует рассматривать скорее как непоследовательную полумеру в развитии от понимания бытия как атомистического мира, полного дискретных объектов, к пониманию бытия как реляционистского мира, состоящего из несводимых множественностей и бесконечных отношений. Даже релятивизм должен быть диалектически развит в реляционизм. Нет никаких вещей, которые можно было бы соотнести между собой, чего требует релятивизм; есть только реляты, которые, в свою очередь, всегда являются релятами других релятов, и так до бесконечности.

Согласно синтетической метафизике, отношения, таким образом, должны быть тем, что онтологически первично. Это также означает, что онтология в фундаментальном смысле предшествует феноменологии, поскольку внешнее существование, помимо прочего, согласно принципу предков, всегда предшествует внутреннему наблюдению. Внутридействующие феномены сами по себе столь же реляционны, как и интерактивные отношения между ними. Объекты не возникают самостоятельно только для того, чтобы впоследствии быть оцененными по отношению к другим объектам, что утверждает посткантианский релятивизм. Синтетические феномены - это вовсе не стабильные объекты, наполненные тяжелыми сущностями, а чрезвычайно подвижные и текучие явления, находящиеся в постоянном взаимодействии как внутри себя, так и со всем остальным в своем окружении, а зачастую и далеко от этого окружения, как, например, в случае квантовой телепортации.

В своей книге "Время возрождается" Ли Смолин обращает внимание на повторяющуюся дилемму: ученые постоянно предполагают, что с онтологической точки зрения существование одновременно мобилистично и этерналистично. Но, как мы видели, это совсем не так. Существование как таковое является только мобилистским. Этернализм - это то, что производят наши органы чувств и наше сознание, но он не имеет никакого отношения к миру вне наших органов чувств и нашего сознания; грубо говоря, этернализм - это просто феноменологический побочный продукт. Эта реляционистская позиция приводит к тому, что волна (мобилизм) имеет приоритет над частицей (этернализм); таким образом, они не являются онтологически равными по достоинству, поскольку волна первична по отношению к частице, которая вторична. И все же наука постоянно подвергается искушению попасть в ловушку, которая предполагает наличие этерналистского фона во Вселенной, либо из-за ошибки смешения этернализма с мобилистской физикой, либо, что еще хуже, из-за предположения, что этернализм - это настоящая реальность, а наша мобилистская Вселенная в таком случае должна быть химерой. И Ньютон, и Эйнштейн - платонисты, попавшие в эту ловушку, и то же самое можно сказать, например, о большинстве современных теоретиков струн.

Однако именно этерналистский фон является настоящей химерой в этом контексте. К примеру, во Вселенной, конечно, существует множество локальных подсистем, но нет ни одной изолированной системы. Это означает, что все теории, требующие существования изолированных систем, рано или поздно рушатся. Как следствие этого, бессмысленно углубляться в физику с построением теорий, не зависящих от фона, потому что если они в наименьшей степени зависят от фиксированного вечного фона, то эти теории не выдерживают более тщательного изучения. На самом деле Вселенная не испытывает никакой потребности в фиксированном фоне. Этерналистский фон - это всего лишь фикция, последний остаток авраамической и платонистской фантазии о Боге, который предшествует Творению. Но такого Бога, как мы знаем, не существует. Он умер. Вселенная нуждается в этерналистском фоне не больше, чем в Боге-творце. Это понимают Уайтхед, Бор, Барад и Смолин, а их предшественник Лейбниц - гораздо раньше, но оказывается, что это крайне трудно принять Эйнштейну, который и боготворит, и опьянен математикой, что объясняет, почему с точки зрения философии науки он цепляется за релятивизм и не может перейти к реляционизму.

Что беспокоит платоников в реляционизме, так это то, что мобилистское мировоззрение рано или поздно должно уступить принципу объяснительной замкнутости. Онтический поток должен быть этернализирован, чтобы его можно было преобразовать в слова и числа. Принцип объяснительной замкнутости означает, что этернализация неизбежна, но фокус, конечно, отчасти в том, чтобы заморозить этернализацию там, где она как можно лучше отражает мобилистскую реальность, отчасти в том, чтобы смиренно осознать, что любая этернализация - это лишь неуклюжее цифровое округление гораздо более сложного, аналогичного явления в экспансивном движении. Философия процесса, а в случае синтетизма - теология процесса, является, таким образом, лучшей вакциной против таксономического обожествления объекта. Только последовательно исполняемая философия процесса может защитить нас от соблазнительных, упрощающих суеверий тотализма. Синтетически мы выражаем это как присутствие Энтеоса, не позволяющее нам застревать на Атеосе или Пантеосе как таковых, а вместо этого продолжающее направлять наше внимание на реальное колебание между ними.

Мы можем выразить это так, будто связь между Энтеосом, с одной стороны, и колебаниями между Атеосом и Пантеосом, с другой, восходит к классическому разделению Спинозы между natura naturans (активной природой) и natura naturata (пассивной природой) в монистической вселенной, которое является продуктивным разделением внутри Единого, пантеистического божества. Энтеос - это просто название встроенного в природу активизма, ее постоянного стремления к изменениям, ее огромного производства различий и множеств; в то время как Пантеос - это название природы как гигантского и исторически пассивного объекта, где различия и множества пребывают перед взором Энтеоса (с Атеосом как скрытой, но необходимой изнанкой Пантеоса). Спинозистское отношение между natura naturans и natura naturata, таким образом, имеет синтетический эквивалент в отношении между Пантеосом и Энтеосом.

В своей книге "Чарльз Сандерс Пирс и религиозная метафизика природы" философ-синтетик Леон Немочинский строит то, что он называет спекулятивным натурализмом, отправной точкой которого является идея о том, что природа достаточно щедро предлагает нам множество возможностей для проникновения в ее бесконечно продуктивную, вибрирующую основу, которую он определяет как natura naturans. Немочинский возвращает любимцев Пирса прошлых времен, Спинозу и Шеллинга, в американский прагматизм, а затем приправляет этот гибрид европейским антикорреляционизмом III тысячелетия, создавая один из самых острых вкладов в синтетический дискурс на сегодняшний день. В колебаниях между Атеосом Шеллинга и Пантеосом Спинозы возникает то, что сам Немочинский называет натуралистическим панэнтеизмом, который сразу же узнается по основанию синтетической пирамиды .

В тот самый момент, когда осуществляется этернализация, как отмечает Гераклит, бытие уже изменилось и переместилось в другое место истории. Платоников, конечно, беспокоит эпистемологическая невозможность де-факто познать и различить мобилистский мир, когда их очевидно неуклюжие этернализации являются единственным способом контакта с физической реальностью. Они снуют вокруг фетишистской мечты получить прямой доступ к существованию, которое постоянно ускользает от них. Когда реляционисты заявляют, что существование радикально контингентно, что будущее открыто, что все очевидно прочные законы могут быть изменены в любой момент, тогда мы, конечно, и к сожалению, можем отбросить все попытки достичь устойчивой универсальной теории всего для физики. Ведь именно этого фетиша реляционист лишает платониста; желание ощущать мир таким, каков он есть, и управлять им никогда не может быть реализовано никаким образом. Поймать мир в постоянно расширяющейся вселенной с магической стрелой времени в качестве заданной константы невозможно как физически, так и в принципе. В этом и заключается смысл принципа объяснительной замкнутости.

Этерналистские гипотезы отличаются простотой и чистотой, и именно по этой причине они эстетически приятны для постоянно вечного разума, который непрерывно борется со сложностью бытия. В лучшем случае то, что это так, может свидетельствовать об интуиции, но в худшем случае это, скорее всего, пример аутистического принятия желаемого за действительное. Ярким примером неудачного влечения физиков к платонизму является постоянно повторяющаяся идея о том, что открытие простого, чистого и эстетически приятного является признаком того, что физика приближается к истине. Эстетический взгляд привлекают симметрии и, например, наиболее эффективные маршруты между различными узлами в сложных системах. Банальная причина, по которой эстетика приводит нас именно к такой фиксации, заключается в том, что она основана том, чего желает человеческий глаз, но этот глаз не является каким-то метафизическим агентом истины как таковой, а всего лишь сомнительным с конструктивной точки зрения побочным продуктом миллионов лет дарвиновской борьбы за ограниченные ресурсы. В сложных системах, характеризующихся дефицитом, эффективность - это нечто чрезвычайно ценное. Поэтому человеческий глаз ценит и предпочитает то, что кажется эффективным. А что в сложных системах эффективнее, чем простое и чистое, что проходит кратчайшим путем между узлами, что держится прямо и ясно, без утомительных и отнимающих время изгибов?

Проблема заключается лишь в том, что условия дефицита, в которых человек живет на планете Земля уже несколько миллионов лет, не имеют аналогов во Вселенной. Вселенная - это одна гигантская экспансия, в которой нет недостатка ни в каких ресурсах. Ширина Вселенной составляет 93 миллиарда световых лет. Она конечна, но безгранична. Глаз, который в течение бесчисленных поколений эволюционно оттачивался для охоты, собирательства и размножения, не имеет никакой пользы от своей природной, интуитивной эстетики, когда дело доходит до понимания Вселенной, что можно рассматривать как занятие последнего времени. Здесь глаз нащупывает в космической тьме то, что ему действительно непонятно. Таким образом, вся идея о том, что эстетика, которая имеет ограниченные ресурсы в качестве отправной точки, может быть применима к космосу, который характеризуется огромными щедротами, рушится. Напротив, раз за разом на протяжении всей истории физика оказывалась еще более запутанной, еще более сложной, еще более причудливой, чем человек с его узким, антропоцентричным воображением мог даже представить себе заранее. Если поразмыслить, то невротический минимализм Платона следует рассматривать как наихудший из возможных путеводителей по современной физике.

В конце концов, мы живем в мобилистской Вселенной, а значит, реляционизм - единственно возможный путь к более глубокому пониманию бытия, каким бы трудным и сложным он ни казался. Пантеос не предлагает никаких стимулов для того, чтобы упростить для нас этот путь, как хотел бы верить рационализм во всех его формах. В состоянии щедрости не может существовать никаких стимулов, поскольку стимул по определению требует нехватки. Напротив, физика становится все сложнее и сложнее, чем глубже мы в нее погружаемся. И почему Пантеос хотел бы, чтобы все было иначе? Бог, видимо, любит играть в прятки. Поэтому единственная теория всего, которая выдерживает испытание временем, - это реляционистский металогизм, утверждающий, что вечно обоснованные теории всего в принципе невозможны. Когда мания величия физиков, мечтавших о великой единой теории всего сущего, рушится перед лицом безжалостного принципа объяснительной замкнутости, на смену приходят синтетики и с энтузиазмом подхватывают единственный оставшийся разумный этический императив: Плыви по течению!

От семиотики через математику к краху воинствующего атеизма

Мы живем в реляционистской вселенной. Она не релятивистская и уж точно не дуалистическая, ни в платонистском, ни в каком-либо другом смысле. Это приводит к осложнениям, когда мы, люди, с нашей ограниченной перспективой - по понятным причинам, сугубо антропоцентрической - и нашим целесообразным, но чрезвычайно избирательным и проясняющим аппаратом восприятия, собираемся сформировать картину мира и всего, что происходит в нашем окружении. Мы видим и воспринимаем мир, наполненный четко ограниченными вещами: стульями, столами, кастрюлями и сковородками, которые стоят на плите или в шкафах, если они не валяются где-нибудь и не захламляют то место, где им действительно не место быть. Но эти четкие разграничения представляют собой смесь желаемого с упрощениями, продиктованными функциональностью. Чтобы выжить, мы должны уметь ориентироваться и действовать. В действительности мир состоит из более или менее непостоянных и нечетко ограниченных явлений, где организация системы определяет их функции и свойства в бесконечно большей степени, чем сами явления. Эти системы постоянно меняются и находятся в непрерывном и бесконечно сложном взаимодействии со всеми остальными системами, которые также постоянно меняются. Это означает, что постоянный конфликт между формой и материей иллюзорен. Форма - это материя, материя - это форма. Нет никакого конфликта между одним и другим. Мир - это единое целое, но он никогда не остается неизменным от одного момента к другому.

Принцип объяснительной закрытости основан на понимании того, что в конечном счете Вселенная - это гигантский, неуправляемый онтический поток, который расширяется с невероятно высокой скоростью. Вселенная не создала себя в какой-то уникальный момент самогенеза - так, как представляли себе весь этот процесс традиционные религии, а до недавнего времени и естественные науки. Скорее, он постоянно создает и воссоздает себя в непрекращающемся процессе. Но все объяснительные модели всего требуют произвольно выбранной, но тем не менее необходимой заморозки этого потока, этернализации, чтобы быть возможными или даже мыслимыми. Причина проста: как только сформулировано какое-то отдельное объяснение, мир со всеми его изменчивыми и взаимодействующими системами атомов уже устремляется во всех направлениях от вечности в пространстве-времени, которую это объяснение требует и претендует на интерпретацию и прояснение. Таким образом, Вселенная постоянно ускользает от жалких попыток человека добиться объяснительной откровенности. Все, что имеет такую природу, по определению лежит за пределами наших человеческих возможностей. Это означает, что единственное интеллектуально честное отношение к Вселенной - принять ее как постоянно меняющуюся сущность, которая постоянно ускользает от нас, пантеистическое Единое как Бог, объяснительное закрытие par excellence.

Но мы также живем в информационном мире - уже не в мире только письменного языка или устного общения, - где общее количество информации растет с такой огромной скоростью, что окружающий нас мир становится все более трудным для восприятия и все более непостижимым для нас. Мы видим, как онтический потоп во Вселенной получает онтологический эквивалент в гигантском, стремительно расширяющемся и тем самым неисчислимом потоке слов, мыслей и идей, который сталкивается с нами в нашем непосредственном окружении. Этот онтологический, а не онтический поток импульсов проносится - с той же проливной силой, что и наша расширяющаяся Вселенная, - через взаимосвязанные, взаимодействующие и потому на практике конвергентные медиа, которые формируют и диктуют условия наших социокультурных биотопов, что оказывает большое давление на наш мозг и органы чувств. Мы не можем не быть частью этого, но, напротив, живем очень сильно внутри - всегда и только внутри - онтических, а также онтологических потоков существования. Это означает, что принцип объяснительной закрытости, по крайней мере в рамках информационизма, должен также включать нас самих и наши коммуникации друг с другом и окружающим миром.

Концепция информационного стресса не так уж стара, но с приходом информационизма мы были вынуждены соотнести себя с этим явлением и создать стратегии, позволяющие в какой-то степени управлять им и сохранять хотя бы иллюзию обзора и контроля. Это означает, что единственная возможность охватить мир как целое в условиях информационизма возникает, если мы дополним онтический реляционизм для естественных наук онтологическим социальным реляционизмом для социальных наук. Теперь мы вынуждены осознать, что мы не только постоянно вынуждены увековечивать окружающий нас мобилистский мир, чтобы сделать его понятным и управляемым (см. "Глобальная империя"), но и то, что наши новые увековечения поверх наших прежних увековечений - из-за взрывного расширения Вселенной и огромного количества информации - постоянно все дальше и дальше удаляются от фундаментальной мобилистской онтики существования. Это понимание означает, что мы сводимся к попыткам управлять нашими отношениями как с окружающим миром, так и с самими собой, нашей собственной идентичностью как этических существ, посредством трансрационализма - и с отправной точкой в концепции существования как открытой целостности, а не посредством рационализма, основанного на концепции существования как закрытой логической конструкции во всех ее составных частях.

Мы вынуждены отказаться от старого картезианского интернарциссизма, чтобы вместо него построить универсоцентрический интердепендизм. А исходя из универсалоцентрической взаимозависимости, общество или социальное должно быть первичным возникновением, то есть мы применяем Единое в спинозистском смысле к социальному под именем Синтеоса, точно так же, как мы уже применяем Единое к универсальному под именем Пантеоса. Существенным здесь является то, что социальное в целом тем самым предшествует кантовскому отношению между субъектом и объектом, а не наоборот, подобно тому, как Вселенная в целом предшествует всевозможным атомистическим построениям в рамках физики. Кроме того, взаимозависимость должна быть реляционистской, а не релятивистской; взаимная зависимость агентов действует на всех уровнях иерархии, а значит, и внутри самих явлений.

Отсюда следует, что синтетическая этика не может основываться ни на чем ином, кроме как на некой постоянно меняющейся экзистенциалистской адаптации к неопровержимо подавляющим онтическим и онтологическим потокам существования, прагматической и духовной подчиненности по отношению к расширяющейся, мобилизующей огромности. Для нас, временных существ, эта экзистенциалистская адаптация должна принять форму amor fati, безусловного принятия и любви к прошлому как основы синтетической этики. Приняв прошлое как один длинный ряд всегда одинаково маловероятных, но тем не менее реальных фактов в бесконечном океане нереализованных потенциальных возможностей - только подумайте, сколько миллионов сперматозоидов потратила природа, чтобы один сперматозоид проник в единственную яйцеклетку вашего собственного генезиса, - мы обращаем amor fati в будущее, будущее открытое, неопределенное и полное потенциальных возможностей, которые все могут быть воплощены в жизнь. В этом будущем утопия может быть крайне маловероятной и в то же время вполне возможной, и этот факт становится целью нашей синтетической веры. Amor fati завершается как истина, как акт в фиксированном направлении к утопии; акт, из которого все остальное, имеющее значение в нашей жизни, впоследствии получает свою этическую субстанцию.

Синтетическая этика, таким образом, является социореляционистской, а не культурно-релятивистской, основанной на изначальном зороастрийском понимании того, что намерение, решение и взаимодействие рано или поздно совпадают и вместе образуют единственно возможную этическую субстанцию как отдельного человека, так и коллективной цивилизации. Это означает, что принцип объяснительной замкнутости не только убивает рационалистическую идею Канта о том, что человек рождается с естественной способностью понимать, а не просто подчинять себе мир во всей его полноте; мертва даже рационалистическая идея Канта о том, что человек способен понимать себя как существо в рамках своего собственного жизненного мира. На смену цельному, закрытому и первичному индивиду в качестве человеческого идеала приходит разделенный, открытый и вторичный индивид. Это означает, что тщеславная идея о том, что наши мысли и слова принадлежат нам самим, что мы можем идентифицировать себя с тем, что мы думаем и говорим, не связывая это с телом, действием и окружающей средой - как будто то, что мы думаем и говорим, изначально создано нами самими и принадлежит только нам - мертва. Мы никогда не будем иметь устойчивой идентичности как изобретатели этих идей, но, с другой стороны, как их потенциальные проводники и промежуточные вместилища.

Это, в свою очередь, означает, что нам нужна новая, информационистская объяснительная модель того, как возникают и формируются слова, мысли и идеи, а главное - как они интерпретируются и изменяются со временем; как происходит коммуникация между телами и медиа и, главное, какие последствия этот процесс имеет для нашей новой, деиндивидуальной идентичности. Именно такая деперсонифицированная объяснительная модель, возникшая параллельно с цифровыми технологиями и являющаяся основой происходящей смены парадигм, и называется меметикой. Мы уже неоднократно подробно писали об этой области исследований с разных точек зрения (см. "Трилогию Футурики"). Меметическая теория, объясняющая, как слова, мысли, идеи и различные культурные компоненты размножаются и изменяются в соответствии с теми же принципами дарвиновского отбора, которые регулируют размножение и изменение генов в биологических системах, была предложена в эссе Теда Клоака в 1975 году и подробно описана Ричардом Докинзом в книге "Эгоистичный ген" годом позже. Именно Докинз ввел термин "мем" для обозначения этого репликатора, активного в социокультурном биотопе и эгоистичного в том же смысле, что и эгоистичный ген, то есть его основной интерес, если мы позволим себе рассуждать с помощью антропоморфного образа, заключается в том, чтобы размножаться путем распространения в максимально возможной степени. Он хочет заразить весь мир.

Меметика просто стремится построить эволюционную модель не только для естественной, но и для культурной передачи информации. Мем - это просто культурный ген, пакет информации, своего рода культурная единица - например, идея, технология, вера или модель поведения, - которая поселилась в сознании или носителе информации и которая не может воспроизводить себя, создавая свои копии и передавая себя между различными сознаниями и носителями информации. Репродуктивный успех мема зависит от способности и желания людей подражать друг другу и таким образом перенимать новые мысли и поведение. Это означает, что мы больше не рассматриваем коммуникацию как нечто, касающееся в первую очередь человека, который пытается повлиять на другого человека в определенном направлении, а рассматриваем ее как поток эгоистичных мемов, которые воспроизводят себя в меру своих возможностей, путешествуя от разума к разуму через различные доступные носители и чувствуя себя как дома в тот момент, когда они находят восприимчивую среду в виде мозга, оснащенного различными наборами совместимых кластеров мемов, называемых мемплексами.

Интересным аспектом в этом контексте является то, что меметика не обращает внимания на то, окажется ли тот или иной мем истинным или ложным, полезным или бесполезным с какой-то произвольно выбранной точки зрения. Решающим является то, что выживают и распространяются те мемы, которые лучше всего подходят к преобладающим условиям. Мем X либо вписывается в паттерны, сформированные доминирующими мемплексами в среде, которая может быть как индивидуальным мозгом, так и коллективным сообществом, либо нет - в среде, которую этот мем затем вносит в изменение, добавляя к существующим паттернам, пусть даже самую малую толику. Таким образом, решающим фактором успеха мема является то, насколько он соответствует уже существующим мемплексам в организме-носителе и оказывается ли он полезным или каким-либо другим образом привлекательным в той жизненной ситуации, в которой этот организм оказался. Это означает, что чем эффективнее мем предлагает развлекательную функцию организму-хозяину, тем больше шансов, что этот организм распространит мем дальше, вдохновив на подражание других потенциальных хозяев.

Американский философ Дэниел Деннетт связывает меметику с более обширной теорией разума в своей книге Consciousness Explained, вышедшей в 1991 году. Согласно Деннету, большинство наших мемов находятся в мозгу в ненарушенном и неактивном состоянии, и только когда мозг сталкивается с конкретными изменениями в жизненном мире, он реагирует на них, принимая новые или изменяя старые мемы, чтобы затем распространить их дальше. Разум, по Деннету, состоит из мемов и только мемов, которые взяли под контроль мозг и думают мысли хозяина, и его также можно описать именно таким образом. Таким образом, больше нет необходимости в индивидууме в картезианском смысле. Даже Я-переживание как таковое - это мем сам по себе и ничто иное, хотя и беспрецедентный по своему успеху. Он представляет собой феномен, который мы, с явной отсылкой к отцу индивидуализма, называем картезианским мемом.

Британский психолог Сьюзан Блэкмор, автор влиятельной и противоречивой книги "Машина мемов", определяет мемы как все то, что позволяет копировать себя от одного человека к другому: привычки, модные тенденции, знания, песни, шутки и все другие формы упакованной информации. Мемы распространяются по горизонтали через подражание, обучение и другие методы. Дело в том, что копии никогда не бывают на сто процентов идентичны оригиналу; так же как и гены, мемы копируются с большими вариациями. Большинство мутаций совершенно нежизнеспособны, в то время как некоторые исключения представляют собой конкурентное улучшение при взаимодействии с преобладающими условиями. Поскольку мемы зачастую распространяются значительно быстрее генов - мутации происходят при каждом взаимодействии, а также в мозгах и медиа, где находятся мемы, - скорость мутации в меметике чрезвычайно высока по сравнению с биологическими системами, где распространение происходит исключительно по вертикали. Как и гены, мемы, можно сказать, конкурируют за ограниченное пространство, в котором они находятся, и таким образом также борются за шанс выжить, быть скопированными и распространиться дальше. Критическим фактором здесь является внимание людей - очень строго ограниченный ресурс.

Но если Докинз придерживается редукционистского подхода к меметике - все человеческие проявления можно разложить на мельчайшие составляющие, отдельные мемы, - то Блэкмор является первым сторонником реляционистской меметики. Она указывает на то, что кластер мемов часто переживает эмерджентность, и вместе эти мемы образуют фактически мемплекс - явление, которое де-факто представляет собой нечто большее, чем просто его мельчайшие составные части (различные мемы). Таким образом, Блэкмору удается сделать то, что не удалось Докинзу и Деннету: объяснить, как общество, культура, цивилизация - крайние формы мемплексов - возникают, выживают и даже распространяются, основываясь на строго меметической объяснительной модели. Таким образом, меметика как самостоятельный мемплекс должна рассматриваться как меметическое повторение семиотики - дисциплины, находящейся на границе между философией и наукой, чьи корни уходят в концепцию Джона Локка о науке о знаках, которую он сформулировал в "Очерке о человеческом понимании" еще в конце XVII века.

Семиотика занимается исследованием и интерпретацией знаков во всех видах коммуникации: во-первых, отношения знаков к тому, что они призваны представлять (семантика), во-вторых, отношения знаков друг к другу (синтактика) и, в-третьих, отношения знаков к их пользователям (прагматика). Американский прагматик Чарльз Сандерс Пирс и швейцарский лингвист Фердинанд де Соссюр обычно считаются двумя философскими гигантами семиотики. С середины XIX века и до начала XX века, совершенно независимо друг от друга, они оба создали обширные системы, которые впоследствии стали платформами для всех последующих форм работы с семиотикой. Пирс выдвигает идею триады знаков и, уже за столетие до Докинза, под влиянием Чарльза Дарвина описывает знаки как репликаторы, в то время как де Соссюр - который для ясности называет свою теорию семиологией, а не семиотикой - фокусируется в первую очередь на бинарных отношениях между словом как таковым и понятием, стоящим за словом в языке.

Переход от семиотики к меметике - то есть переход от знака к мему как наименьшему компоненту информации и коммуникации - отчасти связан с расширением представлений о том, что именно передается между умами и медиа при передаче информации одному или нескольким адресатам, - расширением, которым сама семиотика много занималась после Пейрса и де Соссюра (когда семиотика XXI века использует термин знак, это более или менее синоним термина мем в меметике) - но прежде всего речь идет о более глубоком понимании того, насколько мобильна и изменчива информация, и как это влияет на наше философское понимание субъективности и социальной идентичности.

Семиотика в первую очередь прагматична, а не синтаксична, и не в последнюю очередь потому, что Пирс - релятивист, а не реляционист. Таким образом, он все еще находится в индивидуалистической парадигме. Семиотика сосредоточена именно на том, что предположительно представляет знак - согласно Пейрсу, знак не был бы знаком, если бы он не соответствовал и не переводил на язык некий внешний объект, - в то время как меметика предпочитает действовать независимо от типично кантовских проблем, таких как то, действительно ли существуют внешние, объективные или интерсубъективные истины, и если да, то в каком виде. Это означает, что семиотика предполагает, что интерпретация знаков в господствующем обществе - дисциплина, которая в философии называется герменевтикой, а в теологии - экзегезой, - может осуществляться независимым, внешним наблюдателем: герменевтиком. Но ничто не может быть дальше от истины. Герменевтик, разумеется, также погружен в господствующую парадигму, и поэтому должен рассматриваться прежде всего как технологический и идеологический побочный продукт этой парадигмы, а не как ее нейтральный и отстраненный интерпретатор, каким-то чрезвычайно рассеянным и таинственным образом. Нейтральных и отстраненных интерпретаторов действительно не существует ни в физике, ни в социологии; такая позиция попросту невозможна как физически, так и социально.

Мемы выживают и размножаются, создавая копии самих себя, а также благодаря своей способности вписаться в определенную ситуацию в определенный момент времени и показаться полезными или интересными для определенного субъекта. Еще раз: это не имеет никакого отношения к тому, что является истинным или ложным. Это отличает мем от знака как понятия. Меметика просто представляет собой реляционистскую радикализацию семиотики, подобно тому, как философия процесса Уайтхеда является реляционистской радикализацией релятивистского прагматизма Пирса и Уильяма Джеймса. С помощью меметики - в частности, через введение эмерджентных мемплексов - мы переходим к сетединамическому пониманию отношений культуры и природы. Индивид больше не нужен и не имеет никакой функции в этом анализе. На смену приходит индивидуум сетевой динамики (см. "Нетократы"), и в результате этой смены парадигмы человек оказывается в центре науки и занимает периферийное место на трибуне, где ему приходится довольствоваться ролью пассивного зрителя и в то же время быть захваченным в качестве сосуда для хранения и транспортировки, подчиненного чрезвычайно динамичной эволюции мемов. Всю работу делают мемы. Таким образом, антропоцентрический импульс и гордость человека получают еще один щелчок по носу, что, в свою очередь, открывает путь к универсальноцентрической взаимозависимости, которая сопутствует сетевой динамике.

Это вовсе не означает, что роль семиотики как научной дисциплины устарела - совсем наоборот. Современная семиотика сосредоточена уже не на создании теории знаков, мемов и их связи друг с другом - именно меметика, а не семиотика, воплощает в жизнь первоначальное видение Локка о науке о знаках - а на теории того, как знаки интерпретируются и как ментально и физиологически де-факто влияют на своих носителей: прагматическое явление, которое называется семиозисом. То, что действительно интересно, возникает и проявляется, когда мы переходим от ментального к физиологическому, поскольку тогда мы можем так же легко изучать распространение знаков между животными и растениями, как и между людьми, не говоря уже о коммуникации через границы между различными категориями биологии. Соответственно, семиотика сводится к изучению биологических сигнальных систем, а меметика - к построению объяснительных моделей генезиса и распада культурных парадигм.

Это объясняет, почему биосемиотика (изучение отношений между знаками и биологией отправителей, получателей и пользователей знаков) является быстро развивающейся областью, в то время как в меметике аналогичной области не существует. Поэтому именно биосемиотик Томас Себок в своей книге A Semiotic Perspective on The Sciences 1984 года независимо от Докинза и Деннета утверждает, что мы не только можем обмениваться метафорами, чтобы получить преимущество между природой и культурой, но и что само разделение между естественными и социальными науками, с точки зрения биосемиотики, должно рассматриваться как в корне произвольное и крайне неудачное. Но если идеи Себека получили весьма ограниченное распространение среди семиотиков, то идеи Докинза и Деннетта успешно распространились по значительно более широкому философскому и научному полю. Парадоксально, но с точки зрения меметики меметика оказывается более успешной, чем ее предшественница семиотика.

Если мы представляем себе реляционистскую версию семиотики и меметики так же, как реляционистскую версию естественных наук, то она должна основываться на глубоком понимании самой крупной единицы и затем строиться вниз к самой мелкой, вместо классической редукционистской одержимости семиотики и меметики маленьким знаком или маленьким мемом, которые, как предполагается, объясняют все, что происходит выше в иерархии. Согласно написанию истории с точки зрения информационных технологий, необходимой отправной точкой является то, что человек - это константа, а технология - переменная. Для человека это означает, что технология управляет парадигмой (см. трилогию "Футурика"), плоскостью, структура которой рано или поздно изучается и объясняется метафизикой, уже изначально логически встроенной, но негласной, и лишь по факту формулируемой и проектируемой. Метафизика затем формирует условия для идеологии, привязанной к парадигме, - знаково-интерпретирующего нарратива, который готовит вас к выбору, нарратива о том, почему вещи обязательно должны быть такими, какие они есть. Идеология, в свою очередь, состоит из больших, неповоротливых блоков, называемых фикциями - сознательно созданных нарративов о текущих людях и их отношениях с окружающим миром, в отличие от обязательно подсознательной идеологии - где проворные и мельчайшие компоненты фикций называются фикциями (см. "Глобальная империя"), своего рода сетевая динамика, двоюродная сестра знаков семиотики и мемов меметики, и, соответственно, также фундаментальный компонент в иерархии парадигм.

Обратите внимание, что отношения между каждым шагом, как и во всех формах реляционистских иерархий, должны пониматься, конечно, как эмерджентные, а не редукционистские. Вымысел не встроен в фикшн заранее; он, кажется, всегда предоставляет нечто дополнительное, помимо самого фикшна. Точно так же идеология не встроена в фикцию заранее; она всегда появляется как нечто большее и чрезвычайно привлекательное помимо фикций. И именно эти эмерджентные качества удерживают нас непреклонно встроенными в данный идеологический мемплекс - каждый новый уровень добавляет еще один слой своего рода компактной мистики к растущему метанарративу, не в последнюю очередь на большом шаге от, казалось бы, открытых и потому творческих фикций к явно скрытой идеологии, которая ставит нас в тупик - что объясняет, почему наше отношение к самой внешней рамке мемплексов, метафизической, никогда не может быть ничем иным, как смиренно подчиненным. Даже наше отношение к созданному синтетическому богу - намеренно названной проекционной поверхности по отношению к бесспорно реальному явлению окружающего мира, с которым мы должны соотноситься, то есть вымыслу par excellence - должно быть подчинено этой предпосылке. Именно потому, что мемов не существует вне меметики, как и знаков вне семиотики. Не существует также фикций - и в свою очередь фикций, построенных на них, и в свою очередь идеологий, построенных на них, - и в свою очередь не существует достоверных метафизических систем, выводимых из этих идеологий, которые стояли бы вне нынешней парадигмы информационных технологий.

Это означает, что не только средство передачи информации является сообщением, как прозорливо утверждал еще в 1960-х годах канадский литературовед Маршалл Маклюэн, но и то, что средство создает самого актера, а не наоборот. Мы буквально являемся средствами массовой информации, с помощью которых общаемся. Поэтому нетократ информационного века трезво оценивает себя как положительный побочный продукт интерактивных технологий, которые он использует для взаимодействия со своим окружением, а не наоборот. И именно из-за превосходства интерактивности над предшествующими однонаправленными коммуникативными технологиями - при выборе между интерактивностью с ее равенством на всех уровнях и однонаправленной коммуникацией сверху вниз, от власть имущих к массам, нынешние акторы всегда выбирают интерактивность - нетократия в конечном итоге побеждает буржуазию индустриальной эпохи и берет на себя центральные функции общества. Поскольку идеи являются фикциями - скрытыми внутри идеологически окрашенных фикций, которые движутся в соответствии с определенной метафизической структурой, - согласно синтетическому взгляду, нельзя сказать, что идеи принадлежат какому-либо отдельному актору или какой-либо группе акторов в каком-либо реальном смысле.

Неудивительно, что мемплексы власти и религии на протяжении всей истории, как правило, переплетаются и, следовательно, взаимно усиливают друг друга. Религия узаконивает власть, которая защищает и обогащает религию. Во многих случаях со временем сотрудничество становилось настолько тесным, что уже невозможно было отличить одно от другого. Но это само по себе не дает ответа на вопрос, почему именно эти победители в культурном эволюционном процессе развивались так, как они развивались, и почему именно эти мемплексы оказались столь живучими, как они оказались на самом деле, и стерли с лица земли всех проигравших. Почему именно Бог? Почему именно Библия (например)? Вряд ли у нас был недостаток альтернатив, мягко говоря. Но подавляющее большинство из них было безжалостно выкорчевано. Разумеется, эта тема не дает покоя меметике - она близка к тому, чтобы стать целой наукой.

Проблему можно представить следующим образом: Если религия оказывается ответом, а она, очевидно, была таковым во всех известных нам типах обществ на протяжении всей истории человечества вплоть до сегодняшнего дня, то в чем тогда вопрос? Что именно делает религиозный мемплекс таким привлекательным и успешным в процессе культурной эволюции?

Прежде всего, нельзя не отметить, что человеческий мозг в результате естественного отбора был сформирован таким образом, чтобы охотно принимать религиозные мемы и становиться мозгом верующего. Таким образом, принадлежность к религиозной общине - это то, что так или иначе приносит удовлетворение отдельному члену общины, а религиозный коллектив получает конкурентные преимущества по отношению к другим группам благодаря особой форме сплоченности и взаимопонимания, которая создает доверие, стимул и эффективность в такой степени, которую трудно превзойти. Более того, по крайней мере, при переходе от кочевого существования охотников и собирателей к оседлому сельскохозяйственному, религиозные мемы получают преданных пропагандистов и сторожевых псов, которые считают своей жизненной миссией дальнейшее распространение этих мемов и защиту их от опасных конкурентов в борьбе за выживание.

Так что же предлагает религия и что компенсирует малые и большие жертвы, которые всегда были связаны с религиозной практикой? Прежде всего, мы должны помнить, что этот вопрос был бы совершенно непонятен нашим предкам в саванне и в первых постоянных поселениях. Для этих людей религия была совершенно незнакомым понятием. То, что мы сегодня называем "религией", было для них просто повседневными мыслями и поступками, обусловленными окружающим миром, который, по понятным причинам, во многих отношениях мог казаться управляемым сверхъестественными силами. То, что мы считаем "религиозным" элементом в их жизни, они не смогли бы отличить от всего остального в существовании, которое громко взывает к теориям, призванным прояснить неясные причинно-следственные связи, реальные или иллюзорные. Древнееврейский язык - один из примеров языка, в котором нет слова "религия". Не было ничего, что не было бы религией и что можно было бы осмысленно противопоставить такому понятию.

Но грубый и простой ответ на вопрос о том, какую ценность религия - или то, что мы называем религией сегодня, - могла и может предложить своим последователям, - это выживание. Человек - стадное животное и может справиться с тяжелой борьбой за выживание только в той мере, в какой он способен создавать хорошо функционирующие группы. Одиночка - легкая добыча в саванне. Для того чтобы создать хорошо функционирующую группу, необходимы как минимум две вещи: эффективная коммуникация и взаимное доверие, которое лучше всего функционирует, когда в нем заложены общие ценности. И именно о том, что вы разделяете ценности и чувства коллектива, сигнализирует окружающему миру преданная религиозная практика. Вы показываете, что вам можно доверять, что ваша лояльность правильная и что вы достойный член сообщества. Таким образом, религиозная практика неизменно сопряжена с определенными издержками: платя за демонстрацию своей приверженности и лояльности к дальнейшему существованию группы, вы даете понять, что готовы отбросить собственные интересы. Религия, утверждает антрополог Уильям Айронс, - это, по сути, система контроля, в которой лояльность и преданность членов общины отслеживается путем изучения того, с каким рвением они выполняют обязательные и, желательно, дорогостоящие ритуалы.

Таким образом, вы закладываете основу для необходимого доверия в группе, а также закладываете фундамент для свода правил, который призван регулировать действия отдельных ее членов, что, в свою очередь, создает порядок и безопасность в системе. Соответственно, у эгоистичного девианта появляются сильные стимулы для того, чтобы присоединиться к группе и подчиниться ее ценностям и убеждениям. Или, по крайней мере, вести себя так, как будто подчинение - это очевидный выбор. Альтернативой может быть остракизм или другие сильные санкции. А если учесть, что наши предки, занимавшиеся охотой и собирательством, в принципе постоянно находились в состоянии войны с другими группами сородичей, которые составляли их решительных и опасных конкурентов в ежедневной борьбе за важнейшие ресурсы, то сплоченность коллектива всегда имела огромное значение. Со временем у человека развивается настолько сильная зависимость от химических веществ - серотонина и окситоцина, которые выплескиваются бурным потоком именно в тот момент, когда возникает чувство принадлежности к коллективу, что эта зависимость сама по себе кажется таким же прочным основанием для особого статуса человека, как язык или сознание.

Как отмечает научный журналист Николас Уэйд в своей проницательной книге "Инстинкт веры", ведение войны требует сотрудничества как у людей, так и у муравьев. Для обоих видов необходимо уметь надежно определять принадлежность к группе. Муравьи делают это исключительно с помощью химических сигналов и поэтому, в отличие от людей, не нуждаются в религиозной символике. В этом контексте и с этой точки зрения страх перед гневом всевидящих божеств - благо: он повышает точность сигнальной системы. Люди верят, что эгоистичное поведение будет наказано, и поэтому подчиняются установленным правилам. Чем сильнее этот страх, тем прочнее ткань, скрепляющая общество. А чем крепче эта ткань, тем мощнее будет химико-гормональная система вознаграждения, которую человек частично разделяет с муравьем. Это объясняет, почему солдаты, вернувшиеся из самых жестоких конфликтов, часто так сильно жаждут вернуться на поле боя, что оказываются совершенно неспособными адаптироваться к мирной обстановке дома. Им просто не хватает напряженного общения в окопах и химико-гормональной отдачи, с которой связано это чувство принадлежности, - опыта, с которым на протяжении всей истории человечества удавалось сравниться только войне и религии. Учитывая этот факт, атеистам-пацифистам не так-то просто найти удовлетворение в жизни.

Ислам изначально означает именно покорность, и каждый правоверный мусульманин подчиняется строго ограниченному образу жизни, наполненному более или менее тяжелыми обязанностями в виде ежедневных молитв, постов, паломничества и т. д. Таким образом, верующий становится маленьким, но значимым винтиком в бесконечно большом механизме. В ключевых отношениях религия - это именно это: освобождение от мелочной перспективы собственного эго и ограниченных возможностей утверждения себя в мире, которое ведет к слиянию с коллективным организмом со всем тем, что это означает в смысле чувства расширения и экстаза, связанного с согласованным поведением, то есть участием в процессе социокультурного становления. Пение, танцы, говорение на языках: через различные виды литургических обрядов религия эмоционально скрепляет коллектив и создает по крайней мере одну убедительную иллюзию доступа к трансцендентному. Личные антипатии и конфликты ослабевают или исчезают в ритмически синхронизированном опьянении сообщества.

Когда материальные условия общества меняются, меняется и функция религии. Иерархическая сложность, выросшая в оседлом аграрном обществе, требует других, более контролируемых форм проявления общины. Постепенно музыка и танцы становятся регламентированными. От прямого обращения к сверхъестественному отказываются, и его все чаще берет на себя специально обученное духовенство, а акцент в общении с поклоняемым богом постепенно смещается с удачи в охоте и щедрых урожаев здесь, на земле, на вечное счастье среди ангелов в загробном мире. В течение долгого времени именно человек и его спасение являются основной деятельностью религии. Вопросы меняются, а значит, меняются и ответы религии. Главная задача церковных скамей отнюдь не в том, чтобы обеспечить комфорт посетителям службы - да они и сами нигде не отличаются особым удобством, - а в том, чтобы просто не мешать танцам.

Этот функционализированный и ориентированный на полезность взгляд на религию в значительной степени проистекает из теорий французского социолога Эмиля Дюркгейма. Интересно, что для Дюркгейма было само собой разумеющимся, что капиталистические идеологии, такие как национализм и индивидуализм , должны рассматриваться как новейшие формы откровения религии. По иронии судьбы, два выдающихся представителя меметики - Дэниел Деннетт и Ричард Докинз, которые также являются двумя передовыми рупорами воинствующего научного атеизма, - отстаивают диаметрально противоположную точку зрения. Если атеист Фрейд рассматривает религию как иллюзию, обусловленную экзистенциальной тревогой и чувством беззащитности перед непреодолимыми и необъяснимыми силами природы, то Деннетт и Докинз утверждают, что мемплексы религии следует рассматривать как опасный вирус, который без приглашения и без каких-либо преимуществ проникает в мозг человека и разрушает его когнитивные способности. Соответственно, роль религии по отношению к человечеству будет чисто паразитической и ни в коем случае не симбиотической.

Если мы остановимся на христианстве, то, конечно, бесспорно, что с точки зрения грубого дарвинизма оно должно рассматриваться как беспрецедентный успех. Бренд католической церкви замечательно держится на протяжении веков, несмотря на значительные трудности, связанные с доктринальными странностями и разного рода проступками священнослужителей. В то же время Библия, наверное, является самым успешным текстом в истории, если посмотреть на количество копий, разошедшихся по всему миру. Она существует в бесчисленных вариантах повсюду, более чем на 2 000 языков, и на многих из них - в нескольких переводах. Как пишет теолог Хью С. Пайпер в своем эссе "Эгоистичный текст: Библия и меметика", Библия должна быть сильным кандидатом на звание самого подходящего из всех текстов, если концепция выживания сильнейших хоть сколько-нибудь правдоподобна. Она окрашивает западную культуру в такие цвета, которые невозможно переоценить; независимо от того, насколько сильно Реформация, если взять только один пример, повредила церкви, она повлекла за собой мощный толчок в мир для Библии, чей текст явно и многократно проповедует, что он хочет быть скопированным и распространенным. Таким образом, она создает "машины выживания" в виде мозгов, которые внимают и передают ее послание. Пайпер указывает на ироничный аспект энергичного оппонента Библии - Докинза, который сам позволил своему выступлению сильно повлиять на Библию, на которую он постоянно ссылается, что делает даже самого Докинза одной из многих машин выживания Библии, которая подвергается столь резкой критике.

И вот вопрос: на самом глубоком уровне речь идет о симбиозе или паразитизме? Означает ли мемплекс религии, что шансы на выживание организма-хозяина улучшаются или ухудшаются? В своей книге "Снятие заклятия" Деннетт рассказывает историю о маленьком муравье на лугу, который кропотливо карабкается вверх по соломинке травы, только чтобы упасть на землю и тут же возобновить подъем, снова и снова. Причина такого поведения не в том, что муравей стремится изучить окружающую среду, чтобы повысить свои шансы на поиск пищи, а в том, что его маленьким мозгом завладел микроскопически маленький паразит, который называется ланцетовидный печеночный червь (dicrocoelium dendriticum) и которому обязательно нужно попасть в желудок овцы или коровы, чтобы размножиться. Таким образом, паразит манипулирует муравьем, чтобы расположить его таким образом, который благоприятствует его собственному выживанию, но крайне неблагоприятен для выживания муравья. Так Деннетт наглядно показывает, как религия манипулирует людьми, которые, по его утверждению, погибли в огромном количестве в своем неправильном стремлении защищать и завоевывать святые места или тексты. Теория о том, что религия может быть полезна для репродуктивной функции, не рассматривается Деннетом подробно.

В своем эссе "Вирусы разума" Докинз берет на себя роль представителя беззащитных маленьких детей, которые, как утверждается, особенно уязвимы для атак опасного паразита - религии. По его мнению, человеческий ребенок устроен эволюцией так, что он охотно позволяет промывать себе мозги, поскольку именно в детстве человек усваивает культуру своего окружения и закладывает основы всех знаний, необходимых ему для выживания и деторождения, чем и пользуется коварный паразит религии, другими словами. Легковерие маленького ребенка запрограммировано в нем и делает его абсолютно уязвимым для злых монахинь и других людей, которые уже заражены этим вирусом и поэтому запрограммированы на то, чтобы способствовать его распространению в невинных мозгах, которые они обучают. В результате всего этого в очередном поколении воспроизводятся различные абсурдные и бессмысленные типы поведения: кто-то кланяется в сторону Мекки, ритмично кивает в сторону стены, неконтролируемо трясется ("как лунатик"), говорит на языках и так далее.

Это перечисление различных видов нелепого поведения, вызванного религиозными мемами, наводит нас на мысль о суеверии среди голубей, которое было задокументировано психологом-бихевиористом Б. Ф. Скиннером. Группу голубей "награждали" едой в произвольные моменты времени, совершенно не связанные с тем, что голуби делали или не делали, и вскоре можно было наблюдать, как эти голуби начали исполнять сложные танцы, что, по мнению Деннетта, доказывает, что суеверие и самовнушение могут вызывать забавные чудеса даже в маленьких и ничем не примечательных мозгах. Динамика, приводящая в движение причудливые эффекты такого рода, не требует сознательного осмысления, а просто усиливается. В мозге, который призван различать намерения и причины повсюду, эффекты становятся еще более впечатляющими.

Докинз подчеркивает родство мемплекса религии с компьютерным вирусом: его успех отчасти зависит от того, что жертве трудно обнаружить заражение, по крайней мере, пока не станет слишком поздно. Человек, ставший жертвой такого вируса, скорее всего, не знает об этом и в любом случае будет энергично отрицать заражение. Как же тогда определить, что злой паразит завладел мозгом? Первый признак, о котором упоминает Докинз, заключается в том, что пациент обычно вдохновляется глубокой внутренней убежденностью в том, что то или иное утверждение действительно истинно; убежденностью, которая никак не связана с доказательствами или разумной аргументацией, но тем не менее кажется зараженному человеку совершенно убедительной. И здесь возникает интересный момент, который Докинз, вероятно, не предполагал. В своих агрессивных нападках на религиозную веру он, по сути, ставит чрезвычайно точный диагноз самому себе.

Если бы дело обстояло так, что религия действительно паразитировала на человечестве и снижала шансы на выживание и деторождение религиозных людей и других групп, можно было бы поспорить, заслуживает ли такое положение дел категорического осуждения с любой другой точки зрения, кроме сугубо антропоцентрической. Для планеты в целом, возможно, было бы даже положительно, если бы люди не так активно размножались и если бы религия, таким образом, в какой-то степени сдерживала демографический взрыв. Вряд ли есть какие-то научные причины морализировать по поводу того, что маленький паразит делает с муравьем, так же как есть причины морализировать по поводу того, что овца делает с травой (а значит, и с муравьем), или по поводу того, что волк или любой другой хищник делает с овцой, если представится возможность. Это просто природа, идущая своим чередом; любая попытка морализаторства столь же ошибочна, сколь и неуместна. То же самое, вероятно, относится и к нападкам на религию, поскольку она снижает шансы людей на выживание, вызывая затраты и не принося никаких выгод организму-хозяину, то есть с дарвиновской точки зрения она, по меньшей мере, неверно направлена и неактуальна. Так что если наш мозг оказался машиной выживания религии, то это просто так и есть.

Но это еще не все. Дело еще и в том, что представление о том, что религия снижает шансы людей на выживание, просто не соответствует действительности. Напротив, уже давно существуют весьма убедительные доказательства обратного: религиозные люди и группы однозначно демонстрируют, что они имеют репродуктивные преимущества, что было доказано множество раз, в том числе в эссе исследователя религии Майкла Блюма, которое называется "Репродуктивное преимущество религии" и на которое обратила внимание, в частности, Сьюзан Блэкмор. Статистика однозначно показывает, что у религиозных народов рождается больше детей. Это касается всех стран. Докинз, Деннетт и другие правоверные атеисты не в состоянии включить эти неоспоримые данные в свою аргументацию, которая резко критикует религию и является одним из краеугольных камней их веры в науку, поэтому они предпочитают закрывать на них глаза. Но это, как отмечает Блэкмор, не тот способ, которым должна функционировать наука. Если неоспоримые факты противоречат теории, нужно просто разрушить свою теорию и создать новую, соответствующую реально существующим знаниям в этой области. Но жить в соответствии с этим строгим идеалом не так-то просто, особенно если человек сам является верующим, и особенно если он совершенно не знает о том, что он на самом деле верующий. В этом случае соблазн посвятить себя глубокому внутреннему убеждению и закрыть глаза на неудобные факты, указывающие в совершенно ином направлении, практически непреодолим. Только вера и ничто другое дает человеку силы бороться.

С появлением синтетизма мы становимся свидетелями смерти картезианского театра, а значит, и личности. Широкое признание меметики дает нам превосходную альтернативу вере в атомизированного индивида как центр существования. Речь идет о синтетическом агенте, который, в отличие от картезианского субъекта, никогда не воображает себя маленькой изолированной фигуркой, своего рода квартирантом, временно проживающим в теле; пассивным наблюдателем за глазами, который иногда неохотно, иногда нейтрально онтологически предвосхищает окружающий мир, с которым он затем общается посредством губ и рук. Вместо этого агент - это актор в различных комбинациях и ситуациях; частично произвольно и временно разграниченный индивид, частично произвольно разграниченное тело, но также тело, взаимодействующее с другими телами и явлениями в своем окружении. И именно как такой актор, подвижный на всех уровнях, посреди, а не каким-то таинственным образом предшествующий внутреннему действию - которое в каждый момент вечно, - синтетическая агентивность может возникнуть как самоощущение.

Как бы контринтуитивно это ни звучало для синтезирующего агента, он может рассматривать себя лишь как побочный продукт идеологии, приходящей из будущего, и в этом гегелевском смысле выступать в роли откровения и контролера по отношению к господствующей, но быстро разрушающейся идеологии. Ибо только в столкновении идеологических парадигм - история идей раз за разом показывает, как философия практически взрывается творчеством как прямое следствие смены социокультурных парадигм, и яркими примерами тому служат Греция и Индия осевого периода и Западная Европа и Северная Америка раннего индустриализма - спекулятивная философия может увидеть и раскрыть иллюзорные качества господствующих идеологий. И вот сейчас мы находимся в зачаточном состоянии информационизма, посреди каскада информационных потоков, разлетающихся во все стороны, где медленно, но верно растет синтетизм как встроенное и необходимое метафизическое поле Хиггса парадигмы.

Исходя из этого понимания логических терминов и творческих возможностей метауровня, мы можем сформулировать революционную амбицию синтетизма - его удар саблей прямо в солнечное сплетение старого индивидуализма - с боевым кличем, разрушительным для капитализма: Идеи хотят быть свободными, идеи не могут принадлежать! На самом деле, идеи не принадлежат никому из нас; это мы принадлежим им, и мы не можем делать ничего другого, кроме как подчиняться им. Не владея своими идеями, которые никогда не принадлежали личности, кроме как в ее собственном воображении - которое также не принадлежало личности, чтобы повелевать им, в соответствии со свободной волей, которой она также никогда не владела, - личность полностью кастрирована. И именно таким образом нетократический индивид хочет рассматривать буржуазного индивида. Поэтому вопрос о том, кому принадлежат идеи - не говоря уже о том, кто, практически говоря, может ими владеть, - это самый большой, самый важный и самый спорный вопрос нынешней, набирающей силу смены парадигм. Мемеплекс власти приведен в движение, и мир трепещет. Добро пожаловать в информационную классовую борьбу!

Синтетический агент, его желания и стремления

По мере того как физика переходит к информационализму и тем самым становится реляционистской, становится очевидным новый взгляд на человечество и новое мировоззрение. Метафизический индивидуализм мертв; он исчезает вместе с физическим атомизмом, поскольку они представляют собой две стороны одной и той же устаревшей монеты. Оба они исходят из онто-эпистемологии Канта второй половины XVIII века, которая, в свою очередь, основана на классическом предложении Декарта "Cogito, ergo sum", где субъективный опыт является единственной неоспоримой вещью в бытии и поэтому представляет собой отправную точку для всех утверждений о чем-либо вообще. Этот аксиоматический субъект затем соотносится с другими объектами, которые так же, как субъект и его картезианская театральная сцена, трактуются сначала как нуменальные, а затем как феноменальные, неделимые сущности с твердой субстанцией, то есть как индивиды и атомы.

Но поскольку синтетизм, исследуя мир, не находит ни индивидов, ни атомов, становится необходимым порвать с индивидуалистическо-атомистической парадигмой, чтобы подключиться к метафизической альтернативе, которая действительно имеет поддержку в научных наблюдениях за миром, то есть к сетевой динамике и сопутствующему ей социальному реляционизму. Как и в реляционистской физике, в психологии и социологии существуют только отношения поверх других отношений и вероятности поверх других вероятностей, и эти отношения и вероятности не ограничиваются внешним взаимодействием: они также в значительной степени внутренне взаимодействуют. Сначала возникает сеть, затем узел, и только после этого появляется субъективный опыт. Таким образом, то, что здесь применяется, является инвертированной процедурой по сравнению с нарциссическими фантазиями Декарта и Канта о генезисе субъекта и его положении во Вселенной: "Я есть, следовательно, я мыслю". Сам человек - это феномен сетевой динамики, локализованный внутри других сетевых динамических феноменов. Но когда он также осознает это, он может начать действовать как нечто гораздо большее, чем просто реляционистский субъект, а именно как синтетический агент, этический идеал человека синтетизма.

Самоощущение человека, разумеется, столь же реляционистское, как и все остальное в бытии. Согласно реляционистской феноменологии, человеческий субъект возникает, если вообще возникает, как некий миноритарный побочный продукт более крупного мажоритарного феномена, где мажоритарный феномен, выходящий за пределы самоощущения субъекта, является его агентом. Таким образом, дело не в том, что отдельные души сидят и ждут, когда их вмонтируют в новые блестящие тела на какой-то фабрике творения - чего требует дуализм Декарта и Канта, - а в том, что самоощущение является высокоэффективным, но все же иллюзорным побочным продуктом многих других действий тела - заимствованным компонентом, взятым из пустого небытия, благодаря которому уравнение человека вдруг кажется достигшим приемлемого для себя решения. Самоощущение - это просто логическая конечная точка, в которой субъектный процесс сам себя связывает. Таким образом, оно не стоит на первом месте, как предполагают Декарт и Кант, а скорее на последнем, так что пустота, связывающая воедино все разделенные компоненты внутри индивида, позволяет ему переживать себя как призрачную единицу и как целое. Все это, таким образом, происходит внутри агента, преходящего субъекта, который никоим образом не может предшествовать или существовать вне основного агента. Тело, община и общество могут быть агентами, но без агента, который вмещает эту субъективность, она не может существовать вообще.

Таким образом, условия развития сознания не являются ни в коей мере универсальными, а скорее весьма условными и привязанными к совершенно конкретной пространственно-временной ситуации. Кантовский трансцендентальный субъект должен быть заменен синтетическим имманентным субъектом. А синтетический имманентный субъект не нуждается ни в каком корреляционизме, ни в слабом кантовском, ни в сильном релятивистском смысле. В радикально реляционистской вселенной потребность в корреляционизме исчезает. Таким образом, синтетический имманентный субъект не возникает в оппозиции к феномену, а является его неотъемлемой частью. Субъект лучше всего описывается как агентивность феномена.

Синтетический агент не стремится к контакту с внешним миром с позиции пассивного наблюдателя. Вместо этого она живет как внутридействующий феномен, участвуя в интеракции, находясь в центре мира. Проще говоря, не возникает никакой изначальной индивидуации, которую можно было бы рассматривать или использовать в качестве краеугольного камня существования. Никакой индивидуации вообще не существует. Возникает разделение, и оно является побочным продуктом множества отношений текущего региона, а не наоборот. Синтетизм вообще фокусируется на субъекте, который он децентрирует, но очень серьезно относится к инверсии картезианского cogito ergo sum и поэтому переносит экзистенциальный фокус на агентивность как феномен, внутридействующую концентрацию интенсивностей, которая представляет собой несводимую множественность идентичностей в диффузном и подвижном поле. Эти идентичности собираются вокруг истины как акта, а именно субъективного опыта как обедненной пустоты Atheos внутри богатой множественности Entheos, расположенной во всепоглощающем существовании Pantheos. Однако иллюзорность субъекта не выводится вовне, как это представляют себе релятивистские критики Декарта и Канта, такие как Ницше, Кьеркегор, Хайдеггер и Деррида - эти философы просто не достаточно радикальны в своем разрыве с кантовским корреляционизмом - напротив, она интернализируется с самого начала. Иллюзорный аспект субъекта, его самоощущаемая безысходность, включается как фундаментальная и неотъемлемая часть субъективного опыта как такового.

Среди старых авторитетов именно крестный отец немецкого романтизма Гегель по-настоящему проявляет понимание генезиса субъекта, которое становится очевидным, когда он первым строит теорию субъекта, используя в качестве отправной точки концепцию Атеоса. Согласно Гегелю, субъект не просто принципиально пуст и развивается как своего рода трагический ответ на экзистенциальные вопросы, оставшиеся без ответа, - он, более того, является в высшей степени временным и локальным комплексом вечности, не имеющим никакого значения вне себя. Выражаясь кантовским языком, за пределами субъекта нет ничего универсального, во что он мог бы трансцендировать. Если, например, мы хотим развлечься, сжав гегелевский и реляционистский опыт субъекта в три слова, то понятия пустоты, уменьшенности и преходящести подходят как нельзя лучше.

Однако эту базовую иллюзорность следует понимать как нечто чрезвычайно продуктивное: ограничение внешних стимулов является фундаментальной предпосылкой для расцвета внутреннего творчества. Чем меньше информации поступает в сознание синтетического агента, тем богаче он может фантазировать и расширять свой субъективный опыт. Гегелевский философ Славой Зизек развивает идею иллюзорности как основы субъективного опыта. Он утверждает, что в самом глубоком смысле субъект должен рассматриваться как исключенный из субъективного опыта, как экскременты субъективного опыта, кусочек головоломки, который не вписывается, который постоянно терпит неудачу и никогда не удается попасть домой, что внутри субъекта, что сам субъект пытается оттолкнуть и спрятать от себя и от окружающего мира. Мы называем это абъективным субъектом. Или, как выражается сам Зизек : "Я - мой собственный недостаток, я - мои собственные экскременты". Этот ограниченный субъект поддерживается за счет ярко выраженной внутренней дистанции. И эта дистанция экзистенциально необходима; если ее свести на нет, субъект разрушится.

Зизекианский абъективный субъект принципиально внутренне расколот. Раскол внутри субъекта предшествует и является предпосылкой последующего различия между субъектом и объектом. Субъект, таким образом, является реакцией против своей собственной причины; его модус операнди заключается в постоянной переработке постоянной неудачи быть своей собственной сущностью. Субъект - это просто продукт своих собственных неудач. Прежде всего, он является продуктом неудачи тайны. Только через понимание этого положения вещей - скажем, полученное через синтетический шизоанализ (см. "Машины тела") - становится возможным понимание субъектом реального и его функциональное отношение к нему. В процессе шизоанализа синтетический агент получает возможность конструировать бесконечное число достоверных индивидуальных идентичностей в рамках одного и того же тела. Но то, что связывает все эти идентичности в один большой круг - и делает их единым целостным агентивным феноменом для самого себя - это зияющая пустота в центре круга, абъективный субъект Зизека, Атеос.

Вводящая в заблуждение индивидуалистов антропоморфизация сознания ведет прямиком в невозможный тупик. Но не только кантовский корреляционизм должен быть отброшен в связи с необходимой масштабной чисткой, связанной с переходом к реляционизму. Это также относится, например, ко всем восточным или связанным с нью-эйдж идеям о некоем космическом сознании. У Вселенной не только нет мозга для сознания: у нее фактически нет стимула для обретения сознания, поскольку сознание возникает только для того, чтобы скрыть недостатки, характерные для жизненных ситуаций человеческих существ. Человек не только единственное животное, которое говорит - и тем самым абстрактно мыслит, - он также единственное животное , которое развивает эту способность, чтобы вообще выжить. Язык развивается как дарвиновский ответ на эволюционные недостатки человека. Говорить и думать - это лишь способ человека компенсировать свою физическую слабость и эволюционные преимущества других видов животных.

Вполне понятно, что язык приобретает магическую ауру, ведь он является разрушительно эффективным оружием человека против конкурирующих видов в борьбе за ограниченные ресурсы. Если бы у человечества не было этих преимуществ в области коммуникационных технологий, конкуренты без лишних слов уничтожили бы его и включили в длинный список неудачников, уничтоженных эволюционным процессом. Однако у языка нет никакой другой функции, кроме этой условной и эмерджентной роли, и это, конечно, относится и к мыслям и сознанию, которые он, в свою очередь, порождает. Первичный аспект человека - это его существование и наслаждение этим существованием, то есть природа, которую он разделяет с другими животными, а не культура, которая отделяет его от них. Вторичные способности - язык и мышление - возникли для того, чтобы обеспечить развитие и наслаждение существованием, а не наоборот.

Однако Вселенная не испытывает ни потребности, ни интереса в языке, мыслях или любом виде сознания. Хотя сознание может быть чрезвычайно ценным и примечательным для человека в его самопоглощенности, оно совершенно бессмысленно для всех остальных значимых сущностей во Вселенной. В самом начале не было даже малейшего следа слов. Слово может быть помещено в начало Творения только тогда, когда уникальный разговорчивый Человек использует язык, чтобы попытаться постичь то, что трудно постичь, запертое в сознании, которое обставлено и оклеено языковыми обоями. Язык, а тем самым и мышление, и сознание существуют не более 200 000 лет. А что значат всего лишь 200 000 лет сплетен и размышлений одного вида животных на одной-единственной планете в 14-миллиардной, гигантской и к тому же постоянно расширяющейся Вселенной? Вопрос, конечно, риторический, а ответ - никакой. Нам свойственно путать то, что кажется важным для нас самих, с тем, что важно во всеобщей перспективе.

В том, что касается исторически необходимой децентрализации сознания, синтетизм радикально отличается от объективного пантеизма во всех его разновидностях, таких как буддизм, индуизм, суфизм и нью-эйдж. Поиски космического сознания вне человека, как это делают эти идеологии, - не что иное, как по-детски неправильная проекция антропоцентрических, интернаркотических фантазий на то, что для этого особенно плохо приспособлено. Правда в том, что Вселенная с ее огромным творческим потенциалом слишком фантастична, чтобы нуждаться в сознании. С другой стороны, узко ограниченные человеческие существа - возможно, единственное сознание во Вселенной, поскольку сознание возникло исключительно как средство контроля ущерба, именно из-за экзистенциальной ограниченности человека. Таким образом, синтетизм исповедует себя приверженцем только субъективного пантеизма, но не объективного варианта. Мы выбираем проецировать божественность на существование в целом - субъективный пантеизм вместо этого является истиной как актом par excellence - вместо того, чтобы верить, что космос навязывает нам свою божественность через множество сомнительных и самозваных посланников. Синтетически мы располагаем сознание между Энтеосом (индивидуальным субъектом) и Синтеосом (коллективным субъектом), танцующим на вершине Атеоса (двигателя субъекта). Но крайне важно держать его как можно дальше от Пантеоса и всех прочих суеверий, касающихся космического сознания.

Французский философ Жиль Делёз посвятил много работ искусству управления хаосом, который возникает в мире до появления человека. Он возвращается к кочевым корням человечества и называет эту более глубокую картину человеческого существа dividual (делимое человеческое существо), в отличие от капиталистического индивида (неделимое человеческое существо). Постгуманистический индивидуум Делеза, в свою очередь, идеально подходит в качестве идеала для восходящей нетократии в условиях информационизма (см. "Нетократы"). Делез утверждает, что индивид аутоиммунен. Быть аутоиммунным - значит видеть в себе как хорошие, так и плохие стороны, как это необходимо. Быть аутоиммунным - значит признать, что человек конечен и постоянно делится в каждый момент, движимый внутренними желаниями и драйвами, которые в столкновении с непрекращающимся потоком внешних мемов объединяются вокруг кочующей, индивидуализированной идентичности. Быть аутоиммунным - значит дать полное выражение нашей патологической печали и страху смерти. Разумеется, индивидуум всегда осознает, что Вселенная имеет право и возможность раздавить его в любой момент. Жизнь на самом деле очень хрупка, и это не просто сентиментальная фраза.

В отличие от неподвижного индивида, кочевой индивид так же игриво делится внутри, как и гибко непостоянен снаружи. Кроме того, индивид ничуть не заинтересован в том, чтобы выступать в качестве некоего центра существования на ветхой театральной сцене индивидуализма. В противоположность картезианской экзистенциальной самопоглощенности индивида - чего еще можно ожидать от исходной точки, которая гласит: "Единственное, что я знаю, это то, что я сам существую", - индивид видит и понимает себя как своего рода автосуггестивный призрак разума, эмерджентный побочный продукт специфического эволюционного процесса, весьма периферийное существо в чудовищной Вселенной, которое обретает ценность только через творческое взаимодействие с другими индивидами, которые сами таким же образом всегда изменчивы. Индивид - это не просто историческая и философская замена личности, но и следствие демонтажа и децентрализации личности. Потому что метафизическим ядром синтетизма является не индивид, а сеть.

Это означает, что синтетизм освобождает человека от антропоцентризма и интернарциссизма. То, что отдельный человек освобождается от ответственности быть индивидуумом и вместо этого поощряется быть индивидуумом, рассматривается синтетизмом как своего рода экзистенциальное спасение. Индивидуализм окрашивает каждую фибру синтетического агента. Человек не является центром существования, так же как эго не может быть центром человека (поскольку его не существует - см. "Машины тела"). Очевидно, что человечество и его атрибуты не имеют первичного статуса во Вселенной. Цивилизации возникли как эмерджентный феномен на планете после эонов истории без людей вообще. Они также погибли, не обратив на это ни малейшего внимания Вселенной. Человечество - это феномен, возникший из других взаимодействующих феноменов. Ни один человек не создается другими людьми. Биологические родители не создают свое потомство - несмотря на то, что им хотелось бы верить в это, - а скорее являются инструментами для постоянного производства Вселенной новых организмов, наделенных телами, языком, идеями, сознанием и подсознанием.

В этом контексте чрезвычайно важно различать утилитарный поиск счастья в жизни в психотерапии и экзистенциалистский поиск истины о существовании в психоанализе. Психотерапия - это продукт психологии, которая является социальной наукой. Психоанализ, напротив, является продуктом философии, а значит, на самом глубоком уровне это форма искусства. Психотерапия - это антропотехнический проект, разработанный капиталистической властной структурой, ее национальными государствами и крупными корпорациями, и направленный на определение пациентов, то есть отклонений от преобладающей в данный момент общественной нормы. Ученые снабжают этих пациентов функциональными диагнозами, наполненными расширяющейся флорой патологий, которые необходимо лечить, чтобы способствовать благополучию социума. С исторической точки зрения и, возможно, с долей цинизма, мы можем рассматривать психотерапевта как капиталистического укротителя индивидов - профессиональную и коммерциализированную замену отброшенного в сторону старого доброго друга, чья задача - приспособить гражданина к замкнутому жизненному циклу работы, потребления и сна, лишив его всех форм подлинной близости с другими людьми.

Психоанализ, напротив, исходит из того, что все люди являются и должны быть в основе своей патологическими существами; человек есть и никогда не был ничем иным, как homo pathologicus. Сам факт того, что человек верит, что он существует как субъект и что он будет жить и не умрет, свидетельствует о патологическом основании сознания, столь же мощном, сколь и необходимом. Патологический субъект существует в диалектическом напряжении между двумя договаривающимися сторонами - желанием и влечением. Западная философия отражает эту диалектику как историю желания от Спинозы и далее (материализм), противопоставленную истории влечения от Гегеля и далее (идеализм). Диалектика необходима для того, чтобы обе эти силы могли выжить. Желание в конечном счете является попыткой бегства от влечения, а влечение рассматривается на самом глубоком уровне как попытка бегства от желания.

Синтетизм рассматривает антагонизм между желанием и влечением как эквивалент самого экзистенциального опыта, а его синтетический эквивалент - это, конечно, колебание между Пантеосом и Атеосом. Оседлать интенсивность в центре колебания - значит слиться с Энтеосом; построить утопии других миров в другие времена с другими человеческими существами на основе текущей позиции - значит создать Синтеос. Здесь важно понять, что желание свойственно только человеку и его сознанию. Желание является побочным продуктом языка и принадлежит культуре. Драйв же, напротив, принадлежит природе и буквально управляет всем, что находится за пределами сознания человека. Хотя подсознание устроено так, что оно действительно хочет умереть, и хотя подсознание, таким образом, является двигателем драйва смерти, сознание до конца борется за выживание в борьбе с безвозвратной смертью.

Синтеистическая этика основана на таком положении вещей. В то время как синтетический агент осознает ужас вечной жизни, вплоть до момента смерти он все еще стремится к продолжению деления в выживании как сознательный ответ желания на подсознательную тягу к растворению в постоянно новых явлениях. Поэтому - как показывает философ-синтетик Мартин Хегглунд в своей книге "Радикальный атеизм" - выживание является краеугольным камнем синтетической этики, а бессмертие, в силу его инфантильных предпосылок, вообще не входит в синтетическую утопию. В желании жить дольше, глубже и интенсивнее есть своя логика. Но нет никакой логики в стремлении продлить что-то навсегда, поскольку бессмертие лишает продлеваемое всякого смысла. Желать бессмертия - то же самое, что желать желания, а без желания исчезает весь смысл существования человека. И тогда не остается ни одной причины для выживания. Мы выражаем это как стремление к смерти, которое является принуждением к возвращению к неорганическому - что выражается в постоянном стремлении минимизировать, избегать и откладывать интенсивность жизни, - в то время как желание - это воля к продлению и максимизации выражения органического в бесконечном сейчас.

Космологическая движущая сила, несомненно, гораздо сложнее, чем может представить любая антропоцентрическая проекция. Прежде всего, он ничего не хочет заранее. Это не охотник, который подкарауливает добычу, чтобы произвести впечатление на партнера в связи с приближающимся брачным танцем в племени. И оно не стремится к власти, поскольку не находит ничего, чем бы оно могло управлять, чтобы служить определенной цели. Честно говоря, неважно, существуем ли мы сами; в универсоцентрическом мировоззрении главное, что Вселенная - это, несомненно, нечто, а не ничто - проявляет себя через нас. Если оставить только собственный субъективный опыт окружающего мира и считать, что Вселенная - это мир, предшествующий самому миру, то и мы сами не уничтожаемся смертью, поскольку существование продолжается и после смерти. Существование на самом деле никогда не перестает существовать; умереть - значит вернуться в те огромные измерения бытия, из которых мы пришли. Смерть - это не что иное, как завершение сиюминутного, незначительного колебания в огромной истории, которую мы, с нашей извращенной точки зрения, называем своим существованием, минимальной и локальной игрой Вселенной с самой собой. Рождение - это кредит, а смерть - справедливый и разумный платеж. В конце концов, Вселенная всегда выигрывает, так же как и дом в казино. И мы всегда были и будем участниками Вселенной.

Колебания между Пантеосом и Атеосом вибрируют в подсознании, и именно там мы находим отправную точку для самовосприятия человека: субъект живет в подсознании и конструируется из него. Однако у субъекта нет собственной сущности. Именно экстимальность в субъективном опыте является носителем субъекта. Проще говоря, он возникает через экстимацию, а не через интимность. В качестве компенсации за напряженную экстимальность по отношению к себе индивид ищет близости в другом. Движущей силой является то, что близость с другим должна смягчить экзистенциальный гнев, возникающий из-за необходимой, внутренней экстимальности.

В интимной связи с другим возникают, соответственно, этические и моральные ценности (см. "Машины тела"). Изначально понятия этики и морали имели одно и то же значение: этика происходит от греческого слова ethos, а мораль - от латинского morales, и оба эти термина можно перевести как обычаи. Но после того как в XVII веке Спиноза провел философское разделение между этикой, с одной стороны, и моралью, с другой, эти понятия стали иметь совершенно разные значения. Таким образом, этика - это отношение, связанное с идентичностью, стоящей перед выбором между различными ожидаемыми конструктивными или деструктивными последствиями предполагаемого вмешательства в предполагаемый ход событий. Быть этичным существом - значит идти по жизни с правильными и во всех отношениях разумными намерениями. Таким образом, этика касается правильного или неправильного выбора по отношению к самому субъекту. Это процесс внутренней оценки. Быть этическим агентом - значит отождествлять себя с намерениями принимаемых решений.

Вместо этого мораль касается демонстрируемого отношения к произволу могущественного внешнего судьи, которым может быть, например, Бог, нация, государство, лидер или закон как таковой, то есть та призрачная фигура, которую в психоанализе называют великим Другим. Субъект вынужден занимать позицию в борьбе между добром (угождая судье) и злом (восставая против судьи). Мораль, таким образом, представляет собой экстернализированный процесс оценки. Это исходит из того, что действующий субъект нуждается в кастрации, укрощении и подчинении властям предержащим, а не в свободном действии по собственной воле. Таким образом, быть моральным - это прежде всего следовать законам, не подвергая их сомнению. Морализаторство - это попытка навязать собственные ценности в виде законов или квазизаконов другим, например, с помощью законов или других нормативных актов. Это противоположно этическому поведению, которое лучше всего описать как намерения и действия, следующие внутреннему убеждению с целью стать единым целым с этим убеждением, не принимая во внимание, например, преобладающие социальные нормы. Цель этического агента - не угодить какому-то внешнему судье, а придать самому себе, внутренне для себя, вечно актуальную экзистенциальную субстанцию.

Мораль подразумевает мрачную серьезность, а этика - игривое изобилие. Обратите внимание, как пара противоположностей "добро - зло" подразумевает моральный упадок, который должен быть исправлен путем предложения награды или угрозы наказания. С другой стороны, этическая пара противоположностей "добро - зло" подразумевает поиск и укрепление внутренней идентичности, причем совершенно независимо от исхода событий, о которых идет речь. Заметим, что речь идет о внутренней этической идентичности, которая создается через намерение и укрепляется через действие: речь определенно не идет о некой сущности, которая уже есть в наличии, как это представляют себе моральный субъект Декарт и Кант. Синтетический агент, таким образом, рассматривает этику не как возникающую из какой-либо индивидуальной идентичности, а как истину, как действие, которое обеспечивает ощутимую пустоту в центре субъекта искренне желанным атрибутом, пусть и недолговечным.

Мораль также обладает рациональностью, но она порождена внешним субъектом, который сам по себе иррационален. Это темное происхождение морали можно подвести под термин "синдром безумного диктатора". Для того чтобы иметь возможность претендовать на универсальность, мораль требует в качестве своего основания изобилия либидинальной силы, которую авраамические религии называют божественным всемогуществом. Проблема заключается лишь в том, что власть в изобилии логически должна рассматриваться как иррациональная. Диктатор, о котором идет речь, не может подчинить себя никакой внешней силе, и любая форма логики, предполагаемая заранее, была бы именно такой внешней силой. Поэтому он должен быть нелогичным и иррациональным, то есть фактически сумасшедшим, чтобы иметь возможность самовластно диктовать законы и правила морали. Как закон, мораль, таким образом, должна распространяться на все и на всех без исключения, кроме тех, кто ее создает. Бог, нация, государство и лидер - то есть великий Другой - не обязаны следовать закону. Создатель морали на самом деле не должен следовать закону, но должен быть в корне аморальным и тем самым злым, чтобы мораль была последовательной. Таким образом, цена кажущейся внешней последовательности морали заключается в том, что она полностью подчиняется единственному внутреннему аморальному источнику, а именно капризному либидо безумного диктатора.

Один из способов прояснить разницу между этикой и моралью - изучить типичный пограничный случай. Кант создает свою трансцендентальную философию в XVIII веке на границе между монотеистическим христианством и атеистическим индивидуализмом. В связи с ростом немецкой и французской буржуазии он решает само собой разумеющуюся задачу: как человек может заменить Бога в качестве метафизического центра бытия. Кант заимствует ответ у Декарта и утверждает, что человек является хозяином бытия по той простой причине, что он способен мыслить. Но бытие, конечно, может быть пережито только человеком, причина в том, что для его переживания необходимо сознание, а только человек мыслит сознательно. Таким образом, он является хозяином дома, который он населяет в одиночку.

Поскольку этика - это более или менее свободный выбор между различными альтернативами - чем больше свободы существует в контексте, тем больше этики требуется - и поскольку Кант превратил субъект и объект этики в одно и то же, он вынужден свести свою этику к тавтологии. На вопрос, почему правильно поступать, Кант лаконично отвечает, что каждое действие должно совершаться так, как если бы оно было универсально правильным. Другими словами, правильно делать то, что правильно, по той простой и бессмысленной причине, что правильно делать то, что правильно. И это при том, что мы даже не коснулись вопроса о том, что же на самом деле представляет собой это автоматически выполняемое правильное действие. Единственная разумная реакция на тавтологический императив Канта исходит от его преемника Ницше, который понимает, что все понятия, которые философия ценностей способна заранее сформулировать как правильные, должны быть отвергнуты. Вместо этого он переосмысливает философию ценностей как антропологический проект, занятый тем, что человек в любом случае уже делает и почему. На прескриптивную философию ценностей Канта Ницше с одобрением отвечает дескриптивным и интерактивным проектом просвещения. Таким образом, Кант сводится к банальному моралисту, а Ницше выступает как настоящий этик.

Дело в том, что в кантовском пограничье между двумя ценностными парадигмами, как ни странно, у человека нет ни свободы аморального Бога вести себя как ему угодно, ни судьи, которого он мог бы ублажать, чтобы получить свои очки в поисках ожидаемой награды в вечности. Следствием этого является то, что, когда Кант отчаянно пытается построить новую этику поверх старой морали - без какой-либо опоры на аморального Бога, - он сводит феноменологически божественное человеческое существо к этически парализованному роботу. Таким образом, морализм возвращается с полной силой, но на этот раз в виде самореферентной петли обратной связи, где морализм сам стал своим внешним судьей. Понятно, что именно на своеобразную моральную философию Канта последующие этики Гегель и Ницше направляют свою самую резкую критику, когда речь заходит о кантианстве; в их глазах Кант - не кто иной, как наивный нигилист, с ужасом не осознающий только что совершенного им убийства. По этой причине и Гегель, и Ницше противопоставляют своего пантеистического предшественника Спинозу деисту Канту и тем самым открывают путь к утвердительному нигилизму (см. "Глобальная империя"), творческому порождению ценности из Атеоса.

Этика - это намерение, основанное на тождестве ожидаемого результата причины и следствия. Именно ожидаемый эффект действия придает ему этический вес. Немецкий философ Юрген Хабермас считает этику внутренним, интерсубъективным процессом, не предъявляющим никаких требований к внешним, объективным истинам. Различные мыслимые намерения взвешиваются против различных мыслимых причинно-следственных цепочек в своего рода цивилизованном диалоге. Независимо от того, применяем ли мы этику к индивидууму или коллективу, в основе этики лежит отношение. Ницше утверждает, что это отношение является либо активным, либо реактивным. Активная установка стремится к впечатлению, воздействию на существование, подтверждению взаимодействия агента с окружением, чтобы достичь экзистенциального утверждения, осознания своей собственной сущности. Ницше называет эту установку волей к власти. Против воли к власти выступает реактивная установка, воля к подчинению, забвению, производству идентичности через идентификацию с жертвой, а не с героем. Эта реактивная установка порождает горечь по отношению к существованию, она порождает и движет ressentiment, извращенное удовольствие, а не подлинное наслаждение, основанное на нарастающей нарциссической ненависти к себе.

Активная установка производит постоянный поток идентичностей, она ищет творческую новизну в активном взаимодействии с окружающей средой, она строит эмерджентное событие, исходящее из колеблющегося феномена, включающего синтезирующего агента. С другой стороны, реактивная установка процветает за счет сохранения дистанции, за счет нарциссизма, отвернутого от реальности, где энергия используется для стимулирования рессентимента с целью отречения от окружающего мира, чтобы субъект мог культивировать веру в себя как в заброшенный и изолированный объект, плавающий в состоянии постоянного мазохистского наслаждения. Поскольку менталитет раба - препарированный Ницше - постоянно стремится к минимизации собственной жизни на протяжении всей жизни, чтобы быть как можно ближе к исчезновению (то, что Фрейд называет драйвом смерти), он также стремится к подчинению в отношении других агентов, поскольку бежит от подлинной близости, боясь потерять мазохистское наслаждение, в котором он нашел свое экзистенциальное чувство безопасности. Менталитет раба предпочитает безопасное тоталистическое страдание небезопасному мобилистическому удовольствию.

Этот глубокий и серьезный психический мазохизм, конечно, не следует путать с игривым сексуальным садомазохизмом, который не имеет ничего общего с каким-либо видом рессентимента. Однако в любом мазохизме присутствует желание играть, притворяться близким, когда на самом деле садомазохистский акт направлен на максимальное увеличение и сохранение дистанции с другим, что, например, объясняет тесную связь между сексуальным садомазохизмом и полиамурностью. Эта игра в публичной сфере становится (часто полностью осознанной) защитой от близости в приватной сфере, точно так же, как связь со многими на практике является тем же самым, что и связь ни с кем вообще. В той мере, в какой синтетизм является доктриной спасения, речь идет о спасении от этого мазохистского наслаждения и об утверждении подлинной близости, совершенно независимой от сексуальных практик. Речь идет о превращении синтетического агента, его желаний и влечений в экзистенциального героя, а не в жалкую жертву. Другими словами, синтетический агент идентичен ницшеанскому übermensch.

Идея-археология Ницше приводит к мощному признанию огромной, а не минимальной власти природы и человека над стихиями и разумом. У Ницше природа, конечно, не только имеет последнее слово о себе, но и действует через человека, независимо от того, что этот субъект, как и Кант, воображает о себе. Иначе кем бы был субъект, если не частью Природы? Это означает, что Ницше переносит этику в открытый вопрос о том, какая культура возможна поверх такой доминирующей и обрамляющей Природы. Таким образом, именно в культуре мы находим утвердительное в утвердительном нигилизме Ницше: культурная концепция, которую Ницше новаторским образом превращает из противоположности Природы в эмерджентный феномен, возникающий из безразличной в остальном Природы. Согласно Ницше, культура есть не что иное, как ангажированное продолжение Природы - или, как мы выражаемся в "Трилогии Футурики": Культура - это Природа 2.0. Только смело пытаясь построить культуру поверх Природы, а не просто уступая ей, человек может обрести этическую субстанцию.

В книге "Ecce Homo" Ницше рассказывает о том, как он позволил себе вдохновиться идеей этики как агентивной идентичности Зороастра, первого великого этика истории. Переосмыслив иранского автора гатх как главного героя "Так говорил Заратустра", Ницше воссоединяется с языческим, нелинейным кругом, а не с монотеистической линейной дорогой к концу света как основой этики - все в соответствии с мудрыми словами Зороастра "Я - это мои мысли, мои мысли управляют моими словами, я - это мои слова, мои слова управляют моими действиями, я - это мои действия, а мои действия управляют моими мыслями". Радикальный аспект, конечно же, заключается в минимальной непредвиденности, которая добавляется при каждой новой революции в этической петле обратной связи, в минимальном различии, которое каждое утро превращает мир в совершенно новый мир, расширяющийся по стреле времени. Синтетическая божественность Зороастра и Ницше, конечно же, называется Энтеос.

Этическое следствие ницшеанской революции состоит в том, что субъект, витающий в минимальном пространстве между текущим событием и следующей мыслью, должен созерцать продолжающийся цикл производства идентичности, который де-факто является двигателем субъекта, чтобы иметь возможность сформировать следующую мысль как свободный выбор, выбор, свобода которого означает, что осуществление намерения вознаграждает субъекта этическим содержанием. Этика Ницше, таким образом, основана на синтетическом созерцании, за которым следует конкретное действие, согласующееся с созерцанием. Именно такого человека, последовательно завершающего необходимый цикл этики до неумолимого конца, Ницше называет übermensch, и именно с ним он связывает свои надежды, когда речь заходит о культуре. Трудно уйти дальше от морального робота Канта, парализованного в философии ценностей, чем это.

Субъект возникает как эмерджентный феномен, когда восприятие вынуждено расставлять приоритеты в подавляющем потоке информации от органов чувств - то, что прагматик Чарльз Сандерс Пирс называет семиозисом, - чтобы придать огромному количеству данных реальную полезность. Именно в этом замораживании и регулировании перцептивного потока происходит разделение; именно тогда и там возникает субъект как необходимая этернализация мобилистского хаоса тела, как организованное сжатие, а не галопирующая инфляция в сознании. Наградой за разделение является немедленное создание осязаемой и управляемой картины мира, в центре которой находится фиктивный субъект. Когда субъект затем созерцает себя как объективное бытие перед самим собой, он осознает себя пустым субъектом, Атеосом.

Как и все другие этерналии, дивинация основана на отклонениях и асимметриях в потоке восприятия. У разума нет причин прилагать усилия или включаться, когда явление повторяется идентично или следует предсказуемым симметриям . Только когда появляется явное отклонение от шаблона, разум включает подсознание. И только если отклонение вызывает сильные эмоции - на том же уровне, что и предыдущие драматические пики в жизни, - обработка информации делает попытку переместить себя из подсознания в сознание и тем самым играет в пользу или против текущего самовосприятия и мировоззрения. Это в полной мере относится и к субъективному опыту. Субъект спокойно дремлет до тех пор, пока процесс восприятия не навяжет ему изменения. Тогда и только тогда субъект ощущает себя субъектом.

Таким образом, экзистенциальный опыт фундаментально обусловлен изменениями в семиотическом потоке. Тем самым субъект как таковой находится в мобилистском процессе, при условии, что его продукты являются этерналистскими. Таким образом, этерналистский субъект никогда не является этерналистом как таковым; он становится этерналистом, он получает свое имя именно благодаря тому, что сам этернализируется в свой объект. В синтетической пирамиде мы помещаем сознание вместе с энтеосом. На самом фундаментальном уровне мышление - это, конечно, постоянная организация различий. Синтетический субъект возникает как следствие провокаций из различий интенсивностей. Без предшествующей проблемы не было бы мышления, а без разделения, которое возникает, когда мышление перекрывает семиотический поток, не было бы и субъекта. Поскольку задача восприятия - превратить хаос в порядок, увековечить мобилистскую среду, мышление - это прежде всего редукция мышлением самого себя к разделению. Субъект - это не больше и не меньше, чем необходимый побочный продукт мышления как процесса.

Несоответствие между внешним и внутренним бытием человека, разница между человеческим, физическим мозгом и ментальным образом его мышления всегда была интересной темой для философов, а в наше время часто рассматривается в пограничной области между философией и нейронауками, которая называется теорией разума. Когда мы проводим сравнение, мозг часто выбирает короткую соломинку и считается относительно простым органом, в то время как разум считается невероятно сложным, и поэтому его часто превращают в нечто гораздо большее, чем мозг, во внешний феномен, душу, которая каким-то таинственным образом выходит за пределы явно ограниченного тела. Однако исследования показывают, что человеческий мозг по степени сложности не отстает от остальной части нашей огромной Вселенной. Мозг на самом деле является самым сложным явлением, которое мы до сих пор обнаружили во Вселенной. Для удовлетворительной работы разума необходима лишь малая часть его возможностей. А то, что мы называем душой, то есть иллюзорное и в корне противоречивое чувство обладания и принадлежности к душе, является лишь небольшим внутренним аспектом, а не большим внешним агентом в рамках этого большого явления. Напротив, именно наше мышление является ограниченным и, говоря историческим языком, относительно недавним приобретением в этом контексте. Разница между философскими феноменами человека (существа с разумом) и животного (существа без разума) на самом деле минимальна.

Мы разделяем разум на два отдела: сознание и подсознание. Начнем с того, что сознание не может быть ни понято, ни исследовано самим сознанием. И на самом деле у сознания нет никаких веских причин тратить ценные ресурсы на получение информации о себе в реальном времени, что означает, что само сознание находится в своем собственном мертвом углу. Вместо этого сознание должно посвятить себя отслеживанию себя только постфактум, и то только через свои эффекты. Причина, по которой мы используем более новую концепцию подсознания вместо старой концепции бессознательного, заключается в том, что нет четкой границы между нашим сознанием и тем, что влияет на наши мыслительные процессы без нашего осознания этого. Большая часть подсознания колеблется от одного момента к другому между сознанием и бессознательным. Проще говоря, между сознанием и подсознанием происходит непрерывный обмен информацией; граница между ними весьма произвольна от момента к моменту и в каждый момент мимолетна, неопределенна. Поэтому в своей работе мы заменяем релятивистскую концепцию бессознательного на релятивистскую концепцию подсознания.

Таким образом, подсознание включает в себя не только бессознательное в классическом понимании Зигмунда Фрейда, но и информацию, которую сознание полусознательно, полубессознательно использует в своих интуитивных догадках. Ни внешне наблюдаемый мозг, ни внутренне переживаемый разум не используют никаких красных или зеленых лампочек, чтобы направлять входящие потоки информации. Мозг - это не компьютер. Информация не перемещается внутри мозга в крошечных, фиксированных, компактных упаковках. Мозг является именно аналоговым, а не цифровым, он подвержен влиянию и постоянно меняется. Человеческий разум - это в значительной степени реляционистский феномен, и действительно замечательный аспект этого заключается не в его уникальном положении в бытии, а скорее в его типичной материальности на самом деле. Это материя, которая гораздо более сложна, активна и, если хотите, духовна, чем мы считали ранее. Поэтому мозг и его побочный продукт - разум - следует рассматривать как типичные, а не особые материальные феномены, даже если это понимание нарушает наше внутреннее самолюбование.

Подсознание управляется желанием и драйвом. Желание получает приют от Пантеоса, а драйв исходит от Атеоса. Желание в основе своей всегда стремится к самому себе, поэтому оно постоянно пытается отложить или вытеснить свое собственное удовлетворение, чтобы иметь возможность продолжать жить и избежать самоуничтожения. Желание, таким образом, в основе своей является метажеланием. Драйв, с другой стороны, - это повторяющаяся воля, упрямое стремление вернуться к неорганическому. Его лучше всего описать как компульсивное повторение одного и того же, вращающееся вокруг фундаментальной, компактной травмы, которую разум не в силах контролировать. Этот формирующий, экзистенциальный опыт называется великой травмой и происходит уже тогда, когда ребенок изгоняется при рождении и отделяется от безопасного чрева. Таким образом, здесь имеет место своего рода смерть, которая происходит еще до рождения. Поэтому мы называем этот момент аборигенной смертью, поскольку это вид смерти, который одновременно предшествует смерти как концу жизни, но также является фантазматическим фоном, на который живое человеческое существо проецирует все свои фантазии о жизни и смерти.

Фактически получается, что ближе всего к смерти мы находились в течение жизни именно в том состоянии, в котором оказались незадолго до своего рождения. Аборигенная смерть, в свою очередь, является фундаментальным требованием для органического разделения. При аборигенной смерти великая травма перемещается вниз, в подсознание, а затем направляется из него. Великая травма просто становится двигателем движения. Травму можно описать как пережиток, но это пережиток чего-то, что вполне может быть чем-то сфабрикованным, а не тем, что действительно имело место. Это характерно для живого организма, который должен постоянно жертвовать чем-то своим, чтобы иметь возможность управлять огромным семиотическим потоком, которым он постоянно затоплен. Таким образом, травма играет центральную роль в системе восприятия и сознания, поскольку процесс избавления от лишней информации гораздо важнее для выживания, чем получение новой, в которой мы определенно не испытываем недостатка.

Итак, если желание основано на экзистенциальном удовольствии организма, на том, что Ницше называет волей к власти, то влечение на самом глубоком уровне, согласно Фрейду, - это влечение к смерти, стремление к исчезновению болезненной жизни и слиянию с неорганическим. Фрейдовский драйв можно связать с метафорическим использованием роли полушарий головного мозга в психологии человека, психологии, которая, по словам Ницше, формирует все человеческое мышление. Не существует внешней философии вне мира самого человека; вся философия создается им самим и для него. Таким образом, философия всегда находится под сильным влиянием психологии. И философ , и читатель философа участвуют в философствовании с полностью включенными эмоциями. Философия не бывает без эмоций, без сильной психологической составляющей.

Если метафорически использовать разделение ролей полушарий головного мозга, проведенное Иэном МакГилкристом в книге "Разделенный мозг", то левое полушарие представляет собой центр этернализма, субъективизации, объективизации, математизации, индивидуализации, иерархизации и логической убедительности. Если оставить его на произвол судьбы или позволить ему слишком сильно доминировать, оно склоняется к неврозу, остается на расстоянии и действует опосредованно по отношению к окружающему миру. Правое полушарие, напротив, является центром мобилизма, движения, изменений, целостности, индивидуальности, разнообразия и интуиции. Если его оставить в покое или позволить ему доминировать, оно склоняется к психозу, а так оно остается вовлеченным и действует непосредственно по отношению к окружающему миру. Таким образом, левое полушарие является центром драйва смерти, а его трансцендентальные философы отстаивают бессмертие как принцип, что означает, что нынешнюю жизнь, которой мы живем, следует игнорировать и просто стоически переносить, поскольку ее интенсивность все равно можно отложить в вечность. Соответственно, правое полушарие - это центр либидо, и его имманентные философы борются за выживание как принцип, где настоящая жизнь должна быть прожита с максимально возможной страстью и интенсивностью, поскольку она получает свое подсознательное качество именно от своей быстротечности.

Свобода воли - это дуалистический миф, созданный для того, чтобы мы могли считать душу ответственной за слабое и беспутное тело, с которым она, разумеется, должна сражаться в вечном поединке дуализма (см. "Машины тела"). С другой стороны, мы можем говорить о свободе выбора в контингентно-монистической вселенной, с тем количеством различных вариантов, которые предлагаются телу в каждой конкретной ситуации. Однако не существует ни воли, которая была бы свободна посреди этого выбора, ни агентства воли, где эта иллюзорная воля могла бы получить приют и реализоваться. Воля - это не что иное, как статус момента в текущей перетягивании каната между желанием и побуждением, а поскольку они обитают в подсознании, невозможно достичь какого-либо сознательного балансирования между ними. Таким образом, не существует индивидуальной свободы воли, а скорее бесконечная множественность воль, которых едва ли станет меньше, потому что текущая ситуация предлагает так много различных вариантов выбора.

Существует бесконечное число агентов на бесконечном числе уровней. Согласно мобилисту Спинозе, главной задачей этики является максимизация potentia agendi - потенциала каждого действующего агента. Здесь в дело вступает меметика, которая предоставляет нам прекрасную нелинейную альтернативу линейной картине мира картезианства. Вместо субъекта, который проявляется как личность, давая полное выражение своим идеям, мы получаем мемплекс, который материализуется как агент, вторгаясь в тело и занимая его. Наши мысли управляют нами, и так было всегда, а не наоборот. Нет никакого субъекта вне или позади ментальной активности, которая управляется мемами. Удивительно не то, что где-то внутри мозга есть маленький субъект - в виде мужчины или женщины, смотрящего на свой собственный киноэкран, на который проецируются поступающие стимулы от его или ее аппаратов восприятия, и который затем принимает и исполняет решения на основе полученной информации (которая, таким образом, является фикцией, произведенной им самим), - а то, что мозг настолько умен, что создает иллюзию субъекта, которого тело укрывает ради собственного выживания.

Таким образом, Декарт в одном смысле прав, по крайней мере, в некоторой степени, но не так, как он сам думает: субъект действительно есть, но он в корне иллюзорен. Опыт субъекта невозможно отрицать или даже регулировать или избегать, если ясно осознать его иллюзорную природу. Он существует только в нашей голове, но существует в высшей степени. Субъект - это постоянно повторяющийся элемент нарушения в потоке бытия, которому именно поэтому удается связать бытие в бытие, которое предстает как нечто, что можно принять и по крайней мере управлять в виде отдельных участков. Поскольку этот субъект есть прежде всего необходимая первая этернализация мобилистского хаоса бытия, мы называем его этерналистским субъектом. Но субъект ни в коем случае не должен рассматриваться как "управляющий директор" сознания. Как отмечает психоаналитик Жак Лакан, субъект, скорее, находится в подсознании. Однако он не является синонимом подсознания. Скорее, субъект - это синоним борьбы между сознанием и подсознанием, именно подсознанием, и он выживает, поскольку этот антагонизм никогда не достигает и не может достичь какого-либо постоянного решения. Тот факт, что мы не можем представить себе субъекта как завершенный проект, что мы не можем видеть себя как завершенное человеческое существо, является самой предпосылкой субъективного опыта. Изменение нашей сущности и неадекватности подталкивает нас к изменению.

Именно Гегель роет могилу картезианскому субъекту. Его логика - это удвоенная случайность. Его рациональность - это удвоенная иррациональность. Самое гениальное прозрение Гегеля состоит в том, что мышление начинается и заканчивается парадоксом и противоречием. Мышление есть не что иное, как производство проблем; оно активизируется только тогда, когда сталкивается с загадками. Гениальным ударом Гегеля является понимание того, что знание достигает своего абсолютного предела, превращается в то, что Гегель драматически называет абсолютным знанием, именно тогда, когда оно понимает и признает свои собственные встроенные ограничения. Тем самым Гегель заделывает дыры в рационализме, слепой вере в масштабы человеческой логики как основы эпистемологии, которую культивировали и прославляли его предшественники Спиноза и Кант. Вместо этого Гегель открывает дверь в трансрационализм - идею о том, что мышление человека основано на условиях его выживания и базируется на крайне узкой перспективе, как случайное явление, не имеющее никаких шансов на то, чтобы заранее охватить и постичь всю грандиозность бытия.

Согласно Гегелю, абсолютное знание есть не что иное, как фундаментальное и исторически необходимое понимание того, что разум всегда ограничен рамками, в которых он должен быть ограничен. Для Гегеля абсолютное знание - это метазнание, историческое завершение эпистемологии, которое сводится к смиренному пониманию ее необходимой встроенной ограниченности. Трансрационализм ведет к парадоксальности, которая получает свое наиболее яркое выражение в гегелевском понимании субъектом собственной иллюзорной основы. Парадоксальный субъект предстает перед самим собой как исходная точка и центр существования, но в то же время является зияющей пустотой; иллюзией, возникающей как побочный продукт языка и потребности маленького ребенка в вечности, в разделении себя и окружающего мира на ограниченные, целостные феномены.

Роль Гегеля как великолепно возникшего феномена в истории философии трудно переоценить. Он понимает, что именно в колебании между переживанием интенсивного бытия и убежденностью в собственном небытии заключен парадоксальный субъект. Гегелевское трансрационалистическое понимание экзистенциального опыта является предсмертным звоном для жемчужины в короне рационализма - картезианского субъекта. Гегель основывает свой трансрационализм на эпистемологической необходимости: никакая истина не может быть полной в контингентной вселенной. Чем сильнее эмоциональное переживание истины, тем яснее обнаруживается, что в его основе лежит некое мистическое, скрытое ядро эпистемической неполноты, которое переживание истины интенсивно пытается скрыть именно с помощью отчаянной сверхэмоциональности (сравните с пылкостью новообращенного члена секты).

Будущее всегда открыто и многообразно. История никогда не успокаивается, а всегда спешит вперед. Истина и тотальность остаются несовместимыми. Это означает, что пресловутый и идиосинкразический тотализм Гегеля - его, казалось бы, мегаломаниакальная убежденность в историческом приходе к абсолютному знанию через собственную философию - совершенно верен, если мы помещаем и поддерживаем его на метауровне. Но на самом деле он не ратует за тотализм как таковой. Гегель определенно не платонист; скорее, он хоронит тотализм на метауровне, за пределами повседневных обязательств этерналистского субъекта, но как резкое историческое завершение его тщетного, нарциссического стремления к всемогуществу. Гегель совершенно не заботится об индивиде, божественном стержне Декарта и Канта, находящемся внизу, в подвале системы. Бог Гегеля называется Атеосом, святой пустотой, и ничем больше.

Синтетический агент еще более отчетливо выделяется у преемника Гегеля Мартина Хайдеггера. Он с недоверием относится к буддийской идее просветления как возможного и желаемого сознания за пределами субъекта и утверждает, что субъект находится в своей формирующей иллюзии и расширяется из нее. У Хайдеггера иллюзия является двигателем субъекта - то есть идентична синтетическому Атеосу - и не является проблемой для экзистенциального опыта. Напротив, именно иллюзорное качество придает субъекту его - для Хайдеггера решающее - присутствие. Здесь Хайдеггер стоит значительно ближе к синтетизму, чем к буддизму. Черты характера синтетического агента наиболее ярко проявляются в его отношении к собственной преходящести. Это двигатель культуры: наша смертность и тайна смерти. Смерть характеризуется прежде всего своей анонимностью; субъект растворяется в смерти в доиндивидуальном анонимном измерении. Умереть - значит раствориться во Вселенной, стать частью того, что универсально, что уже внутри субъекта больше, чем конкретный субъект как таковой. То, что умирает в смерти, - это разделение и ничто иное. По мнению Жиля Делеза, инстинкт смерти следует понимать прежде всего как недостаток воображения по отношению к экзистенциальному опыту. Недостаток воображения, который синтетическая культура с радостью восполняет, и где дается точка отправления: Будь своим желанием, будь своей движущей силой, игнорируй все остальное, чтобы жить полной жизнью!

Свободный и открытый Интернет против экологического апокалипсиса

Все есть религия, но все есть и политика. И политика - это религия, а религия - это в значительной степени политика. Без утопий нет видений, а без видений нет коллективной и организованной надежды на лучшую жизнь в обществе, претерпевшем желаемые изменения. В обществе без утопий на общественной арене господствует циничный изоляционизм. По этой причине такое общество - самое опасное из всех. Каждый человек в наибольшей степени заботится о себе и своих близких, но проявляет программную незаинтересованность в том, как обстоят дела у остальных. Такое отсутствие социальной сплоченности рано или поздно приводит к краху общества во всех ключевых сферах. Противоположностью утопии, как известно, является антиутопия. Приближающийся экологический апокалипсис стал великой и доминирующей антиутопией нашего времени. Роковой вопрос, который станет решающим для XXI века, - как предотвратить или хотя бы предотвратить приближение экологического апокалипсиса, чтобы по возможности смягчить или отсрочить его.

Таким образом, мы живем в эпоху, которой не хватает правдоподобной утопии, но которая в то же время окрашена нарративом конца света, столь же мощным, сколь и угрожающим в политическом дискурсе. Экологические проблемы постоянно стоят на повестке дня, как и коллективная совесть, потому что эти вопросы постоянно уступают приоритет политикам, которые вместо этого отдают предпочтение краткосрочным мерам по решению вопросов, связанных с карманами, мерам, которые, возможно, дадут возможность получить хоть какую-то работу, но при этом нанесут ущерб или исключат необходимые улучшения в окружающей среде. Растущая плюрархия в обществе, где все говорят на разные темы и все более яростно сосредотачиваются на псевдопроблемах, вызывает парализующее состояние гиперцинизма (см. "Нетократы"). В то же время именно в хаотические моменты истории такого рода создаются новые метафизические системы - два ярких примера тому - паулинское христианство в рушащейся Римской империи и кантовский индивидуализм в связи с Французской революцией, и нет никаких оснований полагать, что наш век в этом отношении должен быть иным.

Гиперциничное состояние обусловлено именно тем, что господствующая идеологическая парадигма больше не соответствует окружающей ее материальной реальности. Скорее, отсутствие утопизма и обилие антиутопизма - это окончательное доказательство того, что господствующая парадигма достигла конца пути и потеряла все остатки актуальности. Центральная дилемма заключается не в окружающей материальной реальности - даже если она постоянно порождает нескончаемый поток проблем, с которыми нужно справляться, - а в господствующей идеологической засухе. Необходима новая метафизическая история, более актуальная для новой эпохи, чем старая, в которой антиутопия заменяется правдоподобной утопией, включающей в себя предотвращение превращения антиутопии в реальность. На самом деле недостаточно просто нарисовать картину мощной антиутопии и морализировать по поводу всех, кто своими мнениями и поведением делает ее реальностью. Потому что в подсознании человеком в конечном итоге движет стремление к смерти и мазохистское наслаждение от организации собственного вымирания. Согласно этой логике, экоморализм ускоряет и утверждает экологическую антиутопию, а не предотвращает или смягчает ее, во что экоморализм верит и утверждает , что он хочет это сделать. Вместо этого антиутопия должна быть использована как рычаг для достижения открытого и условного ландшафта творчества и интенсивности, направленного в будущее и синтетическую утопию.

Все политические идеологии в рамках капиталистической парадигмы в основе своей индивидуалистичны. Консерватизм утверждает, что аутентичная личность существовала, но, к сожалению, была утрачена и должна быть восстановлена путем возвращения к прошлому. Анархизм утверждает, что личность - это цель и смысл существования и что влияние политики должно быть сведено к минимуму, чтобы освободить спонтанную и врожденную способность личности к самореализации. Либерализм - более старый и прагматичный родственник анархизма, и он отличается от анархизма тем, что самореализация индивида метафизически связана с правом собственности на кантовский объект. Таким образом, либеральная фантазия отличается от анархистской своей особой фиксацией на требовании, чтобы все имущество принадлежало одному или нескольким конкретным индивидам, чтобы облагородиться во все более сложные атомы и уменьшить метафизическую награду либерализма - рост. Поэтому, в отличие от анархиста, либерал утверждает, что закон и государство необходимы для защиты всего имущества, которое является объектом фетишизма индивидов. Социализм также претендует на борьбу за самореализацию личности, но препятствием на пути к этой утопии он видит консервативную классовую систему, в которой контроль высшего класса над важнейшими ресурсами общества и его отказ делиться властью и богатством должны быть исправлены. От революционного социализма демократический отличается тем, как ответить на вопрос, какой путь наиболее эффективен и в то же время этически корректен для достижения общей цели: чтобы рабочий класс наложил руку на изобилие высшего класса, что, в свою очередь, означает достижение бесклассового общества. Это цель, которую разделяют социалисты всех мастей: самореализация личности и освобождение от оков классовой системы через конечный триумф коммунизма.

Это означает, что для того, чтобы синтетизм успешно утвердился в качестве метафизики эпохи Интернета, он должен быть построен на фундаменте совершенно новой утопии; идеи, которая, в отличие от индивидуализма во всех его формах, заслуживает доверия в сетевом обществе, где личность сведена к любопытному пережитку далекого прошлого. Она должна создать надежду на то, что невозможное возможно, даже для людей информационализма. Естественно, у синтетизма нет шансов достичь этого, если он будет исходить из капиталистической перспективы, поскольку индивидуализм так же мертв в философии, как атомизм мертв в физике. Вместо этого утопия синтетизма должна быть сформулирована как совершенная сетевая динамика. А как сеть может быть совершенной, если она не свободна и не открыта для окружающего мира и будущего в контингентной и реляционистской вселенной?

Подобно тому, как космологи и квантовые физики стремятся к согласию по поводу теории всего в физике, синтетики работают над построением социальной теории всего для информационизма. Что поразительно в синтетической утопии, так это то, что она не может быть сформулирована заранее - поскольку находится в контингентной и индетерминированной вселенной, - а значит, прежде чем быть сформулированной, она должна быть реализована на практике. Поэтому для синтетической этики и творческого развития очень важно, чтобы идеи в обществе не были заперты за виртуальными брандмауэрами или башнями юридических бумаг, а чтобы ими можно было обмениваться в полной свободе между активными индивидами в Интернете. Таким образом, синтетическая утопия - это прежде всего общество, где идеи свободны и никому не принадлежат, где мемы образуют мемплексы, свободно кочующие от человека к человеку, от сети к сети, и трансформируются в ходе этих перемещений, не встречая нигде никакого сопротивления, кроме отсутствия внимания, которое отсеивает всех меметических неудачников. Поэтому движение за цифровую целостность получает полную поддержку движения синтетиков как необходимый путь к этому состоянию, которое мы, соответственно, называем утопической меметикой.

Исцеляющий потенциал синтетической веры проявляется наиболее ярко, когда незнакомые люди случайно объединяются вокруг своей общей человечности во временной утопии, как, например, во время спонтанных встреч на плайе фестиваля Burning Man в Неваде, возможно, самом большом оставшемся месте встреч в мире, где обмен визитными карточками считался бы вульгарным и кощунственным. Именно там и тогда реализуется синтетическая мечта о религиозном интерсубъекте. Ты и Я превращаются в эмерджентное Мы, которое ощутимо превосходит сумму своих частей, и доказательством тому служит то, что, если уж на то пошло, Мы укрепляется благодаря тому, что участники спонтанной встречи расходятся по своим путям. Ты и я не просто становятся "мы", они также становятся непосредственно взаимозаменяемыми друг с другом; агентивность внутри феномена приходит в движение, перестраивается, радикализируется и расширяется.

Внезапная синхронизация между субъектами во временной утопии со временем скорее усиливается, чем ослабевает, поскольку память о бесконечном сейчас в любовной встрече между незнакомцами в среде, из которой удален инструментарий, только растет и растет. И именно в этой памяти об экстазе, напрямую связанном с религиозной принадлежностью, рождается и растет синтетический интерсубъект. Если отбросить все прочие социальные факторы, то именно в этой, самой случайной из всех встреч - без каких-либо иных связующих связей между людьми, кроме синтетической веры, - проявление Синтеоса сияет ярче всего. Так что же такое локальные экопоселения и глобальные фестивали участия (Burning Man, Going Nowhere, The Borderland и т. д.) нашей эпохи, если не экспериментальные, временные утопии, которые указывают на постоянную утопию и дают осязаемое представление о ней?

Однако за пределами временной утопии мы живем в эпоху, когда коллективное мировоззрение рушится из-за немощи старости. История нам не подвластна. Единственное, что останется, когда плюрархия станет общепринятой, - это раздробленная планета виртуальной субкультуры. Человеческая жизнь на планете может быть сохранена только путем первоначальной, а затем постепенно усиливающейся физической монастизации. Поэтому необходима особая субкультура, которая рассматривает спасение планеты в целом для человеческой жизни как свою миссию и которая понимает, что эта работа, чтобы иметь шанс на успех, должна начинаться с радикального дистанцирования от индивидуалистической парадигмы и ее программного атомизма, капитализма и экспансионизма. Из этого необходимого отрицания вырастает утопическая идея теологического анархизма: мечта об устойчивом обществе за пределами национального государства и капиталистического экспансионизма. Однако подобно тому, как Карл Маркс определяет социализм как необходимый путь к коммунизму, мы должны предположить, что на пути к теологическому анархизму существует экспериментальная практика, ориентированная на утопию. Как спонтанно возникшее движение из спонтанно возникших потребностей в тени спонтанно возникших технологических комплексов, синтетизм является именно такой практикой. Неожиданно движение просто есть: как возникающий ответ на самые сильные человеческие потребности новой эпохи оно реализуется через инновационное использование новых, разрушительных технологий. Все, что нужно, - это чтобы синтетический мемплекс в максимально рафинированной форме вошел в новую коммуникационно-технологическую реальность и распространился.

Политическая идеология в эпоху Интернета имеет две метафизические отправные точки. Во-первых, это колоссальное распространение Интернета и захват власти, открывающие арену для противостояния между растущей нетократией, которая с помощью своих все более мощных сетей хочет освободить информационные потоки, и маргинализированной буржуазией, которая с помощью национальных государств и крупных корпораций хочет оградить и контролировать информационные потоки. И, во-вторых, приближающийся экологический апокалипсис, который необходимо предотвратить, если человечество вообще хочет выжить. Поэтому политик-синтетик - это прежде всего нетократ-эколог. Но для того, чтобы синтетизм смог реализовать свою амбицию - открыть путь к теологическому анархизму, он вынужден вступить в конфликт со старой капиталистической структурой власти, состоящей из национальных государств и крупных глобальных корпораций.

Чтобы синтетизм смог победить государственно-корпоративный истеблишмент и его дисфункциональную, апокалиптическую и гиперциничную метафизику, синтетисты - как пророчески утверждает американский философ Теренс Маккенна в своей речи в Калифорнийском университете в Беркли еще в 1984 году, за восемь лет до того, как Всемирная паутина увидела свет, - должны иметь свободный и неограниченный доступ к своему самому острому оружию, свободному и открытому Интернету. Маккенна утверждает, что свободный и открытый Интернет - это единственный шанс человечества спасти планету для жизни людей, создав долгожданный и давно необходимый противовес эсхатологическому стремлению, заложенному в капитализме. По этой причине первым действием синтетической теории всего является объединение под одной крышей двух новых политических массовых движений позднего капитализма - экологизма и движения за цифровую целостность. То, что эти два движения возникают в одних и тех же местах мира - в Северной Европе и на побережье Северной Америки, - вряд ли можно считать совпадением, поскольку именно в этих местах экспансия Интернета наиболее мощная, психоделические эксперименты наиболее масштабные, а значит, и понимание уязвимости планеты распространяется быстрее всего и закрепляется первым. Эти два движения - просто две стороны одной и той же метафизической монеты, и именно синтетизм является этой монетой.

Ключевой вопрос, когда мы говорим о свободном и открытом Интернете, - это, конечно, то, сколько прозрачности должно и может выдержать общество. При этом важно понимать, что проблема прозрачности заключается не в самой прозрачности - исповедь, обнажение сердца перед собратьями по сообществу также является святым актом в рамках синтетизма, - а в том, как она влияет на сетевую пирамиду, о которой идет речь, то есть кто перед кем обнажается и тем самым рискует, по крайней мере в краткосрочной перспективе, потерять власть первым? Усиливает ли нынешняя транспарентность верхнюю, среднюю или нижнюю часть господствующей в обществе структуры власти? Выравнивается ли структура власти в направлении радикального равенства синтетической утопии или же она укрепляется таким образом, что социальное неравенство сохраняется?

Ответы на эти вопросы мы ищем, например, в прагматической этике французского философа Мишеля Фуко: Если транспарентность начнется сверху вниз - то есть, если именно правители первыми обнародуют все свои секреты, - она может быть безболезненно внедрена во всю структуру власти сверху донизу. С другой стороны, если транспарентность начнется снизу вверх, то следствием этого, несомненно, станет капиталистическое полицейское государство, а значит - помимо всех прочих бед, которые повлечет за собой такое развитие событий, - экологический апокалипсис вскоре станет неизбежным. Именно граждане должны в первую очередь знать все о деятельности национального государства и крупных корпораций, а не государственно-корпоративный истеблишмент, которому позволено подслушивать и регистрировать мнения и предпочтения граждан.

Поэтому, согласно синтетизму, борьба WikiLeaks и других разоблачительных организаций за раскрытие сокрытия деятельности людей, находящихся у власти, является священным проектом, в то время как попытки национальных государств и крупных корпораций прослушивать и регистрировать мнения граждан, наоборот, представляют собой вопиющее нарушение универсальных прав человека. Прозрачность в обществе, которое становится все более прозрачным, должна просто распространяться с сверху вниз, будучи включенной снизу вверх. Порядок должен быть следующим: сначала обнажается власть имущий, затем - гражданин. И именно здесь становится наиболее очевидным антагонизм между новой синтетической нетократией и старой государственно-корпоративистской структурой власти. Нетократия рассматривает Интернет как реляционистский феномен: быть нетократом - значит отождествлять себя с самой сетью, действовать как агент Интернета. Буржуазия, напротив, рассматривает Интернет как корреляционистский объект, чуждый и враждебный индивидуалистическому субъекту и, следовательно, вызывающий беспокойство, который необходимо приручить и контролировать, при необходимости силой.

Это объясняет, почему именно нетократия, защищая свободный и открытый Интернет, способствует транспарентности старой структуры власти - и, как следствие, видит, как старые национальные государства и крупные корпорации теряют свой немотивированный и этически неприемлемый перевес в силе, - в то время как старая буржуазия морализирует против свободы и равенства в Интернете и неистово пытается контролировать и одомашнить Сеть, чтобы таким образом защитить свои позиции власти с помощью информационного преимущества. Это великий политический конфликт третьего тысячелетия, и в качестве встроенной метафизики эпохи Интернета вряд ли стоит сомневаться в том, на чью сторону встанет синтетизм. Миру нужно больше, а не меньше разоблачителей, и то, с каким неистовством их преследуют, поносят и наказывают, является явным свидетельством понимания государственно-корпоративным истеблишментом ценности того, что поставлено на карту.

Начиная с 1960-х годов индивидуализм и его союзник атомизм подвергаются огромному давлению со стороны новой супраидеологии: реляционизма и его партнера - сетевой динамики. Капиталистический патриархат - начиная с Наполеона и далее, вероятно, наиболее очевидная индивидуалистическая структура власти - подвергается нападкам со стороны феминизма, выдвигающего требования равенства между полами, и затем со стороны движения квиров с его требованиями равенства между людьми различных сексуальных ориентаций и идентичностей. Феминистки представляют интересы женщин, а движение квиров борется за гражданские права сексуально несовместимых людей. Разумеется, это означает, что оба движения остаются индивидуалистическими по своей сути. Таким образом, критика патриархата исходит изнутри индивидуалистической парадигмы. Но аргументация содержит множество сете-динамических аргументов, например, что свобода женщины - это и свобода мужчины от патриархата, и что освобождение гомо- и транссексуалов также влечет за собой освобождение гетеросексуалов от узкой и репрессивной гетеронормативности. Таким образом, индивидуалистическая критика начинается изнутри индивидуализма - через информационизм, освобождающий новые желания и драйвы в коллективном подсознании и тем самым обнажающий недостатки индивидуализма, - чтобы медленно, но верно установить новую, независимую парадигму, в которой старый индивидуум мертв.

Однако первая реляционистская атака на индивидуалистическую парадигму исходит от экологизма в виде его агрессивных требований прекратить разрушение окружающей среды и безжалостное разграбление ресурсов капитализмом. Экологизм явно основывается на теории сетевой динамики, без какого-либо акцента на изолированных индивидах или атомах. Здесь планета рассматривается как более или менее закрытая система, к которой необходимо относиться именно как к системе, поскольку все отдельные агенты и узлы полностью подчинены всеохватывающей сети. Поэтому экологизм отдает приоритет сети над индивидом; впервые в этих контекстах человек превращается из индивида в индивида. И тем самым устанавливаются четкие этические границы того, что человек может и чего не может делать по отношению к интересам динамичной сети. Экологизм - это глобализм, поскольку национальная экологическая политика в принципе бессмысленна, и он по необходимости должен бороться за глобальную солидарность, которая в теории сетевой динамики включает в себя не только людей, но и растения, животных и природное разнообразие само по себе. Вполне логично, что экологизм начинает вытеснять социализм как очаг радикализма.

Но если экологизм - это самая мощная реакция, направленная на разрушительный смертельный драйв старой парадигмы, то только в борьбе за свободный и открытый Интернет мы наблюдаем рост политической идеологии, которая опирается на утопические возможности новой парадигмы, а не на антиутопические варианты старой. В своем качестве отрицания капитализма экологизм представляет собой параллель атеизму в истории метафизики. Движение за цифровую целостность, с другой стороны, является диалектическим отрицанием отрицания и, таким образом, должно рассматриваться как движение, параллельное синтетизму. Рик Фальквинге, основатель Пиратской партии и один из главных пионеров движения за цифровую целостность, в своей книге Swarmwise точно описывает взаимосвязь этих движений друг с другом. Экологизм движим убеждением, что ресурсы природы конечны, а не неисчерпаемы, как это постоянно утверждает капиталистическая мифология. В то же время, утверждает Фальквинге, пиратское движение основано на аксиоме, что культура и знания, которыми люди делятся без трения между собой в обществе, где обмен информацией больше не влечет за собой никаких дополнительных затрат, являются бесконечным, а не конечным ресурсом для будущего.

Антиутопия занимается конечным, а утопизм сосредоточен на бесконечном. Соответственно, борьба за свободный и открытый интернет - это ответ на то, что нужно сделать; это двигатель, который приводит в движение новую утопию, а не тормоз, который мешает старой антиутопии. То, о чем мы говорим, - это не просто параллельные явления на рынке формирования общественного мнения: синтетизм - это фактически название метафизики, лежащей в основе движения за цифровую целостность. Это объясняет, почему борьба за свободный и открытый Интернет является центральной политической борьбой XXI века. Все остальные важные политические конфликты, которые разворачиваются в ходе роста информационизма и способствуют его окраске, полностью зависят от того, как разворачивается этот конфликт. Он касается гораздо большего, чем стремление растущей нетократии игнорировать правящую буржуазию, которая контролирует мир с тех пор, как парадигма печатного станка получила широкое признание. Помимо борьбы за свободный и открытый Интернет, на поверхность выходит приближающийся экологический апокалипсис - потенциальная катастрофа, за которую несет ответственность капитализм и в то же время, очевидно, не в состоянии ее предотвратить.

Существует риск того, что планета Земля станет непригодной для жизни человека уже через несколько поколений - многие из пагубных последствий, за которые ответственен человек, уже непоправимы, - если не остановить развитие, ведущее к экологическому апокалипсису, и не направить его в экологически безопасное русло. Мы уже знаем, как капиталистическое общество, управляемое сверху вниз, с индивидуализмом в качестве государственной религии, управляет экологическим апокалипсисом; эта коварная катастрофа, конечно, была создана этой системой, которая впоследствии показала, что не в состоянии исправить нанесенный ущерб. С другой стороны, растущая и стремящаяся к развитию нетократия, в отличие от циничной и смирившейся буржуазии, горячо заинтересована в спасении Земли для жизни людей - и, кроме того, имеет доступ к значительному арсеналу новых средств коммуникации, с помощью которых можно это сделать. Поэтому свободный и открытый Интернет - необходимая веха для того, чтобы экологическое спасение вообще стало возможным.

В октябре 2013 года стало известно, что американская разведывательная организация АНБ в течение пяти лет без ведома президента США Барака Обамы непрерывно прослушивала, среди прочих, канцлера Германии Ангелу Меркель. Трудно придумать более яркую иллюстрацию того, как демократическая система де-факто рухнула в условиях позднего капитализма и теперь окончательно превратилась в хаотическую плюрархию. Если разведывательное агентство может перехватить власть у избранных представителей, слово "демократия" теряет всякий смысл. Речь идет уже не о демократии, а о массивной, параноидальной бюрократии, которой не нужны никакие демократические или даже судебные влияния на деятельность определенных государственных органов. Одержимость позднего капитализма безопасностью, которую постоянно путают с безопасностью, вряд ли можно было бы разоблачить более наглядно. Поэтому у капиталистического властного комплекса национальных государств и крупных корпораций есть только один приоритет на будущее: захват и контроль над Интернетом.

Статистическо-корпоративный истеблишмент понимает Интернет как неприятную и непокорную гидру - к тому же чрезвычайно сложную в обращении, когда речь идет об эксплуатации информационных потоков и зарабатывании денег (см. "Нетократы"), - которая постоянно нарушает и постепенно подтачивает основы патриархальных фантазий о всемогуществе политиков и бизнес-лидеров. Психоаналитическая концепция Жака Лакана о реальном вряд ли может быть более подходящей, чем при описании цифровой гидры, которая подкрадывается к старому патриарху и угрожает обнажить его психическую наготу. Однако для быстро растущей нетократии Интернет - это священное явление, как для нее самой, так и для ее стремления спасти планету ради выживания человечества. Правда, конечно, заключается в том, что чем больше времени проходит, тем больше альтернативных планов на случай непредвиденных обстоятельств рушится; и, соответственно, чем ближе человечество к экологическому апокалипсису, тем явственнее свободный и открытый Интернет предстает как единственный инструмент, с помощью которого планета может быть спасена для жизни людей. В информационном, коммуникационном и сетевом обществе экологическое спасение должно происходить посредством информации, коммуникации и сетевого взаимодействия, чтобы иметь шанс на успех. Других вариантов не существует. Поэтому понимание того, что свободный и открытый Интернет - единственный возможный спаситель экологии, становится все более сильным.

Что поражает в информационно-технологическом изложении истории, так это то, что человек практически не меняется с течением времени. Наши гены во многом идентичны генам наших предков 50 000 лет назад. Только наша технологическая среда претерпела невероятно резкие изменения за последние 5 000 лет, в то время как мы сами должны довольствоваться тем же когнитивным и интеллектуальным оснащением, которое было у людей в те времена. Пять тысяч лет - это просто слишком короткий промежуток времени: он охватывает слишком малое число поколений, чтобы в нашем генетическом строении могли возникнуть какие-либо кардинально значимые мутации. Кроме того, за последние несколько десятилетий технологическое развитие претерпело беспрецедентное ускорение, и не в последнюю очередь это касается информационных технологий. Это означает, что человек - константа, а технология - переменная в информационно-технологическом написании истории.

Капиталистическое написание истории, с другой стороны, основано на аксиоме, которая называется мелиоризмом. Мелиоризм утверждает, что существует объективное развитие во времени, что объективно говоря, цивилизация движется вперед и вверх. Развиваются не только технологии, становясь все более сложными и обладая все большей способностью решать все более масштабные проблемы все более ловко и дешево. Согласно мелиоризму, синтетической константе, человек также развивается во времени и движется вперед и вверх. Следовательно, на протяжении всей истории должно происходить некое мистическое облагораживание даже самого человека. Благодаря широкой популярности мелиоризма мы оказались в плену генерационизма - идеи о том, что каждое новое поколение интеллектуально выше предыдущего. В современном политическом дискурсе генерационизм не подвергается столь же широкому сомнению и нападкам, как женоненавистничество, расизм или гомофобия. Но он так же широко распространен и суеверен, и, по крайней мере, так же разрушителен в социальном плане.

Одна из проблем заключается в том, что невинные жертвы генерационизма отсутствуют и не могут говорить за себя, когда на них нападают, поскольку они либо слишком стары, чтобы поднимать шум, либо уже ушли из жизни. Но негативные последствия генерационизма для его приверженцев остаются, а идея врожденного и неоспоримого превосходства собственного поколения - одна из самых опасных и разрушительных идей во всей истории; она предшествует и усиливает практически все великие социальные кризисы. Самое неприятное, что поколенческий миф никогда еще не был так незаметен и в то же время, отчасти именно по этой причине, никогда еще не был так силен, как в наше время. Проблема в том, что человек, считающий себя выше предыдущих поколений, также полагает, что ему нечему у них учиться, и тем самым обречен повторять их ошибки.

Важно понимать, что гуманизм, включая все его политические идеологии, такие как либерализм и социализм, принимает мелиоризм как само собой разумеющуюся базовую аксиому. Однако достаточно изучить генетику человека на протяжении всей истории, чтобы понять, что эмпирически мелиоризм - это полностью миф, своего рода неудачная постхристианская доктрина самоспасения человечества, которая, помимо прочего, должна нести ответственность за все виды евгенических бед, связанных с улучшением человека при капитализме. Проблема здесь в том, что либеральный героизм невозможен. Либерал никогда не может быть героем, по крайней мере, в своем качестве либерала. Это происходит по той простой причине, что либерализм скорее включает, чем исключает тоталитарную тенденцию в своем непрекращающемся утилитарном расчете - если ничто другое не работает на защиту его позиции власти, либерализм де-факто не имеет встроенных барьеров против тоталитарных амбиций внутри себя - что, в свою очередь, означает, что у него нет функционирующей иммунной системы против вспышек тоталитаризма.

Раз за разом на протяжении всей истории было доказано, что, как только либеральные общества оказываются под малейшим внешним давлением, они быстро превращаются в тоталитарные аппараты власти, которые сторонятся как общественной подотчетности, так и демократически избранного контроля. Это не в последнюю очередь относится к стране, которая, как никакая другая, выступает в качестве эмблемы либеральной демократии , - США. Эта некогда гордая защитница всеобщей свободы - в то время как все чаще выдвигаются истеричные версии о сфабрикованных внешних угрозах - превратилась в контролируемую лобби плюрархию в руках религиозных экстремистов и бюрократов из спецслужб, которые действуют тайно, поддерживаемые интересами, представляющими собой огромную и, следовательно, истощающуюся трату ресурсов (например, АНБ). Дело дошло до того, что двигателем американской идентичности стала уже не мечта о свободе личности, а коллективная паранойя. Быть американцем - это больше не значит быть гражданином страны свободных и родины храбрых на Земле, но сегодня это равносильно чрезмерному увлечению параноидальными теориями заговора.

Либеральный мультикультурализм и религиозный фундаментализм постоянно описываются как противоположности друг друга. В действительности же они являются двумя сторонами одной и той же дисфункциональной монеты: циничного изоляционизма. В то же время отсутствие религиозности в либеральном мультикультурализме означает, что он не в состоянии понять и опровергнуть натиск религиозного фундаментализма изнутри своей собственной идеологии. В глазах фундаменталистов либерализм мертв, и только религия может дать утопическую надежду. Это означает, что только синтетизм - или любая другая система идей, в которой есть место для трансцендентального экстаза и растворения эго, что является ее желаемым результатом, - может опровергнуть фундаментализм и стать прочным фундаментом для альтернативной, подлинно эмансипационной политики.

Темная изнанка объясняет, почему, при ближайшем рассмотрении, либеральная демократия не имеет стимулов для защиты свободного и открытого Интернета и почему она превращается в самого агрессивного врага нетократии. Потому что один из основных постулатов либерализма заключается в том, что отдельные люди - либерализм любит называть их индивидами, и не без оснований - настолько отличаются друг от друга, что любая материальная форма взаимной симпатии исключена по определению. И это несмотря на то, что психоанализ учит, что различия внутри разделенного субъекта больше, чем различия между людьми. Это приводит к тому, что если всерьез воспринимать мифологию либерализма, то самолюбие становится невозможным. А без подлинной любви к себе невозможен и героизм. Таким образом, вполне логично и последовательно монистический и целостный индивид синтетизма является радикальной противоположностью дуалистического и разделенного индивида либерализма.

Катастрофические мелиористские утопии XX века - фашизм, нацизм, сталинизм и маоизм - заставляют философов наконец проснуться и осознать ответственность мелиоризма за тоталитарные заблуждения относительно человеческой природы и ее возможностей. Начиная с Франкфуртской школы 1930-х годов, критике подвергается, прежде всего, миф о прогрессе, а затем все более решительно - весь проект Просвещения, начиная с Канта и далее. Синтетическая метафизика последовательно расстается с мелиористской фантазией. Прогресс как движущее понятие - это капиталистический миф в той же мере, в какой вечность как движущее понятие - это феодальный миф. Согласно синтетическому подходу, объективно обоснованного прогресса не существует. Объективно говоря, существуют только изменения ради самих изменений, и, начиная с возникновения постоянных поселений и далее, историю следует рассматривать в основном как условный, растущий информационно-технологический комплекс и ничего более. Количество мемов, которые нас окружают, действительно взорвалось и достигло масштабов, которые невозможно исследовать, как и скорость их циркуляции, превысившая все пределы и наше собственное представление в большинстве случаев, но наши гены в принципе не изменились. Таким образом, различия в жизненном мире человека являются лишь внешними и количественными, а не внутренними и качественными, как утверждает миф о прогрессе.

Статизм, вера в необходимое превосходство национального государства и его монополию на насилие, является политической супраидеологией капитализма. Под знаменем статизма возникает консерватизм как защитник истеблишмента и его интересов, либерализм представляет собой веру в человека как рационального накопителя ресурсов на рынке, управляемом невидимой невооруженным глазом мистической рукой, а социализм - слепую веру в политическую партию как заменитель Бога. Очевидно, что приход информационизма ставит все эти идеологии в глубокий кризис, поскольку он атакует саму основу статизма, подрывая проведение границ во все более неактуальной географии, что делает доступными альтернативные и бесконечно более заманчивые возможности в плане создания идентичности. В этом процессе мелиоризм не только разоблачается как банальный миф, но и теряет всю свою притягательную силу; нетократический индивид предпочел бы ощущать себя как постоянно происходящее и динамичное событие на протяжении всей жизни, а не как представителя какого-то медленно развивающегося и предопределенного прогресса. Старые идеологии просто страдают от детерминистского взгляда статистов на историю, который больше не имеет никакого доверия в индетерминистской вселенной. Поэтому идеологическая работа должна быть проделана заново, причем начиная с теологического фундамента.

Миф о прогрессе тесно связан с экспансионизмом - банальной верой в то, что такие явления, как накопление капитала, могут расширяться вечно без каких-либо негативных побочных эффектов для себя. Но все сетевые динамические системы, движимые мифом о собственном росте, рано или поздно, конечно же, разрушаются - как показывает американский исследователь мозга Джефф Стибел в своей книге Breakpoint - под давлением последствий, возникающих в результате количественного расширения без учета качественных характеристик. Это происходит потому, что сеть как таковая не содержит никакой критической функции остановки, которая защищала бы от ее собственного количественного расширения, но вместо этого она движима обожествлением того же самого, то есть мифом о прогрессе. Экологизм пытается установить такую критически важную функцию остановки в глобальном капитализме до того, как он разрушит свои собственные фундаментальные условия: существование планеты, пригодной для выживания человека. А значит, и всего остального.

В эпоху, одержимую синтетической сетевой динамикой, история не может достоверно стремиться ни к феодальной вечности, ни к капиталистическому прогрессу. Прежде всего, человек, конечно, не сильно изменился за время истории, по крайней мере, не стал чем-то объективно лучшим, чем был раньше. Например, сегодня мы используем меньшую часть нашего мозга, чем 10 000 лет назад, в основном из-за того, что все больше и больше расчетов и соображений, необходимых для нашей жизни, сегодня передаются внешним технологиям, а не управляются мозгом внутри. Этот факт убивает мелиоризм. Синтетический утопизм вместо этого фокусируется на планировании окончательного события - фундаментальной метафизической идеи информационизма. По этой причине синтетики борются как за свободный и открытый Интернет с его анархическими информационными потоками, так и против экологического апокалипсиса, чтобы спасти фундаментальное условие для выживания человечества - саму планету. Кроме того, социальная политика должна строиться на принципе минимизации вреда, а не на банальном морализме, который является путеводной звездой, - это само собой разумеющийся вывод, исходя из этих двух позиций. Свободный и открытый Интернет также, конечно, является движущей силой химического освобождения - одной из трех драматических революций в начале эпохи Интернета, - и мы не сможем конструктивно заботиться о нашей планете, если не будем также конструктивно и, желательно, с любовью заботиться друг о друге. Синтетизм - это социальная теория всего, объединяющая эти три идеологических проекта.

Когда в XVII веке банкнота становится доминирующей формой коммуникации между людьми и обществами, она порождает ускоряющееся технологическое развитие и рост благосостояния в таких масштабах, каких мир еще не видел. Легко ослепнуть от этой эффективности и прогресса; либерализм - особенно популярная идеология, целиком основанная на этой слепоте, подстегиваемой грозными историческими успехами капитала. Но капитал высвобождает всю эту человеческую креативность и делает возможной всю эту специализацию по очень высокой цене. В капиталистической системе товар, услуга и банкнота оторваны от взаимодействующих с ними агентов, что приводит к циничной изоляции этих агентов друг от друга и их нечувствительности. Как изоляция капиталом взаимодействующих с ним субъектов - вы не знаете, кому принадлежала ваша банкнота до вас, и не знаете, где она окажется после того, как покинет вас, - так и ускоренное производство им новых человеческих патологий - постоянный поток новых недостатков по сравнению с прогнозируемой нормой и все возрастающее число разочарований, которые нужно компенсировать постоянным потоком новых товаров и услуг, - делают капитал самым сильным генератором отчуждения во всей человеческой истории.

В том числе и поэтому американский политолог Фрэнсис Фукуяма прострелил себе ногу, когда в начале 1990-х годов с большим шумом провозгласил смерть истории. Умерла не история как таковая - даже не в каком-то метафорическом смысле, не представляющем никакого интереса: умерла лишь разновидность написания истории, которая достигла своего завершения, а именно любимый Фукуямой нарратив об индивиде и атоме в линейной истории либеральной демократии. Однако метаистория, история написания истории как таковой, учит нас, что когда определенный нарратив подходит к концу, это сразу же открывает дверь для совершенно нового типа нарратива. Особенно это касается смены парадигм, когда один тип написания истории теряет свою социальную актуальность, чтобы тут же быть замененным другим. Метаистория - это просто эстафета, которая никогда не заканчивается.

История, так сказать, начинается заново, и благодаря этому маневру даже прошлое получает новый дизайн интерьера, передающий совершенно новые смыслы. Поскольку всякая идентичность основывается на понимании истории - субъект всегда видит себя в истории, начиная с момента рождения и заканчивая текущим моментом, - рост новой и доминирующей социальной идентичности требует переписывания всей истории. Это необходимо, потому что новое написание истории, очевидно, имеет цель - и может служить своей четко сформулированной цели в новой парадигме - изображая совершенно другие метафизически обусловленные приоритеты, чем те, которые старое повествование делало в покинутой парадигме. Сегодня мы знаем, например, что такие понятия, как каменный, бронзовый и железный века, были созданы в Европе в XIX веке с узкоспециализированной целью, а именно для удовлетворения потребности капитализма в написании истории, которая зациклена на промышленном окультуривании физических материалов, одного за другим. Поэтому история пишется как длинная серия постепенных и целенаправленных сдвигов в направлении к завершению этой истории: модернистской фабрике.

Однако индустриальное написание истории совершенно неактуально для людей эпохи информационизма, поскольку они не владеют, не работают и не имеют отношения к сверхмощным заводам, и для них гораздо полезнее история, пересказанная с точки зрения различных парадигм информационных технологий. Разговорный язык, письменность и печатный станок заменяют камень, бронзу и железо в качестве приставок к делению эпох, которые считаются актуальными. Написание истории в терминах информационных технологий (см. "Нетократы") только началось, и оно также неизбежно сопровождается нарративами реляционизма, аттенционализма и дидивидуализма. Синтетизм - это название метафизической системы, социальной теории всего и ее идеологической сети, которая связывает все эти нарративы воедино и придает им реляционистское содержание. Таким образом, нетократы информационализма наконец-то получают нарратив, дающий им целостную социальную идентичность. Благодаря интерсубъективной идентификации с написанием истории в терминах информационных технологий они обретают силу и уверенность в себе, чтобы взять власть.

Нынешнее переписывание истории позволяет взглянуть на эпоху индивидуализма новыми, более критическими глазами. Например, капитализм раскрывается как тирания численного рабства par excellence. Чем глубже мы вникаем в его эксплуататорскую природу, как идеологическую, так и историческую, тем отчетливее проявляется навязчивая идея капитализма о том, что все человеческие мысли и действия наконец-то можно математически выразить в виде суммы долларов, количества голосов или серии оргазмов. Никто не иллюстрирует это лучше, чем американский экономист и лауреат Нобелевской премии Гэри Беккер, который в своих работах сводит всю человеческую деятельность к некоему постоянно продолжающемуся рациональному расчету полезности. В его работах речь идет о безупречной капиталистической логике, которая приводит Беккера в спальни и места поклонения - по его мнению, даже половой акт является ничем иным, как заранее просчитанным, эгоистичным утилитарным предприятием. Таким образом, Беккер раскрывает место своей собственной идеологии: рационализм, индивидуализм, утилитаризм и - во всех случаях расчетливый и максимизирующий прибыль - капитализм на самом деле являются одной и той же идеологией. Беккер просто берет кантовскую парадигму и ее изолированного, навязчиво колонизирующего, патриархального субъекта в конце пути. И там он не находит ничего, кроме вечно пустого калькулятора, перемалывающего все подряд.

Это означает, что капитализм должен быть устроен таким образом, чтобы постоянно исключать из своего центра вопиющую пустоту - в соответствии с принципом, согласно которому необходимо что-то вычесть или добавить к воспринимаемой реальности, чтобы ее можно было идеологизировать, где это скрытое нечто возвращается в качестве демонической универсалии идеологии. После того как капитализм тиранически разграбил все уголки общества - почти не осталось ничего, что можно было бы эксплуатировать, но что еще не превратилось в открытый рынок, как и почти не осталось человеческих усилий, которые не превратились в облагаемую налогом профессиональную категорию, - остается только одна единственная предметная область, где все еще есть возможность написать альтернативную, связную, универсальную историю для человечества. К разочарованию многих философов, это не произойдет в рамках искусства - даже искусство уже давно превратилось в развлекательный и несколько пикантный эвфемизм для денег, что бы ни утверждали искусство и его ярые сторонники , - но здесь речь идет о недооцененной теологической арене. Ведь именно во встрече теологии с революционным трио интерактивности, квантовой физики и химического освобождения возникает реальная возможность создания необходимого метанарратива эпохи Интернета: синтеологии.

С другой стороны, капитализм уводит человека от религии прямо в объятия отчуждения. Отчуждение происходит даже внутри гиперкапиталистических религиозных сект, которые стремительно разрастаются в растерянном начале эпохи Интернета. Речь идет о религиях, устроенных как универмаги и развлекательные арены, с философией жизни, построенной на мифологии прогресса, но без всякой назойливой религиозности. Типичные примеры - гипериндивидуалистические теологии самопомощи, распространенные в основном в США, такие как харизматическое христианство, мормонизм, Свидетели Иеговы, сайентология, нью-эйдж и калифорнийский дзен, а также их различные ответвления и эквиваленты в Азии, Южной Америке и Восточной Европе. Здесь налицо недостаток, который капитализм создает для того, чтобы впоследствии коренным образом его усугубить, недостаток, с которым он никогда не справляется, поскольку его устранение убило бы сам капитализм. Речь идет о постепенно нарастающем остром дефиците эмпатии. Капитализм стремится минимизировать эмпатию, чтобы таким образом максимизировать отчуждение, которое увеличивает эмоционально компенсирующее потребление и тем самым даже производство дополнительно - как мы знаем, капитализм движим принципом максимизации роста, - в то время как синтетизм, наоборот, стремится максимизировать эмпатию, и для этого он должен бороться с отчуждением, активно минимизируя влияние капитала внутри синтетической временной утопии.

Это означает, что синтетизм является антитезой капитализма. Он не является поверхностным и чисто формальным антикапитализмом, как, например, капиталистические идеологии социализма и консерватизма с их сладкими мечтами о контролируемом сверху донизу рынке - как будто прагматическое одомашнивание капитала действительно способно повлиять на отчуждение ; исторический опыт говорит, что все обстоит как раз наоборот. Нет, синтетический антикапитализм глубоко и по-настоящему радикален именно потому, что он опирается на теологический анархизм. Синтетический ответ на разграбление капитализма - это не начало антикапиталистической кровавой революции с драматическими беспорядками на улицах, после чего система в любом случае вскоре вновь возникнет, незначительно изменившись, поскольку она де-факто является эмерджентной структурой специфических информационных технологий нашей эпохи. Подобная амбиция неоправданно наивна и относится скорее к патриархальному рационализму Просвещения, чем к реляционистскому ренессансу синтетизма. Логически вытекающим синтетическим ответом на поздний капитализм и его гипералиентацию является - как пишет философ-синтетик Саймон Критчли в книге "Вера неверующих" - не претенциозная революция, а дискретное вычитание.

Согласно принципу необходимого вычитания, единственным правильным и разумным поступком для радикально убежденного человека во многих исторических случаях является простой уход из системы - отказ от участия в социальной игре, просто уход из системы, чтобы построить параллельные, временные утопии, цели которых со временем становятся постоянными, - и сделать это вместе с преданными синтетическими братьями и сестрами. Правильно и разумно не просто стрелять в гидру, которую в любом случае невозможно свалить, поскольку на месте старых голов постоянно прорастают новые, а жить правдой как действием и тем самым лишать гидру кислорода. Думать - значит не понимать мир. Мышление не отделено от мира настолько, чтобы это вообще было возможно. Мыслить - значит действовать. Синтетический агент - это человек, который действует, не будучи в состоянии сформулировать полное понимание того, почему именно. Она позволяет интуиции направлять ее. Именно на основе своих действий синтетический агент может выработать необходимый смысл, чтобы задним числом придать своему действию этот смысл. Во всяком случае, именно таким образом сознание и интуитивное действие соотносятся друг с другом: первое объясняет и легитимирует второе, создавая привлекательный нарратив, соответствующий паттерну в окружении , с которым человек себя идентифицирует.

Таким образом, синтетизм - это революционный субтракционизм. Вычитать - значит отстраняться от современного хаоса, чтобы иметь возможность сформулировать точную истину будущего, которая затем может получить полное выражение. И Критчли, и французский философ Ален Бадью утверждают, что подлинная утопия основана на вычитании, а не на разрушении. Но речь здесь идет не о паузе от реальности, как во время капиталистического отпуска под солнцем. Критчли даже является агрессивным противником идей марксиста Джона Грея о вычитании как о рациональном и спокойном оазисе в иррациональной и хаотичной реальности, которые он презрительно считает своего рода пассивным нигилизмом. Он отвергает внешний и объективный сдвиг в физической географии Грея и заменяет его подлинно синтетическим вычитанием, которое является внутренним и субъективным опытом, влекущим за собой сдвиг в ментальном ландшафте и делающим возможной истину как акт. Критчли называет эту истину как акт мистическим анархизмом.

Только благодаря устранению чего-то важного из фантазии о реальности реальное может прорваться и напомнить нам о том, что реальность - это ложная фантазия, и тем самым пробудить в нас утопизм. Однако важно не пытаться уничтожить симптом. Симптом - это лучший инструмент в социоанализе для того, чтобы добраться до реального за современным фасадом и понять его отношение к текущей фантазии о реальности. Мы отслеживаем симптом, анализируя многочисленные микроскопические прорывы в фантазии, которые реальное совершает в повседневной жизни в виде наших синтомов, маленьких, причудливых и на первый взгляд нелогичных мыслей, слов и поступков, которые внезапно нарушают предсказуемую картину нашей повседневной жизни. Синтома - это символ симптома. Без доступа к симптому и его понимания мы никогда не сможем понять нашу эпоху. И не сможем создать свой собственный религиозно-политический пафос.

Синтетический субтракционизм должен быть понят исходя из реальных исторических возможностей и невозможностей смены парадигм. Смена парадигм всегда предполагает высший приоритет производства новой метафизики, поскольку тот, кто формулирует новую метафизику, становится также производителем истины новой парадигмы и тем самым одним из ее важнейших правителей (как духовенство при феодализме и университетские профессора при капитализме). Новые великие религии и метафизические системы всегда запускаются в переходных фазах, возникающих при смене парадигм. Поэтому политический активизм часто должен ждать подходящего момента, чтобы иметь хоть какой-то шанс на взлет. Логика Критчли основана на предпосылке, что теология предшествует философии; она первична там, где философия вторична. А философия предшествует политике; она вторична, а политика третична. Теология глубже философии, поскольку она занимается человеком более основательно, чем это может сделать философия. А философия лежит глубже политики, поскольку философия - это колодец, из которого питается политический активизм. Это означает, что как бы мы ни жаждали новой целостной политической идеологии для эпохи Интернета, создание новой теологической метафизики и ее религиозной практики должно предшествовать формулированию соответствующей политической идеологии и активизма. Синтетизм готов к тому, что нынешняя система рухнет. Но единственный возможный путь вперед - сначала построить живую религию, ожидая подходящего времени для создания и запуска новой политической идеологии.

Первым, кто всерьез воспринял могучий марш аттенционизма, был французский социолог Пьер Бурдье, когда он провел различие между экономическим и культурным капиталом. Метафора "культурный капитал" оказывается эффективной и быстро получает широкое распространение, но, тем не менее, она неудачна и сбивает с пути, поскольку культурный капитал вообще не является формой капитала. В отличие от экономического капитала, культурный капитал нельзя копить или хранить вовне, его нельзя незаметно и без трений обменивать , его нельзя использовать в качестве средства социальной коммуникации, что, конечно, является именно теми качествами экономического капитала, которые обеспечивают ему мировое господство при капитализме. Таким образом, описание внимания как культурного капитала столь же ошибочно, как и описание производства продуктов питания при феодализме как сельскохозяйственного капитала. Метафора исторически нелогична и со временем становится все более и более гротескно ошибочной.

Внимание, конечно, в действительности имеет мало или вообще не имеет связей с капиталом, если не считать того факта, что в разные исторические эпохи они оба генерировали власть. Внимание, например, не является структурной смазкой, даже если оно и создает, и изменяет властные структуры в драматической степени. Его сила возникает как реакция на огромное предложение информации в Интернете и плюрархический хаос, который это изобилие создает. Потребность в кураторстве, квалифицированной обработке информации растет взрывообразно, и сортировка информации становится гораздо важнее и ценнее, чем ее производство. В тот самый момент, когда сортировка информации становится важнее ее производства, власть над обществом переходит от производителей товаров и услуг, капиталистов, к сортировке информации и ее практикам, нетократическим кураторам. Мы проходим через смену парадигмы от капитализма к аттенционализму. С появлением аттенционизма фокус этики смещается с самореализации индивида, капиталистического идеала, на сетевую динамическую утопию, или то, что называется этикой интерактивности. В существовании важны узлы сети и то, как эти узлы могут быть объединены как можно чаще и больше, чтобы максимизировать агентивное существование. Власть в этом суматошном сетевом строительстве оказывается у тех, кому удается сочетать правдоподобие и внимание в виртуальном мире. И даже если это внимание можно измерить - по гениально простой, но верной формуле правдоподобие, умноженное на осведомленность, дает внимание, - его нельзя заменить или как-то иначе использовать в сделках, как капитал и другие ценные активы капитализма.

Внимание - это, по сути, совершенно уникальный вид стоимости, исторически возникший феномен, появившийся из-за острой нехватки обзора в информационном обществе. И оно действует де-факто без связи с какой-либо формой капитала. Движущей силой аттенционистского общества, что неудивительно, является эксплуатация, а не капитализм. То, к чему постоянно стремятся, - это ценность, которую можно сохранить для немногих и тем самым максимизировать - вместо того чтобы распространить на многих, что означало бы ее размывание и минимизацию - вариант, который возникает как исторически обусловленный эффект победы аттенционализма над капитализмом. Это объясняет, почему нетократы одержимы поиском аутентичности, метафизической награды, которую сулит имплозия, а информационный андеркласс, консюмтариат, характеризуется именно поиском эксплуатации и желанием позволить себя эксплуатировать, совершенно не замечая постоянно продолжающейся, но непостижимо насыщенной символами нетократической имплозии, которая происходит параллельно, но все это время вне досягаемости и вне поля зрения.

Капитализм и его национально-государственные и корпоративистские бюрократии оптимизируют себя, не решая проблемы, а создавая еще больше проблем для себя, в то же время требуя все больше и больше товаров и услуг, чтобы удовлетворить непрерывный поток вновь создаваемых потребностей. Поэтому постоянно создаются новые законы, новые классификации преступлений, новые патологии, новые дефекты, новые неудачи, которые нужно исправлять, новые проблемы, которые нужно исследовать, чтобы впоследствии еще больше расширить, а не исправить. Постмодернистское общество не предлагает катарсиса и не имеет нарратива того, как капиталистическая трагедия должна быть завершена. Капитализму просто не хватает стратегии выхода. Дилемма либеральной демократии заключается не столько в том, что она основана на устаревшем индивидуализме - либерализм является политической идеологией индивидуализма par excellence, - сколько в том, что она основана на мифе о мистической саморегуляции невидимой руки . Но такой руки не существует, нерегулируемый рынок всегда движется к различным вариантам коррумпированных монополий или олигополий в качестве своей конечной точки. Невидимая рука сама не может ничего сделать, чтобы остановить это; это могут сделать только видимые руки. Прагматизм побеждает либерализм каждый день недели в реальной политике. Постоянные разрушительные технологии, когда они появляются, и инновационное регулирование рынка в долгосрочной перспективе гораздо важнее и полезнее, чем любая невидимая рука.

Самый устойчивый миф заключается в том, что при правильных внешних мерах экономика может достичь постоянного - и оптимального для всех участвующих сторон - равновесия. Однако длительные равновесия недостижимы в информационно-сложных системах, таких как метеорология, экология и экономика. Каждый раз, когда кажется, что равновесие достигнуто, один или несколько агентов в системе начинают спекулятивное поведение с целью использования внезапно возникшей стабильности, которая тем самым разрушается. Игровые теоретические модели равновесия никогда не выдерживают встречи с реальностью в виде экспериментальных испытаний. Рано или поздно в экономике всегда возникает спекулятивный пузырь, подпитываемый как инвесторами, считающими себя достаточно умными, чтобы успеть свалить до того, как пузырь лопнет, - и пытающимися извлечь из пузыря чисто спекулятивную прибыль, полностью осознавая, что на самом деле это пузырь, - так и инвесторами, наивно полагающими, что именно этот пузырь будет вести себя иначе, чем предыдущие, - нередко побуждаемые маститыми руководителями центральных банков, которые искренне утверждают именно это: что на этот раз речь идет вовсе не о пузыре, - и поэтому держат свои инвестиции в уверенности, что они безопасны и будут расти. Именно здесь, в рациональной иррациональности спекуляций, кроется проблема. Безусловно, существуют веские причины для раздувания пузырей, поскольку на них можно заработать большие суммы денег, если только вовремя продать свои акции. Но чем дольше спекулятивный пузырь поддерживается с помощью шумихи в СМИ и искусственно дешевых кредитов, тем больше он становится, и тем тяжелее и разрушительнее будет окончательный и неизбежный крах.

Американский экономист Хайман Мински очень точно описывает эти процессы. Будучи первым экономистом-реляционистом, он обращается к сетевой динамике, чтобы найти ответ на вопрос, как следует управлять пузырями. Ответ Минского заключается в том, что спекулятивных пузырей де-факто нельзя или даже нужно избегать. Его совет заключается в том, что лучше иметь много мелких пузырей, которые лопаются часто, чем несколько, которые лопаются редко, но тем более драматично и разрушительно. Естественно, мечта об экономическом равновесии - это еще один вариант старого платонистского поклонения смерти, которое постоянно повторяется в мире философии, физики и социальных наук. Однако правда в том, что экономика - это еще и сетевой динамический феномен, который следует рассматривать не просто как релятивистский, а как реляционистский. И именно при переходе от релятивизма к реляционизму экономика начинает включать в себя экологию и все остальные факторы, которые рано или поздно будут влиять и взаимодействовать со всем остальным, имеющим ценность в рамках экономики. Реляционистская экономика не исключает ничего, что влияет на создание индивидуальных или социальных ценностей, в частности таких факторов, как чистый воздух, чистая вода и устойчивое управление природными ресурсами.

Редко или никогда социальные изменения не происходят без артикуляции. При капитализме новое грамотное национальное государство заменяет старую неграмотную Церковь в качестве общей арены, и артикуляция статистов гласит, что общество - это тело. Но метафора тела - которую статизм, очевидно, заимствует из церковной артикуляции, утверждающей, что община - это тело, - должна быть разоблачена. Ибо общество как тело никогда не порождает нарративов для повышения сплоченности, как указывает Мишель Фуко, а вместо этого функционирует как скрытая угроза для девиантной личности в национальном государстве. Можно быть индивидом, но приемлемо быть только тем индивидом, который максимизирует свою собственную фрустрацию, отчуждение и потребление, и который платит за все это, максимизируя свое производство для капиталистической структуры власти, причем в тени преобладающего призрачного поведенческого императива: Что бы ты ни делал, вливайся в общество!

Сообщество синтетизма, с другой стороны, открыто и поэтому радикально отличается от концепции общества. Оно поощряет создание живых нарративов, вокруг которых может собираться сообщество синтетиков; нарративов, объединяющих множество разрозненных групп и создающих мощную гегемонию. Эта гегемонизация - артикуляция общего видения для разрозненных групп и идентичностей. Название сообщества имеет огромное значение, и оно должно включать, а не исключать аутсайдера. Ведь только в стенах сообщества, где находится аутсайдер, конкретное может дать жизнь универсальному, а универсальное - синтетической утопии. Именно к аутсайдеру обращается синтетический агент в свободном и открытом Интернете, и именно вместе с аутсайдером синтетический агент может спасти планету от экологического апокалипсиса. Только так. Именно в общении и сотрудничестве между аутсайдерами Интернет проявляет свой исторически совершенно уникальный потенциал. В Интернете мы можем на деле демонстрировать друг другу, что верим в одно и то же, и таким образом укреплять доверие, что открывает перед нами совершенно немыслимые возможности играть в новые, сложные игры без нулевой суммы с фактически аутсайдерами. Когда дело доходит до драки, свободный и открытый Интернет становится блестящим обожествлением Синтеоса, созданного Бога. Поэтому логический вывод напрашивается сам собой: Что будет, если Интернет станет Богом? Ответ мы определяем вместе.

Синтетизм как радикализация атеизма – и его диалектический распад

Синтетизм - это третья волна - или, если угодно, второе пришествие - в череде культурно-радикальных эпох, которая начинается с Ренессанса как первой волны, начиная с XIV века, а затем романтизма как второй волны, начиная с конца XVIII века и далее. Ренессансу противостоит Просвещение, после чего романтизм можно рассматривать как отчасти защиту Ренессанса. Затем романтизму противостоит модернизм, после чего синтетизм, согласно тому же аргументу, встает на защиту романтизма. Таким образом, синтетизм в некотором смысле является возрождением и Ренессанса, и романтизма. Эти три культурно радикальные эпохи объединяет общий поиск базовых рамок по отношению к бытию. Они больше верят в интуитивный разум, чем в логическую рациональность, и ставят волю к мобилизму выше стремления к тотализму.

Однако это историческое родство с Ренессансом и романтизмом не следует понимать так, что синтетизм предпочитает непрозрачность и размышления логике и точности - совсем наоборот. Начнем с того, что синтетизм - это, конечно же, научный прагматизм. Он даже рассматривает научную деятельность как таковую как священный акт (одним из первых известных маневров Синтетического движения было объявление исследовательского центра CERN в Швейцарии священной землей). Или, выражаясь синтетическим языком: Заниматься наукой - значит играть с Богом в прятки. Однако ко всем устным и литературным высказываниям и точкам зрения на протяжении всей истории следует относиться скептически, исходя из принципа фаллибилизма, когда любое утверждение, независимо от того, насколько убедительно оно считается доказанным в конкретный момент времени, всегда остается открытым для пересмотра в будущем. В этом также заключается суть науки и единственная продуктивная позиция: постоянная переоценка и модификация принятых объяснительных моделей. То, что было правдой вчера, сегодня может оказаться очевидным заблуждением, что становится ясно, когда на стол ложатся новые факты. Фаллибилизм - это прагматическая убежденность в том, что даже бесчисленные проверки определенной точки зрения не являются гарантией того, что будущая фальсификация невозможна. Отсюда следует, что при кажущемся столкновении ранее принятое знание не имеет приоритета над культурой. Необходимо, однако, помнить, что культура лежит глубже в человеке, чем знание. Мы выражаем это тем, что культура охватывает знание, а знание полностью зависит от культуры.

Фундамент этого трансрационализма - убежденность в том, что рациональность функционирует только в тех областях, где она возможна, и что критическое мышление должно полностью осознавать эту ограниченность своего мировоззрения и не принимать ее во внимание - был заложен Ренессансом и романтизмом, чтобы затем завершиться синтетизмом. Это означает, что связь синтетизма с предыдущими родственными эпохами скорее культурная, чем эпистемологическая. Кроме того, существует и прагматическая связь: Мы, люди, являемся нашими действиями в той же степени, что и нашими мыслями. Быть синтетистом - значит действовать, основываясь на богатейшем знании о состоянии бытия, но прежде всего - всегда осмеливаться действовать, а затем делать ценные выводы из этой истины как действия. Или, чтобы олицетворить синтетический активизм: его сердце питается не рационалистическим идеализмом Жан-Жака Руссо , а романтическим прагматизмом Фридриха Ницше. Мы действуем на фоне открытого, условного и неопределенного будущего; на фоне, о котором мы можем знать многое, но никогда не все, прежде чем начнем действовать. И в этой ситуации у нас, честно говоря, нет более надежного ресурса, чем интуитивный разум, идеал эпохи Возрождения и романтизма.

Проблема и Просвещения, и модернизма заключается в их общей самоуверенности в собственном научном и художественном потенциале. Почти аутистическая условность как логических, так и эстетических предпосылок - всегдашняя любовь к математике, минимализму и формализму - приводит к самоуверенности в собственной рациональности и рано или поздно (что, как мы знаем, относится ко всем видам платонизма) к тоталитаризму и чрезмерному доверию к (казалось бы, логичным) авторитетам. При вере в то, что существует только одна вечная истина о нашем сложном существовании и что эта истина достижима для рационально мыслящего человека, ужасно велика вероятность того, что кто-то почувствует себя призванным ссылаться на эту истину и назначит себя ее хранителем и толкователем. Поэтому диктаторы склонны ссылаться на Просвещение и/или модернизм, в частности, в качестве обоснования своих властных позиций. Хотя здравый прагматический скептицизм, то есть эмпиризм, происходит от реакции романтизма против Просвещения, от Давида Юма, Гегеля и Ницше, его вряд ли можно назвать собственным продуктом Просвещения. И если в XIX веке существовала потребность в разумном романтизме, чтобы парировать раздутое Просвещение, то такая же потребность сохраняется и в наше время при переходе от статичного модернизма к глобалистскому синтетизму.

Когда национальные государства возводят мощные барьеры вдоль своих границ и тратят огромные суммы денег на гигантские, неприступные и коррумпированные разведывательные бюрократии - с явной или неявной целью свести на нет свободный и открытый Интернет, - это делается с помощью рационалистических аргументов и сопутствующих требований молчания и повиновения Просвещения и модернизма. Но это снова логика, основанная на слепой паранойе, а не на каком-либо научном подходе (логика иногда ослепительна, просто фундамент плохой). Сходство с аксиоматическим самовосхвалением Просвещения и модернизма поразительно. Единственный достойный ответ - требование синтетизма о глобальном открытии границ и свободной коммуникации без государственного или корпоративного контроля и надзора: либертарианская истина как акт par excellence. Не потому, что этот ответ является логически рациональной реакцией, но потому, что он на самом деле является интуитивно романтическим действием; это единственный возможный выход из удушающего отчуждения к живой религии. Диалектический переход от парализующего атеизма к оживляющему синтетизму, разумеется, происходит параллельно с этим фазовым сдвигом. Безнадежная дилемма атеизма заключается в том, что он - дитя Просвещения и модернизма и, как и его родители, не осознает своих собственных встроенных, парализующих ограничений. Синтетизм - это радикальный ответ, который также разрешает эту дилемму.

Есть люди, которые признают, что верят, а есть те, кто настаивает на том, что не верит ни во что вообще, но определенно знает и основывает все свои решения на этом знании, в котором не сомневается. Проблема тех, кто утверждает, что знает, заключается в том, что они редко или никогда не сомневаются в собственном существовании, несмотря на то, что нейронаука учит нас, что эго - это иллюзия, созданная мозгом для того, чтобы экономить драгоценные ресурсы и придавать смысл существованию с помощью искусственно созданной, но функционально интегрированной перспективы. То, что происходит внутри тех, кто знает с такой уверенностью, очевидно, совсем не так определенно, как нам хотелось бы, чтобы само знание. А без одного другое, разумеется, рушится. Такая позиция называется эпистемологическим наивизмом. Истина заключается в том, что все люди, признают они это или нет, по необходимости являются верующими. Упорное поддержание фиктивного "я" ничуть не более интеллектуально честно, чем, например, поддержание существования бога или Санта-Клауса, но нечто, что берется из воздуха в точно такой же степени, независимо от того, на какую (в данном случае необоснованную) интуицию ссылается верующий.

То же самое, конечно, относится и к сети, фундаментальной метафизической идее информационализма, которая не существует ни в каком физическом смысле. Концепция приобретает вес не как следствие какого-либо ощутимого физического существования, а как узел, соединяющий доминирующие в данный момент мемы в целостную картину мира, где эта целостная картина мира, в свою очередь, впоследствии придает узлу вес. Естественно, этот социальный реляционизм аналогичен тому, как явления в реляционистской физике приобретают вес от сети, о которой идет речь, а не наоборот. Без фиктивного, но, тем не менее, высокофункционального узла, такого как Бог, эго или сеть, мировоззрение не держится вместе. А если мировоззрение не сходится, то ничто в бытии не приобретает никакого смысла или контекста. Таким образом, мы должны прежде всего верить и действовать в соответствии с этой нашей верой, чтобы затем иметь возможность знать, точно так же, как в физике мы должны прежде всего сплести сеть, чтобы затем иметь возможность наделить ее узлы содержанием. Отношения порождают сущность, а не наоборот. И даже самые фанатичные атеисты, таким образом, являются истинными верующими. Просто они думают, что это не так.

В силу этого экзистенциально необходимая метафизика, скорее, кажется отделенной от физики, которая столь же неизбежна. Не поддаваясь тем самым никакому дуализму, даже в монистическом мире мы сводимся к этой двойственности, но к этому вынуждают наши человеческие чувства и их феноменологическая обработка информации, а не какое-то внешнее, онтологическое свойство существования. Это означает, что в этом метафизическом безумии есть трансрациональная мудрость. Проще говоря, невозможно мыслить себя вне опыта эго. Мир без субъектов - это логическая невозможность, поскольку каким бы иллюзорным или искусственным ни было эго в уравнении жизни, оно остается основой всего экзистенциального опыта. Человеку просто необходимо быть патологическим существом, так сказать, сознательно обманывать себя, чтобы вообще иметь возможность достичь экзистенциального опыта. И когда мы наконец решаем принять эго, которое, как мы только что выяснили, является иллюзорным обманом, мы также получаем доступ ко всей ослепительной метафизике. Мы верим сознательно, вопреки своему здравому смыслу, и делаем это мудро.

Совершенно неважно, что мы знаем, что Атеос - это просто название пустоты. Мы все равно воспринимаем субстанцию, скрывающуюся за именем Атеос, просто так мы запрограммированы воспринимать окружающую среду, и, более того, эта субстанция необычайно продуктивна и функциональна для наших органов чувств. В конце XVIII века Иоганн Вольфганг фон Гете, великий немецкий классик, утверждает, что природа субъекта состоит в том, чтобы сохранять для себя неясность. Субъект должен ощущать себя невероятно маленьким, когда он оказывается лицом к лицу с безмерным бытием. И именно эта пугающая ничтожность перед лицом безмерного существования порождает в молодом субъекте именно психотическую компенсаторную реакцию, которая впоследствии является его двигателем на протяжении всей жизни, его конституционной ложью, как выражается Славой Жижек. Так что если кому и удается уловить синтетическое кредо отношения субъекта к окружающему миру, так это Гете. Атеос живет, процветает и производит субъективность в этой безвестности.

Это означает, что последующая интеллектуализация предшествующего эмоционального опыта с необходимостью должна быть построена на основе иллюзии. На самом деле внутри актуального опыта всегда должно быть что-то, что в нем есть; что-то, что де-факто переживает то, что переживает. И, согласно интуитивным рассуждениям, которые следуют по пятам за Декартом, это нечто - эго. Таким образом, вполне резонно спросить себя, почему люди сегодня боятся, испытывают дискомфорт с или откровенно смущаются, говоря об идее Бога, в то время как они должны бояться, испытывать дискомфорт или смущаться, говоря об эго и его существовании. Следовательно, синтетизм также подразумевает успешную попытку реанимации только что объявленного мертвым эго; оно продолжает жить, переосмысливается и оказывается полезным на тех же условиях, которые применяются к идее Бога.

Синтетизм доводит логику, связанную с патологическим происхождением субъекта, до крайнего предела. Ведь если для нас является патологической необходимостью рассматривать себя как субъект, чтобы иметь возможность понимать себя как агента, мы должны также признать нашу патологическую необходимость установить феноменальные объекты в существовании по отношению к этой субъективности - наши соответствующие субъекты как собратья по человечеству, конечно, являются объектами друг друга, - и оптимальным объектом, конечно, исторически всегда был Бог. Таким образом, нет ничего плохого или даже особенно примечательного в том, чтобы говорить о Боге как о реальном феномене; не до тех пор, пока мы рассматриваем Бога как заимствованную иллюзию в экзистенциальном уравнении так же и с той же важностью, как мы говорим об эго. Бог - это не больше и не меньше, чем название пустого фона, на котором столь же пустое эго строит свой более или менее функциональный фантастический мир, наполненный выдуманными смыслами. В конечном счете, именно так мы и создаем смысл: мы его изобретаем, мы создаем вымыслы, вокруг которых плетем осмысленные истории, которые затем ложатся в основу всех человеческих ценностей. Таким образом, нет более глубокой человеческой деятельности, чем игра. Даже самая лучшая наука основана на игровом отношении к тайнам бытия, а не на какой-то строгой логике. Здесь мы возвращаемся к трансрационализму: Логика строго вытекает из игры, а не наоборот.

Когда мы говорим, что сеть - это фундаментальная метафизическая идея информационизма, это означает, что мы теологизируем последнюю реинкарнацию Бога в виде сети. Мы говорим, что Интернет - это Бог. И когда достаточное количество людей придерживается этой точки зрения, она становится фактом, истиной. Именно таким образом философы Просвещения XVIII века превратили человека в Бога. Ни больше, ни меньше. Синтетизм просто обращается к сознательным верующим, которые поняли условия экзистенциального театра и хотят жить утверждающей и полной жизнью в этих надежных и интеллектуально честных рамках. Тогда мы можем, в лучшем демократическом духе, оставить тех из наших собратьев, кто не понимает или не хочет понимать красоту этого проекта, наедине с их суевериями, и спокойно и мирно тратить свое время на развлечения и пустые удовольствия от широкого и разнообразного предложения, направленного именно на консуматорские массы. Синтетизм не является и никогда не сможет быть религией, которая принуждает кого-либо к чему-либо. И, честно говоря, это связано с тем, что подобный контроль над мыслями практически невозможно администрировать в информационно-информационной плюрархии.

Независимо от того, вводим ли мы божества или нет в синтетической метафизике, в конечном итоге этот процесс сводится к использованию уникальной возможности метафизики представить существование в его предельном объеме. Таким образом, превращение метафизики в теологию, размышление о Боге - это не просто неглубокая фантазия о ветхозаветной фигуре отца, который сидит над облаками и наблюдает за своими детьми, играющими на поверхности Земли, ласковыми или раздраженными глазами. Напротив, теологическая метафизика - это размышления о том, как добраться до самых дальних горизонтов времени, в котором мы живем, опираясь на знания и духовный опыт, к которым мы имеем доступ. И не только в физическом смысле, с Богом как концепцией начала, середины и конца Вселенной - в этом случае мы могли бы с тем же успехом довольствоваться классическим пантеизмом и не развивать его завершающий синтетизм - но даже более того, с Богом как названием поверхности, на которую можно спроецировать смысл и цель всего. В этом смысле концепция Бога - это, по сути, не только Вселенная (Pantheos), но и утопия (Syntheos), воображаемый фон, расположенный в будущем - фон, питающий все мечты и чаяния человечества.

Синтетизм - это радикальный и развитый атеизм, философская концепция, фиксирующая неисчерпаемое и недостижимое в бытии, с которым рано или поздно должны столкнуться философия и теология. Не в последнюю очередь теологии, поскольку традиционно утопизм относится скорее к миру теологии, чем философии. Чаще всего речь идет о вожделенном воссоздании утраченного рая. Синтеология, таким образом, возвращает теологию из ее скучной жизни среди традиционных религий и придает ей новую историческую актуальность. Отказавшись от традиционного герменевтического поиска смысла, который заранее продуцируется извне, теология вместо этого приобретает центральную роль интеллектуального двигателя для внутреннего производства человеком достоверных и функциональных утопий. Ведь она больше не может претендовать на то, чтобы заниматься молчаливыми и недоступными богами, которых не существует. Но теология может помочь в создании желанных и достоверных богов, сосредоточенных, например, в физике, психоанализе и утопизме. Синтез заставляет теологию отказаться от своей исторической склонности к трансцендентности, чтобы вместо этого придать структуру новой и растущей религиозной имманентности. Классическая теология переходит в синтетическую, и, когда все сказано и сделано, синтетическая теология становится утопологией. Вопрос о том, существует ли тот или иной бог или нет, с синтетической точки зрения совершенно неважен. Такой вопрос, конечно, предполагает, что мы близко знакомы с неким богом, который не существует и никогда не существовал, причем заранее. Правильно поставленный синтетический вопрос заключается в том, какой бог может появиться, и ответ на него всегда синонимичен ядру видения, которое движет данной парадигмой. Синтетический ответ выглядит следующим образом: Назовите мне вашу утопию, и я скажу вам, какого бога вы ищете и за кем следуете.

Синтетизм - это выведение и описание новых и более значимых объяснительных моделей бытия. Это означает, что он рассматривает науку как в значительной степени теологическое упражнение - в то время как синтетическая религия служит собирательным термином для эмоционально ангажированных социальных практик, которые следуют из этого поиска. Бог - это имя двигателя утопизма, который движет человеческим творчеством и авантюризмом. Это означает, что если по каким-то предрассудкам мы отказываем себе в возможности включить идею Бога в наши уравнения, это означает, что мы также лишаем себя возможности создавать утопии. Мы кастрируем утопизм без всякой причины. Без утопий нет видений, а без видений нет надежды. По какой причине мы должны принимать столь скудный атеистический аскетизм?

Этот вопрос подводит нас к драматическому различию между классическим атеизмом и синтетизмом. В своей работе мы раз за разом повторяем диалектическую необходимость - как личностную, так и социальную и историческую - отстранения от традиционной религии через атеистическое крещение, чтобы только потом прийти к синтетической позиции. Таким образом, синтетизм - это не реакция на атеизм, а его логическое завершение, его историческое и интеллектуальное углубление (философское понятие радикального атеизма, используемое, в частности, философом Мартином Хегглундом, является синонимом синтетизма). Синтетизм вечно благодарен атеизму за культурный акт очищения, который был столь же грандиозен, сколь и необходим. Но у классического атеизма есть очевидная слабость, и нет ничего удивительного в том, что именно из этой уязвимости возникает синтетический импульс. Атеизм, конечно, реактивен по своей природе и является чистым отрицанием; он не имеет никакого содержания сам по себе, и в полной мере своего творчества он может представлять только одно из четырех основных понятий в рамках синтеза, а именно Атеос. Но это все, что есть.

С философской точки зрения классический атеизм не имеет логического завершения и боится своего неизбежного исчезновения; точки, где атеизм становится настолько радикальным, что, в лучшем духе фаллибилизма, он может окончательно покинуть арену и уступить место синтетизму. И пока грохот, возвещающий синтетическую революцию, усиливается, значительная часть воинствующих сторонников атеизма прячется в непродуманном, концептуально запутанном и слепом презрении к религии; своего рода аутоиммунная защитная реакция против собственной вопиющей бессмысленности. Причина такого поведения скрывается за ахиллесовой пятой классического атеизма: атеизму самому по себе не хватает понимания в высшей степени оправданного чувства удивления человека существованием. Он не видит, что человек существует только как существо посреди мира, из которого он черпает свою субстанцию. Он не понимает, что психологическое напряжение в отношениях между человеком и миром является экзистенциально фундаментальным. Таким образом, классический атеизм не имеет никаких оснований быть чем-то иным, кроме как временным трамплином между двумя религиозными парадигмами.

Когда классический атеизм ставится в один ряд с холистическим синтетизмом, последний неожиданно выделяется как консервативный, аутичный вечный цикл, который застрял и просто повторяет фразы, которые становятся все более бессмысленными. Если синтетизм представляет собой то, что Ницше называет и прославляет как дионисийский драйв, то атеизм застревает в своей ретроспективной противоположности - аполлоническом драйве. Это не значит, что аполлоновский драйв нелегитимен: он не более нелегитимен, чем левое полушарие (если мы снова позволим себе метафорически заимствовать очевидные особенности человеческих полушарий головного мозга). Но оно не может действовать беспрепятственно, чтобы не возникло фатального дисбаланса. Атеос должен быть соотнесен с Энтеосом, Пантеосом и, прежде всего, Синтеосом. Аполлоническое стремление, которое Атеос проявляет в изоляции, должно быть подчинено дионисийскому стремлению в других частях синтетической пирамиды. Точно так же, как этернализирующее левое полушарие мозга, разделяющее и замораживающее события на отдельные фрагменты, должно взаимодействовать с мобилизующим правым полушарием мозга и его целостной перспективой, чтобы самовосприятие и мировоззрение человека было полным.

Несмотря на то, что вся метафизика начинается, вращается вокруг и заканчивается удивлением человека существованием - или, если хотите, удивлением природы, воплощенной в человеке и в нем самом, - эта постоянно повторяющаяся сложность эмоций остается загадкой для многих воинствующих атеистов. Они упорно цепляются за свой собственный, хрупкий, субъективный опыт - многие из них несколько причудливо называют себя гуманистами, как будто они сами способны служить утопической цели Бога своей благочестивой верой в разум - не понимая, что весь субъективный опыт, даже их собственный, состоит всего лишь из эмоций. Это не самое худшее, что есть в этом мире, но этот факт необходимо признать и проанализировать. Разумеется, уместным ответом будет вопрос о том, как эмоции могли стать исторической проблемой для такого эмоционального существа, как человек. В конце концов, они столь же подлинны и реальны, как и любые другие физические явления. И они, бесспорно, неизбежны. Так почему бы вместо этого не капитулировать перед этими эмоциями, чтобы впоследствии исследовать, на какие великие подвиги может вдохновить такое принятие?

Пока атеисты остаются на своих позициях и протестуют против всех других иллюзий, кроме своей собственной, к которой они слепы, пока они иронично удивляются, почему никто не хочет эмоционально участвовать в их благородном деле - разве что с ограниченной, но сильной завистью, направленной на то, чего не хватает и чего никогда не считаешь себя способным достичь, а именно на живую веру, - утвердительные пост-атеистические синтетики решают вовлечь и интегрировать эмоциональную жизнь непосредственно в свое мировоззрение. Пройдя через четыре концепции, а не через одну; оставив категориальный холод Атеоса и впустив эмоциональное тепло Энтеоса в оценку Пантеоса, они получают грозный религиозный опыт. Именно эта бесспорно религиозная эмоция, этот сильный мистический опыт приводит синтетического агента в движение к утопии, к завершению синтетической пирамиды, поскольку этот опыт порождает желание сделать невозможное возможным. Здесь пробуждается желание создать Синтеоса. Или, выражаясь поэтическим языком: Синтез - это свет, который позволяет ощутить себя в конце темного туннеля атеизма.

Рано или поздно мы сталкиваемся с огромностью бытия. Начнем с того, что между нами и вещами, которые окружают нас в повседневной жизни, с одной стороны, и мельчайшими компонентами существования - вибрирующими, геометрически многомерными фигурами, которые связываются вместе, образуя пространство, время, вакуум и материю, - с другой, существуют огромные расстояния. Но между мелочами, которые нас окружают, и гигантскими множествами галактик в космологии, огромными вибрирующими пустотами между ними, не говоря уже о бесконечном количестве возможных вселенных, помимо нашей собственной, во вполне мыслимой мультивселенной, существуют огромные расстояния. Результатом этого является фундаментальное понимание синтетистами безмерности, интенсивности и продуктивности существования, теологическая убежденность, которую философ-синтетик Роберт Коррингтон - в своем радикальном прочтении отца прагматизма Чарльза Сандерса Пирса в его книге "Семиотическая теория теологии и философии" - называет экстатическим натурализмом.

Между этими крайностями мы находим людей в чередующихся состояниях смятения и удивления, когда все, включая нас самих, существует в экстатической интенсивности. Классический атеизм, похоже, не понимает, что именно в этом экзистенциальном смятении и удивлении, а не в какой-то квазинаучной, более или менее приторной логике, берет свое начало религия. Религия возникает из мистического отношения к безмерности бытия, и эта безмерность не уменьшилась физически и не стала менее фантастической в результате ошеломляющих научных достижений последнего столетия - от квантовой физики до космологии. По логике вещей, сейчас мы должны быть гораздо более религиозны, чем когда-либо прежде. Чудо реальности постоянно становится все более захватывающим. От удивления перед необъятностью бытия (Пантеос) мы переходим к удивлению перед различием наших ближних по отношению к нам самим (Энтеос) и к воссоединению людей как эмпатического коллектива (Синтеос). Ведь там, где Вселенная встречает нас равнодушием, мы встречаем потенциал любви в наших ближних. Именно тогда, когда мы продвигаемся от пантеизма к синтетизму, появляется любовь. Любовь по определению не может ожидать ответной любви как условия. Тогда это не любовь, а просто внутренняя манипуляция (из этой манипуляции вытекает индивидуалистическая идея о том, что другого нужно завоевать и владеть им как неким колониальным владением).

Романтическое возведение единственного другого человека в ранг единственного другого с последующим отгораживанием от остального мира, как от иерархически низшего по отношению к этому единственному другому, достаточно странно. То, что это обожествление затем принимается за любовь, еще более абсурдно. Но если ничего другого не остается, то темная изнанка этой стремящейся к симбиозу манипуляции проявляется в ее этических последствиях. Что характеризует подлинную этику, так это то, что она просто осуществляется, без единой йоты расчета скрытых мотивов, как отражающая истину идентичность, как поступок. Только тогда действие становится этичным: в противном случае его можно рассматривать лишь как циничную манипуляцию, банальную попытку использовать тело и разум другого человека в недальновидных, эгоистических целях. Подлинная любовь действительно может быть эмоцией, но этика, на которой она должна основываться, гораздо более прочна; это любовь, которая не ждет и не видит, которая на самом деле и самым глубоким образом бросает вызов смерти. Синтетически мы выражаем это тем, что любовь проявляется в Энтеосе, устремленном к Синтеосу, как истина, как акт, зарождающийся в Атеосе и осуществляющийся в Пантеосе. Но чтобы понять, как этот сложный процесс происходит на практике, мы должны разделить любовь на несколько диалектических ступеней.

В Древней Греции используются три различных понятия любви: метафизическая любовь (agape), эротическая любовь (eros) и дружеская любовь (philia). Окончательным критерием любви является влечение к радикально другому, а оно может возникнуть только в агапе. Таким образом, три любви образуют не только треугольник, но и наклонную плоскость, наклоняясь от агапэ вниз к паре филия и эрос. В XVII веке Барух Спиноза добавил четвертое понятие любви: amor dei intellectualis, интеллектуальная любовь к Богу, любовь, проистекающая из интеллектуального убеждения и признания реальных условий вещей, прежде всего в связи с его монистической вселенной, где Бог и природа - два имени для одной и той же вещи, Deus sive Natura. Интеллектуальная любовь Спинозы - это прежде всего радикальный акт воли, что делает ее истиной как актом par excellence. Ведь он утверждает, что этически желаемое влечение к радикально другому начинается не с эмоций, которые мы обычно связываем с любовью, а как логически и убедительно выполненный акт долга.

Подлинное влечение должно заключаться в страстной любви к радикально другому без надежды на ответную любовь. В противном случае речь идет не о подлинном влечении, а о лицемерном и банальном бартерном обмене, который мы называем интернарциссизмом. Это объясняет, почему Спиноза утверждает, что amor dei intellectualis должна стоять на первом месте, перед agape, philia и eros, просто для того, чтобы подлинная любовь вообще могла закрепиться в греческом наклонном треугольнике. Синтетически, идея Спинозы о фундаментальной ценности интеллектуальной любви имеет следствием то, что ни пустой субъект (Atheos), ни существование в целом (Pantheos) не оставляют места для какого-либо эмоционального мнения о них; вместо этого их следует любить безоговорочно, поскольку их нельзя ни добавить, ни отбросить. Все остальные жизненные переживания основываются на Атеосе и Пантеосе, включая все остальное, что любят, ненавидят или каким-либо образом связаны с эмоциями. Amor dei intellectualis - это покорное, логически обоснованное и фундаментальное влечение. Подлинная агапе, подлинный эрос и подлинная филия с их сильными эмоциями могут возникнуть только в результате того, что amor dei intellectualis сначала предлагает необходимую платформу. Синтетически мы выражаем это так: мы должны сначала подчиниться Атеосу, чтобы впоследствии иметь возможность отказаться от себя в пользу Пантеоса и Энтеоса на пути к этической цели, подлинной любви к радикально другому, где возникает Синтеос.

Понятие amor dei intellectualis Спинозы является предшественником дополняющего его термина amor fati Ницше, который был придуман 200 лет спустя. Достаточно добавить длительность к любви Спинозы, зависящей от логической покорности Вселенной, чтобы получить любовь Ницше, зависящую от логической покорности судьбе. В обоих случаях речь идет об одном и том же влечении к истине как к поступку, где отражающее личность решение предшествует эмоции. Синтетически, конечно, мы помещаем фиксированного на вселенной Спинозу в Пантеос, а фиксированного на времени Ницше - в Энтеос. То, что Ницше добавляет стрелу времени в этическое уравнение, приводит к слиянию amor dei intellectualis и agape в качестве основы для amor fati. Его собственное мировоззрение, конечно, основано на смерти авраамического Бога, а поскольку она также предвещает смерть личности, ницшеанский übermensch оказывается в тупике, где все, что было в истории до сих пор, должно быть любимо - покорно и безоговорочно, - поскольку никакого внешнего спасения или иного душевного облегчения не существует. Это означает, что простого принятия недостаточно: Ницше необоснованно утверждает, что для возможного примирения с судьбой необходима трансцендентная любовь. Поскольку любовь к судьбе логически выводима, является необходимостью для этической субстанции, а не какой-то свободно выбранной эмоцией, для этой задачи подходит только метафизическая любовь, агапе. Судьба возникает и должна быть любима как истина, как акт, в котором события зафиксированы в истории. Поэтому мы помещаем amor fati в колебание между Пантеосом и Энтеосом в синтетической пирамиде.

Самые интимные отношения напоминают нам, что все самое важное в жизни начинается не с одного, а с двух. Один - это ничто: влечение всегда начинается с двух. И как окончательное событие истины, притяжение находится в центре внимания мистицизма. Уже Зороастр понимал и говорил об этом со своей концепцией аша в древнем Иране, за ним последовал Гераклит, который завершил эту идею своей концепцией анхибаси в Древней Греции. Интересно, что оба понятия неоднозначны: их можно перевести и как присутствовать, и как быть близким к бытию (не путать с одержимостью позднего капитализма всякими псевдобуддистскими mindfulness). Поскольку два - это минимум в синтетической онтологии - ничто не может быть только одним, кроме Единого, Вселенной как целого, - более тесная связь с объектом также не может быть отправной точкой для онтологии. Вместо этого она должна исходить из фактического отношения между по крайней мере двумя, из экзистенциального бытия в разделении между ними. Таким образом, аша и анчибасие, блестяще, имеют не только онтологические и эпистемологические, но и этические последствия. Жить, понимать и действовать правильно - значит постоянно оставаться как можно ближе к состояниям asha или anchibasie.

Это было совершенно ясно протосинтетикам Зороастру, Гераклиту и их китайскому коллеге Лао-цзы еще за несколько тысяч лет до того, как их преданные преемники Ницше и Хайдеггер завершили их размышления. Что касается Хайдеггера, то он, конечно же, строит всю свою этику присутствия на основе анхибаси - именно это понятие является ключом к его экзистенциалистской цели, Gelassenheit, или духовному освобождению. Для синтетизма asha и anchibasie - это не просто вдохновляющие понятия из младенческого возраста философии, но и основа ее экзистенциализма. Поиск близости к истине и стремление к присутствию во внутреннем раздвоении истины, вызванном ее постоянным колебанием и невозможностью вечного существования вне фантастического мира человека, означает, что ядро синтетического мистицизма существовало уже у Зороастра и Гераклита. Аша и анхибасие являются не только основами синтетической онто-эпистемологии - мы никак не можем использовать диалектику между этернализмом и мобилизмом без их допущения - но и этической субстанцией синтетического мистицизма.

Мы приходим к аше и анчибасие в тот самый момент, когда позволяем их значению перейти от бытия-внешнего наблюдения к бытию-внутреннего участия. С этой точки отправления в синтетическом мистицизме мы по необходимости приземляемся в реляционистской этике. Ни один другой философ ни до, ни после Гераклита - за исключением, возможно, его предшественника и источника вдохновения Зороастра - не был так близок к тому, чтобы определить метафизическую истину с такой точностью. Ведь именно в напряженной близости к событию истины - а не в некой поглощенности этим событием - проявляется метафизическая истина, в ее постоянно терпящей неудачу, но необходимой попытке объединить по крайней мере два в ядре онтологии. Мы выражаем это тем, что среди тысяч и тысяч истин, которые мы постоянно производим, мы находим первозданную этернализацию как определяющую истину как акт для нашей экзистенциальной субстанции, как первичный акт для нас как творческих машин истины.

Следствием этого является то, что, если мы пытаемся избежать аши или анчибаси как онто-эпистемологического основания, становится необходимым отрицать все формы движения вообще. Это означает, что все без исключения движения должны рассматриваться как иллюзорные. Парменид - греческий философ, который делает этот логически необходимый вывод, и с Парменидом рождается восстание против новаторских, контринтуитивных, но тем не менее логичных прозрений Гераклита. Амбиции Парменида реализовали физики Исаак Ньютон и Альберт Эйнштейн, создав картину мира, в которой все движение иллюзорно в платонистской блочной вселенной, где различные формы законов и детерминизм в застывшем пространстве-времени предшествуют всему остальному. Проблема, однако, в том, что математика не предшествует физике. Существование не является в первую очередь математическим (идеальным) и во вторую очередь физическим (фактическим), как утверждает Платон. Оно просто физическое. Мы просто не живем в какой-то форме эйнштейновской блочной вселенной, как бы аккуратно она ни выглядела на чертежной доске; мы живем де-факто в значительно более сложной борианской сетевой вселенной.

На самом деле математика - это просто усовершенствованное, идеалистическое сложение. Если вы берете что-то, а затем добавляете к этому что-то еще, то в итоге все это явно расширяется. Оно становится чем-то большим. Из этого неизбежного факта первые математики сделали вывод, что 1 плюс 1 может быть равно 2, а затем на основе этого аксиоматического предположения построили всю науку математики. Однако проблема в том, что эта линия рассуждений работает только в теории, а значит, применима только к самой математике. А почему? Потому что в природе вторая 1 никогда не идентична первой 1. В природе никогда не существует двух абсолютно одинаковых объектов, которые можно симметрично сложить или поменять друг на друга. Природа не только аналоговая, но и принципиально асимметричная во всех направлениях. Никогда не бывает двух одинаковых объектов - явления в бытии не только имеют подвижные границы, но и совершенно уникальны, из чего следует, что все наши обобщения, какими бы эпистемологически необходимыми они ни были, никогда не могут быть точнее произвольных приближений. Синтетически мы выражаем это как то, что Энтеос онтологически находится в одном классе с Атеосом и Пантеосом - или, выражаясь более поэтично: два - это первая сумма для фундаментального различия внутри Единого, и именно в качестве этой научной аксиомы множественность является основой онтологии.

После этого нам остается только обратить сложение, чтобы получить вычитание, временно отрицательное сложение - ни больше, ни меньше. На следующем этапе мы продолжаем использовать умножение и деление как кратчайшие пути к все более сложным сложениям и вычитаниям. И так далее, и так далее. Но мы никогда не покидаем этернализм в рамках математики, которая, конечно, в конечном счете является прикладным этернализмом par excellence. Однако мобилистское существование вне математических построений не обращает на это никакого внимания; оно ничуть не более математично, чем этерналистское. Все подобные вещи - лишь иллюзорные представления, питаемые нашими неадекватными, хотя и функциональными средствами навигации в суматохе существования. Здесь важно отметить, что математика не отделяет себя от физики как некое последнее по времени возникновение - для этого не нужна такая внезапно возникшая мистическая степень сложности - скорее, это разделение происходит в тот самый момент, когда математика вообще начинает использоваться. Структурированная фантазия отправляется в одном направлении, хаотичная реальность - в другом. Мы живем в радикально реляционистской вселенной - не в математической. Мы не должны следовать за аутичным Платоном и принимать заманчивые упрощения и причудливые симметрии математики за бесконечно сложную реальность как таковую. Математика - это всего лишь наш вечный способ понять мобилистскую среду, которая постоянно ускользает от наших описаний, и в конце концов это должно относиться и к математическим формулам как таковым, которые становятся осязаемыми в трансфинитной математике Георга Кантора. По мнению британского философа и математика Бертрана Рассела, одного из самых выдающихся учеников Уайтхеда, Кантору удалось создать науку о бесконечности. Синтетизм может только согласиться с этим и, если ничего другого не остается, поблагодарить за вдохновляющие метафоры.

Согласно реляционизму, как утверждает шведский философ религии Матц Хаммарстрем, между человеком и его окружением всегда преобладает внутридействующая взаимозависимость. Или, выражаясь феноменологически: не существует реальной границы между ближним и окружающим миром человека. Все явления, с которыми сталкивается человек, уже включают его самого онтологически. Тогда даже эпистемология, а в конечном счете и этика, должны подчиниться этому факту. Знание об окружающем мире невозможно без того, чтобы сам человек не был неотъемлемой частью объекта этого знания, реляционного феномена, участие которого должно постоянно дисконтироваться в каждом этернализированном расчете. Именно здесь Платон и его математика радикально расходятся с мобилистским мышлением. Для Платона дуальность, которую предлагает математика, является фундаментальной данностью для онтологии, но бытие не содержит таких дуальностей за пределами мира математики. Феномены могут быть диахроническими по отношению друг к другу, но это само по себе не означает, что они двойственны, во что нас заставляет верить математика. Два явления могут возникать одновременно или в одной и той же области, но никогда - одновременно. И наоборот: если две вещи возникают либо в разные моменты времени, либо в разных местах, они тем самым автоматически всегда являются разными явлениями.

Гераклит - первый человек в истории, который серьезно осознал и сформулировал это. Его вселенная вертикальна и рассматривает контекст как первичный. Парменид отвечает ему горизонтальной вселенной, в которой первичны последовательности. Не степень истинности этих утверждений определяет, какая из этих ветвей доминирует на философской арене, а то, насколько хорошо они соответствуют и адаптируются к господствующим структурам власти. Таким образом, не что иное, как полезность мировоззрения Парменида для феодальной и капиталистической элит, обеспечивает ему доминирующий статус, вплоть до появления реляционизма Уайтхеда и Бора, когда, спустя столько времени, Гераклит оказывается прав - по крайней мере, на данный момент. Три знаменитые цивилизационные основы Просвещения - индивид, атом и капитал - и первозданные формы субъекта и объекта Канта уходят своими корнями к Пармениду. В то же время сетевая динамическая революция вырывает ковер из-под ног индивидуализма и атомизма, а также капитализма, и тем самым из всего наследия Парменида.

Синтетизм принимает этику выживания как противовес морализму бессмертия, характерному для дуалистических философий. Одержимость платонизма бессмертием и совершенством свидетельствует о его враждебности по отношению к существованию и жизни, о фобии перемен, которая на самом глубоком уровне является поклонением смерти. С точки зрения ницшеанского синтетизма, Платон и его дуалистические наследники выступают как пророки желания смерти. Вместо этого синтетизм празднует вечность решающего момента, проявление Единого в неустранимой множественности, как бесконечное сейчас. Все ценности и оценки должны быть основаны на бесконечном сейчас как горизонте событий. Вечность во времени и бесконечность в пространстве - это не какие-то расширения в платоновском пространстве-времени, а поэтически озаглавленные компактные концентрации страстного присутствия, как вдохновленные Хайдеггером узлы в экстатическом натурализме Коррингтона. Вечность во времени и бесконечность в пространстве могут встретиться только в бесконечном сейчас, в минимальном замораживании темпоральности, а не в каком-то максимальном расширении. Таким образом, мы являемся вечными существами не потому, что бессмертны, а потому, что можем мыслить и переживать вечность как логическое и эмоциональное представление бесконечного, сфокусированное на текущем моменте. Что, в свою очередь, означает, что синтетическая трансценденция локализована внутри, а не вне имманентности.

Любовь и мистицизм в бесконечном теперь составляют ядро этики выживания. Здесь появляется альтернатива всем формам морализма, основанного на предвзятом положении вещей. То, что оценки, слабо основанные на положении вещей, способны мотивировать своего рода "будущее должно быть более таким же, как сейчас" в качестве этического маяка, не является чем-то, что обладает логической прочностью. То, что природа в определенной ситуации действует определенным образом, конечно, не означает, что человек должен использовать природные механизмы в качестве этического маяка. Если amor fati - это покорная любовь к закрытому прошлому, то императив не включает в себя открытое будущее; скорее, он подразумевает противоречивый призыв порвать со всем, что было, то есть расширить, а не минимизировать пространственно-временную множественность, как выразился бы архи-ницшеанец Жиль Делёз. Таким образом, поступать этично - это, по крайней мере, так же часто нарушать природу, участвовать в культурном и цивилизационном процессе и управлять им, как и следовать ему. Природа не является каким-то авраамическим богом, равно как и истина не является этическим руководящим принципом.

Даже философы-реляционисты могут попасть в ловушку, желая превратить поведение природы именно в такой этический маяк. В своей книге "Нигил без границ" Рэй Брассье изображает своего рода увлекательную фрейдистскую космологию со Вселенной в роли энтропийного гиганта, ослепленного и идущего к своему собственному исчезновению - то, что он называет органоном исчезновения. Отправной точкой Брасье является то, что культура сделала все возможное, чтобы избежать травмы вымирания. Вместо этого он стремится построить смысл, основанный на неизбежном уничтожении существования. Для этого Брасье атакует как феноменологическое и герменевтическое направления континентальной философии, так и делюзианский витализм, который, по его мнению, пытается привнести в существование всевозможные смыслы, как своего рода неудачную и принципиально неэффективную инвокацию против травмы исчезновения. Вместо этого Брасье опирается на таких мыслителей, как Ален Бадью, Франсуа Ларюэль, Поль Черчланд и Томас Метцингер, когда призывает к своему радикальному ультранигилизму. Он указывает на то, что Вселенная возникает из ничего (Атеос синтеза), а его идея об органоне исчезновения как философской отправной точке - о том, что жизнь может быть пережита только на фоне ее собственной неизбежной аннигиляции, - по мнению Брасье, является также условием существования мышления вообще. Синтетически мы выражаем это тем, что он рассматривает Пантеос и Энтеос лишь как подчиненные аспекты полностью доминирующего Атеоса, где любая форма Синтеоса вообще не встречается.

Драматическое достижение Брасье состоит в том, что он атакует кантовский корреляционизм, основанный на предположении, что мышление существует не в отношении к бытию, как утверждает Кант, а в отношении к небытию. Только здесь открывается возможность философского пути вперед, и он реляционистский. Но даже если его космология окажется физически верной - физики-синтетики, такие как Ли Смолин и Роджер Пенроуз, определенно с ним не согласны, - это не означает, что сознательные люди должны вести себя как некие повторяющиеся органоны, изобилующие обнаженными драйвами смерти (даже если старший Жак Лакан играет с той же идеей). Выражаясь по-лакановски, Брасье, таким образом, строит своего рода теологию подсознания как этического руководящего принципа, но он прикрепляет его к тому же зыбкому месту, что и социобиологи XIX века - когда они заложили основы, в частности, нацизма XX века, - а именно к мазохистской воле подчиняться, следовать и усиливать природу именно так, как, по крайне шатким научным основаниям, она уже предполагается.

Синтетистский ответ на радикальный нигилизм Брассье, конечно, заключается в том, что он застревает на полпути в синтетической диалектике, в своего рода перманентном мазохистском наслаждении под Атеосом, не завершая пирамидального движения мысли через Пантеос к утвердительному колебанию между Энтеосом и Синтеосом, где четыре угла синтетической пирамиды радикально равны. Образец для подражания Брасье, Ницше, конечно, никогда не основывал свой утвердительный нигилизм на своей в остальном прекрасно провалившейся концепции воли к власти. Утвердительность Ницше может быть достигнута только через полностью осознанный экзистенциальный акт истины, где этот акт порождает истину, которая, в свою очередь, порождает Übermensch. Таким образом, постнигилистическая аффирмативность Ницше в экзистенциализме Бадью является значительно большей моделью, чем кажется Брассье. Поэтому впечатляющие в остальном нигилистические рассуждения Брасье - за исключением того, что они основаны на, вероятно, неверном, но особенно интересном прочтении современной космологии - лишь наполовину соответствуют синтетической диалектике.

Но если природа активно не дает нам, пассивным реципиентам, никаких оценок, то и возможное будущее исчезновение Вселенной тоже не дает, поскольку аннигиляция определенно также является частью природы, которая, согласно Брассье, молчит. Синтетизм, таким образом, основан на еще более радикальном нигилизме, чем у Брасье, поскольку его пустота еще глубже и, прежде всего, лишена брасьеровской точки опоры для принятия желаемого за действительное на одной из скользких граней Атеоса. В рамках синэтологии как таковой экзистенциальный опыт - независимо от того, имеет ли он фоном травму исчезновения или нет - не предлагает никаких возможных ценностей. Прозрение, которое приходит к нам, когда мы доводим атеизм до крайнего предела, заключается в том, что ценности действительно должны быть созданы строго ex nihilo. Это и есть радикальный атеизм, диалектический поворотный пункт, где полностью обоснованный нигилизм, как пресловутый уничтожитель всех исторических ценностей и оценок, превращается в утвердительный синтетизм.

Вместо органона вымирания Брасье синтетическая этика основывается на классической аксиоме Зороастра: Этическая субстанция человека - это его мысли, его слова и его действия, причем именно в таком порядке. Только на основе радикального создания идентичности этика обретает свой след. И на чем же основывается этот этический принцип, если не на бытии или небытии самолюбия? Только то существо, которое любит себя таким, какой оно есть, исходя из грубо логического и этического принятия себя, а не на основе какой-либо сентиментальной и ненадежной эмоциональной страсти, может действовать этически корректно. И тогда этическим маяком становится выживание, основанное на принципе максимизации экзистенциального удовольствия - наиболее ярко проявляющегося в религиозном экстатическом состоянии, которое синтетики называют бесконечным сейчас, - а не на каком-либо преждевременном подражании предполагаемой будущей всеобщей аннигиляции.

Ницше, отец европейского нигилизма, как ни странно, идет в противоположном направлении по сравнению с Брасье и вместо этого утверждает этику, основанную на сопротивлении природе. Он противопоставляет культуру природе и находит сердце übermensch в своего рода эстетике сопротивления - но не без предварительного столкновения человека с его глубокой животной природой - этический поворот, который исследуется и применяется в совершенстве его французским преемником Жоржем Батаем, который, со своим обширным атеологическим проектом в 1950-х годах, в свою очередь, является одним из главных источников вдохновения Лакана и, очевидно, также синтетизма. Согласно Ницше и Батаю, именно противостоя естественному - выживая, а не подчиняясь - человек обретает свою собственную этическую субстанцию. Так что если Вселенная действительно находится на пути к окончательной смерти и исчезновению, ницшеанским ответом на такое положение дел может быть защита выживания против исчезновения как нормы каждой мыслью, каждым словом, каждым поступком. Таким образом, Ницше с его богатством трагических героев является этиком выживания par excellence. Он противопоставляет принцип максимизации экзистенциального удовольствия стремлению Брасье ускорить и воплотить в жизнь желающий смерти мазохизм подсознания.

Философия Брасье действительно прочно опирается на краеугольные камни синтеологии - Атеос, Энтеос и Пантеос (ему не хватает только утвердительного запуска Синтеоса). Он прав, говоря, что этот нигилистический фундамент следует понимать как великое историческое достижение, своего рода коллективное интеллектуальное созревание, а не как прискорбную духовную катастрофу. Но поскольку мир Брасье - не что иное, как возвышенная физика, и он, в отличие, например, от Алена Бадью, не принимает во внимание способность человека создавать истину посредством поступка, он также открывает путь для встречного вопроса о том, означает ли его собственный нигилизм конец истории. И здесь у Брасье нет однозначного ответа. Его фрейдистская космология даже не верифицируется в рамках физики. Достаточно - в манере Нильса Бора - рассматривать время как реальную константу физики, в индетерминистской, а не детерминистской вселенной, чтобы затянувшийся апокалипсис Брасье рухнул.

Что синтеология добавляет к ультранигилизму Брасье, так это то, что она проводит линии от основания, построенного вокруг трех основных понятий, вверх к вершине синтетической пирамиды. Таким образом, она добавляет к мировоззрению человека его эмоции и творчество, а также, как это ни парадоксально, включает в себя либидинозное философствование самого Брасье, движущую силу которого Брасье никогда не сможет объяснить, исходя из своей ограниченной атеологической модели. Речь идет об эмоциях и творчестве, которые, казалось бы, подавленный или злобный Брасье не испытывает или пытается игнорировать. Синтеос - это высоко осознанное творение Бога, чувство удивления и уверенности человека по отношению к фундаментальному треугольнику синтетической пирамиды, на который он опирается с помощью логической веры. Это видение человеком нового и иного будущего, утопии, по отношению к его нынешней экзистенциальной ситуации, и оно строится поверх его устоявшегося знания о фундаментальной природе существования.

Брасье на самом деле понимает травму исчезновения, но он явно борется с шоком утверждения, который следует за осознанием собственной смертности. Поэтому Nihil Unbound застревает в категории протосинтеза. Эта впечатляющая в иных отношениях философская работа, эта совершенная атеология, замирает в одном из трех нижних углов синтетической пирамиды, не в силах подняться к вершине. Брасье утверждает, и это вполне обоснованно, что Атеос - это грозный двигатель Вселенной, но он сам не запустил этот двигатель и не позволил увлечь себя путешествием внутри синтетической пирамиды. И объяснение этому, как это часто бывает с философскими заблуждениями, психологическое. В своем стремлении встать вне реляционистской вселенной в качестве нейтрального наблюдателя Брасье упускает из виду, что такое психологическое отчуждение для философа так же невозможно, как и соответствующее физиологическое отчуждение для физика. Неадекватность Брасье заключается в том, что ему не хватает океанического чувства, которое является наградой для подлинно партиципаторной философии. Следовательно, духовная работа синтетиков направлена на достижение и последующее поддержание этой океаничности.

Утопия - это Бог, называемый Синтеосом, а ядро Синтеоса - экзистенциальный опыт растворения эго и единения с Единым, единицей существования. Здесь синтетизм покидает классическую философию и вступает в мир теологии. Ибо шаг от иллюзорной экзистенциальной индивидуальности к значительно более достоверной экзистенциальной океаничности требует выхода из философии как трансцендентального тотализма, чтобы перейти к теологии как имманентному мобилизму. Поэтому ролевая модель Брасье Франсуа Ларюэль называет спекулятивный тотализм Гегеля вершиной истории философии, поскольку тотализм - который Гегель сначала завершает, а затем диалектически разворачивает - в своей основе является сущностью философского упражнения. Если это так, то мобилистское мышление должно использовать теологию как оружие для того, чтобы изменить курс философии, отказавшись от ее зацикленности на исчезновении. Поскольку, очевидно, требуется теологический диалектический разворот, чтобы вновь ввести эмоции человека в качестве решающего фактора - или, выражаясь синтетическим языком: Синтеос должен быть добавлен к метафизическому треугольнику Атеос-Энтеос-Пантеос - мобилистское мышление должно утверждать, что теология глубже философии. Таким образом, синтеология может начать действовать как необходимая метаморфоза, которая спасет философию от изнурительного и разрушительного желания смерти тотализма.

Мобилистское мышление всегда учитывало эмоции существ; тоталистическое же мышление основывается на представлении о существах как о застывших объектах. Только когда мы рассматриваем человека как отстраненного внешнего наблюдателя бытия, фантазия Канта, или как отстраненный изолированный ближний мир без подлинных отношений с окружающим миром, фантазия Гегеля, мы можем признать, что тотализм демонстрирует хоть какую-то интеллектуальную честность. С другой стороны, например, эмоционально мотивированный и теологический поиск вовлеченного присутствия у Хайдеггера и Людвига Витгенштейна требует правильной общей картины жизненного мира человека, спасительного и завершающего дополнения синтеологии. Благодаря добавлению Синтеоса синтетическая пирамида очеловечивается. Только таким образом философия может спасти свою целостность от антифилософских атак Ларюэля и отвоевать себе отдельную роль у всеохватывающей физики. Благодаря постоянному эмоциональному присутствию человека как в мире, так и в философии, последний шаг синтеологии является исторически необходимым. Океаничность - это не просто удивительно освобождающее чувство, ошеломляющий эмоциональный опыт, это необходимая антитеза циничному изоляционизму, необходимая логическая антитеза индивидуализму, единственный способ для мышления раствориться и раз и навсегда покинуть философскую тюрьму бесчестного картезианского театра.

Хайдеггер пытается изменить трансценденцию изнутри. Он утверждает, что трансценденция приобретает новую, достоверную роль, если она может быть понята как внутренняя человеческая деятельность, а не как внешняя отдельная область, которую человек пытается достичь и завоевать, то есть как трансцендентальная психология, а не кантовская феноменология. Поиски Хайдеггера можно сравнить с диалектикой между этернализмом и мобилизмом (см. "Глобальная империя"). Без этернализма восприятие закончилось бы полным психозом. А без мобилизма - столь же полный невроз, поскольку тогда все превратилось бы в один гигантский, неисчислимый беспорядок без каких-либо различий и ограничений. Этернализм - выражение трансцендентности, мобилизм - выражение имманентности, в хайдеггеровском смысле. И оба они одинаково необходимы, более того, находятся в диалектической взаимосвязи друг с другом, чтобы человек мог построить функциональное мировоззрение, в котором он мог бы присутствовать де-факто.

Этернализм отличается от тотализма тем, что не придает ему никакого онтологического статуса и не претендует на первичность и внешность по отношению к мобилистской реальности. Вместо этого он строго феноменологичен. Отец прагматизма Пирс подчеркивает первичный онтологический статус мобилизма именно тем, что называет его первичностью; соответственно, он наделяет этернализм статусом, обозначаемым как вторичность, и в заключение называет диалектику между ними (то есть, когда феноменология возвращается к мобилизму после отступления через этернализм) третичностью. Таким образом, как вторичность, этернализм вообще не имеет платонистских амбиций. Вместо этого он воспринимает себя как блестящий, проницательный ответ на массивный семиотический поток из имманентной и контингентной вселенной (Пирс, как не очень удивительно, также является отцом семиотики). Таким образом, этернализм - это, по сути, трансценденция как деятельность, именно то, что хотел бы видеть Хайдеггер, и как таковой он прекрасно справляется со всеми лошадками тотализма , не позволяя тотализму прокрасться в заднюю дверь и снова попытаться атаковать мобилистскую онтологию.

Первоначальное разделение возникает в результате органического сокращения. Мы можем назвать это состояние примитивной субъективностью, в отличие от примитивной объективации организмом окружающей среды. Из примитивной субъективности организмы впоследствии развиваются в мыслящего и чувствующего человека нашего времени с его языком и сознанием. Идеи диалектичны по своей природе, интенции эстетичны по своей природе. Экзистенциальный опыт лучше всего описывается как колебание между этими двумя полюсами. Чем более этерналистским является синтетический агент, тем более мобилистским становится феномен, и наоборот. Субъект производится восприятием для того, чтобы придать семиотическому потоку контекст и смысл. Но если бы субъекта не было, если бы он не производился, то и мы сами, и бытие оставались бы несводимыми множественностями, нагроможденными друг на друга без контекста и смысла. Но без какой-либо формы персонификации не возникает никакой единицы. Без персонификации хаос никогда не может быть понят как космос. Утверждать ли впоследствии, подобно классическим мистикам, что Бог должен оставаться безымянным, чтобы сохранить иллюзорную персонификацию Бога, или, как говорят синтетики, что иллюзорность должна быть открыто признана, так что персонификации можно производить бесконечно, пока они творчески и объяснительно мотивированы - синтетизм начинается с четырех, глубоко укоренившихся в истории метафизики, - это скорее вопрос предпочтения. Однако синтетики с удовольствием предоставят этот вопрос решать будущему сравнению творческого эффекта этих позиций. А пока вопрос трансрационалистов к верующему таков: С какой точкой зрения вы решили отождествить себя и следовать ей как своей истине в качестве конкретного поступка?

Ведь в философии и теологии нужна именно эмоциональная вовлеченность человека, а не его интернарциссические и антропоцентрические проекции на окружающую среду. Но ни пустота, Атеос, ни природа, Пантеос, не предлагают нам безопасного убежища. Мы относимся к пустоте и природе, позволяем им очаровывать нас, но при этом вовсе не обязаны следовать их условным прихотям. Мы можем создать свой религиозный дом вместе с другими преданными верующими только через утверждающее культурное самовыражение, а не через вкрадчивое подражание природе. Ведь жизнь - это не затянувшаяся разрушительная смерть; жизнь - это страстное, творческое умирание. Только через свою смертность субъект, Атеос, может быть пережит в своей фундаментальной, творческой пустоте. Жить - значит жить в направлении смерти, а субъект - это то, что внутри агента постоянно умирает. Жизнь - это становление: только смерть обеспечивает бытие. Синтетически мы выражаем это тем, что только через смерть Бог может стать Богом для Бога. Воссоединяя человека с этим историческим происхождением, с этой метатеологической фундаментальной предпосылкой, синтетизм возвращает человека к его законному месту в бытии, причем в самой безопасной компании, в окружении его собственного самого прекрасного изобретения: сотворенной и потому по определению смертной религии Бога.

Истина как действие – путь к четвертой сингулярности

Рациональное мышление воспринимает интуицию как магию. То, что, казалось бы, функционирует интуитивно, рациональное мышление рассматривает как нечто магическое и принципиально непостижимое. Поскольку религия уважает интуицию и отчасти основана на ней, узко ограниченный рационализм не может рассматривать ее иначе как магию. Поэтому стандартное обвинение рационализма в адрес трансрационализма - отбросить его как набор магических трюков или просто как чистое суеверие. Но то, что вчера было магией, сегодня является технологической реальностью. Достаточно изучить четыре эпохальных смены информационно-технологических парадигм в истории, чтобы прийти к выводу, что это именно так. Поэтому, хотя желать и цинично, с другой стороны, тоска - это утопический акт. И если посмотреть на это исторически, то стремление к утопии, которая сегодня кажется магически нереальной, скорее является проявлением весьма разумного перспективного планирования.

Если устная речь представляла собой первое измерение в сложной вселенной языка, то письменность должна была показаться чистым волшебством, когда она закрепилась в качестве второго измерения и в мгновение ока позволила построить первые цивилизации и империи в истории. Именно так - как (опасную) магию - Платон изображает письменность в диалоге "Фаидрос". Достаточно представить, насколько впечатляющими должны были выглядеть первые сельскохозяйственные храмы по сравнению с предшествовавшими им непритязательными временными земляными настилами для танцев дождя кочевников. С появлением печатного станка человечество вступило в третье массовое медиальное измерение во вселенной языка. Теперь это была доступность - письменные тексты внезапно стали намного дешевле - и скорость производства текста, которая впечатляла настолько, что вся деятельность внезапно засияла магическим сиянием.

То, что раньше было недоступно почти всем, - драгоценный священный текст с его информацией, знаниями, мудростью и магическими повествованиями - вдруг стал доступен каждому, кто приложил усилия, чтобы научиться читать, что до появления печатного станка было довольно бессмысленно, поскольку все трудоемко копируемые вручную рукописи были недоступны для всех, кроме самых богатых и привилегированных слоев общества. Таким образом, выступая в роли читателей и писателей, люди также быстро становились доступными друг для друга в невиданных ранее масштабах. Таким образом, широкая общественность также расширилась до беспрецедентных масштабов, и внезапно возник значительно больший коллектив, чем племя или деревенская община - а именно нация, - который обеспечил коллективную идентичность.

Интернет - это, конечно, четвертое измерение во вселенной языка. Если бы сто лет назад мы спросили кого-нибудь, как он воспримет мир, в котором миллиарды людей и триллионы машин тесно, коммуникативно связаны друг с другом в каждый момент времени, постоянно общаются, это четвертое измерение языка вряд ли можно было бы назвать иначе, чем магией. Интернет имеет столь драматические последствия и тем самым влечет за собой столь радикальную революцию, что мы также должны рассматривать это явление как четвертое измерение по отношению к трехмерному физическому пространству. Глобальная география сотрясается до основания из-за радикально усеченных расстояний на планете - это касается как людей, так и механических игроков - которые влечет за собой Интернет. И каждый раз, когда появляется это волшебство, это означает, что рождается новая надежда. Чтобы понять потребность человека в утопиях, не нужно обладать каким-то нереальным избытком исторической проницательности. Ведь без утопий, разумеется, нет видения, нет общих идеалов, к которым можно стремиться; а без видения, разумеется, нет надежды, по крайней мере, в виде какой-либо конкретной формулировки, которая могла бы стать целью организации общества. Поэтому тосковать по утопии - это не значит желать невозможного; скорее, это значит понимать, как важно воспринимать магическое, то, что сегодня кажется совершенно невозможным, как нечто, что завтра станет самой необходимой, прекрасной и на самом деле самой разумной возможностью. Так как же выглядит путь к утопии?

В реляционистской физике эмерджентность играет центральную роль. Эмерджентность возникает, когда более простая система по тем или иным причинам достигает более высокой степени сложности, настолько, что меняет форму и превращается в совершенно новое явление с совершенно новыми свойствами. Примером может служить то, что биология рассматривается как эмерджентное явление по отношению к химии, точно так же, как химия, в свою очередь, является эмерджентным явлением по отношению к физике. И если эмерджентность играет центральную роль в науке, то нет никаких фундаментальных причин исключать возможность того, что метафизический эквивалент этой эмерджентности может играть столь же важную роль в социальных теориях. Таким образом, есть все основания рассматривать метафизическое событие как социальный эквивалент физической эмерджентности.

Релятивистская метафизика атакует классическую идею истины. В этом нет ничего странного. На протяжении всей истории мы раз за разом видим, как вчерашняя устоявшаяся истина сходит на нет, чтобы быть замененной новой и вскоре столь же устоявшейся, альтернативной истиной. Интенсивность этого процесса возрастает, когда новая элита приходит к власти в обществе вместе со сменой парадигмы и ставит во главу угла совершенно иные идеалы, чем те, что были у сместившейся элиты. Философы-релятивисты, такие как Фридрих Ницше и Майкл Фуко, противопоставляют этим историческим сдвигам прагматическое отношение к производству истины: истины производятся прежде всего господствующей властной структурой для подтверждения и закрепления власти сильных мира сего. В этом нет ничего странного, обратное было бы крайне примечательно. Истина может стать и оставаться истиной только до тех пор, пока она остается в рамках социокультурной парадигмы, принятой обществом, а это значит, что на каждом переходном этапе различные и противоречивые истины сталкиваются друг с другом. Поэтому истины всегда относительны. Они должны и обязаны выдерживать постоянную критику. Когда они перестают выдерживать критику в свете новой информации, они должны быть отменены и заменены.

Однако реляционистская метафизика делает еще один шаг вперед в критическом осмыслении производства истины в духе Ницше и Фуко. Просто, согласно реляционизму, релятивизм не заходит достаточно далеко в своей критике устаревшей и бесполезной идеи истины. Для эпохи Интернета необходима новая метаистина. Верно, что господствующая структура власти стремится к созданию истины, которая подтверждает и укрепляет ее положение. Но, несмотря на это, новая истина может обладать более высоким информационным содержанием и более сильной эмпирической доказательностью, чем старая, то есть помимо большей релевантности и пригодности для новой властной структуры. Согласно этой точке зрения, она может таким образом подняться выше в иерархии производимых истин и де-факто оказаться ближе к воображаемой, но фактически, с точки зрения ее формулировки, недоступной реальности, обоснованной физически неоспоримыми фактами, представляя собой эмерджентность по отношению к старой версии истины.

Новая, эмерджентная версия истины рождается из старой истины, но выводит весь вопрос на совершенно новый уровень, и на этом более высоком уровне новая версия истины имеет совершенно новое признание и все новые последствия для коллективного мировоззрения по сравнению с той истиной, которая была принята ранее. Новая истина интерсубъективно, а не объективно истиннее старой, как номинально, так и относительно. Например, когда с современной точки зрения мы препарируем написанную капитализмом и индустриализмом историю и отвергаем идею о том, что события, происходившие в Париже в течение нескольких лет после первого выстрела в 1789 году, действительно представляли собой революцию в каком-либо интересном смысле, и вместо этого классифицировать ее как симптом реальной революции, произошедшей задолго до этого - где реальная революция, о которой мы говорим, очевидно, заключается в том, что печатный станок начинает производить материалы для чтения, доступные широкой публике в Германии в середине XV века - это означает, что мы возводим печатный станок в ранг предшественника интернет-революции нашего времени, где генезис интернета - это эмерджентное явление, которое заставляет нас переписать всю историю, чтобы понять себя и события, которые нас создали, интерсубъективно более глубоким образом, чем это было возможно ранее.

Благодаря этому новому, информационно-технологическому написанию истории мы получаем не только более актуальное и более мощное мировоззрение для растущей нетократии - с этим согласился бы и историк-релятивист, - но и получаем, благодаря статусу Интернета как исторического явления, фактически более верное и с интерсубъективной точки зрения более реалистичное представление об истории как таковой. Возникновение просто помогает нам увидеть большую глубину прошлого, которая раньше ускользала от нас, как выразился бы Гегель. Возникновение раз и навсегда меняет историческое поле игры, причем не только непосредственно в современном времени и в будущем, но даже косвенно, проецируясь на прошлое. По этой причине эмерджентность - это не просто совершенно новое явление, которое появляется в сочетании с более высокой степенью сложности базовой структуры. Эмерджентность также является более истинным явлением, чем предшествующие явления, расположенные ниже по иерархии, в той мере, в какой эмерджентность сама по себе позволяет глубже понять иерархию в целом.

Это относится к социальным явлениям в той же мере, что и к физическим. Биология привносит что-то новое в химию как таковую, которая, в свою очередь, привносит что-то новое в физику как таковую. Точно так же, как Интернет привносит что-то новое в масс-медиа именно с точки зрения масс-медиа, что, в свою очередь, добавляет что-то новое в письменный язык как таковой. Как могли бы потенциальные возможности физики или письменного языка быть очевидными для нас сегодня без их последующей и усиливающей исторической актуализации? Это становится еще более очевидным, если принять во внимание тот факт, что в нашей контингентной вселенной не существует законов, которые бы заранее обусловливали необходимость этих эмерджентных явлений. Как очень верно отмечает Гегель, актуализации оказываются необходимыми лишь впоследствии для нас, постоянных переписчиков истории. Причина этого в том, что эмерджентность - в отличие, например, от фазовых переходов в физике - не запрограммирована заранее в явлениях, которые находятся на нижнем уровне иерархии. Эмердженты - это полностью контингентные явления. Они возникают ex nihilo в определенный, произвольный момент, не будучи, как в случае с фазовыми переходами, изначально встроенными в нижние уровни.

Поскольку реляционизм движет новой физикой, неудивительно, что метафизика эпохи Интернета - от Жака Деррида и Жиля Делеза, Алена Бадью и Славоя Жижека - вращается вокруг понятия эмерджентного события и управляется им. Интерактивность порождает классовую структуру с нетократией в качестве высшего класса и консумтарием в качестве низшего класса. В то время как консумтариат относительно однороден - консумтаристы, конечно, определяются тем, чем они не являются, а не тем, чем они на самом деле являются, - нетократию можно разделить на три отдельные категории. Первая из них - нетократические пионеры; вторая категория - нетократические аспираторы, которые копируют пионеров на ранней стадии и успешно, и по возможности извлекают из своего творчества еще большую прибавочную стоимость, чем это делают пионеры : имитация - мать выживания. Третья категория нетократов - это экспериментаторы, которые, хотя и терпят неудачу в копировании пионеров и слишком поздно копируют аспираторов, именно по этой причине вынуждены и впоследствии преуспевают в изобретении собственных оригинальных решений, которые мотивируют их положение в нетократии. Потребители тем временем пассивно пережевывают бессмысленный контент, успокаивающие и усыпляющие развлечения, которые производятся в различных дрянных сетях, не имеющих никакого статуса.

Индивид был создан философами Просвещения в XVIII веке как для того, чтобы дать растущей буржуазии новый идеал человека - едва ли можно найти более сильного индивида, чем наполеоновский промышленник XIX века, - так и для того, чтобы заставить грамотных рабочих на фабриках капитализма и в армиях национальных государств подчиняться приказам и усердно трудиться, не имея возможности жаловаться или протестовать против положения вещей. Поэтому евангелие прогресса было связано с верой в человека. Мифология прогресса - это убеждение в том, что в награду за свой труд каждое поколение рабочих и государственных служащих будет жить лучше, чем предыдущее, благодаря росту производительности труда, обеспечивающему рост благосостояния всего национального сообщества, что просто указывает на то, что однажды, в далеком будущем за горизонтом, потомство рабочих наконец-то станет полноценными личностями.

Но когда индивид больше не функционирует в обществе, построенном на сетях, нетократия эпохи Интернета ищет новый идеал человека. Это происходит в то время, как консуммариат также отчаянно ищет новую потенциальную идентичность, отличную от трагического состояния последнего индивида. Новый, аттенционистский идеал человека, который появляется, - это индивидуум, делимый, а не неделимый человек (см. "Машины тела"), тело, испытывающее удовольствие, вовлеченное в постоянное сетевое взаимодействие со всеми интересными людьми и машинами в своем окружении. Индивидуум - протеистическое существо, мощно окрашенное шизоидной креативностью. Если мы более внимательно изучим нетократические категории, то увидим, как понятия "индивид" и "событие" взаимодействуют в явном стремлении ухватить и укрепить новый аттенционалистский идеал человека.

Нетократические пионеры создают и возглавляют нетократические сети. В отличие от капиталистического лидерства, они руководят снизу, а не сверху. Это означает, что они целенаправленно работают над освобождением радости и творчества других нетократов, и когда это происходит, событие возникает как подтверждение и награда, для сети и внутри нее. Стремящиеся к копированию следуют шаблонам первопроходцев и создают сети, которые, в свою очередь, повышают статус сетей первопроходцев в сетевой пирамиде в целом. Интернетизированный физический мир уже полон таких очевидных побочных эффектов, от конференций TEDx (небольших версий конференций TED в Калифорнии и Канаде) до региональных сжиганий (небольших версий фестиваля Burning Man в Неваде), а затем эти различные примеры - ничто по сравнению с мощными сетевыми пирамидами, которые растут в Интернете, ярким примером которых является движение Синтетиков - которые уже практикуют то, о чем мы строим теорию в этой книге.

Но нетократия не была бы грозной властной элитой эпохи Интернета, если бы одновременно не включала в себя третью категорию: экспериментаторов, которые не смогли или по разным причинам просто не захотели копировать нетократических лидеров и поэтому нашли свои собственные пути к аттенциональному успеху. Эти нетократы создают индивидуальность, которая настолько привлекательна для устоявшихся сетей, что те ищут и включают их в свои программы, а не наоборот, и именно во встрече между этими сильными аутсайдерами и наиболее мощными сетями постоянно возникают новые события. Таким образом, существует третья возможность за пределами кажущихся циничными или занятых копированием стратегий стать частью нетократии, и она идет через чистое творчество, раскрывающееся по отношению к сетям как событийная индивидуальность. Но третью категорию, экспериментаторов, не следует принимать за выражение или обновленную разновидность отброшенной индивидуальности. Потому что в сетевом обществе индивидуальность больше не имеет никакой ценности. Она просто оскорбительна, и только когда индивид подключается к нетократии, он обретает свою агентивную ценность. Именно сеть придает агенту ценность в реляционистском обществе, а не наоборот.

Событие - это эффектное явление, революция - эффектное событие, а сингулярность - эффектная революция. События различной важности происходят несколько раз в год, настоящие революции - один или два раза в тысячелетие. Сингулярности легко подсчитать: с антропоцентрической точки зрения можно сказать, что мы пережили только три сингулярности: зарождение Вселенной, генезис жизни и рождение сознания. Вопрос в том, можем ли мы представить себе четвертую сингулярность. Однако для синтетизма ответ очевиден. Четвертая сингулярность должна быть вступлением Бога в историю. Ведь что бы ни было, что могло бы сравниться по весу с эмерджентным генезисом существования, жизни и сознания ранее в истории, для людей сегодняшнего дня оно должно иметь такой же вес, как если бы Бог появился внезапно. Что бы это ни было, что бы ни скрывалось за пределами четвертого измерения, его правильное и единственное имя - Бог. Поэтому интересен вопрос о том, каким может быть приход Бога и какие формы он может принять.

Французский философ Ален Бадью, один из самых известных последователей Жака Лакана, начиная с работы "Бытие и событие", выстраивает целостную философскую систему, основанную на информационистском событии как глубочайшей истине о существовании человека. Биологические, психические и социальные структуры, характеризующие человека, являются эмпирически верифицируемыми обобщениями и, как таковые, конечно же, условны. Истины, которые мы производим и знаем, зависят от этой контингентности, которая обобщает их все. Бытие - это не все для человека, как это представляют себе философы-тоталисты. Мышление вполне может быть построено с отправной точкой в постоянной противоречивости онтологии вместо того, чтобы использовать фиктивное бытие в качестве основы. Однако Бадью утверждает, что универсальное не зависит от случайности. Каждая сингулярность сама по себе состоит из бесконечно внутреннего хаоса, но благодаря тому, что сингулярность интериоризирует этот хаос, вокруг хаоса создается своего рода окружающая стабильность, которая делает возможным тождество универсального. С геометрической точки зрения это можно выразить так: стабильное кольцо вокруг того, что преходяще и хаотично, и есть настоящая сингулярность; стабильная вселенная вокруг хаотичной материи, стабильная жизнь вокруг хаотичной биологии, стабильное сознание вокруг хаотичной солянки мыслей, а затем Бог как своего рода стабильное кольцо вокруг хаотичного будущего.

Бадью исходит из того, что мышление - истинный элемент универсальности. Подобно тому, как событие возникает в результате обстоятельств, преобладающих там, где оно материализуется, - а не в качестве события как такового, - универсальное стоит над хаотической случайностью и свободно от нее. Истина вытекает из набора обстоятельств, в которых она производится - независимо от того, являются ли эти обстоятельства социальными, психологическими или когнитивными - но только та истина, которая удовлетворяет специфическим критериям Бадью для подлинной истины, может рассматриваться как универсальная. Именно здесь Бадью использует понятие сингулярности. Подлинная истина характеризуется тем, что она фактически является сингулярностью; она сама по себе не может быть подчинена какой-либо прежней конкретности, группе или идентичности. Она возникает через акт, через вмешательство, которое устанавливает субъект-объектные отношения внутри конкретного, более крупного явления. Волны становятся частицами, хаос - космосом, подвижность - вечностью и так далее. Тем самым устанавливается подлинная истина, после которой уже нет пути назад.

Центральная теологическая идея Бадью состоит в том, что единичное в универсальном не имеет имени. Поэтому Бадью называет эту истинную субстанцию неназываемой. Таким образом, именно неназываемость в самом сердце истины делает ее аксиоматичной. Непознаваемое для Бадью - это, конечно, просто другое название фундаментального синтетического понятия Атеоса. Бадью утверждает, что не может быть никакой любви или преданности к чему-либо, если эта любовь и преданность сначала не пройдут через Атеос как свой продуктивный двигатель. Только посвятив себя пустоте как именно пустоте, можно произвести истину и привести ее в движение. Даже если Бадью называет Атеос неназываемым, речь идет не о разрушительной, а скорее о высокопродуктивной пустоте. Это контрастирует с тем, как Славой Зизек, другой выдающийся лаканианец, описывает Атеос как экскрементальный остаток, который является основой субъекта и тем самым истины. Зизек может приписывать Атеосу любые атрибуты, какие только пожелает; во всяком случае, эта атрибуция говорит скорее об эмоциональных фетишах философа, чем о действительной природе Атеоса. Но факт остается фактом: эффект Атеоса - а интересен именно эффект, а не характер - это огромная продуктивность, как во внешнем мире физики, так и во внутреннем мире человека.

Согласно Бадью, каждая универсалия рождается в событии, которое невозможно предсказать заранее и которое, следовательно, прежде всего происходит в подсознании. Кроме того, универсалия характеризуется тем, что основана на внезапном решении, когда она придает ценность тому, что до этого решения ничего не стоило. Универсалия создает смысл; она предполагает этический подход, а значит, и конкретные действия со стороны всех, кто вовлечен в ее генезис. Универсальное может, по крайней мере изначально, иметь только одно значение для тех, кто наиболее тесно вовлечен в процесс. Универсальное - это унивокальность. Она обретает свою ценность благодаря непоколебимой верности последствиям своей истины - а не благодаря долгой, затянувшейся интерпретации ее смысла. Это означает, что Бадью резко критикует одержимость постструктурализма интерпретацией, которая получила восторженную поддержку в академическом мире. Он презирает постмодернистский паралич, который он прослеживает в том, что мы называем гипергерменевтическим состоянием.

Монополия академического истеблишмента на критическое мышление - что уже само по себе достойно сожаления, поскольку фактически исключает живительные импульсы извне - поместила мышление в порочный круг интерпретаций интерпретаций: коллективное, сомнамбулическое движение к вегетативной пассивности без какого-либо критического вопрошания или социальной активности, направленной против государственно-корпоративного комплекса, контролирующего позднекапиталистическое общество в целом. Эта связь иллюстрируется тем фактом, что исследования проводятся по старой философии, а не создается какое-либо новое критическое мышление. Мы должны задать себе вопрос: почему в условиях позднего капитализма академический мир должен лучше мыслить критически - критически по отношению именно к той системе, неотъемлемой и более того фундаментальной частью которой он по определению является, - чем другие старые и в том же смысле коррумпированные институты в истории. Это все равно что ожидать, что католическая церковь в XVIII веке создаст Просвещение и убьет Бога. Человек не склонен кусать руку, которая его кормит, по крайней мере, не сознательно и не последовательно.

Поскольку критика, направленная вовне, нарушит сегодняшний комфортный статус-кво и заставит внести нежелательные изменения, вся энергия направлена вовнутрь. Исследования берут верх над философией. Из истории мы узнаем, что коррумпированная клерикальная элита в каждую эпоху выделяла значительные средства на толкование знаков и нумерологии. В свете этого академическая одержимость нашей эпохи герменевтикой представляется полностью соответствующей программе и логичной с точки зрения собственных интересов. Поэтому новая нетократическая элита должна создать новые и независимые институты - наполненные знающими и инновационными нетократическими мыслителями или этерналистами (см. "Нетократы"), без связей с национальными государствами или крупными капиталистическими корпорациями, - чтобы начать информационное производство истины. Это должно происходить безоговорочно за пределами академического мира, который не может хорошо приветствовать и продвигать эти новые и свободные институты, не осуждая себя.

Здесь Бадью делает важный вывод: герменевтика - это опиум академического мира. Против культурно-релятивистского проклятия герменевтики он выдвигает математику в качестве противоположного полюса и корректора: только через математику он видит возможным контакт с реальным; только через математику человек может мыслить бытие. Одержимость Бадью возможностями математики - прямое следствие того, что его учитель Жак Лакан настаивает на том, что язык должен рассматриваться как онтологическая сеть, которая может лежать только над реальным, а значит, и исключать его, и действовать независимо от него. Там, где язык основан на вечном нагромождении смутных абстракций, математика, напротив, конкретна и точна. Не в последнюю очередь благодаря своей огромной точности в рамках квантовой физики математика доказала свою состоятельность в роли носителя философского реализма. Идея и поток сливаются в математике; различие между этернализмом и мобилизмом преодолевается, видение этернализма, который является чем-то большим, чем просто временное замораживание восприятия, реализуется, и реализм, зависящий от модели, становится возможным.

В своей работе Бадью, в частности, обсуждает теологическую революцию, которую произвела трансфинитная математика Георга Кантора. Исчисления Кантора называются трансфинитными потому, что с их помощью он доказывает, что всегда возможна большая кардинальность (мера размера величины). Математика вполне может дать число для совокупности, но никогда не сможет суммировать число как таковое. Кантор просто доказывает, что математика всегда открыта, и тогда, согласно Бадью, нет никаких причин, чтобы физика тоже была открытой. Таким образом, трансфинитная математика Кантора вырывает ковер из-под ног тоталистической традиции в философии и теологии и в то же время подтверждает неожиданное превосходство мобилистской традиции над информационализмом. Зороастр и Гераклит в один момент оказываются значительно более современными и дальновидными, чем Павел и Платон.

Теологическое следствие трансфинитных рядов Кантора заключается в том, что они подтверждают и формализуют догму негативной теологии: Бог - это небытие! За всеми множествами лежит сплошная и непреодолимая пустота. И какое имя носит эта бадьюевская онтологическая пустота, если не Атеос, двигатель множественности и существования в рамках синтеза? Решит ли кто-нибудь, подобно Бадью, рассматривать математическую революцию Кантора как окончательное доказательство того, что авраамический Бог не существует, как атеизм, доведенный до своего конечного завершения; или, подобно самому Кантору, бросит в игру Энтеос и выберет в качестве отправной точки, что трансфинитность сама по себе есть Бог - мысль, получившая сильную поддержку, например, у американского синтетика Леона Немочинского - в синтетическом, всегда прагматическом смысле это совершенно неважно. Важно, по мнению и Бадью, и Немочинского, принять этическое решение и действовать на его основе, опираясь на силу неназываемого, которая лежит в основе и составляет само решение как таковое. Это основание всегда называется Атеосом, как выразился бы Ф. В. Й. Шеллинг.

Бадью защищает мобилистскую позицию с помощью реляционистского аргумента, согласно которому чистая множественность должна быть этической отправной точкой. Синтетически это означает, что Бадью превращает неназываемое в Пантеоса. Литовско-еврейский философ Эммануэль Левинас - еще один из самых известных философских интерпретаторов Кантора и тот, кто, вероятно, ближе всего стоит к убеждениям самого Кантора относительно теологических последствий трансфинитной математики - защищает этерналистскую позицию радикально противоположным образом с помощью релятивистского аргумента, что Единое должно быть отправной точкой. Таким образом, Левинас выбирает противоположный путь, казалось бы, прямого столкновения с Бадью, и превращает Пантеоса в неназываемое. И именно здесь, в драматической встрече Бадью и Левинаса на туго натянутом канате этики, синтетизм предстает наиболее отчетливо как социальная теория всего par excellence. Поскольку синтетизм включает в себя всю синтетическую пирамиду - а значит, понимает истоки и поддерживает пафос как Бадью, так и Левинаса, - он, разумеется, утверждает, что обе альтернативы верны. Этический поступок в этом контексте состоит в том, чтобы выбрать любую из этих альтернатив и затем верно действовать в соответствии с этим решением.

Никогда еще этический императив истины как действия не был столь ясен. Далее по бадьюианскому сценарию следует, что активизм, исходящий от трех неназываемых имен - Атеоса, Энтеоса и Пантеоса, - создает прочный фундамент для Синтеоса, формализации и реализации утопии. Поскольку мобилистский универсум синтетизма является одновременно контингентным и индетерминистским, очевидно, что Синтеос не может быть реализован через мистический, эсхатологический приход исторической цели, в соответствии с тем, что так образно проповедуют марксизм и авраамические религии. Вместо этого Синтеос реализуется через целенаправленную, но кочевую, творческую активность в капризной, изменчивой вселенной, движимой надеждой на внезапное появление и реализацию невозможного в виде четвертой сингулярности - идея, которая завершается теологизацией, которую провозгласил ученик Бадью по синтетизму Квентин Мейяссу. Урок Бадью и Левинаса состоит в том, что преданность истине как акту на протяжении всей жизни - это внутренняя экзистенциалистская субстанция метафизики.

Понятие истины как действия является центральным для понимания отказа синтетического утопизма быть оптимистичным или пессимистичным. Не исключено, если не сказать - вероятно, что подавляющее большинство людей всегда с горящими глазами повернется к харизматическому авторитету на той или иной сцене и потребует ответа, оптимист она или пессимист в плане будущего, но даже разумная формулировка этого вопроса требует такого количества нюансов и уточнений, что осмысленный ответ для массового потребления вообще невозможно представить. Синтетик, который бережет свою целостность и ценит серьезную дискуссию о будущем, естественно, отказывается, в дружеской, но твердой форме, высказывать свое мнение. Здесь эпистемология сменяется этикой. Именно здесь мы должны обратиться к вере и ее возможностям и отказаться от требования определенного знания.

Прежде всего, синтетизм предполагает, что время реально в условной вселенной. Это делает все предсказания крайне неопределенными, по крайней мере в долгосрочной перспективе, как в метеорологии или экологии. Но есть и встроенный паралич веры в некое в целом позитивное или преимущественно негативное развитие событий. Неважно, в ту или иную сторону склоняются ожидания; просто сам факт того, что они склоняются в какую-либо сторону, ослабляет волю к действию. Если движущим экзистенциалистским принципом синтетической этики является то, что истина - это действие: если ты действуешь, то ты - все, если не действуешь и довольствуешься реакцией, то это означает, что если актор хочет максимизировать свои возможности для власти и влияния, то все прогнозы относительно будущего должны начинаться с абсолютно нейтральной позиции. Будущее не может быть лучше или хуже в каком-либо объективном смысле: мелиоризм в корне лжив, мифология обреченности - тоже, будущее просто открыто, стоп. Именно из этой нейтральной к прогнозам отправной точки можно сформулировать этические императивы синтетизма. Невозможное возможно - если вы хотите быть причастным к истине: действуйте!

Бадью утверждает, что любая универсалия в единственном числе открыта по отношению к будущему и постоянно остается незавершенной. Его не волнует наша смертность или общая хрупкость. Он подводит итог универсальности как верному построению бесконечной, родовой множественности, где множественность должна быть первичной, поскольку Единое - это всего лишь словесная иллюзия (то есть Единое - это вечное, фиктивное par excellence, если использовать синтетический словарь). Множественность - это всего лишь лингвистическая сингулярность; любой сингулярности вне несводимой множественности не существует. Любая универсальность исключительна, берет свое начало в единичном возникновении, собирается шаг за шагом, является следствием экзистенциального решения, порождает этического субъекта и основывается на становлении в активной истине, а не на каком-либо конкретном знании. Бадью утверждает, что философия, безусловно, включает в себя искусство анализа, но прежде всего это искусство артикуляции универсалий. Событие истины возникает, по его словам, ex nihilio. Начнем с того, что это событие скорее невидимо, чем явно идентифицируемо, где и когда оно происходит. Его невозможно предсказать или отследить, исходя из обстоятельств, окружающих ситуацию, в которой оно происходит. Вместо этого событие истины получает свой статус от верующих впоследствии, и его общее принятие определяется силой и настойчивостью верующих, их лояльностью. Именно верующие должны сделать событие истинным; оно может получить свой статус сингулярности только посредством эстетической ретроспективности.

Сингулярность определяется тем, что она ниспровергает господствующие правила игры, начинает новую эру, посылает мощную ударную волну по этическому субъекту, который меняется настолько радикально, что приходится говорить о своего рода возрождении. Заметим, что событие истины всегда внутреннее, оно происходит изнутри наружу, а не извне внутрь. Поэтому оно не может быть навязано некой внешней силой, которая каким-то таинственным образом вторгается в феномен. Это означает, что, например, военные интервенции или падающие метеориты никогда не являются событиями в этом специфическом смысле. Именно здесь этический императив Бадью радикально расходится с моральным императивом Канта. Согласно Канту, человек становится аутентичной личностью, выполняя свой долг. Согласно Бадью, вместо этого возникает необходимость противостоять внешней норме, противопоставляя ее принятому долгу. Согласно Бадью, именно это противостояние норме, а не выполнение долга, является условием живой субъективности. Сингулярность - это культурный, а не природный феномен. Этический императив Бадью предполагает, что человек становится аутентичной личностью, выступая против господствующей нормы и борясь за новый мировой порядок с прицелом на синтетическую утопию.

Если истина - это действие, порождающее событие, то подлинное событие создает новую истину. За событием истины следует решение, за которым следует лояльность по отношению к решению об истине. Кроме этого, не существует истины вне события. Здесь Бадью радикально расходится с одержимостью Карла Поппера верификацией как гарантом истины. Бадью утверждает, что верификация занимает десятилетия и что сторонники истины достаточно мудры и никогда не ждут верификации, прежде чем действовать на основе истины. Таким образом, он отстаивает активную концепцию истины в противовес крайне реактивной концепции истины Поппера. Затем он разделяет развитие события истины на четыре фазы, через которые мы проходим как в качестве индивидуальных субъектов истины, так и в качестве исторического коллектива.

1. Откровение истины.

2. Отрицание события как истины.

3. Подавление события как истины.

4. Воскресение истины как событие.

Но что происходит с идеей рационализма об истине как правильном утверждении о существовании? Как и все другие формы трансрационализма, начиная с Гегеля, синтетизм не отрицает, что такая глубочайшая истина о существовании действительно существует. Но огромная сложность такой глубочайшей истины и недостаточность языка и мышления, когда речь идет о том, чтобы даже приблизиться к ней, делают ее недостижимой. Однако не в кантовском смысле - когда нуменальный объект оказывается за пределами нашего горизонта, потому что феноменальный объект мешает, - а как гораздо более радикальное следствие трансфинитной математики.

Истина о бытии настолько глубока, сложна, многогранна, что до нее невозможно добраться, поскольку она лежит бесконечно далеко от крайнего предела человеческого восприятия и силы человеческого воображения (созданного процессом эволюции для функциональной ориентации в окружающей среде, а не для выявления истины), по ту сторону границы с психозом. Это означает, что независимо от того, нравится это человеку или нет, он вынужден отдать самую глубокую истину на откуп теологическому мистицизму. Ведь что такое концепция Бога, рассматриваемая на самом глубоком уровне, если не предельная истина о существовании, до которой человек с его ментальными ограничениями никогда не сможет добраться? Поэтому мы помещаем самую глубокую истину в Синтеос, Бога, которого мы создаем на основе понимания наших ментальных ограничений, и помещаем его в открытое будущее, в то же время мы генерируем как научные, так и экзистенциальные истины через наши действия. Истина как поступок - это не только важнейший принцип этики; согласно трансрационализму, это также единственно возможная истина в эпистемологии.

Философствовать - значит метамыслить, и то, что Жак Лакан называет реальным, а Бадью - неназываемым, есть вечная изменчивость философии, ее собственная встроенная невозможность, ее генезис, который последовательно избегает перехода в становление. Здесь Бадью упорно противостоит философскому основанию процесса Жиля Делеза: там, где Делез вслед за Спинозой утверждает, что множественность тождественна Единому, что множественность однозначна, Бадью утверждает, что множественность неопределима. Он обвиняет Делеза в построении любовного конструктивизма, который полностью полагается на интуицию, в то время как сам он опирается только на строгость математики. Против спинозистской и делёзовской множественности Единого (Энтеос через Пантеос) он выдвигает множественность пустоты (Энтеос через Атеос), пустоты, которая есть не-бытие. Только в этом онтологическом уравнении множественности и пустоты Бадью видит возможность правильно отразить природу множественности. Только когда кто-то получает от Атеоса энергию для формулирования истины, истина становится событием.

Мы возвращаемся к синтетизму как социальной теории всего, и, конечно, он вмещает в себя как делёзовский, так и бадьюистский варианты пафоса. Энтеистическая множественность Делеза берет свое начало в Пантеосе, а энтеистическая множественность Бадью - в Атеосе. Делез - пророк пантеологии, Бадью - пророк атеологии, а энтеология - колебание между этими двумя антиполями; движение, которое завершается добавлением Синтеоса к синтетической пирамиде. В разгар этого сокрушительного колебания Делез и Бадью, два пророка этого события, сходятся во мнении, что самое важное для синтетика - это решение войти хотя бы в один из храмов, посвященных либо Пантеосу, либо Атеосу, и принять участие в его деятельности, тогда как этически предосудительным будет пассивное пребывание вне его. Оба эти храма необходимы как фундамент. Оба эти храма наполняют нас удивлением и порождают духовную истину. Пантеология Делеза движется в направлении Энтеоса, атеология Бадью - в направлении Синтеоса. Именно пантеология заставляет нас ценить экзистенциальную интенсивность существования, чтобы в дальнейшем развить пантеизм в энтеизм, а атеология побуждает нас жаждать исполнения утопии и заставляет нас завершить атеизм через его углубление в синтетизм.

Во второй части трилогии "Футурика", "Глобальная империя", мы подробно описываем, как перцептивная этернализация мобилистского хаоса существования необходима для того, чтобы мы могли действовать, а мобилизм - это всегда присутствующая демоническая тень этернализма. В этом смысле онтология - это вторичная этернализация первичного мобилизма, представление непредставимого в виде схематической модели, объективация пустоты пустоты. Такое восприятие превращает множественность в функциональные фикции; модели, с которыми разум должен иметь возможность возиться, чтобы иметь возможность мобилизовать обзор и организовать осмысленную и релевантную деятельность вообще. Бадью ставит этернализацию феномена наравне с математизацией бытия. Бесконечность превалирует над конечностью, онтология - то же самое, что и математика. Далее он переходит к необходимости ситуации, концепции Бадью для структурированной презентации множественности, своего рода консолидирующего театрального представления различных фикций. Только в правильной ситуации возможно событие истины, утверждает Бадью. Здесь его вдохновляют и Святой Павел, и Владимир Ленин: для этих мыслителей выбор времени - не просто вопрос стратегической необходимости: он также имеет важное этическое измерение. Ожидание подходящего момента для действия, верного истине, - важный компонент этики Бадью: время - это центральный аспект самой верности.

Так что же тогда является фундаментальным событием - событием, через которое отражаются все остальные события, - если не смерть? Стремление к бессмертию - даже если оно в значительной степени присутствует и у Бадью, и у Мейясу - изначально есть не что иное, как стремление к смерти как к смерти, в отличие от стремления к выживанию как стремления к жизни как к жизни. Только благодаря своей конечности все может обрести смысл, только благодаря своей скоротечности жизнь может быть достойной. Без смертности жизнь и существование теряют всякую интенсивность. Поэтому воля к выживанию колеблется между тремя полюсами: сначала стремление к экзистенциальной интенсивности, а затем желание продлить жизнь, чтобы максимизировать это стремление. Однако это стремление и это желание могут иметь место только в силу гарантии третьего полюса, гарантирующей бесспорную конечность жизни. Таким образом, эта гарантия уничтожения сама по себе является третьим полюсом. В своем полном объеме вечность в авраамическом смысле есть идея, невыносимая, как сам ад, а жизнь в ее сильнейшей интенсивности переживания здесь и сейчас, рассматриваемая на фоне ее быстротечности как бесконечное сейчас - синтетическое событие par excellence - есть самое святое, что существует. Таким образом, сознание всегда действует на основе смерти как высшего гаранта самой воли к жизни. Жить - значит умереть. Но не в этот момент. Позже.

Одержимость информационизма событием - то есть информационизм рассматривает событие как эквивалент вечности монотеизма и прогресса индивидуализма как метафизические двигатели, порождающие динамику внутри каждой из этих парадигм, - обусловлена большим, чем когда-либо в истории, очарованием смертью и одержимостью ею. Независимо от того, рассматриваем ли мы глубочайшее стремление человека как стремление к выживанию (движущая сила Пантеоса) или как стремление к бессмертию (движущая сила Атеоса), мы возвращаемся к нашей одержимости смертью. Смерть как понятие, таким образом, постоянно колеблется между Пантеосом и Атеосом. Но в чем же тогда состоит наша одержимость? Что побуждает Бадью превращать все формы смысла в смысл, основанный на внезапно возникшем истинном событии, которое, в свою очередь, отражает смерть?

Принято считать, что смерть пугает нас болью, печалью, одиночеством, бессилием и тайной, с которой она ассоциируется. Но даже если отбросить боль, печаль и одиночество, очарование все равно остается прежним. Таким образом, бессилие и тайна остаются. Другими словами, смерть пугает нас тем, что показывает наше бессилие и отсутствие знаний. Она унижает всех нас, и не в последнюю очередь тех из нас, кто в течение жизни обладал властью и социальным статусом. Она лишает нас антропоцентрического интернарциссизма. Но смерть также обнажает нашу экзистенциальную банальность, нашу совершенно несуществующую значимость для Вселенной. И что пугает нас больше всего, так это то, как смерть показывает наше собственное отсутствие значимости для божественного, то есть для Пантеоса. На самом глубоком уровне христианская ложь заключается в том, что каждый из нас что-то значит для Бога, что мы на самом деле желанная партия и заветные драгоценности для бога, которому, таким образом, не остается ничего другого, как сидеть и опекать нас и таких, как мы (в буквальном смысле), в вечности, как мертвый бог-робот, окруженный мертвыми тряпичными куклами.

Смерть показывает, как мало мы значим, как мало нас будет не хватать после смерти, как просто и почти оскорбительно безболезненно жизнь продолжается без нас. И то, за что мы чувствуем себя виноватыми на самом глубоком уровне, - это отсутствие вины, когда другие люди умирают и навсегда исчезают из нашей собственной жизни. Жизнь продолжается: что еще она должна делать? Именно в этом случае смерть постоянно бьется о наш экзистенциальный опыт. Мы никогда не сможем объяснить себе, почему мы должны быть настолько интересны и важны для Пантеоса, что Пантеон должен поддерживать нас после смерти ради самого Пантеоса. Нами движет не желание бессмертия, а банальный страх смерти как определенной сингулярности, после которой уже ничто не будет прежним. Отсрочка этого события - это воля к выживанию, и эта воля оформляется через все остальные менее значимые события, которым мы придаем решающее значение как в нашей собственной истории, так и в истории всего человечества.

Квентин Мейяссу формулирует свой радикальный утопизм в книге "Божественное небытие" (L'inexistence divine), которая публикуется частями и на момент написания статьи еще не завершена. По его мнению, история Вселенной содержит три решающих скачка, которые нельзя понимать как изначально заложенные фазовые переходы - как их представляют себе тоталисты от Платона до Эйнштейна, - а скорее как случайные эмерджентности, которые внезапно появляются из ниоткуда и из ничего, и которые радикально меняют существование, не обладая при этом никакими таинственными свойствами. Физика, безусловно, подчиняется определенным законам в нашей части пространства-времени, но физика как таковая не подчиняется никаким заранее установленным законам - напротив, она радикально условна. Например, Вселенная в целом, очевидно, может расширяться значительно быстрее скорости света, что с предельной ясностью доказывает существование космической инфляции. Таким образом, законы физики, а точнее, ее поведение или привычки, могут меняться как угодно и когда угодно, причем без согласования с нами. В противном случае эти модели поведения должны были бы предшествовать физике, которую они, как считается, регулируют, а естественные науки никогда не находили никакой поддержки для такого мистического нематериального предсуществования законов природы. Речь идет просто о несколько досадной логической ошибке, а проекция такого рода причудливых металогий существования означает, если угодно, удручающий возврат к необоснованному предположению Ньютона о внешнем создателе Вселенной, которому этот создатель, таким образом, предшествует (что, конечно, является началом невыразимо утомительного и бессмысленного регресса без конца: кто создал создателя, кто создал создателя создателя и так далее).

Мейяссу утверждает, что первая сингулярность - это генезис существования как такового, вторая сингулярность происходит в генезисе жизни и третья сингулярность - в генезисе мышления. Затем он делает гигантский скачок в будущее и утверждает, что в условном мире четвертая революция той же важности одновременно возможна, вероятна и, прежде всего, желательна, а затем в истинно синтетическом духе отводит Богу роль четвертого, а для человечества - последнего шага. Мы пишем в истинно синтетическом духе не только потому, что Синтеос - это созданный Бог, помещенный в будущее, но и потому, что Мейясу заявляет, что его концепцию Бога следует понимать, исходя из догмы, что вера в существование Бога подразумевает не то, что человек верит в Бога, а то, что он верит в существование. У Мейясу, как и у всех синтетиков, нет возможности обойти или выйти из теологического проекта. Метафизика - это не выбор, а абсолютная необходимость, от которой фундаментально зависит все остальное.

Мейясу строит свою философскую систему на четырех понятиях: потенциальность, случайность, виртуальность и шанс. Они образуют две сферы бытия. На локальном уровне потенциальность противостоит случайности, на глобальном уровне виртуальность противостоит непредвиденности. Его Синтеосом является справедливость, где справедливость завершает историю, которая проходит через бытие, жизнь и мышление как предыдущие имманентные чудеса. Заметим, что, согласно Мейясу, чудо следует понимать как доказательство того, что Бог не существует. Скорее, чудеса открывают возможность того, что Вселенная является Богом - Вселенная как бог, который выражает себя для себя. Но как радикальный индетерминист, каким является Мейяссу, он открывает путь для возможности того, что справедливость никогда не наступит (напоминание о нейтральной позиции бадьюанской этики). И, прежде всего, Мейяссу утверждает, что справедливость никогда не может наступить, если ее сначала не пожелать. Таким образом, его бог - это марксистский бог par excellence. Но это условный марксистский бог в индетерминистском мире с широко открытым будущим, сингулярностью, которую вряд ли понял бы сам Карл Маркс.

Однако мы ставим вопрос о том, разделяет ли синтетическое сообщество мечту Мейяссу о воскрешении мертвых перед внезапно появившимся богом, чья сущность называется справедливостью, действительно ли это тот Бог, которого мы жаждем и который тем самым может стать утопическим двигателем для нас в наше время. Желаем ли мы когда-нибудь того, что впоследствии происходит на самом деле? Разве не бывает так, что и эмерджентные, и контингентные явления возникают лишь по собственной воле - как утверждают Гегель и Ницше - и что мы лишь затем помещаем их в нашу иерархию ценностей? Несомненно, гораздо разумнее говорить о росте Интернета в конце XX века как о генезисе - пусть только впоследствии - желанного бога, а не о справедливости как о боге, находящемся в далеком будущем в конце пути, который в любом случае наполнен тысячами и тысячами других событий, меняющих парадигмы. Будущее Мейяссу просто не соответствует его радикальной контингентности и не является достаточно открытым для будущего, чтобы стать двигателем синтетического активизма. Однако оно, несомненно, является грозным фундаментом, на котором можно строить потенциальные утопии.

Британский коллега Мейясу Саймон Критчли определяет синтетическую веру как чистую веру в своей синтетической эпопее "Вера безверных". Критчли утверждает, что именно вера как таковая, а не ее объект, является внутренней сутью утопизма. Свое убеждение он называет мистическим анархизмом, и оно, конечно, идентично теологическому анархизму, который мы формулируем в этой работе. С этой позиции ничто не мешает нам сделать еще один шаг: от чистой веры мистического анархизма к чистой религии синтетизма, духовности, в которой религиозная практика сама по себе является внутренней сутью религии. В духе Критчли, основная вера чистой религии заключается в том, что сама вера необходима для того, чтобы сделать невозможное возможным. Творчество идет от Атеоса через Пантеоса к Энтеосу, а имя возможной невозможности, конечно же, Синтеос. Таким образом, чистая вера в практической форме - это синтетизм, чистая религия. Как чистая религия, религия является полной противоположностью отчуждения и единственным доступным оружием против циничного изоляционизма в нашем современном мире. Ответ Критчли на вопрос о том, что нужно делать в наше время, совпадает с вычитанием синтетизма и последующей монастизацией; ему надоели кровавые культурные революции классических левых - возглавляемые злобными и безответственными тиранами и раздуваемые напыщенными и любящими приключения философами - которые, помимо того, что сеют огромный хаос и разрушения, рано или поздно всегда поглощаются именно теми структурами власти, на которые они намереваются напасть, и тем самым в конечном счете не ослабляют, а укрепляют их. Это происходит потому, что такого рода революционер, как и исследователь квантовой физики, является внутренним, а не внешним по отношению к реляционистскому обществу, внутри которого он действует. Поэтому вычитание всегда должно предшествовать революции как истине, как акту.

Вклад Мейяссу в синтетическое мышление, безусловно, радует и восхищает. Это касается не в последнюю очередь его концепции гиперхаоса: абсолютно все контингентно. Даже изменение как таковое условно. Существование не имеет смысла. Вместо этого правит бессмыслица. Мир не противоречит сам себе, но функционирует в постоянном состоянии бессмыслицы и постоянного изменения во всех направлениях и на всех уровнях. В то же время вселенная, оказавшаяся в гиперхаосе, вполне может быть последовательной. Гиперхаос не означает, что Вселенная должна быть нестабильной. Таким образом, случайность - это нечто совершенно иное, чем просто случайность. Здесь Мейяссу, как и Бадью, черпает вдохновение в трансфинитной математике Георга Кантора. Законы физики могут быть внезапно изменены, но до тех пор, пока они функционируют, они чрезвычайно стабильны. Здесь и Бадью, и Мейяссу открывают путь к новому реализму: математика может измерить физику настолько точно, что мы можем воспринимать окружающий нас мир почти точно таким, какой он есть.

Здесь математика четко отделяется от языка, и таким образом открывается дверь к нуменальному, дверь, которую Кант, по его мнению, закрыл. Однако в итоге Мейясу возвращается к паулинистской мечте о слиянии иудейской религии с греческой философией и ее главным течением, платонизмом. Это проявляется в его сопротивлении языческой кругообразности, которая для многих синтетиков является тем, что заставляет вернуться к предыдущим монистическим цивилизациям до роста и распространения авраамического, дуалистического монотеизма. Мейяссу любит ссылаться на Павла, в то время как другие синтетики находят компактный монизм в квантовой физике, на котором можно построить свое мировоззрение, и утверждают, что все остальное было бы нечестным. Когда другие синтетики приветствуют Бога как такового, как Синтеоса, а не Бога как некое специфическое свойство - атрибут Бога для них так же вторичен, как атрибуты любимого человека, - он бросает нам вызов своим Богом как справедливостью.

Мейясу вдохновляют Бадью и Славой Жижек, которые также строят утопические системы вокруг события, метафизического центра информационизма. Событие - это кардинально меняющееся событие, которое внезапно происходит и затем решительным образом меняет ход истории. Небольшие события постоянно происходят в жизни отдельного человека или на местной социальной арене, но настоящие сингулярности навсегда влияют на будущее человечества и планеты. Такие события, как изобретение разговорного языка, письменности, печатного станка и Интернета, даже породили совершенно новые исторические парадигмы с новыми структурами власти, за которыми последовали новые метафизики, захватившие мир и разгромившие старые парадигмы и нарративы. Следовательно, с приходом информационизма мы вынуждены переписать всю историю в историю событий, чтобы сделать ее понятной и актуальной для себя и для будущих поколений.

Как бы ни подчеркивали Мейясу, Бадью и Жижек имманентное в своих вожделенных утопических событиях, все они в конце концов приходят к сильной и специфической для каждой культуры трансцендентализации своих воображаемых видений. В духе Канта субъект все еще свободен от объекта и пытается приручить его в соответствии со своей ограниченной и, прежде всего, закрытой фантазией относительно будущего. Утопия для Мейяссу - это приход справедливости как будущего божества, но в чем именно состоит эта справедливость и как она связана с необходимой до сих пор направленностью человека на выживание в рамках решающего экзистенциального опыта конечности, Мейяссу так и не удается ответить. Поэтому иногда возникает соблазн назвать его версией прекрасной души нашего времени в саркастическом смысле Гегеля, поскольку Мейяссу любит использовать причудливые понятия, которые, однако, не имеют четкой привязки к имманентной реальности современного человека. Тем временем Бадью и Зизек смешивают увлечение мальчишеской комнаты военными игрушками и жестокими видеоиграми с романтической страстью к мачо-тиранам и кровавым революциям, таким как студенческие протесты 1960-х годов в Европе. Из этого ностальгически окрашенного гибрида они выжимают событие как очередную кровавую революцию.

Для Зизека революция необходима даже на онтологическом уровне. Как и его ролевая модель Ленин, Зизек утверждает, что ревизионизм - поэтапный переход к коммунистическому обществу - невозможен, поскольку каждый шаг в ревизионистском процессе сохраняет слишком много того, что было предосудительным в дореволюционном обществе, того, что может уничтожить только революция. Поэтому революция и желательна, и необходима, а значит, по мнению Зизека, она - единственное подлинное событие. Радикально имманентная интерпретация понятия революции, однако, ответила бы, что и кровавые демонстрации на улицах, и реализация далекой персонифицированной справедливости - в той мере, в какой они вообще имеют место, - на самом деле являются лишь маргинальными выражениями многих других реальной, лежащей в основе революции. Вместо этого революция - это всегда длительный процесс, именно пошаговый, но в то же время нелинейный пересмотр, который начинается с революционного изменения материальных условий (например, появления Интернета как проявления Синтеоса), за которым следует революционное изменение социальных практик (высокотехнологичная культура участия Синтеза), за которыми, в свою очередь, следует революционное изменение интерсубъективной метафизики (вычитание, монастизация и психоделические практики синтетизма), что только впоследствии может привести к долгожданному социальному событию (синтетическая утопия, завершение синтетической пирамиды), где структура власти, надеемся, может быть скорректирована, более или менее радикально, чтобы высвободить творческий потенциал новой парадигмы.

Герой Бадиуса и Зизека Гегель первым бы раскритиковал их кровавые мечты о мальчишеской комнате как типичные примеры поверхностного интернарциссизма. Для Гегеля история - это всего лишь длинная метаистория постоянных переписываний истории, где навязчивое нарративное производство - это постоянно терпящая неудачу, но тем не менее необходимая адаптация к неконтролируемому имманентному потоку. Поэтому революция и событие должны быть отделены друг от друга. Революция происходит тайно, и ее радикальность может быть приписана ей лишь задним числом. Событие же обретает свои драматические и преобразующие последствия лишь спустя долгое время. В качестве примера можно привести изобретение Иоганном Гутенбергом печатного станка около 1450 года. Но Французская революция началась только в 1789 году. Таким образом, между имманентной и трансцендентной революциями в данном случае пропасть в 339 лет. И то, на какой из них мы построим свою метафизику, к сожалению, имеет решающее значение для того, куда мы придем впоследствии.

Настоящая революция, конечно, начинается с появления печатного станка и продолжается до 1789 года и даже после него, когда она внезапно выражается в виде события кровавых восстаний, которые лишь позже получают название Французской революции. Пока все это происходило на самом деле, никто из действующих лиц не знал, что участвует во Французской революции; мифология, о которой идет речь, была создана и спроецирована на события только потом, не в последнюю очередь русскими революционерами, которым нужно было событие в прошлом, чтобы отразить себя в нем и из которого они могли бы извлечь и великолепие, и легитимность, именно так, как, по утверждению Гегеля, всегда и происходит. С точки зрения истории идей, выбор здесь стоит между приоритетом имманентной революции 1450-1789 годов - скажем, с акцентом на информационно-технологическое написание истории - и эффектным событием 1789 года, которое лишь затем реифицируется в трансцендентное событие в рамках капиталистическо-индустриального дискурса с целью превратить его в метафизическое вдохновение, а не в имманентное, нарративное событие. Таким образом, речь идет о культе мистицизма, от которого неохотно отказываются старые революционные романтики, такие как Бадью и Зизек, а также постмодернистские французские националисты.

Во всяком случае, важно то, что парижские уличные беспорядки были бы немыслимы без печатного станка, который стал полностью и широко распространен в обществе лишь спустя несколько трансформирующихся столетий. Он до неузнаваемости изменил сначала Европу, а затем и весь остальной мир, и географическое местопребывание Французской революции связано не столько с тем, что Франция стала первой страной, где большинство населения умело читать и писать, сколько с тем, что они были необычайно новаторскими или ясно мыслящими. Бадью и Зизек считают, что сначала нужно позволить сингулярности произойти, затем подождать, пока она породит новую структуру власти, а затем дождаться кровавого конфликта внутри новой структуры власти - где тучные и физически худые философы действительно обещают сами идти на баррикады и забрасывать власти коктейлями Молотова - только после этого можно будет говорить о подлинной революции. Гегель, скорее всего, не согласился бы с такой статичной и зависящей от культуры идеей революции. Вряд ли предполагал, что Париж 1789 года навечно зафиксирует значение слова "революция", которое на самом деле является метаконцептом, в том виде, как это делают консервативные революционные романтики Бадью и Зицек. То есть революция - это неизменно неудачное, трагическое повторение события в Париже 1789 года, к тому же всегда осуществляемое разъяренными молодыми людьми с оружием в руках и угнетенными авторитарным тираном, сапоги которого они так любят лизать.

Как ни парадоксально, ностальгическое представление о революции у Бадью и Зизека страдает от вопиющего недостатка именно революционности. Синтетисты, напротив, нацелены на нечто гораздо более радикальное. Сингулярность - это окончательное событие в соответствии с критериями, которые мы используем в этой книге. И уже сейчас происходят три параллельные революции - даже если Бадью и Зизек с их консервативными шаблонами и мигалками, кажется, не в состоянии их осознать - а именно: расширение Интернета, смена реляционистской парадигмы как в физике, так и в социологии, и, наконец, химическое освобождение. Сингулярность, которая представляет собой наш переход от человечества к трансчеловечеству, - это одно из трех слившихся воедино сверхсобытий революции в не слишком отдаленном будущем. Четвертая сингулярность в истории уже ждет своего часа. Все, что нам нужно сделать, - это последовать совету Критчли, который советует нам сначала построить синтетические храмы и монастыри, где благодаря нашему вычитанию из окружающего мира мы сможем совершить революцию как истину, как акт нашего времени. Мы сами являемся четвертой сингулярностью!

Культура участия, религиозные ритуалы и психоделические практики

Науки требуют логического интеллекта. Искусство требует интуитивного интеллекта. Философия же требует и того, и другого. Поэтому философия - узкая дисциплина с точки зрения производства, потребления и таланта в целом. Философские работы, по понятным причинам, не являются типичными бестселлерами. Но это, конечно, не делает философию менее важной. Философия возвещает о достижениях, которые впоследствии приходят и в науку, и в искусство. Без Ницше не было бы ни Эйнштейна, ни Пикассо. Как говорится, время не пришло бы; не было бы резонанса, не было бы той восприимчивой среды, которая делает Эйнштейна именно Эйнштейном, а Пикассо - именно Пикассо.

Из непонятной философской идеи эмерджентность со временем превратилась в одно из центральных понятий в науке. Идея заключается в том, что конкретная система может настолько сильно измениться при небольшом изменении степени ее сложности - в переломный момент - что система в целом превращается из явления одного типа в нечто совершенно иное, где новое эмерджентное явление появляется с совершенно новыми свойствами и качествами, которые влекут за собой необходимость классифицировать его как нечто совершенно новое по отношению к исходной системе. Согласно реляционистской физике, эмерджентность означает, что природа в целом претерпевает изменения. Эмерджентность имеет настолько решающее онтологическое значение, что возврат от новой к старой парадигме после эмерджентности невозможен. Между различными эмерджентными явлениями, состоящими, в принципе, из одних и тех же компонентов, существует иерархия. Каждый эмерджентный переход образует новый уровень в иерархии. Но поскольку каждое внезапно возникшее явление имеет свои собственные столь же внезапно возникшие законы и правила - это вполне возможно, если только вновь созданные законы и правила не угрожают существованию актуальной иерархии, - оно также изменяет природу в целом на все времена в реляционистской вселенной.

Биолог-синтетик и теоретик сложности Стюарт Кауффман в своей книге Reinventing The Sacred исследует метафизическое значение эмерджентности. Кауффман отмечает, что в физике изначально нет ничего, что говорило бы о том, что она должна возникнуть и дать начало химии, точно так же, как в химии изначально нет ничего, что говорило бы о том, что она должна возникнуть и дать начало биологии. Ни будущее рождение химии и биологии не запрограммировано каким-то таинственным образом в Большом взрыве при зарождении Вселенной. Напротив, эмердженты имеют тенденцию возникать совершенно внезапно и независимо от всех ранее действовавших законов природы. Тем самым они добавляют Вселенной повышенную сложность, а не просто развивают нечто, заложенное в ней заранее, как трактуют функцию эмерджентности тоталистические детерминисты от Платона, Ньютона и Эйнштейна.

Кауффман утверждает, что очевидное присутствие эмерджентности означает, что к дарвиновскому естественному отбору должен быть добавлен принцип самоорганизации, чтобы науки могли объединиться и дать полное представление о различных природных процессах. Эмерджентность и ее самоорганизация просто добавляют в науку нечто фундаментальное, чего не хватает естественному отбору, а именно представление о том, как на самом деле возникает преадаптивный материал, который впоследствии становится основой истории успеха эволюционного процесса. Дело в том, что возникновение как таковое не является продуктом дарвиновского естественного отбора; скорее это нечто столь же удивительное, как внезапно возникшее и самоорганизующееся явление, спонтанно возникшее из дезорганизованного хаоса, которое впоследствии оказывается кусочком пазла, идеально подходящим к ситуации, когда обстоятельства в остальном дарвиновском процессе меняются.

Потенциальность возникновения основывается на одном простом принципе: сколько бы ни существовало в физике актуальностей, потенциальности, которые предшествуют этим актуальностям, всегда гораздо многочисленнее. Достаточно обратиться к генезису каждого человека, чтобы убедиться в этом: на каждого рождающегося индивида природа тратит миллионы и миллионы сперматозоидов, а также огромное количество яйцеклеток, которые так и остаются неиспользованными. И это мы говорим только о яйцеклетках и сперматозоидах, которые, несмотря ни на что, актуализируются именно как яйцеклетки и сперматозоиды - виртуальные яйцеклетки и сперматозоиды, в свою очередь, во много раз многочисленнее. Из этой бесконечной множественности эмердженты выделяются как великие победители, как возможности, которые сверхкреативная Вселенная рано или поздно все равно должна породить, и они впечатляют своей преадаптивной способностью к самоорганизации прочных и стабильных сложностей. Нет ничего странного в том, что на протяжении всей истории человечества люди позволяли себе увлекаться способностью природы генерировать эмерджентности.

С другой стороны, ошибочно представлять, что каким-то таинственным образом эти эмердженты являются данностями, что они следуют некоему металогическому закону природы - который в таком случае должен существовать еще до генезиса Вселенной, что, конечно, невозможно во внутренней самосозидающейся Вселенной без созидающего Бога, который одновременно является внешним и предшествующим. Вселенная не просто создала себя в прошлом, она создает себя постоянно. В этом Кауффман радикально расходится с редукционизмом, фундаментальной аксиомой науки со времен расцвета Ньютона. Согласно редукционизму, все можно вывести из иерархии вниз; как будто все, что возникает выше и позже, всегда полностью запрограммировано на одном из нижних уровней в предыдущий раз. Например, согласно редукционизму, биология - это всего лишь усовершенствованная форма химии, а химия - всего лишь усовершенствованная форма физики, и не более того.

Редукционизм просто предполагает, что Вселенная и ее история следуют по заранее намеченной траектории, которая каким-то таинственным образом запрограммирована еще в момент Большого взрыва. Как это ни странно, но фактическое создание Вселенной должно быть спланированным, непосредственным и давно завершенным. Кауффман отвечает, что эта абсурдная идея - редукционистская иллюзия - возникает потому, что философы и ученые зациклены на прослеживании иерархий только сверху вниз, как будто вещи не могут быть чем-то иным или большим, чем сумма их составных частей. Но если вместо этого изучать иерархии снизу вверх по стреле времени - вопреки мазохистским фантазиям о том, что духовная сила, а значит, и физическое существование должны быть структурированы сверху вниз, - можно обнаружить, как внезапно возникающие эмерджентности раз и навсегда меняют все игровое поле, случайно вводя в существование новые явления, которые, в свою очередь, случайно порождают новые парадигмы в истории. Эмердженты просто порождают новые законы и правила, по крайней мере, в своем собственном регионе Вселенной, причем эти специфические модели поведения ранее нигде не существовали. Тем самым доказывается, что стрела времени реальна - а не иллюзорна, как ее представляли себе Платон, Ньютон и Эйнштейн, - и детерминизм, таким образом, мертв.

Динамическая система считается эргодической, если ее поведение в среднем по времени совпадает с ее поведением в среднем по пространству. Ученые любят эргодические системы, поскольку их относительно просто перевести в математику - они, конечно, , рассматриваются как тотальности, удобные константы, а не беспорядочные переменные - и тем самым даже относительно просто использовать в качестве строительных блоков. Однако мы не живем в эргодической вселенной, на чем упорно настаивает редукционизм. На самом деле ничто не происходит дважды одним и тем же способом, каждое событие совершенно уникально, каждое, казалось бы, идентичное повторение происходит в совершенно новом, специфическом контексте. Кауффман даже утверждает, что без редукционистской иллюзии рушится и метафизическая предпосылка классического атеизма. Понимание того, что мы живем в неэргодической вселенной, просто обязано иметь драматические последствия и для метафизики. Необходима антиредукционистская объяснительная модель, которая заменит редукционистскую модель. Существование намного сложнее, будущее намного более открыто и трудно предсказуемо, а Вселенная намного активнее, чем нас заставляет верить редукционистская иллюзия.

Кауффман отмечает, что, прежде всего, Вселенная характеризуется огромной, постоянной креативностью - она просто способна, в пантеистическом духе, постоянно порождать совершенно новые явления с совершенно новыми законами и правилами, вплоть до их метафизических основ. Поэтому Кауффман делает вывод, что присутствие эмерджентности призывает нас создать новую религию - или, выражаясь его собственным языком, он призывает нас позволить новой религии возникнуть из нашего сознания - как только понимание центральной роли эмерджентности и самоорганизации в реляционистской физике станет широко признано в информационистской метафизике с полной силой. Десятилетия обширных исследований в области теории сложности сделали Кауффмана убежденным и почти воинствующим синтетистом. Название его книги Reinventing The Sacred говорит само за себя.

Своей теорией суммы всех историй физик Ричард Фейнман доказывает, что частица может пройти всевозможные потенциальные пути из точки А в точку Б. Энергия вакуума обладает наименьшим количеством энергии в пространстве, но никогда не находится на нулевом уровне. Вакуум - это всегда что-то и никогда ничего; он наполнен непрерывными флуктуациями, в нем никогда и нигде нет пассивного состояния небытия. Кроме того, постоянная Планка - это своего рода эмерджентный двигатель физики: ниже планковской длины существует чистый хаос, выше планковской длины возникают организованные космологии. Поэтому планковская длина - это наименее значимый компонент во всех физических измерениях, это уровень, на котором организация существования впервые проявляется как дискретное возникновение, на основе которого последующие более высокие эмердженты, такие как химия, биология и человеческое сознание, смогли возникнуть совершенно спонтанно.

Если эмерджентность в иерархиях занимает центральное место в науке, то нет причин, почему наши исследования психических и социальных явлений должны быть облегчены определением эмерджентности в психических и социальных иерархиях. Достаточно отметить, что новый уровень ментального или социального явления уже не сводится к его составным частям, и мы, таким образом, определили эмерджентность. Так христианство возникает по отношению к иудаизму, социализм - по отношению к либерализму, синтетизм - по отношению к атеизму, и это лишь три ярких и близких примера. Интерактивность возникает по отношению к средствам массовой информации, а средства массовой информации, в свою очередь, возникают по отношению к письменному языку, так же как письменный язык возникает по отношению к устному языку. И так далее.

В соответствии с приведенными выше рассуждениями, если рассматривать атеизм как эмерджентный феномен по отношению к теизму, то фундаментальный отказ от концепции Бога как таковой - то есть то, что дает название позиции, - уже не представляется его важнейшим теологическим достижением. Нет, самое существенное достижение атеизма - это суммирование всевозможных теистических позиций в единую и целостную альтернативу, которую нужно отвергнуть, то есть диалектическое конструирование атеизмом теизма как идеи. Рассматриваемый как эмерджентный феномен по отношению к атеизму, как историческая и интеллектуальная интенсификация атеизма, синтетизм, в свою очередь, является метарелигией, верой, которую его приверженцы бессовестно исповедуют как чистую религию саму по себе. Тем самым он также подтверждает и поддерживает свободу всех других видов искусства действовать из метаперспективы: искусство как искусство ради искусства, литература как литература ради литературы, философия как философия ради философии и так далее. Поэтому синтетизм инстинктивно отвергает все индивидуалистические расчеты полезности. Вместо этого синтетизм ищет место и время для себя как события. Это событие проявляется в любви, искусстве, науке, политике и религии - пяти родовых категориях синтетизма.

Синтеология, в свою очередь, является интенсификацией синтетизма, которая становится возможной, когда он рассматривает себя как истину, как акт и фокусируется на одной единственной мудро выбранной этерналии, чтобы интенсифицировать мышление, основанное на этом фундаментальном пункте. Именно это мы имеем в виду, когда говорим, что правильно практикуемая теология позволяет интенсифицировать философию. Выбранная Синтеологией этернализация - это не Бог и не личность, как в предыдущих парадигмах, а религия как таковая, как сеть, предшествующая всем другим в информационном обществе. Термин "религия" - в его изначальном значении социального феномена, связывающего людей друг с другом, - фактически является синонимом термина "сеть". Это означает, что синтетизм является метарелигией, которая связывает человечество через исповедание истины, рассматривающей сеть - то есть религию как таковую - как священную. Таким образом, синтетизм реализует то, что всегда было сокровенной мечтой о религии ради религии.

Когда речь идет о синтетическом агенте, важно различать понятия "индивид" и "субъект". Информационный человек - это индивид, но амбиции синтетизма заключаются в том, чтобы на основе индивида развить аутентичную субъективность. Чтобы перейти от обычной реактивной индивидуальности к уникальной, активной субъективности, индивидуум должен быть изолирован от постоянных искажений окружающего мира - отделен, чтобы освободиться от затянувшейся индивидуалистической идеологии - что возможно благодаря целенаправленной духовной работе в стенах синтетической конгрегации. В этой изолированной, сознательной, просветленной среде индивидуум может развить подлинно критическое мышление, понять и пережить себя в качестве синтетического агента. Через отождествление с собой как с вечным событием истины появляется аутентичный синтетический субъект. Синтетики называют это состояние прояснением, а верность прояснению проявляется через синтетическое крещение, которое называется бесконечным сейчас. В этом состоянии ум фокусируется на одной точке пространства-времени, где царит безмятежность, где все экзистенциальные напряжения окончательно сняты, где субъект создает спокойствие, позволяющее просто быть.

Историческая эскалация от вечности через прогресс к событию как метафизическому двигателю парадигмы оказывает все большее давление на индивидуальное человеческое существо. Информационно ориентированный индивид слышит внутри себя множество голосов - то, что Фрейд представляет себе как единое целое, которое он называет суперэго, - которые постоянно призывают к большим, другим и более сильным усилиям. Но индивид также боится быть отключенным от системы вознаграждения, которая связана с этими усилиями, в частности с бессловесной встречей с другим и его взглядом. Чего хочет от нее другой? Что она может сделать, чтобы удовлетворить желание другого? Хотя бы для того, чтобы не столкнуться со своим собственным желанием и зависимостью от другого, которую грозит повлечь за собой реализация ее желания.

Цивилизация на самом деле напугана угрозой распада. Приручение материалов, растений, животных и, не в последнюю очередь, самого человека начинается с магии и ее заклинаний. В конечном счете культура - это одомашнивание природы. Соответственно, информационно ориентированный индивид борется со страхом социальной изоляции как потенциальной дезинтеграции эпохи Интернета (если вы не находитесь в сети, то на практике вы перестаете существовать). Современный человек ощущает, как вопросы и требования нависают над ним, достигая угрожающих масштабов. Нет ничего странного в том, что он живет в страшном стрессе. Но, опять же, он постоянно занят непрекращающимся латанием трещин, вместо того чтобы заняться удовлетворением глубоких духовных потребностей, просто потому, что современный человек позволил убедить себя мифом, утверждающим, что такой надежный образ действий невозможен. Ничто не может быть дальше от истины.

Синтезаторское сообщество радикально отличается от социалистической идеи коллектива, который угнетает личность и заставляет ее подчиняться. Здесь нет речи о ложном сознании. Скорее, речь идет о следующем: чем меньше эгоистических интересов человек привносит в религиозную церемонию, тем мощнее духовный опыт. Духовная работа сосредоточена на обучении участников процессу, который движется от растворения эго к восхождению по синтетической пирамиде. Благодаря этому непосредственному участию индивид становится активным агентом в синтетической общине и для нее, где община несколько больше и важнее, чем отдельный индивид: сеть отношений, которая придает индивиду контекст, смысл и экзистенциальный вес по отношению к нему самому. Речь идет о том, чтобы отпустить фиксацию на эго и позволить себе раствориться в иерархически более высоком коллективном возникновении, где община выступает как нечто большее, чем сумма ее составных частей, как самый мощный агент. Это бесконечное сейчас, имманентная трансценденция, точка, где исчезает связь со временем и пространством, где индивид растворяется в чем-то большем, чем он сам, где появляется Синтеос и завершает синтетическую пирамиду. Символ бесконечного сейчас - это, конечно, одинокий фотон, свет в вечности.

Эго-фиксация и ее двигатель нарциссизм - сугубо компенсаторные явления. Этими состояниями движут страх и невежество, а не сознание и разум. То, что заставляет эго-фиксацию разрешиться в духовном опыте, - это рост этического самолюбия как правильного способа противостоять драматическому субъективному опыту. Самолюбие, таким образом, является антиполем банального нарциссизма. Самая распространенная логическая ошибка в отношении самолюбия заключается в том, что оно требует пассивного ожидания эмоций. В основе этого лежит заблуждение, что все формы любви - это чувства и ничего кроме чувств. Но, по крайней мере, самолюбие отличается от других форм любви по нескольким параметрам. Отчасти потому, что это логический императив, а не желаемый эффект: в жизни есть одни отношения, от которых никогда нельзя отказаться, с которыми нужно научиться жить, и это отношения с самим собой. Отчасти потому, что любовь к себе является основой для всех других форм любви - это собственное поле Хиггса страстей, - любовь к другим и к жизни черпает свою силу из любви к себе, а не наоборот. С другой стороны, нарциссизм основан на презрении к себе и является ничем иным, как компенсаторным поведением на фоне этого презрения к себе - явный признак недостатка любви к себе.

Самолюбование, естественно, не гарантирует генезиса любой другой любви. С другой стороны, человек, искренне любящий себя в качестве синтезирующего агента внутри действующего феномена, способен любить и весь остальной мир за пределами субъективного опыта. Мировоззрение и самовосприятие - две стороны одной медали, причем одно диалектически зависит от другого. Это, конечно, относится и к отношению к собственному отражению. Поэтому самолюбие является как психической, так и физиологической необходимостью для того, чтобы быть способным любить вообще, включая amor fati, логически и этически обусловленную любовь всемирной истории до сих пор. Тот, кому не хватает самолюбия, кто ненавидит себя или равнодушен к себе, безусловно, не способен любить ничего другого. Более того, ненавидящий себя человек должен перенести эту ненависть на другого человека или другой объект, чтобы иметь возможность переживать свое существование без постоянного напоминания о ненавистном себе. Однако ненавидящий себя человек вообще не может любить. Поэтому она переносит ненависть к себе на экзистенциальное растворение в ressentiment - горечи против существования в целом. Это выражается в идее, что все могло бы и должно быть иначе, чем есть, но не может быть, а значит, и не будет, что, в свою очередь, может быть комфортно для ненавидящего себя человека, который без всяких сомнений и оговорок может навсегда поселиться в своем ressentiment.

Это чувство выражается в слепом подчинении и поклонении различным внешним явлениям. Причина в том, что поклонение - это форма страсти, которая не требует никакой любви; поклонением движет импульсивная безжалостность, а любовью - долгосрочная благосклонность. Страстный, но безжалостный фашизм - это идеология ненависти к себе par excellence. Когда речь идет об эмоциях, ресентимент может быть не менее страстным, чем любовь. Он может порождать зависимость от большего и приносить такое же экзистенциальное удовлетворение, как и любовь. Американский шопоголик в универмаге, равно как и беспринципный комендант нацистского лагеря, и исламский фундаменталист, взрывающий бомбы среди невинных граждан, - существа чрезвычайно страстные, но их пылающие страсти проистекают из ненависти к себе, а не из любви к себе. Это страсти, направленные на разрушение и интенсивное наслаждение, а не на поиск игривости и удовольствия, как в любви. Речь идет об извращенной ненависти, которая, как и все другие формы ненависти, проистекает из конституционной ненависти к себе.

Что интересно, когда мы ближе знакомимся с самолюбованием и самоненавистью, так это их диаметрально противоположные логические предпосылки. Вопреки общепринятому представлению о любви и ненависти, где предполагается, что любовь направлена на вещь, а ненависть - на ничто, при ближайшем рассмотрении оказывается, что на самом деле все обстоит совсем наоборот. Любовь к себе всегда направлена на Атеоса, необходимую пустоту в центре субъекта. Всякая любовь - это любовь к пустоте в объекте любви, но этот факт никогда не проявляется более отчетливо, чем в самом акте любви, этой истине как акте слепой веры, не имеющей ни субстанции, ни эмоций, из которой все страсти затем получают свою движущую силу. Любящий человек не знает точнее, что именно он любит в своем возлюбленном, поскольку то, что он любит в возлюбленном, - это пустота в центре объекта любви и возможность проецирования любви на этот объект, которую эта пустота, собственно, и делает возможной.

На самом глубоком уровне любовь - это желание любить без каких-либо скрытых мотивов, потому что искусство любить - это искусство жить. Желание любить - это желание жить честно. Ненависть к себе, напротив, всегда направлена на призрачную субстанцию в субъекте. Ненависть должна постоянно находить в ненавидимом нечто конкретное, поскольку сам субъект как пустота лишь поглощает и никогда не резонирует. Атеоса можно только любить или отрицать, но никогда не ненавидеть, поскольку ненависть неизбежно растворяется в пустоте. В отличие от безусловной любви, ненависть требует конкретного резонанса от объекта ненависти. Ненависть не хочет ничего давать, она просто хочет временно сбросить ненависть к себе на что-то другое, и поэтому ненависть условна. Желание ненавидеть - это желание умереть, желание унести с собой в смерть все живое. Это полное отсутствие целостности.

Однако резонанс не существует в пустоте. Поэтому ненавидящий себя человек должен постоянно находить в себе что-то конкретное, чтобы ненавидеть. То, что не является пустотой для субъекта. Поэтому ненависть к себе постоянно находит в ненавистном субъекте новые атрибуты, которые она объективирует и реифицирует, чтобы превратить в объект страстной ненависти. Поэтому ненависть к себе следует рассматривать как оргию поиска, реификации и последующего высмеивания недостатков субъекта - на основе недостижимого внешнего шаблона того, каким должен быть субъект, чтобы пройти проверку как объект поклонения. Как будто можно любить что-либо только потому, что оно достаточно хорошо в соответствии с установленной извне нормой. Как сказала экзистенциальный философ Ханна Арендт: "Зло банально". Оно просто злорадствует в своей отчужденности по отношению к миру, в том, что античный Зороастр еще 3 700 лет назад назвал druj, страстным наслаждением экзистенциальной ложью.

Согласно синтетизму, любовь к себе - это истина как действие, стоящее выше всех остальных. Любите себя, не затрагивая никаких эмоций, потому что у вас нет выбора. Просто действуйте. Из этой осознанной и логически обоснованной любви к себе как истине как действию вытекает любовь ко всему остальному, что существует в интенсивно пульсирующей, творческой Вселенной. Противоположность отчужденно-наслаждающейся ненависти к себе вряд ли может быть более ясной. Но самолюбие твердо стоит только в этом фундаментальном убеждении: что по сути своей любовь - это конститутивный акт без эмоций, из которого впоследствии проистекают все остальные любовные страсти. И этот акт в его чистейшей форме - любовь к себе; любовь к встрече между собой и божественным, где возникает целостность. Момент, когда самовосприятие и мировоззрение человека достигают гармоничного примирения друг с другом, - это событие, которое синтетики поэтично называют бесконечным сейчас или имманентной трансценденцией.

Таким образом, любовь к себе, как истина, как действие, является очевидной основой для всех синтетических ритуалов и церемоний. Это вечно повторяющаяся отправная точка всей духовной работы, конечная цель которой - дать членам конгрегации сильную и стабильную личностную целостность без нарциссических элементов. Поскольку самость находится в постоянном движении, а все остальные эмоции зависят от акта самолюбования, акт самолюбования должен повторяться раз за разом в жизни синтезирующего агента. Это повторение - этот цикл различия и повторения, как выразился бы Жиль Делез, - составляет ницшеанское ядро синтетической духовной жизни. Взгляд на свое обнаженное тело в зеркале с последующим решением безоговорочно принять это тело как текущее выражение Пантеоса, как конструкцию Вселенной для размещения субъекта, его сознания и страстей, как объект для любви только в силу экзистенциального решения, личного первособытия. "Это то, что я есть, это тело, которое вмещает в себя множество моих индивидуальных идентичностей, и я люблю это тело, чтобы иметь возможность любить себя, чтобы таким образом иметь возможность любить что-либо вообще. Потому что я отождествляю себя с волей к любви". Истина как акт не может быть выражена более ясно.

Как только фундамент любви к себе заложен, синтетический агент становится открытым и восприимчивым к процессу, который называется транспарентностью в общине. Цель транспарентности - добиться максимальной открытости в общине, сблизить ее членов друг с другом, позволить развиться близости, чтобы реализовать коллективное проявление Синтеоса. Религия - это объединение людей и придание им эмерджентной, коллективной идентичности, которая больше, чем отдельные индивиды, и больше, чем сумма всех индивидов вместе. Это происходит, например, через создание кругов общения, где агенты свидетельствуют друг перед другом о своих сокровенных мыслях и переживаниях. Однако крайне важно, чтобы транспарентность - в духе французского философа Мишеля Фуко - следовала этике интерактивности (см. "Машины тела") и, следовательно, осуществлялась снизу вверх, а не сверху вниз; то есть именно те, кто сильнее, влиятельнее, авторитетнее, открываются первыми перед сообществом в процессе, когда каждый делится все большим количеством своих сокровенных эмоций и мыслей с каждым раундом круга обмена.

Благодаря такой транспарентности агентивность рассматриваемого явления переходит от отдельных индивидов к самому сообществу. Это и есть то, что мы называем проявлением Синтеоса. Этика интерактивности тесно связана с идентичностью субъекта. Поэтому синтетический агент - и как индивид, и как сообщество - в значительной степени является этическим существом. А с осознанной этикой как генератором идентичности субъект, в свою очередь, становится грозным синтетическим агентом. Здесь мы вновь встречаемся с аморальным, но высокоэтичным идеалом Зороастра: "Ты - это твои мысли, твои мысли управляют твоими словами; ты - это твои слова, твои слова управляют твоими действиями; ты - это твои действия, твои мысли, слова и действия вместе составляют твою этическую субстанцию, они есть и будут твоей идентичностью". В тот самый момент, когда верующий полностью отождествляет себя со своими мыслями, словами и поступками, зороастровское понятие "аша" из феноменологического описания бытия превращается в этический идеал. Именно в этом слиянии феноменологии и этики субъект и аша становятся едины друг с другом.

Обязанность любить судьбу при любых обстоятельствах - этический идеал Спинозы и Ницше amor fati - является центральным понятием синтетизма. Вселенная равнодушна к нашим человеческим заботам и бедам, не дает нашему виду преференций по сравнению с кем-то или чем-то другим, не наделяет никого или что-то особым статусом по отношению к кому-то или чему-то другому. Мы можем простить себя за наши человеческие недостатки только потому, что мы люди, а не герои. И в этом самопрощении "сейчас" играет центральную роль. Поскольку, согласно императиву Спинозы и Ницше, мы обязаны любить всю историю до настоящего момента - отчасти потому, что это единственная история, которая существует, отчасти потому, что это то, с чем мы, во всяком случае, ничего не можем поделать, - мы также обязаны любить свою собственную историю жизни до настоящего момента. И в этой навязанной любви также кроется прощение себя как логическое обязательство, а не как вожделенная эмоция. Синтетики создают ритуалы, чтобы постоянно возвращаться к необходимому самопрощению, включая коллективные ритуалы, поддерживающие путешествие к пониманию самопрощения, и не в последнюю очередь ритуалы, которые ставят под сомнение и борются с наслаждением, связанным с ненавистью к себе, морализаторством, противоположным этическому самопрощению. На самом деле в синтетической духовной работе нет места ненависти к себе и наслаждению ею.

Шаг от любви к искусству короток. В своей книге "Мастер и его эмиссар" британский философ Иэн Макгилхрист связывает свои надежды на человечество с искусством и религией. По мнению Макгилхриста, искусство и религия - это те формы человеческого самовыражения, которые могут быть эффективно использованы для противостояния большой угрозе - тому, что Макгилхрист называет состоянием аномии. Как известно, термин "аномия" был введен французским социологом Эмилем Дюркгеймом в конце XIX века. Согласно Дюркгейму, аномия начинается с полного и необратимого внутреннего отчуждения и растворения ценностей, что вызывает интенсивное экзистенциальное сознание, которое, в свою очередь, порождает полный и разрушительный внешний паралич. Дюркгейм выражает это тем, что аномный человек больше не может видеть мир, а вместо этого смотрит назад на существование; пустой взгляд, который одновременно является и невротически парализующим, и психотически мегаломаническим.

Следовательно, искусство играет центральную роль в синтетизме. Искусство стремится уйти от отчуждения к религии, не в последнюю очередь исследуя само отчуждение, как будто это единственная тема, которая остается для искусства. Как и сам синтетизм, искусство скорее имплицитно, чем эксплицитно, скорее двусмысленно, чем монотонно, скорее разумно, чем рационально, и, прежде всего, всегда воплощено. Поэтому по-настоящему интересное искусство всегда было трансрационалистическим. Рационалистическое искусство было бы невыносимо банальным и бессмысленным. Напротив, искусство должно быть вернее жизни, чем сама жизнь. Благодаря искусству человек может вернуть себе взгляд и отказаться от пристального созерцания, а за этим живым взглядом на мир следуют живые отношения с окружающим миром. Макгилхрист утверждает, что ключом к этому более глубокому художественному пониманию условий существования является меланхолия. Это связано с тем, что меланхолия является эмоциональным следствием радостного принятия, за которым следует прославление множественности существования. Таким образом, меланхолия является полной противоположностью платоновскому упрощению. Это, возможно, объясняет, почему меланхолия, по словам Макгилхриста, идеализировалась в эпоху Возрождения, но презиралась в эпоху Просвещения, даже такими протосинтетиками, как Спиноза и Лейбниц.

Это означает, что если синтетизм связан с Ренессансом и романтизмом, то меланхолия также является ключом к синтетическому искусству. Что, конечно, применимо и в обратном направлении: для искусства синтетизм - это единственно возможный путь от индивидуалистического изоляционизма к холизму сетевой динамики. Но для этого также нужен художник, который строит свою работу не на нарциссическом наслаждении, а на участии. Таким образом, художественный автор - это еще один наполеоновский идеал, который должен умереть в информационном обществе. Причина в том, что синтетическое искусство создается художественной личностью, верящей в утопические возможности сообщества, а не художественной личностью, упивающейся рессентиментом по отношению к своему собственному времени. И это должно происходить без того, чтобы искусство попало в ловушку рационалистической банальности и утратило свою магию. Искусство должно постоянно основываться на Атеосе и возвращаться к нему.

Синтетическое искусство не просто партиципаторно и индивидуалистично, а не изоляционистски и индивидуально; оно также является метафизическим искусством в самом глубоком смысле этого слова. С появлением синтетизма искусство может оставить циничное и культурно-релятивистское исследование, которое было его аксиоматической нормой при позднем капитализме - с ницшеанской точки зрения, то, что можно назвать сладострастным празднованием смерти Бога - и вместо этого посвятить себя трансцендирующему и утопическому творчеству. Но для этого необходимо порвать с эсхатологической мифологией позднекапиталистического мира искусства - история не имеет конца в том смысле, о котором говорит Фрэнсис Фукуяма, - и его зацикленной академической структурой власти. Это, в свою очередь, требует от художника воли к разрушению индивидуалистического мифа об авторском творчестве как наполеоновском патриархальном гении искусства. Синтетическое искусство фактически освобождается от создателя искусства и его атомизма - оно формулирует идею, а затем настаивает на том, что идея должна быть свободной. Оно знает, что является малой, но принципиально многообразной частью большего целостного явления - оно не выступает в роли отстраненного бунтаря ради самовосхваления, но служит еще большему утопическому идеалу - и именно отношение искусства к этому явлению, внутри которого оно выступает как связующий агент, представляет интерес.

Синтетическое искусство исходит либо из оценки предполагаемого влияния на более широкий феномен - даже если этот прогноз, естественно, редко или никогда не попадает в точку - либо, что еще предпочтительнее, из собственного эмоционального состава, как этическое искусство, стремящееся быть синтетической истиной как действием. Оно также стремится установить связь с универсальным через конкретное. Синтетическое искусство делает это в рамках крайне ограниченных условий, чтобы максимизировать свое творческое выражение - изоляция и ограниченные ресурсы всегда были ключевыми ингредиентами для инновационного творчества - но эти тенденции еще больше усиливаются в обществе, характеризующемся огромным информационным избытком. Поэтому информационистское искусство лучше всего создается и воспроизводится в таких средах, как синтетические монастыри и партисипативные фестивали.

Согласно Дэвиду Юму, привычка - это необходимость для индивидуальной идентичности. Мы называем религиозную привычку ритуалом. Синтеистические ритуалы - это часто или регулярно повторяющиеся привычки с целью укрепления особой идентичности индивида и социальной идентичности в сообществе. Поскольку синтетизм объединяется вокруг интерактивности как идеала, синтетисты в первую очередь проводят ритуалы, основанные на участии. Партиципаторность - это принцип, который подразумевает встречу участников в условиях радикального равенства без какой-либо иерархии между ними; встречу, где каждый берет на себя полную ответственность за себя и свое благополучие, а также активно участвует и со-творяет, а не пассивно получает и потребляет. Это означает, что синтетизм - это радикальный эгалитаризм. С интерсубъективной точки зрения, все люди обладают одинаково высокой (или одинаково низкой) ценностью, и внутри сообщества ведется непрерывная работа по поддержанию этого радикального идеала. Это означает, что синтетическое лидерство служит сообществу снизу, а не манипулирует им сверху. Оно движимо желанием провести сообщество через мобилистский хаос существования к более глубокому этерналистскому пониманию условий и возможностей существования, на основе которого этика интеракционизма может быть применена через истины как акты, которые определяются и затем осуществляются.

Это объясняет, почему синтетический ритуал всегда строится по принципу "снизу вверх", а не "сверху вниз". В то же время важно понять природу духовного опыта. Начнем с того, что нет ничего странного в том, что духовность ассоциируется с субъектом. Поскольку духовность должна быть пережита и не может быть осмыслена - а значит, тем более передана как духовный опыт как таковой, - она не только фундаментальна для синтетического субъекта; она также, в обратном направлении, очень синтетически субъективна. Этот опыт ощущается, он не мыслится и не формулируется: он действительно ощущается, если вообще имеет место. И впоследствии его можно описать только метафорически; его нельзя передать как таковой. Поэтому по необходимости духовность - это скорее практика, чем доктрина. Доктрина может лишь обсуждать, как должна осуществляться практика, и стимулировать ее, но доктрина никогда не заменит практику. Духовность - это внутренний и трансцендентный опыт.

Уже в первые годы своей самоорганизации в Интернете - например, на коллективных сайтах, таких как syntheism.org - литургия синтетизма разработала четыре различные категории ритуалов. Первая категория состоит из церемоний, поддерживающих и подтверждающих жизненные переходы, таких как церемонии наречения, ритуалы мужественности, крещение, подтверждение принадлежности, ритуалы развода и погребения. Вторая категория - периодические фестивали, связанные с четырьмя временами года: Атеос празднуется в день зимнего солнцестояния и начинает четверть Атея; Энтеос празднуется в день весеннего равноденствия и начинает четверть Энтея; Пантеос празднуется в середине лета и начинает четверть Пантея; Синтеос празднуется в день осеннего равноденствия и вводит четверть Синтея. Третья категория - медитативные техники, такие как созерцание, медитация, йога и контактная импровизация. Четвертая и последняя категория включает в себя ритуалы, сосредоточенные на бесконечном сейчас, трансцендентальном опыте, через структурированный шаманизм и продвинутые психоделические практики.

Синтезаторская литургия на заре эпохи Интернета в значительной степени связана с десекуляризацией, исторически необходимым стремлением сакрализовать радикально секуляризованный жизненный мир позднекапиталистического человека. По этой причине синтетическая литургия сформировала ядро, состоящее из двух индивидуальных компонентов - своего рода духовной лекции, называемой гомилией, и часто глубоко личного свидетельства; а также четырех коллективных компонентов - коллективного звукоизвлечения, чтобы проявить близость физических тел присутствующих, тихой фазы созерцания и медитации, прослушивания тщательно подобранной музыки, которая часто связана с темой текущей гомилии, и, наконец, заключительного мирного приветствия, где все присутствующие агенты сообщества желают друг другу добра. Небольшое литургическое собрание называется актом поклонения, а большое литургическое собрание - мессой. Литургией руководит церемониймейстер, которого дополняют лектор и один или несколько личных свидетелей, причем гомилия имеет коллективно консолидирующую и универсально обоснованную тему, а свидетельства носят частный характер. Синтезаторская литургия, конечно, не привязана к физическому пространству: она может быть проведена и как виртуальная церемония.

Когда мы переходим от колебаний между Атеосом и Пантеосом к колебаниям между Энтеосом и Синтеосом, мы также в более глубоком смысле переходим от трансцендентного к имманентному. Например, Вселенную связывает не то, что она de facto является единым целым - со временем в разных частях Вселенной могли развиться совершенно разные законы, по сути независимые друг от друга, - а то, что Вселенная имеет единое общее происхождение и с тех пор связана космическим временем. Это означает, что пустота и Вселенная как трансцендентные понятия связаны между собой имманентной линией времени. Однако это не означает, что возможность достоверного трансцендентного опыта должна быть исключена. Через структурированный шаманизм и продвинутые психоделические практики - для каждого в отдельности, а еще лучше и мощнее в сообществе - открывается возможность трансцендентного опыта , который мы ассоциируем с Энтеосом; принятие и наслаждение в рамках энтеистического колебания между Атеосом и Пантеосом, с утопическим фокусом, направленным на Синтеос.

Таким образом, религиозный опыт синтетиков - это трансцендентальный опыт в имманентном мире, а вовсе не мистическая экскурсия в какой-то другой параллельный мир в дуалистической вселенной. Синтетизм, конечно, де-факто радикально монистичен. Поэтому мы говорим об имманентном трансцендентализме, сильно эмоциональном переживании как трансцендентности границ (Энтеос), так и запутанности (Синтеос) внутри и глубже строго имманентного мира (локализованного между Атеосом и Пантеосом). Вместо, например, авраамического восхождения на сверхъестественные небеса, здесь мы говорим о синтетическом вхождении в имманентную реальность. А поскольку синтетизм - это метарелигия, в поле зрения которой постоянно находится Синтеос, он поощряет и празднует эту связь людей.

Центральную роль в этом играет синтетическая семья. Латинское слово familia встречается во всех индоевропейских языках. Это говорит о том, что понятие семьи имеет чрезвычайно большое значение для благополучия человека, даже если его подробное содержание менялось на протяжении истории. Семья состоит из самых близких нам людей, независимо от того, являются ли они нашими биологическими родственниками или нет. Это означает, что живая религия не может существовать без четкого представления о семье, а устойчивое представление о семье - без поддерживающей его метафизики. В истинно реляционистском духе члены синтетического сообщества называются агентами. Агентом может быть что угодно - от отдельного члена человеческого тела до целой общины, состоящей из множества отдельных индивидов. С другой стороны, самозваной жертве и сопутствующему ей менталитету жертвы нет места в синтетизме, поскольку жертва стремится к изоляции от всех внешних сил и независимости от них, а потому постоянно ищет козлов отпущения и оправдания при столкновении с имманентной реальностью, то есть полную противоположность созданным человеком богам синтетизма и его поискам священной связи. Синтетическая метафизика семьи и ее агентов, конечно же, основана на Синтеосе, божественном, проявляющемся как сообщество между людьми.

Необходимым компонентом гиперкапитализма - его проникновения и колонизации человеческого экзистенциального опыта - является гиперсексуализация социальной арены. Капитализм должен превратить в товар даже самый чувствительный и самый интимный человеческий опыт, чтобы завершить себя. И капитализм не может достичь этого, не освободившись сначала от ответственности и стыда за свою безжалостную эксплуатацию. Это освобождение от ответственности происходит через создание идеологии сексуализма, не путать с сексуальным освобождением, которое в своем качестве культурного предшественника реляционистского взгляда информационизма на человечество стремится в прямо противоположном направлении. Проблема заключается в том, что гиперсексуальность требует фундаментальной и глубоко укоренившейся ненависти к себе, всеохватывающего убеждения в неадекватности себя, того, что Фуко называет "интернализованной полицией", своего рода турбированного суперэго, возникающего как необходимый побочный продукт гиперкартезианского эгоцентризма.

Интернализованная полиция, в свою очередь, порождает интернарциссическую культуру, которая движет ультракоммерческим поиском идентичности в позднем капитализме и часто выражается в крайне утомительной одержимости так называемой самореализацией. Гиперсексуальный человек обладает и, прежде всего, постоянно меняет более или менее красочные оболочки, где усталость от самого себя и предполагаемая способность этих оболочек привлекать добычу в виде высокого статуса и утверждения в виде желанного партнера определяют растущую интенсивность в их постоянных сменах. Когда мы достигаем исторической переломной точки, где доминирующие гиперкартезианцы постоянно гоняются за идентичностями для своего ненасытного и безмерного интернарциссизма, не остается никаких препятствий для захвата сексуальностью публичной сферы. Под сильным давлением мифов - о метафизическом потенциале сексуального желания и о способности свободного рынка удовлетворить вечно жаждущие человеческие желания - позднекапиталистическое общество гиперсексуализируется. Но именно здесь, в разоблачении сексуалистической идеологии, открывается дверь к синтетизму и его подлинному, в том числе и сексуальному, освобождению.

Заметим, что синтетизм не выступает за какую-либо форму воздержания или аскетизма. Исторический аскетизм - это наследство от платонистской парадигмы; он не занимает центрального места в такой фундаментально монистической и мобилистской религии, как синтетизм. Интересно, что зороастризм - единственная из классических мировых религий, в которой отсутствуют аскетические императивы, а также единственная монистическая и мобилистская мировая религия до синтетизма, рассматриваемая как единое целое. Таким образом, в синтетизме нет никакой враждебности к сексу. В сексе как таковом нет ничего плохого - между взрослыми людьми по обоюдному согласию нет ни одного вида секса, который был бы хоть в малейшей степени морально предосудительным - просто сексуалистическая идеология и гиперсексуализация, которая является ее следствием, не имеют ничего общего с самим сексуальным актом. Отравляющая душу индивидуалистическая классификация людей как взаимозаменяемых оболочек, которые постоянно откладывают, а не реализуют сексуальные акты, на самом деле скорее враждебна сексу, чем его подтверждает.

Ошибка сексуализма заключается в том, что он превращает сексуальность из свободного и творческого, экзистенциального удовольствия в ограниченный и безусловный морализаторский императив, который способствует эскалации потребления бесплодной идентичности. Гиперкапитализм просто-напросто управляется морализаторским порядком: Наслаждайся! Свобода и творчество оторваны от секса, который, таким образом, сексуализирован, то есть превращен в разрушительное наслаждение постоянно откладываемым удовольствием. Таким образом, сексуалистический императив следует интерпретировать не как "Плодитесь и размножайтесь!" или даже "Занимайтесь сексом!", а скорее как "Сделайте себя сексуальным, сделайте себя пассивным объектом самопрезрения, или умрите!", где стало совершенно неважно, произойдет ли вообще какой-либо сексуальный акт или нет. Ничто не может быть более чуждым синтетизму. Секс - это в высшей степени естественное, имманентное явление, которое должно быть освобождено снизу вверх, а не священная трансцендентная деятельность, которая должна быть ограждена дистанцирующим, иерархическим набором правил сверху вниз, что исторически и происходило, и что при нынешнем оскорбительном сексуализме происходит как никогда раньше.

Желанное сексуальное освобождение при капитализме получает свое продолжение в химическом освобождении (более подробное описание см. в книге "Глобальная империя") при аттенционизме. Развитие пост-атеистической религиозности, основанной на потребности в новой метафизике, подстегиваемой глобально сотрудничающими синкретическими, религиозно-социальными практиками и, не в последнюю очередь, взрывной флорой энтеогенных веществ, закладывает основу для разрешения конфликта между теизмом и атеизмом; конфликта, который в гегелевском диалектическом процессе переходит в синтез в форме синтетизма как метафизики эпохи Интернета. В то же время сексуальное освобождение вытесняется, когда его изнанка, гиперсексуализация индивида, обнажается как основной двигатель капиталистического общества потребления: сексуализм в конечном итоге стал смирительной рубашкой суперэго, где химическое освобождение предлагает единственный возможный выход. Мы не теряем освобожденную сексуальность, возвращаясь к некоему аскетизму или воздержанию с религиозным подтекстом старой школы. Мы лишь получаем доступ к средствам и церемониям, которые наконец-то позволяют нам начать одомашнивать и осваивать освобожденную сексуальность в своих долгосрочных интересах. Косвенное желание наконец-то получает шанс уравновесить прямое, пустое, повторяющееся влечение.

Аттенционистская личность использует огромное предложение новых химических веществ, чтобы постоянно модифицировать и развивать свою творческую множественность личностей. Очевидно, что это может быть адаптивной стратегией по отношению к требованиям и ожиданиям окружающего его мира, но может быть и подрывной, революционной тактикой, направленной на свержение ограничивающего статус-кво капитализма. Когда химические вещества приводят в движение классические константы - интеллект, пол и сексуальную ориентацию, - фундамент устаревшего индивидуализма разрушается и переходит в завершающую гиперфазу как эскалация консумтарианского андеркласса. Поэтому именно консумтарианец до самого конца заставляет себя постоянно улучшать и совершенствовать себя и свою идентичность, чтобы вызвать горячо желаемую базовую эго-эссенцию, сопровождаемую требованиями таблоидной культуры к потреблению, порождающему самофрустрацию. Нетократ же, напротив, давно перестал верить в целостную личность и вместо этого культивирует бесчисленное множество различных личностей, нередко вызываемых и развиваемых с помощью тщательно разработанных химических коктейлей.

Миф о трезвости разрушен раз и навсегда. Трезвость была придумана в новой индустриальной Европе в 1830-х годах для того, чтобы держать в узде фабричных рабочих. Но, разумеется, никакой формы трезвости не существует и никогда не существовало. Человеческий мозг - это поле боя, на котором постоянно происходят конфликты между множеством различных гормонов и химических веществ. Не существует трезвого эго: если мы воздерживаемся от алкоголя или других внешних стимуляторов, это не значит, что в нашем мозге царит химическое равновесие, где все уровни постоянно колеблются в диких пределах. Спросите женщину, которая была беременна, или мужчину, который жил с беременной женщиной. И мы постоянно занимаемся самолечением в меру своих возможностей, совершаем различные действия в более или менее отчаянной надежде на то, что система вознаграждения мозга порадует нас различными химическими пинками. Это становится очевидным в тот самый момент, когда агент разделяется и предстает как первый субъект, определяющий настроение агента, и как второй субъект, испытывающий настроение, которое определил и ввел первый субъект. Таким образом, химическое освобождение способствует росту индивидуализма. А причудливое глобальное стремление позднего капитализма к колоссально обширной нелегальной торговле наркотиками представляется последней взорвавшейся сверхновой звездой в трагикомической истории мифа о трезвости.

Синтез - это дом, где психоделические практики осуществляются ответственно и творчески, с учетом того, что лучше для общины и участвующих в ней агентов. Там, где твердые научные факты встречаются с сообщениями о духовном опыте, возникает практика, которая часто осуществляется вопреки нормам и законам окружающего общества. Но психоделическая практика - это акт веры пытливого ума, истина как действие, перед которой синтетик никогда не подчиняется национальному государству и узколобым и предвзятым нормам буржуазного общества. Это касается даже тех случаев, когда химическое освобождение влечет за собой мученическую смерть синтетика. Социальная арена, конечно, уже заполнена множеством различных психоделических практик. Шведский историк Расмус Флейшер также указывает на то, что даже патологизированные психологические состояния, такие как расстройства пищевого поведения и другие виды саморазрушительного поведения, должны рассматриваться как психоделические практики. Сексуальность и энтеогены тесно связаны друг с другом. Это объясняет, например, почему крайне сложно сосредоточиться на двух вещах одновременно. И сексуальность, и энтеогены в своей основе - это вопрос проявления драйва, то есть повторения бессмысленного ad infinitum. Но через это бессмысленное повторение создается смысл, где сексуальность порождает eros, а энтеогены - philia.

Практика чувственных действий в энтеогенном состоянии освобождает эти действия от всех форм сексуальности; поэтому они могут занять центральное место в энтеогенном ритуале без того, чтобы ритуал тем самым сексуализировался. Энтеогены именно заставляют субъекта осознать бессмысленную пустоту сексуального акта, что означает, что чувственный акт без сексуальности - где Атеос переходит в Энтеос - высвобождает мощный трансцендентный экстаз в энтеогенном состоянии. Человек постоянно стремится уйти от экстимальности внутри себя к близости с самыми близкими людьми. Но близость возможна только тогда, когда два или более агента действительно понимают друг друга. Там, где язык не достаточен для передачи понимания, чувственность через эрос и энтеогены через филию используются именно как духовные инструменты, укрепляющие и поддерживающие близость между людьми. Именно из-за своего огромного экзистенциального и подрывного потенциала сексуальность и энтеогены регулярно становились объектами самых ложных обвинений, самых причудливых табу и самых жестоких преследований на протяжении всей истории. Запретный плод с древа познания - самый древний и, вероятно, самый известный эвфемизм для психоделических веществ.

Причина этой моральной паники и этих эсхатологических пропагандистских кампаний в том, что сексуальность и энтеогены ассоциируются как с чистым удовольствием, так и, по возможности, с подрывным мистицизмом и его поисками психического, или, если хотите, духовного, а не физиологического удовольствия. При капитализме секс и химические вещества считаются несовместимыми с трудолюбием на фабриках, способствующих социально-экономическому изобилию. Поэтому сексуальный и химический минимализм пропагандируется в воспитательных целях и распространяется с неистовой яростью - как своего рода светский фундаментализм, с нулевой терпимостью в качестве нового утопического спасения, - как только индустриализм захватывает Европу и Северную Америку в XIX веке. Чистое и животное удовольствие вызывает одновременно зависть и ужас, ведь как одомашнить ничем не ограниченное удовольствие? Как вписать его в культ смерти цивилизации, не кастрируя, не искажая, не запрещая и не уничтожая его?

Подрывной мистицизм создает еще одну угрозу, поскольку его практикующие не воспринимаются как трудно контролируемые, как сексуально экспериментирующие. Скорее - что еще хуже - их воспринимают так, будто они каким-то непонятным образом контролируют самого подозрительного. Поэтому на протяжении всей истории эвхаристифобия постоянно выражается либо в том, что сексуальность табуируется, если энтеогены хоть как-то допускаются, либо в том, что энтеогены запрещаются, если допускается раскрепощенная сексуальность. Большинство парадигм и обществ ненавидят и пытаются свести к минимуму, а по возможности и уничтожить эти два явления. Эзотерика приравнивается к сатанизму. Только в синтетической утопии с ее теологическим анархизмом мечта об освобожденной сексуальности может соседствовать с мечтой о свободном использовании энтеогенов - с явной целью реализовать огромный потенциал обеих этих мечтаний для человечества. Ведь что такое анархическое общество, если не то самое сообщество, где человеческие удовольствия больше не ограничиваются? И с другой стороны, что такое контроль над мыслями в его глубочайшем смысле, если не стремление контролировать секс и наркотики? Или, выражаясь популярным контркультурным лозунгом на футболках: "Контроль над наркотиками - это контроль над мыслями".

Революции в основе своей материальны, а не духовны. Революции состоят из новых технологических комплексов, а не из стай отважных героев. Настоящей революцией, как мы уже говорили, является не Французская революция 1789 года, а появление печатного станка в 1450-х годах, без которого то, что называют Французской революцией, было бы невозможно. История человечества - это диалектика между постоянным телом и переменной технологией. Эта диалектика кардинально изменилась с появлением человеческих технологий XXI века, когда даже тело становится технологичным. Этот новый человек, андроид, киборг, уже не человек, а трансчеловек. Тело больше не является предопределенным, фиксированным объектом, к которому нужно относиться, а представляет собой непрерывный проект, на который мы сами влияем и который перестраиваем, а в конечном итоге и создаем. Хотим мы того или нет, но мы оказались втянуты в трансгуманистическую революцию, которая является химическим освобождением par excellence. Но чтобы поместить трансгуманистическую революцию в ее правильный контекст, мы должны определить ее отношение к информационному событию.

Итак, если революции происходят только по собственному желанию - независимо от того, являются ли они эмерджентными или случайными явлениями, - как синтетики могут направить три драматические и параллельные революции нашего времени к одному общему событию: сингулярности? В мире физики сингулярность - это состояние, в котором температура, давление и кривизна одновременно бесконечны. В такой сингулярности Вселенная, например, может расшириться в десять миллионов раз за одно мгновение, что делает возможной, например, космическую инфляцию в сочетании с рождением нашей собственной Вселенной. Сингулярность - это возможность спонтанного возникновения вселенной, подобной нашей. Именно потому, что вселенское расширение - это расширение внутри ничего, оно может быть инфляционным, выходящим далеко за пределы скорости света (которая в других случаях является максимально возможной скоростью в пределах этой вселенной). Как же синтетизм связан со Вселенной? Что характеризует отношения между человеком и его божественным начальником - Вселенной?

Отличной теологической отправной точкой является переживание "Вселенная перевернулась и раздавила меня, с колоссальным и безразличным весом, и это перекатывание сделало меня одновременно религиозным и глубоко благодарным" - реакция, о которой свидетели рассказывают раз за разом после прохождения, например, ритуалов аяхуаски и хуачумы в Южной Америке или ритуалов ибоги в Центральной Африке, которые считаются самыми мощными, но и самыми традиционными психоделическими практиками, разработанными человечеством. Еще интереснее становится, когда за этими повторяющимися свидетельствами следуют слова: "И кроме этого, в опыте нет ничего, что можно было бы выразить вербально". В этом и заключается суть духовного опыта синтетиков. Его доктрина ведет нас по всему пути к его практике. Но сам по себе синтетический духовный опыт никогда не может быть вербализован, и именно по этой причине он носит парадоксальное название "неназываемый". Однако то, что мы можем и должны вербализовать, - это логическое прозрение, которое мы обретаем после судьбоносной встречи с неназываемым: Криминализация энтеогенных веществ должна рассматриваться как величайший и самый трагический случай массового религиозного преследования в истории. Редко, если вообще когда-либо, человеческое зло было столь простодушным и банальным. Поэтому в первую очередь syntheism стремится к тому, чтобы человечество наконец-то получило доступ к полной свободе вероисповедания. Возможно, это уже давно пора сделать.

Синтетические храмы и монастыри в глобальной империи

Стремление к познанию - это инстинктивная реакция человека на травму исчезновения, его почти экзорцистская попытка изгнать этого экзистенциального мучителя. На глубинном уровне философ должен осознать, что он уже мертв; философия - это не утверждение и не оправдание чего-либо, а скорее еще один побочный продукт движения в его вечно вращающемся повторении одного и того же. Но это не мешает воле к познанию, игре в прятки с Пантеосом, в какой-то момент достичь результата, который может повлиять на выражение стремления. Самым ярким примером такого влияния воли к знанию является технологическое развитие. Технология - это то, что наиболее сильно развивалось в ходе истории; развитие, которое имело самые далеко идущие последствия, и скорее ироничный побочный продукт, берущий свое начало в непрекращающихся разрушениях стремления. Технологии просто меняют правила игры на социальной арене, причем, мягко говоря, радикальным образом. Именно этому посвящены книги трилогии "Футурика". Теперь мы делаем еще один шаг вперед и, более того, развиваем этот аргумент в новом направлении.

Религию часто обвиняют в том, что она проповедует уничтожение знаний и навязчиво борется с желанием людей учиться и осмысливать новые идеи, и, к сожалению, так оно и было в определенные периоды, что, естественно, вызывает глубокое осуждение. Не в последнюю очередь христианство и ислам имеют обширный реестр грехов в этом отношении. Но из этого нельзя сделать вывод, что любая форма религии по определению должна рассматриваться как своего рода интеллектуальный эскапизм, форма социальной анестезии или, возможно, седативного средства. Когда Карл Маркс утверждает, что религия - это опиум для народа, это обобщение без какой-либо заметной точности. Более того, религия - это гораздо большее для людей, она выполняет множество различных и сложных общественных функций. Кроме того, существуют религии и религии. Синтетизм - если взять близкий пример - в своем качестве углубления имманентности, а не растворения в трансцендентности, фактически является прямой противоположностью всех форм эскапизма. Скорее, пафос синтетизма заключается в том, что британский поэт XIX века Джерард Мэнли Хопкинс назвал инскапизмом, стремлением к более сильной и глубокой искренности, путешествием внутрь, а не бегством вовне или в сторону по отношению к реальности. И инскапизм не только хочет знать, он хочет дать полное выражение тому, что узнает.

Различие между эскапистской и инскапистской религией становится тем более важным, когда интернетизированный мир - где все нации и города мира становятся тесно зависимыми и запутанными друг с другом - переходит от лоскутного одеяла суверенных национальных государств индустриализма к глобальной империи информационизма. Здесь важно понять, что глобальная империя - это не некое бесперебойное, синхронизированное, централизованное тысячелетнее царство, а скорее фрагментированная и крайне децентрализованная мешанина социальных узлов. Эта мешанина, в свою очередь, подчиняется неконтролируемым и безжалостным потокам капитала и информации, пересекающим старые национальные границы, а не какой-то символически властной центральной силе с ощутимым или даже заметным охватом. Из этих потоков возникает решающий конфликт между, с одной стороны, капиталистической структурой власти национальных государств и гигантских корпораций - организаций, которые будут делать все возможное, чтобы остановить, ограничить и, прежде всего, попытаться одомашнить развитие и потенциал Интернета в своих интересах, - и, с другой стороны, аттенционистской структурой власти, созданной и прославляемой нетократами, которые борются за свободный и открытый Интернет, чтобы захватить и контролировать мир, руководствуясь своим видением теологического анархизма.

В своем качестве теологического анархизма par excellence синтетизм - это встроенная метафизика нетократии. Но борьба со статистско-корпоративистским истеблишментом не проста и не имеет заранее предрешенного результата в условном и индетерминистском мире. По крайней мере, не в краткосрочной перспективе. Есть тенденции и есть контртенденции. Многие забывают, что национальные государства, которые долгое время казались такими "естественными" и Богом данными, на самом деле были результатом нескончаемых кровавых и упорных религиозных войн в старой Европе. Следовательно, выбор стратегии имеет решающее значение для исхода этой борьбы. Глобальная империя позаимствует многие черты, например, у Древнего Рима и Средневековой Европы. Первые христианские общины, митраистские ордена, масонские ложи, соборы и монастыри, построенные в Средние века, - все это прекрасные источники вдохновения для подрастающей элиты, которая верит в необходимость и хочет участвовать в строительстве синтетических храмов и монастырей в глобальной империи.

Когда нетократ-атеист III тысячелетия садится в классический храм и поражается его вдохновляющей красоте, возникает вопрос, как гиперкапитализму удалось настолько умиротворить ее и сестер и братьев ее поколения, что они сами никогда не реализовывали идеи возведения аналогичных зданий для духовных целей или даже с духовной ориентацией. В частности, не без индивидуальных скрытых мотивов, связанных с капиталистической выгодой в долгосрочной перспективе. В результате исторического отмирания религии именно идеальность была утрачена и заменена слепым и компактным инструментарием во всех отношениях между людьми. Предполагается, что все социальные действия и отношения в гиперкапиталистическом обществе вращаются вокруг эксплуатации, разрушающей ценности, и никогда - вокруг эксплуатации, создающей ценности (см. "Нетократы"). Но инструментальный взгляд на ближнего - это экзистенциальная тюрьма, платоновское отчуждение в его наиболее явной форме, и единственный выход из этой тюрьмы - отрицание всей капиталистической парадигмы. Неожиданно и очень своевременно появляется Интернет как потенциальный рычаг для достижения ренессанса идеальности. Интернет не только делает возможной эту долгожданную революцию. Согласно информационно-технологическому письму истории, именно Интернет де-факто является этой самой революцией.

Строительству синтезаторных храмов и монастырей предшествуют эксперименты начала XXI века с временными автономными зонами. Национальное государство разрушается вместе со сменой парадигмы и в результате этого. Поскольку ресурсы для поддержания правопорядка всегда ограничены, нормативная база национального государства не может быть поддержана во время и особенно после революции такого масштаба, о которой мы говорим, когда речь идет об Интернете. Мы должны расставить приоритеты, в значительной степени сделать вид, что во всех отношениях поддерживаем старый закон. Возникшая анархия превращается в плюрархию - демократии в реальном смысле никогда не существовало, - которая состоит из бесконечного числа более мелких, конкурирующих и, прежде всего, хаотично пересекающихся центров власти. Ответом на плюрархию, который также является ее неотъемлемой возможностью и перспективой, является создание временных автономных зон. Они включают в себя все: от экопоселений, разрабатывающих модели устойчивого образа жизни, которые впоследствии могут быть скопированы и распространены, до фестивалей, основанных на участии, где внимание максимизируется за счет щедрого распределения ресурсов, а капитализм запрещен в рамках мероприятия с целью деинструментализации и оживления отношений между человеческими существами. Следовательно, миссия синтетистов заключается в том, чтобы строить храмы как манифестации искусства, основанные на участии, и монастыри как революционные ячейки посреди первоначального и наиболее суматошного хаоса глобальной империи.

Поскольку синтетизм - это религия эпохи Интернета, синтетические храмы и монастыри бывают как физическими, так и виртуальными. В своем качестве потенциального проявления Синтеоса Интернет является прекрасной средой для духовной работы. Когда временные эксперименты превратятся в постоянные автономные зоны, они возникнут как готовые храмы и монастыри. По отношению к отчужденному, хаотичному окружающему миру эти оазисы аутентичной жизни и устойчивости будут сиять силой притяжения. Но они также потребуют от новых членов честного дистанцирования от краткосрочных и заманчивых поверхностных выгод капитализма; дистанцирования от буржуазного индивидуализма и его зацикленности на эксплуатации в пользу нетократического индивидуализма и его стремления к наживе. Эта духовная работа должна осуществляться без малейшего инструментария в человеческих отношениях, без малейших скрытых мотивов индивидуальной выгоды для какого-либо отдельного синтетического агента. В отличие от индивида, индивид не является центром бытия, а подчинен сети как фундаментальной метафизической идее. Посвящение в синтетическую общину - залог практического исполнения теологического анархизма, без лишних слов и оговорок. Это посвящение подтверждается перед общиной как истина, как акт, например, в синтетическом акте крещения: бесконечное сейчас.

Священными местами Syntheism могут быть как танцплощадки в субботу вечером, так и тихие комнаты для созерцания в воскресенье после обеда. Периоды безудержных карнавальных празднеств можно с пользой чередовать с периодами медитации, йоги, поста или просто тишины и сосредоточенности. Четыре четверти синтетического календаря - Атея, три месяца после Атеоса (зимнее солнцестояние), Энтея после Энтеоса (весеннее равноденствие), Пантея, три месяца после Пантеоса (летнее солнцестояние) и Синтея после Синтеоса (осеннее равноденствие) - открывают возможности для празднования множества различных фестивалей и памятных дней, сопровождаемых особыми ритуалами и церемониями. Но вопрос в том, откуда черпать вдохновение и руководство для разработки этих ритуалов и церемоний. Традиционно эту роль, конечно же, выполняли философия и теология. Но на заре эпохи Интернета эти дисциплины переживают глубокий кризис. По сути, им даже не удалось предсказать наступление эпохи Интернета, нетократии или синтетизма, и теперь, когда это уже установленные факты, и философия, и теология испытывают трудности с формулированием соответствующих вопросов, не говоря уже о достоверных ответах. Эти дисциплины беспомощно застряли в прошлом, зациклившись на все более неактуальных социальных антагонизмах, не в состоянии увидеть и осмыслить утопический потенциал будущего.

Философия не оправдала своего огромного потенциала в XX веке. Важнейшей причиной этого является ее академическая маргинализация. Философия перестает быть живой, всеохватывающей формой искусства, которой занимаются независимые, рискующие свободные мыслители, внимательно изучающие общество с его неопределенных окраин. Вместо этого она превращается в самодостаточную и самореферентную академическую деятельность и талон на питание, подтверждающий систему, среди множества других, с длинными и утяжеленными сносками повторениями и ретроспективными ссылками в качестве основной деятельности. Таким образом, философия больше не вступает в диалог ни с другими дисциплинами, ни с обществом за пределами академических кругов. Ни новая математика Георга Кантора, ни новая физика Нильса Бора не оказывают никакого влияния, достойного упоминания, в рамках философии до тех пор, пока на рубеже тысячелетий информационизм не становится общепризнанным, несмотря на то, что эти две революции существенно потрясли мировоззрение мыслящих людей в XX веке и сместили основные положения как онтологии, так и феноменологии. Новые реляционистские идеи, конечно, вырывают ковер из-под ног корреляционистской парадигмы, которая считалась аксиоматичной и неоспоримой с тех пор, как Кант представил свои тексты. Но, как ни странно, философы оказываются последними, кто понимает и анализирует эту сокрушительную смену парадигмы.

В XX веке академическая философия сводится к душной, самореферентной петле. Как старый кастрированный монстр, она ведет себя так, будто интерактивности, новой физики и химического освобождения не существует и не может существовать. Так почему же философия застряла в удушающих тисках герменевтики? Как она оказалась под влиянием постмодернистского паралича? Ответ снова можно найти в академической маргинализации философии, произошедшей в XX веке. Из диалога между независимыми агентами, между политически и художественно мотивированными активистами, философия в XX веке превратилась в политически контролируемую и социально кастрированную деятельность. Философия стала делом, которым занимаются исключительно в университетах и на академических условиях, что привело к ослаблению творческого потенциала внутри дисциплины, за некоторыми крайне редкими, но оттого гораздо более важными исключениями, например, психоанализом и прагматизмом, которые в принципе также развивались именно потому, что имели доступ к собственным институтам.

Вопрос в том, как предполагалось, что с философией будут обращаться во внутриакадемической среде, контролируемой статистско-корпоративистским истеблишментом. Поскольку в этом случае она, конечно же, должна приспособиться на службу истеблишменту, все, что остается философии, - это либо производить материал для унылой, бесконечной переработки утяжеленного сносками формульного языка и реактивного, размышляющего пересказа без приемников за пределами собственных институтов; либо разразиться карьерно-стратегическими атаками на тот же исторический материал, но без того, чтобы собственная стрела времени была направлена вперед, к потенциальной утопии. Философское творчество заменяется своего рода герменевтикой, предполагаемой ученостью. Исходя из этой более широкой исторической перспективы, деконструкция во второй половине XX века вовсе не является триумфом философии; в лучшем случае это лишь наименее пагубный побочный продукт века, который для философской дисциплины следует считать в значительной степени потерянным.

Как и все монополии, контролируемые истеблишментом и не терпящие конкуренции, академический мир крайне не умеет поощрять подлинное творчество; зато он специально создан для того, чтобы ставить под сомнение и разрушать философский дискурс как таковой in absurdum и ad infinitum, что он и делает с полной силой через свои узкоспециализированные этические миссии и многочисленные вульгарно-ницшеанские проекты, которые доминировали в культурных исследованиях в университетах во второй половине XX века. Проблема в том, что философские институты, очевидно, никогда не обращают деконструкцию на тех, кто в ней действительно нуждается, а именно на сами философские институты. Поэтому для того, чтобы вновь стать актуальной, философия должна выйти из-под разлагающей охраны академического мира и серьезно поставить под сомнение господствующую идеологическую структуру. Даже ценой сжигания собственных чеков на зарплату. Это необходимо, если интересы философии как дисциплины будут превалировать над интересами философа как карьериста. Только тогда философия сможет вернуть себе веру в утопию. Она должна начать с взаимодействия с обществом и решения вопросов времени. Она должна стать актуальной.

Только в 1990-е годы критика начинает оживать, и, конечно, именно стремительный рост Интернета и экспериментальной метафизики открывает возможность проложить путь из постмодернистского отчуждения. Исторически и по очевидным причинам конструктивная критика, призванная открыть путь для экспансивного, творческого мышления, всегда приходила извне. То, что академическая философия отвергала как невозможное - рост новой метафизики для новой эпохи Интернета и тем самым построение новой социальной теории всего - конечно, де-факто стало возможным благодаря интерактивным разговорам, которые с бешеной интенсивностью ведутся во внеакадемических, виртуальных пространствах. Нетократы подрывают монополию университетов на производство метафизической истины так же, как когда-то университеты подорвали и уничтожили монополию церкви на то же самое. Использование постоянно расширяющейся Википедии взрывается, в то время как национальные энциклопедии в модных переплетах собирают все больше пыли на книжных полках, которые никто никогда не посещает. История повторяется, когда новая информационно-технологическая парадигма позволяет вырасти новой структуре производства истины прямо под носом у старой, уставшей и коррумпированной элиты, которая не в состоянии вмешаться, даже если бы у нее были на это силы, поскольку материальные условия - а значит, и правила дарвиновской системы наказаний и вознаграждений в окружающей культуре - были коренным образом изменены.

Несмотря на то, что интернет-революция кардинально и радикально меняет условия производства человеческой идентичности и одновременно наносит смертельный удар по капиталистической структуре власти, поначалу она прошла относительно незамеченной: капиталистические предприниматели долгое время продолжали верить, что интернет-революция лишь увеличивает поток доходов, что укрепляет их позиции, не приводя к каким-либо ощутимым проблемам. Ведь философы, по сути, все еще сидят на академических кафедрах и послушно обслуживают уходящую капиталистическую парадигму без какого-либо ощутимого желания или способности к радикальному сомнению или идеологическому авантюризму. Такие гиганты, как Мартин Хайдеггер, конечно, уже ностальгически утверждали, что технология как таковая - это зло. Поразительная параллель, естественно, проводится с тем, как духовенство оставалось сидеть в церковных зданиях, вегетируя в своем самовлюбленном самодовольстве, в то время как университеты во имя науки расширялись, начиная с XVII века, и со временем взяли на себя производство истины в обществе. Следовательно, философское новаторское мышление, которое действительно возникает в XX века, более или менее полностью приходит из альтернативной среды, находящейся далеко на периферии по отношению к академической философии, где новаторская психоаналитическая школа Жака Лакана, возникшая в среде медицинских исследований, выделяется как единственный наиболее значительный философский вклад XX века.

Нигде трагическая академизация философии не проявляется так явно, как в подневольном принятии специализации самой дисциплины. Вместо того чтобы взять на себя какую-то ответственность и атаковать или хотя бы проблематизировать фрагментацию социальной арены, которую порождает академическая и профессиональная гиперспециализация XX века, философия бездумно способствует именно этому триумфу фрагментации, жертвуя собой ради этого развития и позволяя разбить себя на множество маленьких, ограниченных предметных областей без какого-либо всеобъемлющего критического дискурса. Философия мазохистски сдается гиперспециализации, интериоризирует ее и производит тексты, которые как воплощают, так и некритически прославляют фрагментацию как таковую. Это наиболее очевидно в эскалации демонизации метафизики и ее метанарративов в академической философии в условиях позднего капитализма.

Однако, каким бы впечатляющим ни был этот поток специализации, он не может скрыть вопиющего отсутствия проницательного и прозорливого генерализма. Множество крикливых, самодовольных голосов, абсолютно не учитывающих и не понимающих множественность как Единое, конечно же, не может породить более осмысленного повествования, чем трагический интернарциссизм, который является ответом гиперкапитализма на все проблемы современного общества. Результатом этого процесса упадка является самозабвенная игра аналитической философии в "перебирание палочек" с терминами, а также бесконечное препарирование постмодернизмом нарративов старших поколений о человеке и мире. Сама попытка создать новый, целостный метанарратив клеймится в философском дискурсе как смертный грех. Вместо этого все сводится регрессу знаковых интерпретаций без конца: философия окончательно парализована и переведена в гипергерменевтическое состояние. По этой причине серьезная попытка синтетизма создать новый, достоверный метанарратив для эпохи Интернета является в высшей степени осознанным, логическим отрицанием всей парадигмы академической философии. Философия возвращается к основам в форме синтетической философии, которую преподают независимые критические мыслители, исходя из интересов растущей нетократии, и логически вытекающим из этого вопросом является то, какие политические выражения вырастут из синтетического дискурса.

Если в гипергерменевтическом государстве уже было заложено, что дело дойдет до интеллектуально стерилизующего запрета всех метанарративов, то как синтеология может ответить на острую потребность в возвращении утопизма? Чтобы понять, как философский дискурс политизируется, мы должны начать с изучения того, как политическая философия развивалась в индивидуалистической и атомистической парадигме. Капитализм - это постоянный карнавал. Однако притягательность чека с зарплатой строго ограничена. В своей книге "Драйв" Дэниел Пинк показывает, как увеличение зарплаты повышает производительность труда только в том случае, если речь идет о скучных, монотонных задачах, подобных тем, которые выполняли промышленные рабочие на фабриках Европы XIX века. Однако производительность труда в наукоемких профессиях позднего капитализма не имеет положительной корреляции с ростом зарплаты; скорее, дело обстоит наоборот. Автономность, наличие видения, профессиональная гордость и социальная идентичность являются наиболее важными факторами для поддержания и, желательно, даже повышения мотивации и производительности труда работников, а не толстый чек на зарплату.

Здесь мы видим три четких направления: конструктивизм порождает либеральную демократию, трансцендентализм - тоталитарные диктатуры, а родовизм - теологический анархизм. Конструктивизм использует различия между людьми как аксиому и предполагает, что эти различия создают необходимые иерархии. Он рассматривает универсальность как иллюзию, которая проявляется в виде иллюзорного антагонизма каждый раз, когда приходит время проводить демократические выборы. Трансцендентализм делает шаг вперед иерархизации и запускает и развивает эту аксиому, которая гласит, что когда авторитарный лидер персонифицирует универсальность, когда лидер и партия каким-то таинственным образом становятся одним целым, а партия и народ - одним целым, общество трансцендентализируется и история реализуется. Генерализм же видит историю как вечное повторение одного и того же с крайне незначительными вариациями для каждого цикла, где сходство людей спускается на индивидуальный уровень: уже с самого начала все люди должны рассматриваться как выражение одной и той же субстанции - универсальность уже здесь.

Таким образом, императив родовизма состоит в том, чтобы создать нарратив о том, как конкретное уже является универсальным: и как только этот нарратив существует, универсальное становится видимым через реализацию родового. Поскольку конструктивизм и трансцендентализм уже были тщательно опробованы и потерпели неудачу, не требуется больших размышлений, чтобы понять, почему синтетизм вкладывает свое сердце и свою душу в генерицизм. Политический синтетизм - это родовой синтетизм, а поскольку родовой синтетизм до сих пор не испытан, скептическая перспектива утопии также вполне возможна. Но для ее реализации необходима истина как акт.

Изначальная ложь, изначальное преступление, призрачные нарративы, удерживающие вместе субъекта и невозможный взгляд в настоящее: все это - часть политической идеологии синтетизма. Закон - это третье лицо, присутствующее во всех отношениях между индивидами. Но синтетизм - это нечто гораздо большее: это шаг за пределы вечного цикла производства мифологии и непрекращающегося разочарования. В своем качестве генерализма синтетический политический проект должен иметь в качестве отправной точки универсальную сингулярность. Как сетевые индивиды, мы больше не производим вещи, мы производим саму социальную жизнь. Вопрос в том, кто может сыграть роль универсальной сингулярности в вводной фазе эпохи Интернета. Как это социальное производство повлияет на формирующиеся классы в кибермире: нетократов и консуматоров? Попадут ли они под влияние тех же капиталистических соблазнов, которые соблазняли их индивидуалистических предшественников, или им удастся разглядеть эти иллюзии? Или же они станут жертвами совершенно новых иллюзий?

Неразумно требовать от консьюмтаристов, чтобы они были способны видеть насквозь и дистанцироваться от позднекапиталистического общества потребления. Они даже не являются подлинными социальными производителями в фукольдианском смысле: скорее, они - социальные потребители, отсюда трагический термин "консумтариат". Речь идет о пролетариате потребления, который, в отличие от классического рабочего пролетариата, больше не объединен вокруг гордой производительности, а сведен к андерклассу, для которого единственным объединяющим фактором является пассивное потребление развлечений и производство идентичности в готовых массовых изданиях. Сопротивление коррумпированной системе должно исходить изнутри нетократии, которая представляет собой подрывную ветвь общественного производства. Однако нет никаких признаков, указывающих на то, что нетократия будет едина в политической борьбе при информационализме, так же как буржуазия была политически едина при капитализме, когда ей удалось пробиться через свою формационную борьбу за либеральную демократию.

Идеологические трещины внутри нетократии уже отчетливо видны (см. "Нетократы"). Единственный политический проект, который гарантированно объединит нетократию в рамках информационизма, - это борьба за свободный и открытый Интернет, поскольку эта борьба де-факто касается самых фундаментальных условий ее существования как социального класса. Без свободного и открытого Интернета нетократия как общественная элита не будет реализована, а останется, в лучшем случае, странной группой с интересными специальными навыками на внешних задворках социальной арены. Возможный, если не сказать вероятный, сценарий заключается в том, что небольшое меньшинство внутри нетократии сначала выступит против государственно-корпоративистской структуры власти, примет абсолютную позицию в эпоху интерактивности, вырвется из коррумпированной системы и построит параллельную утопию. Для начала в виде временной автономной зоны, которая со временем становится постоянной с целью сделать утопию и ее потенциал видимым; видимость, которая вдохновит других начинающих нетократов творчески имитировать утопию и тем самым завершить информационно-технологическую революцию.

С богословской точки зрения, падение синтетизма происходит, когда самолюбие превращается в нарциссизм. Поэтому синтетизму необходимо неуклонно бороться с интернарциссизмом. Нарциссизм присутствует как в самозваной жертве, так и во властном человеке. Вместо этого герой-синтетик безоговорочно и анонимно отдает себя в братском/сестринском общении с сообществом синтетиков. За пределами этого общения этика рождается в процессе создания агентства: как агент, внутри и вместе с синтетической общиной, индивид стремится к сильной этической идентичности, экзистенциальной субстанции, которая реализуется, когда обещание становится действием. Согласно аморальному, но неподкупно этичному Зороастру, этика - это вечно повторяющийся цикл обратной связи: Ты есть то, что ты думаешь, то, что ты думаешь, влияет на то, что ты говоришь; ты есть то, что ты говоришь, то, что ты говоришь, влияет на то, что ты делаешь; ты есть то, что ты делаешь, то, что ты делаешь, влияет на то, как ты думаешь, и так далее. Только идентифицируя себя в качестве синтетического агента, индивид может войти в зороастрийский этический круг и завершить его как внутренне действующее явление внутри синтетического сообщества.

Ценности и оценки информационизма вытекают из того, что мы называем этикой интерактивности (см. "Машины тела"). Сетевые динамические эффекты должны лежать в основе производства ценностей и оценок в сетевом обществе, где все - от физики и биологии до художественного творчества и религиозной практики - характеризуется одержимостью внутридействующими явлениями, и не в последнюю очередь их отношениями друг с другом. Это мир, где все всегда, по выражению Фридриха Ницше, как минимум два, а зачастую и во много раз больше. Агентство перемен в таком мире - само по себе чрезвычайно сложное явление: многополярное, многомерное, многозависимое и во всех направлениях опутанное своим окружением. В реляционистском обществе, в реляционистском мире этика должна быть сначала интерактивной, а затем и интраактивной.

Этика интерактивности может и должна быть противопоставлена гиперсубъективистской этике последнего великого этика-индивидуалиста, литовско-еврейского философа Эммануэля Левинаса. По мнению Левинаса, "другой" утратил всякое содержание и стал пустой целью для выживания этики вообще. С почти психотической убежденностью Левинас утверждает, что этика - это первичная философия, что она предшествует и диктует онтологию, эпистемологию и метафизику. Справедливость - это обещание помнить о жертвах прошлого и стремление действовать справедливо в будущем. Левинас добивается своего этического фундаментализма, сводя другого лишь к лицу, в присутствии которого, как утверждает Левинас, он испытывает слепую экзистенциальную любовь почти библейского масштаба.

Без этой слепой этики для Левинаса нет субъекта. Только во встрече между незнакомцами появляется метафизическая бесконечность. Отношения между изолированным субъектом и изолированным объектом, как его эмоционально перегруженной мишенью, вряд ли могут быть более ясными, чем у Левинаса. А что, собственно, было встроенным логическим завершением индивидуализма, если не эта в корне банальная мистификация другого? Единственный заметный выход - это чистый разрыв с индивидуализмом, что и делает синтетизм. Не существует целостного субъекта, который переживает себя как постоянную сущность, либо сам по себе, либо как причудливый побочный продукт романтического поклонения другому. Вместо этого первична запутанность. И в этой запутанности возникает нечто совершенно иное, чем индивидуалистическое увлечение Левинаса с его авраамической ностальгией.

Синтетизм открывает путь к этике интерактивности, основанной на стремлении запутанного, протянутого феномена к собственному выживанию, его воле к интенсивности и расширению. Первичное возникает не в этике и не в том, что субъект испытывает к другому. Первичным является существование Вселенной и то, как это существование проявляет себя, приводя людей в движение по отношению друг к другу. Индивидуалистическое увлечение Левинаса сменяется проявлением Синтеоса во встрече между людьми. Эта встреча получает свою экзистенциальную субстанцию не через определенную эмоцию или священное жертвоприношение только в одном направлении между двумя изолированными друг от друга субъектами, как это представляет себе Левинас, а в сознательном совместном действии двух равных агентов - одновременно и сплетенных, и автономных, - которые осознают, что актом воли они действительно могут и поэтому решают впустить агапэ в отношения между ними, которые таким образом решают сакрализовать встречу и совместное действие. Синтез просто возникает, когда любовь между людьми устанавливается как совместная истина, как действие.

Сакрализация, о которой идет речь, может быть усилена за счет совместного употребления ЛСД, мескалина, МДМА, псилоцибина или любого другого из множества мыслимых химических веществ для братания в рамках священной церемонии. Уже в "Рождении трагедии" Ницше описывает, как наркотический опыт представляет собой восстановление дионисийского мировоззрения, соединение человека с природой, религиозный опыт существования в целом. Видение Ницше о духовных возможностях наркотиков стремительно воплощается в жизнь в XX веке: Альберт Хоффман впервые синтезирует ЛСД в 1938 году и позже рассказывает о своих драматических духовных переживаниях под воздействием наркотика; Олдос Хаксли подробно пишет о своем религиозном опыте с мескалином в 1953 году; а Александр Шульгин синтезирует МДМА, употребляет его со своими близкими друзьями и рассказывает об их духовном опыте в 1976 году.

И природа, и творческий арсенал самого человека полны этих энтеогенов - термин был придуман историком Карлом Руком как более фактическая замена ошибочному термину "галлюциногены", и, конечно, он происходит от синтетического "Энтеос", "Бог внутри нас", - которые всегда использовались в духовных целях. И это несмотря на то, что многие национальные государства под самыми странными и предвзятыми предлогами усердно пытались запретить использование энтеогенов, что следует рассматривать как наиболее очевидную форму буржуазного религиозного преследования метафизического образа жизни зарождающейся нетократии. Именно из этого радикального равенства, в этой буквально синтетической процедуре, рождается и развивается этика интерактивности - а не в сентиментальном и антиницшеанском самоотверженном романтизме Левинаса.

Если Эммануэль Левинас - авраамический атеист, то французско-еврейский философ Жак Деррида - атеистический синтетик. Когда мы переходим от Левинаса к Деррида, мы переходим от мессианства как бессмертия к мессианству как выживанию, как проницательно отмечает шведский философ Мартин Хегглунд в своем новаторском прочтении Деррида в книге "Радикальный атеизм". Обещание - это всегда обещание на фоне открытого будущего, и поэтому оно всегда может быть нарушено; это часть природы обещания. Эта угроза заложена в обещании с самого начала. Даже самая сильная воля к включению всегда будет кого-то исключать, что приводит политику в постоянное движение, а демократию, в свою очередь, в состояние постоянной переоценки. Объективно обоснованных иерархий между людьми просто не существует. Если люди особенные, потому что они сильные, то из этого следует, что некоторые люди сильнее других. Если существует 1, то существует и 2, а 2 больше, чем 1. Таким образом, для достижения равенства этическая объективная ценность должна быть равна 0. Проблема в том, что со времен широкого распространения феодализма человек строит иерархии , чтобы максимизировать власть для удачливых и ради ее совокупного эффекта. Иерархии расцветают в мирах трансцендентальных метафизиков. Только порвав с трансцендентализацией и внедрив имманентную метафизику, мы сможем достичь подлинно эгалитарного общества. Синтетизм - это радикальный эгалитаризм par excellence.

Против трансценденталистской этики Левинаса по отношению к другому мы можем выдвинуть родовую этику Алена Бадью по отношению к тому же самому. Бадью утверждает, что постоянно повторяющееся - это то, что характеризует существование, и только в признании постоянно повторяющегося - универсального в конкретном - возможна этика. Генерализм Бадью противопоставляется конструктивизму Левинаса. Анархистская этика Бадью противопоставляется авраамическому морализму Левинаса. Этика Бадью - это долг, основанный на случайности - просто потому, что случайность приводит нас именно туда, где мы оказываемся - нет никакого внешнего смысла, но после того, как мы оказались там, куда нас привела случайность, мы все равно обязаны жить этично. Почему? Потому что этика делает нас теми, кем мы являемся как контингентные существа. Это наша агентивная сущность.

По сравнению с Бадью, Славой Зизек делает еще один шаг в сторону от Левинаса, когда встает на сторону их общего предшественника Жака Лакана и психоаналитической этики. Согласно Зизеку, этика возможна только как верность трещине в текущем взгляде на мир, а не как верность любому решению, принятому вслепую. Только держась за греховодник - маленькое беспокойство, постоянно напоминающее нам об иллюзорности нашей картины мира, ее незавершенности и, следовательно, необходимой, постоянной изменчивости, - мы можем хоть как-то использовать эту картину мира для ориентации, и тогда устойчивая этика должна быть привязана к греховоднику и ни к чему другому. Мы никогда не можем доверять нашему мировоззрению, мы не можем доверять даже самим себе: ближе всего к тому, чему мы действительно можем доверять, чему мы должны доверять, находится сам sinthome, реальная из внутренней и внешней реальности, которую мы вообще способны переживать. С точки зрения синтетической перспективы, и Зизек, и Бадью, конечно, находятся внутри синтетической пирамиды, на противоположных концах колебания между Атеосом (Зизек) и Пантеосом (Бадью).

В сексуальности желание всегда желает само себя, то есть оно не может достичь психического возбуждения без значительного элемента запрета. Это то, что Лакан называет закрытым субъектом. Даже наша идентичность с самим собой построена на полном запрете. Вы можете ощущать себя только как идентичность, которая закрыта и запрещена по отношению к самой себе. Вы чувствуете себя через невозможность чувствовать себя, и таким образом вы возникаете как феномен перед лицом самого себя, поскольку в других отношениях вы - чистая иллюзия. Вы не существуете на самом деле. Секса на самом деле не существует. Существует лишь тело, которое заманивает себя прикосновениями к другим телам, полагая, что таким образом удовлетворяет желание, которое, однако, вытесняет, чтобы сохранить желание для себя и для другого. Правильнее было бы назвать жизнь причудливым театром, а не чем-то, напоминающим линейную логику.

Однако за пределами этики интерактивности открывается ландшафт для чистой синтетической этики. Это этика, в которой человеческие действия могут происходить без воображаемого наблюдателя, где другой как цель исчезает из уравнения. Ницшеанский übermensch делает все, что должно быть сделано, только потому, что это должно быть сделано, и без каких-либо скрытых мотивов. Мы можем описать это как состояние этического вакуума. Это случай метаэтики; постоянно ведущееся исследование того, как меняется синтетический агент, действуя тем или иным образом. Художник, который основывает все свое творчество на собственном желании и ни на чем другом, является ранним примером синтетического этика. Но на самом деле ничто не мешает всему человеческому поведению в синтетической утопии взять за отправную точку такую этику внутреннего действия, а не этику интерактивности - потому что этика внутреннего действия логически вытекает из развития синтетического агента как человеческого идеала.

Индивидуалистическая метафизика основана на иерархизации различных феноменальных состояний. Чтобы индивид мог позиционироваться - антропоцентрически и интернарциссически - как властитель в центре бытия, вокруг него должна быть выстроена мифология как венца творения. Однако ступени, ведущие к этому статусу венца творения, выстроены из различных экзистенций с постепенно возрастающей ценностью. Дальше всего находятся минералы, выше - растения, еще выше - животные, а на самом верху - человек. Первое различие между минералами и растениями требует фундаментальной метафизической мифологии, а именно повествования о жизни как о священном. Второе различие между растениями и животными требует дополнительной метафизической мифологии, а именно повествования о теле как священном. Третье различие между животными и человеком требует еще одной дополнительной мифологии, а именно повествования о сознании как священном, или душе, как мы привыкли ее называть.

Заметим, что вне антропоцентрической фантазии вся эта мифологическая конструкция находится в бесполезном бездействии. Только в рамках капиталистической фантазии, вращающейся вокруг центральности индивида и субстанциональности атома и непреодолимого разрыва между ними, эти мифологические утверждения могут быть искажены в категорические аксиомы. Сакрализация жизни, тела и сознания - побочный продукт массового интернарциссизма, коллективного самовосхваления, которое, в свою очередь, является следствием полностью реализованного отчуждения. Истина, однако, заключается в том, что жизнь, тело и сознание - это эмерджентные явления в открытой и контингентной вселенной; явления, которые характеризуются постоянно возрастающими степенями сложности, а не какой-либо формой сакральности. То, к чему можно относиться в более глубоком смысле, - это не эти три антропоцентрические проекции сами по себе, а общая базовая переменная; постоянно возрастающая интенсивность текущих эмерджентностей. Для синтетика такие понятия, как жизнь, тело или сознание, не являются фундаментальными; скорее, они должны рассматриваться как вторичные и именно как антропоцентрические проекции на богатую, творческую способность Вселенной порождать носителей различных интенсивностей. И именно эта интенсивность является священной. Имя этой интенсивности - Энтеос.

В постмодернизме доминирует страх перед конфликтом и его идеология - культурный релятивизм. В яростной враждебности к фиксированным ценностям культурный релятивизм все же фиксирует ценность в себе, а именно фиксированную ценность как таковую, что все ценности гибкие. Тем самым он сразу же падает на свой собственный меч (см. "Машины тела"). В информационном хаосе интернет-общества культурный релятивизм заменяется поиском качественных интенсивностей. Все утверждения не являются в равной степени истинными или ложными. Утверждение усиливается интерсубъективно и получает научную достоверность, если его можно проверить. Оно просто имеет более высокую интенсивность истинности, чем необоснованные измышления. Энергичный атеист Кристофер Хитченс совершенно прав, когда пишет, что то, что можно утверждать без каких-либо доказательств, можно и опровергнуть без доказательств. Вопрос в том, является ли эта интенсивность истины специфической интенсивностью (как если бы истина с самого начала была особым спектром внутри интенсивности) или чистой интенсивностью (как если бы интенсивность предшествовала истине, а истина временно выводилась из интенсивности во всей ее полноте как этический акт). Существует ли какая-то объективно обоснованная иерархия между различными спектрами внутри интенсивности, или же интенсивность следует понимать именно так, как она есть во всей своей полноте?

В поисках ответа обратимся к истории философского витализма. Разница между индивидуалистической и дивидуалистической парадигмами не может быть более четкой, чем разница, существующая между близкими в других отношениях французскими философами Анри Бергсоном и Жилем Делезом. Классический витализм Бергсона упорно придерживается идеи сакральности жизни как онтологического основания. Однако для Делеза торжество жизни становится еще одним банальным антропоцентризмом в картезианской вселенной, которая была закрыта и обезболена без веских причин. Вместо этого он рассматривает активную интенсивность как фундаментальное выражение существования Вселенной по отношению к самой себе. Пантеистический, а не антропоцентрический витализм Делеза, таким образом, остается - в повествовании о великолепной способности Вселенной к творчеству и множественности - в равной степени как с чудесным в квантовой физике и космологии, так и с чудесным в растениях и животных. Поэтому кажется вполне разумным, что фиксированные на интенсивности варианты реляционизма Карен Барад, Мануэля де Ланды и Роберта Коррингтона исходят из делюзианского, а не бергсоновского витализма. Именно природа, а не то, что наиболее тесно связано с человеком, является витальным, и природа сама по себе витальна, исходя из своей интенсивности. Поэтому Делез, Барад и де Ланда - философы-натуралисты. Признанный синтетик Коррингтон даже называет свою философскую ориентацию экстатическим натурализмом.

Философия процесса по своей сути скорее описательна, чем предписательна. Ницше строит генеалогию, Фуко составляет археологию, Деррида называет свой метод деконструкцией, мы сами описываем свою работу в предыдущих томах как метеорологию, поскольку мы - как и синоптики - изучаем будущее как гигантский информационный комплекс, который трудно постичь в целом. Предпосылкой описательных методов философии процесса является то, что Ницше видит своего предшественника Канта насквозь, когда за заявленной им волей к истине прослеживает еще более глубокую волю к фабрикации. Ницше не видит другой возможности для написания истории, кроме фабрикации, даже среди философов. Разница, таким образом, заключается не в воле к фабрикации, противопоставленной воле к истине, а скорее в различном уровне качества разных попыток фабрикации. Все истины - это своего рода мифы, но все мифы не одинаково функциональны в повторяющемся противостоянии с окружающим нас бытием. Некоторые мифы правдивее других, что можно и нужно проверять во взаимодействии с окружающим миром.

Насилие постоянно присутствует в любых отношениях. Прославление насилия - это преимущественно современный феномен. Чем дальше мы отдаляемся от общества, в котором прямое физическое насилие было равнозначно власти, тем больше прославляется голое насилие именно теми, кто считает себя лишенным власти, когда насилие встраивается в систему или теряет свою очевидную функцию носителя власти. Даже стремление уменьшить насилие требует дальнейшего насилия. Пацифизм, таким образом, является идеальным примером ложной радикальности. Все системы содержат встроенное насилие. Общество без насилия было бы невозможным, поскольку общество без антагонизмов никогда не может существовать. Мечта об абсолютном мире - это мечта об абсолютном нападении. Жан-Поль Сартр отмечает, что пацифисты во всех обществах всегда оказываются на стороне угнетателей, поскольку именно благодаря пацифизму угнетенные лишаются возможности сопротивления. Конечно, на практике пацифизм - это самый легкий способ сохранить статус-кво в обществе, где царят структурное насилие и угнетение: репрессии с вкрадчивой улыбкой.

Параллельно с этим избегание боли и страданий стало главной навязчивой идеей позднего капитализма. Это избегание превратилось в широко распространенную социальную игру. В результате мы получаем беспокойного и глубоко невежественного гражданина, который стремится к немедленному вознаграждению, избегая всего, что требует хоть немного терпения и отсрочки вознаграждения. Постмодернистская популярная культура пронизана этой стратегией, направленной на то, чтобы всегда и во всем идти кратчайшим путем к той или иной цели. Ничто не может требовать ничего, плохие новости должны замалчиваться и подавляться, сложные истины должны скрываться, ведь если ситуация действительно требует чего-то от потребителя, может, конечно, повернуть в дверях и просто пойти к более вкрадчивому конкуренту. Однако эта стратегия требует, чтобы природа находилась в постоянном состоянии равновесия без антагонизмов. Но такое равновесное состояние природы - это миф. Поэтому синтетическая экология начинается с понимания того, что все сущее, включая природу, - это процесс и постоянное движение, как выразился философ-синтетик Альфред Норт Уайтхед. Стабильность - это в лучшем случае скобка, в худшем - и скорее всего - чистое заблуждение. Солидарность через органическое единство противопоставляется механическому инструментарию.

Важным компонентом всех рассуждений о сознании является понятие интеллекта. Интеллект, однако, возникает не как лишний актив для развлечения владельца, а как необходимый инструмент выживания в системе, которая иначе не выжила бы, в то время как интеллект привлекателен сам по себе и приводит к преимуществам в деторождении. Как и все остальное, что развивается дарвиновским путем, интеллект развивается и как обусловленная мутациями реакция на суровые обстоятельства, и как человеческий эквивалент хвостовых перьев павлина (мудрость, талант и юмор привлекают потенциальных партнеров: см. "Машины тела"). Это означает, например, что идея Бога как разумного существа абсурдна. Всемогущее существо, которому не нужно рисковать, натыкаясь на какие-либо препятствия, достойные упоминания, в своем стремлении добиться своего - а это, как мы знаем, относится как к авраамическим богам-отцам, так и к проектируемым божествам синтетизма, - таким образом, не нуждается в интеллекте. Всемогущества вполне достаточно; оно покрывает большинство вещей.

При ближайшем рассмотрении интеллект оказывается симптомом ограниченности или слабости, последним оружием против другой, более мощной силы (и часто такой, которая блаженно лишена интеллекта). Или доведем дело до крайности: если бы Богу для создания мира требовался разумный замысел - то есть чертеж, отмеченный интеллектом, которому должны следовать Бог и ангелы небесные, подобно тому как строители следуют указаниям, полученным от, как они надеются, разумного архитектора, - Бог вместо этого стал бы выражением недостатка силы и, прежде всего, показал бы полное отсутствие всемогущества. Поэтому всемогущая Вселенная не является разумной в подлинном смысле этого слова, поскольку она возникает спонтанно. Таким образом, интеллект - это человеческая черта, проистекающая из нашей сложной ограниченности и навязанной беспомощности, а уж никак не божественное свойство.

Поскольку синтетизм по своей сути реляционистский, из этого следует, что синтетическая этика также должна быть реляционистской. Начнем с того, что этика - это всегда вопрос приоритетов. Ничто само по себе не обладает какой-либо объективной ценностью. В более широком объективном смысле все бессмысленно, поскольку не существует внешнего бога, который заботился бы о том, чтобы придать чему-либо ценность, сохраняющуюся независимо от преобладающих условий. В системе ценностей нуждается только то существо, чье существование характеризуется постоянными дефицитами и ограничениями и вытекающими отсюда необходимыми приоритетами. Состояние полного изобилия - такое, как Вселенная сама по себе, - однако, вообще не нуждается в ценностях. Все споры о том, что человек ценит в виде вещей и действий, следовательно, вращаются вокруг отношений этих вещей и действий к нему самому как существу, подавленному дефицитом и ограничениями, и их значимости для него.

То, что вещи и действия имеют ценность для человека с точки зрения его возможностей выживания, не вызывает особого удивления. Но особенность оценки человека заключается в том, что он придает ценность вещам и действиям, которые не имеют для него очевидной пользы. Вместо этого человек испытывает эмоциональную связь, чувство расширенной идентичности по отношению к тому, что он ценит. Таким образом, в субъективной оценке есть столько же экзистенциального, сколько и утилитарного. Фетишистская оценка основана на подсознательном убеждении, что если ничего не ценить, то собственное существование ничего не стоит: поэтому всегда нужно что-то ценить, и эта оценка, следовательно, скорее истерична, чем логична, скорее индивидуальна, чем универсальна. То, что было оценено чисто фетишистски, часто приобретает огромную ценность, поскольку этот процесс связан с нарциссическим импульсом: если эта вещь или это действие приобретает ценность, то и я приобретаю ценность через мои интимные отношения с фетишем, и таким образом жизнь и существование приобретают ценность. Все ценное сплетается воедино и, благодаря этой самой сплетенности, создает ценность. Таким образом, фетиш спасает мир, и человек может вздохнуть с облегчением.

Великая иллюзия в этом контексте заключается в том, что вполне возможно участвовать в коррумпированной системе, одновременно выстраивая внутреннюю, эмоциональную дистанцию по отношению к ней. Это великая ложь отстраненного безразличия постмодернизма, проповедуемого как циничными либералами, так и калифорнийскими мастерами дзен. Проблема в том, что творческий потенциал человека соблазняется тем, что вся его энергия направляется на поддержание системы; это относится даже к теоретикам, критикующим систему. Только отстранившись, заняв позицию на боковой линии и построив параллельный мир вне системы, можно реализовать синтетическую утопию. Революция всегда начинается с вычитания. Мы должны отойти в сторону, чтобы, наконец, увидеть социальную целостность и действовать, исходя из этой целостности, а не заниматься латанием принципиально дефектной системы. Ведь что такое революция? Что такое по-настоящему радикальные изменения? Революции происходят в обществах, характеризующихся хаосом, где власть уже дискретно сместилась с формальных властных позиций, чтобы впоследствии появиться в совершенно новом, еще не определенном положении. И в совершенно новом обличье, сформированном новыми условиями, которые преобладают. Поверхностная революция с ее уличными беспорядками - это всего лишь симптом последней, подлинной революции, которая происходит в совершенно другом месте и в более раннее время. Связь между печатным станком и штурмом Бастилии - лишь один из многих очевидных примеров.

Стратегический пророк предыдущей смены парадигм, Г. В. Ф. Гегель, определяет свой философский проект как построение моста между священным и светским. Он различает три различных духа со следующими характеристиками: объективный, субъективный и абсолютный дух. В наш неспокойный век здесь и сейчас важно последовать совету Гегеля и отбросить объективный и субъективный духи, чтобы вместо них занять точку зрения абсолюта; сначала тщательно подготовиться к грядущей борьбе между буржуазией и нетократией, а затем расположиться на поле боя, осознавая и согласуясь с радикальной истиной как актом в новой парадигме. Смена парадигмы происходит прямо под носом у старой властной элиты; она устанавливает совершенно новую систему власти в совершенно ином месте, чем предыдущая (см. "Нетократы"), и тем самым открывает исторически уникальные возможности для радикального и подлинного изменения ориентации и организации общества. Но смена парадигмы может быть воспринята в необходимых деталях только с позиции, пронизанной вычитанием. Поэтому синтетические храмы и монастыри - это не просто экзотические оазисы для некоего коллективного духовного наслаждения. На самом деле они являются необходимыми отправными точками, революционными ячейками в подрывном утопическом проекте, который носит название "Синтезаторское движение". Именно там рождаются новые мысли.

И все это происходит прямо сейчас.