This book is a work of fiction. Names, characters, places, and incidents are the product of the ...

This book is a work of fiction. Names, characters, places, and incidents are the product of the author’s imagination or are used fictitiously. Any resemblance to actual events, locales, or persons, living or dead, is coincidental.

Copyright © 2021 by Natasha Suri

Excerpt from For the Wolf copyright © 2021 by Hannah Whitten

Excerpt from The Unbroken copyright © 2021 by Cherae Clark

Cover design by Lauren Panepinto

Cover illustration by Micah Epstein

Cover copyright © 2021 by Hachette Book Group, Inc.

Maps by Tim Paul

Author photograph by Shekhar Bhatia

Hachette Book Group supports the right to free expression and the value of copyright. The purpose of copyright is to encourage writers and artists to produce the creative works that enrich our culture.

The scanning, uploading, and distribution of this book without permission is a theft of the author’s intellectual property. If you would like permission to use material from the book (other than for review purposes), please contact permissions@hbgusa.com. Thank you for your support of the author’s rights.

Orbit

Hachette Book Group

1290 Avenue of the Americas

New York, NY 10104

orbitbooks.net

First Edition: June 2021

Simultaneously published in Great Britain by Orbit

Orbit is an imprint of Hachette Book Group.

The Orbit name and logo are trademarks of Little, Brown Book Group Limited.

The publisher is not responsible for websites (or their content) that are not owned by the publisher.

The Hachette Speakers Bureau provides a wide range of authors for speaking events. To find out more, go to www.hachettespeakersbureau.com or call (866) 376-6591.

Library of Congress Cataloging-in-Publication Data

Names: Suri, Tasha, author.

Title: The jasmine throne / Tasha Suri.

Description: First edition. | [New York, NY] : Orbit, [2021] | Series: The burning kingdoms ; book 1

Identifiers: LCCN 2020040047 | ISBN 9780316538510 (trade paperback) | ISBN 9780759554160 | ISBN 9780316538503

Subjects: GSAFD: Fantasy fiction.

Classification: LCC PR6119.U75 J37 2021 | DDC 823/.92—dc23

LC record available at https://lccn.loc.gov/2020040047

ISBNs: 978-0-316-53851-0 (trade paperback), 978-0-7595-5416-0 (hardcover, library edition), 978-0-316-53852-7 (ebook)

E3-20210409-JV-NF-ORI

Для Карли. Ты делаешь мир добрым.

Для Карли.

Ты делаешь мир добрым.

Explore book giveaways, sneak peeks, deals, and more.

Explore book giveaways, sneak peeks, deals, and more.

Tap here to learn more.

Без названия

Без названия

ПРОЛОГ

Во дворе императорского махала сооружали костер.

Аромат садов проникал через высокие окна - сладкие розы и еще более сладкий императорский иглоцвет, бледный и хрупкий, растущий в таком густом изобилии, что проникал сквозь решетку, и его белые лепестки разворачивались на фоне стен из песчаника. Жрецы бросали лепестки на костер, бормоча молитвы, а слуги подносили дрова и аккуратно укладывали их, смазывая камфарой и топленым маслом, разбрызгивая капли благовонного масла.

На своем троне император Чандра бормотал вместе со своими священниками. В руках он держал связку молитвенных камней, каждый из которых представлял собой желудь с именем матери пламени: Дивьянши, Ахамара, Нанвиши, Сухана, Минакши. Когда он читал молитву, его придворные - цари городов-государств Париджатдвипы, их княжеские сыновья, их храбрейшие воины - читали вместе с ним. Только царь Алора и его выводок безымянных сыновей были примечательно, подчеркнуто, молчаливы.

Сестру императора Чандры ввели во двор.

По обе стороны от нее стояли ее фрейлины. Слева - безымянная принцесса Алора, которую обычно называли просто Алори; справа - высокородная дама Нарина, дочь известного математика из Сругны и высокородной матери Париджати. Фрейлины были одеты в красное, кровавое и свадебное платье. В волосах у них были короны из хвороста, перевязанные нитью, имитирующей звезды. Когда они вошли в комнату, наблюдавшие за ними мужчины поклонились, прижав лица к полу и положив ладони на мрамор. Женщины были одеты с благоговением, их пометили освященной водой, над ними молились день и ночь, пока рассвет не коснулся неба. Они были настолько святы, насколько это вообще возможно для женщин.

Чандра не склонил головы. Он смотрел на свою сестру.

Она не носила корону. Ее волосы были распущены и рассыпались по плечам. Он посылал служанок подготовить ее, но она отвергла их всех, скрежеща зубами и плача. Он послал ей пунцовое сари, расшитое тончайшим дваралийским золотом, благоухающее цветами и духами. Она отказалась от него, предпочтя надеть траурное белое платье. Он приказал поварам приправить ее еду опиумом, но она отказалась есть. Она не получила благословения. Она стояла во дворе, голова ее была без украшений, а волосы распущены, как живое проклятие.

Его сестра была дурой и капризным ребенком. Их бы здесь не было, напомнил он себе, если бы она не показала себя совсем не женственной. Если бы она не пыталась все разрушить.

Главный жрец поцеловал безымянную принцессу в лоб. То же самое он сделал с леди Нариной. Когда он потянулся к сестре Чандры, она вздрогнула, отвернув щеку.

Священник отступил назад. Его взгляд и голос были спокойными.

"Вы можете встать", - сказал он. "Встаньте и станьте матерями пламени".

Его сестра взяла руки своих дам. Она крепко сжала их. Они стояли втроем в течение долгого времени, просто держа друг друга. Затем его сестра отпустила их.

Дамы подошли к костру и встали в зенит. Они преклонили колени.

Его сестра осталась на месте. Она стояла с поднятой головой. Ветерок трепал игольчатые цветы ее волос - белых на фоне глубокого черного цвета.

"Принцесса Малини", - сказал главный жрец. "Ты можешь встать".

Она безмолвно покачала головой.

Встань, подумал Чандра. Я был милосерднее, чем ты заслуживаешь, и мы оба это знаем.

Встань, сестра.

"Это твой выбор", - сказал священник. "Мы не будем принуждать тебя. Откажешься ли ты от бессмертия или воскреснешь?"

Предложение было прямолинейным. Но она не двинулась с места. Она еще раз покачала головой. Она тихо плакала, ее лицо было лишено всяких чувств.

Священник кивнул.

"Тогда мы начинаем", - сказал он.

Чандра встал. Молитвенные камни звенели, когда он отпустил их.

Конечно, до этого дошло.

Он сошел со своего трона. Он пересек двор перед морем кланяющихся мужчин. Он взял свою сестру за плечи, так нежно.

"Не бойся", - сказал он ей. "Ты доказываешь свою чистоту. Ты спасаешь свое имя. Твою честь. Теперь. Встань".

Один из жрецов зажег факел. Запах гари и камфары наполнил двор. Жрецы начали петь, негромкая песня наполнила воздух, раздулась в нем. Они не стали ждать его сестру.

Но время еще было. Костер еще не был зажжен.

Когда сестра в очередной раз покачала головой, он схватил ее за череп и поднял ее лицо вверх.

Он не держал ее крепко. Он не причинил ей вреда. Он не был чудовищем.

"Помни, - сказал он низким голосом, почти заглушенным звучной песней, - что ты сама навлекла на себя это. Помни, что ты предала свою семью и отреклась от своего имени. Если ты не поднимешься... сестра, помни, что ты сама решила погубить себя, и я сделал все, что в моих силах, чтобы помочь тебе. Помни об этом".

Жрец прикоснулся факелом к костру. Дерево медленно начало гореть.

Свет костра отразился в ее глазах. Она смотрела на него с лицом, как зеркало: без чувств, не отражая ничего, кроме их общих темных глаз и серьезных бровей. Их общей крови и общих костей.

"Мой брат", - сказала она. "Я не забуду".

ПРИЯ

Должно быть, ночью убили кого-то важного.

Прия была уверена в этом, как только услышала стук копыт по дороге позади себя. Она вышла на обочину, когда мимо нее на лошадях промчалась группа стражников в белых и золотых одеждах Париджати, их сабли звенели на тисненых поясах. Она закрыла лицо паллу - отчасти потому, что они ожидали такого жеста уважения от простой женщины, а отчасти, чтобы избежать риска, что кто-то из них узнает ее, - и наблюдала за ними сквозь щель между пальцами и тканью.

Когда они скрылись из виду, она не побежала. Но она начала идти очень, очень быстро. Небо уже превращалось из молочно-серого в жемчужно-голубое на рассвете, а ей предстоял еще долгий путь.

Старый базар находился на окраине города. Он находился достаточно далеко от махала регента, и Прия смутно надеялась, что его еще не закрыли. И сегодня ей повезло. Когда она пришла, запыхавшись, пот выступил на блузке, она увидела, что улицы по-прежнему кипят людьми: родители тащат за собой маленьких детей; торговцы несут на головах большие мешки с мукой или рисом; исхудалые нищие, плутающие по краям рынка с мисками для подаяния в руках; и такие женщины, как Прия, простые обычные женщины в еще более простых сари, упрямо пробивающиеся сквозь толпу в поисках ларьков со свежими овощами и разумными ценами.

Казалось, на базаре было даже больше людей, чем обычно, и в воздухе отчетливо ощущалась кислая нотка паники. Новости о патрулях, очевидно, передавались от семьи к семье с обычной скоростью.

Люди боялись.

Три месяца назад важный париджатский торговец был убит в своей постели, ему перерезали горло, а тело бросили перед храмом Огненных матерей прямо перед рассветной молитвой. Целых две недели после этого люди регента патрулировали улицы пешком и верхом, избивая или арестовывая ахираньев, подозреваемых в мятежной деятельности, и уничтожая все рыночные лавки, которые пытались остаться открытыми вопреки строгим приказам регента.

В последующие недели париджатдвипанские купцы отказывались поставлять Хиранапрастхе рис и зерно. Ахираньи голодал.

Теперь казалось, что все повторяется снова. Естественно, что люди помнили и боялись; помнили и пытались купить все, что могли, прежде чем рынки снова будут насильно закрыты.

Прия гадала, кого убили на этот раз, прислушиваясь к именам, пока пробиралась в людской массе к зеленому плакату на шестах вдалеке, обозначавшему аптекарский киоск. Она проходила мимо столов, стонущих под штабелями овощей и сладких фруктов, мимо полотнищ шелковистой ткани и изящно вырезанных идолов якши для семейных святилищ, мимо чанов с золотым жиром и топленым маслом. Даже в слабом свете раннего утра рынок был оживлен цветом и шумом.

Давка людей становилась все более болезненной.

Она уже почти подошла к прилавку, зажатая в море колышущихся, потеющих тел, когда мужчина позади нее выругался и оттолкнул ее с дороги. Он сильно толкнул ее всем весом своего тела, его ладонь легла на ее руку, полностью выведя ее из равновесия. Три человека вокруг нее были отброшены назад. От резкого толчка она упала на землю, ноги заскользили по мокрой земле.

Базар был открыт для посетителей, и грязь была взбита в пену ногами, телегами и ночным муссонным дождем. Она почувствовала, как влага просачивается сквозь ее сари, от подола до бедер, пропитывая драпированный хлопок до нижнего подъюбника. Мужчина, толкнувший ее, наткнулся на нее; если бы она не успела быстро отдернуть икры, давление его сапога на ее ногу было бы мучительным. Он взглянул на нее - в упор, пренебрежительно, с легкой усмешкой - и снова отвернулся

Ее разум затих.

В тишине один голос прошептал: "Ты можешь заставить его пожалеть об этом".

В детских воспоминаниях Прии были пробелы, достаточно большие, чтобы просунуть в них кулак. Но всякий раз, когда ей причиняли боль - унижение от удара, неосторожный толчок мужчины, жестокий смех сослуживца, - она чувствовала, как в ее сознании зарождается знание о том, как причинить такие же страдания. Призрачный шепот, терпеливый голос брата.

Вот так можно защемить нерв достаточно сильно, чтобы сломать опору. Так можно сломать кость. Так можно выколоть глаз. Смотри внимательно, Прия. Вот так.

Так можно проткнуть сердце.

Она носила нож на поясе. Это был очень хороший нож, практичный, с простыми ножнами и рукоятью, и она постоянно оттачивала его кромку для работы на кухне. Только с помощью маленького ножа и осторожного движения пальцев она могла быстро обнажить сердцевину любого овоща, мяса без кожицы, фруктов, только что собранных в саду регента, а внешнюю кожуру - гладкую, свернувшуюся шелуху на ее ладони.

Она снова посмотрела на мужчину и старательно отбросила мысли о ноже. Она разжала дрожащие пальцы.

Тебе повезло, подумала она, что я не такая, какой меня воспитали.

Толпа за ней и перед ней становилась все гуще. Прия уже не могла разглядеть зеленый плакат аптекарского киоска. Она покачнулась на пятках, затем быстро поднялась. Не глядя на мужчину, она нагнулась и проскользнула между двумя стоящими перед ней незнакомцами, используя свой маленький рост и протискиваясь вперед. Благодаря разумному применению локтей и коленей и некоторому извиванию она наконец-то оказалась достаточно близко к прилавку, чтобы увидеть лицо аптекаря, морщинистое от пота и раздражения.

В ларьке царил беспорядок: склянки перевернуты на бок, глиняные горшки опрокинуты. Аптекарь укладывал свои товары так быстро, как только мог. Позади нее, вокруг нее, она слышала, как гул толпы становится все более напряженным.

"Пожалуйста", - громко сказала она. "Дядя, пожалуйста. Если у вас есть хоть одна бусина из священного дерева, я куплю ее у вас".

Незнакомец слева от нее громко фыркнул. "Ты думаешь, у него остались? Брат, если так, я заплачу вдвое больше, чем она предложит".

"Моя бабушка больна", - крикнула девушка, за которой стояли три человека. "Так что не могли бы вы мне помочь, дядя..."

Прия почувствовала, как дерево ларька начинает расслаиваться под жестким давлением ее ногтей.

"Пожалуйста", - сказала она, ее голос звучал низко, чтобы перекрыть шум.

Но внимание аптекаря было приковано к задней части толпы. Прие не нужно было поворачивать голову, чтобы понять, что он заметил бело-золотые мундиры людей регента, которые наконец-то прибыли, чтобы закрыть базар.

"Я закрыт", - крикнул он. "Больше никому из вас ничего не нужно. Проваливайте!" Он хлопнул в ладоши и, покачав головой, вытряхнул последние товары.

Толпа начала медленно расходиться. Несколько человек остались, продолжая умолять аптекаря о помощи, но Прия не присоединилась к ним. Она знала, что здесь она ничего не получит.

Она повернулась и пошла обратно через толпу, остановившись только для того, чтобы купить небольшой пакет качори у продавца с усталыми глазами. Ее промокший подъюбник сильно прилип к ногам. Она вырвала ткань, стянула ее с бедер и зашагала в противоположном от солдат направлении.

На самом дальнем краю рынка, там, где последние лавки и хорошо утоптанная земля упирались в главную дорогу, ведущую к открытым фермерским полям и разбросанным за ними деревням, находилась свалка. Местные жители построили вокруг нее кирпичную стену, но это никак не сдерживало зловоние. Продавцы еды выбрасывали сюда несвежее масло и разлагающиеся продукты, а иногда выбрасывали и приготовленную еду, которую нельзя было продать.

Когда Прия была намного моложе, она хорошо знала это место. Она точно знала, что тошнота и эйфория от того, что находка чего-то почти гнилого, но съедобного, может разогнать чувство голода по всему телу. Даже сейчас ее желудок странно сокращался при виде этой кучи, а вокруг поднималась знакомая густая вонь.

Сегодня здесь было шесть фигур, прижавшихся к стенам в скудном полумраке. Пять молодых парней и девушка лет на пятнадцать старше остальных.

Знаниями делились дети, которые жили одни в городе, те, кто кочевал с рынка на рынок, спал на верандах более простых домов. Они шептали друг другу о лучших местах для прошения милостыни или сбора объедков. Они передавали друг другу, кто из лавочников даст им еду из жалости, а кто скорее побьет палкой, чем предложит хоть унцию милосердия.

Они рассказывали друг другу и о Прие.

Если вы пойдете на Старый базар в первое утро после дня отдыха, к вам придет служанка и даст вам священное дерево, если оно вам нужно. Она не попросит у вас ни монет, ни милости. Она просто поможет. Нет, она действительно поможет. Она вообще ни о чем не попросит.

Девушка подняла глаза на Прию. На ее левом веке были заметны слабые зеленые пятна, как водоросли на тихой воде. Вокруг горла она носила нитку, на которую была нанизана одна деревянная бусина.

"Солдаты ушли", - сказала девушка в знак приветствия. Несколько мальчиков беспокойно зашевелились, оглядываясь через ее плечо на суматоху рынка. Некоторые надели платки, чтобы скрыть гниль на шее и руках - зеленые прожилки, прорастание новых корней под кожей.

"Они есть. По всему городу", - согласилась Прия.

"Купцу опять отрубили голову?"

Прия покачала головой. "Я знаю столько же, сколько и ты".

Девушка смотрела с лица Прии вниз, на грязное сари Прии, на ее руки, в которых не было ничего, кроме мешочка с качори. В ее взгляде был вопрос.

"Сегодня я не смогла достать ни одной бусинки", - подтвердила Прия. Она увидела, что выражение лица девушки стало смятым, хотя она мужественно пыталась его сдержать. Сочувствие ей не помогло бы, поэтому Прия предложила пирожные. "Тебе лучше уйти. Вы же не хотите, чтобы вас поймали охранники".

Дети схватили качори, несколько человек пробормотали слова благодарности и разбежались. Девочка на ходу потерла костяшками пальцев бусинку у горла. Прия знала, что она будет холодной под ее рукой, лишенной магии.

Если девушка не раздобудет в ближайшее время священное дерево, то, когда Прия увидит ее в следующий раз, левая сторона ее лица, скорее всего, будет такой же зеленой, как и веки.

Ты не сможешь спасти их всех, напомнила она себе. Ты - никто. Это все, что ты можешь сделать. Только это, и ничего больше.

Прия повернулась, чтобы уйти, и увидела, что один мальчик остался в стороне, терпеливо ожидая, пока она его заметит. Он был маленького роста, что наводило на мысль о недоедании: слишком острые кости, слишком большая голова для еще не выросшего тела. Он накрыл волосы платком, но она все равно могла видеть его темные кудри и темно-зеленые листья, растущие между ними. Руки он обмотал тканью.

"У вас действительно ничего нет, госпожа?" - спросил он нерешительно.

"Действительно", - ответила Прия. "Если бы у меня было священное дерево, я бы отдала его тебе".

"Я подумал, может быть, вы солгали", - сказал он. "Я подумал, может быть, у вас недостаточно для нескольких человек, и вы не хотели, чтобы кто-то чувствовал себя плохо. Но теперь есть только я. Так что вы можете помочь мне".

"Мне действительно жаль", - сказала Прия. Она слышала крики и шаги, доносившиеся с рынка, треск дерева, которым закрывали прилавки.

Мальчик выглядел так, словно набирался храбрости. И конечно, через мгновение он расправил плечи и сказал: "Если вы не можете достать мне священное дерево, то не могли бы вы найти мне работу?".

Она удивленно посмотрела на него.

"Я просто служанка", - сказала она. "Мне очень жаль, младший брат, но..."

" Вы должны работать в хорошем доме, если вы можете помогать таким бродягам, как мы", - быстро сказал он. "В большом доме, где есть деньги. Может, твоим хозяевам нужен мальчик, который много работает и не доставляет хлопот? Это мог бы быть я".

"Большинство домов не возьмут мальчика с гнильцой, каким бы трудолюбивым он ни был", - мягко заметила она, пытаясь смягчить удар от своих слов.

"Я знаю", - сказал он. Его челюсть была неподвижной, упрямой. "Но я все равно спрашиваю".

Умный мальчик. Она не могла винить его за то, что он решил рискнуть. Она была достаточно мягкой, чтобы потратить свои собственные деньги на священное дерево, чтобы спастись от гнили. Почему бы ему не подтолкнуть ее к большему?

"Я сделаю все, что кому-нибудь понадобится", - настаивал он. "Мэм, я могу чистить уборные. Я могу рубить дрова. Я могу обрабатывать землю. Моя семья - они были фермерами. Я не боюсь тяжелой работы".

"У тебя никого нет?" - спросила она. "Никто из других не присматривает за тобой?" Она жестом указала в туманном направлении, где исчезли другие дети.

"Я один", - просто ответил он. Затем: "Пожалуйста".

Несколько человек прошли мимо них, осторожно обходя мальчика. Его обмотанные руки, платок на голове - и то, и другое выдавало его состояние, вызванное гниением, так же хорошо, как и то, что они скрывали.

"Зовите меня Прией", - сказала она. "Не мэм".

"Прия", - послушно повторил он.

" Ты говоришь, что можешь работать", - сказала она. Она посмотрела на его руки. "Насколько они плохи?"

"Не так уж плохо".

"Покажи мне", - сказала она. "Дай мне свое запястье".

"Ты не против прикоснуться ко мне?" - спросил он. В его голосе прозвучало легкое колебание.

" Гниль не может проходить между людьми", - сказала она. "Если я не сорву один из этих листьев с твоих волос и не съем его, думаю, я буду в порядке".

Это вызвало улыбку на его лице. Она появилась на мгновение, как вспышка солнца сквозь расходящиеся облака, а затем исчезла. Он ловко разжал одну из своих рук. Она взяла его за запястье и подняла его к свету.

Под кожей рос маленький бутон.

Он прижимался к плоти кончика пальца, палец был слишком мал для того, что пыталось раскрыться. Она посмотрела на зеленую дорожку, видневшуюся сквозь тонкую кожу на тыльной стороне его руки, на тонкое кружево. Бутон пустил глубокие корни.

Она сглотнула. Ах. Глубокие корни, глубокая гниль. Если в его волосах уже были листья, зелень пробивалась сквозь кровь, она не могла представить, что ему осталось долго жить.

"Пойдем со мной", - сказала она и потянула его за запястье, заставляя следовать за собой. Она пошла по дороге, в конце концов, влившись в поток толпы, оставляющей рынок позади.

"Куда мы идем?" - спросил он. Он не пытался отстраниться от нее.

"Я собираюсь достать для тебя священное дерево", - решительно сказала она, выбросив из головы все мысли об убийствах, солдатах и работе, которую ей нужно было сделать. Она отпустила его и пошла вперед. Он побежал за ней, натягивая грязный платок на свою худую фигуру. "А после этого мы подумаем, что с тобой делать".

Самые величественные из городских увеселительных домов выстроились вдоль берега реки. День был достаточно ранний, и они были совершенно тихими, их розовые фонари не горели. Но позже здесь будет многолюдно. Бордели всегда оставляли в покое люди регента. Даже в разгар последнего жаркого лета, перед тем как муссон расколол жару надвое, когда сторонники мятежников пели антиимпериалистические песни, а колесницу благородного лорда загнали в угол и сожгли на улице прямо у его собственного хавели, бордели не гасили свои лампы.

Слишком много увеселительных домов принадлежало высокородным дворянам, чтобы регент мог их закрыть. Слишком многим из них покровительствовали приезжие купцы и дворяне из других городов-государств Париджатдвипы - источник дохода, без которого, похоже, никто не хотел обходиться.

Для остальных жителей Париджатдвипы Ахиранья была логовом порока, пригодным для удовольствий и мало для чего еще. Она несла свою горькую историю, свой статус проигравшей стороны в древней войне, как ярмо. Ее называли отсталым местом, кишащим политическим насилием, а в последние годы - гнилью: странной болезнью, скрутившей растения и посевы и заразившей мужчин и женщин, работавших на полях и в лесах, цветами, прорастающими сквозь кожу, и листьями, пробивающимися сквозь глаза. По мере того, как росла гниль, другие источники дохода в Ахирании сокращались. А волнения все нарастали и нарастали, пока Прия не стала бояться, что и она сама расколется со всей яростью бури.

По мере того как Прия и мальчик шли дальше, прогулочные дома становились все менее величественными. Вскоре их не осталось совсем. Вокруг нее были тесные дома, маленькие магазинчики. Впереди показалась опушка леса. Даже в утреннем свете он был затенен, деревья стояли молчаливым зеленым барьером.

Прия никогда не встречала человека, родившегося и выросшего за пределами Ахирании, которого не беспокоила бы тишина леса. Она знала служанок, выросших в Алоре или даже в соседнем Сругне, которые полностью избегали этого места. "Здесь должно быть шумно", - бормотали они. "Пение птиц. Или насекомые. Это неестественно".

Но тяжелая тишина успокаивала Прию. Она была ахираньи до мозга костей. Ей нравилась эта тишина, нарушаемая только шарканьем ее собственных ног о землю.

"Жди меня здесь, - сказала она мальчику. "Я ненадолго".

Он кивнул, не говоря ни слова. Когда она уходила, он смотрел на лес, слабый ветерок шелестел листьями его волос.

Прия проскользнула по узкой улочке, где земля была неровной из-за скрытых корней деревьев, а грязь поднималась и опускалась буграми под ее ногами. Впереди стоял одинокий дом. Под верандой с колоннами сидел пожилой мужчина.

Он поднял голову, когда она подошла. Сначала казалось, что он смотрит прямо сквозь нее, как будто ожидал увидеть кого-то другого. Затем его взгляд сфокусировался. Его глаза сузились в знак узнавания.

"Ты", - сказал он.

"Гаутам". Она наклонила голову в знак уважения. "Как дела?"

"Занят", - коротко ответил он. "Зачем ты здесь?"

"Мне нужно священное дерево. Всего одна бусина".

"Тогда надо было идти на базар", - сказал он ровно. "Я снабдил множество аптекарей. Они смогут разобраться с тобой".

"Я пробовала на Старом базаре. Ни у кого ничего нет".

"Если у них нет, почему ты думаешь, что у меня есть?"

Да ладно, подумала она, раздражаясь. Но она ничего не сказала. Она подождала, пока его ноздри раздувались, когда он, запыхавшись, поднялся с веранды и повернулся к расшитой бисером занавеске дверного проема. Сзади на его тунике висел тяжелый ручной серп.

"Отлично. Тогда входи. Чем быстрее мы это сделаем, тем быстрее ты уедешь".

Она достала кошелек из блузки, поднялась по ступенькам и вошла следом за ним.

Он провел ее в свою рабочую комнату и попросил встать у стола в центре. По углам комнаты стояли полотняные мешки. Маленькие бутылочки с пробками - бесчисленные мази, настойки и травы, собранные в самом лесу, - стояли аккуратными рядами на полках. В воздухе пахло землей и сыростью.

Он забрал у нее весь кошелек, распустил шнурок и поправил его вес на своей ладони. Затем он провел языком по зубам и бросил его на стол.

"Этого недостаточно".

"Конечно, достаточно", - сказала Прия. "Это все деньги, которые у меня есть".

"Это не делает их достаточными как по волшебству".

"Это то, что стоило мне на базаре в прошлый раз..."

"Но ты ничего не смогла купить на базаре", - сказал Гаутам. "А если бы ты смогла, он бы взял с тебя больше. Предложение низкое, спрос высокий". Он кисло нахмурился. "Ты думаешь, это легко - добывать священное дерево?"

"Вовсе нет", - сказала Прия. Будь вежливой, напомнила она себе. Тебе нужна его помощь.

"В прошлом месяце я послала четырех лесорубов. Они вышли через два дня, думая, что пробыли там два часа. Между - этим, - сказал он, жестом указывая в сторону леса, - и регентом, разбрасывающим своих головорезов по всему гребаному городу неизвестно для чего, ты думаешь, это легкая работа?"

"Нет", - сказала Прия. "Мне жаль".

Но он еще не закончил.

"Я все еще жду, когда вернутся люди, которых я послал на этой неделе", - продолжил он. Его пальцы постукивали по поверхности стола - быстрый, раздраженный ритм. "Кто знает, когда это случится? У меня есть много причин, чтобы получить лучшую цену за имеющиеся у меня материалы. Так что я получу от тебя достойную плату, девочка, или ты ничего не получишь".

Прежде чем он смог продолжить, она подняла руку. На ее запястьях было несколько браслетов. Два были из качественного металла. Она сняла их и положила на стол перед ним вместе с кошельком.

"Деньги и это", - сказала она. "Это все, что у меня есть".

Она думала, что он откажет ей, просто из вредности. Но вместо этого он взял браслеты и монету и положил их в карман.

"Этого хватит. Теперь смотри", - сказал он. "Я покажу тебе фокус".

Он бросил на стол матерчатый сверток. Он был перевязан веревкой. Одним рывком он раскрыл его, позволив ткани рассыпаться в стороны.

Прия вздрогнула.

Внутри лежала отрубленная ветка молодого дерева. Кора растрескалась, бледная древесина открылась в красно-коричневую рану. Сок, сочащийся из раны, по цвету и консистенции напоминал кровь.

"Это произошло на тропинке, ведущей к роще, где мои люди обычно собирают урожай", - сказал он. Они хотели показать мне, почему не могут выполнить обычную квоту". Они сказали мне, что гниль кругом, насколько хватает глаз". Его собственные глаза были закрыты капюшоном. " Ты можешь посмотреть поближе, если хочешь".

"Нет, спасибо", - сдавленно сказала Прия.

"Уверена?"

"Ты должен сжечь его", - сказала она. Она изо всех сил старалась не вдыхать его запах слишком глубоко. От него воняло мясом.

Он фыркнул. "В этом есть своя польза". Он отошел от нее, роясь в своих полках. Через мгновение он вернулся с другим завернутым в ткань предметом, размером с кончик пальца. Он развернул его, стараясь не прикасаться к тому, что в нем находилось. Прия почувствовала тепло, поднимающееся от дерева внутри: странное, пульсирующее тепло, которое отражалось от его поверхности с постоянством солнечного луча.

Священное дерево.

Она смотрела, как Гаутам держит осколок рядом с пораженной гнилью веткой, как бледнеет поражение на ветке, как исчезает краснота. Вонь от него немного ослабла, и Прия благодарно вздохнула.

"Ну вот", - сказал он. "Теперь ты знаешь, что она свежая. Ты получишь от него много пользы".

"Спасибо. Это была полезная демонстрация". Она старалась не выдать своего нетерпения. Чего он хотел - благоговения? Слезы благодарности? У нее не было времени ни на что из этого. "Ты все равно должен сжечь ветку. Если ты прикоснешься к ней по ошибке..."

"Я знаю, как справиться с гнилью. Я каждый день посылаю людей в лес", - пренебрежительно сказал он. "А ты чем занимаешься? Подметаешь полы? Я не нуждаюсь в твоих советах".

Он протянул ей осколок священного дерева. "Возьми это. И уходи".

Она прикусила язык и протянула руку с длинным концом сари через ладонь. Она осторожно обернула осколок дерева, раз, два, затянула ткань, завязала ее аккуратным узлом. Гаутам наблюдал за ней.

"Для кого бы ты это ни купила, гниль все равно убьет их", - сказал он, когда она закончила. "Эта ветка умрет, даже если я заверну ее в целую оболочку из священного дерева. Она просто будет умирать медленнее. Мое профессиональное мнение для тебя, без дополнительной платы". Одним небрежным движением пальцев он накинул ткань обратно на зараженную ветку. "Так что не возвращайся сюда и не трать свои деньги снова. Я провожу тебя".

Он подвел ее к двери. Она протиснулась сквозь занавеску, жадно вдыхая чистый воздух, незапятнанный запахом гнили.

На краю веранды в стене была вырезана ниша для святынь. Внутри нее стояли три идола, изваянные из простого дерева, с блестящими черными глазами и волосами из лозы. Перед ними стояли три крошечных глиняных светильника с матерчатыми фитилями в лужицах масла. Священные числа.

Она вспомнила, как однажды ей удалось идеально вписать все свое тело в этот альков. Однажды ночью она спала в нем, свернувшись калачиком. Когда-то она была такой же маленькой, как мальчик-сирота.

"Вы все еще пускаете нищих на веранду, когда идет дождь?" - спросила Прия, повернувшись, чтобы посмотреть на Гаутама, который стоял, загораживая вход.

"Попрошайки - это плохо для бизнеса", - сказал он. "А у тех, кого я вижу в эти дни, нет братьев, которым я должен оказывать услуги. Ты уходишь или нет?"

Только угроза боли может сломить человека. Она ненадолго встретилась с глазами Гаутама. В них таилось что-то нетерпеливое и злобное. Нож, используемый правильно, никогда не должен проливать кровь.

Но у Прии не было сил даже угрожать этому старому громиле. Она отступила назад.

Какая огромная пустота была между знаниями внутри нее и тем, кем она казалась, склонив голову в знак уважения перед ничтожным человеком, который все еще видел в ней уличную нищенку, поднявшуюся слишком высоко, и ненавидел ее за это.

"Спасибо, Гаутам", - сказала она. "Я постараюсь больше не беспокоить тебя".

Ей придется самой вырезать дерево. Она не могла отдать осколок в том виде, в котором он был, мальчику. Целый осколок священного дерева, прижатый к коже - он бы сгорел. Но лучше бы он обжег ее. Перчаток у нее не было, так что работать придется осторожно, маленьким ножом и куском ткани, чтобы сдержать самую сильную боль. Даже сейчас она чувствовала жар осколка на своей коже, проникающий сквозь ткань.

Мальчик ждал там, где она его оставила. В тени леса он выглядел еще меньше, еще более одиноким. Он повернулся, чтобы посмотреть на нее, когда она подошла, его глаза были настороженными и немного неуверенными, как будто он не был уверен в ее возвращении.

Ее сердце слегка дрогнуло. Встреча с Гаутамом приблизила ее к костям ее прошлого так близко, как она не была уже очень, очень давно. Она чувствовала, как ее тянет к истертым воспоминаниям, словно физическую боль.

Ее брат. Боль. Запах дыма.

Не смотри, При. Не смотри. Просто покажи мне дорогу.

Покажи мне...

Нет. Не было смысла вспоминать об этом.

Было разумно, сказала она себе, помочь ему. Она не хотела, чтобы образ его, стоящего перед ней, преследовал ее. Она не хотела вспоминать голодающего ребенка, брошенного и одинокого, с корнями, растущими из его рук, и думать: "Я оставила его умирать. Он просил меня о помощи, а я бросила его.

" Тебе повезло", - сказала она негромко. "Я работаю в махале регента. А у его жены очень нежное сердце, когда дело касается сирот. Я должна знать. Она взяла меня к себе. Она позволит тебе работать у нее, если я хорошо попрошу. Я уверена в этом".

Его глаза расширились, в его лице было столько надежды, что смотреть на него было почти больно. Поэтому Прия постаралась отвести взгляд. Небо было ярким, воздух слишком теплым. Ей нужно было возвращаться.

"Как тебя зовут?" - спросила она.

"Рукх", - сказал он. "Меня зовут Рукх".

МАЛИНИ

В ночь перед тем, как они должны были добраться до Ахираньи, Малини не дали ее обычного лекарства. В вине, которое Прамила дала ей выпить перед сном, ничего не было - никакого послевкусия сладковатого сахара, свидетельствующего о том, что ее напоили цветком иглицы.

" Тебе нужно будет быть настороже, когда ты встретишься с регентом", - сказала ей Прамила. "Бдительной и вежливой, принцесса".

Эти слова были предупреждением.

Малини не знала, что делать с новой ясностью ума. Кожа слишком плотно облегала ее кости. Сердце, наконец-то получившее свободу горевать без удушающего одеяла из цветов-иголок, тяжело билось в груди. Ей казалось, что ребра болят от его тяжести. Она скрестила руки вокруг себя и ощутила каждую выемку, каждую впадинку. Сосчитала их.

После нескольких недель, проведенных под действием игольчатого цветка, мир превратился в болезненный рикошет ощущений. Все было слишком громким, слишком жестким, свет дня - слишком болезненным. От толчка кареты у нее болели суставы. Она была мешком из плоти и крови.

В этот раз она не могла заглушить чтение Прамилой "Книги матерей". Прамила сидела рядом с ней в карете, не шевелясь, и читала с кропотливой медлительностью. Сначала - детство Дивьянши. Затем - преступления якши и их ужасных почитателей, ахираньи. Затем - древняя война. Потом - чем она закончилась.

Потом книга закрылась и перевернулась. И снова открылась, и все повторилось сначала.

От этого ей хотелось кричать.

Она держала руки на коленях спокойно и неподвижно. Соблюдала меру собственного дыхания.

Она была императорской принцессой Париджатдвипы. Сестра императора. Ее назвали у ног статуи Дивьянши, окутанной пламенем и цветами. Ткачиха гирлянд, так ее называли. Малини.

Свой первый венец она сплела из роз, очищенных от шипов, когда мать учила ее словам из Книги матерей с гораздо большей сладостью и живостью, чем это мог сделать сухой голос Прамилы.

Матери добровольно заканчивали свою жизнь в священном огне. Их жертва была старой, глубокой магией, которая зажгла пламенем оружие их последователей и сожгла чудовищных якшей.

Именно в этом месте книги ее мать часто делала вид, что машет перед собой мечом, придавая рассказу столь необходимое легкомыслие. Малини всегда смеялась.

Их жертва спасла всех нас. Если бы не матери, не было бы империи.

Если бы не жертва матерей, Эпоха Цветов никогда бы не закончилась.

Жертвоприношение.

Малини смотрела из окна колесницы на землю Ахираньи. Воздух пах сыростью и дождем. Тонкий занавес, окружавший ее, скрывал почти все, но сквозь щель, которая раздувалась от движения колес, она видела тени тесных зданий. Пустые улицы. Сломанные деревья, расколотые топорами, и обугленные останки, некоторые из которых сгорели полностью.

Это был народ, который почти завоевал весь субконтинент в Эпоху Цветов. Вот что осталось от некогда великой державы: грунтовая дорога, настолько неровная, что колесницу трясло каждые несколько секунд, несколько закрытых лавок и выжженная земля.

И Малини еще не видела ни одного борделя. Она с досадой поняла, что все те высокородные мальчишки, которые хвастались перед ее братьями, что могут переспать с дюжиной женщин, как только ступят на землю Ахираньи, по цене одной жемчужины Париджати, сильно преувеличивали.

"Принцесса Малини", - сказала Прамила. Ее рот был тонким. "Ты должна слушать. Такова воля твоего брата".

"Я всегда слушаю", - ровно сказала Малини. "Я знаю эти сказки. Меня правильно воспитывали и учили".

"Если бы ты помнила свои уроки, нас бы здесь не было".

Нет, подумала Малини. Я была бы мертва.

Она обернулась к Прамиле, которая все еще держала на коленях раскрытую книгу, страницы были прижаты пальцами. Малини посмотрела вниз, определила страницу и начала свой рассказ.

И обратился Дивьянши к людям Алора, которые служили безымянному богу превыше всех остальных, и к людям Сакета, которые поклонялись огню, и сказал им: "Принесите моему сыну свою клятву верности, свою нерушимую клятву, и его сыновьям после него. Объединитесь с моей любимой родиной в одну Двипу, одну империю, и я и мои сестры своей почетной смертью сотрем якшу с лица земли"".

Она сделала паузу, раздумывая, затем сказала: "Если ты перевернешь следующую страницу, леди Прамила, там есть очень хорошая иллюстрация Дивьянши, зажигающей свой собственный костер. Мне сказали, что я немного похожа на нее".

Прамила захлопнула книгу.

"Ты издеваешься надо мной", - огрызнулась она. "Принцесса, неужели тебе не стыдно? Я пытаюсь помочь вам".

"Леди Прамила", - позвал голос. Малини услышала стук лошадиных копыт, когда фигура приблизилась. "Что-то случилось?"

Малини опустила глаза. Она увидела, как Прамила крепче сжимает книгу.

"Лорд Сантош", - сказала Прамила, голос был как мед. "Ничего страшного нет. Я просто даю указания принцессе".

Сантош завис, явно желая вмешаться.

"Скоро мы достигнем махала регента", - сказал он, когда Прамила замолчала. "Убедись, что принцесса готова".

"Конечно, мой господин", - пробормотала Прамила.

Его лошадь понеслась прочь.

"Видишь, что происходит, когда ты плохо себя ведешь?" тихо сказала Прамила. "Ты хочешь, чтобы он доложил о твоем ребячестве твоему брату? Ты хочешь, чтобы на нас обрушилось еще больше наказаний?"

Что еще может сделать с ней ее брат?

"У меня еще есть другие дети", - сказала Прамила. Ее пальцы слабо дрожали. "Я хотела бы видеть их живыми. Если я должна заставить тебя вести себя хорошо..." Она позволила угрозе, наполовину сформированной, повиснуть в воздухе.

Малини ничего не сказала. Иногда извинения только еще больше распаляли гнев Прамилы. Извинения, в конце концов, не могли исправить ничего. Невозможно воскресить мертвых.

"Думаю, сегодня тебе нужно удвоить дозу", - объявила Прамила, снова открывая книгу.

Малини повернула ухо к Прамиле. Услышала звук раскрывающейся книги, скрежет пальцев по страницам. Звук голоса Прамилы.

Вот чего может добиться чистая и святая женщина из Париджата, приняв бессмертие.

Малини считала тени солдат сквозь занавес. Фигура лорда Сантоша сгорбилась на лошади, зонтик над головой держал послушный лакей.

Она подумала о том, как ей понравится видеть смерть своего брата.

ПРИЯ

Рукх уставился на все в махале регента: решетчатые стены, прорезанные полыми розами и цветами лотоса, воздушные коридоры, разделенные белыми шелковыми занавесками, букеты павлиньих перьев, вырезанные в основаниях колонн из песчаника, которые поддерживали высокие, отделанные серебряной плиткой потолки. Он пытался отвлечься и проглотить все это, но Прия безжалостно тащила его за собой. Она не могла позволить себе дать ему время поглазеть. Она очень, очень опаздывала обратно, и хотя она предупредила повара Биллу, что задержится, и подкупила его гашишем, который припасла специально для этого случая, она могла растянуть его добрую волю лишь на некоторое время.

Она передала Рукха на попечение Халиды, старшей служанки с кислым лицом, которая неохотно согласилась спросить у своей госпожи, не может ли мальчик выполнять какую-нибудь рутинную работу в ее доме.

"Я вернусь и навещу тебя позже", - пообещала Прия Рукху.

"Если леди Бхумика разрешит ему остаться, вы можете забрать его перед вечерней трапезой", - ответила Халида, и Рукх прикусил губу. Беспокойство окрасило выражение его лица.

Прия склонила голову.

"Спасибо, госпожа". Рукху она сказала: "Не волнуйся. Наша госпожа не откажет".

Халида нахмурилась, но не стала возражать. Она не хуже Прии знала, насколько щедрой может быть жена регента.

Прия оставила их обеих, пошла в дортуар для служанок, где поспешно вытерла грязь и грязь со своего откровенно грязного сари, и направилась на кухню. Она попыталась компенсировать свое опоздание, остановившись по дороге у колодца и набрав два полных ведра воды. В конце концов, не было такого времени, когда вода не пригодилась бы на оживленной дворцовой кухне.

К ее удивлению, никто, казалось, не заметил ее отсутствия. Хотя в больших глиняных печах было жарко, и несколько слуг суетились туда-сюда, большинство работников кухни ютились у чайной плиты.

Митхунан, один из младших стражников, стоял у томящегося чайника и пил из глиняной чашки, которую держал в одной руке, а другой бурно жестикулировал. Все слуги внимательно слушали его.

"... только один передовой всадник", - говорил он. "Одна лошадь. Видно было, что он проделал путь из Парижата. Его акцент был чисто придворным, и дозорный капитан сказал, что он везет императорский жетон". Митхунан сделал глоток чая. "Я думал, капитан упадет в обморок, настолько он был потрясен".

Прия поставила ведра и подошла ближе.

Биллу посмотрел на нее. "Рад наконец-то тебя видеть", - сухо сказал он.

"Что происходит?" - спросила она.

"Сегодня приезжает принцесса", - сказала одна из служанок таким тихим и взволнованным тоном, который был предназначен для лучших сплетен.

"Она не должна была приехать по крайней мере еще неделю", - добавил Митхунан, покачав головой. "Нам даже не сказали, чтобы мы следили за ней на страже. Но у нее нет свиты, сказал всадник, поэтому она едет быстро".

"Никакой свиты", - повторила Прия. "Ты уверен?"

Каждый король из каждого города-государства Париджатдвипы путешествовал с огромным и по большей части бесполезным количеством последователей: слуг, охранников, развлекателей, благосклонных вельмож. Для сестры императора путешествовать с чем-то меньшим, чем небольшая армия, было абсурдной идеей.

Митхунан пожал плечами. "Я знаю только то, что рассказал нам всадник", - неловко сказал он. "Но, возможно, правила отличаются, когда... ну, вы понимаете. В обстоятельствах". Он прочистил горло. "В общем. Меня послали захватить с собой немного еды. У нас была двойная смена, и, возможно, нам придется остаться на третью. Люди голодны".

"А где охранники дневной смены?" спросил Биллу, уже собирая в кучу корзину, полную еды.

"В городе", - сказал Митхунан. "Капитан сказал, что регент хочет, чтобы все было надежно закрыто до того, как принцесса доберется сюда. Брат Биллу, у тебя есть еще чай? Или сахарный тростник? Что-нибудь, чтобы мы не заснули..."

Прия тихо ускользнула, пока они продолжали говорить, на ходу выхватив одну паратху из корзины у печи и запихнув ее в рот целиком. Сима, будь она здесь, назвала бы ее беспардонной бестией, но ее здесь не было, и Прия могла вести себя как угодно.

Она ошиблась, решив, что кого-то убили. Не было ни перерезанных горл, ни тел, сложенных у храмов. Никаких убийств повстанцев.

Просто принцесса, прибывшая раньше времени в свое заточение.

Закончив работу, Прия забрала Рукха из-под опеки Халиды и повела его в дортуар, где спали дети. Найдя для него свободный спальный коврик, она отвела его в свое собственное дортуарное помещение, которое делили еще восемь служанок. Под навесом простой веранды, окружавшей его, под свежим дождем, она опустилась на колени, завернула руки в паллу и начала вырезать из священного дерева бусины.

Жжение дерева через ткань было достаточно сильным, чтобы заставить ее выругаться. Она на мгновение прикусила язык - одна боль отвлекла ее от другой - и продолжила вырезать, руки были тверды и уверенны. Она могла выдержать гораздо больше боли, чем эта.

"Подойди и сядь рядом со мной", - сказала она Рукху, который все еще стоял под дождем, явно ошеломленный тем, как прошел его день. Он вышел на веранду. Опустился на колени рядом с ней. "Подай мне одну из этих", - добавила она, указывая на небольшую стопку лент и ниток, разложенных на земле рядом с ней. Он поднял одну. Она опустила нож и взяла его у него.

"Могу ли я сделать что-нибудь еще?" - робко спросил он, пока она аккуратно нанизывала бусину на нитку.

"Ты мог бы рассказать мне, как тебе пока что живется в новой жизни", - сказала она. "Какую работу поручила тебе Халида?"

"Чистить уборные", - сказал он. "Это нормально. Нет, очень, очень хорошо. Кровать и еда - это... это..." Он замялся, беспомощно покачав головой.

"Я знаю", - сказала она. Она действительно знала. "Продолжай".

"Я сказал, что сделаю все, и я так и сделаю", - поспешно сказал Рукх. "Я очень благодарен, мэм".

"Я сказала тебе называть меня Прия".

"Прия", - послушно сказал он. "Спасибо."

Она не знала, что делать с его благодарностью, кроме как игнорировать ее, поэтому она просто кивнула и прижала деревянную бусинку к своей коже. Бусинка была достаточно маленькой, чтобы не обжечь ее, а просто согреть запястье, ее магия просочилась сквозь плоть и проникла в нервы, в кровь. Она подержала бусину мгновение, убеждаясь, что она не достаточно сильна, чтобы навредить Рукху, но все же достаточно сильна, чтобы помочь ему, и наблюдала за его лицом. Он опустил подбородок и смотрел на капли дождя, брызжущие на землю. Он все еще выглядел ошеломленным.

Она вспомнила, что чувствовала, когда впервые приехала в махал регента. В первую неделю она плакала каждую ночь, накрыв лицо спальным ковриком, чтобы заглушить звук собственных слез и не разбудить других девушек.

"Я расскажу тебе одну историю", - сказала она ему негромко. Он поднял голову и с любопытством посмотрел на нее. "Ты слышал историю о хитрой якше, которая обманом заставила сруганского принца жениться на ахиранской прачке?"

Он покачал головой.

"Ну, дай мне руку, и я расскажу ее тебе".

Она обмотала нить вокруг его запястья и начала свой рассказ.

"Это было в начале Эпохи Цветов, до того, как сругани и им подобные поняли, насколько сильны и умны якши..."

К тому времени, когда Прия выложила все, что смогла вспомнить из этой истории о масках и ошибочных опознаниях, поединке чести и прачке, задрапированной в вуаль из белых лилий и шафрана, Рукх начал расслабляться, откинулся на спинку веранды и слегка улыбнулся, возившись с новой бусиной из священного дерева на запястье.

"Будь осторожен с этим", - сказала ему Прия. "Будет нелегко достать больше священного дерева. Ты знаешь, откуда оно берется?"

"Из леса?"

"Из деревьев, которые выросли, когда все якши умерли", - сказала Прия. "В священном дереве есть часть их магии". Она постучала по бусине кончиком пальца. "Нет больше якши - нет новых деревьев, поэтому священная древесина стоит дорого. Так что обращайся с ним вежливо, хорошо?"

"Вот вы где", - сказал женский голос. Прия и Рукх повернули головы. Дождь снова стихал, но женщина, стоявшая на краю веранды с накинутым на волосы паллу, попала под последние струи ливня, и ткань тускло блестела от воды. "Прия", - сказала она. "Пойдем со мной. Ты нужна".

"Сима", - поприветствовала ее Прия. Она подобрала катушки с лентой, нож и остатки осколка священного дерева и убрала их. "Сима, это Рукх".

"Здравствуйте, госпожа", - настороженно сказал он.

"Приятно познакомиться, Рукх", - сказала Сима. "Тебе стоит отправиться на кухню, пока ты не пропустил ужин".

"Иди", - согласилась Прия, когда Рукх посмотрел на нее для уверенности. "Ты ведь сможешь найти дорогу в свое жилье, не так ли? Другие мальчики проводят тебя оттуда".

Он кивнул. Пробормотав последнее спасибо и слабо улыбнувшись в сторону Прии, он спрыгнул с веранды и убежал.

Как только он ушел, Сима схватила Прию за руку и потащила ее через веранду обратно в махал. Ее рука на Прие была сильной, влажной от дождя и слабо пахнущей мылом от многочасовой стирки одежды.

"Значит, ты все-таки привела домой бродяжку", - сказала ей Сима. "Я должна была догадаться, что это правда".

"Кто тебе сказал?"

"О, один из охранников, который впустил тебя. Я не знаю", - пренебрежительно сказала Сима. "Тебе повезло, что Биллу прикрыл тебя. Ты вернулась так поздно".

"Если бы я знала, что рынки будут закрыты, я бы вообще не стала выходить. Я пошла помогать", - сказала Прия. "Ты знаешь, что я делаю. Но я ничего не могла сделать. А потом я нашла его. Он был один, Сима".

Прия увидела, как на лице Симы мелькнула знакомая смесь раздражения и привязанности, прежде чем ее подруга закатила глаза и покачала головой. "Кстати, о закрытии рынка - тебе действительно нужно пойти со мной". Сима отпустила руку Прии, переплетя свою руку с рукой Прии с заговорщицким видом. "И нам придется поторопиться".

"Почему?"

"Принцесса уже почти здесь", - сказала она, как будто Прия была дурочкой. "Мы будем смотреть". Она потянула Прию вперед. "Пойдем. Мне пришлось подкупить одного из охранников целой флягой вина, чтобы получить хорошее место".

"Я голодна", - запротестовала Прия.

"Ты сможешь поесть позже", - сказала Сима.

Они пошли в кладовую, расположенную высоко в махале, где узкое зарешеченное окно выходило на вымощенный мрамором входной двор. Окно было достаточно большим, чтобы в него мог выглянуть только один из них. Прийя выглянула первой и увидела регента и его советников, рядом с которыми стояли слуги с зонтиками, чтобы уберечься от постоянной угрозы дождя. Вокруг них большим полумесяцем выстроились солдаты в белых и золотых одеждах Париджатдвипана.

Она отступила назад, позволяя Симе занять свое место.

"Ты должна была оставить для нас немного вина", - пробормотала Прия, опускаясь на пол.

Сима покачала головой. "У меня не будет времени на выпивку. У меня новая работа. Пока ты моталась по городу, Гаури набирала девушек для работы в новом доме принцессы. Подметать, готовить, все как обычно". Сима бросила на Прию косой взгляд. "Ты должна найти ее и тоже стать добровольцем. Наконец-то мы снова сможем работать вместе".

Они не делили работу по дому с первого года пребывания в махале, когда обе были еще девочками. Сима оставила свою деревню и семью и приехала в махал по собственному желанию, но она была потрясена размерами и суетой города. Прия, конечно, была похожа на Рукха: одна из тех, кого жена регента взяла к себе из жалости, еще одна брошенная сирота, одичавшая, озлобленная и совершенно одинокая. Поначалу они цеплялись друг за друга по необходимости. Но вскоре между ними завязалась дружба на почве общей любви к красивым девушкам, спиртному и вечерам, проведенным за сплетнями в дортуаре, смеясь друг с другом до тех пор, пока одна из служанок, пытавшихся заснуть, не бросала башмак, чтобы их заткнуть.

"Монета хорошая?" спросила Прия.

"Монета очень хорошая".

"Тогда я бы подумала, что у нее больше добровольцев, чем она может справиться".

"А, нет". Сима прищурилась сквозь решетку. "Подойди сюда. Я вижу лошадей".

Прия со стоном поднялась. Когда Сима не двинулась с места, она подтолкнула ее ближе к себе, прижав их лица друг к другу, чтобы они обе могли смотреть.

Лошади были прекрасны, чисто белые, с уздечками из блестящего золота, они тянули колесницу из серебра и слоновой кости. Ее обитатели были скрыты, сверху их окутывал полог из темной ткани, окруженный стеной из занавесок. По обе стороны колесницы сидели всадники, но полной свиты не было. Только кучка солдат, ощетинившихся оружием, и дворянин, который сошел с коня и отвесил регенту отточенный поклон.

"Принцесса, - сказал Сима ей в ухо, когда занавес колесницы раздвинулся и из нее вышла пожилая знатная дама, - заключена в Хиране".

В черепе Прии внезапно образовалась белая пустота.

"Гаури борется за добровольцев", - говорила Сима. "Есть я, конечно. Несколько новых девочек, которые не знают, что лучше. Вот и все".

"Но ты-то знаешь лучше", - сумела сказать Прия.

"Мне нужны деньги", - тихо сказала Сима. "Я не хочу быть служанкой до конца своих дней. Я приехала в Хиранапрастху не для этого. А ты..." Сима выдохнула, но Прия была настолько оцепеневшей, что не почувствовала этого, хотя они стояли щека к щеке. "Я не думаю, что ты тоже хочешь остаться здесь навсегда".

"Это не плохая жизнь", - сказала Прия. "Есть и похуже".

"Это не значит, что ты не можешь хотеть немного больше, чем имеешь", - сказала Сима. "И то, что произошло там - это было очень давно, При".

"Ахираньи не забывают". Прия отошла от окна. Прижалась спиной к стене и уставилась в потолок.

"Пусть повстанцы помнят", - сказала Сима. "Пусть пишут стихи и песни и берутся за оружие. А мы с тобой должны позаботиться о себе".

Она не добавила, потому что никто другой этого не сделает. Эта истина укоренилась в их мозгу.

Но.

Хирана.

Если Гаутам приблизил ее к костям ее прошлого, то Хирана была могилой, где разбитые кусочки ее памяти лежали в тревожном покое.

Все это обрушилось на нее тогда. Истощение. Пустота внутри нее. Храбрость и одиночество Рукха, как зеркало, отражающее ее собственное прошлое. Мысль о том, как легко лезвие может рассечь кожу. Унижение от того, что тебя сбивают с ног, отвергают, говорят свысока. И что ты делаешь? Подметаешь полы?

Когда-то она должна была стать намного лучше.

Она не могла быть той, кем ее воспитали. Но может быть, только может быть, она могла позволить себе хотеть немного большего, чем то, что у нее было. Совсем чуть-чуть.

Это желание внезапно вспыхнуло в ее сердце - такое маленькое и в то же время такое сильное, что оно разгорелось в ней, как голод в изголодавшемся теле. Она не могла позволить себе желать прежних даров или прежней силы. Но этого она могла хотеть: достаточно монет, чтобы купить священное дерево, не унижаясь перед человеком, который ее ненавидел. Достаточно монет, чтобы сделать жизнь немного лучше: для тех детей на рынке, у которых никого не было. Для Рукха, который теперь был под ее ответственностью. Для нее самой.

Монета была властью. А Прия так устала чувствовать себя бессильной.

"Я вижу ее", - внезапно вздохнула Сима. "Я не вижу ее лица, но ее сари прекрасно".

"Она принцесса. Конечно, ее сари прекрасное".

"Но оно серое. Я думала, она наденет что-нибудь посветлее".

"Она пленница."

"Кто знает, что носят заключенные королевские особы? Перестань огрызаться, При. Иди и посмотри".

На этот раз Прия заняла место Симы. Стройная фигура только что сошла с колесницы. Прия видела край руки, все еще опирающейся на стенку колесницы, перламутровая ткань сари принцессы слегка шевелилась на ветру.

"Я собираюсь найти Гаури", - сказала она, отступая назад.

"Прямо сейчас?" спросила Сима, наморщив лоб в замешательстве.

Прия не хотела ждать. Если бы она слишком долго думала о том, как это глупо, она бы убедила себя не делать этого.

"Почему бы и нет?" сказала Прия. "Мне нужно попросить ее о работе. Я пойду с тобой в Хиран". Она заставила себя улыбнуться. "Ты права, Сима. Пришло время позаботиться о себе".

МАЛИНИ

Их вежливо встретил регент, генерал Викрам. При нем была его молодая жена - симпатичная и лупоглазая ахираньи, которая вежливо, но робко улыбнулась, а затем с извинениями удалилась в свой дворец. Леди Бхумика была на позднем сроке беременности и не могла справляться с обязанностями по приему гостей.

Малини, конечно, не была гостьей. Она была здесь не по своей воле. Но лорд Сантош - с отвратительным удовольствием отвечающий за ее заключение, как и в тот день, когда Чандра передал ответственность за нее в его руки, - настоял на пышном обеде. К ним присоединились советники регента, но, к ее облегчению, Малини отвели почетное место в стороне от остальных.

Вынесли огромные тарелки. Возможно, генерала Викрама заранее предупредили, что лорд Сантош, как и император Чандра, питает отвращение ко всему, что не является по своей сути парийским, потому что еда напоминала ту, которую она ела в императорском махале в Харсингхаре. В нем было много топленого масла, изюма и фисташек, шафран благоухал в бледном дхале. Она ковырялась в нем, с трудом заставляя себя есть, пока регент задавал вежливые вопросы о путешествии, а Сантош отвечал. С тех пор как Малини начали пичкать цветками иглицы, ее аппетит ослаб. Теперь она не чувствовала голода.

Ей следовало оценить регента: его слабости, его убеждения, вероятность того, что все это можно использовать, чтобы обратить его лояльность против Чандры. Он не мог нравиться ее брату - ни один здравомыслящий человек не любит ее брата, а генерал Викрам не продержался бы на посту регента так долго, если бы не обладал умом, - но в ее голове все еще был клубок мыслей, заторможенных неделями употребления цветка-иглы.

Она могла только сидеть, уставившись в свою тарелку, и чувствовать, как ее собственный разум спотыкается о то, что нужно сделать. Теперь, когда у нее не было ни драгоценностей, ни монет, чтобы подкупить их за услуги, ей нужно было найти способ завоевать расположение служанок. Ей нужны были глаза и уши в махале.

"Принцесса еще не знает, - сказал Сантош, в голосе которого звучало больше ликования, чем нравилось Малини, отчего она подняла голову, - где находится ее тюремная камера. Не желаете ли вы оказать эту честь, генерал Викрам?"

Взгляд регента скользнул между ними.

"Император Чандра просил разместить вас в Хиране, принцесса", - сказал он.

Малини хотела бы удивиться. Но это было не так. Ужас и покорность накапливались в ней, перекатываясь из желудка в конечности, пока не онемели даже пальцы.

"Хирана", - повторила она. "Храм Ахираньи".

Прамила шумно вдохнула. Тогда она еще не знала.

"Храм, где жрецы Ахираньи сожгли себя по приказу моего отца", - медленно произнесла Малини, переводя взгляд с прищуренного лица Прамилы на нечитаемое лицо регента. "Храм, где двадцать пять детей..."

"Да", - резко сказал генерал Викрам. Сам он выглядел довольно седым. Она вспомнила, что он был регентом, когда ее отец отдал приказ об этих смертях.

"Другой Хираны нет, принцесса", - с легкой усмешкой сказал Сантош. О, он был в восторге, не так ли? "Что может быть лучше, - продолжал Сантош, - чтобы обдумать свой выбор. Подумать о том, что вас ждет".

Генерал Викрам смотрел в сторону от нее, его взгляд был прикован к решетчатому окну. Как будто, не признавая того, что лежит перед ним, он мог игнорировать ее судьбу.

"Как пожелает мой брат-император", - сказала Малини.

Хирана не была похожа ни на что, виденное ею прежде.

Это было огромное сооружение, возвышавшееся в зените, где находился сам храм. Но здесь не было четкой лестницы, ведущей вверх, не было легкого уклона камней. Вместо этого, как будто кто-то взял груду тел - животных, смертных, яков - и сложил их друг на друга, создав гору мертвых. Издалека, на взгляд Малини, это выглядело гротескно.

Не лучше она выглядела и тогда, когда ее подвели к веревке и предложили взобраться на нее.

"Вы должны быть осторожны, принцесса", - спокойно сказал ей командир Дживан, проводник, предоставленный регентом. "Хирана чрезвычайно опасна. Поверхность повреждена во многих местах и открывается в глубокие ямы. Не отпускайте веревку. Следуйте только моим указаниям".

Резьба на камне была неровной и до ужаса реалистичной. Малини смотрела на них, пока поднималась, крепко держась за веревку, а Прамила ковыляла за ней. Свернувшиеся змеи, обнажившие зубы, пасти, достаточно широкие, чтобы стать ловушкой для лодыжки; высеченные из камня тела умерших, со вздернутыми руками, скрюченными пальцами; якша, древние духи, которые были частью смертными, частью природой, с глазами, сочащимися зеленью, с обильной растительностью, выходящей изо рта; их формы были похожи на человеческие, но в животе, в сердце, были разорваны густыми, бурными потоками листьев.

Неудивительно, что когда-то мир боялся Ахиранью. Малини могла представить себе, как выглядела Хирана в Эпоху цветов, когда она была покрыта золотым лаком, когда старейшины храма все еще обладали огромной властью, а якша все еще ходили по миру. Фигуры под ней, с лиановыми волосами и бритвенными зубами, с кожей, похожей на кору или осыпающуюся землю, вызывали у нее инстинктивную настороженность.

Солдаты-париджати, которых Сантош привел с собой для охраны Малини, нервно карабкались вверх. Сантош больше не выглядел радостным. По мере того как они поднимались все выше, а дождь начал раскалывать небо, его голос приобрел отчетливо плаксивый оттенок, когда он спросил, сколько времени пройдет, прежде чем они достигнут вершины.

"Недолго, милорд", - ответил командир Дживан, сохраняя спокойствие. Если он и думал что-то об их трусости, то был достаточно благоразумен, чтобы не показывать этого. "Горничные заранее приготовили комнаты для принцессы. Думаю, вы будете довольны".

Тюрьма Малини находилась в северной части Хираны. Ее провели через гулкие, пустые коридоры, через странный атриум, открытый во все стороны к небу, в большую камеру с решетчатой стеной, скрытой за выцветшим занавесом, явно предназначенным для защиты от холода атриума. Здесь была только одна дверь. Другая, очевидно, была запечатана и замурована, чтобы обеспечить только один вход и выход в комнату. Кроватью служила единственная плетеная из бамбука кровать. Сундук для ее скудной коллекции одежды.

Стены все еще были испачканы черным, резьба в комнате потускнела и поблекла, истерлась от небрежения и пламени. Малини огляделась. Подняв голову к потолку, когда вокруг нее суетились охранники, Прамила и Сантош, она с ужасом поняла, что это, должно быть, та самая комната, где жрецы Ахираньи сгорели заживо.

Конечно, так оно и было. Будь проклят ее брат и жестокая, извращенная природа его разума. Конечно, он запер ее вдали от всех ее сторонников, от всех ее союзов. Конечно, он отправит ее в комнату в разрушающемся храме, где десятки детей умирали в огне с криками, просто за то, что она слишком могущественна, слишком чудовищна...

"Да", - сказал Сантош. Тяжелая рука легла на ее руку. Малини не вздрогнула. Не ударила его. Она была горда и одержима этим одновременно. "Это подойдет. Император Чандра будет доволен".

После того как у входа в Хирану были расставлены стражники - после того как командир Дживан ушел, уводя за собой Сантоша, - Малини улеглась на чарпой, а Прамила открыла крошечную бутылочку с лекарством, которую носила у самого горла. Она налила две дозы, как и обещала, в графин с вином. Поставила его рядом с Малини.

" Пей", - сказала она.

Малини отвернула лицо. Закрыла глаза.

"Только не это", - вздохнула Прамила. "Пей, принцесса Малини, или я буду вынуждена позвать стражу".

Она сделает это. Она уже делала это раньше. Они держали Малини за руки, пока Прамила откидывала ее голову назад, открывала ей рот и вливала жидкость, наблюдая, как Малини захлебывается и брызгается, приговаривая при этом: "Если бы только ты была хорошей-хорошей, как того требует император... Никто не хочет причинить тебе боль, принцесса, никто".

Малини приподнялась на локте и подняла графин. Выпила.

Затем она легла обратно и стала ждать, пока одурманивающее оцепенение овладеет ею.

Я не смогу выжить в таком состоянии, подумала она, уже отстраняясь. Потолок с пепельными пятнами смотрел на нее. Я не могу.

"Регент нанял служанок для обслуживания храма", - пробормотала Прамила. Малини услышала, как Прамила снова открыла Книгу матерей, чтобы начать уроки Малини заново. "Но ты не увидишь их, принцесса. Я позаботилась об этом".

Прамила слишком хорошо знала Малини.

Из странного атриума, который находился за стенами, даже на крыше, где небо проглядывало сквозь огромное отверстие, вырубленное в камне, проникал сквозняк. Она задрожала, свернувшись калачиком, чтобы уберечься от холода.

Используй то, что у тебя есть, напомнила себе Малини. Используй все и вся, что у тебя есть. Что ты можешь сделать? Что у тебя есть здесь, что может спасти тебя?

Они крали у нее разум. Они лишили ее человеческого общества. У нее не было ничего, кроме нее самой. Ничего, кроме ярости и горя, которые пульсировали в ее сердце.

Темнота наползала на нее. Она услышала голос Прамилы, приглушенный и далекий. В беспросветном мире между сном и бодрствованием она пыталась вспомнить свою прежнюю силу. Свою прежнюю хитрость. Она обернула свой гнев на Чандру вокруг себя, как новую кожу; как будто она была змеей, сбрасывающей одно тело и создающей другое.

Она заставит себя выжить. Она ждала. А когда появится возможность сбежать из Хираны - любая возможность - она ею воспользуется.

Она пообещала себе это и погрузилась глубоко, глубоко. В воспоминания о криках сестер по сердцу, когда они сгорали.

АШОК

Когда Ашоку было десять лет, он впервые вошел в воды бессмертия.

Это был подходящий возраст для первого погружения. Он жил при храме с тех пор, как был совсем маленьким ребенком. Он был отобран и обучен. Его научили не жаловаться, когда он сидел под палящим полуденным солнцем или в холодной ночной темноте без свечи. Он научился справляться с голодом, с ожогами от рук старшего храмового брата и сестры. Так учили храмовых детей Хираны. Так они узнавали о боли, силе и необходимости искоренять слабость.

До этого момента утро было обычным. Старейшина Сародж вел его и остальных за молитвами и делами, наблюдал, как они готовят подарки для паломников, чтобы те забрали их домой: флаконы со смертоносной водой, вырванные из своего источника, но все еще красивые, светящиеся голубым цветом; священное дерево, выточенное для крошечных амулетов; нежные фрукты, косточки которых были усыпаны специями, тщательно вдавленными детскими руками.

Но после того как все это было завершено, вместо того чтобы отпустить их, как обычно, она повела их к воде.

"Три путешествия", - сказала она. "После трех путешествий по водам вы станете старейшинами, как мы. Это только ваше первое путешествие. Не забывайте: Те из вас, кто достаточно силен, чтобы выжить, должны продолжать упорно трудиться и становиться еще сильнее. Наша обязанность - хранить веру, память и традиции великой истории Ахираньи. Даже если империя Париджатдвипан забудет, кем мы когда-то были, мы не забудем".

Те из вас, кто достаточно силен, чтобы выжить.

Ашок не беспокоился. Он знал, что достаточно силен, потому что смотрел на резьбу храмовых старейшин эпохи цветов, тех мужчин и женщин, которые завоевывали субконтинент от имени якши. Они обладали страшной, неисчислимой силой. Он смотрел и думал: "Я не собираюсь уподобляться нашим старейшинам, обладающим лишь тенью власти, слабым отголоском того, что было когда-то. Я не буду сидеть с регентом или кланяться императору в Париджате.

Я буду таким, как ты.

В тот момент, когда он впервые вынырнул из бессмертных вод, задыхаясь от нехватки воздуха, чтобы наполнить легкие, одновременно полые и полные, он понял, что был прав. Потому что в своей голове он видел Сангам. Место из мифа. Мир за пределами смертного царства, где встречаются космические реки; где когда-то могли ходить старейшины храма. В тот день, за много лет до того, как другие дети начали меняться и становиться могущественными, до того, как старейшины храма поняли, кем стали дети - до того, как все и вся сгорело - Ашок знал. Якша услышал его. Слава Ахираньи вернется.

Сейчас.

Сейчас он стоял в месте слияния рек.

Они встречались под его ногами. Река души; река плоти сердца, красная и глубокая; река бессмертия, бурлящая зеленью жизни и золотом вечности.

Реки живых. Реки мертвых.

Он зашел глубже, вода поднялась до щиколоток и колен. Он закрыл глаза и задержал дыхание, затем выпустил его, медленно и ровно. Он уже делал это раньше. Он знал, как это делается: как дыхание может оторвать разум человека от плоти и увести его в глубины рек. В лесу Ахиранья сидел, скрестив ноги, с прямой спиной и закрытыми глазами, и дышал именно так. В месте слияния рек - Сангаме, святейшем из мест - его душа шла к месту встречи.

Она ждала его, в той же бурлящей воде, всего лишь тень женщины. Она дрожала. Она всегда дрожала. Вокруг нее на реке было фиолетовое нефтяное пятно.

"Тебе нездоровится", - сказал он ей.

"Ашок", - пробормотала она, опустив голову. "Я достаточно здорова".

"А ты?"

"Я почти нашла дорогу", - сказала она. "Почти. Я уверена."

"Расскажи мне все".

Она колебалась перед ним. Тень от нее распадалась, превращаясь в чернила, вливающиеся в речной поток. Она была недостаточно сильна, чтобы находиться здесь. Каждый миг был своего рода агонией.

"Я не могу оставаться здесь долго", - сказала она. В ее голосе прозвучало извинение, маленькое и надломленное. "Но я обещаю, что спасу нас. Я обещаю".

Он подплыл ближе. Он почувствовал ее: ее боль, ее слабость, ее любовь и преданность. Он протянул руку, и перед ним возникло подобие души. Прикоснулся к ее щеке.

Он думал о том, чтобы сказать ей вернуться домой. Он хотел сказать ей, чтобы она вернулась к своей семье, где она будет в безопасности.

Но если была надежда, если был шанс...

"Я знаю, что значит быть сильной", - сказала она ему. "Я знаю, что все имеет свою цену".

Так оно и было.

"Тогда будь сильной", - пробормотал он. "А я буду здесь".

Она исчезла, а он остался, и сангам обвился вокруг него.

ПРИЯ

Они поднимались в Хирану уже четвертую неделю, когда их постигла беда.

Прия была в конце очереди служанок, на полпути подъема, когда услышала крик, прорезавший черноту, а затем звон фонаря, ударившегося о землю. Она замерла. Змеящаяся линия фонарей над ней дрогнула и замерла, их носители замерли вместе с ней.

Она медленно втянула воздух. Она почувствовала вкус дождя, или крови, или чего-то железисто-острого, что чем-то напоминало и то, и другое. Она прижала подошвы ног к влажному камню, упираясь в землю. В левой руке она держала скользкую от воды направляющую веревку, которая больно резала ладонь. Мокрая веревка была мучением для сырой кожи, но Прия только крепче вцепилась в нее, когда на полпути подъема начался дождь, намочивший веревку вместе с одеждой, кожей и припасами. Дождь прекратился, но только после того, как камень Хираны стал скользким и опасно гладким. Неудивительно, что кто-то упал.

Позади нее Мина прошептала: "Что случилось?".

Мина была самой молодой служанкой, вызвавшейся взять на себя эту роль, и в лучшие времена она была нервной. Крик потряс ее. Прия слышала, как неглубоко она дышит - панический ритм вдохов-выдохов, от которого у самой Прии болели легкие.

"Я не знаю", - солгала Прия. Ради Мины она старалась говорить спокойно. "Ты все еще крепко держишься?"

"Да".

"Хорошо. Я пойду посмотрю".

"Но..."

"Возьми фонарь". Она протянула их общий фонарь Мине, которая схватила его дрожащими пальцами. "Я ненадолго".

Как когда-то Прия умела сдирать кожу с кости, так и теперь она знала, как взобраться на Хирану. В конце концов, именно это делали дети храма: проводили паломников, ищущих благословения духов якши, по поверхности Хираны; вели паломников к старейшинам храма, которые были избранниками якши. Тогда еще не было веревки. В конце концов, паломничество - это путешествие, как духовное, так и физическое. Оно имело свою цену. Некоторые оступались или терпели неудачу. Некоторые падали. Якша требовал силы от своих поклонников, так же как они требовали ее от своего храмового совета.

Только достойные могли подняться.

Когда-то Прия была достойной.

Без фонаря в руке ей было легче двигаться быстро. Веревку она держала слабо, но быстро, как только могла, бросилась вверх по Хиране. Они с Миной отстали от других служанок - нервозность Мины замедлила их обоих, - но вскоре Прия достигла того места, где стояли остальные, сгрудившись так близко, что их ноги почти соприкасались.

Служанка, стоявшая ближе всех к Прие, неуверенно высунулась наружу, одной рукой накручивая направляющую веревку, а другой держа фонарь так далеко в темноте, как только могла.

В его свете Прия могла видеть Симу.

Сима оказалась в ловушке слева от направляющей веревки, чуть дальше по поверхности Хираны: Должно быть, она споткнулась, поскользнулась, ее тело предательски скользило по мокрому камню. Ее руки были вытянуты, каждый мускул на них напряжен. Она вцепилась пальцами в одну из трещин в камне, костяшки пальцев побелели от напряжения, вызванного необходимостью удержать тело. Остальные части ее тела были невидимы.

Она упала в расщелину, высеченную в скале, - искусно замаскированную щель, выдолбленную между рядом статуй и образованную так, чтобы следовать естественному падению тени. С большинства точек обзора она была бы невидима. Но теперь, когда Сима попала в нее, ловушку трудно было не заметить. Она держала ее как рот, беззубый и цепкий.

Прия не знала, насколько глубок разлом, но мысль о том, что Сима может потерять хватку - Сима может погибнуть в результате последующего падения или, что еще хуже, оказаться заживо пойманной в ловушку внизу, в темноте, где никто не сможет ее достать, - заставила живот Прии сжаться от тошноты.

Грубая рука отдернула наклонившуюся служанку назад.

"Не высовывайся", - сердито сказала Гаури, старшая служанка. "Я не могу допустить, чтобы ты тоже упала. Ты, - крикнула она женщине, стоявшей дальше, жестом указывая на нее своей палкой, - иди и позови охранника от дверей. Скажи им, что девушка упала. Быстрее!"

Женщина начала подниматься. Но она была слишком медлительна на мокрой земле, с лампой и веревкой в руках. Слишком медленно.

Сима тяжело дышала, белки ее глаз были видны в мерцающей темноте, освещенной фонарем.

"Я не могу держаться", - прохрипела Сима.

"Сможешь и будешь", - сказал Гаури. "Ты сильная девочка. Не отпускай меня".

Но Сима была напугана, и ее руки, несомненно, были такими же сырыми, как у Прии, камень стекленел под ее пальцами. Она не сможет держаться, пока не придет помощь.

Прия посмотрела вниз на землю. На камень, вырезанный в виде лозы и листьев, сливающийся с зеленью, пробивающейся сквозь трещины.

Когда-то она знала Хирану, и он знал ее.

Она знала ее и сейчас.

Она не была уверена в этом в первую ночь восхождения, когда все, на чем она могла сосредоточиться, было направлено на то, чтобы добраться до вершины и не потерять нервы. Но теперь она была уверена. Когда она стояла и заставляла себя дышать, когда фонари дрожали, а пальцы Симы соскальзывали с рук, она чувствовала пульсацию мокрого камня под ногами, скользила, словно лианы на его поверхности шевелились, чтобы обнять ее. Ей казалось, что если она прижмет ухо к Хиране, то услышит, как камень зашевелится, словно позвонки огромного спящего зверя.

Она могла бы выйти. Позволить позвоночнику нести ее. Все, что для этого нужно, - это прыжок веры.

Я не должна, отстраненно подумала Прия. Духи, я действительно не должна.

Но это была Сима. Ее подруга.

Она опустилась на колени. Желтый свет фонаря отбрасывал тени на ее босые ноги. Камень под ней был черным, его поверхность была изломана, как треснувшее яйцо, из желтка вытекали лишайник и мох. Она дотронулась кончиками пальцев до зелени, почувствовала ее тепло под дождевой водой.

"Земля защитит меня", - прошептала она. Затем она снова встала и отошла от направляющей веревки влево, в темноту.

Она услышала над собой потрясенные возгласы - услышала, как Гаури выкрикнул ее имя, - но Прия не подняла головы. Она продолжала двигаться. Медленно, осторожно, мысленно проклиная себя.

Она не хотела этого делать. Она пожалеет, что сделала это.

Она хотела сделать это. Она хотела знать, сможет ли она.

Она слышала паническое дыхание Симы.

На этой ступеньке были вырезаны рельефные фигуры: змеи, свернувшиеся в кучу, кобра с разинутой пастью и зубами, направленными вверх. Она почувствовала острый край на своей коже. Замерла.

Она услышала голос в своей голове. На этот раз не брата. Низкий, воспитанный. Забавный.

Старейшина.

У вас с Хираной особая связь, не так ли, малышка? Воспоминание о руках на ее плечах. Фигура, возвышающаяся над ней, облаченная в одеяние из белого хлопка, бусины из священного дерева, ниспадающие на волосы. Но не забывай, что это сделано для того, чтобы обмануть твои глаза. Так что не доверяй своим глазам.

Она внутренне выругалась. Закрыла глаза, как будто старейшины ее храма все еще были живы и были там, чтобы повиноваться, чтобы одобрить ее. Она передвинула ногу дальше влево, доверяя своей коже. Шероховатость уступила место мягким лианам, спутавшимся между собой. Под ними был твердый камень.

Один шаг. Еще один. Еще один. Она проверила землю. Сломанная, здесь. Твердая - здесь. Она слышала, как Гаури все еще кричит, голос был хриплым. Камень неожиданно резко провалился, и Прия снова остановилась, упираясь пальцами ног в землю. Дыхание Симы было уже близко, очень близко, и Прия открыла глаза.

Перед ней на земле лежала Сима. Белки ее глаз ярко светились в темноте.

Прия подтянула ноги и опустилась на колени на достаточно грубую землю, чтобы удержаться на ней. Затем она легла на живот. Протянула руку.

"Теперь ты можешь подняться", - сказала она. "Если ты используешь меня. Но тебе придется отпустить камень и взяться за меня. Ты можешь сделать это для меня, Сима?"

"Я..." Сима остановилась. Ее бескровные пальцы подергивались. "Я... не думаю, что смогу".

"Сможешь", - твердо сказала Прия.

"Я потяну тебя за собой вниз. Мы обе умрем".

"Ты не умрешь", - сказала Прия, хотя она не была полностью уверена. "Пойдем, Сима".

"Призраки собираются забрать меня", - прошептала Сима. "Я знаю это".

"Если есть справедливость, то духи старейшин храма и детей храма находятся вместе с якшей, где-то далеко от Хираны", - тихо сказала Прия. "А если нет, что ж. Не думаю, что эти призраки захотят хорошей жизни Ахираньи, когда над нами полно Париджати".

"Прия", - выдохнула Сима. "Не надо. Ты..."

"Попадешь в беду? Ты можешь отчитать меня как следует, когда мы оба будем в безопасности. Я обещаю, что буду слушать".

Сима издала хныканье, которое могло быть попыткой рассмеяться. Она зажмурила глаза. "Прия. Мне страшно".

"Тебе не нужно бояться. Я здесь". Прия прижала верхние руки к камню, притянув себя немного ближе. Достаточно, чтобы она могла коснуться рукой руки Симы. Она чувствовала, как дрожат пальцы Симы. "Достойные всегда в безопасности на Хиране", - сказала Прия. "Так говорили паломникам. И ты достойна, Сима. Я так решила. Так что с тобой все будет в порядке".

Хватка Симы ослабла. Ее тело содрогнулось, и Прия бросилась к ней, сердце бешено колотилось. Через мгновение рука Симы снова прижалась к камню.

"Прия!" В ее голосе слышался ужас.

"Возьми меня за руку", - сказала Прия. " Давай."

После долгого, напряженного момента Сима так и сделала. Она сжала руку Прии в болезненной, вырывающейся хватке. Она подавила всхлип, затем крик и потащила себя вверх, вверх. Ее ногти впились в кожу Прии. Прия стиснула зубы, упираясь ногой в камень, и молилась, чтобы они обе выжили.

Наконец, Сима освободилась от пустоты. Задыхаясь, они обе поднялись на ноги. Над ними остальные служанки молчали - возможно, боялись, что один звук заставит их упасть.

Глубокий вдох. Выдох.

"Держи меня за руки", - наконец сказала Прия. Теперь, когда у нее была Сима, паника окончательно овладела ею. Она чувствовала, как она поет в ее крови, как горячо жалят следы от ногтей на ее руках. "Я проведу тебя обратно к веревке".

Это заняло время. Но в конце концов они вскарабкались обратно к остальным и ухватились за направляющую веревку. Сима упала на колени и заплакала; другая служанка зарычала и положила руку ей на голову.

Прия почувствовала резкий толчок в плечо. Она повернулась и увидела Гаури. Лицо пожилой женщины было бескровно белым. Глаза немигающие.

"Ты дура", - сказала она. "Вы обе. Хватит дуться, Сима. Мы опаздываем".

Сима икнула в ответ что-то непонятное. Но она поднялась на ноги. Служанки снова начали двигаться. Гаури бросила на Прию последний взгляд - испуганный, яростный и слишком задумчивый, а затем отвернулась.

"Я могу продолжать нести фонарь, если хочешь", - сказала Мина. Она стояла позади Прии, дрожа как лист.

Прия сгибала и разгибала руки. Все ее тело болело.

"Нет необходимости", - сказала она. "Спасибо, что несла его, Мина. Но теперь я в порядке. Давай я возьму его у тебя".

Два охранника ждали у ворот, чтобы тщательно проверить каждую из женщин на наличие оружия. Они осмотрели палку Гаури, как всегда, и с кивком уважения вернули ее ей. Оба они были солдатами, которые путешествовали с принцессой из Париджата, и смотрели на остальных служанок прохладно и пренебрежительно.

Прия посмотрела на них в ответ. Ей не хватало ее маленького ножа.

"Она ждет", - сказал один. Затем он добавил: "Я слышал, девушка упала. Сожалею о вашей потере".

Челюсть Гаури сжалась, совсем немного.

"Нам повезло, что мы ее не потеряли, благодарим духов", - сказала она. "Я послала одного из своих просить вас о помощи. Разве она не просила, чтобы вы пришли?"

Его выражение лица было отстраненным. Он пожал плечами.

"Нам сказали не двигаться. Но все в порядке, я полагаю, если девушка жива".

"Все хорошо", - согласилась Гаури. Но она не выглядела счастливой.

Прия не могла отделаться от мысли, что если бы принцессу охранял кто-то из своих, например Митхунан, или даже личная свита регента с холодными глазами, они бы пришли спасти Симу. Или, по крайней мере, попытались бы.

Стражники открыли ворота. Служанка, которая шла впереди, ждала их, лицо ее было залито слезами. Когда она увидела Симу, выражение ее лица просветлело, но бодрый стук приближающихся шагов снова приглушил его, и она опустила голову.

В прихожей появилась служанка принцессы.

Леди Прамила была парийской дворянкой, высокой и строгой. Она всегда была одета в сари, расшитое белыми цветами жасмина, как знак ее высокородной крови, а вокруг головы и плеч была накинута толстая шаль. На талии она носила пояс, а на нем - связку ключей и ножны для ножа. При всей своей благородной крови и тонкости сари она была не более чем тюремщицей, и все слуги, включая Прию, уже ненавидели и боялись ее.

"До рассвета осталось всего три часа", - холодно сказала Прамила.

"Дождь задержал нас, миледи", - ответила Гаури. "Муссон - то есть, трудно подниматься в такую погоду. Мы чуть не потеряли девушку".

Прамила пожала плечами, как бы говоря: "Это меня не касается".

"Она спит в северной палате, как всегда", - сказала она. "Убедись, что ты уйдешь до рассвета. Если к тому времени твоя работа не будет закончена, так тому и быть".

"Миледи."

"В следующий раз, когда ты опоздаешь, - сказала Прамила, - я должна буду сообщить регенту о своем недовольстве".

Гаури почтительно склонила голову. Прия и остальные сделали то же самое. Как только Прамила ушла, скрывшись в своем кабинете, Гаури повернулась к ним.

"Мы начнем с кухни", - сказала она. "Быстро, сейчас же. А если вы будете медлить, я обещаю избить каждую из вас до синевы".

Прия разожгла огонь на кухне, раздувая его до ровного пламени. Она нарезала лук и почистила овощи, отложив их для приготовления. Закончив с этим, она перешла в один из коридоров храма, которым обычно пользовались стражники, и принялась оттирать пол от их грязных следов.

"Прия". Прия подняла голову от удивления. Сима смотрела на нее сверху вниз, скрестив руки перед собой. "Я хотела сказать спасибо".

"Тебе не нужно".

Сима кивнула. Ее лицо было осунувшимся. В наклоне ее головы, в изгибе ее рта был вопрос.

"Я никогда не видела тебя такой раньше", - сказала Сима.

"Какой?"

"Смелой. Я полагаю".

"Эй, - сказала Прия, - я очень храбрая". Кто поймал ящерицу, которая забралась в наше общежитие, когда все остальные девочки кричали? Я".

"То, что ты сказала", - ответила Сима. "Когда ты... когда ты спасла меня. Я..." Она замешкалась. "Ты...?"

Прия ждала. Ей было интересно, что спросит Сима. Была ли ты когда-то паломницей? Это было бы неплохо. Прия могла бы убедительно солгать, если бы Сима спросила ее об этом. Но если она спросит: "Была ли ты ребенком в храме? Как Прия могла солгать, если даже находясь в Хиране, она ощущала свое прошлое так близко, и кожа была натянута, чтобы удержать его в себе?

А, духи, Прия надеялась, что Сима не спросит.

Наконец, Сима сказала: "Гаури хочет, чтобы ты нашла Мину".

"Что?"

"Мина пропала", - сказала Сима. "Прячется, я думаю. Я думаю, она была очень напугана".

"Так и есть", - согласилась Прия. Вздохнув, она опустила тряпку в ведро. "Я пойду и найду ее".

"Я закончу твою работу", - сказала Сима. "И, При, если тебе что-нибудь понадобится..."

"Да?"

Сима опустилась на колени, взяв в руки мокрую тряпку.

"Тогда поговори со мной", - сказала она. "Я у тебя в долгу. Вот и все".

Прия приложила усилия, чтобы найти Мину. Она действительно пыталась. Но если девочка плакала где-то в углу, то, скорее всего, она появится в свое время. Заглянув в несколько маленьких комнат монастыря, где когда-то хранились чучела духов - теперь пустые и собирающие пыль, - Прия отбросила эту затею и отправилась туда, куда хотела попасть с самого начала.

За монастырскими покоями, кабинетом леди Прамилы, кухней, уборной и купальней - недалеко от жилых помещений, которые когда-то принадлежали старейшинам храма, - находилась тривени.

Тривени - это открытая для воздуха комната, которую поддерживали огромные столбы, вырезанные в виде якши. Они цеплялись за потолок огромными руками. Через тривени можно было попасть в три отделения храма: в запретную северную комнату, где спала принцесса, а также в западную и южную. Между ними простирались просторы неба, и восход солнца беспрепятственно проникал с востока. Если человек был неосторожен, он мог выйти прямо на внешнюю поверхность Хираны - и сразу же столкнуться со всеми ее опасностями.

Прия не растерялась. Она пересекла поверхность тривени, покрытую глубокими, размашистыми бороздами, призванными напоминать воду на берегу. Она подошла к цоколю в центре комнаты. Над цоколем находилась крыша, в центре которой был вырезан круг, похожий на окно в небо. Поверхность цоколя была влажной, бледный камень был вымыт дождем и блестел.

Как и много раз до этого, она пробормотала молитву и прижала руки к поверхности цоколя. Она опустила голову.

Она вспомнила, что когда-то на полу лежали толстые подушки, на которых могли удобно расположиться старейшины храма. А под потолком висели люстры со свечами. Она вспомнила, как бегала между подушками, как одна рука оттаскивала ее от края, а другая защелкивала наручники за ухом. Веди себя хорошо или упадешь, глупый ребенок.

Она помнила шорох шелка о землю; маску короны из лакированного дерева, сверкающую на свету. Голос ее брата. Смех других братьев и сестер, смешавшийся вместе. Все это, и ничего больше.

Ее размышления нарушил шум: грохот, громкий, раскалывающий воздух. Она рывком подняла голову.

"Мина?"

Шум доносился из коридора впереди нее. Северная палата. Если эта глупая девчонка пошла в сторону комнаты заключенных...

Прия подняла руки с цоколя и выскользнула в коридор, в котором было темно, лишь один факел мерцал в бра. На стенах висели каменные рельефы с изображением воюющих якшей, завоевывающих мир с мечами из шипов в шишковатых руках. Краска давно облупилась и потускнела, но изображения все еще были четкими. Мифические храмовые старцы древности стояли рядом с якшами, глядя на нее сквозь маски-короны, безликие, если не считать их открытых грудей, которые были выдолблены, и из них на поле битвы с трупами лились три струи воды.

Заставив себя не колебаться - не задерживаться и не смотреть, впиваясь глазами в рассказы, - Прия проскользнула мимо них, бесшумно ступая босыми ногами по земле.

Внезапно она остановилась. Пол был влажным, но не от дождя. Потолок и стены здесь были закрыты. Она опустилась на колени. Потрогала жидкость и поднесла пальцы к лицу. Вино.

Близко - очень близко - послышались приглушенные рыдания.

Прия повернула голову.

Стена справа от нее была решетчатой, с перфорацией в форме цветов. Сквозь нее Прия увидела ткань, тяжелые шелковые занавески, колышущиеся на ветру, частично сорванные с крючков. На земле стоял металлический кувшин - источник пролитого вина. Она наклонилась ближе...

И встретилась с глазами женщины.

На мгновение Прия не поняла, где она находится. Она была в своем собственном прошлом. Она смотрела на другую дочь храма, распростертую на полу перед ней. Она смотрела на свои собственные призраки, ставшие плотью.

Широкие темные глаза. Белки налились кровью от плача. Брови густые и дугообразные, кожа бледного тикового цвета. Рыдания стихли, и Прия услышала дыхание женщины: ритм стаккато, хриплый и болезненный.

Это дыхание вернуло Прию к жизни. Она снова оказалась в своей шкуре, дрожа на коленях.

Пленница. Она смотрела на пленницу. Сестра императора. Принцессу.

Этого не должно было произойти. Узник должен был спать.

Но решетчатая стена - эта решетчатая стена - находилась в коридоре, куда по праву не должна была входить ни одна служанка. Никому не пришло в голову загородить решетку чем-то большим, чем простая занавеска; никто не подумал, что такое может случиться.

Оглянись, подумала Прия. Оглянись.

Она должна была опустить взгляд. Она должна была поклониться. Вместо этого она, не мигая, смотрела в эти глаза. Она смотрела и задерживала дыхание внутри себя, тугое ядро, которое грозило разорваться о ребра. Она была как птица, прижатая к крылу. Полет был ей не по силам.

Пленница посмотрела в ответ. Она лежала на полу, опираясь на локти, ее волосы лежали диким темным занавесом. Вино окрасило ее бледное сари в красный цвет. Все еще не сводя с Прии глаз, она наклонилась вперед.

"Ты настоящая?" Низкий голос, осторожно приглушенный, чтобы не привлечь внимания, и грубый от плача. "Говори. Я должна быть уверена".

Рот Прии приоткрылся. С ее губ не слетело ни звука. Она хотела спросить то же самое в ответ.

Пленница сглотнула. Прия услышала щелчок в горле; увидела, как она наклонила голову, глядя на Прию с выражением, которое Прия не могла надеяться понять.

"Значит, настоящая". Ее глаза были окрашены в красный цвет. "Хорошо".

"Пожалуйста", - снова прошептала Прия. "Прости меня. Принцесса."

Она вскочила на ноги. Склонила голову, руки сцепила перед собой. А потом повернулась и убежала.

Она ничего не слышала позади себя. Только отсутствие плача. Только хриплое дыхание принцессы, исчезающее в безмолвной пустоте ночи.

Она помчалась обратно к тривени.

В центре комнаты, на низком постаменте, сидела Мина. Она стояла спиной к Прие, но при ее приближении повернулась. Она моргнула и посмотрела на нее. На ее щеках были следы от слез.

"Прия?"

"Тебя здесь не должно быть".

"Я просто прибиралась", - сказала Мина, и это была такая очевидная ложь, что Прия могла только смотреть на нее с открытым ртом в течение мгновения.

"Ложись".

"Я просто..."

"Слезай оттуда", - повторила она. И затем, поскольку ее язык и сердце иногда были предательскими, она сказала: "Это не для тебя".

Мина слезла вниз. Она скрестила руки перед собой и стала похожа на провинившегося ребенка.

"Ты знаешь, как близко ты находишься от покоев принцессы?" спросила Прия, пошатнувшись, ее сердце заколотилось так, что голос внезапно задрожал. "Ты знаешь, в какую беду мы можем попасть, если принцесса услышит нас? Или, не дай бог, леди Прамила обнаружит нас здесь? У нас одна работа: Мы приходим сюда в темноте, убираемся, готовим еду и уходим до рассвета. Мы не беспокоим пленницу. Мы не позволяем ей знать о нашем существовании. Таков приказ регента, и мы повинуемся, ты понимаешь?"

"Мне очень жаль", - растроганно сказала Мина. "Пожалуйста, не говори Гаури".

"Не скажу". Она схватила Мину за руку. "Подумай о дополнительных деньгах, которые ты получишь за эту работу, и веди себя хорошо в следующий раз, хорошо? Подумай о своем будущем. А теперь пойдем. Мы возвращаемся к работе".

Они оставили тривени позади.

ПРИЯ

Когда служанки спустились с Хираны и вернулись в махал, было уже раннее утро. Биллу приготовил для них тарелку с едой, и они разделили между собой роти и соленья. Гаури быстро извинилась, заявив, что ей нужен отдых.

"Нам тоже надо отдохнуть", - сказала Сима, промакивая роти остатками ароматного масла и рассола. Прия открыла рот, но Сима подняла палец вверх, чтобы остановить ее. "Не говори, пока не закончишь есть, При, пожалуйста".

Прия закатила глаза и проглотила полный рот еды, запив ее глотком воды, а затем сказала: "Я еще не устала".

"Что ты собираешься делать?"

"Я пойду во фруктовый сад", - сказала она. "Биллу", - позвала она, и повар отвернулся от огромной кучи лука, в которой он ковырялся. "Я иду во фруктовый сад, так что если хочешь, чтобы я отнес что-нибудь мальчикам...?"

"Тебе пора спать", - отругал Биллу, но дал ей несколько паратов, чтобы она взяла их с собой, и большую флягу чая, от пара которого исходил теплый аромат кардамона. "Скажи им, что осталось немного лукового сабзи, если они поторопятся", - сказал он. "Но я не буду посылать ее с тобой. Слишком грязно".

Немногие больные гнилью люди в семье получили задание очистить от гнили акры фруктового сада регента, наряду со слугами, которые обычно занимались уходом за деревьями регента. В конце концов, пораженные гнилью деревья были уже отмечены - они не могли заразиться снова. По крайней мере, такова была логика.

Уже несколько дней они работали с первыми лучами солнца, рубили ветки и складывали их в костер. Прийя пошла за дымом и обнаружила, что они расчищают древнее, очень старое дерево. Оно было огромным, толстоствольным, с глубокими, разросшимися корнями, которые были наполовину видны теперь, когда почва вокруг основания была расчищена. Корни были расчищены, чтобы внутренняя часть дерева начала высыхать и легче загоралась.

Работающие мужчины затыкали рты тканью, чтобы не вдыхать самый сильный дым, но Прия была подготовлена не в пример лучше. Она прикрыла рот паллу, балансируя между блюдом и флягой на бедре, делая неглубокие вдохи и стараясь не думать о том, о чем ее всегда заставлял думать запах дыма. Руки брата вокруг нее. Кровь. Хирана.

Принцесса, смотрящая на нее налитыми кровью глазами, темными, как смола.

Ты настоящая?

Она заставила себя отбросить эту мысль и вглядывалась в дымку, пока не увидела знакомую маленькую фигурку, шатающуюся под огромной кучей дерева.

"Рукх!" позвала Прия.

Он выглянул из-за штабеля, и его глаза расплылись в улыбке, когда он увидел ее. Он с волнением подбросил дрова в костер.

"Я принесла всем еды", - крикнула она, и остальные мужчины с облегчением опустили свои мачете.

Рядом стояли чаны с соленой водой, и все работники перед едой выливали ее кувшины на руки, чтобы очистить кожу. Соль, как считали некоторые, помогала справиться с гнилью.

"Как жизнь в качестве слуги?" спросила Прия у Рукха, после того как разложила еду и передала флягу с чаем ближайшему мужчине, который пробормотал слова благодарности.

"Еда отличная", - ответил Рукх, вытирая мокрые руки о тунику. Его взгляд был прикован к паратхам. Он быстро схватил одну.

Прия хотела расспросить его поподробнее. Она видела его лишь время от времени с тех пор, как оставила его на попечение Халиды, обычно в те моменты, когда он приходил поесть на кухню рано утром вместе с остальными слугами. Один или два раза он приходил посидеть с ней после ужина и позволял ей рассказывать ему сказки о якшах. Это было все. Но он с такой радостной энергией поглощал еду, что ей не хотелось его прерывать, поэтому она вздохнула и сказала: "Дай мне руку". Она взяла его за запястье. "Ты можешь есть другой рукой".

"Так намного лучше", - сказал он, проглотив еду. "Не так больно".

"Не говори с набитым ртом".

Он затолкал остаток паратхи в рот, набив щеки, и быстро кивнул. Она наклонила голову, чтобы скрыть ухмылку, и осмотрела его пальцы. Бусина висела на запястье на крепкой нитке.

Она почувствовала волну облегчения. Его гниль была не лучше, но и не хуже: кожа все еще морщилась вокруг нароста под ней, но уже не лопалась. Бусина из священного дерева действовала магически.

"Когда бусина остынет, сразу же приходи ко мне", - сказала она. "Пока не стало хуже, Рукх. Не после".

"Хорошо", - мягко сказал он. "Я обещаю", - добавил он под ее суровым взглядом.

"Тебе, наверное, стоит присоединиться к ним", - сказала она, жестом показывая на остальных. "Мне все равно пора в постель". Она поборола желание взъерошить его стриженые волосы. Он бы не оценил этого в присутствии других.

"Через секунду", - сказал он. Он слегка покачивался на пятках, опустив глаза. "Прия. Не могла бы ты..." Он колебался. "Не окажешь ли ты мне еще одну услугу?"

"Еще одну услугу?" - недоверчиво спросила она. "Ты имеешь в виду, кроме того, чтобы найти тебе работу? У тебя есть немного наглости". Она сделала паузу. "Ну, это зависит от того, что именно".

"Пожалуйста. Не поднимайся на Хирану на этой неделе".

Это... было не то, чего она ожидала. "Вообще на этой неделе?"

"Всю неделю", - подтвердил он. Он сглотнул. "Пожалуйста".

Это была настолько абсурдная просьба, что она могла только рассмеяться. Когда он поднял голову, она приподняла бровь.

"Как я смогу сохранить работу, если не буду работать, а? Думаешь, регент держит на службе женщин, которые не справляются со своими обязанностями?"

"Скажи, что ты больна. Они не заставят тебя подниматься, если ты больна, а ты сказала, что его жена добрая, она не позволит ему отправить тебя", - настойчиво продолжал Рукх. "Пожалуйста, Прия. Все говорят, что это место населено привидениями. И после того, что случилось с тобой и Симой..."

"Сима была той, кто упала", - указала Прия. "Не я. И ты же не просишь ее симулировать болезнь?"

"Она - не ты", - сказал Рукх. "Это ты тратишь свои деньги на священное дерево для детей с гнилью. Никто больше не тратит их на нас. Это ты дал мне этот шанс. Ни она, ни кто-либо другой". Его выражение лица было торжественным, наполненным искренностью, которая была одновременно и детской, и какой-то слишком взрослой для этого острого, маленького лица. "Прия, просто. Пожалуйста. Только на неделю. Пока не утихнут дожди?"

"У тебя будет здесь место, что бы со мной ни случилось", - сказала она. Возможно, ему нужно было это услышать - нужно было убедиться. "Но у меня нет планов получить травму. Если у меня будет выбор, я буду рядом, чтобы помочь тебе, понимаешь? Некоторые вещи мы не можем контролировать, Рукх. Мы оба знаем, каков этот мир. Пока я могу помочь, я буду помогать. Но я не смогу помочь, если не буду работать".

"Тебе все равно не стоит идти", - мужественно сказал Рукх. И когда он опустил взгляд, Прия поняла, что он пытается скрыть.

Чувство вины.

"Может, есть еще какая-то причина, по которой ты не хочешь, чтобы я поднималась?" - осторожно спросила она.

Рукх ничего не ответил. Затем, неловко, он пробормотал: "Потому что ты важна для меня".

"Это очень мило", - сказала она. "А почему еще?"

"Я сказал тебе правду". Он звучал уязвленным, но Прия не была убеждена.

"Не принимай мою мягкосердечность за глупость", - сказала Прия ровным тоном. "Ты не умеешь скрывать свои чувства".

"Это небезопасно", - повторил он.

"Ну же", - уговаривала Прия. "Что ты слышал? Неужели служанки выдумывают сказки об опасных и злых духах? Конечно, тебе лучше знать, чем слушать их".

Рукх покачал головой. "Неважно. Я собираюсь поесть".

"Рукх". Она была совершенно уверена, что не истории о привидениях заставили его прикусить губу и затянуть нитку на запястье. Но она не знала, как добиться от него правды.

"Ты должна выслушать меня", - сказал он разочарованно. Он сделал шаг назад. Еще один. "Ты должна доверять мне. Я доверял тебе".

"Доверие так не работает", - сказала она ему, озадаченная.

Когда она попыталась последовать за ним, он бросился бежать, скрываясь за деревьями. Один из мужчин крикнул ему вслед, предупредив, чтобы он вернулся, иначе потом его будут бить. Но он не появлялся.

В конце концов она бросила ждать его возвращения и пошла в дортуар, улеглась на циновку, измученная и обессиленная, и смотрела в потолок, пока наконец, нехотя, не заснула.

Когда она проснулась, был уже вечер, воздух был бархатистым от уходящего тепла, а Сима сидела, скрестив ноги, на подстилке рядом с ней, не раздеваясь, ее плечи были еще влажными от купания. Сима зашивала свою блузку-сари, рукав которой был разорван на две части.

"Какой ужас", - пробормотала Прия.

"Я порвала ее, когда упала", - сказала Сима. "Почему ты не отдохнула раньше?"

"Я искала Рукха".

Сима слабо фыркнула. "Конечно, искала".

"Что это значит?"

"Ничего. Он тоже искал тебя", - легкомысленно сказала она. "Ты что-то сделала, чтобы его разозлить?"

"Почему ты так говоришь?"

"Он не хочет, чтобы ты зарабатывала на жизнь, видимо. Он попросил меня дать тебе это". Сима порылась в своей подстилке, вытащила что-то в кулаке. "Он сказал, что возьмет это обратно, если ты вернешь ему это после захода солнца".

"Он был здесь? Когда я ждала его во фруктовом саду?" Она издала стон. "Отдай его".

Сима опустил бусину из священного дерева, все еще нанизанную на нитку, на ладонь Прии.

"Глупый мальчишка", - выругалась Прия. "Он знает, что должен носить ее постоянно". Она крепче сжала бусину, ее тепло отражалось от кожи.

"Должно быть, мое падение напугало его", - сказала Сима.

"Так и было". Прия выдохнула, расстроенная. "Но я сказала ему, что могу сама о себе позаботиться. В конце концов, я спасла тебя".

Сима покачала головой. Накинула блузку-сари на влажные плечи, зачесала волосы назад с шеи. "Это не помешает ему волноваться", - сказала Сима. "Он пытается защитить тебя".

"Он ребенок", - сказала Прия. "Разве он не знает, что старшие должны защищать его, а не наоборот?"

"Почему он должен это знать?" прямо спросила Сима.

Сима, конечно, была права. У него не было никого, пока Прия не привела его в махал. Если его семья была фермерами, то они, вероятно, умерли от голода, когда их посевы поразила гниль, оставив его одного. Скорее всего, он попал в Хиранапрастху, не имея никого, кто мог бы о нем позаботиться.

"Кроме того, - продолжала Сима, - большинство из нас, увидев детей с такой сильной гнилью, отворачиваются. Нет смысла плакать над тем, что нельзя исправить".

"Даже больной ребенок?"

"Особенно, наверное", - пробормотала Сима, разглаживая рукава своей блузки. "Их так много, что никогда не остановишься. Прия, ты добрая, что заботишься о нем. Добрая за все те мелочи, которые ты делаешь в городе, но ты разобьешь свое сердце об этого мальчика, когда он умрет. А он умрет".

"Мое сердце в порядке", - сказала Прия, немного застыв. "Тебе не нужно беспокоиться обо мне".

После неловкого молчания Сима заговорила снова, более мягко.

"Дай ему несколько дней. Он перестанет волноваться. Я скажу Гаури, что ты нездорова".

Прия разжала пальцы и уставилась на бусину. Несколько дней. Это имело смысл. Но Рукх просил ее не подниматься на Хирану в течение недели. Если он беспокоился о ее безопасности, зачем вообще устанавливать срок? Почему бы не попросить ее совсем отказаться от работы?

Что-то было не так. Она поняла это, когда Рукх обратился к ней со своей просьбой. Но эта уверенность только усилилась.

Мне нужно поговорить с Бхумикой, подумала она. Ужас свернулся у нее в животе. Я должна сделать это сейчас.

"Сколько осталось до заката?" - спросила она.

"Недолго".

Если бы он только был честен с ней. Она не знала, что в нем есть хоть капля коварства.

"Тогда мне просто придется его побеспокоить", - сказала Прия. Она подняла нить и накинула ее на запястье. "Я верну ее ему утром".

Она быстро пошла по коридорам для слуг - лабиринтообразным маршрутам, созданным для того, чтобы они могли передвигаться по дворцу, не пересекаясь с дворянами. В конце концов, она вышла в центральный сад махала и начала идти к дворцу роз.

Леди Бхумика была женщиной, которая ценила уединение и красоту, и ее покои отражали это. Вместо того чтобы жить в роскошном махале, она держала своих приближенных во дворце роз: особняк в розовом саду, который находился в самом центре территории. Его двери были окружены цветочными ветвями: снопами белых и бордовых, розовых и великолепных красных цветов.

Обычно двери розового дворца были распахнуты, роскошный ковер гостиной был забит приезжими высокородными женщинами, которые сидели под потолком, инкрустированным звездочками из изумрудов, похожих на листья, слушали музыку и пили вино, смеялись и играли в легкомысленные политические игры, на которые у Прии не хватало терпения.

Но сегодня двери были закрыты, в воздухе царила болезненная тишина, а у входа стояли только два человека. Старшая служанка Халида с кислым лицом разговаривала с другой женщиной. Другая женщина несла на боку футляр. Он был открыт сверху, и даже издалека Прия могла разглядеть его содержимое. Склянки. Калиперы. Она была врачом.

Прия остановилась на месте, когда обе женщины увидели ее.

"Девочка", - сказала Халида. "Что ты здесь делаешь?"

"Я пришла убраться в покоях моей госпожи, госпожа", - сказала Прия, склонив голову в знак уважения и сохраняя сдержанный голос.

"Не сегодня", - сказала Халида. "Наша госпожа нездорова. У нее нет времени на тебя. Уходи".

В другое время Прия надавила бы, подкупила или подговорила Халиду, чтобы та разрешила ей войти. Но времени до наступления сумерек оставалось все меньше, а лекарь все еще стояла рядом и смотрела между ними. Прия знала, что в присутствии незнакомки правила не будут нарушены. Поэтому вместо этого она снова склонила голову. "Госпожа".

Она повернулась и пошла прочь. Когда она это делала, то услышала, как голос врача поднялся в вопросе, а голос Халиды ответил.

"... один из бродячих животных нашей госпожи. Босоногие нищие, все они. Она не выносит, когда сироты голодают. Но они любят выпрашивать объедки".

Надеюсь, крыса съест твои волосы, Халида, - кисло подумала Прия.

Бродяга. Это была неправда, не совсем правда. Но от этого слова стали еще более жгучими.

Это была ночь чудес. Прия добралась до основания Хираны с запасом времени, и Гаури ничего не сказала, что означало, что принцесса не упомянула об ошибке Прии леди Прамиле. К счастью, дождя не было уже несколько часов, так что поверхность Хираны за день успела пропечься на солнце. И, несмотря на бесчувственную дрожь Мины, она тоже появилась в сумерках, бежавшая позади остальных с вязанкой дров на спине.

"Давай я понесу это для тебя", - предложила Прия. Но Мина покачала головой.

"О нет, я справлюсь. Только фонарь понесешь ты?".

Прия согласилась, и они начали подъем. Луна была полной, жирной и сверкающей, ее серебряный свет был почти таким же сильным, как свет фонаря. На вершине Хираны охранники проверили их на наличие оружия и разрешили войти, а Прамила поприветствовала их своими обычными морозными наставлениями, прежде чем они принялись за работу.

Прия подметала пол от пепла, когда Гаури схватил ее за руку.

"Пойдем", - огрызнулась Гаури. "Мина снова пропала. Найди ее и приведи ко мне. Я могу понять, что она испугалась вчера. Но два раза подряд - это уже слишком".

" Госпожа", - почтительно сказала Прия. Она отложила метлу и ушла.

"Скажи ей, что если она сделает это еще раз, у нее не будет работы. Ты слышишь меня, Прия? Скажи ей это!"

Прия направилась прямо к тривени, но ни на цоколе, ни где-либо еще Мины не было видно.

Воздух был чистым и холодным, и Прия осталась наедине со своими воспоминаниями, линиями на полу и знанием того, что заключенная находится в другом конце тривени, в одном коридоре от нее.

Она старалась не думать о принцессе. Но ничего не могла с собой поделать.

Эти глаза. Она представила их, и что-то безымянное хлынуло в нее. На мгновение ей показалось, что она смотрит в темное зеркало. Ее прошлое отразилось в нем и превратилось в нечто новое.

Прия знала о принцессе то, что знали все, и только это. Император Чандра приказал своей сестре взойти на костер вместе со своими подручными, чтобы принести себя в жертву, как это сделали матери пламени, так давно. Но принцесса отказалась от этой чести. И теперь она была здесь.

Ты тоже чуть не сгорела, подумала Прия, глядя на коридор. Прямо как я.

Этот голос. Его хрипотца. Этот рот, формирующий слова в полутьме.

Ты настоящая?

Перестань быть чертовой дурой, сказала себе Прия.

Но она снова пересекла тривени, не обращая внимания ни на бархатное ночное небо вокруг, ни на фигуры якши, вырезанные на огромных столбах, поддерживающих потолок над ней. Она двигалась так, словно темный коридор перед ней и решетчатая стена, которая находилась внутри него, были светом, а она - особенно глупым мотыльком.

"Прия". Маленький голос. "Стой."

Голос доносился сзади нее. Прия повернулась.

Мина стояла позади нее. В одной кривой руке она держала небольшую охапку дров. Ее лицо было странно бледным.

"Мне нужна твоя помощь", - сказала Мина.

"Что случилось?" спросила Прия, встревоженная. "Ты ранена?"

"Нет".

"А кто-нибудь еще?" Когда Мина покачала головой, Прия спросила "Тогда в чем дело?". Когда Мина замолчала на мгновение, Прия продолжила. " Давай вернемся на кухню. Я попрошу Симу заварить тебе чашку чая. Что-нибудь, чтобы успокоить твои нервы..."

"Я знаю, кто ты", - сказала Мина, и конец ее слов дрогнул.

Слова Прии резко оборвались.

"Я поняла это в тот момент, когда ты спасла Симу. Когда ты двинулась - ты двинулась так, словно ты уже ходила по Хиране, словно земля знала тебя". Мина заметно сглотнула. Затем она сказала: "Ты - дочь храма. Или была ею когда-то".

"Ты ошибаешься", - сказала Прия.

"Сколько раз ты проходила сквозь воды, прежде чем Совет погиб? Ты единожды рожденная? Дважды рожденная?"

"Мина", - мягко сказала Прия. "Ты одурманена. Иди на кухню, сейчас же".

"Я не наркоманка", - твердо сказала Мина. "Я очень уверена. Я знаю, что ты дитя храма. Тебя вырастили здесь, в этом храме. Вырастили, чтобы управлять нашей верой. А потом регент сжег вас всех, не так ли? Тебя и твоих старейшин. Но ты выжила, каким-то образом. Спряталась на виду у всех. Ты не первая, кого я встречаю. Он сказал мне, что искать. Я знаю".

Мина пересекла тривени. Она взяла Прию за руку. Ее хватка была как железо.

"Посмотри на это", - сказала Мина, голос твердый, яростный. И Прия посмотрела.

В левой руке Мины, наполовину скрытой под драпировкой ее сари, была форма, которую Прия приняла за хворост.

Это была маска. Должно быть, она была спрятана в свертке, который Мина несла на спине. Охранники не заметили бы ее, когда проверяли служанок на наличие оружия. В конце концов, это было не оружие. Это было не более чем дерево, глубокое и темное, изогнутое и вырезанное в виде полумесяцев, расходящихся от центрального углубления. Но оно было красивым и знакомым, и каждый его дюйм был вырезан из ветвей священных деревьев. Приблизившись к нему, Прия ощутила его тепло, насыщенное, как биение окровавленного сердца.

Маска с короной.

Деревянная бусина на ее запястье не обладала даже тенью такой силы.

Прия вздрогнула, не смотря на себя.

"Ты узнала его", - сказала Мина, и ее дрожащий голос был полон триумфа.

"Я не понимаю, о чем ты".

"Пожалуйста, Прия. Ты понимаешь. Я знаю, что понимаешь". Мина сделала шаг ближе. "Ты можешь помочь мне найти воды бессмертия. Ты должна. Нам нужна их сила, чтобы освободиться от империи, которая всегда ненавидела нас, от правителей, которые хотят, чтобы мы лежали на земле, как собаки, за то, что мы лучше их". Она крепче сжала маску. "Они украли у нас так много. Наш язык. Наших старейшин. Они сочли нашу культуру грязной, они позволили нам голодать. Нам нужна вода, Прия, нам всем нужна, пока не стало слишком поздно".

"Ты делаешь мне больно", - твердо сказала Прия. "Отпусти меня. И мы вернемся к работе и забудем, что все это произошло".

"Ты что, не слушаешь меня?" Лицо Мины выражало отчаяние. "Этот безумный император сожжет нас всех. Мы должны быть сильными. Мы должны стать теми, кем мы когда-то были".

"Я слушаю тебя", - ровно сказала Прия. "И я думаю, что мы должны вернуться к работе. Мне кажется, ты хочешь от меня чего-то, чего я не могу тебе дать".

За тривени послышался шум: мимо прошли две служанки, болтая друг с другом. Прия застыла в полной тишине. Не входите сюда, подумала она. Клянусь землей и небом, пожалуйста, не надо.

Они прошли мимо. Их голоса стихли.

Мина смотрела на нее, пристально, как животное, высматривающее добычу. Но она дрожала и трепетала, словно ее пугали собственные инстинкты.

"Покажи мне путь к водам бессмертия", - сказала Мина зыбким шепотом. "Просто скажи мне, как достичь вод, просто скажи мне, и я уйду отсюда. Я не причиню никаких неприятностей".

"Что ты имеешь в виду под "неприятностями"? спросила Прия.

Мина сглотнула. Ее взгляд был непоколебим.

"Быть сильным - значит быть безжалостным", - сказала Мина. "Я знаю это. И я - не боюсь. Делать то, что должно быть сделано".

"Сильной", - повторила Прия. О, она вспомнила, что означало "сильная", когда она была девочкой. "Ты хочешь сказать, что будешь пытать меня? Других служанок? Ты хочешь сказать, что убьешь их, чтобы заставить меня показать тебе дорогу?" Когда Мина замолчала, Прия улыбнулась ей - свирепой, жесткой улыбкой. "В любом случае, в этом нет смысла. Я не знаю дороги".

"Не лги мне", - сказала Мина, голос внезапно стал высоким и тонким, словно она не могла его контролировать. Ее хватка сжалась. Ах, как больно. "Я спрашивала других. Ты жила в махале регента с тех пор, как была девочкой. Если кто и знает дорогу, так это ты".

"Мина, - сказала Прия самым спокойным голосом, на какой только была способна, хотя сердце ее бешено колотилось, - если бы у меня под рукой была сила вод Бессмертия, неужели ты думаешь, что я бы трудилась в доме регента? Разве я не была бы больше, чем служанкой? Подумай здраво."

"Я думаю, что ты просто труслива", - неожиданно ехидно сказала Мина. "Я думаю, что ты готова лизать сапоги регента, и ты мне противна. Ты совсем не похожа на него".

Прия не могла спросить, на кого именно - не могла сказать ни слова, потому что Мина отпустила ее и вцепилась ей в лицо. Она впилась острыми ногтями в челюсть Прии, сжала руку, как в тисках. Для маленькой женщины она была сильной. В ее глазах горел лихорадочный свет.

"Скажи мне правду".

Прия чувствовала, как рука Мины впивается все сильнее и сильнее.

Она выдавливала слова через рот, сжатый хваткой Мины.

"Мина. Остановись".

Ногти Мины впивались все сильнее.

Когда Мина не остановилась, Прия сделала единственное разумное, что могла сделать, и топнула ногой по ноге женщины. Сначала пяткой, а затем всем весом своего тела. Мина вскрикнула, ее хватка ослабла, и Прия схватила руку, все еще прижатую к ее лицу. Она впилась ногтями в запястье Мины и вырвалась на свободу.

Тогда она могла бы крикнуть о помощи. Но перед ней стояла задыхающаяся Мина, в руках у нее была зажата маска короны, и она назвала Прию дочерью храма. От страха легкие Прии остались без воздуха. Она подумала о своем брате, о его глазах, полных ужаса в желтом свете костра. Она подумала о темноте, воде и его голосе в ее ушах.

Не плачь. О, При, не плачь. Просто покажи мне дорогу.

Мина подняла маску.

"Мина", - резко сказала Прия. "Мина, не делай этого. Не делай."

"Я рискну всем. Я сделаю все", - сказала Мина, ее голос был напряжен страхом и отчаянием, а также чем-то еще. Что-то ядовитое. "У меня нет выбора. Я не могу вернуться без ответа. Так скажи мне сейчас. Пожалуйста".

"Я честна с тобой. Я не знаю".

В наступившей тишине Прия услышала отдаленные раскаты грома.

"Это был твой выбор", - сказала Мина. Ее нижняя губа дрожала. "Надеюсь, ты это знаешь".

Она надела маску на лицо.

Прия стояла неподвижно, холодная, за исключением того места, где бусина грела ее запястье. Она смотрела, как маска прижимается к коже Мины. В промежутках между полосами дерева она видела, как кожа Мины мгновенно вспыхивает, наполняясь теплом. Мина вздохнула и подняла голову; в тусклом свете ее лицо было похоже на лампу, светившуюся изнутри глубоким светом, когда сила священного дерева проникала в нее.

Мина сделала шаг вперед. Затем она замерла. Сквозь крепко стиснутые зубы вырвалось болезненное шипение.

"Сними это", - настоятельно сказала Прия. "Мина, прямо сейчас, пока ты еще можешь".

Но Мина не сняла ее. Она вдыхала и выдыхала, вдыхала и выдыхала, сгорбившись от боли. Когда она подняла голову, кожа между деревянными полосами была в крапинку, и ее щипало. Дерево выделялось на ее фоне, приобретая перламутровый, лакированный блеск костей, очищенных от плоти.

Мина выбрала свой путь - решила броситься в руки смерти. Прия не сделала того же.

Она побежала.

Она не успела далеко убежать - едва успела повернуть тело в сторону двери тривени, - как почувствовала удар в спину, который выбил воздух из легких и повалил ее на пол. Ее руки врезались в камень. Боль пронзила ее насквозь. Она поднялась на колени, пытаясь встать на ноги.

Мина толкнула ее обратно и с силой ударила локтем по позвоночнику. Прия повернулась на бок, думая, как бы спихнуть с себя вес Мины, или... нет. Это не удастся. Как ни мала была Мина, на ней была маска из священного дерева, и Прия уже чувствовала новую силу рук Мины, прижавшей Прию к камню, пыхтящей за маской, с дикими глазами.

Вместо этого Прия вцепилась в горло Мины, пытаясь перекрыть ей воздух настолько, чтобы Прия смогла выскользнуть из-под нее. Ей удалось вцепиться руками в кожу Мины, впиться ногтями в сухожилия - даже когда Мина впилась костяшками пальцев в плечи Прии, а коленом в живот. Прия стиснула зубы, крепко сжала руку, и...

Мина прижала ее руки к полу.

"Стой", - приказала Мина, и Прия попыталась высвободить руки, попыталась вывернуться, но Мина лишь усилила хватку, пока руки Прии не стали словно гореть, а кости запястий болезненно скрежетали.

"Ты чувствуешь это, не так ли?" - сказала Мина. Она сжала руки сильнее, и Прия задыхалась. "Я попробовала воды Бессмертия. У меня есть ее дары".

"Тогда я тебе не нужна", - выдавила из себя Прия, прижавшись щекой к камню и позволив своему телу обмякнуть. Она старалась выглядеть так, будто отказалась от борьбы. Пусть Мина поверит, что она победила. В конце концов, в этот момент - ее руки, прижимающие плечи Прии, перемалывающие ее кости, колени в брюхе Прии - она была победительницей.

Мина тоже это понимала. И это осознание, казалось, смягчило ее. Она наклонилась ближе - достаточно близко, чтобы Прия почувствовала запах ее кожи: гнилой, прожаренный дым.

"Я только попробовала", - призналась Мина. "И не из источника. Только глоток из флакона. Не больше. И это не..." Ее хватка сжалась. Ее кожа пылала жаром. "Этого недостаточно".

Прия снова попыталась освободиться. Она не могла.

"Скажи мне дорогу", - тяжело сказала Мина. "У меня мало времени".

"Маска убивает тебя, Мина".

"Это делает меня такой сильной, какой я должна быть". Ее слова прозвучали достаточно уверенно. Но глаза Мины были красными и почти не моргали. Она знала, кем становится. "Воды Бессмертия убивают меня голодом. Маска убивает меня силой. А мне все равно". В ее голосе прозвучала заминка. "Но мне нужны ответы. Ради Ахираньи и других, таких же, как я, которые хотят спасти ее. Мне нужно знать путь".

"Я не знаю пути, идиотка. Ты - сопливое дитя. Ты назвал меня дочерью храма. Ты знаешь, кто я. Неужели тебе не пришло в голову усомниться в моих мотивах прихода сюда, как мне следовало бы усомниться в твоих?" Прия вывернула шею, подняв голову на одно голое, болезненное приращение. "Я почти ничего не помню. О, я прошла через воды, я единожды рожденная, но когда я увидела, как горят мои братья и сестры и старшие, я потеряла все. Я пострадала. Мой разум..." Прия оборвала себя, боясь сделать что-то нелепое, например, рассмеяться над умирающей женщиной, которая, казалось, могла сломать запястья Прии. "Я не могу тебе помочь. Я пыталась вспомнить себя... Я пришла сюда и подумала, что попытаюсь. Но теперь, возможно, я никогда этого не сделаю из-за твоей глупости. Единственные люди, которые могут указать тебе путь, сейчас мертвы".

"Нет." Голос Мины дрожал, как пламя. Ее глаза были дикими. "Нет, нет!"

Хватка Мины ослабла, совсем немного. Она отвлеклась. Прия воспользовалась своим шансом.

Она ударила Мину по голове с такой силой, что ее череп зазвенел, а кожа запылала от жара священного дерева. За то мгновение, которое потребовалось Мине, чтобы оправиться от шока, Прия успела протянуть одну руку вверх и сорвать маску.

Она скребла уродливыми, неуклюжими ногтями, просовывая пальцы между пылающим жаром дерева и пестрой плотью Мины. Под кончиками пальцев она почувствовала что-то гладкое, скользкое и теплое. С ужасом она поняла, что кожа Мины, вокруг глазниц, сгорела до костей и тканей. Мина издала ужасный вопль, перешедший в вой, который эхом разнесся по всему тривени, его колоннам и пустотам, прорезая грохот начавшегося дождя.

Прия толкнула ее в спину. Она поднялась на ноги. Кончики ее пальцев были в волдырях. Мина все еще корчилась на полу, но Прия услышала шаги в коридоре и увидела в дверях Гаури и Симу, внезапно застывших с открытыми глазами.

"Уходите отсюда!" крикнула Прия. "Уходите!"

"Скажи мне", - проговорила Мина, поднимаясь на ноги. "Одна из вас. Пожалуйста."

Когда Сима увидела лицо Мины, она вскрикнула и закрыла рот руками. Она сделала шаг назад.

"Мина", - попробовала вместо нее Прия. "Остановись. Они ничего не знают, Мина. Остановись!"

Но Мина не слушала. Она двигалась с бешеной сосредоточенностью человека, находящегося на грани смерти и отчаяния, пересекая пол и хватая Гаури за плечо. Гаури закричала, когда отчаянные руки Мины втащили ее в комнату и швырнули о колонну. Посох старшей служанки упал на пол. Она бесполезно извивалась, когда Мина держала ее, и задыхалась, задыхалась, задыхалась, задыхалась, ничего не спрашивая, белки глаз Мины покраснели от крови.

Гаури заскулила. Она упала вперед.

С яростным криком Прия прыгнула на спину Мины. Она повернула голову Мины под углом, просунув пальцы под края ослабленной маски. Когда Мина даже не вздрогнула - почва и небо, неужели она потеряла всякое чувство боли? - Прия сильно толкнула ее вперед, прижав Гаури к колонне, и ударила Мину головой о камень еще раз, и еще, и еще. Затем она отпустила Мину, которая немного обмякла.

"Беги", - рявкнула она на Гаури, и старшая служанка споткнулась, упала, а затем поднялась на ноги, когда Сима схватила ее за руки и потащила прочь.

"Стража!" кричала Сима. "Стража, помогите! Помогите!"

Мина снова задыхалась - долгий, тонкий выдох, переходящий в хрип. Она повернулась, молниеносно. Схватила Прию за горло. Подняла.

Ноги Прии не касались земли. Легкие болели и горели, а она не могла пошевелить руками, хотя и пыталась их поднять. Она не могла контролировать себя. Ее тело было словно обмотано ватой.

Ее легкие болели. Зрение потемнело. Но темнота была насыщенной и текстурной, пульсирующей, как беспросветная река. Когда рука Мины затянулась еще сильнее, Прия почувствовала, как темнота расступилась.

Она почувствовала воду у своих ног; три потока соединялись вокруг ее лодыжек и текли по ее плоти. В головокружительной темноте она увидела тень своего брата, стоящего на коленях, красные вены под веками. Она чувствовала, как старые воспоминания звенят, как колокольчики, каждое из которых перекликается с другим: старшая храмовая сестра проверяет свою терпимость к боли, окуная руку во все более и более горячую воду, пока старейшины смотрят; маленький Нанди, ее храмовый брат, помогает ей укладывать цветы и фрукты в алькове святилища и откусывает один сочный кусочек волокнистого золотого манго; паломники падают ниц перед старейшинами в масках, прося на память о былой славе Ахираньи. Все, что она потеряла. Кусочки себя.

Вокруг себя она слышала, как Хирана поет, ждет, дышит для нее. Все, что она должна была сделать. Все, что она должна сделать...

Ее глаза открылись.

Она сжала руки на запястье Мины, и линии на поверхности тривени потекли и сместились, ненадолго выбив Мину из равновесия, что позволило Прие разорвать удушающий захват и ударить закрытым кулаком в живот Мины. Когда Мина дернулась вперед, Прия ударила ее еще раз, повалив на пол.

Прия была когда-то рождена, она была, и того небольшого клубка памяти, который она восстановила, хватило, чтобы заставить Хирану двигаться вместе с ней, ее камень постоянно менялся под ногами Мины, как отступающие волны, отбрасывая ее назад, назад, к краю тривени, где она лежала, открытая небу. Когда Мина споткнулась, Прия остановилась, чтобы поднять с земли посох Гаури. Прошло всего несколько секунд, но ей показалось, что вместе с дыханием пролетела целая вечность.

"Ты не знаешь, что значит сила", - пробормотала она. Ее голос был хриплым, но ровным. Она была рада этому. "Не знаешь. Но я научилась. Я знаю, что значит нести воду".

Она протянула посох Гаури. Прикоснулась кончиком к груди Мины. Не сводя глаз с Мины, она сказала: "Продолжай двигаться".

Наконец-то. Наконец-то. Хирана снова говорила с ней. Когда она была на ее поверхности, Хирана отвечала ей урчанием спящего существа. Это был голос бодрствующего существа. Всего лишь шепот, толчок, но этого было достаточно.

Мина двинулась. Медленными, неохотными шагами она пошла назад, назад, назад, пока Прия подталкивала ее палкой к краю поверхности тривени, где она сливалась с изборожденным, изрезанным смертью камнем Хираны. Мина остановилась, когда ее каблуки коснулись края.

Они уставились друг на друга. Пошел дождь.

"Пожалуйста", - прошептала Мина.

"Кто он?" Руки Прии были влажными от пота и дождя. Она слышала крики, которые раздавались где-то, приближаясь. "Кто был сыном храма, который дал тебе попробовать бессмертные воды? Кто обрек тебя на смерть?"

Прия не могла видеть выражение лица Мины сквозь маску. Но она почувствовала это, когда Мина вышла из шокированного оцепенения; когда Мина рванулась вперед, сгибая между ними посох Гаури, и яростный крик вырвался из ее горла, когда она снова попыталась обхватить руками горло Прии.

Прия выронила посох и схватила Мину за переднюю часть блузки. Ярость, охватившая ее, была всепоглощающей. Как она посмела.

"Хирана не пощадит тебя", - злобно сказала она. "Ты недостойна".

И затем она сильно толкнула Мину обеими руками.

Мина упала без единого звука.

Прия замерла, вытянув перед собой руки. Она втянула воздух. Еще один. Ярость, охватившая ее, внезапно покинула ее. Ее руки начали дрожать.

О, духи. Что она натворила? Что только что произошло? Ее сердце все еще колотилось, но она не чувствовала своих конечностей.

Она опустила руки. Повернулась.

Пленница стояла у входа в северную камеру. И смотрела на нее.

Пленница - принцесса - была выше, чем думала Прия. И тоньше. Нелепо было думать об этом сейчас, когда жизнь Прии закончена, когда она убила другую женщину на глазах у сестры императора и говорила о водах бессмертия. Но принцесса была высокой и исхудавшей, и хотя ее глаза все еще были красными, она стояла совершенно неподвижно, не мигая, ее рот представлял собой ровную, нечитаемую линию. Она выглядела совершенно не испуганной.

Видела ли принцесса, что она сделала? Слышала ли она то, что сказала? Принцесса не выглядела так, будто думала, что Прия убьет ее, и на мгновение Прия задумалась, стоит ли ей это делать. Никто не мог знать, кем она была. Но она дрожала, она не могла, она не хотела.

Стражники бросились внутрь, служанки за их спинами. Прамила шла за ними, с обнаженным клинком в руках.

"Принцесса Малини!"

Зрение Прии все еще было окрашено в черный цвет. Она не могла думать. Она не могла дышать. А, духи сверху и снизу, Прия знала, что все они видели, и как это было ужасно: стены, окрашенные кровью. Прия, низкая служанка, истекающая кровью. Принцесса. Принцесса...

"Прамила", - вздохнула принцесса. Прия с немым удивлением наблюдала, как лицо принцессы сморщилось от слез, а щеки внезапно покрылись пятнами. Принцесса неумело схватилась за края шали, пытаясь натянуть ее на лицо, чтобы защититься от взглядов мужчин-охранников, которые стояли и таращились, держа оружие наготове. Но она снова и снова роняла шаль. Ее рука дрожала. Затем она начала стучать зубами, как будто ее охватил шок. Принцесса прислонилась спиной к двери. "Прамила, ах!"

Леди Прамила выронила клинок и бросилась к ней, схватив принцессу за руки. "Ты здесь", - огрызнулась она на одного из стражников. "Останови эту служанку. Сейчас же".

Стражник прошелся по комнате и грубо схватил Прию за руку. Прия прикусила внутреннюю сторону щеки. Она не смотрела ни на Гаури, ни на Симу. Она не хотела показывать, как ей страшно.

"Она спасла мне жизнь", - задыхалась принцесса. Она смотрела на Прамилу, быстро моргая, выражение ее лица было испуганным и открытым. "Эта служанка - она спасла меня. Там была убийца, и она рисковала собой ради меня, и я... ах, Прамила, я не могу дышать! Я не могу дышать!"

Принцесса упала в объятия Прамилы. При всей ее худобе, ее вес потянул Прамилу вниз вместе с ней. А Прия могла только смотреть с открытым ртом, когда все бросились помогать принцессе. Рука стражника ослабла на ее руке, смягченная ложью.

АШОК

Шум дождя снова привлек Ашока к себе. Он слышал, как он барабанит сотней тысяч пальцев по земле. Он слышал, как он выбивает низкую, пустотелую песню о дерево, окружавшее его. Он дышал глубоко и медленно, дыхание напоминало сматывание и разматывание мотка веревки, и он знал, что дождь идет уже некоторое время, и что не только звук дождя вернул его обратно. Он чувствовал странную боль вдоль позвонков позвоночника; в горле и глазах была тяжесть, угроза скорби, которую он не позволял себе исполнить. Никаких слез. Мужчина не плачет.

Но Мина была мертва.

Он чувствовал, как она уходит, в сангам, пространство, лежащее за пределами плоти. Он ощутил болезненный жар крови от маски на ее лице, плавящий ее кожу до сока, и скольжение ее тела к смерти. Ее потеря легла на его плечи.

Он обучал ее: учил, как драться с другими детьми ногтями и зубами, как обращаться с клинком, наносить удары и перерезать человеку артерию. Он научил ее тому, что Париджати вытравила из костей Ахираньи. Он внушил ей, что свобода для Ахираньи стоит любой цены.

Затем он дал ей пузырек с водой и предоставил право выбора. Как будто выбор, тщательно взращенный в твоей природе горем, тренировками и лишениями, был хоть каким-то выбором.

Какая пустая трата хорошего оружия.

Он выдохнул и наклонился вперед, прижав подбородок к шее, чтобы ослабить тиски напряжения, все еще сжимавшие его позвоночник.

Хотя дождь все еще лил не переставая, Ашок был сухим. Он хорошо выбрал место. Он сидел, скрестив ноги, в дупле мертвого дерева - огромной скорлупы с вычищенными внутренностями. Вокруг него, на поляне, все еще черной и пепельной от сгоревших, изъеденных гнилью деревьев, не было подобного укрытия. Его братья и сестры расположились лагерем в ближайшей роще, затененной большими листьями, достаточно крупными, чтобы заглушить дождь. Отсюда они были невидимы для него, а он для них.

Он был рад уединению. Он прижал костяшки пальцев к глазам, посмотрел влево, потом вправо и поднялся на ноги. Он опустился на землю, чтобы покинуть укрытие дерева, затем вышел под дождь, который был чистым, сладким и шокирующе холодным.

Несмотря на все неудачи Мины, в ее смерти была поэзия, которая тронула его. Он лучше всего разбирался в войне - поцелуй клинка о горло был для него красноречивее стихов, - но он сидел в домах удовольствий, слушая, как поэты рассказывают сказки о храбрых повстанцах, вплетая их в богатые эпосы Эпохи Цветов. В перерывах между запретными речитативами мантр из березовой коры они связывали действия группы Ашока в масках с легендарной силой древних старейшин храмов. Они страстно рассказывали о том, как матери пламени жестоко перечеркнули светлое будущее Ахираньи. Самые искусные поэты заставляли взрослых мужчин рыдать от ярости и страсти.

Ему было интересно, что они скажут о смерти Мины - восстании Хираны, неудачной борьбе с жестоким регентом.

Ему придется забыть об этой истории.

Если горе все-таки сломило его при мысли о рассказе о ней, о ее трагедии - если в его глазах стояли слезы по порывистому солдату, который выбрал ее смерть непоколебимой, - то он отказался признать это. Пусть дождь заберет то, что ему не нужно. Пусть он станет пустым. Он был вождем мужчин и женщин, сыном храма, испытанным и дважды прожившим жизнь. А в сангаме он почувствовал кого-то еще: присутствие, подобное лезвию, сосредоточенное, чистое и непорочное, которое обратило к нему свои холодные руки и увидело его, сквозь реку сердца и плоти.

Планы. Всегда есть планы, которые нужно строить или отменять, и нет времени на скорбь.

Критика ждала под покровом листвы, длинный конец ее сари был накинут на волосы. Ашок не знал, как долго она его ждала.

"Что случилось?" - спросила она.

"Мина не вернется к нам", - ответил Ашок. "Она умерла".

Критика резко вдохнула. Ее рот, глаза, самые кости, казалось, напряглись.

"Она поступила необдуманно", - сказал Ашок.

"Как?" Критика неумело вытерла мокрые от слез щеки кончиками пальцев. "Что она сделала?"

Ашок покачал головой. Сангам не показал ему всего. Да и не мог. В его предельном пространстве он мог ощущать многое: память, эмоции, обрывки мыслей. Но Мина не была дважды рожденной - она родилась лишь однажды, благодаря бессмертным водам, которые она выпила из флакона. И она потянулась к нему лишь в тот момент, когда начала падать с Хираны, когда смерть стала неизбежной. Все, что он почувствовал от нее, были впечатления, мутные, как свет сквозь муссонный дождь. Боль, расплавленная плоть. Вспышка пронзительного взгляда. Когти тяжести на ее спине. Горькая нить невысказанных слов на ее языке.

Ашок. Пожалуйста...

прости меня.

Он ничего не сказал Критике. Вместо этого он передернул плечами, его позвоночник сжался в узел, и сказал: "Она надела маску".

"Я думала, это только на крайний случай. Думаешь, ее обнаружили? Напали?"

"Мы скоро узнаем. Скажи Ганаму, чтобы собирал вещи и переносил главный лагерь". Повстанческое движение против правления Париджатдвипана было разрозненным, состоящим из множества частей, которые не все подчинялись одному хозяину. Но если у повстанцев было сердце, то Ашок считал их своими людьми. Именно они были готовы к насилию, и они были достаточно хороши в нем, чтобы действовать быстро, в масках и со смертельным исходом, убивая советников, торговцев и имперских верноподданных, медленно разрушая подпорки, на которых держались кости империи. Иногда он, полушутя, называл главный лагерь своим храмовым советом. Но он видел, как загорались их глаза. Теперь он часто думал о том, каким полезным может быть ярмо.

А его люди были своего рода советом, достаточно умным, чтобы помочь ему поддерживать собственную сеть шпионов и союзников во всех высокородных семьях Париджатдвипы. Даже в доме регента, в который было раздражающе трудно проникнуть.

Кстати говоря. Он не думал, что Мину допрашивали. Но он не мог быть уверен. Лучше быть осторожным, чем видеть, как погибают другие. "Тебе следует пойти в махал. Посмотрим, может быть, удастся узнать что-нибудь еще о ее смерти".

Критика сглотнула. Наклонила голову. Она повернулась, чтобы уйти, но Ашок остановил ее, положив руку ей на плечо. "Я тоже скорблю по ней", - сказал он.

"Я знаю". Критика опустила глаза. "Я не сомневаюсь в тебе", - добавила она повышенным тоном, выражающим уважение. "Но..."

Она запнулась. Ашок посмотрел на ее лицо - какое оно было исчерченное, даже морщинки на нем казались полосами боли - и сказал: "Скажи мне".

"Сарита больна", - неохотно ответила Критика. "А Бхаван - не скоро покинет этот мир".

Еще двое. Еще две единицы оружия, обученные и потерянные.

"Тогда нам нужно найти воды бессмертия еще более срочно, ради всех нас". Он прижал костяшки пальцев ко лбу. "Подожди минутку, Критика", - сказал он. "Дай мне немного подумать".

Цена и выгода. Жертвы и успех. Он потерял Мину, потерял маску из священного дерева, потерял пару глаз в махале генерала и ноги на Хиране почти даром. Вся эта миссия была жертвой и ценой, без успеха или выгоды, чтобы уравновесить ее бедствия. Он потерпел неудачу.

Но еще в детстве в его кости были вбиты истины, связанные с преданностью высшему видению, видению, которое было безжалостным в своих требованиях. Теперь он обратился к этим истинам. Они смотрели на него в ответ, не мигая, всезнающие.

Все неудачи рождаются от слабости. Это была истина. Он знал, что лучше не посылать Мину на задание, требующее терпения и хитрости. Она была - она была - слишком поспешной, слишком яростной, слишком открытой. И она знала, что умирает. Она знала, что они все умирают. Отчаяние сломило ее. И как ее лидер, он должен был знать, что так и будет.

Но Ашок хотел, чтобы она преуспела. Он хотел этого, потому что она напоминала ему о другой девушке и другом времени, о надеждах, принесенных в жертву, и он подумал: "Если Мина хоть немного похожа на нее...".

Он опустил руку. Критика ждала, тихо и настороженно. "Я был дураком", - сказал он наконец.

Сентиментальность имела свое место, когда она выполняла определенную функцию; когда она помогала достичь великого идеала Ахираньи - свободной и могущественной, какой она была когда-то. Но его любовь - нет. Кровная нежность в ней была лишь слабостью.

Любовь сбила его с пути и погубила жизнь Мины. Даже сейчас его слабая натура дрожала при мысли о необходимости сделать то, что нужно. Даже сейчас он вспоминал давнюю ночь, когда он стоял на коленях под колеблющимся светом фонарей, положив руки на тонкие, как птичьи кости, плечи. Плечи его сестры.

Он вспомнил, как сказал ей ложь. Жди здесь, сказал он. И я вернусь за тобой. Я обещаю.

Она смотрела на него с таким доверием. Он никогда не забудет этот взгляд.

"В доме регента есть служанка. Женщина по имени Прия. Скажите нашему новенькому, чтобы он привел ее ко мне. Она нужна сопротивлению".

Однажды он уже пытался спасти ее. Он позволил ей уйти. Он смотрел на нее преданными глазами время от времени и наблюдал, как она взрослеет без него. Он верил, что сможет позволить ей жить без цели, которая постоянно держала его за горло. Но он больше не мог быть слабым. Он чувствовал ее в сангаме. Она была там, когда умерла Мина. Теперь в ней была сила - столько силы, больше, чем она обладала за все те годы, что он следил за ней, - и он мог использовать ее.

Если бы только он принял это решение раньше. Если бы только он сказал Мине, что нужно связаться с ней, заключить с ней союз. Но неважно. Все еще был путь вперед. Он все еще мог обратить дары сестры в свою пользу.

Ахиранья стоила любой цены. Даже ее.

ВИКРАМ

Поздние ночи часто требовались Викраму в его роли регента Ахираньи, и иногда они доставляли удовольствие. В других случаях они были бременем. Иногда, как сегодня, они были и тем, и другим.

Сегодня вечером Викрам играл роль дипломата, развлекая одного из низких принцев Сакеты, принца Према, который веселился в борделе, расположенном в неприглядном районе, выпивая и распутничая с несколькими своими людьми и горсткой неблаговидных благородных кузенов. Согласно сложным правилам сакетанской родословной, Прем считался первым кузеном верховного принца, правившего его городом-государством, и поэтому имел схожий с Викрамом статус. Несмотря на свою роль регента Ахираньи, Викрам не имел ни капли высокородной крови. Все, что он заработал при последнем императоре, Сикандере, он заработал сам, будучи генералом Париджатдвипы.

Другой низкий принц или король города-государства, возможно, потребовал бы от Викрама больше покорности, чем ему было бы приятно, но принц Прем был добродушным, легкомысленным развратником и не доставлял никаких хлопот, требуя лишь обычных любезностей. Он навещал Викрама несколько раз с момента его приезда и в основном был приятной, хотя и довольно нескучной компанией. Он хорошо переносил алкоголь и в каждый свой визит привозил с собой отличный сакетанский винтаж. Он играл в пачизу с изяществом, необходимым для того, чтобы не раздражать, его движения были размеренными, а реплики остроумными.

Вечер был бы приятным, как и все предыдущие, если бы не присутствие лорда Сантоша. Тот отказался играть в пачизу. "Я знаю, что другим народам Париджатдвипы это нравится", - усмехнулся он. "Но в Париджате мы более утонченные". Он не притронулся ни к сакетскому вину Према, ни к множеству ахираннийских напитков, расставленных в красивых разноцветных бочонках на столе для услады гостей, вместо этого потребовав принести для него соответствующий париджатский напиток. Он не разделил его.

Пока он пил, он расспрашивал Викрама о восстаниях Ахираньи, которые стали заметно более кровавыми после коронации императора Чандры. Он прокомментировал большое количество ахираньинских слуг в махале - "Если бы это был мой махал, генерал Викрам, я бы заполнил его нашими соотечественниками" - и задавал вопрос за вопросом о распорядке дня стражников, основываясь на наблюдениях, которые ему передавали его собственные люди, разбросанные по войскам Викрама.

Через час внимания Сантоша терпение Викрама истощилось, а принц Прем с тревожным энтузиазмом набросился на вино, на его губах застыла фальшивая улыбка. И все же Сантош продолжал.

Это человек, которого император Чандра посылает разнюхать о моем регентстве, - с истерическим отчаянием подумал Викрам. Этот шут. Я должен позволить ему это. Либо он уничтожит Ахиранью в течение года, либо она уничтожит его.

Но Викрам не хотел и не мог так просто отказаться от своего регентства. Долгие годы он удерживал эту раздробленную нацию вместе, платя любую цену за то, чтобы она выжила под его властью. Пока император Чандра не прикажет сместить его, он будет притворяться, что не знает о цели Сантоша, и делать все возможное, чтобы сохранить все, что у него есть.

То, что императору Чандре настолько понравился лорд Сантош, что он позволил ему покуситься на власть Викрама, не лучшим образом отразилось на императоре. Чандра был совсем не похож на своего старшего брата Адитью, у которого было хотя бы подобие хорошего правителя: подходящая клика друзей и советников, собранных со всех стран Париджатдвипы, и, следовательно, полная поддержка городов-государств империи. И чувство чести, которое не позволило бы ему предаваться излишним амбициям.

Жаль, что он нашел новую веру и оставил свои обязанности.

"Расскажите нам о Париджате", - вклинился Прем. "Как дела в столице? Так ли красив Харсингар, как я его помню?"

"Харсингхар всегда самый красивый из городов", - серьезно ответил Сантош. "Дворец сейчас заново украшают".

"Как именно?" спросил Викрам. Он не испытывал особого интереса к архитектуре, но если нужно было, он притворялся заинтересованным.

"Для новых матерей при императорском дворе будут установлены статуи, чтобы их можно было благодарить и поклоняться им во славу Париджатдвипы", - с гордостью сказал Сантош, как будто он приложил к этому руку.

Улыбнуться при таком заявлении было трудно. Викрам носил молитвенные камни и молился матерям, зажигая для них свечи утром и вечером в семейном святилище. Он не знал, как найти точки соприкосновения между версией веры императора Чандры и своей собственной. Но он улыбнулся.

"Потрясающе", - сказал Прем, в голосе которого звучало должное благоговение. "И как они собираются разместить столько статуй во дворе? Его расширяют?"

Наступило молчание. Викрам потянулся за своим вином и выпил.

"Статуи будут предназначены только для матерей Нарины и Алори", - сказал Сантош. "Остальные женщины получили дар - были очищены - но им не хватило качеств, чтобы стать настоящими матерями пламени".

Не высокородные, - перевел Викрам. Но он ничего не сказал и не позволил себе почувствовать отвращение. Это было бы лицемерием, после всего, что он сам совершил.

"А, моя ошибка", - беспечно сказал Прем.

Сантош одарил его натянутой, недовольной улыбкой, затем посмотрел на Викрама. "В любом случае, генерал Викрам", - начал он. "Я хотел обсудить ваших советников. Ваш лорд Искар родом из Париджата..."

"Ах, Сантош", - запротестовал Прем. "Я здесь, чтобы пить и веселиться, а не говорить о политике. Может, поговорим о чем-нибудь другом?"

"Я вижу, что тебя мало волнуют важные дела", - сказал Сантош, без всякой утонченности, чтобы скрыть свое презрение, что было логично, устало подумал Викрам. Тонкость культивировалась по необходимости, людьми, которые знали, что с властью нужно обращаться осторожно - понимали, как легко ее можно украсть или присвоить. У Сантоша было ухо императора и его грубая вера в превосходство Париджата и крови Париджата. Ему не нужны были такие вещи, как тонкость. "Но я нахожусь на переднем крае имперской политики, принц Прем, и я не могу просто действовать так, как вы".

"Вы находитесь на переднем крае политики, и император Чандра послал вас сюда?" Лоб Према скривился от недоумения, хотя он продолжал улыбаться. Это придавало его выражению лица довольно насмешливый оттенок. "Ты очень далек от Париджата, Сантош! Кроме того, не политика приводит людей в Ахиранью". Он усмехнулся, поднимая бокал с вином. "Это удовольствие. Бордели очень хороши".

Выражение лица Сантоша было слегка озабоченным, его усмешка приобрела край жестокости. Тут вмешался Викрам: "Лорд Сантош любезно сопровождал принцессу Малини от имени императора Чандры. Это большая честь, которую он выполнил с достоинством".

Улыбка Према слегка дрогнула, но даже он, похоже, видел смысл в том, чтобы избегать комментариев о принцессе. Сантош намеренно повернулся, исключая Према из разговора. Обращаясь к Викраму, он сказал: "Говоря о принцессе Малини и ее размышлениях, мы с вами должны кое-что обсудить, генерал Викрам. Так же, как император Чандра хочет, чтобы его сестра задумалась над своим выбором, он хотел бы, чтобы его самый непростой народ научился быть более сговорчивым. У меня есть много предложений от его имени. Я очень хорошо знаю мнение императора по этому вопросу. Мы часто говорили об Ахиранье".

Викрам не позволил своему гневу проявиться на лице, но Прем, казалось, не мог себя контролировать. Глаза принца уже сузились из-за того, что Сантош оскорбил его - оскорбил простого высокородного лорда Париджата против Сакетана королевской крови, а случайное хвастовство Сантоша о близости с императором только раззадорило его.

"Ты прав, ты прав, какой мне интерес в политике?" громко заявил Прем. "Это мой дядя всегда заботился о политике, и он был снят с должности казначея императором всего месяц назад, не так ли? Или это было три месяца? Цифры - не моя сильная сторона, как и его, но я точно помню, что когда он пожаловался, его казнили. Просто так, предали смерти", - сказал он ярко. "Настоящий скандал".

"Принц Прем", - пробормотал Викрам, но этого человека было не остановить.

"Я не могу точно вспомнить, кто занял его место - ах". Щелчок пальцами. "Один из ваших кузенов, я думаю. Поздравляю."

Викрам опустил свой бокал. "Лорд Прем", - сказал он. "Вы пьяны, я думаю".

Челюсть Сантоша дрожала от ярости.

"Ты пьяный сопляк", - сказал он таким тоном, что можно было предположить, что он использовал бы гораздо худшие слова или, возможно, свой клинок, если бы не различие в их статусе. "Когда император Чандра закончит чистку императорского двора и этой забытой дыры страны, я обязательно направлю его в Сакету. Тебе нужно напомнить о твоем месте".

Прем вскочил на ноги. Викрам поднялся более степенно.

"Позвольте проводить вас на воздух, принц Прем". Не дожидаясь ответа, Викрам взял мужчину за плечи и вывел его из комнаты.

Прем, казалось, неустойчиво стоял на ногах. Один из слуг Викрама, стоявший в коридоре, бросил на него вопросительный взгляд, без слов спрашивая, не хочет ли Викрам, чтобы принца взяли с его рук и осторожно проводили в комнату для восстановления сил. Викрам ничего не ответил. Как бы ни изменились обстоятельства, Прем был достаточно важен, чтобы уделять ему все свое внимание. Меньше всего ему хотелось получить гневное письмо от писцов верховного принца, вдобавок ко всему прочему.

"Прости, прости", - сказал Прем.

"Нет нужды, мой господин".

"Как долго он пробудет здесь?"

"Столько, сколько пожелает император Чандра", - сказал Викрам. "А ты?"

"Столько, сколько позволит моя монета", - ответил Прем со смехом. "Я надеялся, что мы сможем поговорить наедине. Когда я приезжал в последний раз, мы сыграли отличную партию в пачизу. Я бы хотел сделать это снова".

"Всегда пожалуйста", - заверил его Викрам, с притворной веселостью хлопая его по спине. Тебе следует быть осторожным, подумал он. Принц был молод. Совет пожилого человека не мог ему повредить. Все было не так, как раньше. Человек, не понимающий этого, долго не проживет.

"Вы знаете, что его грубость по отношению ко мне и к вам не закончится, генерал Викрам", - сказал Прем, свободно положив руку на плечо Викрама. Как будто они были друзьями. "Мы обязательно должны встретиться снова, ты и я, даже если не для игр или вина. Может, ты и Париджати, но не из тех, кто, как мне кажется, хорошо себя чувствует в новом веке".

Опасный разговор, граничащий с предательством. Викрам ничего не сказал.

Прем наклонился к нему, голос понизился, взгляд стал пристальным. Возможно, он был не так пьян, как полагал Викрам.

"Я говорю, генерал Викрам, что император Чандра меняет Париджатдвипу". Его дыхание было сладким от аниса. "Он думает, что раз матери выковали его линию, а города-государства помнят свой долг, то мы будем целовать руку любому инбредному париджату, которому он благоволит. Но мы, сакцы, не забываем, что он не единственный отпрыск матерей, имеющий право на этот трон. И я не думаю, что вы тоже забыли, генерал Викрам. Есть и другой путь".

Принц не был первым, кто подумал или сказал это. И Викрам был почти склонен согласиться. Почти. Он знал, что Прему есть что предложить - какую-то сделку, которую можно заключить, какую-то информацию, которой можно обменяться.

Но Викрам добился своего положения не за счет ненужного риска.

Его последняя встреча с только что вступившим на престол императором Чандрой, сразу после смерти императора Сикандера, запечатлелась в его мозгу. Тогда новый император еще не начал смещать с постов советников, не принадлежащих к париджати, не приказал казнить старых, почитаемых военных министров Дварали или сакетанских казначеев, не сжег знатную даму сруганского происхождения и принцессу Алора. Он сжег знаменитую куртизанку и всех ее сопровождающих женщин, но народная молва утверждает, что она была фавориткой императора Сикандера, а Чандра был известен своим ярым отвращением к нечистоплотности женщин. Некоторым из знати это показалось жестоким, но они отнеслись к этому как к крови и беспорядкам, которых следовало ожидать, когда к власти приходил новый император.

Они еще не начали понимать ужасную глубину или преданность веры Чандры.

Чандра был приветлив, доброжелателен. Он улыбнулся Викраму, тонкогубый, с изяществом приняв его поклон. Предложил ему шербет "Париджати" из сахарного тростника и измельченных цветов, который Викраму подала прекрасная служанка. Чандра обменялся любезностями. Легкая беседа.

Затем он сказал: "Расскажите мне, как вы это сделали, генерал Викрам. Расскажи мне, как сгорел совет храма. Расскажи мне, как они убили детей.

Викрам никогда не забудет выражение лица императора.

Несмотря на годы службы, он верил, что люди не бывают врожденно жестокими. Всех, к кому Викрам когда-либо прикладывал руку, даже детей из храма, он убивал по необходимости. Но Чандра... Чандра выслушивал все мучительные подробности с огоньком в глазах и улыбкой на устах. И все, что он делал после той первой встречи, было подтверждением той первой улыбки, того первого оскала зубов, от которого по позвоночнику Викрама пробежал тревожный холодок.

У меня есть применение такому человеку, как ты, сказал он.

Эти слова. Наслаждение в них.

Викрам понял, что такому человеку нельзя перечить.

Прем, должно быть, увидел, что выражение его лица внезапно стало замкнутым, потому что улыбка померкла на его лице.

"Генерал Викрам, - сказал он. "Возможно, я перегнул палку".

"Да", - сказал Викрам. "Боюсь, что да".

Когда по коридору пронесся охранник, это было почти облегчением. Молодой, зеленый, за ним следовал командир личной охраны Викрама.

"Принцесса", - сказал командир Дживан. "Прозвучал сигнал конхи".

"Мне было очень приятно, принц Прем", - сказал Викрам. "Возможно, мы скоро встретимся снова".

Прем вежливо согласился. Но они оба знали, что Викрам отверг все его предложения.

Викрам больше не встретится с сакетанским принцем.

Викрам поднимался на Хирану медленно, с трудом. Он был слишком стар для таких нагрузок, и, что самое неприятное, дождь никак не хотел стихать. Слуга, сидевший у него за спиной, держал над головой зонтик, который не справлялся с ливнем. Каждый раз, когда поверхность Хираны понижалась, мужчина вздрагивал, а зонт подрагивал и кренился в его руках.

По крайней мере, с ним был Дживан: надежное, крепкое присутствие, прикрывающее его спину, с луком и стрелами в руках.

Единственной маленькой радостью было то, что Сантош не сопровождал его. Тот пытался, но он явно боялся Хираны, а от выпитого спиртного стал слишком неустойчив на ногах. Он карабкался вверх минуты две, потом сдался и вернулся на землю. Вместо себя он послал одного из своих охранников-париджати, который последовал за Дживаном, держась за направляющую веревку так, словно от этого зависела его жизнь.

Викрам не боялся Хираны. Когда старейшины храма еще жили, в обязанности регента входило наблюдение за советом храма. Каждый месяц его водил на Хирану один из младших детей храма, и он ел вместе со старейшинами. Он не думал о них много, об этих реликтах давно ушедшей эпохи - времени, когда Ахиранья еще была могущественной, - играющих свою символическую роль. Но все же он находил их причудливо очаровательными. Они были дружелюбны к нему, даже показали ему маленькие магические трюки, которые они все еще могли выполнять, тонко изменяя поверхность Хираны по своей воле.

Он не боялся Хираны. Но он боялся последствий этой ночи.

Убийца. Принцесса Париджати, воющая и плачущая, бесчувственная от ужаса. Если бы не вмешательство одной служанки - чистая случайность, - сестра императора была бы мертва, и смертный приговор Викрама был бы вынесен.

Он достиг вершины Хираны, и стражники у дверей поклонились ему. Их командир открыл ворота и ввел его внутрь.

"Она здесь, мой господин", - сказал охранник низким голосом. "Леди Прамила не отходила от нее".

Они вошли в монастырскую комнату, выходящую из западного коридора Хираны. Принцесса Малини, единственная сестра императора Чандры, царя царей, повелителя империи Париджатдвипа, стояла на коленях на полу, ее рвало в ведро.

"Убери это", - взмолилась принцесса, отпихивая ведро одной рукой, даже когда она неуверенно ухватилась за его край для равновесия. "Пожалуйста".

"А ты испортила пол?" Голос ее тюремщика был мрачным. "Нет. Держи ближе, там девочка".

"Генерал Викрам просит вас о снисхождении, принцесса", - сказал стражник, еще раз склонив голову, и вышел в коридор. Он оставил Викрама наедине с женщинами.

Принцесса подняла голову, ее лицо было серым, глаза влажными.

До того как брат отправил ее в заточение, в изоляцию, на Хирану - где она сможет обдумать свои решения и состояние своей души, как обдумал это я, в месте, подобающем ее судьбе, писал император, - Викрам видел принцессу один раз, во время посещения императорского махала в самом Париджате. Она была приветлива и красива, одета в тонкие шелка. Королевские дочери не носили короны. Вместо этого они носили имперские символы: цветы жасмина, желтые и белые, сплетенные в ореол; ноготки и розы, золотые и сердоликовые, свежие и еще тронутые росой, привязанные к корням и концам тяжелой косы.

Женщина, на которую он смотрел сейчас, ничем не напоминала увенчанную цветами принцессу Париджата. Она даже не очень походила на ту принцессу, которая почти месяц назад приехала в его махал. Та девушка была тихой и угрюмой, но вполне здоровой, высокой и стройной, с суровыми темными глазами и настороженным поворотом рта.

Эта женщина была худой и грязной, истерически задыхалась, кожа покрылась пятнами от слез, глаза запали и покраснели.

Матери пламени защитили его, ему следовало бы гораздо больше заботиться о ее благополучии, чем он это делал, будь проклят приказ императора.

"Принцесса", - сказал он на Двипане - официальном языке двора и родном языке королевской дочери. " Вы были ранены?"

"Просто испугалась, мой господин", - быстро ответил ее тюремщик.

Викрам посмотрел на принцессу, которая стояла на коленях, ее лицо раскраснелось от страдания.

"Ей нужен лекарь", - сказал он.

"Нет, мой господин", - сказала Прамила. "У нее хрупкое телосложение. Ей просто нужен отдых. Лекарства и отдых".

Викрам не был убежден. Далеко не убежден. Да и как ему было убедить, когда принцесса продолжала дрожать, ее волосы были распущены и растрепаны, как у священника, а тело - сплошное уродство?

"Принцесса Малини", - сказал он еще раз. " Расскажите мне, как вы себя чувствуете."

Он увидел, как принцесса сглотнула. Увидел, как она подняла подбородок. "Убийца пытался лишить меня жизни, генерал, - пролепетала принцесса голосом, дрожащим, как пламя. "Мой императорский брат и повелитель никогда бы не допустил подобного в своем доме".

Ах.

Он осознал, что на него смотрят. Охранники, окружавшие его, за исключением Дживана, были людьми Сантоша, а не его самого. И у Сантоша было достаточно причин доложить императору обо всех неудачах Викрама.

Император Чандра явно не слишком заботился о благополучии принцессы. Если бы он заботился, то не отправил бы ее сюда. Но, тем не менее, она была королевской крови и находилась под опекой Викрама. Если бы она погибла от рук убийцы в заточении в Ахирании, если бы Викрам не смог уберечь ее и позволил пролиться императорской крови на его землях...

Что ж. Император Чандра не отличался щедростью. Викрам снова вспомнил голод в его глазах, когда он спросил о сожжении храмовых детей. Это был не тот голод, которому Викрам мог доверять.

"Я клянусь тебе, дочь цветов, что приложу все усилия, чтобы сохранить тебя, как жемчужину", - сказал Викрам.

Она покачала головой. "Этого недостаточно, генерал. Как этого может быть достаточно? О, матери пламени, защитите меня. Я не смогу выжить здесь, одна и нелюбимая!"

"Принцесса", - шипела Прамила. "Нет. Молчи, сейчас же".

"Я..." Ее лицо сморщилось. "У меня здесь ничего нет. Ни прислуги. Ни фрейлин. Ни охранников, которым я могла бы доверять. Меня нежно воспитывали, генерал. Я уверена, что так и умру".

"Принцесса", - сказал он. Он опустился перед ней на колени. Его колени болели. "Ваш брат приказал держать вас в уединении. В созерцании. Я не могу отдать вам двор, которым вы когда-то обладали. Это было бы изменой".

"Одного сопровождающего было бы достаточно, чтобы успокоить мое сердце", - прошептала принцесса. "Генерал, женщина, которая спасла мне жизнь, могу ли я оставить ее? Она всего лишь служанка. Без сомнения, она не знает ничего, кроме послушания. Я сомневаюсь, что она вообще говорит на цивилизованном языке. Это как если бы вы предоставили мне верную гончую. Она бы не мешала мне созерцать. Но, возможно, я бы чувствовала себя... в безопасности".

Это не было неразумной просьбой.

Одна служанка. Что ж. Конечно, император не разгневается, если Викрам предоставит принцессе одну простую ахиранскую девушку, которая будет подметать полы и помогать ей спать по ночам. Конечно, лорд Сантош не будет возражать против этой меры, если Викрам представит ее как способ успокоить испуганную девочку. Одна служанка была небольшой платой за то, чтобы принцесса была послушной. Даже сейчас, глядя ему в глаза, ее дыхание успокаивалось. Щеки запылали новым румянцем.

"Что, - сказал Викрам осторожно, любезно, - что я, скромный слуга вашей семьи, могу сделать, кроме как попытаться облегчить вашу боль? Вы получите служанку. Я обещаю это, принцесса".

После того как Викрам поговорил с хиранскими стражниками, плачущей принцессой и своими ближайшими советниками и даже утешил жену, которая проснулась при звуках конхи и умоляла сообщить ей новости о ее драгоценных слугах сразу после его возвращения, он отправился в свои личные покои, встал на тенистом балконе и долго смотрел вдаль, сжимая дерево балюстрады так крепко, что оно скрипело в тисках его рук. Слуга, стоявший у двери, неуверенно спросил его, не хочет ли он сменить одежду. Его туника и дхоти, оба из шелка такого темно-синего цвета, что они были почти черными, стали грязными, потемневшими от дождя и пота во время путешествия вверх и вниз по Хиране.

"Нет", - коротко ответил Викрам. "Приготовь ванну к моему возвращению".

Ему не нужна была свежая одежда для этой задачи.

Слуга пробормотал слова благодарности и удалился. Викрам покинул веранду и вернулся в прохладное внутреннее помещение махала, пробираясь все глубже и глубже в здание, и еще глубже, за ворота и стражу, вниз к темной лестнице, защищенной решетчатыми дверями и людьми.

Сантош ждал его там. Викрам надеялся, что тот уже лег спать. Но один из людей Сантоша, должно быть, сообщил ему о местонахождении Викрама.

Под махалом, в тюремных камерах, их ждал священник.

"Генерал", - сказал священник. "Приходите. Она готова".

Сантош склонил голову. В этот раз он был спокоен. В присутствии священника матерей он наконец-то проявил должное уважение.

У жреца были бледные зелено-карие глаза, на лбу и подбородке - следы пепла. Он был настоящим жрецом Париджати, и, соответственно, он уложил убийцу на каменную плиту, облачил ее в белую ткань и умастил ее кожу смолистыми духами. Он исправил худшие последствия ее падения: Все ее конечности были там, где и должны были быть, чего, по мнению Викрама, не было, когда стражники впервые нашли ее у подножия Хираны. Гирлянда из цветов, полуистлевших от жары, была сложена у ее ног.

Жрецы проявляли уважение к мертвым, независимо от того, заслуживали они этого или нет. А жрецы Париджати проявляли особое уважение к ушедшим женщинам. Это был их путь.

В свете фонаря в камере Викрам посмотрел на тело. На лицо.

Он быстро отвернулся. Недостаточно быстро.

Никакое количество выпитого не смогло бы стереть изображение этого лица. Ни одно падение не раздробило его. Оно выглядело так, словно... расплавилось.

"В маске, которую она носила, есть сила", - спокойно сказал священник. Он протянул перед собой руку, и Викрам увидел, что кожа обожжена. "Возьми ее вместе с этой тканью, если хочешь посмотреть на нее", - добавил священник, протягивая маску к нему. "Осторожно".

Викрам взял деревянную маску, испачканную кровью и щетиной, в перчатку из надушенной ткани, которую предложил ему священник. Он посмотрел на глазницы, на прорезь рта. Сквозь ткань он чувствовал тепло этой вещи, более теплое, чем плоть.

"Ты называешь это силой", - пробормотал он.

"Да".

"Гниль?"

Священник покачал головой. "Тело женщины чисто от нечистот".

"Тогда что это?" спросил Сантош. Викрам вздрогнул. Он забыл, что Сантош был здесь. Лицо владыки Париджати было серым. "Какое-то колдовство ахираньи? Я думал, их проклятая сила умерла вместе с их якшами".

"Нет", - ответил Викрам, покачав головой. "Скорее всего, это просто продукт леса. Древесина там всегда была необычной".

Даже до гниения, подумал он.

С усталостью он осознал, что за время его правления многое пошло не так. Гниение началось. Дети храма становились все могущественнее. Они и их старшие сгорели. Повстанческие волнения непрерывно нарастали, увеличиваясь по мере того, как гниль распространяла голод и смерть и вытесняла жителей деревень из их родовых домов. А теперь... это.

"Должна быть справедливость", - потребовал Сантош. "Колдовство - чем бы оно ни было - это преступление. Эти ахираньи думают, что могут вернуть Эпоху Цветов. Они должны быть наказаны. Они должны узнать, что император Чандра не слаб".

Викрам кивнул. "Мятежники будут допрошены и казнены", - сказал он. Повстанцев, которые, вероятно, стояли за этим, было практически невозможно поймать. Самые жестокие из них, в масках и потому безликие, слишком хорошо умели исчезать в лесу, куда ни один здравомыслящий человек не пойдет. Но поэты и певцы, читавшие запрещенные ахиранские стихи на базарах и начертавшие мантры на стенах, предлагавшие видения свободной Ахираньи - они были бы более легкой мишенью. Подходящий козел отпущения.

Даже когда он говорил, он знал, что этого будет недостаточно. И точно, рот Сантоша сжался. Он покачал головой.

"Они должны нам больше, генерал Викрам", - сказал Сантош. "Они должны принести жертву императору."

Что может быть достаточной справедливостью - достаточно крови, достаточно смерти, достаточно страданий - для императора, который стремится сжечь свою собственную сестру насмерть?

Что я должен сделать, чтобы мое правление пережило эту ночь?

Викрам мрачно подумал о своей молодой ахиранской жене, ее спокойных глазах, ее глупой, добросердечной натуре и ребенке в ее животе. Его жена, которая собирала сирот и жертв гниения с какой-то манией, которая, возможно, привела убийцу в их дом, пусть и невольно...

Она не будет рада тому, что ему придется сделать. Но она примет это. У нее не было другого выбора.

Он смотрел на кости убийцы, лежащие перед ним на каменной плите, на открытую корку ее лица, на обнаженную уязвимость челюстной кости, лишенной мяса. Несмотря на гирлянды и духи, комната была наполнена зловонием смерти.

Викрам опустил маску на стол.

"Проведите над ней последние обряды", - сказал он. "Со всем должным почтением. Развейте прах. У нее нет родственников, которые могли бы забрать его".

Священник склонил голову. Он понимал пути мертвых.

"Со всем должным почтением", - повторил Сантош.

"А император не будет возражать против этого?" спросил Викрам.

"А, нет", - сказал Сантош. "Нет. Император Чандра был бы рад видеть, как соблюдается надлежащий религиозный порядок. Видеть, как мятежник очищается, наконец".

Сантош превратил то, что Викрам задумывал как благородный поступок, в месть. И действительно, возможно, так оно и было. Ахираньи предпочитали хоронить своих мертвых, в конце концов. Мятежник не захотел бы гореть.

"Это будет первое очищение из многих", - сказал Сантош. Он больше не выглядел пьяным или хвастливым. Только намерение. В его лице Викрам увидел тень сверкающей, хрупкой злобы императора. "Мы сделаем Ахиранью чистой, генерал Викрам. На службе у Париджата".

РАО

Рао не знал, когда имперские солдаты начали маршировать по Хиранапрастхе. Он был в борделе, спиной к стене и с полупустой бутылкой аррака в руках. В центре комнаты кружилась куртизанка, за которой в полупьяном восторге наблюдали мужчины. Куртизанка танцевала великолепно, каждый поворот ее лодыжек с бубенчиками был ярким, мелодичным перезвоном. Но это был маленький и ветхий дом удовольствий, который не имел почти ничего общего с большими розовыми и бирюзовыми дворцами, выстроившимися вдоль сверкающей городской реки. Здесь было до боли тесно, алкоголь был дешевым, а зал настолько переполнен, что мужчины теснились плечом к плечу. Было так тесно, что мужчина слева от Рао уперся локтем в бок Рао и держал его там последние полчаса. У Рао болели ребра.

Он пожалел, что не пил аррак, а просто по частям выливал его в чашку соседа с острыми локтями. Ему хотелось, чтобы танцовщица закончила, а поэт поторопился и начал свой сеанс. Но хотя поэт вошел уже давно, его аколиты прибывали нестройными толпами, их выражения лиц были затравленными.

Три женщины, которые обычно сопровождали его, прокрались мимо, ведомые через комнату человеком, который смотрел на каждого, кто бросал на них слишком долгий взгляд. Несколько мужчин в тяжелых платках, на которых капал дождь, появились и протиснулись сквозь толпу в коридор, ведущий в тесные задние комнаты борделя. Но там еще не было молодых писцов - мужчин с начесом и переплетенными рукописями под мышкой, с испачканными чернилами пальцами, готовых переписывать слова поэта.

Поэт не начинал, пока все они не были здесь. Он никогда не начинал.

Поэтому Рао ждал. И делал вид, что пьет. И наблюдал за куртизанкой.

Рао понял, что что-то не так, только когда в зал вошла хозяйка борделя и взмахом руки, унизанной браслетами, приказала музыкантам замолчать. Музыка закончилась резким, диссонансным перестуком тростниковых флейт и цимбал, когда один за другим музыканты по ее приказу неловко поднимали перед собой руки.

Куртизанка вихрем остановилась на изумрудном кафельном полу, плавно повернувшись на каблуках. Складки ее юбки зашуршали и затихли. Ее коса искусно закрутилась вокруг горла. Не пропуская ни одного удара - хотя ритма больше не было, - она сцепила руки перед собой и поклонилась, завершив танец.

Рао мог только тихо поражаться. Выступить с грацией перед толпой пьяных старых развратников было достаточно сложной задачей. Закончить шестиступенчатый традиционный танец ахираньи на третьем шаге было еще сложнее для женщины, которая ценит свое искусство. А эта женщина, которая танцевала в этом зале три вечера подряд, каждый вечер исполняя вопиюще подстрекательскую пьесу, предназначенную для почитания духов якша и приправленную достаточным количеством мельканий бедер и лодыжек, чтобы доставить удовольствие клиентам, очевидно, ценила свое искусство очень высоко.

"Боюсь, на сегодня все, милорды", - извинилась госпожа, когда ее девушки пересекли комнату и задернули тяжелые парчовые шторы на стенах зала с перфорированным экраном. Звуки города сразу же стихли. Слабая сладость ночного бриза сменилась запахом потных мужчин, трубочного дыма, парфюмерного масла и дыма фонарей. "Сегодня ночью солдаты снова гуляют".

Из толпы раздался изумленный ропот. Солдаты никогда не закрывали бордели. Увеселительные дома были причиной того, что париджатдвипаны вообще приезжали в Ахиранию. Этот город всегда считался более развратным, чем любая другая часть империи. Ахираньи не так тщательно охраняли чистоту своих женщин. В прошлом они даже позволяли своим мужчинам жениться на мужчинах, а своим женщинам - на женщинах. Когда Рао был еще мальчиком, ему и его друзьям - другим молодым дворянам из городов-государств Париджатдвипы - удалось заполучить контрабандную копию запрещенной религиозной поэзии ахираньи, "Мантры березовой коры". Они смеялись и шутили, высмеивая текст и друг друга, чтобы скрыть свое смущение, читая откровенные рассказы о разврате рядом с трактатами, где якша завоевывал народ за народом, купая их в крови.

Только после прибытия в Ахиранью, где отрывки из мантр Березовой коры писали на стенах и читали поэты, использовавшие бордели как прикрытие для распространения своей политики, он понял, что то, от чего он и его друзья краснели, считая это развратом, было источником веры и непокорности для ахираньцев, которые на одном лирическом дыхании соединяли истории о соблазнительных существах из цветов и плоти, о двух мужчинах, лежащих вместе, и о завоевании мира.

Ропот недовольства, который начал отдаваться эхом в толпе, быстро утих, так как замешательство уступило место осторожности и страху. Люди поднялись на ноги. И начали уходить. Если бордель закрывается, значит, случилось что-то ужасное. Лучше быть в безопасном месте, чем ждать, пока солдаты расскажут о случившемся.

Рао на мгновение остался на месте. Хозяйка борделя стояла, глядя вслед уходящим мужчинам. Она выглядела достаточно спокойной, но когда занавески закрывались, он увидел, как напряглись ее глаза. Пот выступил на ее верхней губе.

Она боялась.

Возможно, тот факт, что она позволяла своим девушкам танцевать вызывающие танцы и сдавала свои комнаты ахиранским поэтам, был достаточной причиной для того, чтобы она испугалась. Но Рао чувствовал, что страх на ее лице был слишком реальным, слишком сильным, чтобы быть просто абстрактным.

Тогда ему следовало уйти. Но Рао принадлежал к безымянной вере, и он понимал священную силу инстинкта - то, как знание тела может быть даром безымянного, пророчеством, записанным в стуке сердца или льдом страха, извивающимся по позвоночнику. Тогда он почувствовал это: некое предчувствие. Не совсем страх. Не совсем любопытство.

Здесь было знание, если он был готов его принять.

Он встал. Вместо того чтобы покинуть бордель, он пересек комнату и вышел в коридор, ведущий в салон поэта.

В коридоре не было никого, кто мог бы наблюдать за ним, но он все равно старался покачиваться, когда шел. Неуклюжее, пьяное покачивание. Он знал, что от него пахнет табаком и опиумной трубочкой, вином - его пиджак был распахнут, волосы распущены. У него не было никаких знаков статуса: ни чакрамов, похожих на браслеты на руках, ни ожерелья из жемчуга на горле, ни прекрасного синего тюрбана Алорана, ни связки кинжалов на поясе у бедер. Вместо этого он носил простое ожерелье из молитвенных камней, фруктовых косточек, отполированных и соединенных серебряными дротиками, какие носят все мужчины Париджати. И это было то, чем он был. Не безымянный принц Алора, рожденный пророчеством, а высокородный париджати, богатый и глупый, глубоко погруженный в свои чаши.

Он остановился, опустился на землю. Закрыл глаза.

Прислушался.

В комнате были солдаты, и плачущие женщины, и негромкое бормотание мужчин. Солдаты задавали вопросы, а один из мужчин - не поэт, Рао знал его голос - спорил. "Мы ученые, господа, и художники. Мы не мятежники, мы только обсуждаем идеи".

"Никто не говорил, что вы мятежники", - ответил солдат, отчего одна из женщин начала рыдать еще яростнее.

Поэт и его последователи были мятежниками, хотя и своего рода. В этой комнате он слышал, как они говорили об отделении и сопротивлении, используя поэзию Париджати - метафоры розы и шипа, ядовитого олеандра, огня и меда, обращая собственный язык Париджати против него самого.

Он думал о лжи и правде, которые ему пришлось заплатить, чтобы узнать их секреты. Недовольство среди высокородных Ахираньи. Нити тревоги, объединявшие их, и их купцов, и воинов, и гончаров, и лекарей. Неправильное обращение с гнилью, гибель крестьян, запрет и унижение ахиранского языка и литературы - все это вылилось в деятельность неизвестного числа вооруженных повстанцев в масках, которые с особой жестокостью убивали париджатдвипанских чиновников и купцов, и гораздо большего числа поэтов и певцов, которые распространяли образ свободной Ахираньи.

Поэт и его последователи не были мятежниками в масках из леса Ахираньи. Но они были частью души сопротивления Париджатдвипе, связанной с высокородными спонсорами, и Рао надеялся, что они пригодятся ему.

Теперь, к сожалению, пользы от них не было.

Шум. Рао поднял голову.

"Ты здесь", - сказал солдат. Он был одет в белое с золотом одеяние Париджата, на его тюрбане был знак регента. Его шаги были тяжелыми. "Что ты здесь делаешь?"

Рао не слышал его приближения. Возможно, он выпил чуть больше аррака, чем думал.

"Ищу выход", - пролепетал Рао. "Сэр."

Он видел, как солдат прикидывает варианты: оставить пьяного сопляка, которого он нашел в коридоре, чтобы его вышвырнул один из способных охранников борделя, или притащить его в салон, чтобы допросить вместе с поэтом и его аколитами? Рао увидел, что интерес солдата к нему ослабевает. Рао был пьяным дураком, в нем не было ничего примечательного - он в этом убедился, - и насколько вероятно, что человек из Париджати будет участвовать в сопротивлении ахираньи? Возможно, его стошнит или он заплачет. Гораздо лучше оставить его.

Рао пьяно икнул и попытался выпрямиться. Солдат закатил глаза, пробормотал что-то невнятное себе под нос и повернулся, чтобы уйти.

Позади них, в салоне, закричала женщина. Один из мужчин начал кричать, потом резко замолчал, когда по коридору эхом прокатился удар. Стук плоти, металла, крови.

Солдат рефлекторно потянулся к своему мечу. Он снова посмотрел на Рао. Шок от шума заставил Рао выпрямиться, его позвоночник стал железным, глаза расширились. Он держался слишком уверенно.

Глаза солдата сузились.

"Ты", - сказал он. "Вставай".

Рао сглотнул. Искал нужный ему голос. "Что..."

У него больше не было времени на размышления. Солдат схватил его за руку и резко дернул вверх, так резко, что если бы Рао не был от природы легок на ногах, он бы вывихнул себе плечо. Солдат протащил его по коридору в салон.

Его повалили на пол. Он едва успел подставить под него руки, как его нос треснулся о камень. Поднявшись на ноги, он снова упал под ударом сапога того же солдата, который его нашел.

Дюжина глаз обратилась на него: горстка имперских солдат регента, одетых в белые и золотые одежды Париджатдвипана, с саблями на поясе; толпа испуганных женщин, обнимающих друг друга; несколько мужчин в платках, один из которых упал на землю, с перерезанным горлом, его кровь стекала на пол.

И поэт, Балдев. Он был пожилым человеком, грузным, как могут позволить себе только богачи, с квадратной челюстью и носом с твердым, аквилинным лезвием. Его благородное лицо выражало ярость и страх.

"Я нашел его снаружи", - хрипло сказал солдат, притащивший Рао.

"Один из ваших, да?" Это спросил у Балдева другой солдат.

Балдев посмотрел на Рао.

Рао подумал о том, как он выкраивал себе место в этих салонах, потихоньку уговаривая одного из последователей Балдева сделать ему приглашение. Он думал о вопросах, которые задавал Балдеву, когда недоверие поэта немного оттаяло и он поневоле поверил, что Рао не имеет злых намерений и является лишь тем, за кого себя выдавал: человеком из Париджати, склонным к учености, с высокими идеалами и желанием видеть Ахиранью свободной.

Он подумал о том, что открыл ему Балдев. Секрет, которым они наполовину поделились после последнего салона.

Я знаю человека, который может помочь тебе.

"Я не знаю этого человека", - сказал Балдев, оглядев Рао с ног до головы с видимым презрением.

"Вы уверены в этом?"

"Я не общаюсь с людьми, которые не принадлежат к моему народу", - сказал Балдев. Его голос был звучным, звенящим бархатом, созданным для поэзии и политики. Сейчас в нем слышалось нарочитое отвращение к пьяному мужчине-париджати, распростертому на полу, и к солдатам, окружавшим его. "Этот дом полон таких развратных парийских развратников, как он. Во что бы то ни стало, арестуйте их всех. Я буду рад видеть свою землю свободной от них. Он не мой аколит".

Женщины, мужчины, все старательно избегали смотреть в его сторону. Он ответил тем же и уставился в пол.

"Отлично", - сказал другой солдат. Он говорил тихо, но серебряная манжета на его руке выдавала в нем командира. Его глаза были немигающими. "У меня к тебе несколько простых вопросов, поэт. Отвечай на них с невинностью, и ты сможешь уйти".

"Загадка, да?" Рао поднял голову и увидел, что улыбка Балдева невесела. Лишь натянутость этой улыбки говорила Рао о том, что он боится.

Как и должно было быть. Под острием адреналина, под бдительным терпением, которое ему привили долгие годы судебных и оружейных тренировок, Рао тоже боялся.

"Вы принимали участие в нападении на махал регента?" - спросил командир.

"Нет", - ответил Балдев.

"В ту ночь, когда прозвучал раструб, вы были здесь?" Голос командира был мягким.

Тишина. Возможно, до Балдева доходила реальность того, что перед ним стояло.

"Да", - наконец сказал Балдев. "Мы были здесь. Я и мои аколиты".

"Проповедуя политическую идеологию повстанцев", - уточнил солдат.

Балдев ничего не сказал.

Командир сделал один шаг вперед, сцепив руки за спиной.

"Много ли женщин приходит на ваши... лекции?" Взгляд командира скользнул к сгрудившимся вместе женщинам, слабо дрожащим от страха. "Говорите. Или я выпотрошу другого мужчину".

"Нет. Не так много женщин".

"Ты уверен, поэт?"

"Женщины с хорошей репутацией не часто заходят в дома удовольствий".

"Мы слышали, что ахиранские женщины не слишком беспокоятся о своей репутации", - сказал один из других солдат. Другой рядом с ним засмеялся. Эти двое, заметил Рао, были одеты не совсем в ту же форму, что и остальные. На их тюрбанах не было знака регента, а в просторечии Забана не было ахиранийского акцента. "Кто же эти женщины? Шлюхи?"

"Придержи язык", - ровно сказал их командир.

"Простите, командир Дживан", - сказал мужчина. В его голосе не было особого раскаяния.

"Говори", - обратился командир к поэту.

"Служанки", - жестко сказал поэт. "Кормилицы. Достаточно респектабельно".

"Тогда вам не составит труда вспомнить одну конкретную женщину: маленькая, молодая. Не выше, чем вон та". Он жестом указал на одну из женщин, которая выпустила небольшой выдох ужаса и гнева одновременно, не поднимая взгляда. "Темная кожа. Вы ее знаете?"

"Это может быть любая женщина".

"Она называлась Миной".

"Нет", - сказал Балдев. "Я не знаю эту женщину".

"До недавнего времени, - продолжал командир, - она была служанкой в махале регента. Она пыталась убить его гостя. Грязное дело. К счастью, ее остановили". Пауза. "Мы задались вопросом, - сказал он, - куда может пойти женщина, чтобы научиться таким вещам". Служанка. И вот ты здесь, поэт".

Рао почти слышал, как на губах Балдева зарождается аргумент: Какая польза такому человеку, как он, нападать на гостя регента?

Затем Балдев вспомнил, что сестра императора находилась в плену у регента. Рао видел, как он вспомнил об этом: внезапная серость проступила на лице поэта.

Ничто из сказанного им не могло его спасти.

"Мы нашли нескольких писцов, которые писали материалы, которые не должны были писать", - продолжал командир. "Откровенная ересь, скрытая в ахиранском письме".

"Где они?" - спросила одна смелая женщина. Ее голос дрожал.

"Их уже отвели на место казни".

"Пощадите хотя бы женщин", - прошептал Балдев. За все его вечерние лекции, его декламации, его голос никогда не звучал так слабо.

"Проблема в женщинах", - пробурчал командир.

"Что вы с ними сделаете?" - спросил поэт. Его голос дрогнул. Затем окреп. "Мы слышали, что император Чандра делает с женщинами. Пожалуйста..."

"Лучшая смерть, чем та, которую заслуживают нечистые женщины", - громко сказал один из двух солдат Париджати. "Вы, ахираньи, не знаете, как вам повезло".

Рот командира истончился. Затем он обратил внимание на своих людей. Сделал жест.

Соберите их.

Это было слишком. Один из ахиранийцев, стоявший на коленях в крови своего соотечественника, издал вопль и бросился вперед. Раздалось шипение стали, крик, взрыв свежей крови, когда наступил хаос и женщины бросились к двери.

В тот момент казалось, что нет причин не вмешиваться. Кем бы солдаты ни считали Рао, они собирались убить и его. Поэтому он повернулся, сбив с ног одного из солдат, и небрежно ударился руками и коленями о камень. В суматохе тел и оружия Рао чудом не был раздавлен или заколот. Когда он почувствовал удар сапогом в ребра, то принял это за удар. Его голова ударилась о пол. За его глазами вспыхнули звезды.

Без оружия ему ничего не оставалось делать, как перевернуться и схватиться за ногу другого солдата. Он застонал. Позади него, вокруг него, мужчины кричали. Один бросил книгу. По полу разлетелись снопы стихов.

Одна из женщин вышла за дверь и побежала по коридору, за ней бежал солдат. Рао остался лежать на полу.

Он выкрикнул проклятие, когда нож упал на пол рядом с его головой. Он поднял голову и увидел поэта Балдева, который смотрел на него, лицо его было в крови, над глазом расплывался синяк.

Балдев плюнул ему в лицо.

"Парийская мразь", - прорычал он. Это было отвратительное выражение лица, совершенно не соответствующее его рассудочной, интеллектуальной манере, которой он придерживался в прошлом. "Вы все - отбросы Париджати!"

Балдев с диким криком ударил кулаком ближайшего охранника - и тут его повалили на пол, прижали, а Рао остался на месте.

Солдат над ним - один из тех, кто не носил знак регента и смотрел на своего командира с едва скрываемым презрением, - посмотрел на Рао сверху вниз, впервые почувствовав родство.

"Ему не следовало этого делать", - хрипло сказал солдат. "Как только ты проникаешь под поверхность, они все становятся грубиянами".

Рао ничего не ответил. Его ребра болели. Его лицо было горячим от крови.

Если бы у него был меч, он мог бы отрубить этому человеку голову.

Солдат протянул руку. Рао взял ее.

"Сэр", - сказал солдат своему командиру.

"Тогда отпусти его", - сказал командир тем же скучающим тоном. "Я думаю, мы можем согласиться, что он только тот, кем кажется".

Солдат все еще колебался.

"Я могу заплатить", - заикаясь, проговорил Рао, немного ненавидя себя за эту уловку. Он засуетился. Он вытащил молитвенные камни Париджати, эти питхи, соединенные серебряными звеньями, из горловины своей туники. "Я могу..."

Наконец, казалось, этого было достаточно.

"Иди", - сказал солдат. "Беги, пьяный ублюдок. В следующий раз ты будешь лучше знать, как вмешиваться в имперские дела, не так ли?"

"Да, сэр", - сказал Рао.

Лучший мужчина доблестно сражался бы за этих плачущих женщин, за этих мужчин". Поэт. Лучшего человека вообще не было бы в этой комнате, в этом борделе.

Но Рао не был лучшим человеком. Он был всего лишь человеком с целью, и его работа еще не была закончена.

Спотыкаясь, он подошел к двери.

Поэт не смотрел на него. Поэт спас ему жизнь.

Рао оставил его на верную смерть.

Он проснулся от того, что Лата склонилась над ним, ее лоб был изрезан веером линий. Над ней потолок был покрыт резьбой с розами и цветами ириса. Значит, он снова во дворце иллюзий. Вдалеке до него доносились слабые звуки музыки. Но комнаты, которые он снял в этом прекрасном доме удовольствий, заведении с розовыми фонариками у дверей, были просторны, как королевские покои, и хорошо изолированы от шума внизу.

"Лежи спокойно", - сказала Лата. "Я промываю твои раны. У тебя ушиблены ребра".

"По крайней мере, скажи мне, что ты не снимала с меня дхоти", - тонко сказал Рао.

Он хотел пошутить, но Лата ответила: "Нет. Я позволила Прему сделать это. Хватит пытаться поднять голову".

Рао проигнорировал ее и посмотрел вверх. Прем, низкий принц Сакеты, стоял на краю дивана. Он улыбнулся, его глаза заблестели.

"Привет, Рао", - сказал Прем. "Ты в полном дерьме".

Рао издал слабый смешок и опустился обратно.

"Полагаю, тебе не повезло убедить регента помочь нам", - сказал Рао.

"Тебе повезло, что не удалось", - сказал Прем. "Если бы я не вернулся раньше, ты был бы мертв на улице".

"Я не просто так сказал твоим людям, куда я пошел".

"Ты должен был взять их с собой".

"Мне кажется, это сделало бы меня слишком заметным".

"Ты прав", - сказал Прем. "Тебе вообще не следовало выходить".

"Это было важно", - сказал Рао. И не в первый раз, добавил он тихо. Если люди Према не рассказали ему, чем занимался Рао, то Рао и не собирался.

Прем неторопливо достал свою трубку, которая была спрятана под складками его объемной шальи: шерстяная вещь глубокого, темно-синего цвета, которая драпировалась на его пальцах и была туго завязана вокруг горла.

"Мы остановились в отличном борделе, а ты вместо этого идешь в дешевую лачугу. Иногда я не понимаю тебя, Рао".

"Я пришел за поэтом. Человек по имени Балдев".

"Что у него было такого, что тебе было нужно?"

"Информация о повстанцах Ахираньи", - признался Рао.

"Не понимаю, почему повстанцы хотят помочь нашему делу", - сказал Прем. Но он слушал, его глаза тускло блестели в свете фонаря.

"Они не захотят. Я не сказал ему о нашем деле. Я сказал ему ложь. Я сказал ему, что хочу знать". Он сделал медленный, неглубокий вдох, чувствуя, как болят его собственные ребра, его собственные легкие. "И я получил их".

Прем попыхивал трубкой.

"Поэт, - сказал Рао через минуту, - когда я в последний раз был в его салоне, он признался мне, что он и его единомышленники пользуются поддержкой и защитой влиятельной фигуры в Ахирании. Он сказал мне..."

Я не могу назвать имя. Некоторые вещи слишком ценны. А в некоторые вещи я не посвящен.

Не так ли?

Слабая улыбка.

Я не важный человек.

Поэт колебался. Он встретил взгляд Рао, когда они сидели в задней комнате борделя, и рассветный свет проникал через окно. И Рао смотрел в ответ, искренний, широко раскрыв глаза, богатый и глупый человек с добрым сердцем. Это всегда была лучшая ложь, та, что накладывалась на настоящие кости.

Возвращайся, и мы поговорим, мальчик.

"Сторонники отделения Ахираньи от империи есть во всех эшелонах власти страны", - сказал в конце концов Рао. "У меня не было возможности узнать имя. Солдаты пришли раньше, чем я успел с ним закончить".

"О, солдаты. Это я знаю".

"Поэт спас меня", - пробормотал Рао, думая о ярости Балдева. Нож, который даже не задел его, несмотря на всю ярость, с которой он вонзил его в пол. "Он не должен был".

"Ах." Прем сделал еще одну затяжку из своей трубки. Выпустил струю дыма. "И почему он это сделал?"

Рао с трудом поднялся в сидячее положение. "Я заслужил его доверие".

"Как?"

"Я сказал ему, что читал учение Сунаты". Наступила пауза, молчание длилось до тех пор, пока Рао не сказал с горечью: "Ты не знаешь, кто такой Суната".

"Не все из нас любят книги так, как ты".

"Суната был мудрецом". Мудрецы - это мудрые мужчины и женщины, не принадлежащие ни к какой вере или вероисповеданию. "Учение Сунаты лежит в основе... неважно". Рао покачал головой. Вздрогнул. Он на мгновение забыл, что его тело - это мешок с синяками. "Он писал, что во вселенной нет смысла: ни судьбы, ни высокой крови, ни прав королей на землю. Все есть пустота. Мир имеет смысл только тогда, когда мы придаем ему смысл".

"Он звучит проницательно", - пробормотала Лата, все еще накладывая пасту из специй с излишней твердостью на ушибленные ребра Рао.

"Я не понимаю", - сказал Прем. "Будь проще, Рао, есть один друг".

"Люди, которые следуют его учению, отвергают всех королей, всю королевскую власть, все империи. Они верят в... самоопределение. Я полагаю, это самое близкое объяснение".

"Ах", - снова сказал Прем. "Я полагаю, его учение не пользуется популярностью у королей? Верховный принц вряд ли одобрил бы это".

"Его книги были сожжены в Париджате", - сказал Рао. "И в Алоре. В Сакете..."

"И так везде", - сказал Прем.

"Но не среди мудрецов", - сказала Лата. Но, конечно, Лата сама была мудрецом, а они никогда не сжигали книги. Это было анафемой их призванию.

"Значит, ты его читала?"

"Нет", - сказала Лата. "Мне не нравится эта философия, особенно".

"Я надеялся, что мы сможем использовать то, что есть у повстанцев", - сказал Рао. "Я надеялся... ну. Сейчас это не имеет значения".

"Повстанцы - это отморозки в масках", - сказал Прем. "Они хотят разрушить правление Париджатдвипана, Рао. Они хотят вернуть старые добрые времена Эпохи Цветов". Его губы слегка скривились. Ни один отпрыск города-государства Париджатдвипы не думал об Эпохе Цветов, эпохе до того, как матери победили якшу, с чем-то похожим на ностальгию. "Даже если мятежников поддержат высокородные ахираньи, выгнав остальных - чего вы хотели добиться? Вряд ли мы здесь для того, чтобы помочь ахираньи обрести свободу от имперского правления."

"Способ выгнать ее".

Прем снова выдохнул. "Всегда так".

"Конечно", - сказал Рао. "Конечно."

Прем не называл Рао дураком. Не из-за этого. Возможно, он слишком сильно жалел Рао, чтобы сделать это. Вместо этого он сказал: "Мне жаль. Я знаю, как много она для тебя значит".

Как всегда, в животе Рао заклокотало от смущения при мысли, что Прем - да кто угодно - неправильно понял ситуацию.

"Но ты сделал все, что мог", - говорил Прем. "И я тоже. Регент меня больше не увидит". Еще один завиток дыма. "Жаль, правда. Император Чандра сменит его довольно скоро. А лорд Сантош - чертов идиот. Он будет просто марионеткой Чандры, сжигающей новую кучку бедных девушек и твердящей о чистоте культуры Париджати, как будто остальные из нас так же низки, как ахираньи, и нуждаются в руководстве".

Но в Ахиранье были и другие люди, которые могли оказаться полезными, думал Рао. Дворяне, которые не так часто теряют свои позиции, как регент. Ахираньи высокородные, которые, возможно, финансировали мятежников, которых можно было бы использовать для поддержки переворота против Чандры и освобождения принцессы Малини.

"Тебе не следует курить здесь", - сказала Лата, знакомое неодобрение в ее голосе было почти бальзамом. "Выйди на улицу, Прем".

"Он такой больной?"

"Нет", - сказала Лата. "Но мне не нравится этот запах. Иди."

"Как прикажет мудрец", - сказал Прем, наклонив голову с улыбкой. Он повернулся, чтобы уйти, окутанный дымом. Он опустил трубку. Оглянулся.

"Рао", - сказал он. "Ты знаешь, что мы нужны Адитье. Ты знаешь, что мы нужны Париджатдвипе, чтобы убедиться, что на трон сядет правильный брат. Император Адитья. Представь себе".

Рао ничего не сказал. Он представил себе это. Но это была вина Адитьи, что это видение еще не осуществилось.

"Просто..." Прем выдохнул. "Я пойду к нему. Как только наступит праздник. Ты должен пойти со мной. Ты будешь ему нужен. Ты сделал все, что мог, чтобы спасти ее. И я тоже".

"А мы?" сказал Рао.

"Да", - сказал Прем. Он снова улыбнулся, что-то грустное промелькнуло в его губах. "Так и есть".

Рао хотел возразить, и он знал, что Прем готов ответить ему тем же, но тут вмешалась Лата.

"Принц Прем", - сказала она. "Позвольте моему пациенту отдохнуть".

Молчание. Затем: "Я вернусь позже, Рао".

Рао лег и закрыл глаза, пока Лата ходила по комнате, бормоча себе под нос о чистом белье и кипяченой воде.

Он подумал о Малини, сидящей в тюрьме. Так близко, но слишком далеко, чтобы кто-то из них мог до нее добраться.

Он подумал о письме, которое она написала ему. Торопливые, испещренные слезами каракули, написанные не на придворном двипанском, даже не на общем париджатдвипанском языке Забана, а на современном городском алоранском, которому научила ее сестра. Письмо доставила служанка с затравленными глазами. Ее подкупили последним клочком золота Малини. Свадебные браслеты ее матери.

На письме был пепел. Соль и пепел.

Чандра отправляет меня в Ахиранью.

И там, подчеркнутое, тихое отчаяние в изгибе каждой буквы:

Спаси меня.

Лата опустилась на колени рядом с ним. Он открыл глаза. Она выглядела осунувшейся и усталой.

"Тогда ты уйдешь?" тихо спросила Лата.

"Что ты думаешь?"

Какое-то время она молчала.

"Я думаю, нам нужно перевязать твои ребра", - сказала она наконец. "Не двигайся. Это будет больно".

"Не волнуйся", - сказал Рао, сглотнув. Розы снова уставились на него, такие красные на потолке, что напоминали брызги крови. "Я очень хорошо умею выполнять приказы".

ПРИЯ

Под махалом находились тюремные камеры. Раньше у Прии не было причин задумываться об этой реальности. Но теперь у нее были веские причины для этого.

Охранники были достаточно мягки с ней. Они позволили ей самой пройти по поверхности Хираны, как она подозревала, по необходимости, а не по какой-либо другой причине, затем связали ей руки и повели за генеральские сады, к почти переполненному ступенчатому колодцу и к отдельной лестнице с железной решеткой, ведущей вниз, в недра махала. Они заперли ее в камере, велели сидеть и отдыхать, пока ее не позовут, а потом оставили.

В ее камере было только одно окно: высокое, покрытое филигранной решеткой, которое, казалось, почти не пропускало света, но свободно пропускало дождевую воду. Дождь наконец-то перестал, наконец-то, но вода все еще лилась через решетку медленным, ровным потоком, когда все, что не могла проглотить почва, скатывалось по наклонной земле в камеру Прии.

Она подумала, не была ли эта конструкция - наклон, окно, вода, неизбежно скапливающаяся у ее ног, - преднамеренной. После часа стояния в мутной прохладе, слишком оцепенев от шока, чтобы сделать что-то еще, она мрачно решила, что, вероятно, так и было. Она пробралась в самый дальний угол комнаты. Села, выгнувшись вперед, положив голову на колени.

Как только она села на землю, ее тело начала бить дрожь. Она не могла контролировать это. Она прижала ладони к локтям, пытаясь сдержать дыхание, и почувствовала, как дикая паника сжимает ее грудь.

Она хотела вспомнить, не так ли? О, теперь она могла признаться себе в этом. Она хотела большего, чем обрывки воспоминаний. Что ж, она добилась своего. Более чем достигла. На мгновение, когда она боролась с Миной, она стала той Прией, которая была ребенком в храме. Она видела сангам в своем воображении.

И она убила женщину.

Мина, конечно, пыталась убить ее. Но от этого она не чувствовала себя менее потрясенной.

Еще в детстве она научилась причинять боль и справляться с ней. Всех храмовых детей Хираны учили быть сильными, чтобы у них был шанс пережить процесс становления старейшиной. Три путешествия через магические воды, не знающие смерти. Три путешествия, в которых они могли погибнуть от утопления. Или другими, более страшными способами.

Однажды Прия уже погружалась под воду. Только один раз. И она вынырнула с дарами. Способность манипулировать Хираной. Умение проскальзывать в сангам.

Она не делала этого с тех пор, как была девочкой. Она не умела.

Она посмотрела вниз на свои руки. Она хотела монет. Хотела власти. Может быть, в глубине души она даже хотела получить свои законные дары. Но теперь она смотрела на свои дрожащие пальцы и думала, были ли ее желания разумными. Она гадала, не расщепились ли ее воспоминания, чтобы спасти ее от еще большей боли.

В конце концов, несмотря на холод и воду, она задремала. С восходом солнца стало проникать тепло, и она спала неспокойно, ей снилось, что вода под ногами шипит и извивается, что глаза наблюдают за ней из темноты.

Когда она проснулась, то увидела, что кто-то принес еду. Она поела, потом снова свернулась калачиком. Уснула, и ей снова приснилась вода. Тень ее брата в жидкой темноте.

Прошло несколько часов.

Дверь с лязгом открылась. Она подумала, что ей принесли еще еды. Вместо этого она почувствовала руку на своей руке.

"Идем", - сказал охранник. Он был вооружен до зубов, но его голос был достаточно мягким, и хватка тоже. "Ты нужен леди Бхумике".

В покоях леди Бхумики в розовом дворце было множество цветов, расставленных в богато украшенных вазах на окнах. Срезанные лилии плыли, как бледные облака, по водной глади, меняясь, словно легкий ветерок подталкивал их легкими руками.

Сама леди Бхумика сидела на диване из аметистового шелка. Она не откинулась назад, несмотря на обилие подушек позади нее. Она сидела высоко, положив одну руку на живот. По бокам от нее стояла служанка и обмахивала ее веером. Когда Прия вошла в комнату и низко поклонилась, леди Бхумика не улыбнулась. Ее глаза были подернуты тенью.

"Все хорошо, дитя, - сказала она мягким голосом. "Мой муж попросил меня позаботиться о тебе. Ты не должна бояться".

"Моя госпожа", - сказала Прия и снова склонила голову в поклоне.

У Бхумики была репутация доброй хозяйки. С тех пор как она вышла замуж, она принимала в свой дом осиротевших и потерявших родителей. Все ее охранники, ее слуги были ее избранниками и были ей яростно преданы. Поэтому, когда она сказала: "Оставьте нас наедине", неудивительно, что ее служанка опустила веер, а стражники склонили головы в знак признательности и удалились в стремительном молчании.

Двери закрылись со звучным стуком. Прия подняла голову.

Через мгновение Бхумика заговорила.

"Расскажи мне, что случилось". Мягкость ее голоса исчезла, оставив только железо, и они больше не были служанкой и госпожой.

Они были храмовой дочерью и храмовой дочерью. Сестры, хотя Прия не часто позволяла себе думать в таких терминах. Она не любила слишком пристально вглядываться в смысл сестринских отношений, десятилетие спустя после того, как сгорели их братья и сестры.

"Мина напала на меня на Хиране", - сказала Прия. "Она знала, кем я была. Она хотела, чтобы я показала ей путь к водам бессмертия. А когда я сказала, что не могу, она попыталась меня убить". В ее голове мелькали образы борьбы. Они были еще слишком свежи, чтобы казаться воспоминаниями. Ее сердце все еще колотилось. Ее кожа все еще зудела от магии. "У нее была маска короны".

Правый глаз Бхумики выразительно дернулся. "А потом? Что случилось?"

"Она надела маску. Она ранила Гаури и пыталась ранить Симу. И я... я сбросила ее с Хираны".

"Ты сказала что-нибудь, чтобы раскрыть себя?"

Прия ничего не сказала.

"Прия".

"Только ей". Она не упомянула принцессу. В конце концов, она не знала, что слышала принцесса. Тем не менее, ее слова были похожи на ложь, которая на ее языке превратилась в горький ужас.

"Как ты могла быть такой идиоткой? Неужели я ничему тебя не научила?"

"Она собиралась убить меня. Что мне оставалось делать? Обнять ее?"

Бхумика закатила глаза. "Духи, Прия. Ты могла ничего не говорить. Ты могла взывать о помощи. Я знаю, что там наверху полно стражников".

"И позволить им говорить с ней? Она уже знала, кем я была. Я". Прия подняла голову. "Убить ее было единственным, что я могла сделать, чтобы защитить нас. Было бы хуже, если бы я призналась в том, кем являюсь, и все равно оставила бы ее в живых, не так ли?"

"Очевидно, да", - резко ответила Бхумика. "А как она вообще узнала, кто ты?"

Прия пожала плечами. Она знала, что это только еще больше разожжет обычно хорошо скрываемый нрав Бхумики, но она и сама чувствовала себя довольно плохо. На нее напали. Она убила кого-то, и сколько бы раз она ни говорила себе, что это то, для чего ее воспитывали, и пыталась убедить себя, что у нее не было другого выбора, это потрясло ее. И ее злило, что она вообще что-то чувствует - что она недостаточно сильна, чтобы ничего не чувствовать.

Было легче злиться на Бхумику, чем на себя.

"Рассказывала ли ты кому-нибудь еще о своем прошлом?" спросила Бхумика.

"Я не дура".

Наступило долгое молчание. Бхумика смотрела на нее не мигая.

Наконец, мужественно, Прия добавила: "Нет".

Глаза Бхумики сузились. Она побарабанила пальцами левой руки по колену. "Сначала ты спасла Симу, а теперь..."

"Ты бы предпочла, чтобы я позволила Симе умереть?"

"Чтобы защитить себя? Да", - огрызнулась Бхумика. "А ты не подумала, что спасение Симы может быть именно тем, что раскрыло тебя перед мятежниками?"

Бхумика, конечно, была права. Именно так Мина и вычислила ее. Она видела, как Прия уверенно взбирается на Хирану, как когда-то взбирались дети из храма.

"Я не могу сделать столько, сколько можешь ты, дваждырожденная", - сказала Прия.

"Не называй меня так".

"Хорошо. В любом случае, знаешь, Бхумика, я даже не могу сделать столько, сколько должна была бы сделать дважды рожденная, как я". Поход на Хирану, спасение Симы - это был риск, но это было не больше, чем любая храбрая женщина может сделать или сделает. Даже если бы я не была тем, кто я есть, - продолжала Прия, - я бы рискнула собой ради Симы".

Единожды рожденный должен был уметь входить в сангам по своему желанию. Должен был уметь с легкостью манипулировать поверхностью Хираны. Должна была чувствовать природу, всю ее светящуюся, дышащую силу, где бы она ни находилась.

Все это у нее было, когда она была маленькой девочкой. До того, как ночь огня сломала в ней что-то.

Дважды рожденные, как Бхумика, были еще сильнее. А триждырожденные...

Ну. Теперь их не осталось.

"Я думаю, - медленно произнесла Прия, - что ты просто решил на меня рассердиться. Я не сделала ничего плохого. Я не просила, чтобы на меня напал мятежник, ищущий воды Бессмертия. И я сделала все возможное, чтобы защитить себя. И тебя".

"Ты могла умереть. Ты понимаешь это?"

"Понимаю".

"Тебя могли обвинить в том, что ты убийца. Или мятежница. Или и то, и другое".

"Я действительно не дура", - огрызнулась Прия. "Я не знаю, как часто мне приходится говорить тебе. Я знаю."

Иногда она ненавидела Бхумику. Она ничего не могла с собой поделать. Было что-то такое в ее храмовой сестре, что заставляло ее кровь гореть, а на язык попадал яд. В Бхумике была вся фальшь: кротость для мира, огонь в сердце. Бхумика любила изысканные сладости, красивые сари и прекрасную музыку. Она никогда, никогда не мыла полы. И Бхумика вышла замуж за регента. Этого Прия никогда не сможет понять, ведь Бхумика спасла бесчисленное количество жизней, став его мягкосердечной женой.

Когда брат Прии бросил ее на пороге дома Гаутама, именно Бхумика спасла ее. Бхумика, которая приехала в своем паланкине из красного дерева, взяла Прию в свой дом и обеспечила Прию едой, кровом и возможностью жить заново.

Я не могу дать тебе власть. Я не могу дать тебе то, что мы потеряли. Я даже не могу дать тебе семью, - сказала ей Бхумика. Но я могу дать тебе работу. И этого должно быть достаточно для тебя.

"Спасибо, что вытащили меня из тюрьмы", - заставила себя сказать Прия, сбавив тон. "Я ценю это".

"Ну, тебе не меня надо благодарить", - сказала Бхумика. "Это принцесса ходатайствовала от твоего имени. Она сказала Викраму, что ты спас ей жизнь. Она умоляла взять тебя в служанки. Умоляла. И что он мог сделать, кроме как согласиться?"

"Что?" прохрипела Прия.

"На столе у окна стоит лимонная вода", - сказала Бхумика, жестом указывая в левую часть комнаты. "Налей себе стакан, и мне тоже налей".

Прия налила. Ее руки даже не дрожали. Но голос Бхумики был более добрым, когда Прия передала ей стакан. Духи знали, что должно было выражать лицо Прии, чтобы притупить остроту ее гнева.

"Генерал находится в трудном положении", - сказала Бхумика. "Принцесса... не самая любимая особа своего брата. Но она все еще императорской крови, и если она умрет здесь от рук убийцы, или от болезни, или по какой-то злой случайности - тогда генерал и его семья будут наказаны. Все мы будем наказаны". Рука Бхумики слегка шевельнулась, и она легла на живот. "Принцесса должна находиться в уединении. Император приказал, и его нужно слушаться. Но ее изоляция означает, что Викрам тоже не может видеть ее регулярно. За ней нельзя наблюдать или защищать ее так хорошо, как хотелось бы любому из нас". Пауза. "Генерал склонен дать ей то немногое, на что он способен".

"Вы хотите сказать, - медленно произнесла Прия, - что не можете избавить меня от этой задачи".

"Я никогда не могла заставить тебя что-то сделать, Прия. Ты можешь уйти, если хочешь. Я думаю, что ты, как никто другая, найдешь способ выжить. Но если ты останешься и станешь служанкой принцессы, ты можешь принести нам всем большую пользу", - сказала Бхумика. "Генерал был обеспокоен, когда увидел принцессу. Она больна и слаба, и она много плакала. Он не верит, что она полностью здорова, или что слуга, посланный с ней императором, полностью внимателен. Судя по тому, что я видела ее, когда она прибыла, я склонна согласиться. Я не могу приставить к ее дверям верных стражников. У лорда Сантоша слишком много шпионов в доме, чтобы я могла тихо все переделать". Ее рот искривился. "Есть только ты, Прия".

"Ты хочешь, чтобы я следила за ней", - сказала Прия. "Шпионила за ней. Оберегала ее".

"Будет полезно, если ты сможешь сохранить ей жизнь, не раскрывая никого из нас, да".

Желудок Прии стал свинцовым. "Я постараюсь", - сказала она.

"Выпейте воды. Ты выглядишь ужасно".

"Я весь день просидела в камере. Конечно, я выгляжу ужасно".

"Пей."

Прия пила. Бхумика наблюдала за ней, пока она это делала, ее собственный бокал оставался нетронутым, ее взгляд был слишком знающим.

"Я знаю, что ты хочешь найти воды бессмертия", - наконец сказала Бхумика. "Нет, не лги мне, При", - продолжила она, когда Прия бросила на нее недоверчивый взгляд. "Обманывай себя, если хочешь, но я знаю тебя. И я знаю, что ты думаешь, что если ты найдешь воду, то найдешь себя. Но, Прия, ты не хуже меня помнишь, какую цену могут потребовать воды. Я не хочу, чтобы ты умерла из-за этого. И если ты решишь помочь мне, если ты будешь следить за принцессой и ее тюремщиком, если ты дашь мне информацию - ты можешь спасти гораздо больше жизней, чем ты можешь себе представить".

"Спасти своего мужа, вы имеете в виду", - сказала Прия. Она пожалела об этих словах, даже когда произнесла их; но было уже слишком поздно, их было не исправить. И это было не совсем неправдой, не так ли? Именно генерал Викрам больше всех терял от гнева императора. Такие люди, как Прия, уже потеряли все.

"Понятно. И что, по-вашему, случится с этим домом, если он умрет? Нет, не отвечай мне", - сказала Бхумика, когда рот Прии разошелся. "Суди меня как хочешь, При, мне все равно, что ты думаешь обо мне или о ком-то еще. Называй меня шлюхой и предательницей, если хочешь, мне просто все равно. Все, чего я хочу, это чтобы в результате выжило как можно больше из нас. Так ты будешь присматривать за принцессой или нет?"

"Если регент прикажет..."

"Не думай о регенте. Я спрашиваю тебя. Ты сделаешь это?"

Прия посмотрела в глаза Бхумике. "Ты доверишься мне?" спросила Прия.

"Похоже на то", - мягко ответила Бхумика.

Но все же Бхумика смотрела на Прию настороженно, с опаской, так, как она всегда смотрела на Прию - как будто Прия собиралась сбежать со скалы или столкнуть кого-то с нее; как будто Прия была непредсказуема.

Прия подумала о темных глазах принцессы, налитых кровью от плача. Она вспомнила, как принцесса смотрела на нее, когда Мина упала навзничь. Вспомнила отсутствие ужаса на этом чистом лице. Ровный, спокойный взгляд.

"Я сделаю это", - сказала она.

Бхумика выдохнула. "Хорошо". Она выпила свою воду одним быстрым глотком. Опустила стакан. "Иди и прими ванну. Отдыхай. Я все подготовлю".

Прия повернулась. Поколебалась. "Бхумика..."

"Что?"

"Мина. Убийца." Голос затих. "Она сказала мне, что выпила воды бессмертия из флакона. И что сила убивала ее. Она сказала, что воду ей дал ребенок из храма. Теперь я знаю, что мы не одни. Мы не последние".

Молчание.

"Бхумика", - спросила Прия.

"Оставь меня в покое", - устало сказала Бхумика. "Мне и так есть о чем беспокоиться".

"Ты не можешь так говорить".

Бхумика покачала головой. "А разве я не могу? Если где-то есть храмовые дети, достаточно жестокие, чтобы торговать водой в бутылке с бессмертием, какая глупость, и посылать детей умирать от их имени, то нам не нужно их искать. Они опасны. А у нас и так достаточно опасностей, Прия".

"Наверное, да", - сказала Прия.

"Ты правильно полагаешь. А теперь иди и приведи себя в порядок. От тебя ужасно пахнет".

Прия повернулась, чтобы уйти. Голос Бхумики остановил ее.

"Мальчик, которого ты привела, Прия".

Прия обернулась, встревоженная. "Он в порядке? У него все хорошо, не так ли?"

"Я ничего не слышала, поэтому я должна предположить, что да", - сказала Бхумика. "Но, пожалуйста, не приводи больше домой бездомных. Я знаю, что у меня доброжелательная репутация, но мне многое может сойти с рук, прежде чем мне придется объясняться с мужем".

Прия ничего не сказала. Да и что было говорить?

"Я знаю, как ты помогаешь больным гнилью в городе", - продолжила Бхумика. "Ты могла бы попросить меня о помощи с ними".

Бхумика только что точно указала, почему Прия не попросила. Но Прия не упомянула регента. Вместо этого она сказала: "Я не должна была просить".

"Я не могу сделать все", - сказала Бхумика. "К сожалению".

Прия отметила, насколько измотанной выглядела Бхумика, и почувствовала укол при мысли о том, с какими задачами Бхумике приходится бороться. Но прежде чем она успела произнести хоть слово, Бхумика заговорила снова.

"Я организую поставку священного дерева для тех, для кого смогу. В городе и в махале".

"А для Рукха? Ему нужно больше, чем остальным. Чаще".

Пауза. "Он умирает, Прия. Было бы расточительством оказывать ему дополнительную помощь".

Прия сглотнула. "Я привела его сюда", - сказала она. "А теперь меня не будет здесь, чтобы помочь ему".

"Твое сердце мягкое", - сказала Бхумика. И Прия не знала, было ли это оскорблением или нет. Она только знала, что Бхумика отвернулась, чтобы посмотреть на розы на окнах, которые шелестели на ветру, и сказала: "Просто уходи. Я сделаю все, что смогу. Это все, что я тебе обещаю".

Прия оставила Бхумику и пошла в сторону покоев слуг. Бхумика не послала за ней охранника, и Прия была рада этому. Ей нужно было побыть одной.

Уже смеркалось, но Прия не предполагала, что сегодня в Хиране она будет нужна или желанна. В угасающем свете она увидела, что подол ее сари испачкан водой и грязью, а также кровью. От этого осознания она вздрогнула. Вывести это было бы не так уж сложно.

Думать о пятнах на подоле было легче, чем о чем-либо другом.

"Прия", - прошептал голос.

Она повернулась.

Рукх стоял под сенью огромной резной колонны, сложив руки в кулаки. Он выглядел маленьким и не в своей тарелке, и даже отсюда она могла видеть, что его запястья окрашены в тени листьев под кожей.

Рукх, который предупреждал ее не подниматься на Хирану. Она пристально посмотрела на него - на его виноватое, знакомое лицо, на его покрасневшую от зелени кожу - и прикоснулась кончиком пальца к бусине из священного дерева на своем запястье.

"Что ты наделал, Рукх?"

"Мне очень жаль", - сказал он. "Правда. Но я... я не говорил с тобой, не просил тебя о помощи, о работе, только потому, что мне это было нужно. Хотя я нуждался... нуждался. Мне приказали поговорить с тобой и попытаться попасть в махал. Мне приказали". Он сглотнул. "И теперь мне нужно, чтобы ты пошла со мной. Из махала. Пожалуйста?"

Сказано. Приказано. Кто приказал ему?

По ней пробежал холодок. Она могла бы догадаться.

Медленно, она покачала головой. Прежде чем она успела заговорить, Рукх бросился вперед. Он схватил ее за руку.

"Я сказал им, что ты не придешь, - серьезно сказал он. "Что ты не простишь меня. Что ты не такая слабая, как они думают. И может быть... может быть, тебе не стоит приходить. Но они обещали мне, что не причинят тебе вреда, Прия, и я им верю. Они попросили меня убедиться, что тебе не причинят вреда, так что ты будешь в безопасности. Иначе я бы не смог..." В его глазах стояли слезы разочарования.

" Рукх." Ее свободная рука провела над его головой, прежде чем она слегка пригладила его волосы. "Успокойся. Говори медленно. В твоих словах нет смысла".

Он сжимал и разжимал пальцы на ее запястье. Долгое время он ничего не говорил, и Прия вздохнула.

"Я голодна", - сказала Прия. "И устала, и мне сказали, что от меня ужасно пахнет. Я просто хочу спать, Рукх. У меня нет никакого желания играть в эти игры".

"Если ты не придешь", - прошептал он, - "я не знаю, что они со мной сделают".

"Кто?"

"Ты знаешь".

"Я бы хотела, чтобы ты мне рассказал", - сказала она.

Он держал ее за запястье, не двигаясь. Его пальцы были достаточно легкими, чтобы она могла вырваться без труда. Но она этого не сделала.

"Повстанцы", - прохрипел он, повесив голову, прежде чем посмотреть на нее. "Повстанцы в лесу".

Она долго смотрела в его глаза.

Ей казалось, что она точно знает, кто он такой. Она думала, что он был таким же, как она когда-то - голодным, раненым, одиноким. Она жалела его.

Жалость не изменилась. Но когда она посмотрела на него, ее предположения о нем отпали. Он был более чем немного похож на ребенка, которым она когда-то была. У него были свои секреты. Свои обязательства. Она прекрасно знала, как это ощущается.

Это беспокоило ее. Беспокойство за него.

Он в опасности, подумала она. Я все еще нужна ему.

"Укради мне что-нибудь из кухни", - наконец сказала Прия. "А потом я пойду с тобой".

ПРИЯ

Париджати нанесли на свои карты множество названий для великого леса Ахираньи. Они разделили его на сегменты, очертив тонкими линиями, прикрепив ярлыки ко всем частям, где люди могли выжить, где время не двигалось странно, а гниль не проникала внутрь: выжженные поля на востоке; густые траншеи древних мангровых зарослей, где процветали болотные деревни на водных сваях, на западе. Имя за именем, каждое из которых было тщательно транслитерировано с париджати на все разрозненные письмена и языки Париджатдвипы. Не был включен только язык ахираньи.

Язык ахираньи, конечно же, был стерт - сведен к россыпи фраз и слов, которыми жители Ахираньи посыпали общеупотребительный язык Забан. Но Прия, которую когда-то учили традиционному ахиранийскому языку как дочь храма, знала, что у ахиранийцев никогда не было названий для леса. Ахиранья и была лесом. Лес был таким же безымянным, как каждый глоток воздуха, таким же неделимым, как вода. Они называли города и деревни, наносили на карту горы. Леса они оставили в покое.

Но это не значит, что Прия не узнала место, куда привел ее Рукх. Они пробрались из махала в окрестности города Хиранапрастха. Они пробрались через город, закрытый ставнями и водосточными фонарями, туда, где деревья сливались с домами, а маленькие храмы якши висели над ними на ветвях, прикрепленные высоко среди листвы плоскими досками, вбитыми между стволами. Они шли по узким тропинкам, очерченным лентами и флажками, которые были тщательно проложены в лесу путешественниками между Хиранапрастхой и небольшими деревнями.

Но вскоре они свернули в сторону от ленточных маркеров, и ничто не указывало им путь, кроме их общего фонаря и мельчайших рисунков на коре - языка символов, используемого охотниками и лесорубами. И тут Прия подняла голову и поняла, что они находятся в Костяной башне.

Костяная беседка была древним местом - одновременно могилой и входом на старую, старую тропу, проложенную руками якша. В Ахирании были места, где время двигалось иначе; эта тропа была самой сильной из них и самой хорошо обозначенной. Тропа искателя - так называли ее некоторые, потому что она вела к соседнему государству Сругна и великим монастырям Сругна, посвященным безымянному богу, где жрецы размышляли о тайнах космоса и поклонялись своему богу превыше всех других бессмертных существ.

Но это было и проклятое место. Местные жители и лесорубы, искавшие священную древесину для заготовки, утверждали, что слышали шепот среди могил. На рассвете они находили шаги на мокрой от росы земле, а на земле лежали трупы изъеденных гнилью животных. Создавалось впечатление, что эти существа пришли в беседку, чтобы умереть. Или были оставлены там, как говорили некоторые, призрачными руками.

Когда плоть сгнила, эти призраки вернулись, чтобы завершить свою работу. Над Прией и Рукхом висели кости умерших животных, нанизанные на красные и желтые нити. В свете фонаря они блестели желто-белым светом. Ветер шелестел листьями, дождевая вода падала холодным мерцанием, а кости звенели друг о друга, щелкая зубами.

"Что ж", - мягко сказала Прия. "Какое приятное место для встречи".

"Обычно я не встречаю их здесь. Но..." Он пожал плечами, выражение его лица было настороженным. "На этот раз мне велели".

Мина надела маску короны. Она пила воду бессмертия из источника и жестоко сражалась, так что Прия уже знала, что эти повстанцы были самыми жестокими - теми, кто использовал убийство как метод сопротивления.

Она слышала сплетни и истории о повстанцах, которые носили маски. Когда убили торговца, люди говорили, что видели фигуру в маске, выходящую из его хавели. Она подумала об этом сейчас - о повстанцах, которые наносили быстрые и жестокие удары, - когда взглянула на Рукха.

Он выглядел несчастным; его руки были крепко обхвачены. Она почувствовала, как в ней закипает гнев при мысли о том, что они используют голодающего мальчика, умирающего мальчика, обращая его сердце в свою пользу. Это было неправильно.

Она подняла фонарь выше, темная ночь смотрела на нее сквозь листья и кости.

"Что обычно происходит, когда ты встречаешь повстанцев?" - спросила она.

"Я даю им информацию", - сказал он. "До того, как они послали меня к вам, я рассказывал им все, что слышал на рынках. Они давали мне еду".

Не так уж много еды, подумала она.

"А священного дерева дают?"

Рукх пожал плечами.

"Хорошо", - ровно сказала Прия. "Что они хотели, чтобы ты делал в махале?"

Он ничего не сказал.

"Ну же", - уговаривала она. "Конечно, ты можешь сказать мне сейчас".

"Просто быть их глазами и ушами", - пробормотал он. "Чтобы наблюдать за тобой. И... за всем остальным интересным. Все, что им может пригодиться. Вот и все".

Она кивнула. "А другие слуги делают то же самое?" - спросила она, и он тут же нахмурился.

"Несколько, я думаю", - сказал он через мгновение. "Я не знаю. Возможно, нас скрывается больше".

"Нас?"

"Повстанцы", - сказал он.

"Ты не настоящий бунтарь", - тут же сказала Прия.

"Я такой", - настаивал он.

"Мина была бунтаркой", - сказала она. "Она знала, как убивать. А ты нет".

"Откуда ты знаешь?" спросил Рукх. Его подбородок был мулирован.

Она перевела взгляд с его острого маленького лица на сжатые кулаки. С такими руками, колючими от угрозы новой зеленой поросли, она подумала, сможет ли он справиться с ножом, даже если ему его дадут. Ножи требовали деликатности.

"Не сможешь", - просто сказала она. "Кем бы она ни была для них, ты не такой".

"Ты не все обо мне знаешь", - пробормотал Рукх.

"Очевидно, нет", - сказала Прия.

Вокруг них никого не было видно. Ни жителей деревни, ни охотников, ни повстанцев. Прия решила, что им с Рукхом придется просто подождать. Она опустила фонарь на землю. Затем выпрямилась.

Он уставился на нее. Она уставилась на него.

"Не только тебе позволено верить в вещи", - сказал Рукх низким голосом. Прия с тревогой вспомнила тон, которым она разговаривала с Бхумикой. "Мне позволено хотеть, чтобы мир стал лучше. Мне позволено хотеть помочь сделать это".

Ах, земля и небо, ей нужно было научиться разговаривать со своей сестрой по храму с большей властностью и меньшим раздражением, когда они оставались наедине. Если Бхумика чувствовала себя так, когда Прия разговаривала с ней, то удивительно, что им вообще удавалось вести цивилизованный разговор.

"Я ничего не говорила, Рукх", - ровно сказала Прия. Она заставила себя сохранять спокойствие. Спокойствие было броней, которую она надела на себя, когда стояла на земле, усыпанной мертвецами, слушала ветер и думала о том, какие решения должен был принять Рукх, чтобы оказаться здесь, еще мальчишкой, но уже повинующимся убийцам. Всего лишь мальчик, и она не видела признаков того, что мятежники впились в него когтями. Она не знала. Ее спокойствие звучало как сталь, потому что так оно и было. "Но я думаю, тебе стоит попытаться поверить в то, что в будущем никто из нас не погибнет".

"Они не причинят тебе вреда", - сказал Рукх. "Я сказал тебе. Я обещал. Они просили меня убедиться, что ты не полезешь на Хирану. Чтобы ты была в безопасности".

"Они попросили тебя сделать это?"

Он кивнул.

"Почему?"

"Я не знаю. Я думал, ты знаешь", - сказал он.

Она пока не могла об этом думать. Ответы, вероятно, скоро появятся. Поэтому вместо этого она сказала: "Если бы я послушала тебя - если бы я осталась в махале и позволила другим подняться самостоятельно - Мина, вероятно, попыталась бы убить кого-нибудь еще". Она подумала о крике Симы, о теле Гаури, разбившемся о колонну.

"Я не знал, что она может причинить кому-то вред", - прошептал он.

Она посмотрела на него. "Ты не защищаешь людей, - сказала она, - ты не говоришь им не ходить куда-то, если они не рискуют пострадать, если пойдут. Так что ты знал, Рукх. Не лги себе. Ты знаешь, что делают эти повстанцы".

Он отвернул голову.

"Они пытаются совершить что-то важное", - настаивал он. Но его голос был слабым.

Прия вздохнула. Она ничего не могла с собой поделать. "Неужели люди, которых ты так боишься, действительно стоят твоей преданности?"

"Они стоят моей преданности, потому что я их боюсь", - сказал он. "Они здесь, чтобы бороться с империей. Я видел генерала Викрама. Я видел его солдат. Если они не сильнее их..." Слова Рукха оборвались.

"Способность пугать детей - это не сила, Рукх".

"Они пугают не только меня", - усмехнулся он. "Ты видела улицы. Они пугают регента. Иначе он не стал бы посылать всех своих людей. Вот что такое настоящая власть".

Если бы только у нее было красноречие Бхумики или ее острое, инстинктивное понимание тернистых игр власти в Париджатдвипе.

"Власть не обязательно должна быть такой, какой ее делают регент и твои мятежники", - в конце концов сказала Прия, довольствуясь своими бесхитростными словами, своим простым знанием того, как устроен мир. "Власть может быть заботой о людях. Оберегать их, вместо того чтобы подвергать опасности".

Он бросил на нее подозрительный взгляд. "Ты хочешь сказать, что ты могущественная?"

Она рефлекторно рассмеялась. "Нет, Рукх".

Какой силой она обладала? Что она действительно сделала, чтобы хоть что-то изменить в Ахиранье? Она думала о Бхумике, а не о себе.

Мысль о том, что у нее есть хоть какая-то власть...

На мгновение, на Хиране, ей это удалось. Она быстро узнала пределы этого, в келье и в покоях Бхумики. И в тот момент, когда она убила Мину, это тоже было похоже на слабость; зыбучий песок ярости внутри нее.

"Не будь дурой", - добавила она через мгновение. "Я не сильная, Рукх".

"Ты пыталась защитить меня и других детей", - сказал он. "Пыталась убедиться, что мы не умрем от гниения, по крайней мере. Ты дала мне дом. Это похоже на то, что ты только что сказала".

Это была детская логика, детская убежденность. И все же Прия отвернула от него лицо. То, какой он ее видел, было далеко, далеко от того, какой она видела себя, и она не знала, как реагировать.

Ветер снова прошелестел по костям.

"Ты действительно убила Мину?" нерешительно спросил Рукх, опуская руки.

"Я же сказал тебе, что убила".

"Ты... Ты это хотела?"

начала говорить Прия. Но остановилась, слова осели у нее на языке. На мгновение она задержала дыхание. Прислушалась.

Тишина вокруг них больше не была пустой. Она была настороженной. Прия почувствовала, что волоски на ее шее поднялись. Она повернулась.

На могилах стоял мужчина. От беседки на него падали тени. Но его лицо...

Он носил маску. Не коронная маска, выточенная из священного дерева, а обычная, из красного дерева, со свирепым изгибом рта и достаточно широкими глазницами, чтобы открыть густые брови и глаза насыщенного коричневого цвета.

Рукх шагнул вперед и встал рядом с ней. Он хотел заговорить, но мужчина поднял руку, заставляя его замолчать.

"Прошу вас, - вежливо сказал мужчина. "Скажи мне. Почему ты убила ее?" Его голос был мягким, а маска насмешливой.

"Ты причинишь вред Рукху, чтобы заставить меня говорить?"

"Нет", - сказал он. " Рукх - один из моих".

"Ты причинишь мне вред?"

"Это, - сказал мужчина, - зависит от тебя".

Прия услышала, как Рукх судорожно сглотнул рядом с ней. Она подняла голову и расправила плечи, став твердой и высокой. Она сжала зубы. Молчала.

Мужчина сделал шаг вперед. Она наблюдала за движением его ног - плавными, извилистыми движениями. Он чувствовал землю, не глядя на нее, доверяя инстинкту. Он двигался почти в полной тишине. Неудивительно, что ветер и стук костей скрыли его приближение.

"Ты не ответишь мне?"

Это, подумала Прия, было само собой разумеющимся.

"Встань на колени", - сказал мужчина. "Опусти голову. На колени. Ты подчинишься и будешь говорить".

Она не могла видеть рот мужчины. Но она была уверена - почти уверена - что он улыбается.

На нее нахлынули воспоминания. Детские дуэли. Мальчик постарше, все еще худой, но с каждым днем становившийся все выше, ухмылялся ей. Встань на колени, сказал он. И повинуйся. Скажи, что я лучше тебя. Ты знаешь, что не победишь, При. Можешь сделать это сейчас.

И она стиснула зубы, меньшая, более упрямая, готовая доказать свою правоту, и сказала...

"Это мы еще посмотрим", - пробормотала она.

Она сделала шаг вперед, и еще один, двигаясь так, как двигаются дети храма - танцуя на грязи, как это заложено в мышцах и костях. Она отпрянула от Рукха, надеясь, что у него хватит ума остаться на месте.

Эти глаза сквозь маску. Этот особый оттенок коричневого.

Надежда в ней...

Она была почти, почти уверена.

Она не встанет на колени. Она не заговорит, пока не захочет говорить - пока не получит ответы, которых так жаждала.

Она не стала ждать, пока он нападет. Вместо этого она бросилась на него. Он привстал на ноги, а она метнулась вправо. Он стремительно повернулся, следуя за ней по тому же кругу яростных движений, но она снова двинулась, проскользнув под его рукой.

Она встала лицом к нему, и они закружились, извиваясь друг вокруг друга, как хищник и жертва. Прия знала, что она собой представляет: мускулистая, но узкокостная и маленькая по сравнению с его шириной. Она могла победить только хитростью.

Когда она оказалась в пределах досягаемости, она достала кухонный нож, спрятанный в поясе сари, вытащила лезвие из импровизированных ножен, когда он повернулся к ней, и подняла его. Его взгляд заострился, и она услышала, как участилось его дыхание.

С молниеносной быстротой он схватил ее за запястье, крепко сжав его, чтобы заставить ее пальцы разжаться и выпустить нож. Но было слишком поздно. Она уже поднесла нож к его голове и перерезала первые нити трехжильной веревки, связывающей маску с его черепом.

Другой рукой она сорвала маску. Не было ни липкости плавящейся плоти, ни болезненного жара, обжигающего и без того обожженные и больные кончики пальцев. Она не чувствовала ничего, кроме древесины и кожи. Она посмотрела на его лицо.

Он отбросил ее назад, и она упала на землю. Он прижал ее руки к каждому запястью, и ей вспомнилось детство, и Мина, и запах горящей плоти - все сразу, головокружительный клубок спутанных воспоминаний. Казалось, что время свернулось, смялось посередине, как это бывает с бумагой.

"Когда я была девочкой, - задыхалась она, - ты испытывал меня вот так".

"И ты никогда не побеждала", - сказал он.

"Я была моложе, меньше и слабее, и это не изменилось", - сказала ему Прия. "Но я не хотела победить. Я хотела узнать, был ли ты... ты".

Его хватка ослабла.

"Прия", - сказал он. "Ты сильнее, чем была раньше".

"Ашок", - сказала она.

Брат. Кости над ней, и его лицо под ними, вырезанное в тени лунным светом. Ее голос надломился. "Я думала, ты болен. Я думала, ты умер".

"Я был болен", - тихо сказал он. "И я думал, что тоже умру". Его глаза проследили за ее лицом, и она подумала, что, возможно, он чувствует то же, что и она, - побежденное чувствами, подавленное тяжестью времени. "Это долгая история".

Она сглотнула. Ее горло сжалось, а запястья болели.

" Ты позволишь мне встать?"

Он отпустил ее. Маска лежала на земле между ними.

Рукх смотрел на них, яркий и мрачный одновременно. Он смотрел на Прию так, словно все вдруг обрело смысл. Он смотрел на нее так, словно наконец увидел ее такой, какая она есть.

Она велела ему уйти. Она велела ему ждать вдалеке, за беседкой из костей. Она не могла думать. Все ее мысли были сосредоточены на брате - ее живом, дышащем, приводящем в ярость брате.

Ее брат кивнул ему, и Рукх ушел. А потом брат рассказал ей свою историю.

Когда они жили на улицах Хиранапрастхи, они оба постоянно были голодны. Она помнила это. Но Ашок подхватил болезнь - не гниль, а нечто гораздо более прозаическое, - от которой у него хрипели легкие и он отхаркивал кровь. Он слабел, его магия угасала вместе с силой его тела. А Прия все еще оставалась на его ответственности, маленькая и голодная, ее магия распалась вместе с воспоминаниями. Сила, осудившая их братьев и сестер, была не под силу им обоим.

Он беспокоился о том, как накормить ее. Она будила его, потного, дрожащего, от кошмаров, в которых он видел, что станет с ней после его смерти. И вот однажды ночью, когда его руки были в крови, а Прия спала, свернувшись калачиком у него под боком, он принял решение.

"Я пошел к Бхумике и попросил ее приютить тебя", - сказал он.

"Ты бросил меня", - пробормотала Прия.

"Я отпустил тебя".

Это было согласие или исправление? Она не знала.

"Тебе не обязательно было просто бросать меня", - сказала она. "Ты мог бы сказать мне правду".

"Ах, нет. Я думал, что закончил. Я думал, что оставлю тебя у этого старого ублюдка Гаутама, чтобы Бхумика спасла тебя, уйду в лес и умру хорошей ахираньей смертью". Слабая, горькая улыбка искривила его рот. "И я не мог попрощаться с тобой. Я не мог вынести этой мысли. Я был слаб".

"Но ты не умер".

"Нет".

"И все равно ты не вернулся за мной".

Она не плакала и не прижималась к нему, как ребенок. У него не было терпения на такие эмоции. Он никогда не терпел.

"Меня нашла женщина", - сказал он. "Она взяла меня к себе и выхаживала. Она сказала мне, что знает, кто я. "Я помню твое лицо", - сказала она. Я много раз была паломницей в Хиране. Я помню все ваши лица. И у меня есть для тебя подарок".

"Она дала мне склянки с водой бессмертия. Она напоила меня этими водами. Она спасла мне жизнь, и она дала мне миссию. Цель. С ней я наконец-то узнал, что мы собой представляем", - сказал он, в его глазах появился свет. "Старейшины научили нас быть сильными. Потом воды дали нам такие дары, каких наши старейшины не видели уже несколько поколений".

Он провел рукой над землей. Прия смотрела, как шевелится трава, изгибаясь, словно под физическим прикосновением.

"Мы подобны храмовым старейшинам Эпохи Цветов, Прия. Те трижды рожденные, которые завоевали огромные пространства субконтинента. Я понял: у нас, конечно, достаточно сил, чтобы вернуть Ахиранью себе? Конечно, мы должны? Париджатдвипа отказала нам в праве на собственных правителей. Империя называет нас развращенными, хотя сама получает от нас удовольствие и наживается на этом. Они позволяют гниению убивать нас и ничего не делают, потому что наши жизни не имеют для них никакой ценности. Этот император..." Ашок скривил губы. "Этот император - чудовище. Но еще до того, как он пришел к власти, я понял все это. Мое предназначение. Свою задачу. А ты, Прия, ты была еще ребенком".

"Слабой", - сказала она. "Ты считал меня слабой".

"Ты была ребенком", - повторил он, что не было несогласием.

Она посмотрела на его лицо. Его сильное, здоровое лицо.

"Ты пьешь из сосудов", - прошептала она. "Даже сейчас".

Он кивнул один раз, медленно.

"Вода поддерживает во мне жизнь. И она делает меня сильным".

"Вода должна быть взята из источника", - возразила Прия. "Ашок, ты знаешь это. Помнишь, что случилось с паломниками, которые пытались пить из сосудов? Чтобы подняться, тебе нужна вода из источника, насыщенная магией, а не то, что разлито по бутылкам и сделано маленьким и увядшим. А чтобы напитать ею других..." Она подумала о Мине, и у нее заурчало в животе.

"Три путешествия через воды Бессмертия тоже не лишены опасности", - спокойно вмешался он. "Множество детей храма погибло в этих испытаниях".

Это не одно и то же, хотела сказать она, но не сказала.

"Я пью, чтобы быть достаточно сильным, чтобы увидеть, как люди, которые хотели сжечь нас - которые унижают нас - удаляются из нашей страны. И те, кто решил выпить со мной, делают то же самое. Это просчитанный риск", - сказал он ей более мягко, возможно, в ответ на выражение ужаса на ее лице. "Мы должны выжить достаточно долго, чтобы найти воды бессмертия и пройти через них. Не больше".

"Ты не сможешь", - сказала Прия. "Вы не сможете. Путь слишком хорошо спрятан".

"На это нужно время", - сказал Ашок. "И доступ к Хиране, которого у меня нет. Я послал Мину для этой задачи, но..." Он запнулся. "Мина была мне очень дорога", - сказал он. "Я бы хотел, чтобы ты не убивала ее".

"Как и я, брат. Я также жалею, что она не пыталась убить меня", - ответила Прия. "Это было дело твоих рук. У меня не было желания причинить ей вред. Но лучше уж она, чем я".

"Да", - просто согласился он. Он посмотрел на нее - долгим, оценивающим взглядом. "Я не должен был отвлекать тебя от моей работы. Ты не такая, как Бхумика, чтобы играть на слабости. Ты всегда была сделана из более сильного материала. Прия... сестра. Ты уже не ребенок. И ты более сильная, чем была в детстве. Ты можешь помочь мне сейчас, если хочешь. Ты поможешь? Найдёшь ли ты мне путь к водам бессмертия? У тебя есть доступ к Хиране. Доступ и время - и больше терпения, я думаю, чем было у Мины".

У нее было больше доступа, чем он думал.

"Почему бы не спросить Бхумику? Почему бы не попытаться найти дорогу самому?"

"Там слишком много стражников, чтобы я мог приблизиться к Хиране", - сказал Ашок. "А Бхумика почувствует мое присутствие. Она не заинтересована в том, чтобы помогать мне".

Его тон внезапно стал холодным при упоминании об их общей сестре. Но затем его выражение лица снова разгладилось.

"Я хотел, чтобы ты была в безопасности. Мина не должна была прикасаться к тебе", - сказал Ашок голосом, который должен был ослабить ее гнев, расколоть ее решимость, как хрупкую скорлупу вокруг желтка.

"Она не должна была никого трогать", - ответила Прия. "Но ведь именно так поступают ваши повстанцы, не так ли? Убивают".

"С определенной целью".

"Париджатдвипа убивает ради цели".

"Несправедливой цели, и ты это прекрасно знаешь". Он говорил вполне разумно. Казалось, она не могла заставить его вздрогнуть. "Они хотят сохранить свою империю, и они знают, что в нас есть величие, которое они должны подавить. Они принижают нас. Они контролируют нас. Они позволяют нам умереть от гниения".

"В гниении, - сказала Прия, - вряд ли виноват генерал".

"Разве нет? Некоторые из нас считают, что гниль - это Ахиранья, восставшая в знак протеста против имперского господства".

Прия скрестила руки. "Это полная глупость, брат".

"Правда?" сказал Ашок, в его глазах зажегся потусторонний свет. "Почему еще воды, лишенные смерти, стали дарить нам дары? Поколения детей храма проходили через воды неизменными, а потом - мы". Он протянул руки перед собой, раскрыв ладони. "Внезапно в нас появились мифические силы якши. Сила в наших голосах, в нашей коже, в наших душах. Внезапно пришла гниль. Ты думаешь, все это без цели? Думаешь, во всем этом не было никакого более великого смысла?"

"И какую пользу принесли нам эти дары?" огрызнулась Прия. "У меня вообще почти нет силы".

"Но ты вновь обрела ту силу, которая у тебя когда-то была", - сказал он. "Ты почти такая, какой должна была быть". Представь, чего еще мы могли бы добиться вместе, - прозвучал его голос.

Она ничего не ответила на это, храня упрямое молчание. Она знала, что Хирана укрепила ее. Она чувствовала это, когда лежала на его камне и протягивала руку Симе. Она почувствовала ее, когда отправила Мину вниз, на смерть. Она искала эту силу.

И все же.

"Я видела, как горели триждырожденные, так же, как и ты", - сказала ему наконец Прия. "Их дары не смогли спасти их. Как и их сила".

"Мы не совершим их ошибок", - сказал Ашок. "Мы не будем ошибочно доверять".

"Я не должна доверять тебе", - ответила она. Но она чувствовала себя взволнованной, неистовой и близкой к слезам. Она не могла ему не доверять. Она не знала как.

Выражение его лица смягчилось. Он протянул руку, держа ее между ними, как бы спрашивая, а затем коснулся костяшками пальцев ее щеки.

"Ты так выросла", - сказал он с удивлением.

"Время, как правило, оказывает такое влияние".

"У тебя кривой нос. Раньше так и было?"

Она взяла его руку, убирая ее. Он отпустил ее.

"Ты должна мне верить, При. Я волновался за тебя", - сказал он, снова став серьезным. "Я наблюдал за тобой глазами других людей". Он не смотрел на Рукха. "Хотя мне было бы легче это делать, если бы ты не была в доме регента".

"Я оказался там только из-за тебя".

"Я думал, что ты оставишь службу Бхумике, когда станешь старше", - сказал он. "Она не должна была держать тебя в качестве простой служанки".

"Я уже не ребенок, Ашок", - твердо сказала Прия. "Может, я и оказалась в доме регента из-за тебя и Бхумики, но теперь никто из вас не контролирует мои решения. Я взрослая женщина. Если бы я захотела, я могла бы стать замужней женщиной и матерью".

Он фыркнул. "Ты никогда не была склонна быть замужней женщиной".

"Если бы я все-таки жила в Эпоху Цветов", - сухо сказала она, не позволяя себе почувствовать горечь. "Тогда я могла бы жениться на женщине, как это делали древние. Но я все равно мог бы выбрать дом с хорошей девушкой, брак или не брак", - добавила Прия, пожав плечами. "Я решил остаться в махале".

"Почему?"

начала говорить Прия, но Ашок уже снова заговорил.

"Ты осталась, Прия, потому что ты не можешь забыть то, чем мы должны были быть, так же, как и я. Ты чувствуешь несправедливость того, что у тебя украли. Возможно, ты не хочешь видеть Ахиранью свободной так же, как я, но ты хочешь того, что по праву принадлежит тебе. И мне". Он наклонился ближе. "Пожалуйста, При", - сказал он. "Помоги мне. Помоги нам обоим".

Как будто она больше не стояла на мшистой земле леса, взрослая женщина с руками, сжатыми в кулаки. Вместо этого она была ребенком, вымазанным в саже и крови. Ее голова была прижата к его плечу, когда он бежал, пытаясь удержать ее, и шептал: "Не смотри, При, не смотри, не смотри.

Просто покажи мне путь...

"Нам нужны воды бессмертия". Его голос был полуночным ветром. "Ты найдешь для нас путь, Прия? Поможешь ли ты мне вернуть то, что было украдено?"

Она думала о Бхумике, беременной и замужней за убийцу, которая использовала все, что у нее было, чтобы дать горстке сирот хоть немного жизни, а Ахиранье - хоть немного стабильности.

Она подумала о Рукхе, который бросил свой жребий в рядах повстанцев, у которого были гнилые руки и не было никакого будущего.

Она подумала о Хиране. Сердце билось под ее ногами.

Возможно, желать большего, чем то, что у нее есть, было эгоистично. Возможно, это было ошибкой. Но она подумала обо всем, что выпало на ее долю, и обо всем, что выпало на долю Ахираньи, и почувствовала, как в груди распускается ядро гнева.

"Да", - сказала она. "Брат. Наверное, так и будет".

МАЛИНИ

Было раннее утро, когда пришла служанка. Малини лежала на своем чарпое, свернувшись калачиком на боку, комната накренилась и лениво покачивалась вокруг нее, когда Прамила отперла дверь и вошла.

"Тебе очень повезло", - говорила Прамила. "Твои новые задачи не будут слишком обременительными, и когда ты покинешь мою службу, у тебя будут гораздо более тонкие навыки. Возможно, ты даже поднимешься в семье регента. Разве это не прекрасно?"

"Да, миледи". Голос, ответивший ей, был низким и теплым, с приторными интонациями ахиранийца, говорящего на забанском. Малини закрыла глаза, радуясь, что к ней повернулись спиной, и приготовилась.

Она видела эту служанку дважды. Один раз, когда онемевшими руками размазывала по полу дозированное вино, слишком одурманенная цветком-иглой, чтобы что-то делать, кроме как ползать и всхлипывать, смотреть на лицо через решетку и истерически гадать, не приснилось ли ей все это.

Во второй раз она наблюдала, как служанка убивает женщину.

Она не могла вспомнить лицо служанки. Только ее руки и пульсацию мышц в них, когда она боролась. Только то, как она выпрямилась, откинув назад плечи, как ветер трепал ее черные волосы. Она помнила только, как служанка повернулась и посмотрела на нее. Шок в этих глазах.

Она вспомнила, как подумала - даже когда задавалась вопросом, убьет ли ее служанка, даже когда ее разум изгибался и изворачивался, перебирая увиденное и услышанное - я могу использовать эту.

Я могу использовать ее.

Она боролась за эту возможность, симулируя обморок в присутствии Прамилы и стражников, оставивший на ее бедре самый настоящий синяк; плакала перед регентом, как истеричный ребенок. Все это ради того, чтобы вот это: служанка, которая не была ни Сантошем, ни Прамилой, ни созданием Чандры, служанка, которая, скорее всего, была не просто служанкой, стояла перед ней в стенах этой проклятой тюрьмы.

"Принцесса", - сказала Прамила. Ее голос прозвучал резко, почти как лезвие, за спиной Малини. "У меня твоя новая служанка. Вот, как ты и просила. Разве ты не рада? Разве ты не поприветствуешь нас должным образом?"

Малини выдохнула и приподнялась на локтях. Затем села прямо. Повернулась, поставив босые ноги на каменный пол. Комната тревожно покачнулась вокруг нее, затем успокоилась.

" Та, что спасла мне жизнь", - медленно произнесла Малини, не торопясь произносить слова, чтобы не спеша рассмотреть женщину. "Я помню".

Служанка стояла в лучах света, проникающего через высокое окно, половина ее тела была освещена, половина - в тени. Она была одета в более тонкое сари, чем то, в котором она была, когда Малини видела ее в последний раз. Должно быть, кто-то нарядил ее для этой встречи. Одетая в цвета жженой умбры, с волосами, заплетенными в аккуратную косу, служанка не была ни красивой, ни очаровательной, ни даже особенно уродливой. В ней было что-то забытое: в том, как она стояла, слегка наклонив голову вперед и сгорбив плечи, в простоте ее одежды, в ее небольшом росте. Если бы Малини не увидела ее на тривени - не увидела бы ее через решетку в темноте, - она бы смотрела сквозь нее.

"Та, которую ты требовала от генерала, да", - сказала Прамила. "Поклонись ей, девочка".

Служанка вздрогнула, как будто совсем забыла о Прамиле, затем поклонилась. Она коснулась кончиками пальцев пола. Затем она поднялась, и, случайно или намеренно, ее глаза встретились с глазами Малини.

В переливах солнечного света ее глаза были теплого карего цвета, ресницы скорее золотые, чем черные.

"Подойди ближе", - сказала Малини. "Пожалуйста".

Служанка подошла. Она пересекла пол, оставив леди Прамилу позади.

"Как тебя зовут?"

"Прия, принцесса".

"Я Малини. Но ты должна называть меня своей госпожой, а не принцессой. Теперь я - твоя хозяйка".

У Прии, скорее всего, никогда не было причин разбираться в тонкостях титулов в доме императорской женщины, но она все равно послушно ответила: "Да, миледи".

"Как ты попала на работу в дом регента, Прия?"

"Я сирота, миледи", - сказала Прия. "Регент любезно приютил меня, когда я была еще маленькой девочкой."

"Как это мило с его стороны".

"Я благодарна за доброту регента", - сказала Прия. Ее голос звучал подобострастно, но глаза - ее глаза все еще были прикованы к Малини, словно завороженные. Ее губы были слегка приоткрыты.

"И я так благодарна, что ты здесь, Прия", - сказала Малини, не сводя глаз с глаз Прии в ответ. То, как служанка смотрела на нее, заставило ее задуматься. "Мне было так страшно. Мне трудно есть и спать. Под твоей защитой, возможно, мне будет спокойнее".

"Я надеюсь на это, миледи", - сказала Прия.

Прамила вкратце рассказала Малини, когда та выразила желание получить информацию, что другие служанки по-прежнему будут приходить, чтобы выполнять основную работу по кормлению охранников, переноске вещей и уборке раз в неделю по ночам, когда они не смогут помешать созерцанию Малини, но новая служанка будет заботиться о комфорте Прамилы и Малини. Их ванны. О еде. "Если нам повезет, она будет уметь одеваться и заплетать волосы", - сказала Прамила таким тоном, который говорил о том, что она не ожидает, что девушка, подметающая полы, будет знать что-то подобное, но она жила вечной надеждой.

"Мне бы очень хотелось, чтобы ты рассказывала мне истории, Прия", - серьезно сказала Малини, наклонившись вперед и сцепив пальцы перед собой. "Ты бы согласилась это делать? И охранять меня, когда я сплю? Я думаю, это очень поможет мне".

Прия беззвучно кивнула.

Я бы не знала, кто ты, если бы не видела тебя, - изумилась Малини. Если бы ты не двигалась так, как на Хиране.

Я не думаю, что ты привыкла к тому, что тебя видят, не так ли, Прия?

От этой мысли в животе у нее зашевелилось что-то теплое. Что она признала ценность этой женщины, когда другие этого не сделали. Когда она обнаружила, что Прамила не заперла свою комнату, вышла в коридор и увидела служанку на тривени, она увидела женщину, полную необработанного потенциала. Кто-то сильный, кто смотрел на нее и смотрел на нее, как будто Малини - больная, неухоженная, с всклокоченными кудрями и жидким умом - была солнцем внутри нее.

Кто-то, кого она могла бы использовать, чтобы освободить себя.

Она надеялась. О, матери. Она надеялась.

"У служанки будет много других обязанностей", - сказала Прамила от двери. "Она не сможет весь день сидеть у тебя под каблуком, принцесса. Помните об этом".

"Генерал отдал ее мне", - сказала Малини. "Чтобы обеспечить мое здоровье и мой покой".

Прамила фыркнула. "И какие сказки она может рассказать тебе, принцесса? Скорее всего, она даже не грамотна. А ты, девочка?"

"Я служанка Ахираньи", - сказала Прия, что было не совсем согласием. "И не больше".

Малини улыбнулась ей, едва заметно приподняв уголки губ, и увидела, как глаза служанки слегка расширились.

Конечно, они обе знали, что это ложь.

"Моя нянька рассказывала мне сказки ахираньи", - сказала Малини. "И мы с братьями думали, что они очень интересные. Ты знаешь их, не так ли, Прия?"

"Знаю, миледи. В махале есть ребенок, которому я иногда рассказываю такие сказки". Она добавила: "Я буду рада поделиться ими с тобой".

Малини видела, как этот человек убивает женщину без колебаний и, кажется, без угрызений совести, видела, как она двигается с потрясающей ловкостью и грубой силой. Но в ее словах ясно прозвучало это. Мягкое сердце.

"Спасибо", - сказала Малини и улыбнулась. "Мне бы этого очень хотелось, Прия".

ПРИЯ

Прия пробыла в Хиране всего неделю, а ей казалось, что она сойдет с ума.

Не имея никого, кто бы помогал ей стирать белье и подметать полы, носить воду и разжигать огонь - не говоря уже о том, чтобы кормить всех домочадцев, включая охранников, - она была подавлена. Хотя Прамила явно считала, что еженедельных визитов других служанок вполне достаточно, это, конечно же, было не так. И Прия сама начинала чувствовать себя пленницей.

Прамила постоянно наблюдала за ней, всегда с кислым лицом, источая недовольство. На ночь она следила за тем, чтобы охранники запирали северную камеру, где находились Прия и Малини. На рассвете ее снова отпирали, и Прия могла снова приступить к своим обязанностям.

Малини просто... спала. Иногда она просыпалась, чтобы посмотреть на Прию своими пугающими темными глазами, а затем просила о мелких услугах: стакан воды, немного аттара, чтобы освежить подушки, мокрый муслин для головы, чтобы облегчить дневной жар.

Она не просила рассказов. Она не спрашивала о том, что Прия сделала с Миной той ночью на Хиране. Вопросы, которые она не задавала, были как тихий меч у горла Прии.

Каждый вечер, перед тем как закрыть дверь, Прамила приходила к Малини и читала ей лекцию о матерях пламени. Она читала много отрывков из толстой книги, которую держала на коленях. Малини слушала, не говоря ни слова. Затем Прамила давала ей вино, которое Малини послушно выпивала и впадала в оцепенение сна.

Однажды, когда Прия была занята складыванием чистого сари Малини, Прия услышала, как Прамила говорит о старцах и детях храма. Она обнаружила, что ее руки внезапно замерли; не в силах заставить себя двигаться, она прислушалась.

"... и дети решили последовать за старшими и сгореть. Это почетная смерть даже для нечистых", - сказала Прамила.

"Дети сгорели не по своей воле", - пробормотала Малини. Она лежала на спине, сцепив руки на животе, с открытыми глазами, устремленными в потолок. Потолок, почерневший от копоти с той ночи, когда погибла семья Прии. "Как дети могут выбирать, чтобы сгореть?"

Прамила вздохнула, как будто это был усталый спор, который они уже измучили друг друга.

"Урок, - сказала Прамила, - в том, что сжигание - это святое. Оно кладет конец любым человеческим недостаткам. Это дар".

Они не замечали ее и не думали о ней, даже когда ткань выскользнула из ее дрожащих рук.

Когда еженедельный визит других служанок наконец состоялся, ей не позволили улизнуть, чтобы встретиться с Симой или Гаури. Она бродила по северным покоям, не глядя на принцессу, не слушая, не ходят ли за стенами ее друзья. А потом, нехотя, уснула, завернувшись в шаль, на соломенной циновке у двери.

Все это время она думала о Бхумике, ясноглазой и грузной, как ребенок, отчаянно пытающейся удержать свое потрепанное хозяйство. Она думала об Ашоке, который был жив и который просил ее спасти его и спасти их всех, сделав именно то, что она все равно хотела сделать.

Она думала о Рукхе, ребенке, за которого она взяла ответственность и оставила, который хотел помочь сделать мир лучше.

Она прижалась ухом к соломенной подстилке и представила, что слышит их: воды, странные, глубокие и мощные, движущиеся где-то под ней. Просто вне пределов досягаемости.

Терпение. Ей нужно было терпение. Ее связь с Хираной росла. Теперь, ступая по камню, она чувствовала, что он теплый, как залитая солнцем земля под ногами. Резьба на стенах северной камеры начала двигаться. Незаметно, спасибо духам, - не более чем легкое изменение формы глаз или рта, или положения рук якши, пальцев с ядовитыми наконечниками, обращенных вверх, или скрюченных ладоней. Цветы вокруг них распускали новые лепестки, закрученные, как липкие языки пламени. Еще немного, и даже принцесса Малини или Прамила, вероятно, заметили бы это.

Когда-то, еще девочкой, ей сказали, что у нее есть особая связь с Хираной. Она могла найти путь к водам бессмертия с закрытыми глазами, руководствуясь лишь инстинктом. Когда ее связь с Хираной усилилась, этот инстинкт вернулся...

Она надеялась.

Служанки принесли зерно, дрова и масло. Они оставили Хирану сверкающей чистотой, а под сковородой спрятали послание Прии: отпечатки больших пальцев, наспех сделанные на клочке белой ткани.

Прия сглотнула комок в горле. Для тех, кто не умел писать, это была единственная память, которую они могли оставить любимому человеку, уезжающему далеко от дома.

Служанки приготовили для принцессы завтрак: кичади с тмином на медленном огне, толстые паратхи с йогуртом и сахаром и малай с изюмом. Но к тому времени, когда Малини проснулась поздним утром, вялая и едва осознающая, что ее окружает, паратхи были жесткими, кичади - холодным, малай - застывшим. Прамила тоже почти не притронулась к еде. Как будто их обоих грызло что-то, не оставляющее места голоду. Поэтому больше всех ели охранники, а Прия оставляла себе кусочек на выбор.

Вода, которую Прия грела каждый рассвет, почти никогда не использовалась принцессой. Ее использовала Прамила: она бесцеремонно принимала ванну, позволяя Прие расчесывать ее волосы, огрызаясь, когда та ловила клубок или слишком туго завязывала их. Малини просто спала грязная, с распутанными волосами. А Прия... наблюдала, подчинялась и чувствовала, как растет ее презрение к Прамиле.

Она не была уверена, специально ли Прамила пренебрегала Малини, или она считала, что кормить, купать и ухаживать за принцессой - это работа прислуги, а значит, ниже ее достоинства. Но она подозревала, что это было первое. Женщина требовала, чтобы ей разожгли огонь и подогрели еду, но не заботилась о благополучии Малини, не считая того, чтобы та слушала ханжеские сказки и пила вечернее вино.

Она удивлялась бесполезности высокородных женщин, и в ней росло презрение к ним. Когда-то Прия была статусной девушкой, но детей храмовников забирали из деревень и поселений по всей Ахирании, а затем изо дня в день проверяли их силу, стойкость и хитрость. Если бы Прия в детстве отказалась разжечь огонь, ее бы отчитали за лень. В ее детстве безделье было слабостью, от которой нужно было отучаться.

Слава духам, скоро будет святой день, и на какое-то время она будет свободна.

"Конечно, ты не уйдешь".

"Всем слугам положен день отдыха", - сказала Прия. "Моя госпожа", - добавила она, немного подумав. Не стоит злить Прамилу слишком сильно. Не тогда, когда ей что-то от нее нужно.

"Ты останешься здесь", - медленно сказала Прамила, как будто Прия была глупой. "Теперь ты служишь императорскому отпрыску, девочка. Разве ты не понимаешь? Твои местные обычаи не действуют".

Прия была уверена, что в других частях Париджатдвипы у слуг тоже есть дни отдыха, но что толку говорить об этом, когда леди Прамила смотрит на нее как на идиотку, а ее мысли явно уже заняты?

"Я... у меня есть другие обязанности".

"Больше нет. Твои обязанности здесь", - сказала Прамила. "А теперь принеси мне ужин и чашку чая. Там девушка".

Прия склонила голову, пробормотав слова благодарности. Она разогрела еду, заварила чай в кастрюльке со специями и бамбуковым тростником, ее руки дрожали от затаенной ярости.

Она налила чай. Приготовила тарелку. Вернулась к Прамиле и занялась едой. Опустив глаза, она сказала: "Если я могу обратиться к моим подругам-служанкам, возможно..."

"Да, да", - сказала Прамила, махнув рукой в знак отказа. Она сняла с пояса ключ. Бросила его Прие. "Оставь его себе, девочка. У меня есть другой. Делай все, что нужно. Но не позволяй принцессе блуждать, ты поняла?"

"Да, госпожа", - сказала Прия. "Спасибо."

По крайней мере, в этом был небольшой триумф: У нее было разрешение поговорить с остальными, а также свидетельство того, что Прамила больше не чувствовала необходимости следить за ней. Ее ложная кротость освободила ее - сделала невидимой и дала ей возможность выбраться из камеры Малини.

Прия снова была вне подозрений. Она могла снова исследовать Хирану.

Она разыскала Симу и схватила ее у восточной камеры. Сима вздрогнула, когда почувствовала руку на своей руке. Затем ее глаза расширились, и она обхватила Прию руками, притягивая ее к себе в костедробительные объятия.

"Как много эмоций", - сказала Прия, слегка поддразнивая ее. "Я почти подумала, что ты скучала по мне".

"Конечно, я скучала по тебе. Знаешь, как скучно без тебя? Никто из других девочек ни о чем не сплетничает, они совиные идиотки, все они". Сима фыркнула. "Но посмотри на себя. Твоя сари..."

"Мне приказали его надеть".

"Ну, это довольно мило. Я бы не отказалась от нового сари". Как бы аккуратно она ни заштопала прореху на рукаве после падения, она все равно была видна - слабый, морщинистый шрам на ткани. "Почему ты ни с кем из нас не разговаривала? Я искала тебя. Гаури спрашивала о тебе у тюремщика, но ему сказали, что ты занята и не задавай вопросов".

"У меня есть обязанности по ночам, которые заставляют меня быть занятой", - сказала Прия. "Не то чтобы мне это нравилось. Я тоже скучала по тебе. Ты должна рассказать мне все, что я пропустила. Все, хорошо?"

Сима засмеялась.

"Конечно. С чего мне начать?"

"Сначала расскажи мне о Гаури", - сказала Прия. "И про Биллу, если хочешь. И..."

И Рукх, - почти сказала она. Но потом она сделала паузу. Слова засохли на ее языке, так и не произнесенные.

Конечно. Рукх.

"И?" спросила Сима.

Прия покачала головой.

"Продолжай", - сказала она ей. "Начни с них. И с тебя. Я тоже хочу знать, чем ты занималась без меня".

К счастью, Сима начала говорить без дальнейших подсказок. А Прия слушала и думала о проблеме Рукха. Рукх, и его гниль, и его преданность.

Рукх был предан повстанцам. Рукх был шпионом. Запертая здесь, в Хиране, без единого дня отдыха, Прия не могла следить за ним. Не могла защитить его от самого себя.

Прия знала, что ее долг - рассказать Бхумике о нем. Она знала.

Но она не собиралась этого делать.

Уверенность в этом просочилась сквозь нее. Осела в ее костях.

Один мальчик-слуга мог узнать так много о работе махала. Он не был опытным шпионом. Он не был наемным убийцей. Он был всего лишь ребенком. Он был молод, идеалистичен, умирал и был одинок, и она не могла - не могла - отправить его обратно в город ни с чем. И Бхумика отправила бы его прочь, если бы узнала правду, в этом Прия была уверена.

Для мальчика с гнилью, с голодом, без семьи... это был бы смертный приговор.

"Мне нужна услуга", - сказала она Симе, когда Сима в конце концов замолчала.

"Скажи мне."

" Рукх", - сказала она, и Сима вздохнула, как будто догадалась, что будет дальше. "Ты можешь убедиться, что с ним все в порядке? Он еще так нов в махале, что не знает, как все устроено. А ты можешь проверить, достаточно ли у него священного дерева? Если леди Бхумика предоставила...? Я знаю, это большая просьба".

"Я же сказала, что помогу тебе, если понадобится, не так ли? Я постараюсь".

"Если он будет вести себя странно, или ты будешь волноваться, ты можешь как-нибудь послать мне сообщение? Оставить мне записку, когда будешь приходить?" Прия внутренне выругалась. Она никак не могла сказать что-то близкое к "Если он предаст семью, дай мне знать".

Сима окинула ее оценивающим взглядом, как будто слова Прии показались ей странными. Но она все равно кивнула. "Ты знаешь, что я так и сделаю", - сказала она.

На этот раз Прия обняла ее так крепко, что Сима со смехом возразила, что не может дышать. Прия отстранилась и неохотно сказала: "Мне пора идти. Принцесса скоро проснется. Я должна быть готова".

"Ты в безопасности?" промолвила Сима. "И что?"

"Я просто в порядке", - сказала Прия.

"А принцесса...?"

"Она не сложная хозяйка".

"Но все же больше госпожа, чем ты хочешь, я ожидаю", - сказала Сима с самой слабой и горькой улыбкой. Она снова потянулась к Прие. Сжала ее руку, затем отпустила. "Береги себя, Прия. И... поговори со мной снова. Заверь меня, что ты здорова".

Прия покачала головой. Она чувствовала всю накопившуюся в ней ярость, зуд, который не желал ничего другого, как сбросить с себя ответственность за бессмертные воды и больную принцессу и вернуться к утешительной тяжести своей обычной жизни. Часть ее отчаянно хотела уехать с Симой, чтобы выбраться из ловушки, которую она сама себе устроила.

Но другая ее часть хотела довести дело до конца.

"А что ты будешь делать, если в конце концов я не поправлюсь?" спросила Прия.

"Ничего", - ответила Сима. "Я могу ничего не делать. Но я бы все равно хотела знать. Это то, чего хотят друзья".

Наступил рассвет, и служанки ушли. Когда первые серые лучи забрезжили над чарпой, принцесса встала. Она застонала и закрыла лицо руками. Затем она подняла голову. Ее руки дрожали. Белки ее глаз были покрыты красными прожилками.

"Прия", - сказала она. "Я хочу помыться".

Прия привыкла к мягким, странным просьбам принцессы, когда та была в полусне. Но сейчас Малини бодрствовала и стояла, ее голос звучал как твердый приказ.

Конечно, выполнение этого простого поручения не нарушало никаких законов, но все же Прия потрогала с трудом добытый ключ на поясной цепочке. Прамила, как она надеялась, еще не проснулась.

"Я согрею воду, госпожа", - сказала Прия, перемещаясь по комнате, чтобы взять тряпку для сушки, мыло и расческу.

"Нет. Мне нужна холодная вода. Сейчас, пожалуйста". Она протянула одну руку, бледную от сандалового дерева, подзывая Прию ближе.

Прия подошла к ней, и Малини переплела свою руку с рукой Прии, прислонив свой хрупкий вес к меньшей груди Прии. Прия не должна была бы так легко поддерживать ее, но Прия была вся в мышцах и сухожилиях, а Малини - в хрупких костях, и на ней не было ни клочка плоти.

Прия посмотрела на ладонь на своей руке. Вены Малини были цвета морской воды на ее нежной коже.

Прия подумала о беседке. Звяканье белых костей на ветру.

Они медленно шли вместе от северной палаты через тривени. Прия ожидала, что Прамила появится в любой момент, но, к счастью, ее не было видно, когда они покинули открытое пространство и вошли в темный коридор. Служанки погасили лампы вдоль стены, когда они уходили, сохранив масло и фитили для будущего использования.

"Ты должен простить меня за то, что я такая ужасная компания", - сказала Малини. "Когда-то я была прекрасной компанией. Но я уже не такая, как прежде".

Глаза Малини внезапно встретились с глазами Прии, и Прия чуть не споткнулась. Это было похоже на тот момент, когда их взгляды впервые встретились через решетку - толчок, который пронзил ее. Прия не знала, сможет ли она когда-нибудь привыкнуть к необычности того, что ее видит, действительно видит, тот, кто имеет над ней власть.

"Мне снятся ужасные сны", - сказала Малини, как бы извиняясь. Ее голос в полутьме был похож на взмах крыла над ухом Прии. "Каждый раз, когда я сплю, они мне снятся. Мне снится императорский махал. Мне снятся мои любимые слуги. Мне снится..." Заминка в ее дыхании. "О том, что сделал мой брат".

Пауза. Ее дыхание, тихое, как стук тигриной лапы.

Прия отвернулась от нее. "Сюда, миледи", - сказала она и повела Малини в купальню.

Не дожидаясь, пока Прия разденет ее, и не обращая внимания на неясные попытки Прии протестовать, принцесса села на низкий табурет, поставленный на пол. Она нетерпеливо откинула с лица спутанные волосы, пока Прия притащила полное ведро теплой воды, которую оставили служанки.

"Холодная, я сказала".

"Моя госпожа..."

"Пожалуйста", - сказала Малини.

Прия пошла на кухню - там была вода, которую хранили для уборки, - и принесла полное ведро в купальню. Она поставила его на пол, взяла ковш с длинной ручкой и окунула его в воду.

"Подай мне ковш", - сказала Малини.

Прия не стала спорить. Малини взяла его у нее и вылила холодную воду прямо себе на голову. Вода плеснула на каменный пол, и Малини зашипела, стиснув зубы. С ее волос капало, сари намокло.

Прия отвернулась и стала искать расческу, которую она засунула в пояс сари, и мыло. Она забыла тряпку для сушки и молча удивлялась абсурдности собственной жизни.

"Мне помыть твои волосы?"

Малини долго молчала, склонив голову. Затем она снова окунула ковш в воду и вылила ее себе на голову.

"Да", - сказала она наконец, вода струйками стекала по ее лицу. "Если хочешь".

Прия шагнула за ней и присела на корточки, зацепив свое сари между коленями, чтобы оно не намокло.

Она взяла в руки длинные волосы Малини. Они были густыми, темными и ужасно, ужасно растрепанными. Прия не осмеливалась подумать, как давно их никто не расчесывал. Малини, конечно, этого не делала - ох уж эти высокородные женщины, - да и Прамила вряд ли стала бы пытаться. Тем не менее, Прия осторожно провела пальцами по волосам, пытаясь распутать самые легкие узелки только влажными руками.

"Мне понадобится масло, - осторожно сказала Прия, - чтобы убрать худшие из твоих узлов. Больше я ничего не могу сделать".

"Мои служанки в Париджате использовали жасминовое масло", - сказала Малини. "Любимое средство моей матери, хотя я никогда им не пользовалась".

Малини даже не поморщилась, когда Прия зацепила ногтем одну прядку; не отреагировала, когда Прия пробормотала извинения и потянулась за ковшиком, выливая воду на волосы Малини, прежде чем начать легкими движениями втирать в них тонкую струйку мыла, промывая их.

Под тяжестью волос обнаженная шея Малини была бледной, плечи сквозь мокрую ткань были похожи на птичьи кости. На шее у нее был старый шрам - слабый серебристый след, изогнутый, как серп луны.

"Могу я открыть тебе секрет, Прия?"

Если бы Сима сказал ей это, она бы наклонилась, заговорщически улыбаясь; она бы рассмеялась или усмехнулась и сказала: "Можешь говорить мне все, что хочешь" - легкие, непринужденные слова. Но она не могла быть непринужденной с принцессой. Она вспомнила все вопросы принцессы, которые та задавала ей, когда она только приехала. Они сыпались непрерывным, терпеливым потоком, измеряя Прию.

Прия подбирала нужные слова, жалея, что у нее нет быстрого ума и серебряного языка Бхумики.

"Я ваша верная служанка, миледи", - поспешно сказала она, заполняя тишину. " Вы можете говорить мне все, что пожелаете".

Малини некоторое время молчала, пока Прия распутывала ее волосы, пока вода капала на пол.

"Знаешь ли ты, - сказала Малини, - почему Прамила рассказывает мне сказки о матерях пламени?"

Потому что твой брат хочет, чтобы ты сгорела, подумала Прия. Она поняла это.

"Я не знаю, миледи", - сказала Прия. Это казалось самым безопасным ответом.

"Потому что мой брат хочет, чтобы я была чистой и благородной, как они. Потому что он считает, что единственный способ, которым женщина может по-настоящему служить империи, единственный способ, которым женщина может быть хорошей, - это пожертвовать своей жизнью". Она слегка опустила голову, глядя на свои руки. "Я поклоняюсь матерям, Прия. Я должна хотеть стать одной из них. В конце концов, сожжение - удел только самых храбрых и благородных женщин. Но я боялась". Ее голос слегка надломился. "Я не хотела гореть, Прия. И теперь каждое утро я просыпаюсь от огненных снов и верю, что я горю".

Прия сглотнула, руки замерли. Слова Малини - это было слишком.

Однажды дети храма сгорели.

Она немного понимала, что чувствовала Малини в тот момент. Прия стояла позади нее, запутавшись руками в ее волосах, думая о бьющихся, кричащих и горящих телах, и обнаружила, что ничто не привязывает ее к коже, кроме холодной капли воды и влажного завитка волос вокруг большого пальца.

"Он послал меня сюда, чтобы я подумала обо всех тех, кто сгорел и принес себя в жертву. Добровольно и невольно. Хорошем сожжении и плохом". Малини шумно сглотнула. "Но все они одинаковы. И все, что я вижу, когда сплю, - это мои женщины, а теперь и дети, и огонь..."

Голос Малини затих. Она подняла голову.

"Обычно я так не говорю", - сказала она. "Мне жаль".

"Пожалуйста, не извиняйтесь, миледи", - пробормотала Прия.

"Я бы вообще не спала, я думаю, - медленно сказала Малини, - не отдохнула бы, если бы не мое лекарство. А теперь о тебе".

"Я не знала, что вы принимаете лекарства", - тупо сказала Прия.

"Прамила подливает мне в вино", - сказала Малини. "Что-то из цветов. Игольчатый цветок, наверное. Больше я ничего не знаю".

"Лекарство, сваренное из цветов", - медленно произнесла Прия. "Понятно". Тяжелый ужас свернулся в ее животе. Этого не может быть. И все же...

На Старом базаре аптекарь продавал именно такое лекарство. У Гаутама были крошечные бочонки размером с лузгу, желтая нить предупреждения была намотана на пробку каждой бутылки. Лекарство, приготовленное из цветка иглицы. Небольшое количество могло заглушить боль. Немного больше может подарить блаженство.

Немного больше - могло убить.

Иногда его давали больным в дозированных дозах, чтобы облегчить боль, но длительное воздействие могло вызвать собственную болезнь - истощение разума и плоти, которое неизбежно заканчивалось смертью или чем-то ужасающе близким к ней.

Хотела ли Прамила смерти принцессы или просто хотела ослабить ее?

Дело, конечно, было не в том, хотела ли Прамила смерти Малини. Вопрос был в том, хочет ли этого император, и что станет с тщательно выстроенным убежищем Бхумики, если он достигнет своей цели и тем самым обеспечит генералу Викраму неспособность защитить Малини, как он поклялся.

Прия смотрела тогда на спину Малини без тревоги или стыда, но с яростью клинического типа, на остроту ее костей, прозрачность ее кожи. О, она знала хрупкость смертного тела - его устойчивость можно растянуть лишь до предела. Даже если император не хотел смерти своей сестры - а что Прия должна была знать о намерениях императора, - Малини могла умереть так легко. Она подумала об уязвимых легких, о замирающем пульсе этого смертного сердца.

"Как часто вы принимаете лекарство, миледи?" спокойно спросила Прия.

"Каждый вечер", - ответила Малини. "И иногда днем, если Прамила решит, что я слишком беспокойна. Почему?"

Она повернула шею, оглядываясь на Прию.

Малини не выглядела ничего не знающей или даже любопытной. В дуге ее бровей был вызов.

"Это очень много лекарств", - сказала Прия. "Но я не врач. Я всего лишь служанка. Что я могу знать? Моя госпожа."

"Это не мой выбор, принимать мне лекарство или нет", - сказала Малини. "Ты, конечно, понимаешь. Это выбор Прамилы, и я должна подчиниться".

Наконец, Малини отвернулась. Прия нащупала половник. Очистила волосы Малини, затем отложила его. Взяла мыло и встала на колени перед Малини, бесцеремонно вытирая руки и ноги Малини, открытые влажной тканью. Больше она ничего не сделала - не думала, что Малини захочет большего. Она жаждала холода, а не очищения.

Прия подняла взгляд, когда опустила левую ногу Малини на землю. Она не могла сказать, плакала ли Малини, ни по красным глазам, ни по воде на лице. Но челюсть Малини слабо подрагивала, а руки, лежащие на коленях, сжались в кулаки.

"Когда захотите искупаться в холодной воде, просто попросите", - сказала Прия. "Я все устрою".

Дрожь немного утихла. Улыбка Малини была слабой, но острой - ресницы белых зубов на фоне серого лица.

"Спасибо", - сказала Малини. "Это очень мило с твоей стороны, Прия".

Прия сглотнула. Опустила голову. Она скрежетала зубами, заставляя себя не задавать вопрос, бьющийся в черепе.

Чего ты хочешь от меня?

И еще более опасный.

Что я хочу от тебя?

БХУМИКА

Даже самые верные охранники Бхумики протестовали, когда она потребовала организовать паланкин.

"Ваше здоровье, миледи", - сказали они. "Ребенок..."

"Он внутри меня", - сказала Бхумика, - "и пока не собирается никуда идти".

Один сказал неуверенно: "Если генерал Викрам услышит об этом..."

"Он будет недоволен", - призналась Бхумика, с трудом надевая свои крепкие сапоги с подкладкой. Обхват ее живота постоянно мешал ей заниматься повседневными делами. "Но почему он об этом узнает? Принесите мою шаль, пожалуйста".

Одна из девушек принесла шаль и аккуратно накинула ее на плечи Бхумики.

"Мы, - сказал один нерешительный охранник, - не хотели бы, чтобы между вами и господином возник конфликт".

"Возможно, мне стоит взять военную колесницу вместо паланкина", - подумала Бхумика. Она улыбнулась, чтобы показать, что шутит. И мягко добавила: "Мы уже уходим".

В доме оставалась лишь горстка людей лорда Сантоша, которые выполняли роль шпионов, и она избежала их внимания, просто убедившись, что ее отъезд не пересекается ни с одной из их смен караула вблизи конюшен или ворот махала. С помощью своих людей и женщин она научилась отслеживать их манеру поведения: часы, которые они проводили, обязанности, которые они требовали возложить на них, вопросы, которые они задавали.

Она встретила Сантоша всего один раз, когда он только прибыл в махал. Ей не потребовалось много времени, чтобы понять, что он собой представляет: напыщенный человек, мелочный и недалекий, жаждущий власти. Она не думала о нем много.

Сантошу нравилось думать, что он внимательно следит за ее мужем. Он еще не понимал, что за его шпионами следят в ответ, и, скорее всего, не поймет. Ему не хватало ума опасаться служанок. Как и многие из его окружения, он смотрел на них сквозь пальцы.

Муж Бхумики разрешил вновь открыть рынки после налета на бордель, хотя и неохотно, но по необходимости. В конце концов, людям нужно было покупать еду. На улицах Хиранапрастхи по-прежнему было относительно тихо, но люди не могли отложить все свои повседневные заботы из-за активности повстанцев или патрулирования солдат генерала, даже если бы захотели.

Сквозь сетку раздвижных дверей паланкина Бхумика наблюдала, как мимо проплывают шумные прилавки с едой, столы, уставленные сковородами с горячим маслом для жарки пресноводной рыбы, пакоры и самосы, даже рисовые пельмени по-сругански с аккуратно сложенными краями.

В детстве Бхумика любила суету Хиранапрастхи, постоянное движение и энергию города. Она никогда не могла наслаждаться им непосредственно - как дочь знати, она была защищена, могла наблюдать за городом только через экран паланкина, как сейчас, - но она сохранила его образ в своем сознании, как миниатюрный портрет. Шум. Жизнь. Ее собственное безмолвное тело, спрятанное и защищенное, наблюдающее за всем этим.

Мир за ширмой паланкина изменился с тех пор, как она была девочкой. Хотя звуки и движение остались, края портрета пообтрепались. Нищих теперь было больше. Здания стали беднее, мрачнее. Из Хиранапрастхи вытекли краски. И Бхумика больше не была просто безмолвным телом, поглощающим город одними лишь глазами.

Ее унесли из шумного центра, за более тихие рынки, в гончарный квартал, где она когда-то покупала изысканные голубые сосуды для своих черенков роз, через заросшие поля и бесплодные холмы, усеянные домами, к выжженному, выровненному полю, где предавали смерти имперских предателей. Здесь было всего несколько домов - разбросанные жилища мужчин и женщин, которые охраняли тюрьму и убирали мертвых. За этими домами возвышались высокие стены, опоясывающие поле. Запретные стены из дерева и камня, окантованные неровными остриями стекла. В лучах утреннего солнца они мерцали, как купол короны.

Она постучала по боку паланкина - три удара, простой способ предупредить носильщиков, чтобы они замедлили шаг. Мгновение спустя она увидела, как из одного из жилищ вышла фигура - древняя женщина с густыми седыми волосами, собранными на голове в аккуратный пучок, одетая в простое серое сари с коричневой шалью, свободно накинутой на плечи. Женщина склонила голову. Подождала.

Носильщики паланкина Бхумики опустили ее на землю. Бхумика сошла, не обращая внимания на боли в теле, когда она наклонялась и вставала, ее позвоночник и бедра отягощала тревожная боль ребенка в животе. Она поблагодарила слугу, протянувшего ей руку, и с благодарностью приняла ее, чтобы с некоторым достоинством подняться на ноги.

"Вы уверены, что так будет лучше?" Ее слуга нахмурился.

"Да", - сказала Бхумика. "Полностью".

Она не воспитывала слуг и последователей, которые беспрекословно подчинялись бы ей. Но иногда она уставала от всех этих колебаний, беспокойства. Все стало намного хуже с тех пор, как... ну...

Она дотронулась кончиками пальцев до живота, затем снова спрятала их под шаль. Старуха кивнула ей в знак приветствия.

"Началось", - сказала женщина. "Мы можем наблюдать с востока".

Она провела Бхумику и ее слугу к лестнице, которая вела в башню с видом на место казни. В этих стенах разыгрывался макабрический театр смерти. Здесь была толпа зрителей - плотная толпа мужчин, стоящих плечом к плечу, самые богатые наблюдатели сидели над ними в высоких креслах, а на противоположных сторожевых башнях стояли солдаты, готовые к стрельбе.

В центре площадки стояли слоны. Боевые слоны Париджати были огромными, с тяжелыми бивнями и маленькими глазками. Бхумика никогда не любила слонов, а эти были ослеплены и избиты кнутом, их бивни были уже мокрыми от крови. Одного несчастного писца - его можно было узнать по тонзуре - прижали к каменному цоколю, прижав его голову к поверхности, пока махаут подводил слона поближе и уговаривал его поднять ногу. И опустить ее.

Шум криков писца и мокрого раскола его черепа лишь частично заглушали крики толпы. Бхумика смотрела, слушала и не вздрагивала. В каком-то смысле она все еще была дочерью храма.

"Он смотрит сверху, - сказала старуха, - с несколькими своими людьми. Смотри". Она подняла палец, указывая на фигуру в одной из высоких кабинок. И да, там сидел муж Бхумики, спокойно наблюдая за казнью поборников независимости Ахираньи. Она видела советников Викрама, окружавших его, и Сантоша рядом с ним, занимавшего почетное положение, которого тот не заслуживал.

Она узнала больше о характере Сантоша от девушки, которая подавала вино в тот вечер, когда Викрам развлекал Сантоша и сакетского принца; от пожилой женщины, которая подметала все комнаты для гостей, включая комнату самого Сантоша. Они поговорили с Халидой, которая поговорила с Бхумикой и подтвердила, что ее невысокое мнение о Сантоше было совершенно правильным. Он не был умным человеком, но был целеустремленным и амбициозным. За ним нужно наблюдать.

Махаут повел слона прочь. Наступила пауза. Бхумика провела рукой по лицу и удивилась задержке. Казенные работники выбегали группами, неся с собой солому и дрова, а также огромные ведра с вязкой жидкостью, которую они выливали на дрова по мере их укладки. Бхумика наклонилась вперед, чтобы посмотреть поближе, но не могла понять, что это такое. Масло? Гхи?

Раздался еще один рев, когда, наконец, вывели новых повстанцев. На этих фигурах не было капюшонов, их лица были открыты толпе. По их невысокому росту и фигурам Бхумика поняла, что это женщины. Служанки.

Кто-то нарядил их как невест.

По толпе пробежала рябь шума, беспокойный сдвиг, который привел в движение толпу тел, как физическая дрожь в мышцах.

Все тело Бхумики мгновенно вздрогнуло, волна отвращения прокатилась по ней. Она прижала руку ко рту, чтобы сдержать тошноту.

Она не могла позволить себе испытывать тошноту или ужас. Возможно, позже. Но не здесь и не сейчас. Значит, император Чандра намерен очистить наших женщин, подумала она с вынужденной отстраненностью. Как великодушно с его стороны убивать нас таким образом.

Женщин заставили взойти на костер. Их руки были связаны.

Один из мужчин принес факел.

Бхумика не сводила с них глаз. Важно было напоминать себе о том, что поставлено на карту: как легко напряженность в Ахиранье может выплеснуться наружу, насколько хрупким было равновесие, которое она с таким трудом поддерживала рядом с мужем.

В воздухе пахло прогорклым дымом. Толпа кричала.

Она заставила себя думать.

Ее муж еще некоторое время не возвращался домой. С ним были его советники. Ближайший дом лорда Искара был рядом. Они отправились туда. Там будет выпивка, раунды катура, и посреди всех азартных игр, стратегических игр и игры в кости - дело политики. Она знала, как это делается для таких мужчин, как они.

И лорд Искар, конечно же, будет стремиться завоевать расположение лорда Сантоша, ведь теперь было совершенно ясно, что Ахиранья станет местом, где император Чандра будет проверять свою особую веру, и где Сантош, возможно, вскоре станет регентом.

Поэтому она ждала, сцепив руки перед собой, когда арена опустеет. Она ждала и дышала неглубоко и ровно, помня о бурлящем желудке и тошнотворном запахе дыма. Она ждала, пока не услышала скрип лестницы и старуха не сказала: " Госпожа

Затем она повернулась и посмотрела, как махаут в знак уважения соединил руки. От него все еще пахло кровью и зверем. Он поднял глаза.

"Леди Бхумика", - сказал он.

"Как твои девочки, Риши?"

"Хорошо, хорошо. У меня теперь есть сын".

"Мои поздравления. А здоровье твоей жены?"

"Хорошо. Она здорова".

"Благодарю вас за любезность", - сказала Бхумика. Она улыбнулась ему. Она увидела, как ослабло напряжение в его плечах. "И спасибо, что пришли поговорить со мной".

Махаут снова склонил голову. "Я в долгу перед вашей семьей, госпожа. Я не забываю".

"И я благодарна за твою преданность", - искренне ответила она. "А теперь, пожалуйста. Скажи мне. Их пытали?"

"Да."

"И женщин тоже?"

Он молча кивнул.

"Что они сказали?"

"Они признались, что получают поддержку от ахиранских высокородных. Финансирование распространения их поэзии".

"Они назвали какие-нибудь имена?"

"Нет", - сказал махаут. "Никаких имен. Им нечего было назвать".

Хорошо.

Покровительство мятежу ахираньи - даже в форме искусства - было преступлением, и Бхумика не могла признать себя причастной к нему.

"И их связь, - сказала она неуверенно, - с повстанцами".

"Повстанцы носили маски", - сказал махаут. "Они знали не больше этого".

Она не должна была чувствовать облегчение от этого. Но она почувствовала.

"Спасибо", - повторила она.

Ее слуга шагнул вперед, протягивая небольшой кошелек с монетами.

"За твою помощь", - сказала Бхумика, и махаут взял кошелек с бормотанием благодарности. "А когда твой сын будет готов к ученичеству..."

"Моя госпожа", - сказал он. Он глубоко поклонился и быстро удалился, старуха последовала за ним. Теперь остались только Бхумика и ее слуга, стоявшие над площадкой для казни, затуманенной дымом, земля которой была запятнана кровью.

"Вернемся ли мы в махал, моя госпожа?"

"Нет", - сказала она. " Отвезите меня в дом моего дяди".

Дом семьи Сонали был построен в традиционном ахиранском стиле. Скромный по меркам великих Париджати, он был просто изысканным на взгляд Бхумики.

Париджати любили свои воздушные, просторные особняки, богатые бледным мрамором и песчаником и высокими колоннами. Архитектура ахираньи была скромной, почти причудливой по сравнению с ними. Сонали хавели был открыт небу, разделенный на части лишь тонкими переплетениями решетчатых ширм, украшенных вырезанными на дереве узорами из листьев и цветов. Только спальни были закрыты, отгорожены от открытого воздуха занавесками из светло-лилового шелка.

Она вошла в центральный двор, где колодец с водой играл мелодичную, тягучую музыку. Одна из служанок совершала утреннюю молитву: В колодце плавало небольшое блюдо с цветами.

"Госпожа Бхумика", - поприветствовала ее одна из служанок. "Он проснулся".

"Прекрасно", - сказала она. "Проводи меня к нему".

Комната ее дяди выходила во двор, вдыхая свежий запах воды и слабое тепло солнечного света. Она знала, что он любил слушать стук муссонного дождя по камню двора и его глубокое эхо, когда оно встречалось с водой из колодца. Он много лет болел, и такие маленькие удобства были ему дороги.

Она легонько постучала по дверной раме, входя в дом. Ее встретил сладкий аромат красных лилий, расставленных в синих лаковых горшках вокруг окон и на стенах.

"Дядя", - поприветствовала она его, опустившись на колени у его дивана. "Это я".

"Ах", - сказал он, скрипя голосом. "Это ты". Улыбка искривила его рот.

Он выглядел старше. Худее. Вокруг его рта пролегли морщины боли. Плохой день, значит. Она постарается не требовать от него больших разговоров по такому случаю. Она навестила его всего несколько недель назад, но время ползло по нему с неумолимой жестокостью.

"Я слышал, у твоего мужа были проблемы".

"Откуда ты это узнал, дядя?"

"Не только у тебя есть верные глаза и уши". Он хмыкнул. "Грязное дело. Ему следовало проявить милосердие".

"Он сделал то, что хотел император", - пробормотала Бхумика, хотя всем сердцем была согласна.

"Мы не должны делать то, что нам говорят влиятельные люди, просто потому, что они нам говорят", - прохрипел он. "Ты знаешь это".

Он накрыл ее руку своей. Его пальцы дрожали. "Мы одни?"

Она подняла голову. Слуга, который привел ее сюда, исчез.

"Да", - сказала она.

"Ты помнишь, когда они пришли за тобой?" - спросил он.

"Я помню", - сказала она. Но он был захвачен воспоминаниями, и ее ответа было недостаточно.

"Ты была такой маленькой", - пробормотал он. "И такая одинокая. Я не хотел, чтобы они забирали тебя. Есть много детей, которые могут научиться служить в совете, сказал я им. Но моя девочка - сонали. Она останется со своей семьей".

"Все было не так ужасно", - солгала она. "Они хорошо ко мне относились".

Он покачал головой. Но не стал спорить.

"Ты хорошая девушка, Бхумика", - вздохнул он. "Ты заключила хороший брак. Ты позаботилась о том, чтобы наши дворяне были достойны. Ты не такая, какой тебя хотели бы сделать старейшины, и я рад этому. Рад, что мы спасли тебя, твоя тетя и я".

Прия случайно выжила после расправы над детьми из храма. Она до сих пор носила шрамы той ночи в своем характере и памяти.

Бхумики там не было.

Ее семья никогда не хотела, чтобы она была храмовым ребенком. Она и ее двоюродный брат были последними в их роду, после того как ее родители умерли от лихорадки. А потом ее двоюродный брат тоже умер, от истощающей болезни, и Бхумика осталась одна. Дядя привез ее домой на похороны. После похорон, совместной трапезы и песен он попросил ее остаться дома. Они с тетей спорили - о ереси, о том, что сделает совет храма, если они не вернут Бхумику, о том, как они должны ее вернуть, - но дядя взял верх.

Когда другие дети умерли, Бхумика была в этом доме. Пила чай. Слушала птиц за решеткой окна. Играла роль хорошей ахираньской высокородной девочки, а не благословенного храмом существа, которым она была на самом деле.

Она пыталась использовать свое выживание во благо. Когда регент, старый и мрачный, с кровью ее братьев и сестер на руках, ухаживал за ней, она улыбалась ему. Целовала его. Она вышла за него замуж. Она выносила его ребенка. А взамен она получила власть защищать тех, кто был перемещен или осиротел в результате гниения, а также влияние и средства для финансирования своих собратьев из Ахирании. Мелочи. Но лучше, чем ничего.

И все же она сидела в тихой опочивальне, держа руку дяди в своей, и думала только о крови под ногами слона, о криках над костром. Кровь, плоть. Земля.

Огонь.

Она наклонилась вперед и поцеловала дядю в лоб, под слабыми прядями белых волос, все еще покрывавших его голову.

"Всего, что я есть, я достигла благодаря тебе", - сказала она. "А теперь спи. Пожалуйста. Тебе нужен отдых".

Она пошла в молитвенную комнату.

В доме мужа ей негде было молиться. Он поклонялся матерям пламени, придерживался своего пути Париджати, а она...

Она была его женой.

Дядя Говинд не особенно следил за молитвенной комнатой. Для проформы там горели свечи, а изящные статуэтки якши вытирались от пыли и полировались до маслянистого блеска заботливыми руками слуг. Но у их ног не было новых подношений - ни фруктов, ни скорлупы кокоса, ни цветов - только пустые тарелки.

Она села на циновку. Села так прямо и аккуратно, как только могла, скрестив ноги. Закрыла глаза. Вдохнула. И дышала. Все глубже и глубже.

Сангам разворачивался вокруг нее.

Она открыла глаза. Ждала. Она знала, что это лишь вопрос времени, пока он не придет к ней.

Воды двигались вокруг ее тени, глубокие и странные.

Она полюбила сангам еще девочкой, когда впервые вошла в него. Любила его красоту и странность. Любила его силу.

Теперь она отказывалась смотреть на него. Она просто произнесла его имя.

"Ашок. Приди."

Она двинулась вперед, вес воды пульсировал вокруг нее. Над ней вспыхивали и угасали звезды. И там был Ашок. Он тоже был тенью. Когда он двигался, тень от него становилась более тусклой, на мгновение расплывалась, затем оседала, свет пробивался сквозь полог листвы.

Ей стало интересно, как она выглядит в его глазах.

"Бхумика", - сказал он. "Прошло много времени".

"Я не люблю это место".

"И я тебе безразличен", - сказал он. "Я знаю. Так что давай не будем играть в твои обычные игры в любезности. Скажи мне. Ты видела, как они умирали?"

"Да."

"Это было жестоко?"

"Казни всегда жестоки", - сказала Бхумика. "Иначе смысл был бы потерян".

"Я знал, что они собираются сжечь женщин", - сказал он. "Тебя это удивляет?"

"Я знаю, что у тебя есть свои шпионы", - сказала она. "Так же, как и у меня есть свои".

"Таких, как у тебя, нет, но мы справляемся. У тебя есть палач, не так ли?" - сказал он. "А у меня есть человек, который подметает храм Матери Пламени. Очевидно, не все жрецы поддерживают интерес императора к очищению. Они боятся, что в ответ мятежники могут сжечь их храм".

"Стоит ли им беспокоиться?"

Его тенистый рот искривился в ухмылке. "Кто знает", - ответил он. Затем его улыбка померкла. " Ты, конечно, знаешь, что твой муж - дурак".

Бхумика не была с этим полностью не согласна. Но слова Ашока были нападением на нее, а не на Викрама: на ее выбор, на ее жертвы, на жизнь высокородной жены Париджати, которую она носила, как маску.

"Он должен был ответить. Император требовал решительных действий". Так сказал ей Викрам, раздраженно нахмурив брови, когда Бхумика поставила под сомнение его решение убить мятежников путем раздавливания. Если бы она знала о сожжении...

Слишком поздно.

Нужно сделать заявление, сказал он. Ты не можешь понять, моя голубка. У тебя мягкое сердце.

"Значит, он предает смерти поэтов и служанок? А твой муж знает, что он убил тех самых людей, которых ты финансируешь из семейного кошелька?" Когда Бхумика не соизволила ответить, Ашок рассмеялся. "Я же говорил тебе, что он дурак".

"Это ты приставил к моему дому лже-служанку", - жестко сказала Бхумика. "Это ты заставил его и ему подобных считать это необходимым. Ты знал, что твои действия будут иметь последствия".

"Мне нужна вода". Его голос понизился. Жидкая темнота. "Конечно, ты это понимаешь".

Конечно, она понимала. Она чувствовала притяжение воды каждый день. Она чувствовала тоску в себе, притяжение, которое она ощущала в своей крови. Если бы его сила могла вырвать ее жилы из тела, она бы это сделала. Она поняла, почему Прия взобралась на Хирану. Она понимала, почему сангам преследует ее собственные сны.

"Они нужны мне больше, чем ты думаешь", - сказал он ей.

"Ты употреблял воду", - сказала Бхумика. Это знание завязалось узлом в ее груди. "Разбитый источник. Я прекрасно понимаю, как сильно ты в них нуждаешься. Я думаю, это отчаяние, которое ты сам породил".

Он ничего не сказал. Это был достаточный ответ.

"Почему?" - спросила она, ненавидя то, как больно было думать о том, что однажды он умрет. Как будто она была ему чем-то обязана.

"Я употребляю флаконы уже долгое время", - тихо сказал Ашок. "И это поддерживает во мне силы. Поддерживает мою жизнь. Теперь моя новая семья - мои солдаты, мои товарищи по оружию - тоже потребляют его. Они не могут быть дважды рожденными, как я. Они знают, что ампулы убьют их. Но они все равно делают это, потому что, как и я, знают, что мы должны быть свободными".

Он подошел к ней ближе.

"Мы вернули себе лесные поселения. Мы разместили людей там, где они были нам нужны. В домах купцов. В домах купцов, в домах высокородных. У нас появились покровители. Не ты одна финансируешь восстание, Бхумика". Он наклонился ближе. "Мы изучаем каждую уязвимую точку, каждое место, куда можно нанести удар, чтобы кости империи рассыпались вокруг нас".

"Все эти планы ничего не будут значить, когда ты умрешь, а остальные останутся убирать кровь, которую ты пролил", - сказала Бхумика.

"Я не умру", - сказал Ашок. "Никто из нас не умрет. Мы найдем воду. Мы будем жить. Восстановим совет храма. Если мы вернем хотя бы тень Эпохи Цветов, это будет того стоить".

"О, Ашок. Все закончится не так, как ты надеешься".

"Теперь у нас есть Прия".

Даже в сангаме, даже там, где они были в тени, лицо Бхумики, должно быть, выдало что-то из того, что она чувствовала, потому что Ашок сказал: "Я искал ее".

"Твоя проклятая служанка-бунтарка чуть не убила ее".

"Я извинился".

"А. Тогда все в порядке", - язвительно ответила Бхумика. "А что касается ее обладания - если ты думаешь, что можешь ее контролировать, значит, ты ее совсем не знаешь".

"Она у меня есть. Она сказала мне, как сильно она по мне скучала. Как она все еще любит меня". В его голосе было что-то похожее на настоящую печаль. Настоящее чувство. "Она не знала, что я живой".

Бхумика не сказала. Она убегала дюжину раз в поисках тебя, и дюжину раз мои стражники возвращали ее обратно. Она оплакивала тебя, и если бы она знала, что ты жив, она бы никогда не успокоилась, она бы никогда не отказалась от тебя...

Вместо этого она сказала: "Она тоже не знает дороги. Оставь ее".

"Но она найдет ее. Я знаю, что найдет. Из всех нас - она всегда была единственной, кто мог найти ее. У нее есть дар".

Дар. Да.

"Решительные действия", - размышлял Ашок, когда Бхумика не ответила. Бхумике потребовалось мгновение, чтобы понять, что он повторяет ее собственные слова о Викраме. "Я думаю, мне нужно предпринять некоторые решительные действия. Эти бедные служанки и писцы заслуживают справедливости. И я не думаю, что ты склонен обеспечить их". Его тенистые руки сжались со скрипом деревьев, гнущихся под ветром. "И теперь у меня и моих последователей есть сила, необходимая нам, чтобы исправить мир".

"Что бы ты ни собирался сделать, не делай этого. Ашок. Это только обострится". У нее были ужасные видения, как солдаты императора проносятся над страной. Деревья вырублены, люди сожжены, кровь на земле. Их история и настоящее уничтожены. То немногое, что им удалось спасти, - сопротивление и искусство, их культура - было утрачено.

"Париджатдвипа - это гниль, которую нужно вырвать из Ахираньи", - сказал он. "Империя поднялась только потому, что раздавила нас. Она больше не заслуживает того, чтобы держать нас под своим сапогом".

"И чем же вы ее замените? Своей отважной бандой повстанцев?"

"Когда у нас будет власть, нас больше не будут называть повстанцами".

"Конечно. Прошу прощения, старейшина Ашок", - сказала она, ее тон был насмешливым. "А с кем будет торговать ваш новый совет? Кто будет продавать им рис и ткани, необходимые нам для выживания?"

"Мы богатая нация, Бхумика".

"Я знаю о нашем богатстве гораздо лучше, чем ты. У нас есть лес, да, деревья, которые можно срубить, и древесина, которую можно продать, - самый выгодный краткосрочный путь, ведь если Париятдвипа вообще будет торговать с нами, их условия будут менее чем благоприятными. Но культура нашего народа зависит от того, что лес не будет вырублен. А наши поля и леса поражены гнилью. Возможно, ты заметил". Когда он замолчал, она сказала: "Ашок, нам нужны союзники".

"И они у нас будут", - спокойно ответил он. "Когда мы будем свободны. Это важнее всего. Это стоит любой цены".

"Ты думаешь, я не хочу иного мира, чем этот?" - спросила она. "Ты думаешь, я хочу, чтобы правителем нашей страны был чужак, подчиняющийся прихотям императора? Ты думаешь, я хочу, чтобы наши братья и сестры погибли? Ты не понимаешь, что я пытаюсь защитить то, что осталось от нас - нашу Ахиранию. Я борюсь за выживание, а ты - ты решил поставить то немногое, что у нас есть, на надежду, которая может уничтожить нас".

"Не прихорашивайся", - сказал он с дикостью, которая заставила ее сделать паузу, а затем рассмеяться, придя в ярость.

"Вот оно", - сказала она. "Вот брат, которого я знаю. Злобный ублюдок, который однажды избил меня до потери сознания, чтобы произвести впечатление на старших. Чтобы доказать, что он сильнее всех. Думаешь, то, что меня назвали шлюхой, позорит меня? Думаешь, ты не торговал своим телом ради собственной выгоды? А что, по-твоему, значит вливать смерть в глотку?"

"Не волнуйся", - сказал он. "Я больше не причиню тебе вреда. Ты уже не так сильна, как раньше. Ты бы этого не пережила".

Он прижал руку к ее груди.

"Но твой муж", - сказал он. "И эти высокородные Париджати. Ну."

"Ашок."

Он толкнул ее вниз.

Она вновь вернулась в себя. Пошатываясь, она осторожно поднялась на ноги.

Пол во дворе был выметен от пыли. Она пересекла его. Прошла к своему паланкину.

"Домой", - сказала она своим стражникам. Они подняли паланкин и повиновались.

Ее муж вернулся. Он был в ее покоях, в ее розовом дворце, заканчивал обед, когда она приехала.

"Ты взяла паланкин", - сказал Викрам, ополаскивая руки в воде с ароматом розы.

"Я поехала навестить дядю", - ответила Бхумика.

"Как его здоровье?"

Она покачала головой. Подошла к нему и слегка коснулась кончиком пальца тыльной стороны его руки в знак приветствия. "Я собираюсь помолиться за него. Благовония для матерей. А я сожгу жасмин".

Викрам одобрительно хмыкнул. Или, возможно, это было сочувствие.

"У меня новая служанка", - легкомысленно сказала Бхумика, принимая стакан лимонной воды, предложенный слугой. "О, не смотри на меня так, любовь моя. Эта заслуживает доверия. Она из семьи моего дяди".

Одна девушка сбежала от солдат в борделе. Только одна. Было правильно, чтобы Бхумика защитила ее.

"У тебя не хватает ума понять, кому доверять", - сказал он.

В его тоне чувствовалась жесткость. Бхумика опустила глаза, укоряя себя.

"Мое мягкое сердце делает из меня дуру", - сказала она.

"С этим человеком должен побеседовать кто-то надежный", - сказал он, когда ему принесли воду, и на металлической чашке появился блеск конденсата. "Я попрошу командира Дживана поговорить с ней".

Бхумика кивнула.

Викрам колебался.

"Лорд Сантош", - начал он. Затем замолчал. "Император Чандра приказывает сжигать женщин".

Она ничего не сказала.

"Это не путь матерей пламени", - сказал он. "Этот Чандра... если бы правил старший брат, если бы он не оставил свою семью и веру, все было бы не так. Но некоторые люди мечтают о давно умерших временах, о временах, которых никогда не было, и они готовы полностью разрушить настоящее, чтобы получить их".

"Я рад, что ты этого не видела", - добавил он, и она на мгновение задумалась, не испытывает ли он ее. Не знает ли он. Но нет. Он никогда ни в чем ее не подозревал, ее бедный, ничего не знающий муж.

"О, Викрам", - тихо сказала она. "Мне очень жаль".

Он вздохнул и сказал: "Тебе не за что извиняться". Он глубоко выпил, затем опустил чашку. "А теперь иди сюда. Расскажи мне о своем дне".

Когда Викрам ушел, Бхумика удалилась в свою комнату. Вскоре после этого вошла Халида с цветочным горшком, прислоненным к бедру. Выражение ее лица было напряженным.

"Леди Прамила не хочет ее отпускать", - сказала Халида. "Служанка Гаури сказала мне. Она не даст твоей девочке ни дня покоя. Что ты хочешь сделать?"

"Ничего", - сказала Бхумика. Через окно она могла видеть края Хираны, залитые солнечным светом.

"Я могу настоять от твоего имени на соблюдении правил обращения со слугами".

"Это не имеет значения", - сказала Бхумика. "Я все равно найду способ поговорить с Прией".

Она знала силу Хираны. Она знала, как она уже изменила Прию. У нее было предчувствие, подозрение, и она скоро узнает, верно ли оно.

"Что ты держишь?" спросила Бхумика. "Подарок, да?"

"Жасмин из самого Париджата", - сказала Халида, поставив горшок на окно рядом с Бхумикой. "Генерал Викрам прислал его тебе. Это подарок".

"Как мило с его стороны", - сказала Бхумика и увидела, как губы Халиды дрогнули от сладости ее голоса.

Это был не тот сосуд, в который можно было положить цветок жасмина, и благоухающие цветы скоро погибнут.

"Он здесь?"

Халида знала, что она говорит не о своем муже.

"Да".

"Скажи ему, чтобы вошел".

Пока она ждала, Бхумика провела пальцами по цветам; она почувствовала глубокий, речной прилив воды смерти внутри себя. Она смотрела, как маленькие цветы увядают и складываются сами собой под ее прикосновением. Не было причин не убивать их, если они все равно не выживут.

"Леди Бхумика".

Мужской голос. Мужская тень на мраморе, когда он склонился позади нее.

Она повернулась.

За годы брака Бхумика убедилась, по крайней мере, в одном: Викрам был хозяином своего махала, но большинство служанок и детей, солдат и слуг, тех, кто готовил еду и разжигал костры, держал стрелы и мечи наперевес, были в первую очередь преданы ей.

Она - любезная жена регента, его пустая голубка - спасла их. Она дала им работу и дом. И она ничего не требовала взамен.

Пока, во всяком случае. До сих пор.

Она не говорила о казнях. Она не говорила об Ашоке. "Возможно, ты скоро понадобишься", - сказала она. "И я сожалею об этом, но я должна просить тебя о верности. Я должна просить тебя о службе. Я должна просить о том, что ты мне обещал".

Есть ресурсы, которые следует использовать экономно. Слишком ценные ресурсы, чтобы тратить их впустую. Были ресурсы, которые нужно испытать, прежде чем наступит время, когда они понадобятся.

Это было его испытание. Он поднял глаза. На его руке, на металлической манжете, обозначающей его статус, поблескивало потускневшее серебро шрама.

" Госпожа", - сказал он. "У вас есть это. Всегда".

ПРИЯ

Теперь, когда она знала, что Малини мечтает об огне, Прия начала мечтать о воде. Прозрачная, прохладная, журчащая. Реки, извивающиеся под ее ногами, шипящие, как змеи.

Когда Мина душила ее, у нее были галлюцинации, похожие на эти: вода, обвивающая ее лодыжки. Ее брат, обведенный красным, с жидкими тенями, скорее вода, чем кожа. Через несколько мгновений после этого она смогла использовать дары, которые долгое время были ей недоступны.

Время, проведенное на Хиране, уже изменило ее, но теперь оно меняло и лепило ее сны. Однажды она проснулась ночью и увидела, что земля под ней изменилась; на камне остались отпечатки цветов. Когда она растерянно моргнула, они исчезли.

В ту ночь она снова проснулась, как это часто случалось, - вокруг царила кромешная тьма, ни один звук других служанок не нарушал тишины, - и поняла, что что-то изменилось. Она услышала новый шум. Не журчание воды, которое проникало в ее сны. Не дыхание Малини, замедленное лекарством и углубленное сном.

Плач.

Она встала. Она пересекла темную комнату и подошла к кровати принцессы. Малини свернулась калачиком на боку, лицо исказилось в гримасе, плечи согнулись под острым углом за спиной, поднятые, как крылья. Она все еще крепко спала - об этом свидетельствовало выпитое вино, - но свирепый кошмар впился в нее своими когтями.

Прия опустилась на колени рядом с ней. Слегка потрясла ее за плечо, потом чуть сильнее, и еще сильнее, когда Малини осталась лежать, свернувшись калачиком.

"Моя госпожа", - прошептала она. Затем более твердо: "Принцесса Малини. Проснись. Проснись, принцесса".

Малини вздрогнула. Двинулась с внезапной скоростью гадюки.

Хватка, вцепившаяся в запястье Прии, была жестокой. Ногти Малини впились в ее кожу, все жестокие точки, не сдерживаемые колебаниями или страхом. Ее глаза открылись, но они были невидящими, смотрели сквозь Прию, словно ее плоть была стеклянной.

Прия инстинктивно сомкнула свою левую руку вокруг руки Малини, зажав тиски руки Малини в своих собственных тисках. Она точно знала, что делать: как затянуть хватку так, чтобы рука Малини забилась в судорогах и отпустила ее, или вывернуть запястье принцессы до щелчка, пока кость не поддастся.

"Пожалуйста, госпожа", - сказала она вместо этого, сдерживая собственное дыхание, чтобы не выдать боли. Она тоже знала, как это делается. "Это всего лишь я".

Долгое мгновение жестокость хватки Малини не ослабевала. Затем, медленно, осознание вернулось в ее глаза. Она резко отпустила Прию, но Прия все еще держала ее. Прия спокойно, осторожно разжала пальцы. Когда Малини замерла, Прия опустила руку и сказала: " Вам приснился кошмар".

"Мне кажется, меня сейчас стошнит", - слабо сказала Малини и отвернулась в сторону, прикрыв рот рукой.

Прия вскочила, ища тазик, но Малини не тошнило. Она просто долго лежала на боку, опустив голову и прикрыв рот рукой. Затем она подняла голову и сказала: "Иногда... мое лекарство..."

"Нет необходимости объяснять, миледи".

"Мне опять приснилось". Прия смотрела, как Малини скручивает в руках ткань своего сари в узелки. "Я... не в себе".

Прия пожалела, что не может пойти и поговорить с целителем или даже с Гаутамом. Они могли бы точно сказать ей, какие опасности подстерегают ее, когда воздействие цветка иглицы переходит в полноценное отравление: каденция дыхания, значение сонного паралича и ядовитых снов, опасности, которые можно прочесть в пульсе или почти полупрозрачной плоти Малини.

Но ей не с кем было поговорить. Она могла только наблюдать, как ухудшается состояние Малини.

Она думала о том, как бы она утешила Симу или даже Рукха, и не могла представить, что даст Малини ту непринужденную, легкую близость, которую дала бы им обоим. Она подумала о том, чтобы положить руку на спину Малини, но... нет. Она не могла.

"Вы хотите принять ванну, госпожа?" резко спросила Прия.

"Сейчас не утро", - ровным голосом сказала Малини. "Я не могу выйти из этой комнаты".

" Можете", - сказала Прия. "Выйти, то есть. Если вы хотите. Госпожа."

Ключ от комнаты был привязан к ее поясной цепочке. Она отстегнула его и поднесла к слабому свету.

Малини посмотрела на него. Она отвернулась, ее лицо было в профиль.

"Я не хочу мыться", - сказала Малини. Но она не легла снова на подстилку, не потребовала воды или еды. Она просто сидела, сгорбившись, со скрюченными, как когти, руками. И ни на что не смотрела.

"Тогда прогуляемся", - предложила Прия. "Небольшое упражнение, возможно, пошло бы вам на пользу".

"Действительно, пошло бы на пользу?" Руки Малини сжались немного сильнее. "Я не думаю, что ходьба вылечит то, что меня беспокоит".

В голосе Малини не было горечи. Только покорность.

"Все равно идите со мной, - сказала Прия, - и я расскажу вам сказку о якше".

Малини наконец подняла глаза. Глубокие, темные. Задумчивые.

Она поднялась на ноги.

"Прамила будет сердиться", - сказала Малини, когда они вышли из комнаты и начали идти по коридору.

"Мы можем вернуться в вашу комнату, если вы хотите, госпожа", - сказала Прия.

Она не удивилась, когда Малини покачала головой. Малини опиралась на руку Прии, цепляясь за нее, словно Прия была позвоночником, поддерживающим ее хрупкое тело. Но выражение ее лица было ясным - более сосредоточенным, чем с того момента, когда их официально представили друг другу, как госпожу и служанку.

Ветер дул по всей тривене - один жесткий, буйный ветер, который мчался по трем открытым, пустым коридорам Хираны с ревом зверя. Прия, одетая в новое сари без накинутой на плечи шали, уже начала жалеть о своем решении выманить Малини из темной, больной тишины своей тюрьмы. Она бы предпочла липкую жару муссонной ночи этой странной, не по сезону, погоде.

"Мы прогуляемся", - сказала Прия. "Один или два раза. А потом вернемся в вашу комнату, если хотите". До следующего прохода патруля стражи через тривени, в идеале.

"Я тебя обидела?" резко спросила Малини.

"Что?"

"Твою руку. Я поранила ее?"

"Немного, госпожа", - призналась Прия.

Малини взяла правое запястье Прии и подняла его к лунному свету. Ее рот сжался.

"У меня не бывает синяков", - сказала Прия. Но Малини не отпустила ее. Она смотрела на руку Прии, словно читала ее - читала каждую мозоль, каждый завиток, каждую линию на языке, похожем на ладонь Прии.

А Прия в свою очередь наблюдала за Малини, потому что - ну, она могла признаться в этом хотя бы самой себе - потому что ей просто хотелось смотреть на нее. Смотреть на Малини было сродни запретному возбуждению, но как-то менее пугающе, чем встретиться с ней взглядом, который был слишком... уравнивающим. Интимным.

О, Прия знала, что такое увлечение, когда оно было в самом разгаре.

"Ты сильная", - заметила Малини. "Я почувствовала, как ты схватил меня за руку. Но ты даже не попытался остановить меня".

"Я не хотела причинить вам боль".

"Как странно", - сказала Малини. Ее голос был мягким. Наконец, она отпустила руку Прии.

"Я тоже не хотела причинить тебе вред", - сказала Малини. "Я не люблю действовать без умысла".

Прия покачала головой. "Я буду осторожнее, если мне понадобится разбудить вас в будущем", - сказала Прия.

Она снова взяла руку Малини в свою и начала вести ее по краю тривени.

"Итак, - сказала Прия. "Сказка о якше".

Она рассказала Малини простую сказку. Сказку, которую рассказывали детям, о юноше, дровосеке, который родился под плохими звездами. Если он влюблялся, то его возлюбленная разделяла его проклятую удачу. Любой мужчина или женщина, на которых он женился, умирали ранней смертью.

"Поэтому он избегал других людей", - говорит Прия. "И его семья все время беспокоилась о нем. А потом он сказал им, что все-таки нашел кого-то, на ком можно жениться".

"Кого?" спросила Малини.

"Дерево".

"Дерево?"

"Именно так, - сказала Прия, - отреагировала его семья. Они не были впечатлены, уверяю вас. Но он украсил дерево гирляндами, словно оно было его невестой, рассказывал ему сказки, подносил цветы и секреты, и однажды дерево превратилось в прекрасного мужчину. Все это время оно было якшей. Якша построил дровосеку махал из баньяна и бананового листа, и они жили вместе счастливо. Теперь, когда дети рождаются несчастными, мы даем им первый брак с деревом, чтобы якша присматривал за ними, и их второй, смертный брак был счастливым".

Малини бросила на Прию странный, нечитаемый взгляд.

"Мужчины могут влюбляться в мужчин, в Ахиранье?"

Ох. Прия сглотнула. Она совершила ошибку. Простая, невинная ахираннийская сказка была далеко не такой для людей, которые были... не ахираннийцами.

Конечно, Малини слышала истории, которые люди рассказывали о распущенности ахираньи: их готовности продавать удовольствие, раскованности их женщин, о том, что они готовы спать с представителями своего пола? И, конечно, как и все Париджати, она ненавидела это.

"Мне жаль, миледи", - сказала Прия. "Такая глупая служанка, как я, должна была знать лучше". Она склонила голову в знак извинения. "Пожалуйста, простите меня".

Она почувствовала руки Малини на своих плечах. Внезапно они оказались лицом к лицу.

"Пожалуйста", - сказала Малини. "Я бы хотела услышать твой ответ".

"Я полагаю, они могут сделать это где угодно, миледи".

Малини покачала головой. "В Париджате это не делается". Тон ее голоса не предполагал, что она будет рада вопросам, поэтому Прия не задала ни одного.

Вместо этого Прия сказала с ложной легкостью: "Ну, теперь мужчины могут жениться только на женщинах. Один из первых регентов отменил прежние порядки".

"А есть такие истории, - сказала Малини, - и о женщинах?" В ее голосе было что-то нерешительное.

"Да", - ответила Прия. Она снова сглотнула. Она точно знала, почему у нее пересохло в горле. "Какие еще истории о якше я должна рассказать вам, госпожа?"

"Все", - тут же ответила Малини. "Все, что угодно. Мне рассказывала сказки моя нянька, но они были явно дезинфицированы, сделаны приятными для хороших детей Париджати. Я хочу узнать сказку, которую мне никто никогда не расскажет". Она сделала паузу, раздумывая, затем сказала: "Можешь ли ты рассказать мне сказку из мантр березовой коры?"

"Эти сказки запрещены, моя госпожа", - сказала Прия, хотя в детстве она заучивала их наизусть и до сих пор помнила фрагменты каждой поэмы, потрепанные призраки стихов.

"Тогда расскажи мне, откуда взялся якша", - сказала Малини. "Это должно быть достаточно невинно".

Вероятно, это было не так. Но Прия этого не сказала.

Когда она вела Малини через углубление в полу, она посмотрела вниз. Пол был испещрен бороздами, похожими на волны. Как вода.

Эти волны тоже двигались. Они были не там, где она оставила их вчера.

" Якши приходят оттуда же, откуда приходит все", - медленно сказала Прия. "Из рек".

"Реки?"

"Космические реки, из которых рождаются вселенные", - сказала Прия. "Реки, которые текут из желтка Мирового Яйца. Реки плоти сердца и крови сердца; реки бессмертия; реки души. Якши родились в этих реках как рыбы и плавали по ним, пока не нашли на берегу мир. Оттуда они вошли в наш мир, но самая младшая из них, Мани Ара, пришла в Ахиранью и сделала ее своим домом".

"Что такое Мировое яйцо?"

"Яйцо, из которого родился мир".

"А откуда, - пробормотала Малини, наклонив голову, - взялось мировое яйцо? Мировая птица?"

Прия приложила немало усилий, чтобы не закатить глаза. "Как, по мнению париджати, родился мир, миледи?"

"Из огня", - сказала она. "Мы верим, что другой мир сгорел, и из него появился наш собственный. Из пепла и пламени".

"И откуда же взялся тот другой мир? Миледи, - добавила Прия с колючей почтительностью. "Может быть, из другого горящего мира?"

"Это горящие миры на всем пути", - сказала Малини, голос ее был сух, а рот скривился от смеха. "Ты высказала свою точку зрения, Прия".

Лицо Прии стало раздражающе теплым. Она была рада, что была намного темнее Малини и не так легко показывала свои раны и голод на коже. Она отвернулась.

"Моя нянька рассказала мне об одной реке", - сказала Малини. Ее голос был низким. "Волшебная река, скрытая под поверхностью Ахирании. Река, которую называют водами бессмертия. Возможно, ты знаешь о ней".

Прие потребовалось все силы, чтобы не напрячься. Ее убаюкало ложное чувство безопасности прикосновение руки Малини к ее руке, общие рассказы. Холодный узел, закрутившийся в животе, был еще более шокирующим.

"Ты слышала, как я говорила о них Мине, - тихо сказала Прия. "Мятежнице. Не так ли?"

Малини не стала отрицать. Вместо этого она сказала: "Я знаю, что это беспокоило моего отца. Дети, развивающие странные дары в Ахиранье. Он говорил об этом с моей матерью. Он сказал, что нужно что-то делать".

Ее отец. Император Сикандер.

" Госпожа", - тихо сказала Прия, подавляя гнев в своем сердце. "Зачем вы взяли меня сюда? Почему вы солгали обо мне и заявили, что я спасла вам жизнь?"

Вот так. Она сказала это. Наконец-то она признала, что совершила ужасную ошибку, открывшись перед Миной, перед Малини и скрыв правду от Бхумики.

"Я не знаю, почему эта бунтарка была здесь", - сказала наконец Малини. "Возможно, она хотела убить меня. Но когда я увидела тебя, Прия..."

Ее голос дрогнул.

"Ты сильная", - сказала она наконец. "И я не буду задавать тебе вопросов о твоей силе, но... мне очень нужен друг в этом месте. Друг, который понимает, каково это - терять и оплакивать тех, кого любишь. Друг, который сможет уберечь меня от моих страхов. И я надеюсь, что ты станешь тем другом, который мне нужен".

Друг. Как будто они могли быть друзьями.

Прикосновение Малини было таким легким. Принцесса чувствовала себя хрупкой и выглядела хрупкой. Как ты можешь быть такой мягкой? беспомощно подумала Прия. Как ты можешь знать, какая я, и смотреть на меня такими глазами? Как ты можешь быть такой глупо доверчивой?

" Вы не заводите друзей", - сказала Прия, с трудом преодолевая комок в горле, - "говоря об их мертвых".

"Нет", - сказала Малини с отрешенным видом. "Я полагаю, что нет".

"Мне больше нравилось, - сумела сказать Прия, - когда ты говорила о павианах. Если хочешь, можешь делать это чаще".

Малини еще раз покачала головой, из ее уст вырвался негромкий звук веселья. Это был не совсем смех, но он был ближе всего к нему с тех пор, как Прия познакомилась с ней. И Прия, не зная, что чувствовать, снова повела Малини вокруг тривени, наблюдая, как ветер развевает волосы Малини и резко останавливается.

Прамила стояла в западном зале и наблюдала за ними. Ее челюсть была крепко сжата. Выражение ее лица было яростным.

"Тебе, - сказала Прамила, - запрещено покидать свою келью".

Ее голос дрожал, как пламя. На секунду Прия подумала, что она плачет. Но потом она поняла, что это не слезы, а гнев, который Прамила не могла подавить. Прамила пересекла комнату, дрожа от нахлынувших чувств.

Малини, сидевшая рядом с Прией, ничего не сказала.

"Я знала, что ты найдешь способ использовать служанку", - сказала Прамила. "И вот ты здесь. Ты заплатила ей? Подкупила ее?"

"Мне было нехорошо", - тонко сказала Малини. "Мне нужен был воздух".

"Дай мне свой ключ", - сказала Прамила Прие. Она сказала это резко, держа ее руку перед собой.

"Нет", - сказала Малини. "Не отдавай его ей, Прия".

Прия уже отцепила ключ. Она не успела вернуть его на пояс, как Прамила выхватила его у нее.

"Это такая мелочь, - сказала Малини голосом, близким к слезам, - выйти из моей комнаты и почувствовать воздух на своем лице. Если бы вы только позволили мне немного доброты, пожалуйста".

"Не умоляй", - сказала Прамила с отвращением в голосе. "Каждый раз, когда ты плачешь и умоляешь, я знаю, что это все ложь, я знаю, кто ты..."

"Я умоляю только потому, что вы держите меня в клетке, как животное. Думаешь, мой брат хочет, чтобы я умерла, запертая в маленькой комнате в чужой стране?"

"Нет, я не думаю, что он хочет, чтобы ты умерла таким образом. Ты прекрасно знаешь, чего он ожидает".

"Ты действительно хочешь, чтобы я страдала так же, как она, Прамила?" спросила Малини. Ее голос был бархатным. Мольба. Но Прамила вздрогнула, словно от удара.

Прамила зашипела, глаза полыхнули яростью, и без паузы подняла руку, чтобы ударить Прию - не Малини - по лицу. Это был не пустяковый удар в наказание, Прия сразу это поняла. Рука Прамилы сжалась в кулак, жесткий узел костяшек и металлических колец, от которого у Прии осталась бы кровь, и Прия лишь на секунду почувствовала, как в ней задыхается от ярости, вызванной уродством того, что ее используют как доверенное лицо Малини, прежде чем она подняла свою руку, чтобы отбить руку Прамилы.

Но у нее не было шанса. Малини налетела на Прию, схватив ее за запястья своими холодными руками, и оказалась между кулаком Прамилы и лицом Прии. Прия почувствовала толчок и ослепляющую боль, когда рука Прамилы зацепила Малини за ухо, и череп Малини ударился о ее собственный. Прия не могла двигаться, не могла бороться - Малини держала ее, ее ногти впивались в нее, как тогда, когда Прия проснулась от кошмара, давление напоминало тиски с иглами.

"Нет", - сказала Малини. Ее голос немного дрогнул. "Нет, ты не должна".

Прия едва могла видеть сквозь щит тело Малини, прижатое к ее телу, ее распущенные темные волосы, которые ветер разметал еще сильнее, чем обычно. Но она чувствовала дыхание Малини на своей коже и знала, что эти слова предназначались ей.

Она замерла. Малини не отпускала ее.

"Прин... принцесса, - запинаясь, произнесла Прамила. "... вам больно..."

"Ты можешь ударить меня снова, если хочешь", - сказала Малини. "Но ты не будешь бить Прию. Она не участвует в наших делах". Она по-прежнему сгорбилась над Прией. "Иди, Прамила. Делай, что хочешь".

"О! О. Ты думаешь, я не ударю тебя как следует?" Прамила разразилась противным смехом, и сквозь завесу волос Малини Прия смогла разглядеть ее лицо: влажные, яростные глаза, усмешку на губах. "Ты думаешь, я не посмею причинить тебе вред, когда ты здесь, наедине со мной? Ты заслуживаешь удара".

"Я все еще плоть и кровь императора", - сказала Малини тонким, но ровным голосом. "Я все еще принцесса Париджата. Бей меня, если хочешь, но не забывай, что мой брат послал меня сюда с определенной целью".

"Тогда выполни свою цель", - сказала Прамила. "Прими свою судьбу, чтобы мне больше не нужно было смотреть на тебя".

Малини ничего не ответила на это, и в выражении лица Прамилы мелькнуло что-то темное, выходящее далеко за рамки ненависти. Затем она успокоилась. Она обуздала свою ярость. Она расправила плечи. Разгладила складки своего сари.

"Думаю, еще лекарства", - объявила Прамила. "Ты переутомилась, принцесса Малини".

Выдох Малини был дрожащим. Почти без звука.

"Теперь", - сказала Прамила. "Двигайся. Принцесса."

Долгое время Малини оставалась на месте, сложив руки над Прией, держа ее запястья в этом болезненном захвате. Затем, наконец, она отпустила Прию и отошла.

Прия опустила голову. Ждала.

Прамила подняла руку. Малини издала звук, слабый, как падающие листья.

Прамила беспрепятственно ударила Прию. На этот раз удар не был вызван яростью. Это было намеренное действие, призванное напомнить Прие о ее месте, а Малини - о ее собственном, но это не сделало порез от колец менее болезненным, а кровь во рту Прии - менее тошнотворной.

"Глупая девчонка", - сказала Прамила. "Отведи принцессу в ее комнату. Сейчас же. Я скоро приду".

Прошло совсем немного времени, и Прамила ворвалась в комнату, неся графин.

" Пей", - сказала она и поставила вино перед Малини.

Малини попыталась поднять сосуд, но ее руки дрожали. Их короткая прогулка, когда она была такой ясной, вымотала ее. Прежде чем она успела опустить сосуд, Прия пересекла комнату. Когда она приблизилась, Прамила вздрогнула - или хотела ударить ее, не совсем ясно, - но Прия посмотрела на нее, и пожилая женщина замолчала. Прийя увидела, как на лице Прамилы мелькнула гримаса стыда при виде красной губы Прии, покрытой синяками. Ярость прошла через нее, в конце концов, и теперь они все еще были здесь. Прамила. Малини. И Прия, которая не имела никакого значения. Она была с разбитой губой и красной щекой, как напоминание о позоре Прамилы.

Я должна буду взять это задание под контроль Прамилы, подумала Прия. Я должна буду сделать так, чтобы принцесса больше не была отравлена, иначе она умрет.

Прия наклонилась и взяла графин у Малини. Она налила немного и дала его в руки Малини.

"Осторожно, миледи", - сказала она. "Вот."

Она помогла Малини поднести чашку к губам. Помогла ей выпить.

Если Прамила ударит ее снова, она не была уверена, что сможет контролировать себя, да и не хотела бы этого. Она прижала зубы к языку, отвлекаясь от боли в щеке.

Все еще стоя на коленях перед Малини, она протянула графин обратно Прамиле, скромно опустив глаза.

Если она снова причинит мне боль, я сломаю ей пальцы. Запястье. Я ударю ее по лицу голой рукой. Я не выдержу. Не выдержу. Я-

Прамила взяла графин и, не говоря ни слова, выбежала из комнаты. Мгновение спустя Прия услышала щелчок замка. Не имея больше ключа, она знала, что они с Малини - пленницы до утра.

Она выдохнула, какое-то страшное напряжение спало с ее плеч.

"Ты не умеешь позволять унижать свою гордость, не так ли?" пробормотала Малини.

"Миледи, я служанка", - напомнила ей Прия. "У меня нет гордости, которую можно унизить".

На губах Малини появилась небольшая улыбка.

"Ах, это ложь, которую ты считаешь нужным говорить высокородной леди, не так ли? Но я знаю, что у тебя есть гордость. У всех нас. Ты можешь называть меня " госпожой" и "мэм" в своих покоях, но я вижу в тебе железо".

Малини подняла руку и провела костяшками пальцев по припухшей щеке Прии. Ее пальцы дрожали. Прия почувствовала жжение от этого прикосновения. Оно обожгло ее кровь, запело, и она подумала: "О...

О нет.

Это было больше, чем простое очарование. Это было влечение, и это было... не очень удобно.

"Иногда нужно позволить своей гордости и добродетели отступить, чтобы выиграть войну", - сказала Малини.

Дыхание Прии немного сбилось. "Спасибо", - смогла сказать она. "За то, что защитила меня".

"Не благодари меня. Я спасла тебя не ради тебя. Я сделал это ради себя. Если бы она разозлила тебя достаточно сильно, ты бы причинила ей боль. А потом тебя бы отослали, и я снова осталась бы одна". Малини уже начала раскачиваться. Она выдохнула, затем закрыла глаза и легла на спину.

"Ты будешь рядом, когда я буду спать?" Малини отвернула лицо. "Просто - ты можешь лечь здесь, если хочешь".

Прия сглотнула. Неужели она...? Но нет.

Были вещи, которые они не делали в Париджате.

И есть вещи, твердо сказала себе Прия, которые я не буду делать, потому что я не такая уж совиная дура.

"Я посижу рядом с вами, миледи", - сказала она. "Пока вы не заснете".

Малини не стала спорить. У нее явно не было на это сил. Она лежала неподвижно, закрыв глаза. На ее лице должны были появиться синяки. Кожа Малини была как бумага.

Дыхание. Пульс. Цвет десен, ногтей. Прие не нужно было видеть ни одну из этих вещей, чтобы знать, что Малини умирает неуклонно.

Ей нужно было найти способ сохранить жизнь Малини. И ей нужна была сила Хираны. Терпение, сказал ей Ашок. Терпение и время были ключом. Но терпение могло завести ее только так далеко. А у нее никогда не было его в избытке.

Она возьмет под контроль дозы яда. Она снова покажет себя покладистой и легко игнорируемой, чтобы Прамила передала ей ответственность, никогда не сомневаясь в ее мотивах. Она сохранит принцессе жизнь - ради Бхумики и домашних, а также потому, что так будет правильно.

И не потому, что она этого хотела. Совсем не потому.

ПРИЯ

Сначала она подумала, что это очередной сон.

Вода у ее ног. Жидкая, прозрачная, как струна. Воспоминание о красно-огненной тени ее брата.

Затем она почувствовала, как магия якши поет в ней. Соль в ее венах.

Она вспомнила космические реки. Мировое яйцо.

(Мировое яйцо. Нет. Она не собиралась думать об этом.)

Она огляделась и сквозь дымку сновидения, сквозь сон заставила себя увидеть.

Под ней была темная вода. Вода реки. Три реки, встречающиеся и извивающиеся: река красного цвета, настолько глубокого, что почти черного, пульсирующая вокруг нее, уродливая жизнью. Река зеленого цвета с золотыми вкраплениями, перекатывающаяся, как трава под завыванием ветра; река тьмы. Беспросветная, пульсирующая пустота.

Она чувствовала реки под ногами. Реки, извивающиеся в ее черепе. Это был не сон.

Это был...

"Прия". Голос Бхумики. В ее голосе звучало облегчение. "Наконец-то ты здесь".

Бхумика стояла перед ней, по пояс в воде. Она была тенью, тьмой на фоне воды; река вокруг нее тускло светилась розовым мерцающим светом.

"Сангам", - сказала Прия, потрясенная. "Я так давно не видела его как следует".

"Влияние Хираны", - пробормотала Бхумика. Затем она спросила: "Что значит "как следует"?

"Когда Мина душила меня, я думала, что видела его мельком. Но не так".

"Ну", - пробормотала Бхумика, недовольная. "Ты, конечно, не сказала мне этого, когда мы говорили об этом".

Прия пожала плечами. "Это не казалось важным".

Бхумика вздохнула. Прия отвернулась от нее, рассматривая Сангам.

Реки извивались под ней, но над ней они были зеркальными, усыпанными звездами. Космические реки представляли собой сложенный, измятый цветок - десятки миров, прижатые друг к другу, связанные движением воды.

"По крайней мере, это избавляет нас от личной встречи", - сказала Бхумика, наблюдая за тем, как Прия поворачивается вокруг себя - она прошла круг по воде, три реки бурлили вокруг ее колен. "Расскажи мне о принцессе".

"Она больна".

"Я знаю это, Прия".

"Прамила травит ее порошком цветка иглицы, подливая его в вино", - добавила Прия. "Я не уверена, собирается ли она убить ее или нет, но..."

"Это одно и то же", - закончила Бхумика. "Значит, ты не думаешь, что император намерен покончить с ней?"

Бхумика боялась, что генерал Викрам и его семья были одной из целей императора - что он стремился убрать сестру и генерала одним махом. Но теперь Прия не была так уверена. Она погрузилась глубже, приблизившись к Бхумике, и космический поток поднялся до ее талии.

"Нет", - сказала она. "Не ядом. Я думаю - я почти уверена - он хочет, чтобы она сгорела. Но если она продолжит отказываться, возможно, он решит, что яд не помешает. Смерть от цветка-иглы была бы... это была бы плохая смерть". Она отогнала эту мысль. "Ты знаешь, что она сделала, чтобы разозлить его, Бхумика? Почему он хочет, чтобы она сгорела?"

"Нет, этого я не знаю. Возможно, ничего, Прия". В голосе Бхумики внезапно послышалась усталость. "Сегодня в городе сжигали женщин - видимо, имперское правосудие".

"Что? Генерал Викрам приказал это сделать?"

"Один из людей императора - неважно. Это неважно. Все, что тебе нужно знать, это то, что император получает удовольствие от сожжения. Это дает ему что-то ценное. Служит ему для какой-то цели - контроля или веры, я не знаю".

Прия придвинулась еще ближе, и сквозь странности сангама почувствовала отголосок того, что видела Бхумика: горящие женщины. Крики.

Она споткнулась. "Это то, чего хочет император?" - смогла сказать она.

"Видимо, да".

Вода светилась вокруг них.

Между Прией и ее старшей сестрой-храмовницей всегда существовала дистанция. Пропасть, которую невозможно было преодолеть словами. Они не были близки, когда старейшины храма еще жили, а Прия была совсем маленькой девочкой. И с того момента, как Бхумика взяла Прию к себе, она дала понять, что они не могут быть семьей. Родство между ними превратилось в нечто острое и злое, что связывало их вместе, несмотря ни на что. Из-за этого честные слова давались с трудом.

Но что-то в этом месте - его необычность, река-росинка Бхумики перед ней и эхо ужаса Бхумики - развязало Прие язык. Она позволила словам свободно течь.

"Я так долго не могла прийти сюда. Так вот каково это - быть дважды рожденной?" - прошептала она. "Быть способным войти в сангам и просто быть - больше, чем человеком?"

"Мы полностью люди", - сказала Бхумика, - "независимо от того, что мы можем делать".

Прия рассмеялась. Огляделась вокруг, на реки, завязанные вокруг них, как розы компаса. "Ты думаешь, это человеческое?"

"Я думаю, это отклонение. Проблема. И не то, чему мы должны потакать".

"Тогда почему ты здесь?" спросила Прия.

"Потому что я должна быть здесь", - огрызнулась Бхумика. "Потому что так много вещей рушится. Потому что так много вещей в Ахиранье ужасно неправильные, и я должна использовать каждый инструмент в моем ограниченном арсенале".

"Ты встречаешься здесь с Ашоком?" прямо спросила Прия. Когда Бхумика замолчала, она добавила: "Я знаю, что он жив".

"Ты должна была сказать мне, что видела его", - ответила Бхумика.

"Ты должна была сказать мне, что он жив".

"Он не хотел, чтобы ты знала".

"О, ты лгала мне из уважения к нему. Ясно".

"Я никогда не лгала тебе".

"Не играй в глупые игры, Бхумика. Ты знала, что я верила, что он мертв, и позволила мне продолжать верить в это. Это был выбор - скрыть от меня правду. Это так же хорошо, как и ложь".

Если бы Бхумика была меньше тенью и больше телом, она, вероятно, выглядела бы пристыженной.

"Он опасен, Прия", - наконец сказала Бхумика. "И я сделала именно то, что считала необходимым, для ребенка, которым ты была, когда он бросил тебя".

"Но я больше не ребенок".

"Ах, Прия. Ничего не бывает так просто".

"Нет", - сказала Прия. "И я не прошу тебя упрощать сложности твоей жизни, Бхумика. Я знаю свои пределы". В голосе звучала горечь, она знала. Но на самом деле ей было все равно. "Но я могу действовать только с теми знаниями, которые у меня есть. Знаниями, которых я заслуживаю. Поэтому я собираюсь продолжить поиски вод Бессмертия. Потому что они нужны ему, и мне тоже".

"Ашок хочет посеять хаос".

"Он хочет построить новый мир", - защищаясь, сказала Прия, хотя она говорила ему то же самое, когда они стояли под костяным кустом. "Свободную Ахиранью".

"Нет", - сказала Бхумика. "Он хочет вернуться к прежней Ахиранье. Он гонится за мечтой, за миражом, за тем временем, когда Ахиранья была изолированной, одинокой и сильной. Сколько сотен и сотен лет назад это было?" В голосе Бхумики было сплошное презрение. "Он хочет мир, который не может быть создан без крови, смерти и жертв. В этом он ничем не отличается от императора".

"Ахиранья умирает. Буквально гниет".

"Но это не меняет нашего долга, - сказала Бхумика, - нашей необходимости сохранить ее целостной. Если мы все еще дети храма, то я не могу позволить себе забыть об этом. И ты тоже не можешь".

"Ашок, - нарочито спокойно сказала Прия, - был последним человеком, который относился ко мне как к семье".

Один удар. Два.

"Хорошо", - сказала Бхумика контролируемым голосом. "Если ты так чувствуешь, значит, так и есть".

"Бхумика, я буквально твой слуга".

"А кем еще ты можешь быть? Может быть, моим давно потерянным братом или сестрой? Далекий кузен? Вряд ли я могла бы усыновить тебя, не так ли? Быть женой генерала - использовать генерала - требует определенных жертв. Так было всегда".

Даже в тени - даже в сангаме - рука Бхумики без раздумий скользнула к ее талии. Прия почувствовала странный стыд. Она отвернулась.

Почему мы всегда так отвратительны друг для друга?

"В любом случае", - резко сказала Прия. "Я хочу покончить с ее отравлением и полностью прекратить действие цветка-иглы. Но я не та, кто дает ей вино".

Бхумика слегка побарабанила пальцами. "Ты можешь сделать себя таким человеком?"

"Прамила не слишком высокого мнения о слугах". Прия скрестила руки. "И уж точно не думает обо мне".

"Но ты ей нужна", - сказала Бхумика.

"Ей нужно гораздо больше, чем мне. Но да".

Бхумика кивнула, как будто пришла к какому-то решению.

"Сохрани принцессе жизнь", - сказала Бхумика. "Еще немного. Это все, о чем я прошу тебя, Прия. Что ты будешь делать с Ашоком..." Она покачала головой. "Просто сделай это для меня. Вот и все".

Затем Бхумика протянула обе руки перед собой и с силой толкнула Прию под воду.

Прия проснулась со вздохом.

Малини глубоко спала рядом с ней на чарпое. Солнце уже начало всходить. И Прия почти-почти-поверила бы, что это был всего лишь сон, если бы не воспоминание о блеске глаз Бхумики. Магия пела и свертывалась в ее крови.

Линии на полу, которые превратились в имитацию звезд.

МАЛИНИ

Малини знала, что ей становится все хуже. Все труднее было заставить себя говорить. Молчать было проще, легче. Игольчатый цветок был темной заводью, обволакивающей ее, давящей на язык.

Проходили дни. Она попросила Прию оставаться рядом с ней, ложиться рядом, если захочет, и Прия приняла эту просьбу близко к сердцу. Часто Прия сидела рядом с ней и рассказывала ей истории: больше о якше, но и глупые, легкомысленные сказки, которые она явно почерпнула из своего детства. Однажды она рассказала Малини о слоне, который попросил своих друзей-мышей спасти его от охотника, перекусив связывающие его веревки.

"Мыши и слоны говорят на одном языке?" спросила Малини, когда Прия была уже на полпути к концу рассказа.

"Не ковыряйся в норах", - отругала Прия. "Неужели все должно иметь идеальный смысл, миледи? Это же сказка для детей".

"Я думаю, это справедливый вопрос", - сказала Малини. Она знала, что голос у нее тонкий, осипший от усталости, но ей удалось рассмеяться, когда Прия насмешливо нахмурилась. "А теперь представь, если бы ты была размером со слона, а я - с мышь. Смогли бы мы разговаривать?".

"Ну, по крайней мере, ты была бы слишком напугана, чтобы сказать мне, насколько глупы мои истории", - сказала Прия.

Но по мере того, как Малини становилась все более больной, истории иссякали. Чаще всего Малини просыпалась от кошмаров и обнаруживала, что Прия дремлет на полу рядом со своим чарпой, положив голову на руки, а тело свернув на бок.

Однажды ночью она почувствовала, что чарпой сдвинулся; услышала скрип рамы за ее выгнутой спиной.

У Малини перехватило дыхание. "Прия?" - прошептала она.

"Я здесь".

Малини перевернулась.

"Я не сплю?"

"Нет", - сказала Прия. "Нет, госпожа".

"Это хорошо." Голос Малини был немного хриплым. Она сцепила пальцы на сплетении бамбука и увидела, что пальцы Прии зеркально отражают ее собственные, между костяшками пальцев Прии и ее собственными было расстояние в половину вдоха. Малини едва могла разглядеть ее лицо. В ночном сумраке кожа Прии казалась призрачно-темной, рот и челюсть - в тени.

Возможно, именно из-за цветка-иглы Малини казалось, что Прия может исчезнуть в любой момент, развеваясь, как клубок дыма от пламени свечи. Малини хотела протянуть руку и ощутить ее кожу: твердые пальцы и гладкие ногти, впадинки и выпуклости костяшек - все это было настоящим, доказательством жизни.

Но она этого не сделала. Она застыла на месте и слушала дыхание Прии; наблюдала за белками глаз Прии, а Прия, в свою очередь, наблюдала за ней.

"Почему леди Прамила ненавидит вас, госпожа?" неожиданно спросила Прия.

"Прамила что-то сказала тебе сегодня?"

Прия покачала головой. "Нет, миледи".

"Тюремщики всегда ненавидят своих заключенных", - сказала Малини.

"То, как она реагирует на тебя, не просто то, как тюремщик реагирует на заключенного, я думаю".

"Не так ли?" Малини нахмурилась. "Я так и думала. В конце концов, власть делает всех чудовищными. Хотя бы немного".

Рот Прии опустился в уголках. Она выглядела обеспокоенной, возможно. Это было хорошо.

"Пожалуйста, миледи", - сказала она. "Я хочу помочь".

Малини хотела, чтобы Прия пожалела ее. Она хотела привязать к себе Прию. Ей нужен был союзник. Она уже была уязвима перед Прией, привлекая ее к себе, делая из нее доверенное лицо. Теперь ей предстояло сделать это снова. Но это было трудно сделать: Заставлять себя говорить под тяжестью цветка-иглы. Изливать слова. Все это было тяжело и больно.

Наступило долгое молчание, пока Малини, собрав все свои силы, приподнялась на локтях. Она смотрела на Прию сквозь завесу волос, жалея, что не может читать ее лучше, желая, чтобы ее собственный разум был менее замутнен ядом.

"Ее дочь была моей подругой", - сказала Малини. Моей госпожой в ожидании". Она взошла на костер - обе мои фрейлины сделали это, - а я отказалась. Прамила не может этого простить. Часть ее искренне верит, что это была честь для ее дочери. Восхождение к бессмертию. А часть ее знает правду: костер был моим наказанием. Что ее дочь умерла, сгорая и мучаясь, из-за меня. И я продолжаю жить, несмотря на все свои ошибки, а ее дочь - нет. Ни то, ни другое она не может простить".

Прия заметно сглотнула, переместившись в зеркальное отражение позиции Малини. "Почему он хочет убрать тебя?" спросила Прия. "Твой брат".

Малини могла сказать многое. Я предала его. Я пыталась сместить его с трона. Я видела его слишком ясно, и он ненавидел меня за это. Но это были не те истины, которые помогли бы ей сейчас. Да и какая правда могла бы помочь?

Малини зачесала волосы назад и встретилась взглядом с Прией.

"Потому что я не чиста".

Глаза Прии расширились, совсем чуть-чуть.

Спроси меня, подумала Малини, не отрываясь от взгляда Прии, что делает меня нечистой. Если ты достаточно смелая, спроси меня.

Но Прия не спросила.

"Мне очень жаль, госпожа", - сказала она вместо этого.

"Прамила хочет, чтобы я умерла на костре", - сказала Малини в ответ. "Иногда она сидит у моей постели и рассказывает мне, как блаженно бессмертие. А иногда она просит меня представить, каково это - гореть. И я представляла. И я представляю, Прия. Представляю, и представляю, и представляю".

Когда Прия вздрогнула и начала протягивать руку, когда голос Малини дрогнул, Малини отстранила ее рукой. "Нет", - продолжила она. "Я... я не хочу, чтобы меня утешали". Внезапно она задрожала, горе и гнев хлынули через нее, и она не хотела, чтобы к ней прикасались. Это было бы слишком. Слишком много, когда ее кожа и так перегружена чувствами. Неглубокий вдох. Ее руки опустились. "Прамила думает, что я выберу это. Костер. Сожжение. Но, возможно, до этого не дойдет. Если я стану еще слабее, до этого не дойдет".

"Нет", - сказала Прия. "Думаю, нет".

"Теперь ты знаешь", - сказала Малини. "Я бы попросила простить меня за то, что я рассказала тебе о своих страданиях, но я ни о чем не жалею. Я хочу, чтобы ты знала это, Прия".

Вот так. Настоящая правда, неприукрашенная и обнаженная.

Малини открыла свое сердце и вылила кровь своего сердца перед Прией, рассказав ей все уродливое и нежное, металлическое и сладкое о своем прошлом. А Прия...

Прия не прикоснулась к ней, но держала свою руку рядом с рукой Малини. Она не сводила с Малини глаз. Спокойно и уверенно.

"Я уже много раз говорила вам, госпожа", - сказала Прия. "Я всего лишь служанка. Вам не нужно даже думать о том, чтобы извиниться передо мной".

"Но я думаю об этом, Прия", - сказала Малини. "Вот и все".

Прамила пришла навестить ее днем. Малини узнала об этом только потому, что проснулась от жара полуденного солнца, и потому, что голос Прии вывел ее из дремоты, подняв из глубокого бассейна одурманенного сна на мелководье почти бодрствования, где комната лениво покачивалась вокруг нее, но она все еще могла думать. И все еще слышала, как Прамила со скрипом дерева устроилась на краю чарпоя.

"Она отдыхает, госпожа", - говорила Прия. Малини держала глаза закрытыми, ее дыхание было ровным. "Я могу попытаться разбудить ее, если вы хотите, но она крепко спит".

Прамила издала звук подтверждения. Прочистила горло.

" Твое лицо", - сказала Прамила. " Тебе больно?"

Наступила пауза.

"Нет, госпожа", - ответила Прия.

"Я не должна была тебя бить", - жестко сказала Прамила. "Я никогда не била ни одну из своих служанок. Это ниже моего достоинства. Но здесь, в этом месте..." Она побарабанила пальцами по чему-то твердому. Возможно, по Книге Матерей. "Принцесса заставляет меня забыть о себе".

Малини не открывала глаза. Не открывала. Достаточно было слышать их голоса.

"Возможно, ты думаешь, что немного любишь ее, - продолжала Прамила. "Она ослепительная любовница для такой ничтожной и неотесанной, как ты. Но она использует всех, девочка. Даже меня. Как ты думаешь, почему я держу стражников подальше от нее? Это больше, чем просто благочестие. Они бы повелись на ее милое личико и сладкие слова. Она манипулирует детьми. Что бы она ни говорила, помни, что ты не более чем грязь под ее ногами. Помни об этом, когда в следующий раз она попросит тебя о небольшом одолжении". Ее голос понизился. "Помни об этом, когда в следующий раз она вызовет мой гнев".

"Мэм. Я не восхищаюсь ею", - сказала Прия, голос затих. "Мне просто нужно сохранить эту должность, мэм. У меня есть люди, о которых я должна заботиться, которые зависят от меня. Я не могу потерять свое положение или доход".

"Несмотря на то, что принцесса может сказать тебе, именно я решаю, останешься ты или нет", - сказала Прамила с одобрительной ноткой в голосе. "Ты была хорошим работником, если не считать одного досадного промаха. Тебе не нужно ничего бояться, пока ты помнишь, кому лучше... благоразумно... подчиняться".

"О, спасибо", - сказала Прия. "Большое спасибо, госпожа Прамила".

Малини услышала звук шагов Прии по полу, приближающихся к ней.

"Пожалуйста, позвольте мне помочь вам еще больше, госпожа Прамила. Могу ли я... Я могла бы зажигать благовония в вашем кабинете по вечерам, чтобы подсластить воздух. Или я могла бы готовить ваши любимые блюда, если у нас есть ингредиенты? И я могла бы... могла бы давать принцессе лекарства. В конце концов, я уже даю ей вечернюю еду. Не составит труда также дать ей вина перед сном". Прия сделала паузу. Затем она добавила: "Она доверяет мне. Она не будет суетиться".

Наступило молчание. Прамила подвинулась; шелк ее сари зашуршал вокруг нее.

"Несмотря на то, во что ты можешь верить, и на то, что разумно, я люблю принцессу", - сказала Прамила с запинкой, как будто слова вытягивали из нее. В каком-то смысле так оно и было. Ее голос дрогнул. "Я люблю ее настолько, что хочу для нее лучшего, даже если она этого не хочет".

"Тогда позволь мне взять это бремя на себя", - сказала Прия. "Пожалуйста".

"Хорошо", - сказала она. "Пока ты помнишь, кому ты верна".

"Конечно, госпожа. Все, что угодно, лишь бы быть полезной", - искренне сказала Прия.

Малини открыла глаза, совсем чуть-чуть. В тонком полумесяце зрения она увидела лицо Прии - широко открытое и бесхитростное, протянутую руку - и Прамилу, вложившую ей в ладонь пузырек с цветком иглицы.

Наступили сумерки. Прамила вернулась, чтобы прочитать Малини лекцию о матерях. Малини слушала ее вполуха, наблюдая за дверью и гадая, что делает Прия. Послушно насыпает дозу цветка иглицы в вино Малини? Или, может быть, опрокидывает всю бутылку, чтобы Малини умерла быстро и безболезненно?

Маловероятно. Но она все равно представила себе это.

Прия поклонилась Прамиле и вошла в комнату. Когда Прамила поднялась, чтобы уйти, Прия заговорила.

"Леди Прамила поручила мне приготовить вам лекарство", - сказала Прия Малини. Затем она бросила на Прамилу косой взгляд, как бы ища одобрения. Прамила кивнула, и Прия опустилась на колени, держа графин между ладонями.

Малини уставилась на него. Затем она посмотрела на Прию.

"Я знаю кое-что о лекарстве из цветков иглицы", - сказала Прия тихим голосом. Прамила, стоявшая у двери, вряд ли услышала ее.

В этих карих глазах, в том, как она протягивала вино, словно это был подарок, а не яд, словно это было что-то драгоценное, зажатое в ее ладонях, было послание.

Доверьтесь мне, говорило ее лицо.

В этом и заключалась проблема создания союзников. В какой-то момент, неизбежно, наступал момент, когда нужно было принимать решение: Можно ли доверять этому человеку? Была ли завоевана их преданность? Было ли их великодушие фасадом для скрытого ножа?

Малини сделала свой выбор. Это было легче, чем следовало бы.

" Правда?" сказала Малини с одинаковой мягкостью. "Ну. Так получилось, что я тоже".

Она встретила взгляд Прии. Не разрывая их общего взгляда, она взяла графин и глубоко отпила.

РАО

После того как Рао услышал о казнях и сожженных женщинах, он сел с Премом и мрачно, методично выпил три бутылки вина.

Ему было мучительно приятно, что Прем не высмеивал его за это; он только налил себе бокалы, позволил Рао опереться на него и рассказывал ему бессвязные истории их молодости, на которые Рао мог лишь невнятно отвечать.

"Помнишь, - сказал Прем, - как вы с Адитьей пытались научиться танцевать на свадьбе моей тети? Помнишь?" Прем уже давно перестал пить и курил свою трубку, его лицо окутывало облако сладковатого дыма. " Вы были настоящим дерьмом. Вы оба. Я не мог поверить, когда Адитья поставил тебе синяк под глазом".

"Это был традиционный сакетский танец", - сумел пробормотать Рао, хотя комната продолжала головокружительно кружиться вокруг него. "Мы никогда раньше не танцевали с палками".

"Не сильно отличается от использования сабель, не так ли? Вы должны были быть в порядке".

Это совсем не было похоже на использование сабель. В этом-то и была проблема. Они оба были неуклюжими, неловкими, больше привыкшими к стипендии и оружию, чем к танцам. И Адитья попытался метнуть свои танцевальные шесты-близнецы как сабли. Так он ударил Рао по лицу.

Адитья очень извинялся за синяк под глазом. Я должен был проявить больше здравого смысла, сказал он в своей мученической, искренней манере. Прости, Рао. Мне нужно больше тренироваться. Пауза. Возможно, в одиночку.

Рао так и сказал Прему, положив голову на покрытую шалью руку Према, чувствуя, как под ним поднимается и опускается плечо Према, двигаясь в такт его дыханию. Прем хмыкнул и рассмеялся во всех нужных местах, и Рао наконец затих, закрыв глаза. Комната все еще кружилась. Он понял, что, наверное, потом ему будет плохо. Но ему было все равно.

"Как он?" голос Латы.

"О, хорошо, я полагаю". Голос Према был таким же легким, как и всегда. "Он скоро уснет".

Лата села - он услышал шорох ее одежды, толчки ее тела - и они с Премом начали негромко разговаривать, пока Рао входил и выходил из сознания.

"... священное дерево", - говорил Прем. Его голос звучал приглушенно. Рао услышал постукивание своей трубки, когда Прем очищал ее от пепла. "Скажи мне, веришь ли ты, что это правда?"

"Ахираньи верят, что когда умерли якши, их жертва создала эти деревья", - сказала Лата через мгновение. "Они верят, что их древесина пропитана силой якши. А что касается того, во что верю я - кто может знать наверняка, что оно может сделать?"

Он никогда не считал Према человеком, интересующимся верованиями других, сонно подумал Рао. Может быть, когда-нибудь, когда все это закончится, ему придется отвести Према в самые древние священные сады Алора - те, где можно было прочитать старые судьбы, вырезанные на живых стволах деревьев. Может быть, Прему это понравится. Рао должен был спросить его.

Потом его сморил сон, и он больше ничего не слышал.

На следующий день он проснулся с пульсирующей головой и шершавым языком. Он позволил себе чувствовать себя больным одно утро, и только одно утро.

Затем он вернулся к задаче - добиться освобождения Малини.

Прем смотрел на него с молчаливым осуждением, пока он одевался, как сакетанский владыка, в одежду, позаимствованную у самого Према, всю в бледно-зеленых и голубых тонах. Накинув на плечи платок, Прем сказал: "Возьми с собой хотя бы кнут с лезвием. Если хочешь, можешь одолжить его у одного из моих людей". Он жестом указал на двух охранников, стоявших у двери, ни один из которых не выглядел так, как будто приветствовал эту идею.

Рао покачал головой.

"Ни один сакетанский высокородный не пойдет никуда без оружия", - сказал Прем.

Ни один алоранский принц, как правило, тоже никуда не ходил без оружия. Но Рао отложил свои чакрамы и кинжалы ради деликатности. Он не стал говорить об этом Прему, который прекрасно это знал и просто хотел подколоть Рао.

"Куда-нибудь?" повторил Рао, завязывая поясок. "С таким количеством выпитого, я удивляюсь, что у тебя еще остались все твои конечности".

"Нас учат вести бой в любой ситуации", - сказал Прем с насмешливой обидой. "Включая опьянение".

"Ну, я все равно предпочел бы не нести его. Я скорее отрублю себе руку, чем буду защищаться с его помощью, трезвый я или нет".

"Я должен научить тебя. Расширить твой арсенал".

"Может быть, позже", - сказал Рао. Лата ждала, и хотя она не выглядела нетерпеливой, брови ее слегка изогнулись, что говорило о том, что она не очень довольна задержкой.

Они арендовали паланкины, чтобы перевезти их из дома удовольствий в традиционный особняк Ахираньи, где жил повелитель, с которым они встречались. Слуги провели их в комнату для приемов, где на низком диване, подперев подушками, сидел господин. У решетчатых окон в горшках были аккуратно расставлены яркие красные лилии. Один горшок стоял рядом с диваном - яркое пятно цвета на фоне бледных одеяний старика и белого покрывала, расстеленного на его ногах.

Лата организовала это знакомство, наведя тонкие справки среди мудрецов города, которые получали поддержку и покровительство от ахиранских высокородных. Всегда находились люди, которые ценили беседу мудреца и стремились узнать что-то из той учености, которую каждый мудрец нес с собой. Таким человеком был лорд Говинд, последний отпрыск древнего ахиранского рода, который проявил интерес к учениям Латы и хотел встретиться с ней и ее покровителем.

Сегодня этим покровителем был Рао: Лорд Раджан, двоюродный брат Према, сакетанский высокорожденный с научными наклонностями. Он напомнил себе об этом, когда они с Латой приветствовали лорда Говинда и выражали ему свое почтение.

Лата отвесила элегантный поклон и опустилась на колени рядом с Рао. Она принесла с собой подарки: книги, написанные ее собственной рукой и переплетенные в шелк. Рао не мог представить, сколько времени у нее ушло на то, чтобы закончить такие большие рукописи, часами при свете фонаря, но она охотно передала книги. По ходу дела она описывала их содержание - истории, которые она собрала, философии, которые она записала и препарировала - к явному удовольствию лорда Говинда.

"Это скромный дар, милорд", - сказала она. "Но, тем не менее, это подарок от моего покровителя лорда Раджана, который с большой радостью и интересом узнал о вашем интересе к моей учености".

"Ах, подарок от вашего покровителя! Я вижу, вижу. Как щедро с вашей стороны, лорд Раджан", - искренне сказал Говинд, принимая от Латы дрожащими руками книги в шелковых переплетах. Он положил книги на колени, благоговейно прижав хрупкий палец к поверхности шелка. Рао представил, как Говинд читает эти книги, когда остается один: медленно, смакуя каждую страницу, обхватывая корешок, чтобы защитить хрупкие страницы.

"Это бесценная вещь - знания", - продолжал Говинд. "Но часы работы, потраченные на их создание, стоят монеты, которые можно измерить, и это я ценю еще больше. Я благодарю тебя за твое время, мудрость". Лата склонила голову в ответ, принимая его похвалу.

"Чем вызвана такая щедрость, лорд Раджан?"

"Многое, лорд Говинд", - с улыбкой ответил Рао, позволяя сакетскому акценту привнести в свои слова некоторую изюминку. В конце концов, правдивость была важна. "Но нельзя недооценивать радость от того, что ты доставил удовольствие своему ученому коллеге".

Говинд тихонько фыркнул. "Владыки Париджатдвипана редко посещают Ахиранью для интеллектуальных бесед".

"Так мне говорили", - сказал Рао. Ему стало интересно, знает ли лорд Говинд, что Прем и его свита живут в борделе. Он решил не спрашивать.

"Они приезжают сюда, чтобы делать вещи, которые считались бы неприличными, за пределами Ахираньи", - продолжал лорд Говинд. "Например, я не думал, что сакцы считают приличным путешествовать с молодыми женщинами, на которых они не женаты. Вы не взяли с собой в качестве сопровождающего старейшину, лорд Раджан? К стыду своему".

А. Рао даже не подумал о том, что это неуместно. Он предполагал, что в комнате будут присутствовать служанки, чтобы присматривать за хозяином и его гостями, но лорд Говинд прогнал всех слуг, как только Лата и Рао приехали. К тому же они с Премом достаточно путешествовали с Латой, так что странность пребывания наедине с ней уже давно прошла.

Несмотря на себя, Рао почувствовал, что лицо его пылает. Было соблазнительно сохранить улыбку, носить ее как маску, но вместо этого он позволил своему лицу стать торжественным и стал подбирать слова и фразы, которые ему понадобятся, чтобы сбрить колючие грани этого разговора.

Но Лата заговорила первой.

"Мой учитель дал образование сестре лорда Раджана", - сказала Лата. "Это делает нас родными, милорд, в учености".

" Кузены в учености?" спросил Говинд, приподняв бровь.

"Узы учеников, которые разделяют мудреца, могут быть для нас более великими, чем узы крови", - сказала она. "Или так считают многие мудрецы. В моих глазах быть в его обществе очень почетно".

"А в глазах общества?" пробормотал лорд Говинд, в его дрожащем голосе прозвучало что-то укоряющее.

"Париджатдвипа - не империя единых ценностей, мой господин", - сказала Лата, улыбаясь.

"Действительно. Это не так". В глазах Говинда появился проницательный взгляд. "Ну, это не мое дело", - добавил он мягко, как будто не он только что сделал это своим делом. "Думаю, вам что-то нужно от меня, лорд Раджан. Возможно, вы намерены действовать деликатно. Но я старый человек. У меня больше нет терпения на такие игры".

Хотя лорд Говинд был, конечно, стар и немощен, Рао не думал, что у него не хватает терпения на политику. Но Рао не стал этого говорить. Он сел прямо, сцепив руки перед собой с аккуратностью лорда, которым он должен был быть - лорда, привыкшего орудовать пером и чернилами, а не мечом, - и наклонился вперед. Произнес.

"Я ищу совета мудрого человека, лорд Говинд. Ты мой старейшина, человек, который досконально знает... часто бурную политику Ахираньи. Я хочу понять политику Ахираньи несколько лучше". Эти слова были риском. Но когда лорд Говинд не застыл в страхе, не отреагировал так, словно Рао собирался вытащить его перед регентом как предателя, а только слегка сузил глаза от интереса, Рао продолжил.

"Мы знаем, что есть высокородные ахираньи, которые финансируют поэтов. Певцов. Писарей и мудрецов. И... других бунтарей".

"Финансирование искусства не должно быть бунтом", - сказал Говинд с мягкостью, которая показалась Рао ложной. "Это должно быть просто признаком культуры".

"Повстанцы в Ахиранье не просто пишут стихи или поют песни", - заметил Рао. "В Сакете мы тоже кое-что слышим. Мы знаем о насильственном сопротивлении. О купцах и высокородных, важных для империи, убитых". Он сделал паузу, думая о том, каким человеком он должен был стать, прямо сейчас, в этот момент. "Мы все трое заинтересованы в учености, господин, не так ли?"

Говинд наклонил голову в знак признательности.

"Тогда давайте говорить как ученые", - сказал Рао. "Теоретически, о понятиях, которые не имеют никакого отношения к тому, что мы можем или не можем делать на самом деле".

"Мы понимаем друг друга", - пробормотал Говинд. "Продолжайте, господин Раджан".

"Теоретически, тогда - здесь царит великий гнев. Я видел голодных людей, нищих, в Ахиранье, мой господин. Гораздо больше, чем в Сакете".

Рао никогда не был в Сакете, но Прем отметил количество больных людей в Ахиранье, широту бедности. И, конечно, это было намного больше, чем Рао видел в Алоре или Париджате. "Это делает насилие повстанцев понятным. Некоторым оно симпатично".

"Гнев", - повторил Говинд. Он помассировал горло, откашлявшись. " Вы, должно быть, неглубоко понимаете Ахиранью, если называете то, что подпитывает насилие повстанцев, гневом."

"Тогда как это правильно называть?" спросил Рао.

"Вы должны понять, что в Ахирании нет единого повстанческого движения", - ответил Говинд. "Методы каждой группы повстанцев различны. Но всех их объединяет видение, а не ярость. Мечта".

"О чем они мечтают, мой господин?"

"Ради научных интересов, которые мы трое разделяем, я выдвину следующую гипотезу: Каждый город-государство Париджатдвипы, каждый высокородный, король и принц, связан с императором Чандрой древними клятвами. Но Ахиранья не связана ни клятвой, ни выбором. Ахиранья - завоеванный народ. Поэтому, конечно, все повстанцы в нашей стране мечтают о свободной Ахирании".

"Но что означает свобода, я полагаю, это более сложный вопрос", - пробормотала Лата.

Говинд наклонил голову. "И вот, те ахираньские высокородные, которые разделяют мечту повстанцев - они финансируют ее по своему усмотрению. Некоторые считают, что свободу можно завоевать убийством. Некоторые ищут путь в искусстве".

И какой путь выбираете вы? подумал Рао. Есть ли у тебя связи с повстанцами, жаждущими крови? Можете ли вы заключить с нами союз и освободить нашу принцессу?

"Интересно", - вежливо ответил Рао. "Эта мечта о свободной стране достойна восхищения". Он подождал мгновение, затем деликатно добавил: "Ахираньи - не единственные, кто мечтает о другом мире".

Он мог бы сказать, что в Париджатдвипе есть много тех, кто хотел бы видеть на троне другого императора; многие мечтали об империи радостного единства, вместо империи, раздавленной императором, который считал, что Париджат верховенствует. Но Говинд насмехался, слабо откинувшись на подушки, и взмахом руки отстранил Рао.

"Действительно, действительно. Но то, что происходит за пределами наших границ, меня мало интересует. По правде говоря, даже то, что происходит внутри наших границ, уже не волнует меня так, как раньше. Мечты есть мечты", - сказал он. "Я давно понял, насколько ограничено видение, построенное на вере и идеалах. И опасности".

"Лорд Говинд", - сказал Рао, хотя мужчина покачал головой.

"Вы молодой человек, лорд Раджан, а молодые люди верят во что-то. Часто они умирают за них. Убивают за них. Регент сжигал женщин, женщин ахираньи, вы слышали?"

Рао сглотнул. Сохраняя спокойное выражение лица. "Слышал, Владыка Говинд".

"Считал ли регент, что действовал правильно, во имя высших идеалов? Кто-то верил, безусловно", - сказал Говинд, и Рао не сомневался, что под кем-то он подразумевал Владыку Сантоша. "Но его акт веры будет стоить нам всем. Он убил за веру, и теперь повстанцы сделают не меньше в ответ. Если вы прислушаетесь к совету старика, то я советую вам покинуть город, пока еще есть возможность. Покиньте Ахиранию. Уходите быстро. Забудьте о наших бедах. Вы не найдете здесь помощи, лорд Раджан, ни от меня, ни от кого-либо другого. Вам лучше быть в другом месте, когда мятежники потребуют крови в качестве компенсации. А это будет не скоро, я думаю".

""Думаете, или знаете?" спросил Рао, отбросив все тонкости. Его сердце колотилось.

Говинд покачал головой, что не было ответом. Тогда он закрыл глаза, явно неимоверно устав.

"Прошло много времени", - пробормотал он. Давно я так много не говорил". Я благодарю вас за книги, лорд Раджан, юный мудрец. Они принесут мне радость в грядущие времена. Какими бы они ни были. Но сейчас я думаю, что должен отдохнуть. Вам пора в путь".

ДЖИТЕШ

Теплая ночь. Жужжали комары, стрекотали сверчки, а хавели освещалось так ярко, что на фоне черноты города светилась маленькая луна. Это было прекрасно, но...

Духи, он устал.

Он подавил зевок, а потом вскрикнул, почувствовав руку на своем плече.

"Как проходит караульная служба?" спросил Никхил.

"О," сказал Джитеш. "Нормально, знаешь ли".

"Ты определенно не заснул там". Голос Нихила был веселым. "По крайней мере, постарайся выглядеть как настоящий охранник. Это особенная ночь".

Лорд Искар устроил пышный праздник по случаю окончания сезона муссонов и рождения своего первого ребенка. Его вторая жена подарила ему сына, упитанного и здорового малыша с серебряными цепочками на запястьях и лодыжках, чтобы отгонять невезение, и пепельным знаком на лбу для матерей. Судя по всему, мать и сын сияли здоровьем, и лорд Искар приготовил для них корзины с фруктами и прекрасную медовую выпечку. Со своего места за пределами праздничного зала через деревянную оконную решетку Джитеш мог видеть мать и ребенка, сидящих на помосте, и гордого лорда Искара, стоящего рядом с ними и приветствующего своих гостей.

Пришла вся элита париджати Ахираньи, одетая в изысканные шелка, с золотыми булавками в тюрбанах, с длинными нитями жемчуга и рубинов на шее. Ни одного высокородного ахираннийца - но в этом не было ничего удивительного. Джитеш слышал, что лорд Искар быстро подружился с неким лордом Сантошем из Париджата, который был близок к самому императору и, судя по всему, не слишком высокого мнения о людях не с его родины.

"Встань прямо", - сказал Никхил. "Сейчас придет командир".

Его тон был насмешливым. Никому из мужчин не нравился их новый командир, который тоже был Париджати, возвысившийся до своей должности потому, что лорд Искар хотел угодить своему новому другу, а не за какие-то особые заслуги.

Конечно, и Джитеш, и Никхил привыкли к такому положению вещей. Лорды делали то, что делали, ради собственной выгоды, а обычные люди должны были просто смириться с этим. Но больше всего их раздражал сам человек. Он настаивал на разговоре с ними. Пытался стать их другом.

"Он собирается говорить о политике", - пробормотал Джитеш.

"Духи спасут нас", - простонал Никхил.

Очевидно, запрещенный стих из мантр березовой коры был начертан на храме матерей пламени предыдущей ночью. Что-то о крови и праведности, сказала служанка, которая видела это, когда Джитеш спросил ее об этом. Я не знаю. Ты думаешь, у меня есть время на поэзию, Джитеш?

Джитеш не считал это большой проблемой. В конце концов, слова можно стереть. Но командир был в ярости и хотел, чтобы об этом знали все. Его люди, к сожалению, были пленными зрителями.

"Никто не идет на войну ради поэтов и шлюх", - говорил командир париджати солдату рядом с ним, его забанский язык был грубым и мелодичным, словно он не знал, хочет ли он говорить как его соотечественники или как его семья, украшенная драгоценными камнями. "О, люди любят ныть, это правда, но они должны быть рады, что этих женщин сожгли. Теперь им будут поклоняться. Бессмертным". Он фыркнул, как бы говоря: "Я бы не был так добр". "Это была щедрая смерть - лучше, чем если бы им размозжили черепа".

"Да, командир", - сказал многострадальный солдат рядом с ним.

"Ты меня слушаешь?" - потребовал командир. Джитешу не нужно было смотреть на него, чтобы понять, что выражение лица у него кислое, рот искривлен на одну сторону. "Вы, провинциалы, ничего не знаете о том, каким должен быть мир..."

Командир резко замолчал. Джитеш едва не вздохнул с облегчением.

Раздался булькающий звук. Джитеш снова огляделся, гадая, в чем дело.

Затем он увидел рукоять клинка, торчащую из горла командира.

Солдат, шедший рядом с ним, издал придушенный крик ужаса. Нихил нащупал свой клинок, а Джитеш... замер, увидев фигуру на крыше.

Он думал, что его вырвет, когда человек спрыгнул вниз перед ним.

На убийце была старая маска ахираньи, темного красного дерева, с большими глазницами, чтобы обеспечить максимальное периферийное зрение.

"Никто не пойдет на войну ради поэтов и шлюх". Он повторил слова медленно, ровно. "Разве не это ты сказал?"

Их высокородный командир захлебнулся кровью. Затем он рухнул на землю.

Человек в маске наклонился, повернул нож, затем вытащил его. Командир был неподвижен.

"Ну что, друзья", - приятно сказал человек. "Вам придется двигаться немного быстрее, чем сейчас. Может, вы и предатели Ахирании, но вы все еще мои люди". Он сделал еще один шаг вперед. "Я бы хотел дать вам честный бой. И честную ахираньскую смерть".

Он вытащил из пояса ручную косу.

Наконец Нихил сделал выпад вперед, взмахнув мечом в воздухе.

Мятежник проскользнул под дугой его клинка. Изящным, как танец, движением он зашел за спину Нихила и перерезал ему горло. Другой солдат закричал, беспомощный, когда мятежник повернулся и вонзил то же серповидное лезвие ему в грудь.

Джитеш не был идиотом.

Он повернулся и побежал.

Он вбежал в хавели, побежал по коридору, прямо в объятия двух других охранников. Он ударил их с такой силой, что один из них, обессилев, выругался. За ними он видел праздник - гостей, негромкую музыку из танпуры, мерцание света фонарей. Он открыл рот, чтобы крикнуть.

Но было уже слишком поздно.

Раздался крик, когда первый мятежник в маске появился из ниоткуда - должно быть, из воздуха, потому что выглядело это так, словно они распахнули толстую деревянную решетку, закручивая ее, как туман, а такого, конечно, не могло быть, - и перерезал горло гостю. Крики стали громче, когда появились еще трое. Потом еще один.

Стражники, державшие Джитеша, отпустили его и потянулись за мечами. Джитеш остался стоять на месте, скованный ужасом.

На помосте лорд Искар достал свою саблю, лицо его было серым от страха. Рядом с ним стоял регент. Регент что-то говорил, кричал, доставал свою саблю, жестами подзывая людей вперед. Повстанцы, понял Джитеш, не были неизбирательны. Они убили одного из самых богатых торговцев Париджати в городе. Жену самого влиятельного сборщика налогов. Затем они направились к жене лорда Искара, которая закричала, прижимая к себе ребенка. Ее муж шагнул к ней.

Джитеш увидел, как нож пролетел по воздуху и вонзился острием в горло лорда Искара. Затем толпа панически бегущих гостей нахлынула на него, как волна, и Джитеша вытолкнули обратно из комнаты.

Он бежал по коридорам хавели, спотыкаясь, ослепленный паникой. Он бежал даже тогда, когда услышал крики на верхних уровнях дома и увидел первые отблески золотого огня в окнах. Он бежал даже тогда, когда другие охранники заметили пламя и закричали: "Воды, воды!".

Он бежал. И тут кто-то встал перед ним, преграждая ему путь.

"Ты хорошо справился", - сказала фигура в маске. Это был не тот мятежник в маске, который был раньше. Голос был моложе, глаза светлее. "Хороший забег. Я наблюдал за тобой. Но теперь ты будешь стоять на месте".

Он попытался бежать, но земля словно опрокинулась под ним. Он упал.

Застыв, он посмотрел на фигуру над собой.

"Спасибо", - сказал повстанец. Они сняли с пояса нож. "Это значительно облегчит дело".

Чтобы покинуть тело, требуется время для яда. И все же казалось, что Малини почти сразу стало лу ...

Чтобы покинуть тело, требуется время для яда. И все же казалось, что Малини почти сразу стало лучше. Ночью она не спала, а сразу впала в оцепенение.

"Зажги фонарь", - настаивала она. "Я хочу попробовать погулять".

Заметит ли кто-нибудь, что Прия использовала больше лампового масла, чем обычно? Это заметили бы старшие служанки в махале. Они бы обратили на это внимание. Но Прия не думала, что здесь это кого-то волнует. И уж точно не Прамиле.

Малини прижалась к стене и на нетвердых ногах прошла по краю комнаты. Прия наблюдала, сидя на брошенной Малини кровати, как принцесса прижимает руки к камню, ощущая края и изгибы стертой резьбы, уничтоженной карты. "Такое ощущение, что стены все время меняются", - сказала Малини со слабым смешком, ее глаза ярко блестели. "Мне кажется, что я плаваю в этом месте, я такая неустойчивая".

"Не хочешь попробовать отпустить стену?" спросила Прия.

"Я не уверена, что это разумно", - сказала Малини. Она посмотрела на почерневшее изображение якши на стене. Затем она выдохнула и сказала: "Почему бы и нет".

Прия встала и прошла сквозь разливающийся свет фонаря. "Вот, - сказала она, вытянув руки перед собой, ладонями вверх. "Позвольте мне помочь".

"Спасибо", - сказала Малини. Она сделала неуверенный шаг вперед и положила свои руки поверх рук Прии. "Я хочу идти сама, я думаю".

"Тогда позволь мне просто держать свои руки ниже твоих", - сказала Прия. "Попробуйте ходить, миледи, а я буду здесь, чтобы поймать вас, если понадобится".

Их руки не соприкасались, но разделяли один и тот же воздух, одно и то же падение тени, пока Малини делала один неуверенный шаг за другим, а Прия шла сзади перед ней.

Глаза Малини встретились с ее глазами, лицо озарилось улыбкой.

"У тебя все хорошо", - ободряюще сказала Прия, и улыбка Малини стала еще глубже.

"Голова кружится меньше, чем минуту назад", - согласилась она. "Я никогда не думала, что доживу до того дня, когда мне будут говорить комплименты за то, что я не падаю. Как изменилась моя жизнь". Ее голос стал тоскливым. "Ты никогда не видела меня такой, какая я есть на самом деле. Я бы хотела, чтобы ты увидела. В Париджате я носила самые прекрасные шелковые сари, а в моих волосах, как корона, вились цветы. Тогда я была прекрасна".

Прия сглотнула.

Ты и сейчас такая.

"Есть способ, которым ты должна двигаться, когда ты так одета", - продолжала Малини, не обращая внимания. "Как ты должна себя вести. Ты не можешь держать себя сгорбленно, как я сейчас. Нельзя опускать голову. Нельзя показывать слабость. Ты должна выглядеть сильной".

"Сильной", - повторила Прия, слегка повернувшись, чтобы соответствовать изгибу комнаты. Малини тоже повернулась, как будто они танцевали. "Как это? Ты же не имеешь в виду солдата, я думаю".

Малини засмеялась.

"Нет, не как солдат. Сильный, как... Ах, возможно, будет проще показать тебе".

Малини выпрямила позвоночник. Подняла голову, ее шея стала изящной, глаза внезапно стали холодными. Она двигалась с грацией, поднимая ноги с едва заметным толчком, от которого, по словам Прии, длинное сари, которое Прия никогда бы не надела, развевалось там, где оно касалось земли. На мгновение она совершенно преобразилась, стала неприкасаемой и да, сильной. Но это было совсем не то, что Прия знала о силе раньше.

Затем Малини споткнулась. Прия тут же поймала ее руки, принимая на себя вес Малини. Они были так близко, лицо Малини было так близко к ее лицу, что их дыхание смешалось. Их глаза встретились. Малини выдохнула еще один слабый смех и немного отстранилась. Прия сделала то же самое. Ее сердце колотилось.

Они все еще держались за руки.

"Как здесь было, давным-давно?" спросила Малини, голос был странным. Она явно пыталась отвлечь внимание от того, что только что произошло между ними, и это было эффективно. Прия почувствовала себя так, словно ее облили холодной водой. Малини не говорила, что храм сгорит раньше. Но она имела в виду именно это.

Если Прия закрывала глаза, она могла представить себе это: резьба, раскрашенная в насыщенные оттенки зеленого и синего, с красными глазами и красными ртами. Голубые полы и золотой лак на огромных колоннах, поддерживающих стены. Фонари из цветного стекла в бра. Дети смеются. Старейшины в своих тонких, мягких шелках.

Но она огляделась вокруг, и ничего не осталось. Только пылинки в воздухе и обугленные пустые стены. Только Малини смотрела на нее.

"Каково было в Имперском махале?" - спросила Прия в ответ.

Малини лукаво улыбнулась, давая понять, что она понимает, что делает Прия, но хочет, чтобы ее провели.

"Это было прекрасно. Просторно. Там везде были сады, Прия. Такие красивые сады. Мы с моими фрейлинами играли в них, когда были маленькими девочками". Она беспокойно пошевелила пальцами на руках Прии.

"Я бы хотела, чтобы ты рассказала мне о себе", - добавила Малини. Ее голос был мягким. "Я хочу знать о тебе все".

В горле у Прии внезапно пересохло.

"Я? Я не очень интересная".

"Я уверена, что ты интересна. Позволь мне доказать тебе это. Игра." Ее голос был почти дразнящим. "Скажи мне одну вещь, которую ты хочешь прямо сейчас, Прия".

"Хочу?"

"Да. Чего ты хочешь? Пойдем, я проверю, насколько ты скучна, в конце концов".

Это был опасный вопрос. Прия покачала головой, а Малини посмотрела на нее.

"Ну же", - уговаривала Малини. "Все чего-то хотят. Я, например. Я хочу сладостей, которые мой брат Адитья всегда приносил мне на день рождения, когда я была девочкой. Ладу, но такую, какую ты еще никогда не ела, Прия. Пропитанные розовым сиропом и засахаренным миндалем, усыпанные золотыми нитями. О, они были идеальны. Я не ела их уже много лет. Итак. Что ты хочешь?"

"Сейчас, думаю, я хочу эти сладости", - полусерьезно ответила Прия. Ладу, пропитанное розовым сиропом, звучало декадентски, и ей вдруг захотелось быть декаденткой. Захотелось чего-то вкусного.

"Не обманывай", - отругала Малини. "Ты должна сама выбирать, что тебе хочется. И никакой еды. Я уже выбрала еду".

"Ты не можешь выбрать всю еду!"

"Я могу и я выбрала".

"С уважением", - сказала Прия тоном, который был каким угодно, только не уважительным, - "это нечестно".

"Это я тебя проверяю. Это мое право определять параметры тестирования. А теперь продолжай: Скажи мне, чего ты хочешь больше всего".

Прия не считала себя сложным человеком. Но она не часто задумывалась о своих желаниях. Чего же она хотела? Вспомнить себя, свое прошлое. Чтобы Рукх прожил еще несколько лет. Чтобы Ашок был здоров и... другим. Смог полюбить ее. И Бхумика. Она хотела, чтобы Бхумика уважала ее.

Это были большие желания, чем Прия хотела признать... или чем Малини, конечно, хотела услышать, даже если бы Прия была готова признаться в них.

"Может быть, я хочу научиться ходить так же, как ты", - сказала Прия, выпрямив шею и чуть наклонив подбородок в подражание царственной осанке Малини.

"Правда? Я могла бы научить тебя".

"Духи, нет", - сказала Прия и увидела, как у Малини снова дернулась губа. "Люди бы сказали, что я притворяюсь принцессой. Меня бы высмеяли, госпожа. Нет".

"Тогда мне нужен другой ответ, Прия".

Прия задумалась на мгновение. Но было трудно думать, когда руки Малини были в ее собственных, когда большие пальцы Малини касались внутренней стороны ее запястий, где пульсировала кровь. В этих прикосновениях, улыбке, радости, написанной на лице Малини, дразнящей нотке в ее голосе было какое-то обещание. Она не знала, что с этим делать, как и с тем, что это заставило ее собственное сердце заколотиться.

"В лесу растут кокосовые орехи", - проговорила она. "Иногда их собирают бродяги или дровосеки и продают на базаре. Только самые богатые могут позволить себе купить их".

"Я сказала, никакой еды", - укоризненно произнесла Малини. Но она слушала.

"Они не совсем съедобны. Это лес, миледи, полностью ахиранийский, и иногда в нем встречаются странные вещи. Неожиданные вещи. Когда вы раскалываете эти конкретные кокосы, вы находите внутри цветы. Темно-пурпурные, фиолетовые, черные. Цвет теней. Богатые люди помещают эти цветы в свои святилища. Или раньше помещали". Богатые паломники тоже когда-то приносили эти кокосы в Хирану. Прия сама вскрыла один из них и чуть не расплакалась, когда цветы вырвались наружу, красиво рассыпавшись по ее рукам каскадом тьмы. "Я бы хотела один из этих кокосов. Я бы хотела сделать это подношение. Это было бы легкомысленно и глупо, и... это не помогло бы никому из тех, кого я потеряла. Или призовет удачу. Но это было бы как крик против пустоты. И этого хотели бы некоторые из тех, кого я потеряла..." Прия запнулась. "Обычно я не легкомысленна. Но именно поэтому это желание", - добавила Прия. "Прямо сейчас, в этом месте? Вот чего я хочу".

Малини все еще молча смотрела на нее. Вся игривость исчезла с ее лица, оставив его пустым и строгим.

"Такой серьезный ответ", - пробормотала она.

"Мне жаль".

"Ты, - сказала Малини, - действительно интересный человек. Я подумала об этом сразу, как только увидела тебя, и до сих пор не ошиблась".

Малини сказала это так, как будто это было обвинение - как будто слова Прии были каким-то оскорблением, ударом, чем-то, что причинило ей вред. Когда Прия моргнула, Малини резко отпустила ее, вернулась к своему креслу и опустилась на него, откинув голову.

" Вы в порядке?" спросила Прия, встревоженная.

"Прекрасно", - выдохнула Малини. Но она не обернулась, чтобы снова посмотреть на Прию.

Ее настроение изменилось, и Прия не могла понять, что это за перемена. Но ни изгиб позвоночника Малини, ни то, как ее руки обхватили тело, не говорили о том, что она хочет, чтобы ей задавали дальнейшие вопросы. Словно прочитав ее мысли, Малини тихо сказала: "Я бы очень хотела побыть одна".

"Конечно", - не задумываясь, ответила Прия и направилась к двери. Только когда она коснулась ручки, она вспомнила, что у нее больше нет ключа. Дверь была заперта на ночь.

Под ее рукой Хирана прислушалась. Воздух сдвинулся. Дверь слегка приоткрылась.

Ах.

Прия оглянулась. Малини все еще свернулась калачиком.

"Я дам тебе отдохнуть", - сказала Прия. "Я пойду немного прогуляюсь. Я ненадолго".

Когда Малини не стала протестовать, Прия вышла из комнаты.

Тишина последовала за ней. Она была из тех, что с колючками.

Тривени была пуста. Не было дождя. Не было холодного ветра. Возможно, муссон прошел. Когда она взглянула на небо, то увидела мерцание звезд.

Она сделала несколько шагов вперед к цоколю и споткнулась.

С тихим "уф" она восстановила равновесие и выпрямилась. Это было странно. Она знала тривени. Она ходила по нему много-много раз. Тривени держала ее. Но сейчас она промахнулась - поскользнулась на канавке. Встреча с Малини вывела ее из равновесия, но не настолько.

Она посмотрела вниз.

Линии на полу явно сместились. Вместо того чтобы плясать, как волны на берегу, они слились вместе, неровные и странные.

Они были похожи на пламя. Как предупреждение.

Раздался грохот. Вскрик. Она увидела тень одного из охранников в коридоре. Увидела Прамилу, бегущую к ней.

"Принцесса, - кричала Прамила, задыхаясь, - она в безопасности? Есть ли здесь кто-нибудь?"

Прия покачала головой, ошеломленная, ее разум все еще пытался уловить происходящее. "Только стража у дверей храма, я думаю, миледи. Что-то случилось?"

Прамила подошла к ней. На ее щеках проступили яркие пятна. "На город было совершено ужасное нападение, на дом одного из советников генерала, и никто еще не слышал о самом генерале... О!"

Прия услышала позади себя шепот шагов Малини и только потом увидела ее, стоящую в дверях северной комнаты.

"Прости", - сказала Прия, внутренне ругаясь. Она не хотела так скоро разрушать хрупкое доверие Прамилы. "Я оставила дверь открытой, я так..."

"Что-то горит", - сказала Малини. "Пожалуйста. Скажи мне, что я не сплю".

Глубокий медленный вдох донес до носа Прии едкий запах.

Прия подошла к краю тривени и встала у его края, не имея под собой ничего, кроме потрескавшейся поверхности Хираны, чтобы подхватить ее, если она споткнется. Но она больше не споткнется. Хирана принадлежала ей, а она, в свою очередь, принадлежала ей. Она менялась для нее.

Земля храма держала ее, пока она смотрела вдаль.

Под ними она увидела желтое и оранжевое пламя.

Что-то действительно горело.

Повстанцы напали.

ПРИЯ

Прия, не раздумывая, бросилась к дверям. Вниз по коридору. За зажженными фонарями. Стражники поймали ее, затолкали обратно в храм и захлопнули за ней ворота. Один из них ругался, возился с клинком - если он рефлекторно пытался ударить ее ножом, то у него это плохо получалось, - а другой держал ее за руки и бормотал ей что-то невразумительное. Потребовалось мгновение, чтобы звук его голоса превратился в нечто большее, чем белый шум.

"... никто не может покинуть Хирану. Наши приказы не изменились. Я знаю, что ты боишься, но ты должна быть спокойна".

"Я спокойна", - выдавила из себя Прия, успокаивая свое тело. "Я спокойна. Я больше не буду убегать".

Охранник отпустил ее, и она попятилась назад. Прочь. Шла до тех пор, пока охранники и ворота не скрылись из виду.

Она не могла сбежать через двери.

Другая рука схватила ее за руку. Прия была уже на острие ножа. Она крутанулась, прижав обладателя этой руки к стене.

Малини быстро выдохнула. Она встретила взгляд Прии, не дрогнув.

"Отпусти меня", - сказала она. "У нас нет времени".

"Где Прамила?"

"Я не знаю. Я побежала за тобой. Пойдем. Я хочу поговорить с тобой наедине".

В конце концов, именно Прия пошла вперед, увлекая за собой Малини по редко используемому боковому коридору, а оттуда в монастырскую комнату. Комната была небольшой, предназначенной только для медитации и молитвы, но как только за ними закрылась дверь, Прия попыталась расхаживать взад-вперед по ограниченному пространству. Она подумала обо всех в махале, и паника охватила ее легкие.

"Мне нужно идти", - сказала Прия. "Я не могу оставаться здесь. Я-"

"Охранники остановили тебя", - сказала Малини. "Думаешь, ты сможешь прорваться через них?"

Прия покачала головой, но это не было правдивым ответом. Она могла думать только о Симе, Рукхе и Бхумике, о запахе огня, и ее собственная кровь, казалось, пела песню в ее жилах: беги к ним, беги к ним, беги к ним.

"Прия", - сказала Малини. Ее голос был медленным, нарочито бархатным. "Послушай меня. Успокойся. Как ты думаешь, ты сможешь преодолеть их?"

Прие понадобилось мгновение, чтобы понять, что Малини не пытается ее вразумить. Она искренне спрашивала, сможет ли Прия пробиться мимо охранников. Мчащиеся мысли Прии остановились. Малини взяла ее за руки, сцепила их пальцы, заставляя ее застыть на месте.

"Я не хочу просить тебя об этом сейчас", - сказала Малини. "Я действительно не хочу. Я думала, может быть, со временем... но лучшей возможности не будет, и мы должны воспользоваться ею, пока есть возможность. Ты можешь убить охранников, если захочешь. Ты можешь убрать Прамилу. Ты можешь освободить нас обоих. Не так ли?"

"Ты переоцениваешь мою силу", - осторожно сказала Прия. "Я не такая".

"Ты так много сделала для меня", - сказала Малини. "Я знаю, что ты пытаешься спасти мою жизнь. Достаточно ли я тебе дорога, чтобы сделать больше?"

Прия подумала о том, чтобы отстраниться. Она попыталась высвободить свои пальцы из пальцев Малини и почувствовала, как хватка Малини крепнет, притягивая Прию ближе, пока между ними не осталось расстояния, и Прия смотрела в лицо Малини - в серые тени ее умоляющих глаз.

"Охранники, скорее всего, не будут подчиняться своему обычному распорядку в таких обстоятельствах, но все они прибыли со мной из Париджата. Я их знаю. Тот, что с густыми усами, жалуется, что у него болит правое колено, когда идет дождь. А во время путешествия сюда дождей было много. Младший из них лучше владеет дальнобойным оружием, чем ближним физическим боем. Он предпочитает чакрам или лук, если есть выбор. Но если ты нападешь на старшего первым, подсечешь его под колени, младший и не подумает отступать, а когда он окажется с тобой в ближнем бою, тебе будет легче с ним справиться". Пальцы Малини перебирали взад-вперед ее собственные; устойчивый, почти гипнотический ритм. "Ты можешь вытащить нас, Прия. Прямо сейчас, пока они отвлечены и под нами царит хаос... Ты можешь. И я могу тебе помочь".

Прия уставилась на нее в ответ. Онемев, она покачала головой. Она подумала о последствиях для махала, для Бхумики, если принцесса сбежит из Хираны. "Я... я не могу. Моя госпожа".

"Тебе не нужно убивать их", - быстро сказала Малини, все еще держа Прию рядом. "Я не прошу об этом. Я только прошу тебя подумать о том, что будет со мной, если я останусь здесь. Моя единственная надежда - за стенами Хираны. Ты можешь пойти со мной, Прия". Ее голос понизился. "Куда бы я ни пошла, ты можешь пойти со мной".

Выражение лица Малини было умоляющим, ее голос - уговаривающим, ранящим, но в ее челюсти была твердость, в глазах - отчаяние, которое противоречило ее тону.

Ее руки на руках Прии были легкими, пальцы сплетены. Все в ней говорило об уязвимой мольбе. Настолько уязвимой, что Прия могла думать только о фестивальных спектаклях, об актрисах в театральных масках, раскрашенных в шафрановый и пурпурный цвета, с выражениями лиц, испуганными или радостными, острозубыми или мягкими, соответствующими их роли в сказке.

Прия почувствовала, как ее пульс, учащенный паникой, на мгновение споткнулся о самого себя. Застыв, она почувствовала, как ее понимание принцессы - этой сказки - перевернулось вокруг своей оси.

Она вдруг вспомнила слова Бхумики из сангама. Я должна использовать все имеющиеся в моем арсенале средства, сказала она.

Принцесса была дочерью империи. Принцесса была в ловушке и в отчаянии.

А Прия была... полезной.

Она была дурой.

"И что я получу взамен за то, что помогу тебе сбежать отсюда?" спросила Прия, ярость и унижение захлестнули ее. "Ты надеялась, что я буду рисковать своей жизнью ради тебя просто по доброте душевной?" Все эти нежные прикосновения, все эти улыбки - руки Малини на ее собственных, и совместное дыхание, которое могло бы быть поцелуем. Все это не более чем осторожный поводок на шее Прии, готовый натянуться в нужный момент. "Может быть, ты думала, что я сделаю это ради поцелуя? Неужели ты действительно так плохо обо мне думаешь?"

На лице Малини мелькнуло выражение, слишком быстрое, чтобы его расшифровать. "Прия, что бы ты ни думала, ты ошибаешься".

"Прамила сказала мне не доверять тебе. Она сказала мне, что ты заставляешь людей любить тебя. Что ты манипулируешь людьми".

Малини ничего не сказала.

"Ты зря тратишь на меня свою энергию", - сказала Прия. "Я не способна на то, чего ты хочешь".

"Ты способна", - сказала Малини. "Пожалуйста, Прия. Если кто и может помочь мне сбежать из Хираны, так это ты. Нет никого, кроме тебя".

"Конечно, ты думаешь, что я могу", - с горечью сказала Прия. "Ты видела меня, в конце концов, с Миной. Ты видела, как я убила ее, и ты даже не выглядела испуганной. Разве ты не знаешь, что должна бояться меня? Разве ты не знаешь, как легко я могу убить тебя?" В ответ она крепче сжала руки Малини, удерживая ее. "У меня так много причин ненавидеть тебя. Ты, с твоей императорской кровью, с твоим отцом и братьями, которые были счастливы видеть, как детей храма Ахираньи сваливают на костер и сжигают". Прия удивилась яду, прозвучавшему в ее голосе, и тому, как жар приливает к поверхности ее кожи, яростный и колючий. "У меня нет причин помогать ребенку императорской семьи, которая приказала убить мою собственную семью. Я могу сломать тебе шею, здесь и сейчас, и ты не сможешь меня остановить. Я могу сбросить тебя с Хираны. Если ты думаешь, что у меня хватит сил убить всех стражников, то знай, что я могу так же легко покончить с твоей жизнью и освободить себя".

"Я не боюсь смерти от твоей руки", - сказала Малини.

"И почему же?"

Часть уязвимости исчезла с лица Малини. Ушла.

"В ту ночь, когда ты увидела меня, в моей комнате, на земле - я убедила Прамилу оставить вино у меня. Я была мила с ней. Милой, ласковой. В течение нескольких дней. Ты знаешь, как это бывает. Она оставила вино. А я пила, и пила, и пила. Я взвешивала свой выбор. Я думала: либо я заболею настолько, что ей придется обратиться за помощью, что даст мне доступ к лекарю, которого я смогу умолять о помощи, чтобы выбраться из этой тюрьмы, либо я просто умру". Голос Малини слегка дрожал. "Но потом мне стало страшно, и я выплеснула вино на пол. Я больше не знала, что реально. И я не хотела умирать в луже собственной рвоты, в конце концов".

И тогда, поняла Прия, появилась она. Она вспомнила глаза Малини в темноте. Ее хриплый голос, ее слова: "Ты настоящая?" - с содроганием.

"Это тебя беспокоит?" спросила Малини. Ее голос стал тверже. "Ты мне нравишься, Прия. Но я боюсь, что у меня уже нет времени на то, чтобы деликатничать в наших отношениях. Если генерал Викрам мертв - кто знает, куда мой брат отправит меня дальше, или что со мной станет?".

Между ними не было никакого расстояния, и все же Малини сделала шаг вперед, вырвав свои руки из рук Прии. Она прикоснулась кончиками пальцев к подбородку Прии, так близко ко рту Прии, ее пальцы были теплыми и твердыми, их невозможно было игнорировать.

"Убей меня или спаси меня", - пробормотала Малини. "Но сделай что-нибудь, Прия. Мой брат хочет, чтобы я сгинула здесь, или умоляет его о святости погребения, но я не сделаю этого. Я ничего не смогла сделать, чтобы изменить свои обстоятельства, кроме как заполучить тебя, так что, пожалуйста, сделай мне доброе дело - прекрати мои страдания, так или иначе. Конечно, ты достаточно гуманна для этого".

Прия вырвалась из рук Малини.

"Если ты кому-нибудь расскажешь о том, кто я такая, - сердито сказала Прия, - я сама волью тебе в глотку яд цветка-иглы".

"Я никогда, - сказала Малини, - не угрожала никому рассказать твои секреты, Прия".

"Ты ничего не знаешь о моих секретах".

"Ты знаешь, что я знаю".

"Мне не стыдно, что я хочу тебя", - промолвила Прия, хотя ей было стыдно, что она хочет Малини, потому что это делало ее глупой, одержимой любовью тварью, непригодной для выполнения задачи, которую поставила перед ней сестра. Неудачницей. "Но мне не нравится, что ты используешь мои желания против меня, и я больше не позволю тебе этого делать. Говори кому хочешь, что я хочу тебя. Но если ты будешь говорить о том, что ты думаешь обо мне..."

"Я же сказала тебе", - вклинилась Малини. "Я не угрожала раскрыть тебя. Я давно могла бы это сделать, но не сделала. И не буду".

Из горла Прии вырвался сдавленный смех. "Как великодушно с твоей стороны! Но ты хочешь, чтобы я была на твоей стороне, не так ли? Без меня у тебя здесь никого нет. Никого".

Малини ничего на это не ответила. Ранимость исчезла с ее лица, и теперь ее выражение было почти нечитаемым.

"Прячься здесь от Прамилы, если хочешь", - добавила Прия, поворачиваясь. "Я не собираюсь тебе помогать".

"Неужели ты осуждаешь меня за то, что я делаю то, что мне нужно, чтобы выжить?" спросила Малини. Когда Прия не ответила, Малини быстро сказала: "Мы можем заключить сделку, ты и я. Есть и другие вещи, которые я могу предложить тебе в обмен на твою помощь".

Прия остановилась. Повернулась назад. "Например? У тебя ничего нет".

"Скажи мне, что тебе нужно и чего ты хочешь. Поторгуйся со мной. Значит, я не так нежна и наивна, как ты думала - значит, я хочу жить и готова использовать тебя для этого - и что? Не позволяй этому злить тебя, Прия. Используй это. У тебя больше никогда не будет такой власти над царевной из Париджатдвипы. Я - принцесса. Я знаю сердцебиение, внутренности империи. За пределами этой тюрьмы меня ждут союзники. У тебя есть вещи, которые ты хочешь, Прия. Ты говорила мне. Я знаю это. Используй меня".

Прия посмотрела на Малини. На ее бледно-каштановое, темноглазое лицо, окруженное узловатыми кудрями, лицо, исхудавшее от болезни, и подумала о том, какой же дурой она была, не видя, что Малини может читать ее, как книгу.

"Ты полезна", - сказала Малини, когда Прия продолжала смотреть на нее, сердце колотилось от ярости и стыда. "То, что ты есть, тебе пригодится. Но и я тоже, для тебя".

"Из меня получается хорошее оружие, я полагаю", - слабо сказала Прия. Она снова подумала о Мине - о ярости, о падении тела Мины, о запахе огня и жареной плоти, который преследовал Прию долгие годы.

О, духи, подумала Прия с каким-то отчаянием. Во что я решила превратить себя? Кем я становлюсь? Стоит ли воспоминание о себе этого?

Словно вызванное ее мыслями, новое воспоминание нахлынуло на нее. Пролитая на пол вода. Запах топленого масла и смолы в воздухе. Одна из ее храмовых сестер повернулась к ней, широко раскрыв глаза, и схватилась за горло. Старейшина, скорбно кривящий рот, разжигающий пламя...

Она не хотела вспоминать об этом.

"Прия". Малини выдохнула. "Пожалуйста."

Прия поняла, что дрожит.

"Я не могу", - резко сказала Прия. "Не сейчас."

"Прия..."

"Не сейчас."

Она резко вышла из комнаты.

Она не успела уйти далеко.

Вдали от тусклого света фонаря, вдали от Малини, она стояла на коленях одна, положив голову на колени. Она дрожала.

Ей нужно было знать, в безопасности ли Бхумика. Если махал генерала - если Рукх, Сима и Гаури, если все те люди, которые составляли махал - если все они были в безопасности.

Если она не сможет пойти лично, она воспользуется единственным доступным ей способом выбраться из Хираны.

Неровные вдохи. Один за другим, и другой, все глубже. Глубже.

Она снова погрузилась в сангам. Вода реки поднялась ей навстречу.

АШОК

Он всегда носил запасной пузырек с этой водой у горла. Он прикоснулся к нему и сейчас, когда они пробирались через лес, в ноздри ударил запах крови, впитавшийся в одежду и ногти. Критика на мгновение обернулась, чтобы посмотреть на него. По ее щеке расплывалось пятно тьмы.

"Продолжай двигаться", - сказал он.

Флакон не был горячим, не пылал силой, как пылают священные деревья. Но чувствовалось что-то странное. Внутри безжизненных вод в его крови. В его черепе.

Вокруг него стояли его товарищи-повстанцы, пробираясь через лес с привычной для людей, родившихся в нем. Несколько человек с длинными косами в руках расчищали дорогу впереди остальных. Это была нетронутая земля, незапятнанная присутствием империи, не заселенная даже ахиранскими поселениями. Здесь не было святилищ якши, развешанных на ветвях или прибитых к огромным стволам окружающих их деревьев. Это была ничья территория, а значит, идеальный вариант. Им нужно было где-то спрятаться. И отдохнуть.

Они нанесли сильный удар по имперскому режиму. Это было правильно, справедливо после того, что отнял у них регент. Париджатдвипа хотел использовать страх, превратив веру в клинок? Тогда и Ахиранья тоже.

Впереди послышался шум. Стук. Остальные остановились, а Ашок стиснул зубы и зашагал вперед. Как и все остальные, он знал звук падающего тела, когда слышал его.

Сарита лежала там, где упала, в куче окровавленной одежды и красно-коричневых пальцев, коса лежала у нее под рукой. Даже стоя над ней, Ашок мог видеть, что ее кожа была мокрой.

При первом употреблении воды из пузырька происходил интенсивный рост физической силы, а также магия воды. Но по мере того как влияние воды ослабевало, тело начинало дрожать, страшно ослабевая. Через некоторое время вода и кровь вместе начинали покидать тело, вытекая изо рта, ушей, глаз. Так начиналась смерть от отравления.

Эта смерть настигла Сариту быстро.

Она выпила два флакона или три за то время, что служила мятежникам, все время пытаясь сдержать смерть, которую он принес. Она сражалась с ожесточением в гавеле старого лорда - сломала шею или четыре шеи, и только сила ее собственного могущества удерживала этих людей под ее руками. А теперь она умирала. Но еще немного воды даст ей время. Еще немного...

Рука сомкнулась вокруг его запястья. Критика стояла рядом с ним.

"У тебя почти ничего не осталось", - сказала она низким голосом, чтобы не услышали окружающие. "Три или четыре флакона, не больше, и кто знает, когда ты сможешь пополнить свои запасы в следующий раз? Пожалуйста, Ашок. Не делай этого".

Он сделал паузу, его рука все еще лежала на флаконе в кармане, готовая выдернуть его. Затем он отпустил ее и опустился на колени, осторожно приложив ту же ладонь ко лбу Сариты.

"Сарита", - мягко сказал он. "Храбрая женщина. Ты так хорошо справилась".

Ее глаза открылись, совсем чуть-чуть. Все белое, зрачки темные, как две окровавленные раны под острием иглы.

"Сарита. Сарита". Он повторял ее имя, как колыбельную. При виде ее сердце его обливалось кровью. Какая потеря. "Больно?"

Ее рот сформировал слово, без звука. Да.

"Критика", - сказал он. "Ты..."

"Да", - сказала она ему с грустью. Она обхватила его за плечи, подталкивая его вверх. "Это будет сделано".

Он встал и пошел прочь.

Он услышал, как поднимают косу. Щелчок. Потом ничего.

В наступившей тишине, когда ничто не тревожило его, кроме дыхания смертных вокруг, жужжания насекомых и пения птиц среди деревьев, он наконец понял, что так беспокоило его. Что взывало к его крови.

В сангаме раздался голос, выкрикивающий его имя.

Он прошел еще немного, пока не нашел достаточно старое и большое дерево, к которому можно было прислониться. Оно обняло его.

Ближайший к нему последователь увидел, что он сидит, и серьезно кивнул. Ашок и без дополнительных подтверждений знал, что теперь его никто не потревожит, если только солдаты генерала не найдут их. А это он считал маловероятным.

Он закрыл глаза. Дышал. Дышал.

Его сестра звала его в сангаме, и он пришел. Она была тенью, стоящей на коленях в стремительно бегущей воде. Она подняла голову, как только он появился.

"Что ты сделал?" - мгновенно спросила она.

"Значит, ты видела пламя?"

"Конечно, видела. Ашок. Зачем?"

"Справедливость", - просто ответил он. "Ты думаешь, не должно быть последствий за сожжение женщин заживо и дробление мужских черепов? Ну же, Прия".

"Это ты убил генерала Викрама?"

Этот вопрос остановил его.

"Тебя это действительно волнует?"

"Меня волнует то, что означает его смерть", - выдохнула она.

"Понятно. Ты переживаешь из-за Бхумики". Он придвинулся к ней ближе. "Нет. Я не убивал его. Я думал об этом", - признался он, с немалым удовольствием вспоминая испуганное лицо регента. "Но некоторым вещам не суждено быть. Вместо этого я выбрал лорда Искара и его семью".

"Ашок."

"Смерть наших людей должна была быть оплачена", - спокойно сказал он. Она все еще была так наивна. Она не понимала, как устроен мир и какую цену требует власть. Не так, как он. "И вот теперь они вернулись. Лорд Искар хорошо служил регенту, не так ли? Великий финансовый ум. Без него Викрам никогда не сможет подчинить себе других лордов. Никто не будет знать, как добиться чего-либо. Может быть, когда все они будут препираться, глядя, как их доходы рассыпаются вокруг них, они вспомнят, что с духом Ахираньи нельзя шутить".

"Ты обостряешь", - сказала Прия. "Ты сделаешь все намного хуже. Генерал убьет так много людей, чтобы компенсировать это, Ашок".

"Это он пошел на обострение", - сказал Ашок. "Все эти мужчины и женщины были преданы смерти за что? За "нападение", в котором не погиб никто, кроме Мины? Ваш регент - дурак, или его хозяин - дурак. Император должен понять, что они не могут отнять наш язык, запретить наши истории, позволить нам голодать, а потом и вовсе убить нас без всяких последствий. Я не жалею об этом, Прия. И ты тоже не должна".

"Ты увидишь Ахиранью, купающуюся в крови, между прочим". Она звучала так похоже на Бхумику, так неодобрительно и чопорно, что он мог бы рассмеяться.

Вместо этого он опустился на колени, зеркально отражая ее.

"Ты нашла путь к водам бессмертия, При? Если ты действительно хочешь, чтобы все было менее кроваво, вот что тебе нужно сделать".

"Если ты собираешься лгать мне, то хотя бы сделай это убедительно", - насмехалась Прия. "Если я дам тебе воды бессмертия, ты будешь использовать их, чтобы создать армию, убивать, чтобы..."

"- жить", - закончил он. "Мне нужны воды бессмертия, чтобы жить".

Удар был нанесен, как он и знал. Он услышал его в тяжести ее молчания.

"Ты словно держишь нож у собственного горла, чтобы заставить меня подчиниться", - сказала она наконец. "Все, что ты говоришь, похоже на угрозу".

"Правда - это не угроза", - мягко сказал он. "При, я никогда не хотел этого для тебя. Я поручил Мине это задание с определенной целью. Но теперь ты - моя единственная надежда. И я не лгу. Это будет менее кроваво, если у меня и моих последователей будет столько сил, сколько нам нужно, чтобы нанести удар, который разорвет контроль Париджатдвипы над Ахираньей по швам".

По правде говоря, им нужны были воды, если они хотели быть уверенными в успехе. У него были планы. Он точно знал, кто должен умереть, чтобы поставить имперскую власть Париджатдвипы на колени. Он долго раздумывал. Каждое убийство, совершенное им и его последователями, должно было ослабить контроль Париджатдвипы и вырвать сорняки имперской власти с корнем. "Ты знаешь, что говорят: "В убийстве один удар косы чище, чем дюжина ударов булавы".

С Водами Без Смерти они могли стать косой: сильнее, чем позволяла их ограниченная численность и собранные вместе разрозненные средства. Они могли убивать точно и быстро, очищая Ахиранию одним махом.

Без воды шансы на успех были невелики. Они должны были быть жестокими. Им придется сжигать и потрошить Ахиранью, убивая своих, чтобы уничтожить империю. Не будет чистого выщипывания сорняков: Это будет такая война, которая подожжет целые поля посевов, не оставив после себя ничего, кроме пепла и голода. И даже тогда - даже после оплаты кровью Ахираньи - не будет никакой гарантии успеха. Не было обещания, что Ахиранья будет свободна.

Только Прия могла найти воду. Только Прийя могла подсказать путь из Хираны и дать Ашоку и его последователям силы, необходимые для успеха. Только она.

Прия потянулась к нему, потом остановилась. Она неохотно отдернула руку. Опустила ее в слияние вод.

"Я не уверена, что могу дать тебе то, что тебе нужно", - сказала она наконец. В ее голосе было что-то уязвимое - почти вопрос. "Я не уверена, что могу дать тебе воду. И я не уверена, что могу дать ее себе".

"Значит, теперь ты согласна с Бхумикой? Ты хочешь кланяться и унижаться перед Париджати за то немногое, что они соизволят нам дать? Ты больше не хочешь, чтобы мы имели то, что принадлежит нам по праву?"

"Что ты будешь делать с этим правом, Ашок? Что ты собираешься делать?" - потребовала она. "Кем мы должны быть?"

"Мы могли бы сделать так много хорошего, Прия", - искренне сказал он ей. "Триждырожденные могли управлять гниением, ты знаешь. Тогда она была такой новой - как и мы, - но они могли управлять ею. Тебе могут не нравиться мои методы. Не обязательно. Но когда мы будем править Ахиранией, мы сможем сделать нашу страну лучше. Мы сможем увидеть, как наш народ ставят на первое место, кормят и заботятся о нем как о приоритете, хотя бы раз. Мы сможем спасти нашу культуру, нашу историю. Возможно, даже полностью покончить с гниением".

"Став монстрами?" прошептала Прия. "Превратившись в оружие?"

Да.

"Ты тоже убивала", - сказал он. "Нет ничего постыдного в том, чтобы быть достаточно сильным, чтобы взять то, что принадлежит тебе по праву".

"Может быть, так и должно быть", - сказала она. Еще одно колебание. Затем слова вырвались из нее. "Я помню больше. Хирана начинает отвечать мне. Иногда я чувствую запах дыма, и он как будто душит меня. Я слышу крики. Я..."

Она смотрела на него, на эту свою тень, которая только начинала вспоминать то, что он никогда не сможет забыть. "Ашок, ты можешь пообещать мне, что не будешь... что ты сделаешь только столько, сколько нужно, чтобы увидеть Ахиранью свободной? Что ты не будешь убивать всех париджати на нашей земле? Я знаю твой гнев", - сказала она ему. "Я чувствую его. И твое горе. И твою жажду чего-то лучшего. Но можешь ли ты пообещать мне, что не утопишь Ахиранью в крови?"

"Я обещаю делать то, что будет лучше для Ахираньи".

"Это не ответ", - сказала она.

"Я обещаю сделать нас такими, какими мы были раньше".

"Это все еще не ответ", - прошептала Прия. "Ашок. Брат. Тебе нельзя доверять ту силу, которой мы когда-то обладали".

Ее слова были как медленный нож, сдирающий кожу с его ребер.

"Я вырастил тебя", - сумел сказать он, преодолевая боль от ее осуждения.

"Я знаю".

"Когда мы были голодны, когда у нас ничего не было, я давал тебе то немногое, что у нас было. Я не спал с кинжалом в руке, когда ты спала на улице, чтобы тебе не причинили вреда. В Хиране я спас тебе жизнь".

"Я знаю", - задохнулась она. "Ашок. Я знаю."

Но больше она ничего не сказала.

Он думал о том, как проснулся в скорлупе дерева, зная, что Мина мертва. Зная, что из-за его собственной слабости восстание осталось без шпиона, без ценного оружия в руках.

Он не сделал из Прии оружие. Он позволил ей уйти к Бхумике. И вот как она его благодарила?

"Ты многого не помнишь о нашем детстве, Прия. Но помнишь ли ты, как нас учили в детстве?"

Молчание. Потом она сказала: "Я помню боль".

"Так нас учили быть сильными. Как нас всех учили быть достаточно сильными, чтобы выжить и править. Боль может быть любящим учителем. Духи знают, что я получил свою порцию боли".

Но ты, подумал он. А ты?

Она была слишком слаба, его сестра. Слишком не понимала, кем она должна была стать.

"Знаешь ли ты, почему в сангаме мы лишь тени?" - спросил он ее тогда. "Ты когда-нибудь задавалась этим вопросом?"

"Нет", - ответила она.

"Некоторые из нас, кто был старше - мы говорили об этом. Все наши дары - отражение сил, которыми обладали якши. Даже это. Когда-то именно якша путешествовал по космическим рекам и пришел в наш мир. Когда мы приходим сюда, я верю, что движется только часть якши". Сжав руку в кулак, он приложил ее к ключице, над сердцем. "Когда ты вкушаешь воды бессмертия, они вырезают внутри тебя место для даров якши. Сила якши - это кукушка в гнезде твоего тела. Но что еще хуже, ты убеждаешь себя, что это ты сам. И только когда сила исчезает, ты понимаешь, что часть тебя была стерта".

"Ты говоришь бессмыслицу", - сказала она ему. Но она слушала.

"Часть тебя, которая стоит здесь, - это та часть тебя, которая не является человеком", - сказал он ей. "Часть тебя, которая стоит здесь, - это часть, которую вырезали, выпотрошили и выдолбили воды бессмертия, чтобы создать пространство для силы".

"Ты не чувствуешь этого изо дня в день, но я чувствую. Каждый раз, когда я пью эти воды, от меня отрывается новая часть". Он заставил себя сделать то, что было необходимо. Чтобы научить ее. "Ты хочешь знать, кто мы такие, Прия? Вот. Позволь мне показать тебе".

Она поняла все слишком поздно. Когда-то она поняла бы все гораздо быстрее - увернулась бы, убежала или воспользовалась зубами. Жизнь в махале сделала ее медлительной. Но как бы там ни было, она ничего не могла сделать, пока тень его кулака не уперлась ей в грудь, и темный дым от нее не развеялся.

Он крепко сжал кулак в том месте, где должно было находиться ее сердце. И сжал, и скрутил.

Она закричала, ее тень мерцала в агонии.

"Я знаю, что это больно", - грубо сказал он. "Я знаю. Так я чувствую себя все время. Истерзанным, извращенным и нечеловеческим, Прия. Это наше наследство".

Как дыра в сердце, подумал он. Как будто твоя душа - это истлевшая структура, разрушающаяся, свет, льющийся сквозь тебя.

Было что-то мерзкое и сладкое в том чувстве, которое пронеслось в нем в ответ на ее боль. Он рассудил, что это удовлетворение от наблюдения за тем, как усваивается урок.

"Моя воля сильнее твоей, При. И всегда была. Я спасал твою жизнь снова и снова, а теперь говорю тебе: Спаси мою. Ты должна отдать долг. Или ты обрекаешь меня на смерть с такими чувствами.

"Я хочу, чтобы это уродство в нас чего-то стоило, При", - сказал он ей. "Я хочу, чтобы мы использовали его для чего-то большего. Для чего-то хорошего. Для Ахирании, какой она должна быть, свободной от империи. Ради нашего дома".

Он отдернул руку. Тьма упала в воду из ее тени, распустилась черными цветами, а затем увяла. Ее руки двигались, трепетали, как будто она хотела дотронуться до груди, но не решалась.

"Ты мог бы быть добрее", - задыхалась она. "Ты из всех людей, который страдал от того, что страдала я, я думала, что могу доверять тебе как своему брату".

Он покачал головой.

"Семья не обязана быть доброй к тебе. Они обязаны сделать тебя лучше. Сильнее. Я верен нашей семье. Прямо сейчас, При. И всегда".

Его голос стал более нежным.

"Найди воды бессмертия. Помни, кто ты есть, и будь сильной, Прия". А потом, когда она отказалась смотреть на него, когда ее голова осталась опущенной, он сказал: "Прия. Ты должна была знать".

Он потянулся к ней, но она отшатнулась от него - отвергла его с диким криком, в котором не было слов, только чувство. Она бросилась обратно в воду, превратившись в ничто. Она бежала от него и от правды.

Вдалеке он почувствовал мерцание Бхумики. Одного из его повстанцев, тех немногих, кто выпил воды, чтобы сражаться на его стороне. Он закрыл глаза и опустил лицо под воду.

ПРИЯ

И снова погрузилась в свое тело. Мгновение, когда она почувствовала, как воды плоти, бессмертия и души поднимаются в ее горле, душат ее, и она схватилась за собственную шею, задыхаясь, захлебываясь. Ее плоть горела - она не знала, где начинается земля или заканчивается небо, она не знала, как подняться, как выбраться. Она тонула, это чувство, или что-то настолько близкое к нему, что не имело значения, окружала ли ее вода или часть ее лежала в сангаме, все еще растерзанная яростью Ашока.

"Прия". Голос. "Ты ранена? Поговори со мной. Тихо".

Глаза Прии распахнулись. Малини стояла на коленях рядом с ней. Она не была ни единожды рожденной, ни дважды или трижды рожденной: Она была полностью смертной, взгляд устремлен на Прию, губы плотно сжаты. Прии больше не было в сангаме, а Ашока здесь не было. Он не мог причинить ей вреда.

Ашок пытался причинить ей вред.

Она прижала руку к груди. Он причинил ей вред. Место, где он причинил ей боль, было похоже на горящую звезду в ее центре, и она не могла дышать рядом с ним.

"Прия", - снова сказала Малини. Ее голос был спокойным, абсолютно спокойным, но это спокойствие Малини носила как броню. Ее глаза неотрывно смотрели на Прию. "Ты должна прекратить это".

Прекратить...?

Только тогда Прия поняла, что их окружают мох и цветы, лианы, извивающиеся по камню стен, пробивающиеся сквозь трещины. На самом деле, казалось, что камень почти двигался, меняя форму, чтобы позволить зелени обвиваться вокруг него.

"Прамила", - вздохнула она. "Если она увидит..."

"Я не знаю, где она, - сказала Малини, - и когда она вернется, поэтому ты должна вести себя тихо".

"Мне жаль", - задыхалась Прия, хотя ей не за что было извиняться, а у Малини было все. Она попыталась сосредоточиться, поднять голову, но чувствовала ярость Ашока, словно его кулак все еще был у нее в груди. Она вздохнула и провалилась в черноту.

Лицо Малини, холодное и решительное, было последним, что она увидела.

МАЛИНИ

В тот день, когда Малини впервые научилась держать нож, она также научилась плакать.

Они с Нариной играли в цветочном саду ее матери, изобиловавшем лилиями и водяными лотосами в маленьких прудах, цинниями и гибискусами. Они были дваралийскими купцами, пересекавшими границы Париджатдвипы в опасных дебрях кочевых территорий Бабуре и Джагатая. Для этого им нужны были толстые плащи - Нарина почему-то настаивала, чтобы купцы всегда носили толстые плащи, - но им также нужно было оружие.

"Для защиты наших товаров", - объяснила Нарина.

"Я ожидала, что у нас будет охрана для защиты наших товаров", - сказала Малини.

"Не у всех есть охранники, Малини", - хмыкнула Нарина.

"Понятно", - сказала Малини. "Значит, мы не очень хорошие торговцы. Иначе мы могли бы позволить себе охрану, не так ли?"

Алори вздохнула.

"Не спорь, пожалуйста", - сказала она. "В любом случае, я знаю, где мы можем достать оружие".

Алори была единственной дочерью короля Алора, у которого было достаточно сыновей, чтобы составить собственную небольшую армию. Алори была тихой и маленькой, у нее был дар исчезать из виду, становиться незначительной. Но ее тишина не была робостью, и она уверенно вела Нарину и Малини к комнате, где спал младший из ее безымянных братьев. По пути по коридорам они слышали стук дерева и лязг цепей внизу. По этому звуку можно было догадаться, что имперские принцы - братья Малини - и сопровождающие их лорды заняты спаррингом на тренировочном дворе.

Девушки прошли в комнату и порылись в сундуке у изножья кровати брата Алори. Он не держал в комнате ни булаву, ни саблю, ни какое-либо другое, более внушительное оружие. Но на дне сундука лежали два катара, обтянутые кожей, и два кинжала с резьбой в виде рыб с глазами-бусинками на рукоятках. Только когда они выходили из комнаты, Малини пришла в голову мысль заглянуть под матрас. Именно там она хранила свои сокровища, и инстинкт вознаградил ее, когда она достала простой нож. Он не был достаточно тонким, чтобы быть кинжалом. Не было ни извилистого изгиба лезвия, ни украшений на рукояти. Он был простым, грубым и острым. Малини положила его в карман.

Они помчались обратно в сад, где разразились приступами смеха.

Именно Алори предложила показать Малини, как пользоваться ножом.

"Мои братья научили меня", - сказала она. "Вот, вот как его надо держать".

В том, как правильно держать нож, была своя хитрость. Уверенность, форма хвата. Малини вытянула нож перед собой и почувствовала, как в груди разгорается странное, жгучее чувство. Она улыбнулась.

"Давайте защитим наши товары", - сказала она.

Она притворялась бандитом Бабуре, стоя на краю высокой скалы и размахивая ножом, когда Нарина и Алори, стоявшие под ней и храбро кричавшие ей вслед, внезапно замолчали.

Малини была разумным ребенком. Она опустила нож на бок и выпрямилась. Повернулась. Позади нее возвышалась мужская фигура, затененная солнечным светом. Но она знала форму этих плеч; этот тюрбан с жемчугом по краю и одним павлиньим пером, пришитым к короне. Тапочки из золота и богато окрашенного киновари на его ногах.

Чандра стоял перед ней. Он был молод, всего на несколько лет старше ее. Но в его глазах уже появилась твердость, черствость человека, раздраженного своей участью в жизни. Он смотрел на нее с презрением, и Малини вдруг осознала свои непокрытые волосы, свои босые и грязные ноги. Ее оружие.

"Малини", - сказал он. "Где ты взяла нож?"

Малини ничего не ответила. Ее ладони были горячими.

"Я слышал вас в коридоре", - сказал он, подходя к ней. "О, вы думали, что вас не заметили, я знаю. Но меня не было на тренировочном дворе с остальными. Я молилась у семейного алтаря. Разговаривал с первосвященником".

"О чем?" спросила Малини.

Возможно, если она притворится, что все в порядке, что она не видит, как он кривит губы, как сузились его глаза, его гнев утихнет. Какие дикие надежды она питала.

Каким-то образом его рот стал еще более тонким.

"Отдай его мне", - сказал он.

Алори со смехом рассказывала ей, как одним ударом под ребрами можно убить человека. Как она может перерезать сухожилие. Как она может перерезать горло.

Она говорила все это мягко, легко. Все это ей открыли братья Алори, как будто девушка имела равное право на оружие и знания, как будто они ожидали, что она прольет кровь собственными руками.

Чандра научил ее чувствовать страх. И стыд. Как они могут поселиться в твоем желудке, тяжелые, как камень. Как они могут изменить твою природу, превратив ее в нечто запретное и закованное.

Малини подумала о том, как можно использовать нож, чтобы убить или покалечить, ее ладонь зудела от жажды крови. Затем она протянула нож брату. Чандра взял его.

"Что я тебе говорил, - сказал он, - когда ты в последний раз вела себя неподобающим образом?"

"Прости меня", - сказала Малини.

"Склони голову", - ответил он, словно не слыша ее.

Он схватил ее за волосы.

А затем начал стричь.

"Я говорил тебе, - сказал он, расплетая ее косу, а другой рукой грубо обхватывая ее корни, - что женщины - это отражение матерей пламени. Ты была рождена, чтобы быть святой, Малини. Я сказал тебе, что если ты отказываешься вести себя должным образом, тебе придется учиться".

Малини видела Нарину совсем рядом с ними, ее лицо раскраснелось, руки сжались в кулаки. Алори отошла под прикрытие деревьев и была совершенно неподвижна. Наблюдала.

Она никогда не забудет выражение лиц своих подруг.

Она попыталась оттолкнуть его - сильно, обеими руками. Он лишь откинул ее голову назад и ударил сильнее. Она почувствовала пронзительную боль. Он разрезал ее плоть. Было жжение и тепло крови, стекающей по коже.

Она почувствовала это тогда, как чувствовала много раз в последующие годы: головокружительное ощущение, что когда он кромсал ее волосы, он хотел кромсать и ее шею. Что, причиняя ей боль, он любит ее еще сильнее и хочет причинить ей еще большую боль; как будто уничтожение ее было единственным способом сохранить ее чистоту.

Тогда она начала плакать. Она плакала, потому что борьба не помогала, и она не могла заставить себя умолять. И он смягчился; словно ее слезы были покорностью, признаком поражения, и поэтому он мог позволить себе быть добрым к ней. Как будто именно этого он хотел все это время.

Она научилась. Слезы были своеобразным оружием, даже если они заставляли ее ярость тлеть, гнить и выть внутри нее.

"Чандра", - произнес голос. И клинок ее брата приостановился.

Старший брат Малини, Адитья, стоял на веранде, ведущей в сад. Он все еще был одет для тренировки во дворе, с голой грудью, в одних дхоти, без тюрбана, чтобы скрыть слипшиеся от пота волосы. Он пересек сад, его шаги были быстрыми. За ним, в тени, стояла их мать. Ее паллу была надвинута на лицо, голова опущена.

Когда Малини увидела его, она зарыдала еще сильнее, большими рыданиями, хотя сердце ее оставалось злобным и яростным.

"Оставь ее", - сказал Адитья. Голос его звучал устало.

"У нее было оружие. Женщина должна знать лучше".

"Она ребенок. Пусть мать займется ее воспитанием".

"Мать погубила бы ее, если бы могла", - пробормотала Чандра. "Священники говорят..."

"Меня не волнует, что говорят священники", - сказал Адитья. "Пойдем со мной, Малини".

Ей не нужно было повторять дважды. Она побежала к нему.

Адитья повел ее на веранду. Через мгновение Нарина и Алори последовали за ним.

"Никто больше не думает так, как он, голубка", - мягко сказал Адитья. Он легонько расчесал кончики ее волос. "Сейчас более просвещенное время. Но тебе не нужен нож. У тебя достаточно охранников, чтобы защитить тебя, и два брата, которые любят тебя".

"А кто защитит меня от моих братьев?" спросила Малини.

"Чандра на самом деле не хотел причинить тебе вреда".

Малини знала, что Адитья ошибается. Чандра хотел. И ему это удалось.

Но Адитья не понял бы, если бы она попыталась объяснить, поэтому она не стала этого делать.

В ту ночь, когда они с Нариной и Алори свернулись калачиком, как щенята, под одним одеялом, Алори спрятала между ними нож в ножнах. Еще один из ножей ее брата.

"Он хочет, чтобы он был у нас", - сказала Элори. И: "Он сожалеет, Малини".

Но ни один принц Алора не был ответственен за боль Малини.

В тот день она научилась прикрываться кротостью, а не показывать истинную силу своей ярости. Когда Чандра отрезал ей волосы, она поняла, что от нее ожидают определенного поведения, и если она не сможет им соответствовать, то за это придется заплатить.

Только ее мать знала, что она собой представляет. Однажды мать села рядом с ней на качели в том же саду, где Малини получила свой урок.

"Я собираюсь поучить тебя и твоих девочек", - сказала мать после долгого молчания. "Пришло время учиться. Философия военной стратегии и лидерства, учения первых матерей - все это должна знать принцесса".

Малини молчала. Никто и никогда не внушал ей, и уж тем более ее покорная мать, что такие знания предназначены для принцесс.

"Когда я была еще девочкой, мой отец поручил воспитать меня женщине-мудрецу", - продолжала мать. "Я постараюсь сделать то же самое для тебя, дитя моей гирлянды, но до тех пор я могу дать тебе то, что есть у меня. Такие вещи помогут тебе выжить как дочери Париджата". Цветок с терновым сердцем".

"Я не колючая", - сказала Малини. "Я расплакалась".

"Плач не делает тебя менее самостоятельной", - ответила ее мать. Она прикоснулась кончиками пальцев к стриженым волосам Малини. "Будь осторожна со своими слезами", - добавила мать голосом воспитанной сдержанности. "Это кровь духа. Если плакать слишком много, это истощит тебя, и твоя душа станет похожа на увядший цветок".

Однако ее мать была не права. Плачь достаточно, и твоя натура станет как камень, обточенный водой, пока не станет гладкой и невосприимчивой к боли. Используй слезы как инструмент достаточно долго, и ты забудешь, что такое настоящее горе.

По крайней мере, это было небольшим милосердием.

Стены дышали. Когда она выходила из монастырской комнаты, медленно двигаясь в непроглядной темноте, она видела, как лианы пробиваются сквозь стены, как мох пробивается сквозь паутинные трещины в полу. Теперь эти корни и листья пульсировали вместе с дыханием Прии. Прия лежала на полу без сознания. Малини видела, как мерцают ее веки, беспокойные, но так и не открывающиеся.

Кошачий наклон глаз, кривой нос и острые кости. Такую нельзя было одеть и сделать из нее высокородную женщину. Она была нелюдимой и сильной. Она была именно тем, что нужно Малини. Малини знала это с первого взгляда на нее через решетку в темноте.

Она убедилась в этом, когда услышала крики в другом конце коридора, прижала руку к двери своей камеры и почувствовала, как замок отворился, словно только и ждал ее прикосновения. Когда она выскользнула на свободу и увидела, как Прия забирает жизнь мятежника.

Прия была возможностью, надеждой. Единственная, которая была у Малини.

"Прия. Проснись", - твердо сказала Малини. Она посмотрела за лианы в конец коридора. Достаточно было одного охранника, чтобы найти ее здесь, или, не дай бог, Прамила свернула за угол.

"Прия. Проснись".

Застонав, Прия снова открыла глаза.

Глаза Малини были сухими. Она подумала о том, чтобы снова притвориться слезами, стать мягкой и смягчить Прию.

Но нет. Ей не удалось сыграть в эту игру должным образом. Из-за пожара внизу у нее отказал здравый смысл, и она слишком быстро раскрыла себя. Все это тщательно культивируемое доверие, уязвимые места, которые она открыла - все это было напрасно.

Либо ей придется найти новую уловку, чтобы завоевать Прию, склонить ее к службе, либо прибегнуть к честности.

Но сначала...

"Прия", - сказала она. "Положи этому конец. Твоей магии".

"Я пытаюсь".

Она смотрела, как поднимается и опускается грудь Прии, как скручиваются ее руки, когда она приподнимается на локтях.

"Что с тобой случилось?" пробормотала Малини.

"Хватит болтать, - сказала Прия, - дай мне подумать".

Взгляд Прии был отстраненным, устремленным куда-то вдаль, за пределы Малини. Она дышала медленно, глубоко. Малини молчала и стояла на коленях. Она не касалась зелени вокруг себя - только смотрела, как она исчезает, превращаясь в пол и стены.

Прия с удивлением и страхом смотрела на свои руки. " Земля и небо", - прошептала она. "Получилось".

Затем Прия подняла голову, выпрямилась и посмотрела на Малини. Выражение ее лица было уродливым - тонкие губы, сжатая челюсть, узкие глаза. Прия выглядела так, словно с радостью задушила бы в ней жизнь.

"Я давно знаю, что никому нельзя доверять", - сказала Прия. "Я знаю, как устроен мир. Но ты. Я была глупа в отношении тебя. Я думала, что хоть немного понимаю, что ты собой представляешь. Я смотрела, как ты больна. И плакала. И я боялась, что мне придется смотреть, как ты умираешь. Но все, что ты говорила и делала... все это было ложью, не так ли?" Прия яростно покачала головой и протянула к ней руку. "Нет, не отвечай. Я знаю, что это была ложь".

Я не лгала, подумала Малини. Она, конечно, знала, как лгать. Она часто это делала. Но ценность правды, тщательно выверенной для удовлетворения потребностей аудитории, была гораздо выше, и ее было гораздо труднее опровергнуть.

Ей нравилась Прия. Нравилась уверенная хватка ее рук, мускулы, изгибающиеся так, как надо, улыбка, всегда странно сдержанная, не более чем вспышка белых зубов, ямочка, вытравленная на одной щеке.

Малини не знала, какие чувства вызвал у нее яростный и предательский взгляд Прии. Боль в груди напомнила ей ощущения, которые она испытала, когда в детстве съела свежий зеленый чили целиком, только потому, что няня запретила ей это делать - боль пульсирующая и в то же время очень сладкая. Она не была уверена, ненавидит ли она его или жаждет еще.

Я не хочу, чтобы ты меня ненавидела, подумала она. Я хочу нравиться тебе. Это абсурдно, но зачем еще мне просить тебя представить меня в моем лучшем сари? Зачем еще мне просить тебя представить меня красивой?

Эта правда не могла принести ей никакой пользы. А ей нужна была Прия.

"Тебе следует выслушать, что я могу предложить", - снова сказала Малини. "Даже если ты не поможешь мне сбежать - ты должна выслушать".

"При всем уважении, - сказала Прия срывающимся голосом, - я не обязана тебя слушать. У тебя ничего нет".

Прия была права. Все, что Малини взрастила за время своей работы при дворе - сад преданных высокородных женщин, королей, лордов и принцев, сеть шепотков, питавших ее нектаром знаний - исчезло, засохло, сгорело в огне или просто оказалось вне ее досягаемости. Даже ее разум был не таким, каким должен был быть, благодаря яду цветка-иглы. У нее не было ничего и никого. Она могла предложить Прие только услуги и долги, которые, надеюсь, когда-нибудь сможет выплатить.

Она наклонилась вперед, прижав руку к прохладной земле, поросшей мхом. Она не стала играть ни в какие игры, которые Прия отвергла бы. Вместо этого она встретила взгляд Прии и подумала: "Я - высокородная дочь Париджата, я пережила сестер своего сердца, я завоевала мужчин для своего дела. Я все еще живу, несмотря на веру и пламя.

Ты будешь слушать меня. Я приказываю.

Она вложила эту мысль в каждый дюйм своих конечностей: в наклон шеи, твердость руки на земле, гордый размах плеч.

Этого было достаточно, чтобы удержать Прию на мгновение. Достаточно.

"Я знаю, что ты мало любишь Париджати", - сказала Малини. "Но ты любишь Ахиранью. И ты знаешь, что император Чандра скоро сместит твоего регента".

"Какое мне дело, если он это сделает?"

"Ты хочешь, чтобы один из его приближенных правил твоей страной? Ревностный приверженец единства Париджатдвипы под единым пламенем веры? Что бы ты ни думала о генерале Викраме, он не идеалист. Идеалисты - самые опасные правители".

Что она делала, пытаясь объяснить политику служанке?

Но Прия - не простая служанка, прошептал голос в ее голове. Он звучал как ее собственный голос из прошлого. До того, как она пила яд день за днем, и ее мысли начали путаться в голове. Это был сладкий голос, говорящий на культурном придворном Двипане с каденцией, как лодка, плывущая по глубоким, глубоким водам. Она - дитя храма, не так ли? В одном ее пальце больше силы, чем во всем твоем теле. Ты не знаешь того, что знает она. Ты не знаешь, что она может сделать.

"Какой вред, - спросила Малини, - в том, чтобы выслушать меня?"

Прия колебалась. Где-то в Хиране раздался звук. Выкрикивали какое-то имя. Прия крепко сжала рот и, взяв Малини за локоть, подняла их обеих на ноги.

"Достаточно вредно", - сказала Прия. "Но я все равно сделаю это, я полагаю".

Горечь в голосе Прии... ах, если бы Малини могла предаваться ненависти к себе, она бы ее почувствовала. В сердце Прии было что-то удивительно мягкое. Она никогда раньше не видела ничего подобного. Когда Прия говорила о подношении кокоса и цветов духам Ахираньи, когда она говорила о том, что скорбит по своим умершим, Малини была уверена, что чувствует это сердце в своих руках: хрупкая, как яйцо, мышца с миром внутри, сострадание, текущее из нее, страшное и питательное, как жизненная кровь.

Но Малини не любила сожалеть, поэтому она ничего не почувствовала.

Прамила даже не рассердилась. Прия с легкостью придумала историю о том, как Малини в страхе и панике убежала, а Прия разыскала ее, успокоила и вернула, как только смогла - вопиющая неправда, но Прамила была готова поверить. Пожилая женщина плакала и все еще дрожала. Убедившись, что Малини в безопасности, она отвернулась и закрылась в своей комнате. Чтобы поплакать еще, предположила Малини.

В конце концов, не только у нее и Прии были ужасные воспоминания о пожаре.

Прия беспокойно двигалась по комнате, а Малини неподвижно сидела на чарпое, скрестив ноги, с прямым позвоночником. Без предисловий Малини сказала: "Мой брат хотел меня убить, потому что я пыталась устроить так, чтобы старший брат отнял у него трон".

Прия остановилась.

"Адитья оставил веру", - добавила Малини. Она не знала, что Прия знает или не знает о политике Париджати. Лучше всего было рассказать ей все. "У него было видение, и он стал жрецом безымянного бога. Он не мог сделать это и остаться наследным принцем Париджатдвипы. Он не мог быть императором. Так мы остались с Чандрой. Но в душе я знала, что править должен Адитья. Я знала, что у него это получится гораздо лучше, чем у Чандры, потому что он был гораздо лучше Чандры во всех отношениях. И я знала, что его статус первенца моего отца и его природа обеспечат ему поддержку народов Париджатдвипы. Поэтому я искала тех королей и принцев и привечала их. Я заручился их поддержкой. Потом Чандра узнал о моем намерении".

"Ты сказала мне, что ты нечиста", - сказал Прия. Она произнесла эти слова так, словно это было обвинение.

Нечистая. Да, Малини намекала на это - что ее желания были тем, что осуждало ее. Это было... неправдой. Но Малини всегда хорошо скрывала свои желания. Если бы Чандра знал ее истинную природу, ее непохожесть, тот факт, что она предпочитает женщин мужчинам, возможно, она оказалась бы на костре раньше. Но он не знал.

"Я такая", - просто сказала она. Она наблюдала за тем, как Прия смотрит на нее - вздрагивание, неверие. "Но именно то, что он назвал изменой, привело меня сюда".

"А попытка свергнуть императора - это не измена?"

"Если бы мне это удалось, это было бы не так", - сказала Малини. "И я все еще могу достичь своей цели. Царства Париджатдвипы не забыли ни Эпоху Цветов, ни жертву матерей. Они дали обет нашему роду объединиться вокруг правления сына из рода Дивьянши. Клянусь честью, они не нарушат ее. Но видение Чандры ставит их не на его сторону, а под его ноги. Я предложила им альтернативу, которая обеспечит им тот статус, который он хочет у них отнять. Не более."

Не более. Как будто устроить переворот против императора Париджатдвипы, великой империи городов-государств, лесов и морей, было делом пустяковым и ничего не значащим. Это было дело, ради которого она работала над собой до крови - рисковала всем. И она так много потеряла в этом процессе. Своих сестер по сердцу, Нарину и Алори. Ее положение при дворе. Свою свободу. И ее здоровье и разум, ускользающие от нее, шаг за шагом. Если бы Чандра добился своего, ее усилия по его свержению стоили бы ей жизни.

"И ты действительно считаешь, что этот - этот ничтожный брат, оставивший вашу империю в руках того, кого все ненавидят, способен править?"

Малини пришлось потрудиться, чтобы не вздрогнуть. Она подумала об Адитье - его нравственности, его доброте, о том, как он с нежностью смотрел на нее. Безрассудный, да. Она не могла отрицать, каким он был. Но он был лучшим человеком, чем Чандра. Он никогда не подносил к ней нож. Никогда не пытался сжечь ее заживо.

Признаться, это был не самый высокий стандарт, по которому можно было судить об Адитье. Но, клянусь матерями, если клятва между народами требовала, чтобы на троне Париджатдвипы сидел отпрыск Дивьянши, то кто же еще, кроме него?

" Позволь мне просто сказать, что у мужчин моей семьи есть проблемы с чрезмерным увлечением религией. Но Адитья - хороший человек. А Чандра - нет".

"Что делает его плохим человеком?" спросила Прия.

Малини сглотнула. "Разве недостаточно доказательств, что он сжигает женщин? Что он хочет сжечь меня. Он руководствуется своими желаниями". Она не стала рассказывать Прие о своем детстве. Все годы ползучего ужаса, который, казалось, никто не видел и не понимал. Она не стала говорить о всех Сругани и Дварали, Сакетанах и Алоранах, которых он разозлил задолго до того, как у него появилась возможность сесть на трон. "Чандра - человек с видением того, каким должен быть мир. Это ужасное видение. И он будет кромсать мир до крови, чтобы он соответствовал ему".

Что-то мелькнуло в глазах Прии.

Малини продолжила. "Чандра уничтожит Ахиранью в том виде, в котором ты ее знаешь", - сказала она. "Но Адитья этого не сделает. И в обмен на твою помощь... Я могу попросить у него больше, чем у тебя. Больше, чем это".

"Скажи мне."

"Та же власть, которой обладают все города-государства Париджатдвипы", - сказала она. "Ваши собственные правители. Места при дворе, чтобы помогать в управлении империей. Уровень свободы в руках империи".

"Ты не можешь мне этого обещать", - тут же сказала Прия. Ее глаза расширились.

"У Адитьи есть сильная поддержка", - возразила Малини. "И у него есть элемент неожиданности. Чандра не знает, какие силы были собраны против него. Он даже не знает, где находится Адитья. Он знает только, что я предала его, разжигая недобрые чувства против его правления. Я и мои фрейлины. И что я, его хнычущее дитя сестры с двумя ее глупыми женщинами, могу сделать, чтобы действительно поставить под угрозу его трон?"

"Все это", - сказала Прия. "И чего же ты хочешь? Чтобы тебя больше не травили? Чтобы тебя освободили из Хираны? Я не освобожу тебя. Не тогда, когда это подвергнет непосредственной опасности семью регента. Тебе нужно просить о чем-то другом".

"Я хочу быть свободной", - сказала Малини. "Ты знаешь это". Она отбросила это желание. Пусть оно утонет в глубине души. "Но есть и другие вещи, которые мне нужны. Я не могу сбежать от Хираны, но - позволят ли тебе твои дары?"

"Возможно", - сказала Прия. Осторожно.

Это было так же хорошо, как "да".

"В Хиранапрастхе ждет верный мне человек", - сказала Малини. Или так она надеялась. "Он ждет от меня вестей. Все, что я прошу в обмен на будущее Ахираньи, это чтобы ты передал ему послание и передала мне его ответ".

"Что за послание?"

"Если ты не освободишь меня, тогда он попытается найти способ", - сказала Малини. "Тихий способ, который не раскроет наши планы. Если они есть. А если нет..." Ее руки скрутились, превратившись в кулаки. "Тогда я буду благодарна узнать, как продвигаются дела, и передать весточку Адитье".

Прия была очень спокойна. Малини смотрела на нее, оценивая напряжение ее тела, поворот головы, и думала, насколько она близка к тому, чтобы сломаться.

"Ты говорила о ненависти к тем, в ком течет императорская кровь", - пробормотала Малини. "Ты говорила о том, что твои близкие сожжены. Что ж, я тоже потеряла на костре тех, кого любила. По приказу моего брата. Давай вместе проводим его с трона, Прия".

На лице Прии была открытость, болезненная открытость. Широко раскрытые глаза, приоткрытый рот для слов, которые она не могла произнести. Через мгновение она исчезла, оставив вместо себя только решимость.

"Если я сделаю это - если я помогу тебе - тогда мы не будем госпожой и слугой", - медленно сказала Прия. "За пределами этого места ты можешь быть имперской принцессой, а я - никем, но здесь я - нечто полезное. У меня есть то, что тебе нужно. И я не буду твоим инструментом или оружием. Я буду равной тебе. Мы договорились?"

Прия ненавидела, когда ее принижали. Прия ненавидела, когда ее не замечали. Ненавидела, когда ее делали ничтожной. Малини увидела это в ней, когда Прамила ударила Прию - когда в глазах Прии на мгновение мелькнул черный, расчетливый взгляд.

К счастью, встретить взгляд Прии всегда было так легко. Смотреть в это лицо и давать ей то, что она хотела, просто позволяя себе быть честной. Отсутствие необходимости манипулировать Прией казалось маленьким благословением.

"Ты очень могущественна", - сказала ей Малини. "И если ты хочешь верить в то, что я манипулирую тобой, или нет, пожалуйста, поверь в это: Я говорю тебе правду, когда говорю, что мне нужен друг. И ты была очень добра". Ах, ей будет не хватать этой доброты. "Тогда я должна знать твой титул. Как бы ты называлась? Старейшина?"

"Просто Прия", - отрывисто ответила она. "Как ты меня уже называешь".

"Тогда в ответ я должна быть для тебя просто Малини".

"Хорошо. Мы заключили сделку", - сказала Прия, и сердце Малини взлетело вверх, даже когда ее желудок сжался в комок. Сделки, и клятвы на сделках. Этому не будет конца.

"Итак, Малини. Расскажи мне об этом человеке, и где я могу его найти".

БХУМИКА

Она узнала о пожаре, когда зазвучали конхи. Кто-то напал на гавели лорда Искара, сказал ей капитан, когда пришел с дополнительными солдатами охранять ее усадьбу. Но больше он ничего не знал.

Она ждала в своем розовом дворце, не нападет ли кто-нибудь на махал. Она не знала, жив ли ее муж. Она могла только сидеть, думать и заставлять себя сохранять спокойствие.

К ней присоединились самые уязвимые члены махала: младшая и старшая служанки, несколько детей и горстка тех, кто тихо служил в ее доме. Они стояли на самом краю комнаты, в тени, дети сопели сквозь слезы, а служанки стояли в стоическом молчании.

Среди тех, кто служил в доме, она увидела мальчика, которого привела в дом Прия. Халида была недовольна, когда Бхумика позволила мальчику занять свое место. Но с тех пор мальчик не доставлял никаких хлопот. Ни Халида, ни, тем более, сама Бхумика не жаловались на него. Бхумика вообще мало думала о нем с тех пор, как разрешила ему работать.

Она думала о нем сейчас. Было легче смотреть на него - на его сгорбленные плечи и опущенный подбородок, на то, как он держался, маленький и настороженный, точно как Прия, когда Бхумика впервые привела ее домой, - чем размышлять о том, что может происходить за стенами ее поместья.

"Подойди сюда, мальчик, - сказала она, слегка поманив его рукой.

Он медленно подошел, затем остановился и отвесил неловкий поклон. Он был одет в исправную тунику и дхоти - одежду, которая полагается любому слуге махала, но шаль, которую он надел поверх нее, была грязной и потрепанной по краям.

"Твоя шаль грязная", - сказала она. "У тебя больше ничего нет?"

Он покачал головой. "Нет, миледи", - сказал он, его голос был скрипучим от нервозности.

"Ты спрашивал?"

Он снова покачал головой.

Она взглянула на Халиду, которая дугой бровей и легким покачиванием головы дала понять, что мальчик не просил новой шали и не просил о какой-либо помощи.

"Если бы ты могла, Халида", - сказала Бхумика.

"Моя госпожа?"

"Моя запасная коричневая шаль", - сказала она. "Пожалуйста".

Халида принесла шаль. Она была простой, но хорошо сшитой из очень тонкой и прочной шерсти. В ней ему будет тепло, и на ней не будет видно пятен. Она накинула ее ему на плечи.

Она заметила, что он дрожит.

" Рукх", - сказала она, и он вздрогнул. "Не надо бояться", - мягко сказала она ему. "Мы в самом сердце махала и под надежной защитой. Все будет хорошо. Ты будешь здоров".

Мальчик медленно кивнул, не встречаясь с ней взглядом. Он плотнее обернул шаль вокруг себя, прикасаясь к ткани, словно она была драгоценной, бесценной. Более ценной, чем его собственная кожа.

В двери постучали, и вошел стражник.

" Госпожа", - сказал он. "Он здесь".

Бхумика поднялась так быстро, как только могла, что и вполовину не так быстро, как ей хотелось бы.

"Отведи меня к нему", - сказала она.

Викрам лежал на кровати в своих личных покоях, его китель был снят. Врач перевязывал свежую рану на его боку, глубокий и кровавый порез. Он поднял на нее глаза, и Бхумика выдохнула - беззвучный звук облегчения и ужаса. "Муж", - сказала она и переместилась, чтобы сесть рядом с ним. Викрам взял ее руку в свою. От него пахло дымом и кровью.

"Я рад, - сказал он сокрушенно, - так рад, что тебя там не было".

Он рассказал ей все. Лорд Искар праздновал рождение своего сына. Это было прекрасное событие. Потом напали повстанцы.

"А лорд Сантош?" - спросила она.

"Цел и невредим", - ответил он. "Он настоял на том, чтобы повести отряд в город на поиски мятежников". Его челюсть заметно сжалась от разочарования и боли. "Я пытался остановить его, но моя рана помешала мне".

"Повстанцев нашли?" - спросила она. Но это было не то, что она действительно хотела знать. Что делал Сантош в городе без присмотра мужа? Сколько невинных прохожих он покалечил? Сколько домов и предприятий он повредил? Сколько разрушений последовало за его действиями? Разочарование и гнев охватили ее, когда она поняла, что ее раненый муж не может возглавить дело; что Сантош, соответственно, набирает силу быстрее, чем она даже предполагала.

"Я не знаю. Я послала за ним людей. Скоро у меня будут новости о нанесенном ущербе", - мрачно сказал Викрам. "Но пока что я остаюсь в неведении. Я не мог уйти. Я не мог последовать за ним. Я остался с телом лорда Искара после того, как его жена..." Он судорожно сглотнул. "Было так много крови". Его голос захлебнулся. "Простите меня. Я не должен был говорить об этом с тобой".

"Лорд Искар мертв?" Бхумика знала, что ужас снова прорвался в ее голосе.

"Да".

"А его жена?"

"Да. И другие. Да."

Она издавала успокаивающие звуки, проводя большим пальцем по его руке, даже когда ее мысли неслись вскачь.

Она с яростью подумала об Ашоке.

"Что теперь будет?" Она говорила тихо. Она старалась говорить так, как будто боялась именно за Викрама, а не за кого-то или что-то еще.

"Лорд Сантош уже использует эту трагедию как возможность усилить свое влияние", - сказал Викрам. "А император... император захочет того, чего он всегда хочет".

"Понятно", - сказала Бхумика. "Если все обстоит именно так... что ты должен делать, муж?"

"Я напомню Сантошу, что он не является регентом Ахираньи. Пока император не назовет его таковым, этот титул принадлежит мне". Его голос был тверд. "Я буду править. Я убью мятежников. Каждого из них в маске. И если император потребует, чтобы женщин сожгли..." Выдох, болезненный. "Я сделаю то, что должен. У нас будет мир".

Не так надо гасить конфликты, подумала Бхумика. Но она не сказала этого. Она молчала.

"Я устал", - сказал он, прижав костяшки пальцев ко лбу, его лицо представляло собой картину изнеможения. "Устал убивать. Устал пытаться сделать что-то в этом забытом месте. Но это единственный трон, который у меня есть, и я постараюсь сохранить его. Я сделал все возможное для Ахирании и буду делать это и впредь".

"Мятежники убили лорда Искара, матери облегчили ему жизнь из-за поэта и его женщин, которых предали смерти", - мягко сказала Бхумика. Так мягко, словно ее голос был шагом по самой хрупкой, пропитанной сахаром земле. "Возможно, новые смерти только усугубят это дело".

"Радуйся, что тебя там не было", - сказал Викрам. "Иначе ты бы не говорила таких глупостей". Он разгладил ее волосы. Он верил, что утешает ее. "Смертей будет больше, так или иначе. Но я обещаю тебе, что мой путь будет гораздо менее кровавым, чем тот, который проложил Сантош".

Бхумика оставалась рядом с мужем в последующие напряженные часы, помогая лекарю вводить слабую смесь вина и цветка иглицы, а служанкам - смывать остатки крови и пепла с тела мужа. После того как лекарь был удален, Бхумика помогла мужу переодеться в новую тунику и дхоти из легкого шелка, чтобы не усугубить его рану. Хотя она не забывала о его ране, к моменту завершения работы он был еще более серым от боли, чем прежде.

Мгновение спустя за дверью послышался шум. Командующий Дживан вошел без предупреждения, его бело-золотые доспехи были заляпаны грязью и кровью, а выражение лица было мрачным. Его взгляд метнулся к Бхумике, потом в сторону, когда он поклонился.

"Мой господин", - сказал Дживан. "Вы здоровы?"

"Никаких любезностей", - коротко ответил Викрам. "Расскажи мне все".

Дживан рассказал.

По мере того как он описывал, что лорд Сантош и его люди делали в городе, выражение лица Викрама становилось все более грозным. К тому времени, когда Дживан замолчал, лицо Викрама было настолько напряжено от боли и гнева, что Бхумика машинально потянулась к оставленному лекарем снадобью из цветков иглицы. Когда она начала наливать его, Викрам сделал рукой жесткий, гневный жест.

"Нет".

Она опустила чашку и кувшин обратно, ничего не предлагая ему.

"Приведи ко мне лорда Сантоша, как только он вернется", - сказал Викрам командиру. "Как только он прибудет, я хочу, чтобы его доставили сюда. В ту же секунду. Я правильно понял?"

"Он уже возвращается, мой господин", - сказал командир Дживан. "Мои люди следят за его продвижением. Я прослежу за этим".

" Иди", - сказал Викрам.

Командующий Дживан поклонился еще раз, затем повернулся на пятках и ушел.

"Бхумика", - сказал в конце концов Викрам. "Ты должна уйти".

Она покачала головой и взяла одну из его рук в свою, опустив глаза. "Я не оставлю тебя, пока не буду уверена, что ты здоров", - пробормотала она, каждый миг изображая преданную жену. Прежде чем он успел запротестовать, она крепко сжала его руку и отпустила, сказав: "Но я буду ждать на балконе, пока лорд Сантош не уйдет. Я обещаю".

Она вышла на затененный балкон, не дав ему времени снова приказать ей уйти. Отсюда она могла видеть территорию махала. И небо. Стоя на дальнем краю балкона, она больше не была видна ему с кровати. Ему пришлось бы встать, если бы он хотел разыскать ее, или кричать, если бы он хотел отослать ее. Она не удивилась, когда он промолчал.

Прошло совсем немного времени, как дверь снова открылась, и появился лорд Сантош.

Голоса были приглушены, но Бхумика слышала тяжелый стук сапог Сантоша. Его приветствие. Викрам не поприветствовал его в ответ.

"Я слышал, что ты сделал, лорд Сантош", - сказал Викрам.

У Викрама был тон, которым он разговаривал с Сантошем. Это был тон для дипломатии, для умиротворения, для манипулирования, для поддержания мира в самых сложных политических ситуациях.

Этот тон исчез. Эта кровавая ночь явно подорвала его терпение. С укором в голосе он сказал: "Мне рассказать тебе, чему были свидетелями мои солдаты? Здания разграблены. Мужчины и женщины бегут, спасая свои жизни, их дома разрушены. Нищие с перерезанными глотками".

"Ахираньи нищие", - пренебрежительно сказал Сантош.

" Ты также нанес ущерб району розовых фонарей", - сказал Викрам. "Источник дохода для высокородных Ахираньи. Ты, конечно, знаешь, какое значение имеют дома удовольствий для экономики Ахираньи? Для казны императора? Должно быть. Так скажите мне, лорд Сантош. Почему ты это сделал?"

Наступила тишина.

"Ахираньи убили лорда Искара", - медленно, недоверчиво сказал Сантош. "Они почти убили тебя".

"Почему ты это сделал?" повторил Викрам, голос его был резок.

Бхумика вздрогнула. Ее муж не скрывал своего гнева.

Он должен был съесть цветок-иглу, когда она предложила его ему. Смягчить боль, чтобы сдержать свой обычно сдержанный нрав. Агония слишком хорошо развязала его.

"Я сделал то, что было необходимо, чтобы напомнить ахираньи об их месте", - сказал Сантош после паузы. Его голос вдруг стал маслянистым, леденящим душу. Бхумика покрепче ухватилась за балюстраду и прислушалась к его каденции - предупреждению, которое несло в себе его внезапное угодничество. "Вы давно не были в сердце империи, генерал Викрам. Возможно, вы не понимаете, какого управления ожидает от вас император Чандра. Когда такие уроды, как эти ахираньи, убивают наших, их нужно сокрушить с еще большей силой. Они все должны предстать перед правосудием".

"Ты явно не понимаешь Ахиранью, лорд Сантош", - сказал Викрам ровным голосом, который нисколько не скрывал его ярости. "Ты не понимаешь ее народ. Не так, как я. Ты не знаешь, как с ними обращаться. Твой способ превратит их в бешеных собак, кусающих руки своих хозяев".

Она услышала ворчание, шум агонии, когда он устроился на кровати. Когда она уходила от него, он откинулся на подушки. Теперь, услышав его напряженный голос, она могла представить, как он наклоняется вперед, перетягивая рану, и смотрит на Сантоша. Ей хотелось бы оказаться в комнате, где она могла бы читать их лица и тела. Но она могла стоять и слушать, прислушиваясь к напряженному дыханию мужа и тяжести тяжелого молчания Сантоша.

"Вот что я знаю об ахираньи, - сказал Викрам. Когда бунтаря предают смерти - будь то писец, поэт или убийца, - ахираньи говорят себе: "Этот человек нарушил закон. Возможно, он заслужил смерть". Когда сжигали женщин, люди говорили: "Она была мятежницей, не так ли? Должно быть, она сделала что-то, что навлекло на нее эту участь. То, что случилось с ней, не случится со мной". Они ищут причины, правила, и через эти правила они узнают, что пока они послушны, они будут в безопасности. Их обучает страх. Но сегодня, Господь Сантош, ты убил мужчин и женщин, которые не были мятежниками, которые ничего не знали о том, что случилось с Владыкой Искаром, которые видели, как владыка Париджата - ты, Сантош - напал на них без всякой провокации. Эти ахираньи посмотрят на твою работу и испугаются. Разозлятся. Они будут считать, что по отношению к ним совершена несправедливость. И высокородные, и простолюдины.

"Когда сожгли детей храма, - добавил он тихо, - я узнал, как далеко можно завести народ ахиранийцев. Как бессмысленный на первый взгляд поступок может сделать из них врагов. А ты, лорд Сантош - ты зашел слишком далеко. Ты объединил ахираньцев. Император не поблагодарит тебя за это".

Сантош ничего не сказал. Но Бхумика хорошо представляла себе его выражение лица.

Ты сказал слишком много, муж, подумала она.

Сантош был не из тех, кто хорошо воспринимает упреки. Его гордость была слишком раздута, а Викрам разрушил ее. Она боялась, что Сантош соберет его обломки, все эти щепки, отколотые словами Викрама, и сделает из них ножи.

А ее муж еще не перестал говорить.

"Мне придется проявить снисхождение, чтобы исправить твой промах в суждениях", - продолжал Викрам. "Ради безопасности я должен закрыть город. Но ахираньи захотят отпраздновать праздник темной луны".

"Еретический праздник", - сказал Сантош тонким, жалобным голосом.

"Праздник, имеющий ценность для ахираньи, - сказал Викрам, все так же обдуманно и ровно, - который я позволю им праздновать, несмотря на действия мятежников, как проявление благосклонности императора и моей благосклонности. Я не стану делать из граждан Ахираньи новых мятежников, лорд Сантош. Я позволю их благодарности смягчить их негодование".

Сантош издал звук. Смех. Резкий, высокий. О, как бы ей хотелось увидеть его лицо. Его выражение.

"Я вижу", - сказал он. "Вы подружитесь с ними, не так ли? Конечно, подружишься. Ты, с твоей маленькой ахиранской женой и твоими драгоценными ахиранскими высокородными союзниками. Ты практически стал одним из них". В его голосе звучало отвращение.

Она услышала звук шагов. На мгновение она подумала, не выскочит ли он на балкон, и приготовилась, расправляя плечи, расширяя глаза - она должна была казаться маленькой, не угрожающей, кем угодно, только не намеренной слушательницей, какой она и была, - а потом услышала, как он остановился и заговорил. Его голос был более отдаленным, как будто он пересек комнату.

"Ахиранья не будет твоей навсегда, - сказал лорд Сантош. "Сейчас она едва принадлежит тебе. Если хочешь, постарайся завоевать расположение ахираньи. Пусть они содержат свои бордели и поклоняются своим чудовищным богам. Пусть! Но завоевание их благосклонности не спасет твое регентство, Викрам. Император - тот, кто решит, кому править. Император послал меня сюда. Он даст мне Ахиранью".

"Что бы император ни потребовал от меня, я сделаю", - сказал Викрам. "Что бы он ни потребовал, я дам. Но он еще не назвал тебя в качестве моей замены". Пауза. "Как всегда, я был рад видеть вас, лорд Сантош".

Она услышала, как хлопнула дверь. Сантош ушел.

Когда она убедилась, что он не вернется, она вернулась в комнату. Викрам снова откинулся на спинку кресла, глаза его были закрыты, рот слегка приоткрыт, когда он дышал через боль. Она придвинулась к нему, уже обдумывая, какие последствия будет иметь этот злополучный разговор для регентства ее мужа. Для Ахираньи.

Она старалась не думать о том, как ее муж отзывался о ее народе. В окружении мужа она старалась не думать о многих вещах.

Она налила вино в кубок.

"Пей", - сказала она и поднесла кубок к его губам. Голос ее был нежным, а выражение лица сострадательным, как будто этот разговор совсем ничего для нее не значил. "Тебе нужен отдых. Позволь своей жене позаботиться о тебе, хотя бы на этот раз".

Не открывая глаз, с полным доверием, он выпил.

ПРИЯ

Это было одно из самых легких дел, которые она когда-либо делала. В конце концов, она готовила всю еду. Именно она готовила вечернюю еду, паратхи, соленья, маленькие горшочки с дхалом или йогуртом, если таковые имелись в наличии. Она собрала тарелку для Прамилы и положила самую маленькую дозу цветка иглицы в чай Прамилы. Сладость сахара, который она насыпала в чашку, надеюсь, скроет вкус.

Руками, которые дрожали гораздо меньше, чем следовало бы, учитывая, как она нервничала, Прия приготовила остальную еду. В свой последний визит служанки оставили мешки с рисом и цельнозерновой мукой, кошельки с молотыми специями, пакеты с луком и имбирем. Поднимая один мешок с мукой, Прия увидела, что на пол упал листок бумаги. Она наклонилась и подняла его.

Это было письмо, написанное чернилами цвета индиго, измазанное от долгого пребывания в сложенном виде между двумя мешками, хотя кто-то постарался высушить его и прижал ткань между двумя краями, чтобы стереть цвет. Она узнала в нем руку Симы, грубого Забана. Сима не была склонна к письму, и ее знания письменности были весьма слабыми.

Оставайся в безопасности. Думаю о тебе.

Под ним Сима нарисовала маленькую птичку - толстого птенца голубя, старательно вырисовывая темные глаза и пушистый пух.

Она подумала о Симе, сидящей и старательно выводящей слова на странице ради Прии, и к горлу подступил комок.

Она засунула записку в блузку, закончила готовить и отнесла еду в комнату Прамилы с неизменной улыбкой на лице.

Когда она наконец вернулась в комнату Малини, то обнаружила Малини на полу своей кельи, прижавшейся щекой к камню и с расширенными глазами. Прия подбежала к ней.

"Что случилось? Ты в порядке?"

"Очевидно, я нездорова", - задыхалась Малини. "Я просто упала в обморок".

"Как...?"

"Мое зрение стало черным", - сказала Малини. "И мне стало плохо. И теперь я на полу. Это все, что я знаю. Пожалуйста, помоги мне подняться".

Прия помогла, приняв на себя вес Малини, пока та поднималась в кресло. Она чувствовала, как липнет кожа принцессы.

"Головокружение пройдет", - твердо сказала Малини. Она выглядела рассерженной. "Оно пройдет. Это естественное последствие отказа от цветка-иглы, не так ли?"

"Я не знаю", - беспомощно ответила Прия.

"Ты сказала, что знаешь о действии яда".

"Знаю. Но я не целительница".

"Ну, тогда". Челюсть Малини сжалась. Она подняла голову выше, словно борясь с невидимой силой, придавившей ее череп. Осторожно поднявшись на ноги, она опустилась на чарпой.

Прия наблюдала за ней.

"Это затяжное действие цветка-иглы", - добавила Малини, в конце концов. Как бы заверяя их обеих. "Это все. Со временем мне станет лучше. Ты готова, Прия? С Прамилой все улажено?"

"Она спит. Я проверила. Если придут охранники..."

"Они не придут в мою комнату", - сказала Малини. "Им виднее".

"А если придут?"

"Я притворюсь, что сплю", - сказала Малини. "А если они меня разбудят, я скажу им, что не знаю, где ты".

"Тогда я готова", - сказала Прия.

"Ты помнишь..."

"Я помню все, что ты мне говорила", - нетерпеливо сказала Прия. "Мы договорились, Малини. Ни о чем не беспокойся".

Дворец иллюзий, сказала ей Малини, был тем местом, куда ей нужно было попасть. Прия знала о нем. Это был увеселительный дом в довольно элегантной, хотя и не слишком респектабельной части района розовых фонарей. Его название было одновременно и шуткой, и насмешкой: Он был назван в честь дворца из старого мифа, распространенного по всему субконтиненту, дворца прекрасной королевы, у которой было много мужей.

Она знала, что должна встретиться с молодым лордом, который остановился там, дальним кузеном принца из Сакета - хотя, по словам Малини, это не было его истинным происхождением. Она должна была передать ему послание от Малини, задать вопросы Малини, а затем вернуться. И все это до того, как Прамила проснется.

Удача должна была быть на ее стороне.

Прия накинула шаль на плечи.

"Прия". Выражение темных глаз Малини было нечитаемым.

"Да?"

Ничего. Долгое мгновение.

"Надеюсь, ты благополучно вернешься", - сказала Малини наконец. "Я надеюсь, что у тебя все хорошо. Я буду думать о тебе".

Почему Малини продолжала настаивать на том, что ей действительно не все равно? Это заставило Прию почувствовать себя виноватой. Она хотела, чтобы Малини заботилась о ней - хотела утонуть в этой заботе, раствориться в ней. Но остальная часть ее была настороже. Другая ее часть хотела иметь броню.

"Конечно, ты будешь", - сказала Прия. "Я твой единственный союзник здесь. Без меня ты была бы беспомощна".

Малини не вздрогнула, но в ее неподвижности было что-то такое, что заставило сердце Прии чуть-чуть сжаться от нежелательного чувства вины.

"Я скоро вернусь", - пробормотала Прия. "Просто подожди и увидишь".

Она вышла из комнаты и направилась к тривени.

Темнота за окном была почти полной. Серповидная луна светила слабо, огни города были лишь россыпью золота на черном.

Она закрыла глаза. Она почувствовала притяжение магии, река текла под ее кожей. Она подумала о том, как Хирана сдвинулась под ней; как резьба на стенах стала четче, воскресая из небытия. Она подумала о том, как возросла ее связь с Хираной.

Она сделала укрепляющий вдох и опустилась на поверхность Хираны.

Камень был теплым под ее ногами. Она почувствовала новый мох на своих подошвах.

Она сделала шаг вниз. Еще один. Еще один.

РАО

"Пришла женщина, чтобы встретиться с вашим кузеном, лордом Премом", - сказал один из людей Према. "Похоже, служанка".

Это было неожиданно. Прем и Рао встретились взглядами. Челюсть Према напряглась, рот сжался.

За три дня, прошедшие после убийства лорда Искара, даже в увеселительных заведениях воцарилась атмосфера тревоги. Люди Према недолго изучали ущерб, нанесенный местным владениям после нападения мятежников и последовавших за ним репрессий со стороны людей регента. Они видели расколотые лавки, разграбленные дома, мертвых нищих, задавленных лошадьми и забытых на углах улиц. Увеселительный дом, в котором они находились, уцелел, казалось, только благодаря удаче.

Они собрали достаточно информации, чтобы предположить, что за разрушениями в городе стоит лорд Сантош. "Это именно та глупость, которую мог бы совершить такой человек, как он", - сказал Прем с отвращением в голосе. Рао кивнул и попытался осмыслить решение генерала Викрама оставить город открытым. Ему было интересно, как поступок одного лорда связан с поступком другого, как жестокость Сантоша вызвала великодушие генерала Викрама, и что их выбор говорит о нынешнем балансе сил в махале регента. Если бы у него было больше времени и больше ресурсов, Рао стал бы искать ответы, как хищник, учуявший запах крови.

"Кто впустил ее?" спросил Прем. "Никто из охранников не остановил ее?"

"Зачем им останавливать служанку?" - сказала Лата. Она сидела, устроившись на куче подушек с книгой в руках. Она не поднимала глаз, переворачивая страницу. "Никто не останавливает служанок".

"После того, что случилось с лордом Искаром - и в храме Ахираньи, не будем забывать - они должны", - пробормотал Прем. "Кроме того, что если она шпионка этого выскочки лорда Сантоша? Не думаю, что он подозревал меня, но мы должны быть немного осторожны. Кто она - Париджати?"

"Ахираньи, я думаю, милорд".

"Ясно, тогда, вероятно, это не один из его шпионов", - сказал Прем, расслабляясь. Он наклонился вперед, поставив локти на скрещенные колени. На земле между ним и Рао лежал вышитый шелком крест - необходимая доска для игры в пачису. Он с грохотом бросил на пол шесть раковин каури. Одна ракушка упала отверстием вверх, и он негромко выругался.

"Я проигрываю", - сказал он, - "так что давай, если хочешь". Он собрал ракушки. "Это заранее запланированная встреча?"

"Нет", - ответил Рао. Охраннику он добавил: "Она сказала, зачем я ей нужен?".

"Нет, мой господин".

Рао встал, морщась от боли в еще не зажившей ране. Он прислушался к тишине вечера. Жужжание насекомых за верандой. Звук бегущей воды фонтана. И он принял решение. "Я подойду".

Служанка ждала в коридоре. Это была простая ахиранская женщина в простом сари, возможно, лет двадцати пяти, с распущенными черными волосами и смуглой кожей, кривым носом и проницательными глазами. Она отвесила ему почтительный поклон, а затем без предисловий сказала: "Она велела мне искать человека, который называет себя лордом Раджаном, двоюродным братом низкого принца Сакеты. Это вы?"

Рао был ошеломлен ее прямотой. "Кто спрашивает?"

"Моя... госпожа спрашивает", - запинаясь, сказала она, сделав паузу перед словом "госпожа", словно пытаясь подобрать нужное слово. "Вы лорд Раджан?"

"Да", - сказал он. "Скажи мне имя своей госпожи".

Ахираньи покачала головой. "Она просила передать, что давным-давно украла твой нож. Не кинжал. Твой нож". Служанка повторила это, как будто заучила наизусть. "И она просила передать, что была рада, когда вы вернули его сестре и ей. Это оружие дало ей надежду". Она встретилась с его глазами, взгляд был таким пристальным. "Возможно, теперь вы знаете мою хозяйку?"

"Пойдемте со мной", - тихо сказал он и толкнул первую попавшуюся дверь. Она последовала за ним в купальню, и он плотно закрыл за ними дверь.

"Откуда мне знать, что ты действительно от нее?" грубо спросил Рао. Надежда оборвала его голос.

Служанка пожала плечами, подняв и опустив плечи. "Я не знаю. Кто-нибудь еще знает сказку, которую я вам рассказала?"

Рао сглотнул. "Больше никто не знает", - справился он. "Но пытка могла бы вырвать у нее эту историю".

"Ну, это не так", - резко сказала служанка. "И у меня нет времени. Я должна вернуться к ней, и у меня есть вопросы, на которые ей нужны ответы".

" Говори."

" Вы можете спасти ее?" - прямо спросила служанка. " Вы можете вытащить ее? Вы пытаетесь?"

"Пытаюсь, да", - сказал Рао. "Но необходимость хранить тайну сделала успех... сложным. Я не уверен, что смогу ее освободить", - признался он с трудом. "Но я буду продолжать пытаться это сделать".

"Прекрасно. Принц Адитья", - сказала она. "Он все еще жив? Он здоров?"

"Насколько я могу судить по имеющимся у меня отчетам", - сказал Рао. "Он жив и здоров".

"Много ли у него сторонников вокруг?"

"Возможно, больше, чем она надеялся", - сказал Рао. "Я сделал все возможное, чтобы направить всех тех, кто заслуживает доверия, туда, куда им нужно".

Он не упомянул о кропотливой работе своего отца по объединению королевств Париджатдвипы против императора в отсутствие Малини. До костра, в то время, когда она только закладывала основу для своих махинаций, она написала королю Вираджу письмо на беглом алоранском языке, умоляя его о помощи; тайно встречалась с ним при содействии Алори и Рао, обсуждая свои надежды и опасения относительно правления Адитьи. Его отец был едва ли не первым, кто обратился в ее веру.

После того как Алори сгорела, после того как Малини посадили в тюрьму, его отец взялся за дело. Как и Рао, по-своему.

Но все это было больше, чем служанка хотела услышать. Он не знал, знает ли эта женщина, что он действительно принц Алора, но, честно говоря, не хотел, чтобы она знала.

Она наклонилась вперед, теперь уже настоятельно. "Кто? Хотя бы титулы, если не имена".

"Лорды из самого Париджата. Несколько низких принцев из Сакеты, хотя к верховному принцу не обращались, или его ближайшие фавориты. Их люди проделали долгий путь в Сругну, обогнув имперские границы. Нет никаких признаков того, что их заметили. Не забудь сказать ей об этом. Она захочет знать".

"Кто еще? Должны быть еще".

"Ты уверена, что запомнишь это?"

"Я запомню", - сказала служанка с нотками нетерпения в голосе. " Продолжайте, мой господин."

"Султан Дварали послал эмиссаров от своего имени, с их собственными всадниками". И разве они не были заметны, на своих чистых белых конях с седлами кроваво-красного цвета? Но служанке не нужно было знать и об этом. "Мы сильны числом. И сам король Сругны присоединился к нам".

Если служанка и была поражена или встревожена чем-то из этого, если она и понимала последствия того, что он ей говорил, она ничем не выдала этого. Он восхитился ее бесстрастием. "Хорошо. Я так ей и скажу".

"И как она? Как она поживает?" спросил Рао, надеясь, что его слова не прозвучали так, как он чувствовал в глубине души.

Служанка окинула его оценивающим взглядом. "Ей нездоровится. Она уже давно больна".

"Генерал Викрам устроил ей врача?"

Служанка натянуто улыбнулась и покачала головой. "Генерал имеет ограниченную власть над ее лечением. По приказу императора, как мне сказали. Кроме того, это ее лекарство убивает ее. Она знает, что это так".

"А кто ты для нее?"

"Ее единственный помощник, господин. И тот, кто следит за тем, чтобы ее отравление не продолжалось".

"И как, - спросил он, - это выгодно тебе?"

"Ах, мой господин", - сказала служанка. "Я делаю это только ради любви и верности в моем сердце".

В этой фразе была доля правды, подумал он. Что-то в наклоне ее подбородка, в форме ее рта, когда она произносила эти слова, сказало ему об этом. Малини умела завоевывать людей, нравится им это или нет. И все же это, конечно, не было полной правдой.

"У тебя есть что-нибудь, что я могу использовать, чтобы освободить ее?" спросил Рао. Все усилия Према не увенчались успехом. У него не было ничего, кроме этого - надежды на то, что служанка несет в себе возможность и ответ. "Какие-нибудь знания, информация, союзники, к которым я могу обратиться?"

Прем посмеялся бы над ним за то, что он просит служанку о союзниках. Но люди, невидимые для других, часто знали гораздо больше, чем уважали или понимали его высокородные.

"Я не знаю". Служанка отвернулась от него, когда в коридоре послышались шаги, а затем стихли. "Не стоит пытаться штурмовать храм или делать что-то столь же глупое. По Хиране нет легкого пути вверх и вниз. Ее поверхность опасна. К тому же там есть стража. Тебе придется пройти через махал генерала, пересечь территорию и подняться, не выбирая безопасный путь, отмеченный веревкой. Ты не сможешь сделать все это. Даже с армией".

"Но ты можешь", - сказал Рао.

Ее рот скривила кривая улыбка. "Никто не замечает служанок, мой господин. А я - Ахираньи. Я знаю Хирану лучше, чем ты когда-либо мог бы. Но принцесса не может спуститься по Хиране к своей свободе, а я не могу просто вывести ее через ворота".

"Она ничего не прислала для меня?"

"Ничего, кроме информации, которую я вам дала, о ее здоровье и ее вопросах".

"Она не дала мне никакого способа спасти ее?"

"Я думаю, она надеялась, что вы найдете его сами. Господин."

Это вызвало у него смех. Ее забан был грубым, а выражение лица - ненавистным. Он обнаружил, что она ему нравится, и был в легком ужасе от самого себя.

"Не назовешь ли ты мне свое имя?" - спросил он.

"Прия", - ответила она после неохотной паузы.

Прия. Распространенное имя во всей Париджатдвипе. Сладкое имя для круглощеких девочек и кротких невест. Эта женщина не была ни той, ни другой.

"Прия", - повторил он. "Спасибо, что пришла ко мне. Пожалуйста, передай своей госпоже послание от меня". Вздох. "Скажи ей, что она должна сохранять надежду. Скажи ей, что ее работа еще не закончена. Скажи ей, что я буду ждать от нее вестей и продолжу попытки спасти ее. И скажи ей..." Он моргнул, не желая показывать свои эмоции перед этой женщиной. "Я ее верный слуга. Как я и обещал ей. Я не забыл и никогда не забуду клятву, которую мы дали друг другу на ноже".

Сначала она расстелила скатерть, разгладив ее пальцами по лакированному столу. За ней последовал нож. По сравнению со столом и муслином нож был грубым и уродливым, без украшений, его острие было острым и удобным.

Но это был его нож.

Он не предложил ни вина, ни чая, ни высоких стаканов с ласси или шербетом, капающим конденсатом в жаркий полдень. Слуг, которые могли бы их побеспокоить, не было. Он жил в императорском махале с тех пор, как был восьмилетним мальчиком, посланным налаживать связи между Алором и Париджатом, и за все это время он ни разу не оставался один в комнате с императорской принцессой.

Теперь он был один.

Долгое время они молчали.

"Мой отец умер", - сказала принцесса Малини.

Он чуть не подпрыгнул, когда она заговорила.

"Я знаю. Я сожалею о твоей потере, принцесса".

"И мой брат", - сказала она. "Мой добрый, благородный брат пропал, и никто не может его найти. Остался только Чандра. Чтобы зажечь костер моего отца. Чтобы сесть на его трон. Я уверена, что когда ты взял Адитью в сад безымянных, ты не предполагал, что это случится".

"Нет, принцесса. Я не хотел. Но пути безымянного не подвластны смертным. Так или иначе, Адитья нашел бы сад. И он услышал бы нашего бога. Это его судьба, записанная в звездах его рождения".

"Я не верю, что все обстоит именно так", - сказала принцесса. "Что у нас нет выбора. И если судьба должна быть вписана в нас звездами, то я не верю, что мы не можем подчиниться нуждам времени и свернуть с предписанного нам пути". Она прикоснулась кончиками пальцев к тупой стороне лезвия. На ее коже все еще оставался пепел, оставшийся там, где она коснулась останков своего отца в последнем ритуальном акте скорби. "Я хочу увидеть, как Чандру сместят с трона, который он не должен занимать. И я хочу, чтобы Адитья взошел на него. Ты можешь мне помочь?"

Он встретил ее взгляд. Никаких опущенных, скромных глаз. Кроткая, тихая девушка, легко поддающаяся слезам, какой Рао ожидал ее видеть - и всегда знал, - исчезла. Принцесса, сидевшая перед ним, была сурова и спокойна, ее взгляд пригвоздил его к месту, как кинжал к горлу.

"Это подвергнет опасности и тебя, и меня, и всех, кто нам дорог", - сказал Рао.

"У меня есть письма от Адитьи", - сказала она. "Я знаю, где он живет, и я уговорю его вернуться. Судьба или нет, но он знает свой долг".

От этих слов у Рао перехватило дыхание.

"Ты знаешь, где он? Правда?"

"У меня есть свои шпионы и свои женщины", - сказала она. "И у моего брата не хватило ни сердца, ни ума оставить меня без единого слова".

"Как он?" спросил Рао. "Он..."

Малини покачала головой. Она не хотела говорить ему об этом. Не сейчас.

"Ты знаешь, что такое Чандра", - сказала она. " Ты знаешь, что он может сделать. Уверяю тебя, принц Рао - твои опасения не беспочвенны. Мой брат - то же существо, каким он был в детстве и юности. Он думает, что догматы его веры очистят его руки от крови. Он думает, что его злодеяния - это благословение".

"Он не совершал никаких злодеяний".

"Если судьба написана на звездах, то я уверена, что его злодеяния тоже уже написаны", - сказала Малини. "Спроси своих священников. А еще лучше, спроси свое собственное сердце. Не нужно быть приверженцем бога, чтобы знать, что он сделает".

Он подумал обо всем, что видел в характере Чандры. В конце концов, он вырос рядом с ним. Он вздрогнул.

Малини все еще смотрела на него.

"Между нами заключен договор, принц Рао", - сказала Малини. "Разве нет?"

Он выдохнул и встал рядом с ней. Он сложил муслин вокруг ножа и взял его.

"Да", - сказал он.

Его сестра Элори стояла в углу прихожей, скрестив руки. Она якобы караулила посетителей, но внешне ни на что не обращала внимания. Ее лицо было поднято вверх, и она ловила луч солнечного света, проникавшего в комнату из высокого окна. На его краю играли птицы. Зеленые попугаи с яркими оранжевыми клювами, взмахи их крыльев отбрасывали тени на вздернутую голову Алори.

Она посмотрела на него, ее глаза были затенены крыльями.

"Все готово, брат? Ты согласился?"

"Да", - сказал он ей. "Да".

Он вернулся в жилую комнату. Прем по-прежнему держал перед собой доску для пачиса, хотя несколько его людей уже присоединились к нему за игрой. Он поднял голову, когда вошел Рао.

"Ну что, хорошо поговорили в купальне?" В его голосе прозвучала дразнящая нотка. "Должен признаться, я и не знал, что они тебе нравятся такими темными".

"Ты дурак, Прем", - устало сказал Рао. Он прошел мимо него, мимо Латы, все еще свернувшейся калачиком над своей книгой, и вышел на веранду.

Ему нужен был холодный воздух. Ему нужно было забыться.

ПРИЯ

Она не знала, сколько времени пройдет, прежде чем Прамила проснется, и разум подсказывал ей, что лучше вернуться в Хирану как можно быстрее. Конечно, до наступления рассвета.

Но она так долго была лишена свободы. Она привыкла к возможности путешествовать, покидать махал и идти на рынок, покупать свежие фрукты или утренние досы со сладкими чатни, прорезающие хрупкую лапшу из граммовой муки. Ей нравилось прятаться от Гаури с Симой, упиваться пальмовым вином во фруктовом саду, смеяться так сильно, что болели бока. Она скучала по лежанию на собственном коврике для сна.

Она немного скучала по Рукху. И когда она вспоминала его лицо, когда они разговаривали в последний раз, когда она думала об Ашоке и о том, что такой человек, как ее брат, может сделать с одержимым ребенком, готовым умереть за него...

Но она не могла пойти к Рукху. У нее не было ни малейшего повода находиться в махале, ни видеть Симу, ни касаться даже теней своей прежней жизни.

Но было одно, что она могла сделать.

Дом на опушке леса выглядел точно так же, как и в прошлый ее визит; это показалось ей странным, когда так много всего изменилось.

Она легонько постучала в дверь. Подождала.

Дверь приоткрылась, и Гаутам встретил ее внимательный взгляд. Он совсем не выглядел усталым. В его выражении было что-то напряженное и испуганное. Даже в темноте она увидела, что его рука сжата на рукоятке косы и держит ее наготове.

"Прия. Что ты здесь делаешь?"

"Мне нужно поговорить с тобой. Я ненадолго".

"Сейчас середина ночи, глупая женщина".

Он выглядел так, словно собирался захлопнуть дверь перед ее носом, поэтому Прия наклонилась, поместив свое тело между рамой и самой дверью. Она смотрела на него, не мигая, сохраняя спокойное выражение лица.

"Гаутам", - сказала Прия. "Меня прислал мой брат. Впусти меня. И опусти косу".

Как она и предполагала, он колебался. Затем повиновался.

Он провел ее за пределы своей рабочей комнаты, за пределы своих личных покоев, в центральный двор дома. Оттуда он провел ее в другую комнату, пыльную и тихую, и закрыл дверь.

"Как дела, Гаутам? Все еще процветаешь?"

"Зачем он послал тебя?" потребовал Гаутам.

Она отрицательно покачала головой, не сводя с него взгляда. Казалось, он вспотел еще больше под постоянным давлением ее глаз. Этому она научилась, по крайней мере, у Малини: как взгляд может приковывать, связывать и заставлять, не уступая в силе любой магии.

"Он этого не делал", - сказала она. "Как давно ты знаешь, что мой брат жив?"

Взгляд Гаутама стал жестким. "Убирайся".

"Когда-то вы были друзьями", - сказала она.

"Мы никогда не были друзьями".

"Ты ему что-то задолжал. Или он знал достаточно, чтобы запугать тебя и заставить повиноваться. Этого достаточно для дружбы. Как давно вы знакомы?" Когда Гаутам замолчал, она сказала: "Я видела его снова. Не лги мне".

Гаутам, казалось, сдулся. "Я знал все это время. Он мне не нравится, понимаешь? Но ему трудно отказать. Он знает слишком много людей. И он хорошо платит. В наше время не многие так могут".

"Крадеными деньгами".

"Деньги есть деньги", - сказал Гаутам. "Я не ожидал лекции по этике от такого человека, как ты".

Она проигнорировала его мелочность. "А что мой брат покупает у тебя на свои деньги?"

Гаутам скрестил руки. "Если твой брат вернулся в твою жизнь, спроси его напрямую. Не впутывай больше ни меня, ни моих в свои семейные дела".

"Ты боишься", - сказала она. "Тебе не нужно отрицать это, Гаутам. Я знаю, каков мой брат. Ты боишься, что он сделает, если ты расскажешь мне. Но он не знает, что я здесь. И ты должен знать, что когда ты берешь деньги у опасных людей, это всегда чревато последствиями".

"Не читай мне нотаций", - резко сказал он. "Ты всего лишь уборщица, крыса. Шлюха, возможно, тоже..."

"Хватит болтать", - сказала Прия. Слова вырвались у нее со злобным остервенением. Одним движением она вырвала косу из его потной хватки и переломила рукоятку в своей ладони.

У Гаутама перехватило горло. Его глаза расширились.

"Ты забываешь, - спокойно сказала Прия, - что каким бы ни был мой брат, я тоже такая. Если ты боишься его, тогда тебе следует бояться меня. О, я знаю, что обычно я очень милая, и я бы хотела оставаться такой и впредь. В конце концов, ты позволил мне однажды переночевать на твоем пороге, и это была услуга. Я благодарна тебе за это. Можешь говорить, если хочешь".

Он издал подавленный звук. Не захотел.

"Что, - спросила она, - он у тебя покупает?"

Гаутам помассировал горло костяшками пальцев.

"Я..." Он прочистил горло. "Он начал приходить чуть больше года назад. Он сказал, что ему нужны припасы. Его собственные были на исходе. Обычные лекарства, чтобы заживлять раны и сдерживать болезни. Но также..."

"Продолжай", - нетерпеливо попросила Прия.

"Моя мать, когда еще была жива, регулярно паломничала в Хирану", - сказал Гаутам. "И она также платила за это другим паломникам. Ты должна понять. Она знала, что это опасно, но хворост, пропитанный этим веществом, почти выдается за священное дерево. И для некоторых ее клиентов это было достаточно хорошо. Но я никогда не продал его тебе, Прия. Я обещаю".

"Вода бессмертия", - пробормотала Прия. "Я так и думала. И где же она?"

Он наклонился и поднял закрытую планку в полу. Внизу была лестница, уходящая в темноту.

Гаутам снял со стены фонарь и ловко зажег его; его тусклое свечение направило их вниз, мерцая на маленькой, истощенной коллекции маленьких бутылочек из тонкого цветного стекла, которые висели на стенах, когда они достигли дна. Все бутылочки были тщательно закупорены; все они были наполнены водой, которая мерцала в мерцающей темноте своей странной приглушенностью. Прия медленно прикоснулась кончиками пальцев к одной из них. Она была прохладной, а не теплой, как священная маска. Но что-то в ее сердце - та ее часть, которую Ашок скрутил в тисках своей руки, - распознало в этом призыв.

"Ты не можешь взять их", - тихо, отчаянно сказал Гаутам позади нее. "Ты не можешь. Я бросил свой жребий вместе с ним. Я обещал их ему. Все, что у меня осталось, принадлежит ему".

"Я не возьму их", - сказала Прия. Она провела пальцем по краю одного флакона. "Но я должна уничтожить их".

"Пожалуйста", - сказал Гаутам. "Нет. Пожалуйста".

Она слегка постучала по стеклу. Наблюдала, как пузырек покачивается на крючке.

"Ты назвал меня крысой", - сказала она. "И еще несколько вещей, которые ты, вероятно, считаешь не очень добрыми".

Он ничего не сказал.

"Я хочу, чтобы ты помнил, что это все, чем я буду - пока ты не дашь мне повода быть больше. И я хочу, чтобы ты оказал этой шлюхе, подметающей пол, любезность и поделился с ней частью своих знаний". Она повернулась, чтобы посмотреть на него прямо. "Взамен я оставлю их в покое. Моему брату не нужно ничего знать".

Выдох Гаутама дрогнул от облегчения. "Что, - сказал он, - ты хочешь знать?"

" Расскажи мне о цветке иглицы", - сказала она. "Расскажите мне, что именно делает с организмом длительный прием. И расскажи мне, какие последствия наступают после прекращения приема".

МАЛИНИ

После ухода Прии приступы головокружения усилились. Ее тело сотрясали толчки, и бывало, что она долгое время ничего не видела и не слышала, а потом оказывалась в новом положении. Прислонившись к стене, или рухнув на пол, ее тело не принадлежало ей.

Никто не пришел бы, если бы она позвала. В конце концов, они с Прией в этом убедились.

Прии не было час. Два. Три. Малини заставила себя остаться на своей чарпое, свернувшись калачиком на боку, как маленький ребенок, сцепив руки на впадине живота, как будто тепло ее собственной кожи могло укрепить ее на месте.

Возможно, Прия умерла, подумала Малини. Нелепо. Но время движется по-другому, когда ты в плену и твое тело отказывается тебе подчиняться.

Она услышала шепот шагов позади себя. Подняла голову и...

Там никого не было.

Она не могла оставаться на чарпое, когда странные звуки доносятся до ее ушей. Она чувствовала себя уязвимой и напуганной, сердце завывало в груди. Она слезла вниз - на мгновение у нее закружилась голова - и пересекла пол. Прижалась к стене.

Внутри нее гудело воспоминание об огне. Она закрыла глаза и прислушалась к трескотне дерева и плоти под пламенем. Шипение. Крики.

Ей было нехорошо. Нездоровится. Нет.

Она увидела две тени, пересекающие пол. Она наблюдала за ними.

Не настоящие. Это не реально.

Ненастоящее.

"Моя го..." Прия остановилась. "Малини. Я вернулась. Почему ты сидишь в углу комнаты?"

"Это было необходимо", - растроганно сказала Малини. Она не шелохнулась, когда Прия подошла к ней. На этот раз она не слышала шагов, что было, по крайней мере, нормально. Прия всегда ходила со странной, бесшумной грацией. Ее лицо было таким живым, темным и реальным, как у Малини. "Ты нашла его?"

"Нашла", - сказала Прия, опускаясь на колени.

"Он может освободить меня?"

Прия на мгновение замолчала.

"Значит, нет".

"У него есть послания для тебя".

"Скажи мне", - сказала Малини.

Прия рассказала ей. Было приятно осознавать, что ее работа не пропала даром. У Адитьи были все инструменты, которые она смогла ему предоставить, - все, что ему требовалось, чтобы разбить Чандру в пух и прах. Но этого было недостаточно, чтобы освободить ее от этого: ее тюрьмы, ее отравления, черных следов огня на стенах вокруг нее.

"А лорд Раджан не пробовал вести переговоры напрямую с генералом Викрамом?" спросила Малини. "Викрам многое теряет от правления Чандры и еще больше приобретает от правления Адитьи. Это может быть выгодно".

"Я не знаю", - сказала Прия. "Я не знала, что это то, что я должна предложить".

"Нет. Ты бы не смогла".

Прия нахмурилась.

"Не ерничай, Прия", - пробормотала Малини. "Такие вещи - это мое дело, а не твое. Меня воспитывали так, чтобы я всегда считалась с политикой".

Но она знала Рао. Он знал цену приветливости, более тонких игр за власть. Именно поэтому они всегда так хорошо ладили, и именно поэтому они с Адитьей были такими близкими друзьями. Он должен был обратиться к Викраму в той или иной форме. Но этот подход явно не принес плодов.

"Ты должна поскорее вернуться", - сказала Малини. "Ты должна сказать ему..."

Ах. Она не могла вспомнить, что именно Прия должна ему сказать. Слова вылетели у нее из головы. Ее руки немного дрожали.

Это пройдет.

"Тебе нужно принять это", - сказала Прия. Она держала в руках чашку. Когда она получила ее? Вошла ли она с ней в дом? Малини не знала.

"Что это?"

"Очень, очень маленькая доза цветка иглицы", - сказала Прия. Выражение ее лица было серьезным. "Я разговаривала с целителем, в конце концов. Твой организм привык к яду. Очевидно, слишком быстрое сокращение приема яда может убить тебя с такой же вероятностью, как и продолжение его употребления. Мы должны дать тебе еще несколько доз. Только несколько. Я буду тщательно их отмерять и каждый раз делить пополам. Даже это, вероятно, небезопасно, но это... это самый быстрый способ избавить тебя от него".

"Ах", - пробормотала Малини. Она посмотрела на руку Прии - на чашку, на ее сильные, тонкокостные пальцы, сплетенные вокруг нее. "Это многое объясняет".

Она протянула руку. Затем отдернула руку. "Убери ее", - сказала она. "Я не буду это пить".

"Почему?"

"Потому что я не хочу", - сказала Малини.

"Малини", - сказала Прия.

"Нет. Я больше не буду к ней прикасаться. То, что она сделала со мной..." Желчь яда на ее языке. Ее разум в ужасном тумане, в удушливой дымке. Ее горе, обвивающееся вокруг нее, постоянная и шепчущая петля. "Нет. Я не приму его".

"Ты умрешь, если не примешь", - прямо сказала Прия. "Ты так много мне доверила. Доверься мне в этом".

Доверяла по необходимости. Но да. Да, она доверяла. Она доверила Прие знание о существовании Рао, в конце концов. Рао, который сдержал свое обещание и ждал ее слов.

"Значит, еще нет", - сказала Малини. "Не совсем еще".

"Почему?"

Малини посмотрела мимо нее.

За плечами Прии, в комнате, колеблющейся, словно в тепловом тумане, стояли две фигуры. Они наблюдали за ней. Из их волос вился дым. В их коронах горели звезды. Малини посмотрела на них, протянула руку, когда ее зрение снова дрогнуло, когда за ней пришла чернота.

Нарина всегда была самой красивой из них троих. Длинный, тонкий нос и брови, которые она выщипывала, чтобы придать им еще более тонкий изгиб. Высокие скулы, которые она делала грубыми. По моде народа своего отца она подкрасила зубы, отчего ее губы стали еще пышнее.

Она стояла и смотрела на Малини с ослепительной улыбкой. Никаких зубов. Только уголь и пепел.

"Мы скучали по тебе, сестра сердца", - сказала она.

"Не нужно ничего говорить", - ласково ответила Алори. "Мы знаем, что ты тоже скучала по нам".

Время шло. Промелькнуло. Но Малини все еще лежала на полу, и Прия трясла ее, пробуждая от сна, а эти два призрака перемещались по комнате - миражи цветного дыма, красный шелк сверкал и блестел, звезды в их волосах сверкали, раскаленные добела.

"Малини. Малини."

У нее разболелась голова.

"Если это уловка, чтобы заставить меня помочь тебе сбежать, то она опасна", - сказала Прия. Ее голос дрожал. "Прамила проснулась, и мне удалось отвлечь ее, но... пожалуйста. Тебе нужно пить. Пожалуйста."

"Как моя мама?" спросила Нарина. Она склонила голову набок, с треском, похожим на растопку дров. "Нет. Я знаю. Мне даже не нужно гадать. Она закрутила себя в узлы от горя по мне. Она винит тебя во всем. Лучше, чем винить императора. Лучше, чем винить себя".

Алори ничего не сказала. Она смотрела на Малини глазами, похожими на печальные впадины, глубокими и темными.

"Моя мать никогда не простит тебя", - пробормотала Нарина. "Надеюсь, ты это знаешь".

"Конечно, знаю".

"Что?" Прия выглядела растерянной. Встревоженной. "Я не понимаю."

"Она думает, что я теперь бессмертная? Матерь пламени? А ты?"

"Я уже не знаю, во что верить", - честно сказала Малини.

Стоя на коленях перед ней, Прия опустила голову и произнесла проклятие.

Прия.

Когда Прия говорила с Прамилой? Как долго Малини пролежала на полу, наблюдая за медленным движением мертвой улыбки Нарины?

"Просто выпей", - сказала Прия, ее голос был испуганным шепотом. "Пожалуйста".

Малини покачала головой. И с тошнотворным рывком Нарина и Алори оказались рядом с ней, перед ней.

"Ты помнишь, как мы обе стригли волосы, после того как твой брат постриг тебя? Мы использовали серебряные ножницы и сделали свои еще короче. Моя мама была в ярости", - сказала Нарина. Она сказала: "Что ты без своей короны? Но теперь я ношу огненную корону, а сама я - пыль и труха, так что, думаю, это не имеет значения".

"Ты так много потеряла", - сказала Алори, бесконечно нежно, бесконечно печально, проводя пальцами по лбу Малини. И Малини почувствовала... ничего.

Потому что их здесь не было.

"Твои прекрасные шелка. Твои драгоценности. Твои союзники. Твои друзья. Твоя власть. Все пропало. И кто ты без них?"

"Жестокая", - пробормотала Малини. "Ты никогда не была жестокой, безымянная принцесса".

"Как же тебя зовут, под всеми этими украшениями, которые ты потеряла?" прошептала Алори. "Как назвали тебя безымянные в день твоего рождения?"

"Это, - сказала Малини, - твоя вера, а не моя".

"Это не делает ее менее истинной", - сказала Алори. "Веришь ты в это или нет, судьба найдет тебя. Как нашла меня. Тебя назвали задолго до твоего рождения, принцесса. Твоя история написана".

Было ли написано, что Малини должна жить, когда Нарина и Алори сгорят? Было ли написано, что она должна жить и быть сведена к этому? Она так старалась создать себе непробиваемую броню силы. Она изучала классические тексты о войне, правлении и политике, читая их при свете луны, когда все остальные в махале спали. Она быстро подружилась с женами королей и сестрами принцев.

"А теперь у тебя ничего нет", - сказала Нарина голосом из древесного сока и пепла. "Даже нас".

Нет сестер ее сердца. Не к кому обратиться.

"У меня Прия", - выдавила она, и сквозь дымку услышала, как голос прижался к ее ушам. Да, да, я здесь, пожалуйста...

Смех.

"Служанка с чудовищными дарами, которой ты даже не особенно нравишься?"

"О, я ей нравлюсь".

"Ей нравится ложная ты". Крона голоса. "Ты, которую ты создал для нее. Ты превратила себя в нечто теплое и ранящее, как жирный заяц в ловушке. Я не думаю, что она знала, хочет ли она спасти тебя или поглотить целиком. Но ты не заяц, не так ли? Ты ночной цветок, драгоценный лишь на короткое время перед тем, как увянуть".

Это был не голос Алори и не голос Нарины. Они дрогнули и...

Там была... она сама. Принцесса Малини, дочь Париджата, увенчанная короной из множества цветов, бледный жасмин переходил в бархатцы, подражая восходящему солнцу. Принцесса Малини, в сари из павлинье-зеленого шелка, с цепочкой золотых роз на талии и ниткой толстого жемчуга вокруг горла.

Она была всем, чем Малини уже не была. И она улыбалась.

"Ты", - сказала Малини небрежно, - "тоже не настоящая".

Это казалось легко - легко и правильно - оттолкнуть свою прежнюю сущность, толкнуть, а затем ударить кулаками, когда что-то уродливое и яростное хлынуло в ее легкие, глаза и рот, когда она подумала о Нарине и Алори, свернувшихся калачиком в ее постели, или о похоронах матери, или отца, или об Адитье, оставившем ее без ничего, кроме письма и поцелуя в лоб. Уродство переросло в вой, и она кричала и смеялась, даже когда Прия затихла и поймала ее кулаки, нахмурив брови, и это была Прия, против которой она в конце концов боролась...

"Что это?"

Голос Прамилы.

"Миледи, я не знаю. Она просто отвернулась от меня". Голос Прии был неистовым. Она сжимала руки Малини, заставляя их не двигаться.

"Ей нужно лекарство", - сказала Прамила. "У тебя оно есть? Дай его мне, и..."

Малини засмеялась. И смеялась. Она едва могла дышать, но заставила себя, обнажила зубы в улыбке и подумала о Нарине.

"Твоя дочь, - сказала она Прамиле, - твоя Нарина, которую ты оплакиваешь и оплакиваешь... в то утро, когда она умерла - ты знаешь? Когда она пила опиумное вино и ждала, когда за нами придут священники, она прижала свою голову к моей руке и сказала мне: "Я хочу свою мать". Ты знаешь, что она так сказала? Я не знаю, говорила ли я тебе. Думаю, возможно, я хотела пощадить тебя. Я не знаю почему".

Прамила вздрогнула всем телом, как будто Малини ударила ее. Ударила ли она ее? Рука Прамилы лежала на стене. Она плакала?

"Я должна позвать охранников", - пробормотала Прамила. "Пусть заставят ее выпить, может, они не..."

"Миледи..."

"Я не заслуживаю этого", - всхлипывала Прамила. "Я..."

"Я заставлю ее выпить", - говорила Прия. "Я клянусь. Я разберусь с ней. Пожалуйста, леди Прамила".

"Я не могу. Я не могу. Я-"

"Пожалуйста, леди Прамила", - умоляла Прия. "Пожалуйста, пощадите себя".

Прамила издала еще один всхлип. Она кивнула, ее лицо покрылось пятнами и стало некрасивым. Она повернулась. Ушла.

Прия выдохнула, и Малини схватила ее за руки, когда ее собственное тело задрожало на ее руках.

"Тебе нужно пить сейчас", - сказала Прия. "И, как ты видела, я могу заставить тебя, если понадобится".

Малини повернула голову.

"Ты не в себе", - мягко сказала Прия.

"Ты не первая, кто говорит мне об этом сегодня".

"Что?"

"У меня галлюцинации", - нетерпеливо сказала Малини. "Не отставай, Прия".

Ей не хотелось объяснять, что когда Нарина и Алори появились раньше, ей нужно было поговорить с ними. Неважно, были ли они бессмертными или галлюцинациями. Важно было только то, что потеря их горела, болезненно и сильно, и ей хотелось всколыхнуть эту боль, снова почувствовать их свежую кровь.

"Ты должен сказать Рао, чтобы он уходил", - вместо этого сказала Малини. "Скажи ему, чтобы шел. Скажи ему, что он нужен Адитье".

"Рао", - повторила Прия. Ее губы произнесли это имя с осторожностью. "Конечно".

"Это не его имя", - сказала Малини. "Ни у кого из них нет имен. Только слова для остальных, которые мы можем использовать, чтобы прикалывать их, как ткань под иглой. Ты понимаешь?"

"Вовсе нет", - сказала Прия.

"Королевская семья Алора", - сказала Малини. "Они поклоняются безымянному богу. Они держат свои имена в секрете. Шепотом. Потому что их имена - это их судьбы. Я только... я только доверяю ему, сейчас. И я хочу, чтобы из этого вышло что-то хорошее. Он не может спасти меня от этого места. Он знает это. Ты тоже это знаешь. Его присутствие здесь - пустая трата времени. Но если он пойдет к Адитье... Если я смогу почувствовать хоть малейший вкус мести..."

Огонь пополз по ее языку.

Перед ней горел костер. Перед ней стоял Чандра. Какие-то руки тащили ее к костру. Ни одно из ее осторожных, резких слов не помогло. Они будут смотреть, как она горит, все эти принцы и короли, многие из которых были ее союзниками, которых она заручилась красивыми словами, договорами и - да - монетами. Она потянулась к Чандре, яростно сражаясь. Если я должна сгореть, то я заберу тебя с собой, трон и все остальное.

Но Чандры не было. Только Прия лежала под ней на каменном полу, прижатая руками Малини, и смотрела на нее ясными глазами. Ее глаза были окружены ресницами, скорее коричневыми, чем черными. На фоне ее смуглой кожи они казались золотыми.

Абсурдная мысль. Но она вернула Малини к ее собственной плоти. Она заставила ее обмякнуть, когда Прия схватила ее и прижала к себе.

"Тише", - сказала Прия. "Или Прамила услышит тебя".

Малини шумела? Она не осознавала этого. Она стиснула зубы, опустив голову.

"Ты позволила мне держать тебя", - сказала Малини, - "когда ты могла бы сбить меня с ног, даже не пытаясь".

"Я не хочу причинять тебе боль", - сказала Прия, голос был ровным и уверенным. Она уже говорила это раньше, вспомнила Малини. Давным-давно.

"А почему нет?" потребовала Малини.

"Потому что мы заключили сделку".

"Ах, нет", - сказала Малини. "Нет. Не поэтому".

Она еще немного помялась, и ее пронзил спазм боли. Призраки. Пламя. Духи Нарины и Алори, танцующие вокруг нее.

"Малини. Принцесса. Идемте, пожалуйста. Позвольте мне помочь тебе вернуться в постель".

Малини позволила себя перенести. Прия подхватила ее, как ребенка, и помогла ей лечь на кровать.

"Тебе не все равно", - сказала Малини. "Тебе не все равно. Тебе неприятно, что ты мне так нужна и что я пыталась дать тебе то, что ты хотела от меня - то, что, как я думала, ты хотела от меня, - чтобы получить то, что мне нужно от тебя. Но тебе все равно не все равно. Не лги мне и не говори, что это не так. Я вижу это по твоему лицу".

"Ты не знаешь, что ты видишь", - пробормотала Прия. Она нахмурила брови.

"Я точно знаю, что я вижу", - сказала Малини. "Но я не понимаю, почему. О, когда ты думала, что я была чем-то нежным и ранимым - это я могла понять. Но теперь, теперь ты знаешь, что я лгала тебе и использовала тебя, теперь ты знаешь, что я предательница, нечистая, что у меня черствое сердце, что я - империя, а империя - это я..."

"Я не знаю", - сказала Прия. Ее голос был как удар плетью. "Я не знаю, почему меня это волнует, разве этого достаточно? Возможно, я просто не настолько чудовищна, чтобы наслаждаться тем, как страдает другой человек, каким бы черствым ни было его сердце."

"Искреннее добросердечие, которое не имеет ко мне никакого отношения", - сказала Малини. Медленно. Слова выходили из нее медленно и густо, как мед. "Я не уверена, что могу поверить в существование такого человека. Все чего-то хотят. Каждый использует эти желания. Вот что такое выживание. Вот что такое власть".

"Тогда твоя жизнь была ужасной и печальной", - прямо ответила Прия.

"Нет. У меня есть все, что мне нужно". Верные друзья. Верные союзники. "Раньше у меня было все. Раньше я..."

Она запнулась.

Тишина. Один удар, за ним другой. Затем заговорила Прия.

"Ты не доказываешь свою силу, - сказала Прия, - отказываясь от цветка-иглы".

"Я могу бороться с этим", - тонко сказала Малини.

Прия коснулась рукой руки Малини. Пальцы Прии были шершавыми на ладонях. Ее прикосновение было очень мягким.

"Я не думаю, что ты сможешь", - сказала она. "Я не думаю, что кто-то может".

"Все тела страдают и умирают одинаково, нравится тебе это или нет", - услужливо подсказала Аллори.

"Тебя здесь нет", - сказала Малини. "Так что заткнись".

"Все еще груба, как я вижу", - сказала Алори с возмущенным вздохом.

"Она ничего не может с собой поделать", - сказала Нарина.

"Даже в мыслях ты ужасна для меня", - сказала Малини. Ее глаза болели. "Если я скажу, что скучаю по тебе... что ж. Вы обе знали бы это, когда жили. А сейчас это не имеет значения ни для кого, кроме меня. Поэтому я не скажу".

"Малини." Пальцы Прии сплелись с ее собственными. "Пожалуйста. Сосредоточься на мне. На цветке-игле. Ты возьмешь его?"

Прия. Прия склонилась над ней. Прия сжимает ее руку, пытаясь вернуть ее в устойчивый мир.

Волосы Прии были такими прямыми, такими темными там, где они спадали на изгиб уха. Странно. Она не была прекрасна, нет, но некоторые ее части были прекрасны. Части ее.

"Есть так много способов, которыми я могла бы убедить тебя освободить меня". Темные мысли, светлые мысли, как мелькание тени на коже. "Я бы хотела, чтобы у меня хватило сил использовать тебя так, как мне нужно, чтобы сбежать отсюда", - сказала Малини. "И все же я рада, что не могу".

Прия просто смотрела на нее, не отрываясь.

"Пожалуйста", - сказала она. "Выпей".

И наконец, Малини сделала едва заметный глоток. Она подавилась им, едким и сладким. И снова погрузилась в темную дрему, ее пальцы все еще были переплетены с пальцами Прии.

ПРИЯ

В первую ночь она не отходила от Малини. Она тщательно отмерила дозу настойки цветков иглицы и молилась, чтобы не ошибиться, чтобы Гаутам не ввел ее в заблуждение и чтобы Малини выжила. После последней дозы, когда она прижала к себе Прию и разбушевалась, Малини была абсолютно безмолвной, с закрытыми глазами. Если бы Прия не поднесла руку ко рту, чтобы почувствовать ритм ее дыхания, или не пощупала пульс на запястье - а Прия делала это снова и снова, - то она, возможно, решила бы, что Малини больше нет.

Она сидела рядом с Малини на плетеном чарпое и уговаривала Малини выпить цветок иглицы, побуждая ее открыть рот. Она усадила Малини к себе на колени и напоила ее, даже без вина, чтобы было легче.

"С тобой все будет хорошо", - сказала она ей, когда Малини закашлялась и прижалась головой к руке Прии, глаза ее были по-прежнему плотно закрыты. Она провела рукой по волосам Малини, как будто Малини была ребенком, которого легко успокоить добрым прикосновением. "Все будет хорошо".

Она надеялась, что это была не ложь.

Прия то погружалась в дремоту, то проваливалась в изнуряющие сны. Когда она открыла глаза, переходя от сна к бодрствованию, резьба на стенах, казалось, танцевала перед ее глазами, окружая ее немигающим кругом. Хирана дрожала под ее ногами. А Малини спала, прижавшись к боку Прии, дыша тепло и ровно.

На следующий день Малини была еще жива, но продолжала спать, не принимая никакой пищи, а воду и цветки иглицы брала только тогда, когда ее уговаривали. В последующую ночь Прия снова держала ее на руках, наблюдая за тем, как вздымается и опадает ее грудь.

Пусть она живет, подумала Прия. Не дай мне проснуться и обнаружить, что она холодная. Пусть она живет.

Это было по-человечески, естественно, хотеть, чтобы Малини жила. Не более того.

Она взяла руку Малини в свою и крепко сжала ее.

"Ты никогда не сможешь отомстить, если не выживешь, Малини", - сказала ей Прия. "Если ты меня слышишь, не забывай об этом".

На следующий день, в разгар ливня, Малини наконец проснулась. Выпила немного воды. Она протянула руку и снова переплела пальцы с пальцами Прии.

"Скажи Рао", - прошептала она, когда Прия спросила ее о самочувствии, когда Прия пыталась убедить ее поесть, отдохнуть, принять следующую осторожную дозу. "Скажи ему, чтобы он уходил".

Затем она снова заснула. Ее пальцы на руках Прии были прохладными.

Прия снова накачала Прамилу наркотиками. Она бродила по тривени, ожидая, тревожась, а потом спустилась вниз по Хиране в темноте ночи.

Люди регента патрулировали в значительном, устрашающем количестве. Но на ночных базарах все равно было много людей, все они с упрямым весельем пробирались между прилавками с едой, их голоса были громкими, улыбки вызывающими. Между домами были развешаны разноцветные знамена. На каждой веранде были расставлены фонари, еще не зажженные.

Сбитая с толку суетой толпы, Прия не сразу вспомнила, что следующей ночью будет праздник темной луны, когда домочадцы дарят щедрые подарки бедным, едят золотые джалеби и молочные сладости, а на верандах ставят десятки фонарей, чтобы осветить темноту. Ей потребовалось гораздо больше времени, чтобы понять из пересудов окружающих, что регент дал прямое разрешение на проведение праздника в обычном режиме. Никто, похоже, не знал точно, почему он так решил, но по дороге то тут, то там раздавался недовольный ропот по поводу того, что в городе творили париятдвипанские солдаты. И конечно же, она увидела несколько зданий с деревянными каркасами, которые были явно разрушены, а повреждения так и не устранены.

Во дворец иллюзий ей удалось войти довольно легко. Достаточно было уверенно подойти к входу для слуг с метлой в руках, украденной с веранды злополучного дома, и незаинтересованные стражники пропустили ее внутрь. После этого она была просто еще одной незамеченной служанкой, проскальзывающей по коридорам под звуки далеких ситар и любовные песни женщин.

Лорд Раджан - или Рао, или безымянный принц, или как бы Малини ни хотела его называть - пришел встретить ее. Она попросила одного из мужчин позвать его - охранников, как она полагала, хотя они курили и сутулились за дверью гораздо спокойнее, чем все дежурные охранники, которых она видела раньше, - и он пришел, натягивая на себя куртку, как будто споткнулся прямо с кровати.

"В чем дело? Что она сказала?"

Прия сказала ему. В конце концов, он бросил на нее недоверчивый взгляд.

"Я не могу просто бросить ее".

"Это то, что она хочет, чтобы ты сделал. Она сказала, что ты нужен Адитье".

Рао оценивал ее, его взгляд изучал ее лицо, как будто он мог прочитать что-то в ее взгляде, в изломе ее бровей и изгибе ее рта. "Да", - сказал он наконец. "Да. Но она тоже нужна ему. Адитья... не такой, как она".

Она не знала, чего ожидала от мужчины, живущего в борделе. Но Рао был как лань: с нежным взглядом, но не без рефлекторной хитрости.

"Я говорила тебе, что она больна", - сказала Прия. "Я... честно говоря, я боялась, что она умрет. И я до сих пор не уверена, что она не умрет. Она не может помочь тебе. У нее нет сил, чтобы сбежать. И у нее нет никого, кому она могла бы довериться в своей тюрьме, кроме меня".

Я могу помочь ей сбежать, подумала Прия, когда лицо Рао немного сморщилось, и он поднес руку ко лбу. Я могу привести ее сюда, к этому человеку. Нелегко будет спустить ее вниз по Хиране, не такой, какая она есть. Но я мог бы это сделать. Может быть, конечно, она была бы в большей безопасности.

Но в первую очередь Прия была предана не Малини. Это была она сама, и Бхумика, и Ахиранья.

У Рао перехватило горло. "Ты уверена?"

"Настолько уверена, насколько это вообще возможно".

"Я не могу оставить ее одну рисковать жизнью", - сказал он.

"Она не одна", - сказала Прия. "У нее есть я".

Принц склонил голову. "Этого недостаточно".

"Это больше, чем большинство людей получают", - сказала Прия. "Но... я обещаю, чего бы это ни стоило, что сделаю все возможное, чтобы сохранить ей жизнь. Я использую все, что у меня есть, чтобы помочь ей выжить, пока ты или твой принц не вернетесь за ней".

Это было большее обещание, чем следовало - больше чувств и больше долга, чем она хотела дать Малини, но разве могла Прия оставить ее сейчас, когда она две ночи не спала, боясь, что эта глупая женщина умрет?

"Я выполнила свой долг, поговорив с тобой", - сказала она. "Но теперь я должна вернуться к ней. Милорд". Она склонила голову в знак признательности.

Он ничего не сказал в ответ.

РАО

Прем сидел один, накинув на себя большую шаль, несмотря на жару, с открытым графином вина в руках. Он пил прямо из бутылки, на его лице было выражение задумчивости.

"Лошади готовы", - объявил Прем. "Мои люди готовят провизию. Я пытался встретиться с генералом Викрамом, чтобы попрощаться с ним, но, хвала матерям, он сейчас не принимает посетителей. Выпьешь со мной?"

Рао прислонился к стене. "Принцесса Малини, возможно, умирает", - сказал он. Это было все, что он смог вымолвить.

Глаза Према расширились, затем сузились в понимании. "Служанка была от нее", - сказал он. "Я должен был догадаться, что девушка была одной из ее пауков. Боги, эта женщина умеет собирать людей, не так ли?" Прем повернулся и отхлебнул вина. Он одернул воротник своей туники. "Что ты хочешь сделать?"

"Я хочу спасти ее", - сказал Рао. "Но я знаю, что это невозможно. И она больше не хочет, чтобы мы это делали".

"Хорошо. Я тоже не хочу, чтобы мы это делали". Когда Рао бросил на него недоверчивый взгляд, Прем покачал головой. "Не смотри на меня так. Ты знаешь, что нет простого способа спасти ее. И какой бы храброй она ни была при дворе, какой бы замечательной она ни была в деле императора Адитьи, она не... жизненно необходима".

"Не так ли?" пробормотал Рао.

"Адитья вернется за ней, Рао. Когда война будет выиграна".

"Он не сможет, если она умрет".

"Тогда ее будут помнить за ее жертвы, и император Адитья будет почитать ее", - твердо сказал Прем. "Обещание смерти ожидает всех нас, Рао. Некоторые из нас получают хорошую смерть, а некоторые - нет. По крайней мере, она не умрет в огне".

"Как моя сестра".

Прем не вздрогнул. Только кивнул и выпил. "Как твоя сестра, да". Он снова выпил, затем вздохнул. "Ах, прости, Рао. Я не очень хорошая компания".

"Все в порядке", - сказал Рао.

На самом деле, это было не так.

"Я сожалею о твоей потере. Сочувствую. Но..." Он покачал головой. "Мы уже так много потеряли, а этот переворот еще толком не начался. Но ведь так все и происходит, не так ли? За отстранение деспота от власти приходится платить. Я просто не очень хотел платить ее".

Грустный комментарий от обычно легкомысленного принца. Рао ждал, застыв на мгновение, пока Прем смотрел на него в ответ.

"Ты не можешь вечно тосковать по ней, Рао", - наконец сказал Прем. "Она все равно никогда не была для тебя".

Рао пришлось сдержать смех. Прем вообще ничего не понимал. Не понимал, чем Малини была для него; тем, что было нашептано ему давным-давно, секретом, тем, что было его и только его, в темноте.

"Прости меня", - сказал он, выпрямляясь. "Я был дураком. Я-" Он повернулся. "Я вернусь через минуту".

"Рао"

"Мигом!" - крикнул он и выскочил за дверь.

Он не должен был найти горничную. В темноте людной ночи, на улице, которая никогда не спала, это было невозможно. Но когда он выбежал из дома удовольствий, он увидел ее тень, ее плечи и бледность ее сари, когда она двигалась между освещенными фонарями рыночными прилавками. Он догнал ее. Он задыхался: "Подожди".

Она повернулась, одним стремительным движением, и он увидел, как ее рука сжалась в кулак. В ее руке был нож, уродливое кухонное лезвие. У нее хватило ума не размахивать им. Она держала его на боку, держала руку под углом, как будто была готова выпотрошить его, если понадобится. Выражение ее лица было напряженным и лишь на мгновение разгладилось, когда она поняла, кто он.

"Что вам нужно?"

"Чтобы передать тебе сообщение".

"Ты передал мне сообщение. Я передала тебе ее. Что еще?"

"Только это. Ты передашь ей, а я буду под входом на тропу искателей", - сказал он. "Мы будем ждать ее на месте захоронения".

"У костлявой беседки", - поправила служанка. "Так мы это называем".

""Костяная беседка", - согласился он. "Скажи ей, что я буду ждать, пока не закончится праздник темноты луны. Если она сможет сбежать, мы возьмем ее с собой. Если она пошлет весточку, мы постараемся прийти за ней. Я постараюсь прийти за ней".

"Она этого не захочет", - сдавленно сказала служанка.

"Я знаю", - сказал Рао. "Но... она может взвесить риски и передумать. Я хочу, чтобы у нее был выбор". И затем, с неловкой сентиментальностью, он сказал: "Если она умирает, она может захотеть, чтобы за ней ухаживали ее собственные люди".

"Больше, чем она хочет, чтобы ее дело победило?" Служанка рассмеялась. "Вы не знаете ее так хорошо, как вам кажется, милорд".

"Я знаю столько, сколько мне нужно", - сказал он.

Он не мог сказать ей, что в глубине души знал, что Малини будет жить. Такие вещи были не для посторонних. Он не мог открыть ей секреты безымянного - шепчущий ответ, который жил в его крови, который сказал ему о Малини больше, чем знала даже Малини.

"Скажи ей это", - сказал он. "Это все, о чем я прошу".

После того как служанка исчезла, он стал медленнее возвращаться в дом удовольствий. У него болел бок. Према не было. Несомненно, для того, чтобы организовать своих людей, или чтобы проспаться от выпитого.

Лата нашла его сидящим на ступеньках веранды их смешной комнаты. "Ты достаточно долго медлил", - сказала она в тишине. "Пора идти к Адитье. Он уже заждался тебя".

"После выступления поэта, когда я был ранен, ты спросила меня, что я хочу делать".

"Ты не можешь делать то, что хочешь", - сказала Лата. "А ты можешь?"

"Нет". Он покачал головой.

Она смотрела на него в ответ, совершенно спокойно. Номинально она была служанкой в императорском махале, еще до падения Малини. Но на самом деле она была ученицей мудреца, который воспитывал Малини, Алори и Нарину в детстве. Ей, как никому другому, была знакома странная тяжесть безымянной веры - ее радости, ее требования. Ее цена.

"Лата", - сказал он. "Почему ты никогда не называешь меня Рао?"

Она посмотрела на него задумчиво. Затем она пересекла пол и села рядом с ним.

"Может, я и не жрица безымянного, но я мудрая", - сказала она наконец. "Я понимаю, какое значение твой народ придает именам. И я знаю, что Рао - не твое настоящее имя. Я знаю, что ты придерживаешься древнейших путей и платишь цену, которую эти пути требуют. Мне не нужно называть тебя по имени. Я чту имя, которое было произнесено при твоем рождении".

"Ты знаешь, что это такое?"

Она покачала головой. "Откуда мне знать?"

"Моя сестра знала его", - сказал он. "Она сказала мне свое, перед смертью. А я... я сказал ей свое".

"У меня не было возможности поговорить с принцессой до ее погребения", - тихо сказала Лата. "И она все равно не рассказала бы мне. Я понимаю, что эта история... значительная. Особенная".

Рао кивнул. "Когда твое имя - пророчество, разумно хранить его в тайне. Так меня всегда учили. Мы говорим об этом только тогда, когда приходит время. Когда пророчество приближается к исполнению. Когда у нашего голоса есть цель".

Он знал историю своего наречения. Как мать и отец принесли его в храмовый сад Алора, нежную, разбухшую долину, полную деревьев, с которых капали драгоценные камни на нитях. Как священник в бледно-голубом одеянии отвел Рао в монастырь и выведал его имя в бездонной тьме бога. Рао вернулся в сад в возрасте пяти лет и получил в дар свое имя. Он носил его с тех пор - тяжесть его резких согласных и мягких гласных. Вес его обещания.

"Элори..." Он сглотнул. "Моя сестра. Ее истинное имя было старое имя Алоран, его трудно перевести, но ее назвали "Та, кто сгорит на костре". И она так и сделала".

"Имя смерти - страшное бремя", - сказала Лата с таким заученным состраданием, что он не осмелился взглянуть на нее.

"Она была сильной. Она справилась с этим - хорошо". Лучше, чем справился бы Рао. "Мое имя не пророчит мне смерть. Мое имя..."

"Ты можешь сказать мне, если хочешь", - мягко сказала Лата. "Или нет".

Он смотрел в пустоту. Он подумал о своей сестре, с ее молчанием и умом, о том, как она прикоснулась лбом к его руке и сказала ему: "Не плачь, пожалуйста, не плачь. Со мной все в порядке. Я всю жизнь знала, что однажды я сгорю".

"Нет", - сказал он. "Сейчас не то время. Я знаю это".

Он встал, слегка поморщившись, так как рана в его боку натянулась.

"Но сейчас самое время для меня начать путешествие на Сругну. Я сделал здесь все, что мог. Судьба принцессы Малини не в моих руках".

ПРИЯ

Она поднималась на Хирану с закрытыми глазами, ветер кусал ее щеки, волосы трепал ветерок. В какой-то момент она остановилась, прижалась головой к камню, зацепилась ногой за обломок скалы и мох, а свободными руками распустила волосы в косичку.

Вот так. Намного лучше.

Что бы сказала Бхумика, если бы увидела меня сейчас? подумала Прия, испытывая немалое удовольствие. Балансирую на смертельной ловушке, не имея ничего, кроме своей головы? Возможно, Бхумика обрадуется предлогу накричать на нее.

Когда она вошла в Хирану - проскользнув по тихим коридорам, в тени, отбрасываемой фонарями, - она проверила Малини.

Она спала. Щеки ее раскраснелись, в лице появилась какая-то легкость. И мизерная доза цветка-иглы, которую Прия оставила для нее, была принята.

Возможно, она все-таки выживет.

Прия опустила голову в плетение чарпоя у Малини. Прислушалась к ее дыханию - ровному, успокаивающему ритму.

И вошла в сангам.

Она избегала этого дольше, чем следовало. Мысль о том, чтобы снова увидеть Ашока, заставляла ее грудь гореть от эха боли, от воспоминаний о предательстве. Но больше всего ее пугало то, с какой фальшивой добротой он смотрел на нее и говорил с ней в те мгновения, когда она бросилась под космические воды и вернулась в свою плоть.

Он причинил ей боль ради любви. Таков был путь силы в их семье.

Она открыла рот. Она позвала Бхумику в бездонные воды. Она уже завывала для Ашока; это было что-то более тихое. Манящий зов.

И Бхумика пришла. Она поднялась, тенью выплывая из воды.

"Расскажи мне", - просто сказала Бхумика.

Она рассказала Бхумике все так кратко, как только могла. Она рассказала о своем договоре с Малини, о встрече с одним из союзников Малини и о попытках Малини добиться того, чтобы императора Чандру на троне сменил его брат Адитья.

"Итак, война приходит к нам, несмотря ни на что", - сказала Бхумика. "Париджатдвипа ополчилась на саму себя. Мы в еще большем смятении, чем я думала". В ее голосе звучала усталость.

"Что ты будешь делать?" спросила Прия, думая о генерале, о детях, размещенных в махале. О будущем.

"Я не знаю. У меня нет сил все исправить, какой бы способной я ни казалась".

"Я не это имела в виду".

Бхумика щелкнула языком, как бы говоря: "Это не имеет значения". "Я должна спросить тебя, как ты себя чувствуешь. Ашок причинил тебе вред".

Прия сопротивлялась желанию прикоснуться кулаком к своей груди, к тому месту, где Ашок засунул свою руку в ее душу и скрутил.

"Я знаю, что Ашок сильный. Что он может быть опасен, когда ему это нужно. Я просто подумала..." Прия остановилась.

"Ты думала, что под всем этим он все еще хороший человек".

"Он и есть хороший человек", - огрызнулась Прия. Затем она заставила себя снова остановиться и посмотрела в сторону от Бхумики, на извилистый космос вокруг них, жидкий и странный. Если он не был хорошим, то как Прия могла быть хорошей? Как может быть хорошим любой из них?

"Ты помнишь, каким он был мальчиком", - сказала Бхумика. "Ты не видишь мужчину, которым он стал сейчас".

"Я помню, что он спас мне жизнь. Что он заботился обо мне. Иногда мне кажется, что я почти помню ту ночь и не могу ненавидеть его, потому что..." Ее голос надломился. "Я не люблю говорить о своих чувствах. Мне все это не нравится, Бхумика, и я клянусь, если бы я могла вырвать этот гнев из себя, если бы я могла не чувствовать того, что чувствую, если бы я могла полностью стереть ту ночь..."

"Я знаю", - сказала Бхумика. "Я знаю. Ты помнишь, как я приводила тебя в свои комнаты и разговаривала с тобой наедине, время от времени, когда ты только приехала в махал?"

"У тебя всегда были сладости", - сразу же сказала Прия. Это было ее самое сильное воспоминание о том времени. После долгих лет голода у нее появилась странная тяга к сладкому. "Однажды ты даже ела рашмалай. Покрытый лепестками роз".

"Я убедила Викрама, что мне нужен ребенок", - сказала Бхумика. "Ему понравилась эта идея. Так что у меня были сладости для тебя, да. И время для тебя, Прия. Ненадолго". Колебание. "При. Я старалась быть для тебя семьей. Правда."

В груди у Прии что-то кольнуло.

"Я знаю", - сказала она с трудом. "Я знаю. Ты не должна слушать меня, когда я злюсь. Или вообще. Я никогда не бываю особенно справедлива к тебе, Бхумика".

"Это извинение?"

"Нет", - сказала Прия. "Это извинение: Мне жаль. Смакуй это, потому что я не собираюсь делать это снова".

Извинение упало между ними тяжело, неловко, как камень.

"Пожалуйста, не надо", - наконец сказала Бхумика. В ее голосе было что-то более мягкое, когда она сдвинулась в воде, когда она беззвучно завибрировала вокруг ее тени. "Ты - я думаю, ты этого не вспомнишь, Прия - ты была такой тихой, когда впервые пришла в махал. Не... застенчивой. Но не хотела говорить. Я бы попыталась поговорить с тобой о нашем детстве. О Хиране. О том, как вы с Ашоком сбежали. Вы отказались мне что-либо рассказывать.

"Тогда я думала, что это травма. Ты была ребенком. Ты была напугана, обижена и брошена. Но теперь я думаю, что нет. Ты сделала выбор, Прия. Было что-то, что ты хотела отбросить".

"Ты не можешь этого знать".

"Я знаю, какая ты упрямая. Ты никогда не слушалась меня", - сказала Бхумика. "Не совсем. В тебе есть что-то... стихийное. Как и в Ашоке".

"Ты хочешь сказать, что я похожа на него?"

"Я говорю, что ты искала воды бессмертия. Заключил союз и порвала с Ашоком. Заключила договор с принцессой из Париджатдвипы - и все это без меня, по собственной воле. Ты идешь по пути, который я не могу пройти, Прия, и ты никогда не оглядываешься на то, что оставляешь позади". Она говорила мягко. Но от этого ее слова пронзили еще глубже. "Ты руководствуешься моральным кодексом, который я не могу постичь. По-своему, Прия, ты так же опасна, как Ашок. Да. Я давно должна была это понять".

То, что Бхумика поняла, кем была Прия - то, что она видела в Прие какое-то ошеломляющее, странное, свирепое и первобытное существо - заставило Прию недоверчиво рассмеяться.

"Я никогда ничего не делала... ничего", - сказала Прия. "Я была... всего лишь служанкой. Части меня сломаны, и я стою посреди всех этих частей и никуда не иду. Я застряла, Бхумика. Все это время я просто молчала. Я просто выживала".

"Я думаю, что ты просто молчала. И теперь ты там, где и должна была быть все это время: на Хиране, с водами бессмертия почти в пределах досягаемости". Голос Бхумики был знающим. "Я вижу, что ты становишься сильнее".

"Я никогда не планировала этого".

"Не планировала?" Пауза. "Я больше не буду пытаться контролировать тебя, При. Но я прошу тебя подумать: Кто-нибудь из тех, кому ты доверяла, действительно достоин этого?"

"Я доверяю тебе", - сумела сказать Прия.

Бхумика покачала головой, медленно и уверенно. "Нет", - сказала она. "Я не думаю, что ты действительно доверяешь. Возвращайся, Прия. И, пожалуйста, держи принцессу в заточении и безопасности еще немного. Ради меня".

"Что ты сделаешь?" спросила Прия, уже не в первый раз.

Бхумика на мгновение замолчала. Затем она сказала: "Я еще не знаю. Но для начала я поговорю с Викрамом. Я посоветую ему выбрать такой путь через войну, чтобы мы все выжили. А если он не послушает..." В ее голосе промелькнула чернокрылая тень. "Что ж. Вы с Ашоком - не единственные дети храма".

"Я желаю тебе удачи", - сказала Прия. "Ради всех нас, я полагаю".

"Да", - сказала Бхумика. "Ради всех нас".

Она вернулась к своему телу. Посмотрела на спящую Малини, а затем выскользнула из комнаты, чтобы пройтись по тривени. Снова шел дождь. Земля была скользкой, почти лужа, большое зеркало.

Если Бхумика была права... Если она решила промолчать. Если она решила забыть...

Она откинула голову назад. Снова шел дождь. Последний ливень для угасающего муссона. Она поднялась на цоколь тривени, камень был прохладным и влажным под ее босыми ногами, ее лицо было поднято к небу. Земля. Небо.

Просто покажи мне дорогу.

"Почему", - прошептала она. "Почему я должна была показать тебе дорогу, Ашок? Что я знаю такого, чего не знаешь ты?"

Ответ лежал внутри нее. И так было всегда. Но она сжала себя в кулак. Она держала ту ночь огня и смерти в закрытом кулаке. Она была слишком напугана тем, что его у нее украдут, чтобы отпустить его, чтобы делать что-то, кроме как скрывать его. Через горе, голод и потери, через прибытие в махал, через питье и смех с Симой под прикрытием деревьев - она несла это с собой. Она держала его так, чтобы его нельзя было тронуть или изменить.

Пришло время разжать пальцы. Пришло время увидеть то, что она хранила.

Впервые за десять лет Прия подумала о той ночи, когда сгорели дети храма.

ПРИЯ

Прия подхватила тяжелое ведро с водой, ругаясь, когда оно неуверенно накренилось, и волна выплеснулась на подол ее гагра-чоли. "Нанди! Помоги мне!"

"Я не могу помочь", - ответил Нанди с обиженным видом. Он сидел в центре комнаты, закрыв глаза руками. Он сидел так, причитая, уже добрых десять минут. Ранее он столкнулся с работой старших детей храма, которые разводили на стенах споры. Нанди коснулся того места, где не следовало, и желтая пыльца попала ему прямо в лицо.

Обычно Прия сразу бы потащила его к одному из старейшин, чтобы его отругали, промыли глаза и наложили настойку, чтобы остановить инфекцию, но старейшины категорически запретили группе детей Прии - самым младшим и самым маленьким - покидать свои комнаты этим вечером. Один из дваждырожденных потерял контроль над кипящим узлом лиан, которые раскололи камень и проложили себе путь под поверхность храма, причинив немало разрушений. Они уже разрушили ступени, ведущие к Хиране, не позволяя паломникам совершить этот путь.

Хирана всегда была опасна и изменчива. Иногда путь, по которому шли паломники, исчезал в одночасье. Иногда даже на тривени вырастали диковинные полевые цветы, фиолетовые, черные и ярко-розовые, которые старейшины срывали с бормотанием молитв и благоговением. Но Хирана не была злобной в своих переменчивых настроениях, как это свойственно смертным. Так говорил старейшина Боджал. Старейшина Боджал громко жаловался любому другому старейшине, который слушал его, что "проклятые" дети разрушили Хирану, полностью и окончательно. Он замолчал только тогда, когда старейшина Сендхил загнал его в угол и негромко спросил, не хочет ли он сам вступить в прямую схватку с детьми.

Старейшина Боджал не смог ответить на этот вопрос.

Старейшина Чандни никак не прокомментировал изменения в Хиране. Даже о новых трещинах, открывшихся во тьму, в которые попали некоторые из людей генерала. Никто не погиб - старейшины вмешались, - но один человек сломал ногу под ужасным углом, и это заставило триждырожденных Санджану и Рити, которые теперь были старейшинами, хотя никто из других старейшин их так не называл, смеяться и хохотать, как будто кровь и кости - это ужасно забавное занятие. Но когда Прия спросила об этом старейшину Чандни, та лишь покачала головой и сказала, чтобы Прия была осторожна.

"Ты не совсем такая, как они", - сказала она. "Радуйся этому".

Прия подумала, что это странное заявление. Прия была точно такой же, как и все остальные, даже если она родилась только однажды. Она прошла через воды бессмертия во время праздника Темной Луны вместе со всеми остальными: младшими детьми, пытающимися стать единожды рожденными; единожды рожденными, готовыми стать дважды рожденными; дважды рожденными, стремящимися стать старшими. Она поднялась из воды, задыхаясь, когда трое ее ровесников не смогли. Она сидела в больничной палате, ожидая, не примут ли воды ее с запозданием, с лихорадкой и истощением, как это иногда случалось.

И как все дети, пережившие это путешествие, это неестественное и злополучное путешествие, она выросла... странной. Дваждырожденные внезапно научились вызывать цветение, прорывать пыльцу сквозь бутоны. Трёхрождённый обтесывал камень одними лишь листьями и шипами. А Прия и Нанди, спотыкаясь в мечтах о встрече с водами, шли по Сангаму из древних сказаний.

Никто из старейшин не ходил там столетиями, - прошептала старейшина Кана. А об остальных, как хранительница древних преданий, она сказала: Ни один старейшина не обладал такой силой со времен Эпохи Цветов.

Может, они и были мифически одаренными, но Прия и Нанди были еще детьми, а Нанди - плаксой. Прия отхлебнула воды, стараясь не сорваться на него снова.

"Наклони голову назад и открой глаза", - сказала она.

"Не кричи на меня!"

"Я не кричу!" Прия. "И если ты не хочешь, чтобы я кричала, перестань быть таким, таким..."

Нанди фыркнул.

Успокоившись, Прия подошла к нему и осторожно потянула его вперед. Когда он оказался возле ведра, она отняла его руки от глаз и смыла пыльцу, пока он быстро моргал.

"Тебе лучше?" - спросила она.

"Думаю, да".

"Хорошо."

"Вы двое собираетесь?"

Прия и Нанди, как один, повернулись, чтобы увидеть триждырожденную Санджану, прислонившуюся к двери. На ней было темно-желтое сари, волосы распущены по плечам, маанг тикка на лбу рубиново-красная, как тяжелая капля крови. Под ее босыми ногами пророс мох, но он засох, когда она сделала шаг вперед.

"У тебя уходит целая вечность, а мне скучно", - сказала Санджана. "Рити сегодня ворчливая, а у Ашока какое-то ужасное недомогание, он отказывается есть, а здесь столько прекрасной еды. Почему вы бездельничаете?"

"Нанди попал пыльцой в глаза", - сказала Прия.

"Ах", - сказала Санджана. "И поэтому твоя одежда мокрая, Прия?"

Прия нахмурилась в ответ, и Санджана усмехнулась.

"Почему ты обидела этих людей?" неожиданно спросила Прия, вспомнив о мужчине, у которого была сломана нога. Возможно, ей не следовало спрашивать. Может быть, Санджана отчитала бы ее за этот вопрос. Но выражение лица Санджаны было спокойным, ее брови мягкими, и Прия так не думала.

"Кто?"

"Солдаты Париджати".

"Это напугало тебя, голубка?"

"Меня нелегко напугать", - сказала Прия. Они обе знали, что это не совсем "нет".

Санджана криво улыбнулась в ответ. "Потому что Париджати должны бояться нас", - сказала она. "Но вам не нужно бояться меня. Мы одна семья".

Санджана не раз била Прию, крала ее ужин и весело смеялась, когда Прия падала во время тренировок или засыпала на медитации. Но Прия также знала, что она имеет в виду то, что говорит. Жестокость была частью их тренировок, она закаляла сердце, как нож закаляет руки. Слабость нужно было выжечь. Санджана всегда старалась сделать Прию сильной, чтобы Прия пережила еще два путешествия через воды. Чтобы Прия жила.

"Сегодня вечером нас с Рити назовут старейшинами", - сказала Санджана. "Поэтому я хочу, чтобы ты хорошо выглядела".

"Я и правда хорошо выгляжу".

Санджана опустилась на колени. Она коснулась пальцами подола платья Прии. "Вот", - сказала она. "Давай сделаем тебя немного красивее. Только немного. Я не настоящая якша, я не могу творить такое великое волшебство".

"Ха-ха", - ровно сказала Прия. Но потом она замолчала, когда Санджана легкими движениями провела пальцами по юбке, и воздух наполнился отдаленным шуршанием травы.

По влажному подолу платья Прии тянулся слабый след настоящих листьев с тонкими, как пряденое золото, прожилками.

"Вот так", - сказала Санджана. "Разве это не прекрасно?"

Она отпустила подол. Он зашелестел, прижимаясь к лодыжкам Прии, как будто листья еще жили. "Ты тоже выглядишь очень нарядно, Нанди", - добавила Санджана.

"Спасибо". Голос Нанди был тихим. Он все еще горбился рядом с ведром.

Санджана рассмеялась - не совсем жестоко и не совсем по-доброму - и выскочила из комнаты.

Чтобы загладить свои слезы перед Прией, Нанди расчесал ее волосы, нанеся на них немного масла, чтобы они блестели, были эластичными и сладко пахли. В ответ она капнула немного на его голову и еще раз проверила его глаза. Они больше не выглядели опухшими, и Нанди не хныкал, поэтому Прия потащила его из комнаты в сторону пиршества. Она почувствовала запах жаркого и подумала, не приготовили ли слуги ее любимое праздничное блюдо: рис, окрашенный в зеленый и желтый цвета и усыпанный миндалем, фисташками и жирным изюмом, куча пельменей и бульон, одновременно сладкий и сильно приправленный специями.

"Подожди, Прия. Мы должны поставить ведро на место", - срочно сказал ей Нанди. "Если старейшина Чандни увидит его, она поймет, что мы не сделали того, что нам сказали. Оставайся в комнате и иди прямо на пир, сказала она, и она поймет, что мы этого не сделали".

"Она только накричит на нас", - сказала Прия, пожав плечами.

"Или заставит нас уйти с пира раньше времени. Или скажет, что мы не можем ничего из этого есть".

Это было такое наказание, которое выбрал бы старейшина. С тоской подумав о цветном рисе, Прия вздохнула. "Хорошо, пойдем, положим его на место. Только быстро, а то опоздаем".

Тащить ведро вдвоем было легче, хотя Нанди ныл на Прию, что она принесла такое переполненное ведро, а Прия в ответ огрызалась, что она просто наполнила его и принесла, не подумав, и это Нанди виноват, что повредил ему глаза...

Они услышали голоса. Остановились.

"Старейшины", - шипел Нанди, и, не утруждая себя ответом, Прия втащила ведро в боковую комнату монастыря и потащила Нанди за собой.

Шаги приближались.

"Мы должны подождать, пока вернется Бхумика". Это был голос старейшины Боджала.

"Ты думаешь, она вернется? Правда? Как только она прошла через воды, девушка сразу же убежала обратно в лоно своей семьи, как трусиха", - ответил старейшина Сародж.

"Ее семья хранит веру. Они вернут ее".

Фыркнул. "Хранят веру? Едва ли. Сонали знают направление ветра. Они никогда не вернут ее, помяни мое слово, они бросят ее в подходящий союз и забудут, что она когда-либо служила."

"И все же..."

"Они стали намного сильнее". Новый голос был срочным шепотом. Старейшина Сендхил. "Каждую минуту. Каждый час. Сейчас нельзя колебаться. Скоро нас будет недостаточно, чтобы справиться. Император пошлет армии. Ахиранья примет на себя последствия".

Нанди открыл рот. Прия закрыла его рукой, прежде чем он успел издать хоть звук. "Издай хоть звук, - прошептала она, - и я зажму тебе нос".

Он замолчал.

"Они сильны так, как мы научили их быть сильными. Возможно, это необходимо".

"То, что требует император Сикандер, бессовестно. Бесчеловечно."

"Вот почему мы идем с ними", - спокойно сказал старейшина Сародж. "Они - наша семья. Мы идем вместе".

"Но, конечно, мы должны обсудить..."

"Нет." Голос старейшины Чандни. Он был печальным, но непоколебимым. "Нет, я думаю, нет. И мы уже достаточно обсудили это. Мы согласились".

Наступило молчание. Затем Сародж заговорила, ее голос был тяжелым: "Это будет конец для нас".

"Необходимый конец, я думаю", - тихо сказала Чандни. Прия прикусила губу. "В этом генерал не ошибается".

Послышалось бормотание, которое Прия не смогла уловить, а затем снова шаги.

Старейшина Боджал. Старейшина Сендхил. Старейшина Сародж. Старейшина Чандни. Все они, совещаясь о силе и странностях. Над детьми храма.

Прию никогда не хвалили за сообразительность, но она знала достаточно, чтобы почувствовать щетинку страха. Она встретила взгляд Нанди. Раскрыла его рот.

"Как ты думаешь, что они имели в виду?" прошептал Нанди.

Прия сглотнула. "Я не знаю".

В северной комнате пиршество было в самом разгаре: подушки разложены по кругу, тарелки расставлены на земле, в том числе, как надеялась Прия, крашеный рис и пельмени. Как только они пришли, старейшина Чандни закрыла за ними двери. Это были последние дети.

По стенам были развешаны полотна ярких цветов. Прия прикоснулась к одной из них. Оно пахло сладко, смолисто, как топленое масло или сахарный тростник, и было слабо... влажным.

Старшая Чандни прикоснулась рукой ко лбу Прии. Затем она наклонилась и поцеловала ее в щеку.

"Левая дверь", - пробормотала Чандни.

Пальцы старшей были холодными и слегка дрожали.

Она больше ничего не сказала Прие, и та... ах.

"Оставайся здесь", - шикнула Прия на Нанди, и тот безропотно сел.

Санджана и Ашок сидели рядом друг с другом, и когда Прия пристроилась рядом с ними, Санджана сказала: "Наконец-то. Что вы будете? Надеюсь, не вино, хотя было бы забавно посмотреть, как тебя тошнит".

"Мне нужно вам кое-что сказать", - сказала Прия тихим голосом. Наверное, она выглядела расстроенной, потому что они оба смотрели на нее - Ашок сжимал в руках стакан с тепловатой водой, и вид у него был нездоровый - и внимательно слушали. Когда Прия продолжила, лицо Санджаны исказилось от страха или ярости, Прия не могла определить. Санджана взяла ее за запястье и сказала: "Мы поговорим с ними. Сейчас".

Она встала и... споткнулась. Подняла руку к голове, прижала кончики пальцев к виску и сглотнула.

Упала.

Прия никогда не сможет вспомнить то, что последовало за этим, с полной ясностью. Она помнила только крики и то, как ее братья и сестры пытались использовать свои дары, данные водой. В какой-то степени им это удалось. Земля раскололась. Камень раскалывался, движимый лозами и корнями, их яростью, наполненной магией. Но со всеми ними было что-то не так, и мало-помалу все они падали, охваченные тошнотой.

"Еда, - внезапно пробормотал Ашок, его лицо исказилось, когда он оглядел их. Он быстро встал и взял Прию за руку. "Мы уходим".

Он потащил ее вперед, между упавшими телами.

Она услышала шум - пронзительный звук, крик - и Ашок потащил ее дальше, дальше, направляясь к левой двери, как она ему сказала. Она повернула голову назад. Нанди, ей нужно было позвать Нанди.

"Давай, Прия", - резко сказал Ашок. "Давай. Ах."

Там были солдаты, солдаты Париджати, блокирующие двери. У Прии свело живот от того, что они здесь, эти чужаки в месте, предназначенном для ахираньских паломников, слуг и ее собственной храмовой семьи.

Ашок толкнул Прию за собой.

Он всегда был хорошим бойцом. Они все были такими. Но другие дети храма были одурманены и едва в сознании, они не могли сражаться так, как обычно. Ашок не был так же поражен. Он поднял перед собой руку, и лианы пробили стены и пол. Один из солдат издал звук ужаса - раздался звон падающей стали.

Ашок взял оружие солдата и сделал выпад, его рука дернулась.

Прия почувствовала что-то мокрое и горячее на своем лице и заставила себя не закрывать глаза. Вместо этого она схватила маленький разделочный нож со стола, рядом с которым один из ее братьев и сестер упал без сознания, прижавшись лбом к перевернутой тарелке с едой, и зажала его в скользкой от пота руке.

Они с Ашоком бросились вперед, и в этом не было никакого изящества: просто уродливый пресс тел и крови, и Ашок тащит ее, и Ашок захлопывает дверь руками, и Прия оборачивается назад, встречаясь глазами с Нанди через всю комнату, его голова под ужасным углом, ничего живого в этой неправильности.

Последнее, что она увидела перед тем, как Ашок схватил ее в объятия, был старейшина Сародж, прикоснувшийся пламенем фонаря к одной из развешенных тканей. Комната начала гореть. Сародж оттащил ткань от стены, и Прия увидела, как она упала на одного из ее братьев и сестер.

"Не смотри". Ашок вытащил ее наружу.

Он напал на солдат жестоко, экономно, перерезав одному артерию, другому сломав шею, потеряв нож в глазнице. Он опустил Прию, чтобы она могла сражаться, но когда кинжал упал на землю у ее ног, он подхватил ее на руки и побежал.

"Прия", - выкрикнул он ей в волосы, его голос прорвался сквозь гул ее собственной крови. "Прия, где путь к водам бессмертия?"

"Я не знаю!"

"Ты знаешь. Ты знаешь. Не подведи нас сейчас".

Как и все остальные части Хираны, вход к водам Бессмертия перемещался. Иногда старейшины совершали ритуал его поиска. Но Прия никогда не пыталась найти его. Она не была лучшим бойцом, не была самой ловкой или сильной, но даже с закрытыми глазами безошибочно находила дорогу.

Это поразило старейшину Чандни, когда она поняла это. Все старейшины испытывали ее. Завязывали ей глаза. Крутили ее, пока у нее не закружилась голова. Спрашивали ее ночью, на рассвете, в разгар дня. Она всегда знала путь.

Никто не мог объяснить ее дар. Она слышала, как старейшины обсуждали это однажды, в комнате Чандни, когда она, свернувшись калачиком, спала на полу рядом с палетой Чандни.

"Странное сродство", - пробормотал Сародж. "Чем дольше мы здесь, тем больше чувствуем связь с Хираной, конечно. Но эта девушка... другая".

Пальцы Чандни нежно провели по ее волосам.

"На Хиране рождается не так много детей", - сказала она. "Неудивительно, что у нее особая связь с храмом".

"Дети не должны рождаться здесь", - сказал Сендхил, и в его тоне было что-то такое, что заставило старейшину Чандни замереть.

"Как скажете", - пробормотала Чандни, накрывая Прию одеялом.

Больше она не упоминала об этом. И это уже не имело значения. Прия крепко зажмурила глаза. Подняла дрожащую руку с плеча Ашока и указала дорогу. Он поклялся в страхе или благодарности, она не знала, и последовал ее указаниям.

Вход был устроен в полу неосвещенного коридора. Ашок остановился. Все еще держа ее на руках, он прыгнул в темноту, немного споткнувшись на первой ступеньке, затем на второй. Прия открыла глаза и смотрела, как он, используя свой дар дваждырожденного, коснулся пальцами проема над ними.

Проход закрылся, и они оказались в темноте.

Они спустились вниз. Вниз, к сердцу Хираны, к желтку в яйце.

Они достигли земли. Даже сквозь закрытые веки глаз она видела и чувствовала давление светящейся воды. В ней было больше звезд, чем реки.

"Не смотри, Прия", - прошептал он. И она не смотрела. Она прижалась головой к его плечу, достаточно сильно, чтобы почувствовать твердое давление ткани на глаза, липкой от ее собственных слез и его пота. Она все еще чувствовала запах дыма. "Не смотри. Просто покажи мне дорогу".

"Куда?"

" Уходи отсюда", - сказал он. Его голос слабо дрожал. От него пахло медью. "Ты знаешь Хирану лучше, чем кто-либо другой. И она знает тебя".

Далекое журчание воды. Голубой свет вокруг них, просачивающийся под веки. Он не ошибся. Иногда Хирана казалась ей еще одной конечностью. Он нес ее у кромки воды, ища проход. Она указывала путь. Туннели. Там были туннели.

"Я не могу коснуться воды, - задыхалась она, - не могу, не могу. Что, если я умру?"

"Тише", - прошептал он. "Тише. Я не уроню тебя".

Он прижал ее лицо к своему подбородку. Он держал ее, хотя его руки дрожали, хотя он вспотел, и она слышала, как он плачет.

"У нас все будет хорошо", - сказал он, приглушенно и дрожа. "Просто отлично".

В конце концов, они открыли путь вместе. Они изменили форму камня и вышли свободными и одинокими на зеленый берег, окружающий Хирану.

Над ними все еще горел огонь.

"Не смотри", - повторил Ашок. И хотя он должен был быть слишком слаб, чтобы снова поднять ее, она услышала, как он вдохнул и все равно сделал это. Она обхватила его ногами за талию, руками за шею и не пыталась быть сильной. И в этот раз он не просил ее об этом.

Прошло два дня, прежде чем листья на юбке Прии погибли.

Годы. Годы, которые они с Ашоком провели на улицах, голодные и искусанные комарами, воруя еду и попрошайничая, когда красть было нечего. Несколько раз он избивал других мужчин, забирая их монеты. Из плохих людей и таких, как Гаутам, он делал союзников, которых можно было связать страхом, одолжениями и неоплаченными долгами. Но по мере того, как он становился все более больным, его дары, казалось, тоже угасали. А дары Прии всегда были маленькими. Они становились все меньше, за пределами Хираны, вместе с ее хваткой на собственные воспоминания.

Чандни что-то в ней разглядела. Но это было в другой жизни.

Сейчас Прия стояла на постаменте, дождь застилал ей глаза, и она делала такие глубокие, рыдающие вдохи, что легкие болели от них.

Она нашла выход. Той ночью. Она была той, кто спас Ашока, а он спас ее.

Он спас меня. Я спасла его.

Она поняла, что плачет. Она закрыла глаза тыльной стороной ладоней, злясь на себя за то, что плачет, как маленькая девочка. Сколько бы лет ей ни было, семья, казалось, все еще была способна причинить ей боль.

Они спасли друг друга. Он оставил ее на воспитание Бхумике, потому что любил ее. Он причинил ей боль, потому что любил ее.

Любовь. Как будто любовь что-то оправдывает. Как будто от осознания того, что он был жестоким, порочным и хотел причинить ей вред, ее сердце болело меньше.

Она спустилась с постамента. Ткань ее блузки-сари прилипла к коже. С волос капало. Следы ее ног, когда она пересекла тривени и вышла в коридор, ведущий к кухням, были влажными, камень под ними мерцал от движения, как будто он шел вместе с ней.

В ней больше не было пустоты. Кем бы она ни была - оружием, чудовищем, проклятым или одаренным, - она была целостной. Под ней Хирана была теплой. Она была ее продолжением.

Она всегда знала этот путь.

Хирана привела ее в монастырскую комнату - маленькую, неприметную монастырскую комнату, за которой когда-то тщательно ухаживали. Даже в те давно минувшие дни она была простой, голой, если не считать узора из волн, выгравированного на стенах и полу.

Линии струились вокруг ног Прии, когда она шла.

Путь к водам Бессмертия не был неизменным. Он появлялся там, где сам выбирал. Когда она была маленькой девочкой, Прия не раз пробиралась к отверстию, откидывая голову на край в каждой комнате, прислушиваясь к вою пещеры внизу, к пустоте внутри ее каменной оболочки. Звук был заунывный. Как море. Как песня.

Теперь в полу не было отверстия. Но Прия опустилась на колени. Она приложила руки к камню.

Она не должна была открывать путь одна, только однажды рожденная, не имея ни одного из более сильных даров своих собратьев. Но бессмертные воды хотели, чтобы их нашли. Хирана была сформирована руками храма, плотью храмового ребенка - живого и мертвого - и она двигалась, цеплялась и менялась вокруг нее с приливами и отливами ее собственного сердца. Она хотела этого для нее.

Земля под ней пошла рябью, огромные волны камня отступили назад. Земля разверзлась.

Прия смотрела вниз, в темноту. Прижав зубы к языку, она почувствовала легкую, заземляющую боль и села на край. Она опустила ноги. На мгновение их ничто не встретило, а затем земля снова пришла в движение, растительность образовала ступеньку под подошвами.

Она выпрямилась. Сделала еще один шаг. Еще один.

Это был длинный путь вниз, в темноту. По крайней мере, память ее не обманывала. К тому времени, как она достигла дна - почувствовала под ногами прохладный суглинок и прохладу глубокой тьмы вокруг - она пересохла, вся магия в ней иссякла.

Но она больше не нуждалась в ней. Бессмертные воды лежали перед ней, длинная спираль, похожая на извилистый изгиб змеи. В темноте под миром она светилась слабым голубым светом. Она слышала его в тишине: барабанный бой, шепот, музыка в ее душе.

Прия смотрела на воду. Она вспомнила Бхумику, умолявшую ее не идти по этому пути, взгляд ее глаз говорил, что она не надеялась контролировать Прию и никогда не надеялась. Она подумала об Ашоке, который сжимал руку у нее на груди, охваченный яростью, и о том, как он держал ее, когда она была маленькой и они были одни. Она думала о Рукхе, которого она пыталась обнять и защитить в свою очередь, проживая детство заново.

Прия была здесь не ради них и не вопреки им. Их голоса остались с ней, но под всем этим скрывалась одна простая истина: Прия хотела найти воды бессмертия не для Ашока или своих умерших братьев и сестер по храму, а для себя. Она всегда жаждала этого. И теперь она была здесь.

Она не позволяла себе больше думать. Она сделала шаг вперед, еще один, и погрузилась в воду.

Поток воды. Давление вокруг черепа, полоса, словно сжимающая кости, вокруг легких, светящаяся синева, встречающая щелчок открывающихся глаз и...

Тишина.

АШОК

"Так как же нам действовать дальше?"

"Продолжать?" Голос Критики был почтительным, как и всегда. Ах, вечно бдительная Критика.

"Что, - сказал мужчина с нотками нетерпения в голосе, - вы дадите нам за оружие?"

Стоявшие перед ним мужчины были ахираньи и сругани, и они приняли эту деревню, покинутую гнилью, как свою собственную. Кто-то плохо выжег гниль, и она все еще висела вокруг них: яркие цветы, свисающие со стен, матовые и ядовито-яркие. Сквозь трещины в полу пробивались огромные извивающиеся корни, пульсирующие мясистой жизнью. У большинства мужчин был какой-то намек на гниение: пыль странности на венах рук, пыльца в волосах или коры на лице.

Они носили священную древесину, хотя толку от нее было немного. Это была единственная причина, по которой они еще не все были мертвы.

Ашок и братья и сестры, которые вместе с ним пили воду бессмертия, были в безопасности от гнили, или так казалось. Остальные его последователи приняли соответствующие меры предосторожности: рот и нос были завязаны тканью, руки затянуты в перчатки, а к горлу на длинных нитях привязаны бусины из священного дерева.

Этим бандитам - этому ополчению - не на что было жить, и никто больше не хотел с ними торговаться. Хотя гниль не могла распространяться между людьми, от людей с гнилью все равно сторонились. Других банд, которые могли бы причинить им вред, было очень мало, но никто не хотел с ними торговать, и, судя по исхудавшему лицу мужчины и суровому выражению его скул, еды было мало. Из-за этого они оба были готовы продать свое прекрасное оружие за любой смехотворно низкий бартер, который им удавалось выторговать, и это также делало их совершенно непостоянными. Либо люди Ашока уходили со всем, что хотели, либо бандиты пытались сделать так, чтобы они ушли вообще ни с чем.

У Ашока возникло искушение бросить на пол мешок риса, чтобы посмотреть, что они будут делать. Но вместо этого он решил быть благоразумным. "Я не неразумен. Я-"

И тут его осенило. Как волна. Звездная сила пронеслась сквозь него. Ощущение ее присутствия в подстилке подлеска, в соковых жилах леса, в барабанящем сердце всего этого. Он чувствовал ее через корень, который пробился внутрь него, когда он вошел в воду один раз, потом два, углубляя себя, чтобы река вечно извивалась внутри него, связывая его с источником.

Критика повернулась и посмотрела на него.

"Что с ним?" - спросил мужчина.

Один из мальчиков Ашока взял его за руку. Действуя как костыль, мальчик вывел Ашока из хижины, и они вдвоем вышли на свет.

"Не волнуйся", - услышал он слова Критики. "В конце концов, мы здесь не за твоим оружием..."

Еще двое его людей ждали у дверей. Они повели его прочь, в тень под деревьями, подальше от подозрительных глаз людей, управляемых гнилью.

Без его указаний его последователи встали в строй, охраняя его в свободном кругу, их косы были наготове, а ноги мрачно расставлены.

"Что случилось?" - спросил один из них.

"Мне нужна тишина", - сказал он. "Пожалуйста".

Они кивнули в знак признательности. Барьер сомкнулся плотнее.

Прия. Она нашла путь.

Его равновесие стабилизировалось, пульс успокоился и стал менее бешеным. Ему нужно было успокоиться. Он дышал и дышал. Ему нужно было войти в сангам.

Он вошел, как существо, спотыкающееся, неуклюжее. Упал на колени в воду.

"Прия!"

Он обучил ее. Он сделал ее. Он уберег ее, когда все остальные погибли, и у них не было ничего, кроме друг друга.

"Прия!"

Он выпрашивал монеты и еду у незнакомцев. Или угрожал им за это. Когда он начал болеть - в кашле появилась кровь, легкие задыхались от боли - он ударил человека ножом за сверток с едой, засунутый ему под мышку. Он смотрел, как она ест, и радовался, что у него достаточно сил, чтобы убить за нее, и ужасался, что скоро у него не будет даже этого.

Он отказался от нее. Бросил ее Бхумике, их сестре, которая выглядела как чужая, с ее тонко сотканным сари и холодными глазами, ее мужу, чьи руки были испачканы в крови их братьев и сестер. Он вырезал свое сердце. Когда он был умирающим мальчиком и никем иным, Прия была его сердцем.

Он звал ее в сангаме, но она не пришла.

Вода двигалась вокруг него. Он чувствовал Бхумику, тревогу за нее, по ту сторону воды. Но она так же, как и он, знала, что произошло; она чувствовала это через то, что связывало их, воспитанных в храме и одаренных, вместе.

Тогда он понял, что Прия не придет.

Девушка, которую он спас. Девушка, которую он бросил.

Ладно. Пусть будет так.

У нее были воды бессмертия. Она открыла путь. А путь - это все, что ему было нужно.

Он вернулся в свою плоть. Его семья последователей окружила его по кругу, все тридцать из них смотрели на него сверху вниз.

Некоторые держали металлическое оружие. Другие - колья и шесты, вырезанные из священного дерева, пылающие жаром и обещанием насилия.

Критика прошла через них. Она вытирала свою косу от крови.

"Мы разобрались с этими людьми", - сказала Критика. "И у нас есть то, что нам нужно".

Их всегда недооценивали, пока они не надели свои маски.

У них все еще были убежища, нетронутые и неизвестные регенту. Но им нужна была еда, оружие и источники монет. После нападения на лорда Искара дворяне, финансировавшие их, стали более осторожными, не зная, что произойдет при регентстве лорда Сантоша. А его правление наступало, уверенное, как восход солнца.

Но эти гнилые изгои обладали еще и тем, в чем Ашок нуждался гораздо больше, чем в еде.

"У тебя есть это?"

Критика кивнула и протянула его вперед.

Когда-то у жителей деревни был настоящий традиционный сельский совет. Большую часть их богатств растащили птицы-каррион, которыми были ополченцы и любые другие бандиты или отчаянные люди, проходившие через этот регион, но никто не забрал самый ценный предмет, которым когда-то обладал совет.

Он выглядел как мешок с всякой всячиной: бутылки из стекла, дерева или высушенной кожи, завязанные накрепко. Ничего ценного, на взгляд невежды.

Он потянулся внутрь. Почувствовал эту тягу, эту ядовитую тоску. Вытащил один за другим пузырьки с водой бессмертия.

Они похоронили тела. Для этого он взял с собой трех самых сильных из своих последователей. Потом, когда они разбили свой лагерь на безопасном расстоянии, он все рассказал своим последователям.

Критика долго молчала. Позади нее, вокруг нее, остальные слушали и ждали, настороженно глядя на нее. Затем она спросила: "Что нам делать, Ашок?"

Он думал о Прие. Пытался сделать ее сильной.

Отсутствие ее.

"Мы найдем ее, - сказал он, - и отберем у нее дорогу. Быть сильным - значит делать то, что необходимо, не взирая на цену".

Критика кивнула. "Тогда ты позволишь нам всем выпить воды вместе с тобой", - сказала она. "И присоединиться к тебе, чтобы спасти нашу страну".

Тридцать пьющих. Большое число. Им понадобится больше воды, чтобы поддержать их, и Ашок, который потратил годы на поиски флаконов с водой бессмертия, знал, что это будет невозможно. Если бы они выпили сегодня, это был бы последний гамбит. Если они не найдут воду бессмертия в ближайшее время, это будет их буквальной смертью.

"Вы принесли достаточно жертв. Я не могу просить об этом всех вас".

"Я старше тебя, Ашок, но не настолько, как ты думаешь", - сказала Критика со свойственной ей серьезностью. "Во мне все еще живет желание искать свободу. Сжечь солдат и лордов Париджатдвипы и увидеть регента, повешенного на своей шее. Позволь мне это. Разреши это всем нам".

"Мы все можем умереть", - наконец сказал Ашок. "Мы можем не получить мою сестру. Нас могут убить люди Париджатдвипы. Это может быть наш конец".

Критика ничего не сказала. Она знала форму мыслей Ашока, его слова, его молчание. Она знала, что он еще не закончил.

"Зная, что это может быть нашей смертью, - медленно сказал он, - зная, что это может быть последний раз, когда мы так сильны, мы должны уничтожить как можно больше наших целей. Знатные и богатейшие, купцы и лекари, которые нужны Париятдвипе, чтобы удержать свои когти на нашей земле - мы должны убить их всех. Независимо от того, получим мы мою сестру или нет, мы должны одержать хоть какую-то победу". Он посмотрел на Критику. "Ты готова?" - спросил он. "Готова ли ты рискнуть всем, что у нас есть?"

"Ты подготовилась к этому", - сказала Критика. "Мы все подготовились".

Да. Они накопили оружие. У них были верные мужчины и женщины, и люди, у которых они тоже покупали верность - страхом, надеждой, монетой или какой-то алхимической комбинацией всех трех.

"Немного яда", - сказал Ганам, - "это то, что я готов принять".

"Мы все готовы", - сказал другой мальчик. "Ради этого мы все готовы".

Его разум двигался, как птица. Они могли оставить в лесу тех, кто не мог сражаться. Самых младших и самых старших. Остальных...

Остальные уже стояли перед ним. Мужчины и женщины, которые объединились, чтобы освободить Ахиранию. Кто отверг оковы внешнего правления. Кто искал лучшего, чем гниль, укравшая их дома и убившая их близких; голод, наступивший после того, как регент не позаботился о том, чтобы их накормить.

И Критика, женщина, которая спасла его, когда он думал, что умрет, - ее изрезанное лицо было уже спокойным и непримиримым. Она знала, что будет дальше. Они все знали.

"Мы не можем больше осторожничать", - сказал он. "Вы правы. Осторожность ничего нам не принесла. Это наш последний бой. Наш последний вопль ярости. Давайте покажем им, что мы наследники леса, братья и сестры. Наследники бессмертных вод. Давайте покажем им зубы и когти и положим конец правлению Париджати".

Критика раздала флаконы. Только попробовать. Нужно было только попробовать.

Она вложила пузырек в его руку. Его пальцы дрожали. Ему оставалось недолго.

"Мы забираем Хирану. Мы забираем ее магию", - сказал он. "Мы забираем Ахирану".

"Последний бой", - сказала Критика.

Круг вокруг него поднял флаконы и выпил.

БХУМИКА

Она вернулась в свое тело с неровным стоном.

Ашок. Будь он проклят. Ей казалось, что яд его гнева плавает в ее собственном черепе. Она поднялась с земли, вокруг нее суетились служанки, и сказала: "Мне нужно увидеть мужа".

"Привести лекаря?" - спросила служанка.

"Лекаря? Нет. Приведи моего мужа. Только его".

Она села на подушку на полу. Приняла стакан чего-то сладкого и прохладного и быстро выпила его, чтобы унять дрожь в конечностях. Викрам вошел, медленно ступая из-за раны, за ним следовали его ближайшие охранники. Он был на каком-то совещании, догадалась она по усталому выражению его глаз. Она уже видела это выражение раньше.

"Ребенок нездоров?" резко спросил Викрам, с беспокойством оглядывая ее. Она поднялась на ноги и покачала головой.

"Я здорова", - сказала она. "И они тоже, я думаю".

"Тогда почему я здесь, Бхумика?"

"Я попросила разрешения встретиться с тобой наедине", - сказала она, бросив короткий взгляд на командира, который смотрел прямо перед собой, не отрывая глаз ни от чего вдалеке.

"Оставь нас, Дживан", - коротко сказал Викрам, и командир, склонив голову в знак признательности, удалился.

"Ну?" В голосе Викрама звучало нетерпение, его внимание уже рассеялось, теперь, когда он знал, что непосредственной опасности для ее здоровья нет.

"У меня есть новости", - сказала Бхумика. "Ужасное предупреждение. Я не могу больше скрывать это от тебя".

Его лицо было как камень. "Говори", - сказал он.

Она заколебалась, потом сказала: "Моя семья старая и почтенная, Викрам. И я... доступная. Иногда люди чувствуют себя более комфортно, разговаривая со мной, чем с тобой. И я услышала шепот о мятежниках. Я считаю, что мы в большой опасности. Город в опасности. Махал должен быть защищен, и люди должны быть привлечены в его стены".

"Скажи мне, кто говорил с тобой", - сказал он. "Ахиранийские высокородные, не так ли? Сплетничающие служанки? Стражник или купец?"

"Я бы предпочла не говорить".

"Бхумика. Мне нужны имена. Сейчас же."

"Если кто-то обратится к женщине с положением с предупреждением и попросит не называть его имени, - осторожно сказала Бхумика, - то, раскрыв его имя, можно быть уверенным, что эта женщина больше никогда не получит предупреждения".

"Никто вообще не должен был подходить к тебе", - сказал он, и каменное выражение его лица теперь придало его голосу свинцовое качество. "Ты - моя жена. Я регент. Они должны были обратиться ко мне".

"Я не сказала тебе ничего неправдивого", - тихо сказала Бхумика. "Мне жаль, что я стала причиной этого. Но я твоя жена. Я бы не стала лгать тебе об этом".

"Любой, у кого есть достойные знания, мог бы поговорить с любым из моих советников", - сказал он с уничижительной мягкостью. "Или с моими стражниками. С моими людьми. Но не с тобой. Тебе передали беспочвенные, ядовитые сплетни, Бхумика, не более того. "Любой, у которого не все в порядке с головой, не следовало подходить к тебе в твоем уязвимом состоянии".

Это была полная правда, которая вертелась у нее на языке.

Так много раз она хотела быть честной с ним. Столько раз она почти говорила ему, кто она.

Была иллюзия, которая накрыла ее, когда она вышла за него замуж. Она не всегда удерживала ее. Но иногда она застилала глаза. Иногда она верила, что любит его. Иногда она была благодарна ему за прекрасный махал, за возможность уберечь горстку людей.

О, она старалась отмахнуться от всего этого, помня о сути дела. Она вышла замуж за регента Ахирании. Она вышла замуж за человека, который подстрекал к убийству ее братьев и сестер и мог бы сжечь и ее, если бы у нее не было кровной семьи, которая любила ее слишком сильно, чтобы по-настоящему отпустить, и политического влияния, чтобы стереть ее прошлое и спасти ее. Но проживи с человеком достаточно долго, ляг в его постель, независимо от политики, и ты что-то почувствуешь. Такие вещи были неизбежны.

Но теперь не любовь заставляла ее говорить правду. Это была яростная злоба, которая заставляла ее говорить.

Он так мало думал о ней. Так мало.

Ты так мало знаешь, муж. Мой брат-храмовник выжидал время, накапливал силы, ждал, когда он сможет завладеть силой вод Бессмертия, прежде чем убить тебя и всех париджати в этой стране. А теперь моя глупая сестра нашла путь к водам и сама взяла их силу, вместо того чтобы отдать ее ему. Поэтому, если ты хочешь, чтобы твое правление сохранилось, Викрам, если ты хочешь спасти Ахиранью от обещанной крови, ты выслушаешь меня. Ты будешь слушать.

Нет. Она не могла сказать ему этого. Но яд в ней был, несмотря ни на что, когда она сказала: "Когда мятежники разорвут этот город на части, когда сгорит наш дом и те, кто зависит от нас, вспомнишь ли ты мои предупреждения? Ты пожалеешь, что не послушал меня, Викрам, только потому, что я всего лишь твоя жена. Если ты не можешь доверять мне, зачем ты женился на мне?"

Она сказала слишком много. Она знала это, глядя ему в лицо.

"Ты говоришь не по делу", - сказал он. "Не тебе меня направлять. Не тебе даже советовать мне". Его лицо напряглось; она видела, как он борется со своей собственной злобой, сопротивляется. Потом он сдался и сказал: "Если бы я хотел иметь мудрую и умную жену, я бы женился на женщине из Париджата".

"Ты завоевал преданность ахираньи, потому что женился на мне, женщине из Сонали", - сказала она не без гордости и, конечно, не без гнева. "Это чего-то стоит, я знаю. После того как ты убил детей храма, они бы скорее плюнули на твою тень. И какая высокородная женщина из Париджати могла бы заполучить тебя, мужчину, ставшего регентом только по заслугам, а не по причине крови?"

Он стоял перед ней. Его руки лежали на ее плечах. Потребовалось мгновение, чтобы боль утихла, чтобы она почувствовала прикосновение его пальцев, их случайную, неосознанную силу, перемалывающую мясо ее рук, ее кости.

"Хватит". Он встряхнул ее - совсем чуть-чуть, словно она была животным, которому нужно приказать замолчать, и ее зубы заскрипели, а внутренности скрутило от этого. "Имена, Бхумика, или вообще ничего".

Она не оскалила на него зубы. Она не обхватила его горло своими руками. Она опустила глаза. Имена или молчание? Что ж, тогда ей придется подарить ему молчание.

Ее внезапная скромность, должно быть, заставила его задуматься. Она почувствовала, что его хватка немного ослабла. Подняв взгляд, она увидела, что он смотрит на изгиб ее живота.

"Я позову врача", - сказал он, и в этих словах она услышала множество вещей: его страх, что он, возможно, причинил ей боль и, как следствие, боль ребенку внутри нее. Убеждение, что все, что она сказала, было плодом ее плоти - ее беременность, ее так называемая женская слабость сердца и тела, а не свидетельством ее ума, ее политической хватки и всего того, чем она была.

"Больше ничего подобного". Он положил руку на ее живот; теплую, властную руку. "Это все, что имеет значение, Бхумика. Сосредоточься на этом".

Ребенок не должен быть цепью, используемой для того, чтобы привязать женщину, как скот, к роли, цели, жизни, которую она не выбрала бы для себя. И все же она почувствовала, как Викрам использовал их ребенка, чтобы уменьшить и стереть ее. Она ненавидела его за это, за то, что он украл тихую и странную близость между ней и ее собственной плотью и кровью и превратил ее в оружие.

"Я буду", - спокойно сказала она. "Мне жаль".

Ее руки болели. Она не могла положиться на Викрама. Она не могла даже использовать его. Ей придется сражаться с Ашоком самой. Пусть будет так.

ПРИЯ

Она находилась под водой минуты, или часы, или столетия. Она не знала.

Вода текла сквозь нее. Она проникла в ее легкие. Через ее кровь. Она не была холодной или сладкой. Она была как огонь, неустанно разъедающий ее плоть и костный мозг. Я умираю, подумала она, сначала дико, а потом спокойно, когда страх унесся вместе со всем остальным внутрь нее. Она чувствовала себя так, словно ее начисто вымыли. Как будто она была одним из кокосовых орехов, которые она мечтала когда-то возложить на святыню. Ее внутренности, покрытые синяками и цветами, соскоблили.

Образы ускользали из ее сознания так же быстро, как и появлялись: огромные резные лица из дерева, обращенные к ней, пожираемые пламенем, вырывающимся из их собственных ртов. Тела раскалывались, три реки воды вытекали из их внутренностей, которые были пусты, открыты пустоте. Голоса звучали в ее ушах, но она не могла их разобрать. Она пинала ногами и двигала руками, то поднимаясь вверх, то погружаясь глубже. Она не могла сориентироваться. Ей нужно было дышать. Ей нужно было выбраться.

В тишине раздавался барабанный бой.

В те места в ее душе и костях, которые были полыми, хлынула магия.

Она увидела сангам под собой. Увидела весь мир. Она чувствовала лес Ахираньи - каждое дерево, каждую поросль, каждую ползучую лозу, насекомых, которые пробирались сквозь почву. Она чувствовала своих родственников. Бхумика, там, в своем розовом дворце. Ашока, глубоко в лесу, идущего по земле, богатой костями. И она чувствовала другие души. Других родственников. В лесу двигались, дышали и жили другие, похожие на нее.

Она была не так одинока, как считала так долго.

Она задыхалась - от удивления, или смеха, или спазматического поиска воздуха, она не знала - и вода хлынула глубже и шире, заглатывая ее, а она в свою очередь заглатывала ее.

После этого ничего не было. Не было долгое время.

Потом. Потом.

Ее голова поднялась над поверхностью воды, и она вдохнула холодный воздух, задыхаясь, ее легкие болели.

Она выжила. Она была дважды рождена.

Она не чувствовала ничего под ногами, пинаясь, чтобы удержаться на плаву. Под ее телом была только вода, бездонная. Вокруг нее вода мерцала, как будто солнечный свет проникал сквозь листья. Но так глубоко под землей не было ни деревьев, ни корней. Над ней была только темная пещера Хираны.

Она подплыла к краю воды и вытащила себя на холодную землю. Ее одежда была мокрой и тяжелой. Ее волосы были под тяжестью воды. Она слегка отжала их. Ее внутренности все еще пели и горели, но ей было холодно.

Она не могла вспомнить, что именно произошло, когда она ступила под воду. Воспоминания уже начали ускользать от нее, как песок. Но она знала, что чувствует сейчас: силу, капающую с каждого дюйма ее тела. Сила распускалась, как цветы, под закрытыми веками ее глаз, когда она зажмурилась и выпустила рваный, радостный смех. Когда она снова открыла глаза, то увидела, что на поверхности почвы под ее коленями распустились маленькие бутоны. Она обхватила один из них пальцами. Он был теплым.

Она медленно вдохнула, чувствуя, как магия проникает в нее с потрясающей, великолепной легкостью. Земля слегка задрожала. Затем ее поверхность лопнула, и вокруг нее появились почки, корни и листья, поднимающиеся из марева прохладной земли.

Прия снова начала смеяться. Она ничего не могла с собой поделать. Она была дважды рожденной, она нашла воду, она была сильной. Она чувствовала себя непобедимой. Ей казалось, что она может прямо сейчас повернуться и нырнуть обратно под воду, принять на себя всю силу триждырожденных.

Но нет. Этого никогда не делали. Наверняка по какой-то причине? Она не знала. Она ничего не знала. Но это не имело значения, что она знала или не знала. У нее было это. Дар, живущий внутри нее.

Она помнила, что некоторые из детей, поднявшихся из воды, умерли... позже. Но если такова была ее судьба, сейчас об этом не стоило думать. Сквозь непобедимое сияние силы она чувствовала, как Ашок стучит в ее черепе, зовет ее, неистовствует.

Он хотел того же, что и она. И она знала - с уверенностью женщины, которая чувствовала его кулак у своего сердца, - что не может отдать ему это.

Она пошла вверх, вверх, вверх. И когда она поднялась на поверхность Хираны, она обернулась и посмотрела на вход в безжизненные воды. Она наклонилась вперед. Прикоснулась пальцами к камню. С той же кровоточащей, раздирающей силой она притянула камень друг к другу. Запечатала путь.

Теперь Ашок не смог бы найти его без нее.

Она пересекла Хирану: пустые коридоры, тривени. Воздух был холодным и мягким, земля странно теплой - как будто Хирана ожила, запела от ее присутствия, от того, что дважды рожденная пересекла ее поверхность.

В коридоре, ведущем в комнату Малини, было тихо. Она тихонько открыла дверь, ожидая найти Малини в том виде, в каком она ее оставила, - спящей на чарпое. Вместо этого Малини сидела, держась за щеку. Даже между ее пальцами Прия увидела темную тень синяка.

Она почувствовала движение позади себя, в углу у двери. Под ее подбородком вдруг оказалось что-то острое. Она почувствовала что-то горячее. Влажность, но не воды, а крови, когда рука Прамилы дрожала вокруг лезвия.

МАЛИНИ

Сначала ты отравила меня..

Малини, конечно, этого не сказала. Но она подумала об этом. Она сидела очень тихо, сложив руки в кулаки на коленях, широко раскрыв глаза, и думала об этом со всей яростью. Ей не пришлось притворяться мягкой или слабой, когда Прамила впервые столкнулась с ней и дала ей пощечину, обвинив в том, что она тайно отравила Прамилу, что она нечистое и злое существо до самой своей сути. На языке Малини остался привкус металла и воспоминание о цветке-игле, который нежно ввела Прия, когда Малини в последний раз ненадолго проснулась.

Когда Прамила ударила ее во второй и третий раз, она опровергла все, что сказала Прамила. Нет, она не отравляла Прамилу. Нет, против нее не было никакого заговора. Малини послушно пила вино и принимала лекарства, как положено. Нет, Прия не предавала Прамилу. Прия была верна.

И все же. Несмотря на всю ее ложь, произнесенную со всей искренностью, на которую она была способна, вот они: Прамила, красноглазая и разъяренная, ее рука дрожит от напряжения. Прия, слегка приподняв голову, с тонкой струйкой крови на горле.

"Почему ты держишь нож у горла моей служанки?" спросила Малини, позволив дрожи сотрясти последние слова. Это было несложно. Удивительно, как близко дрожь ярости была похожа на дрожь страха. Как Прамила посмела. Как она посмела. "Прамила, я не понимаю. Почему ты так поступаешь? Чем я тебя обидела?"

"О, не пытайся так со мной, хитрая сучка", - сказала Прамила. Ее голос был диким, а рука слегка подергивалась от силы ее чувства. "Может быть, мне потребовалось время, Малини, но теперь я знаю. Ты использовала эту служанку, чтобы отравить меня, не так ли? Ты хочешь моей смерти. Ну, я не могу убить тебя. Я..." Дрожащий вздох. "Но эта - предательница".

Прия была вся мокрая. Ее волосы прилипли к плечам. Вода капала с подола ее сари, а кровь на шее из красной превратилась в розовую. Где же она была? Малини пробыла в омуте болезни неизвестно сколько времени, и за то время, пока она была в пустоте, прошло немало времени. Проклятие.

Прия выглядела странно спокойной. Она встретила взгляд Малини. Что она хотела сказать Малини? Что означало это спокойствие?

Малини не могла этого понять. Она была усталой, опустошенной горестными снами и ядом.

"Прия была верной служанкой", - дрогнувшим голосом сумела сказать Малини.

"Преданной тебе".

"Она хорошая девушка", - сказала Малини, хотя знала, что продолжать лгать бесполезно. И все же. Нож. "Простая девушка".

"Я даже не знаю, будешь ли ты грустить, потеряв ее", - произнесла Прамила густо. "Ты, наверное, даже не плакала над моей Нариной, да? А ведь она должна была стать тебе как сестра. О, но ты позволила ей счастливо умереть. Какое значение будет иметь простая, глупая служанка для такого чудовища, как ты?"

На этот раз это не было случайным вздрагиванием, от которого кровь прилила к коже Прии. Это было целенаправленное движение руки Прамилы. Рот Прии приоткрылся, совсем чуть-чуть.

И Малини почувствовала, как что-то внутри нее сжалось.

Запертая здесь, Малини превратилась в тень самой себя. Ее преследовало ее собственное прошлое - увенчанная цветами принцесса Париджата с проницательной улыбкой и голосом, полным тайн, у которой были жажда и возможности сорвать Чандру с его трона, и то, что даже возможность быть этой женщиной была для нее недосягаема.

Но внезапно это перестало иметь значение. Внезапно ее позвоночник стал железным. На языке появился привкус крови, как будто боль Прии была внутри нее. Ей не нужны были ни цветы, ни двор, ни милости принцессы, чтобы быть той, кем она была.

"Прамила", - сказала она. Ее прежний голос прозвучал из глубины воды. "Опусти нож. Ты никогда раньше не убивала. Начнешь ли ты с этого?"

Прамила замолчала. После трепета Малини ее внезапно появившаяся сила была сама по себе оружием.

"Я могу сделать все, что нужно", - процедила Прамила.

"Нужно ли убивать простую служанку?" спросила Малини, позволив своему голосу сорваться с ее губ, как шелковой петле. "Ну же, Прамила. Ты никогда не была жестокой". Ложь. Но Прамила поверила в эту ложь, и она показалась ей правдой. "Единственное необходимое убийство, которое ты должна совершить, это мое. И ты уклоняешься даже от этого, не так ли? Ты кормишь меня цветком-иглой, но не настолько, чтобы быстро убить меня. Ты умоляешь меня выбрать костер, но сама не зажжешь его подо мной.

"В этом ты очень похожа на моего брата". Малини позволила жалости просочиться в свой тон. "Он тоже не выносит, когда на его руках кровь. В конце концов, он решил пустить мою кровь на твои руки. Скажи мне, он недоволен тем, что я все еще живу? Неужели мое дальнейшее выживание - это неудача?"

"Я столько раз мечтала убить тебя сама", - прошипела Прамила. "Поверь мне, мечтала. Я не боюсь крови на своих руках. Но в отличие от тебя, принцесса, я стараюсь поступать правильно. Я так старалась, чтобы твоя смерть очистила тебя. Но теперь, теперь я снова и снова просыпаюсь от сна, пронизанного кошмарами, теперь я вижу одурманенные сны, в которых кричит моя дочь..." Прамила сглотнула. Она подняла нож еще выше.

По горлу Прии потекла густая струйка крови.

"Не делай ей больно", - сказала Малини и с ужасом услышала, как ее голос сам собой прервался. Клянусь матерями, одно дело дрожать, когда она решила это сделать. Совсем другое - делать это сейчас, когда властный голос на мгновение заставил Прамилу замереть и, возможно, сможет сделать это снова. "Не надо, Прамила, она ничто".

"" Ничто, - повторила Прамила. " Ничто, и все же - посмотри на себя. Ты собираешься плакать? Я думаю, что можешь. Если ты настолько унижена, что готова плакать из-за служанки, тогда - хорошо. Хорошо!" Смех Прамилы был больше похож на всхлип, на преследующую ее ленту горя. "Ты забрала у меня все!"

В прошлом Малини чувствовала себя беспомощной. Сейчас она не чувствовала себя беспомощной, хотя должна была бы. Ее щека пульсировала. В голове у нее кружились звезды.

"Если ты убьешь ее, - сказала она голосом, который, казалось, доносился откуда-то издалека, откуда-то из давних времен, за пределами смертных жизней, - ты не знаешь, что ты сделаешь со мной. Я увижу, как ты погибнешь, Прамила. Я увижу, как погибнут твои живые дочери. Я вычеркну из этого мира все, что приносит тебе радость. Я убью не только твою плоть. Я убью твое сердце и дух, и саму память о твоем имени и твоем роде. Я клянусь."

"Правда? Правда?" Рука Прамилы лежала на лезвии, держа его так близко к горлу Прии, что, конечно, Прия не могла дышать рядом с ним. "Ты больше не в Париджате, принцесса Малини. У тебя нет ни готовых шпионов, ни раболепных мальчишек-дурачков, следующих за тобой по пятам. Ты грязная, нечистая предательница, и ты умрешь в чужой стране, как позор, которым ты и являешься".

"Я остаюсь той, кем была всегда", - сказала Малини, хотя Прамила не могла ее понять. Прамила не понимала даже своего собственного ребенка, свою умную и колючую Нарину, которая умерла, веря во что-то, что преследовало Малини до сих пор. "Я уже многое запустила, Прамила. Я могу привести в движение еще несколько, прежде чем смерть придет за мной".

Прамила рассмеялась. "Какие пустые угрозы, Малини! Я никогда не думала, что увижу, как ты будешь топать ногами и кричать, как маленькая девочка, но вот мы здесь. Ты..."

Прамила резко остановилась, задыхаясь. Что-то было у нее в горле: большой, узловатый клубок зелени, земли и корней.

Малини была так сосредоточена на ноже у шеи Прии, что не видела, что происходит на земле. Но теперь она увидела, что тонкие нити колючих лоз пробираются по полу, проникая сквозь решетку, скрытую за занавеской, и щель под тяжелой дверью. Они ползли по бокам тела Прии, по ее запястьям, по плечам, по шее, пока не сомкнулись в клубок на горле Прамилы.

Лианы натянулись еще сильнее. Выглядя слегка раздраженной, Прия потянулась к запястью Прамилы и крепко сжала его. Пальцы Прамилы судорожно сжались, когда она боролась за воздух и против хватки Прии. Через несколько секунд нож упал на землю.

"Прости", - сказала Прия, наклоняясь и поднимая нож. Терновые усики соскользнули с нее, ее одежда и кожа остались незапятнанными. "Я не знала, смогу ли я это сделать".

"Делала ли ты что-нибудь подобное раньше?" спросила Малини, чувствуя странный голод в основании черепа, наблюдая, как Прия поворачивает нож в своей руке. Скажи мне, кто ты, - говорил голод. Скажи мне, что ты такое, каждый твой слой, скажи мне, как я могу использовать тебя...

"Нет." Прия убрала нож. "Нет, я нашла то, что когда-то принадлежало моему народу. И теперь у меня есть - новые дары. И новое оружие".

Это была учительница детства Малини - мудрец, которого, по словам ее матери, следовало называть ее няней, если кто-то спросит, - которая рассказала Малини, Нарине и Алори об ахираньи и их старом руководстве совета. Хотя Малини и узнала кое-что о том, на что когда-то были способны ахираньи, почерпнув сведения из старых исторических свитков об Эпохе Цветов и обычных преданий, именно ее мудрец подробно рассказал обо всех дарах, которыми они якобы когда-то обладали. Нечеловеческая сила. Власть над природой, настолько сильная, что они могли разрывать землю и подчинять ее своей воле. Фрагмент ужасной магии якши - все это родилось в результате испытания, проведенного в священных водах, свободных от смерти.

Воды, которые были потеряны, когда умерли старейшины храма и их дети.

Прия посмотрела на Прамилу, которая все еще задыхалась. Нож все еще был в руке Прии.

"Ты убьешь ее?" спросила Малини, наклонившись вперед на свой чарпой, боль в щеке и челюсти только усиливала ее жажду крови.

Но, возможно, она прозвучала слишком нетерпеливо, потому что Прия бросила на нее взгляд, нахмурив брови. "Нет", - сказала Прия, когда Прамила рухнула на землю позади них. Глаза женщины закрылись. "Она сейчас без сознания. Она не может причинить нам вреда. В конце концов, мы не собираемся оставаться здесь надолго".

"Я бы хотела, - сказала Малини, - чтобы ты убила ее".

Прия на мгновение замолчала. Затем она протянула нож, сначала рукоятью к Малини. Кошачьи глаза Прии были закрыты капюшоном, рот - тонкая линия. Она была похожа на вырезанное изображение одной из матерей, вся в суровой ярости.

"Если ты хочешь ее смерти, делай что хочешь", - сказала она.

На мгновение Малини задумалась. По-настоящему задумалась. Нож был перед ней. Прамила все еще лежала на земле. Это было бы легко.

Но она не могла забыть лицо Нарины. Ее шепот перед тем, как они подошли к костру.

Мне нужна моя мать.

Прия подождала еще мгновение. Она отдернула руку с ножом. "Я так и думала", - сказала она.

Шипы скользили по полу, следуя за ней, когда она двигалась. Она выглядела так же, как и всегда: кривоносая, темнокожая, волосы, пожалуй, чуть более сухие и дикие, чем обычно. И все же от нее исходила сила, словно аура, в камне и зелени, в том, как неподвижно лежала позади нее Прамила.

В том, как она держала нож, не было никакого почтения.

Прия и раньше называла их равными. Но сейчас она смотрела на Малини так, словно Малини была служанкой и просительницей, а Прия - наследницей древнего трона.

"Окончательная сделка", - сказала Прия, голос ее звучал как хриплый шелест листьев. Она подняла руку, рассеянно смахивая кровь с горла. "Малини. Заключи со мной последнюю сделку".

"Что ты хочешь от меня?" спросила Малини, в горле пересохло.

"Времени мало. Кто-то идет за мной". Прия произнесла эти слова осторожно. Ее глаза были немигающими. "Кому-то нужны воды, которые дали мне этот дар. Кто-то хочет получить новую силу, большую силу, чтобы разрушить власть Париджатдвипы над Ахираньей".

"Как мятежники узнали, что ты нашла эти волшебные воды?"

"Они почувствовали это", - просто ответила Прия.

"Неужели в этом месте так много людей, одаренных магией?"

"Ахиранья не похожа на Париджат".

"Ты ничего не знаешь о Париджате".

"Я часть Париджатдвипы, не так ли?" сказала Прия. "Я много знаю о том, что значит принадлежать к своей стране. Возможно, я знаю больше, чем ты".

Малини посмотрела на лицо Прии. Она подумала: "Я совсем не знаю эту женщину".

И все же это не испугало ее так, как должно было бы. Она знала, как много у людей лиц, одно скрыто под другим, добрых и чудовищных, храбрых и трусливых, и все они истинные. Она еще в юности узнала, что прекрасный брат может превратиться в зверя из-за пустяка. Ни из-за чего. Она сидела с лордами, принцами и королями, привязывая их к видению императора Адитьи на троне. Она знала размеры и мощь их личных армий, имена их жен, их жадность и замалчиваемые грехи - она встречалась с ними и изучала их, как изучают любого незнакомца. Она узнавала их лично, вскрывала их и контролировала их, и все равно знала, что под всеми их тщательно записанными голодом и слабостями, вероятно, скрывается множество личностей, которых она никогда не увидит.

Лицо, которое сейчас было на Прие, было знакомым. Оно было на ней, когда она убила мятежную служанку на тривени; когда Малини впервые взглянула на нее и подумала: "Эта мне пригодится". Это было лицо дочери храма, грозное и странное. Прия была не просто служанкой или оружием. Она была чем-то большим, и у Малини не было для нее слов.

"Малини", - сказала Прия с внезапной тревогой. "Ты можешь меня понять?"

"Могу".

"Тебе нужна доза цветка-иглы". Прия снова прикоснулась рукой к горлу - не к ране, а к бутылочке с пробкой, все еще надежно закрепленной на резьбе.

Через мгновение Малини покачала головой. "Мне это не нужно", - сказала она. Ее отвлекла не болезнь. Кончики ее пальцев покалывало, как будто в них был огонь. " Продолжай."

"Малини".

"Расскажи мне о своей сделке", - резко сказала Малини. "Ты сказала, что у нас мало времени".

Рука Прии замерла.

"Хорошо", - сказала она. "Я хочу свободу Ахираньи. Полностью. Никакой доброты или благосклонности от твоего императора Адитьи - никакой милости, дарованной свыше. Ахиранья не должна быть еще одним народом, привязанным к империи. Я хочу нашей независимости. Я освобожу тебя, Малини. Я позабочусь о том, чтобы ты добралась до своего безымянного принца и его людей. А взамен ты поклянешься мне, что отдашь Ахиранию мне".

"Тебе", - медленно произнесла Малини. "И что ты будешь с ней делать? Станешь ее королевой?"

Рот Прии искривился в улыбке.

"Не мне", - сказала она. "Но принадлежность к Париджатдвипе не сделала этой стране ничего хорошего. Как бы ты ни говорил, что твой брат Адитья будет обращаться с нами по-доброму, мы всегда будем собаками за столом. Мы всегда будем злыми, если останемся прикованными к вашей империи".

Малини на мгновение замолчала. У такой клятвы были последствия. Она не могла в одностороннем порядке изменить облик Париджатдвипы. Она не знала, что скажет Адитья или его люди, услышав глупое обещание женщины.

О, клятвы можно нарушить. Конечно, можно. И все же Прия была... не совсем безопасным человеком для лжи. И что еще хуже, Малини не хотела нарушать данное ей обещание.

Где-то под ними раздался звук. Челюсть Прии затвердела.

"Обещай мне это, или, так или иначе, ты умрешь здесь".

"Ты все-таки убьешь меня, Прия?"

"Нет, глупая женщина", - сказала Прия, пылая глазами. "Нет. Никогда".

Малини не была уверена, что понимает, что она чувствовала в этот момент - эту неистовую бурю чувств в ней - но она знала, какой выбор стоит перед ней.

"Я клянусь", - сказала она. "Если ты спасешь мне жизнь, если я воссоединюсь с Рао - тогда Ахиранья будет твоей".

"Ну что ж." Прия выдохнула, долго и медленно. Шипы вокруг нее отступили. Лоза на горле Прамилы сморщилась. "Нам нужно идти. Сейчас."

БХУМИКА

Когда прозвучал раструб, Бхумика была готова. Она сидела в своей комнате в розовом дворце с открытыми оконными решетками. Она прислушивалась к звуку, который эхом разносился над Хираной, над городом, который уже мерцал горящим светом.

Трудно было проследить путь огня, но Бхумика все же попыталась. Самый сильный огонь был недалеко от самого махала, в районе, где жили самые богатые из Ахираньи. Все советники ее мужа. Высокородные Париджатдвипаны. Купцы. Старейшие высокородные семьи Ахираньи.

Ее дядя.

Она повернулась и встретилась взглядом с Халидой.

"Призови слуг в мои комнаты", - сказала она. "Тихо".

Сейчас было самое подходящее время. Охранники будут заняты обеспечением безопасности махала. Они не стали бы допрашивать горстку женщин и детей, бегущих в безопасное место, особенно когда Халида так явно сопровождала их по приказу своей добросердечной госпожи.

Она ждала. Прислушалась к далеким крикам. В ее сознании мелькал сангам, полный ярости и боли Ашока, мокрый от крови.

Слуг и детей ввели в дом. Они нервно смотрели на нее. Некоторые из младших плакали.

"Город горит", - сказала Бхумика без предисловий. "Повстанцы напали на тех, кого они считают угрозой для Ахираньи и ее потенциальной свободы". И все и все остальные - деревянные дома Хиранапрастхи, их жители, даже невинные слуги махала - были для ее брата приемлемым залогом. "Они нападут на махал. Возможно, они нарушат периметр. И придут за нами". Она посмотрела на каждого из них. "Я обещала вам, когда давала вам место в этом доме, что вы будете в безопасности. Я не позволю этой ночи нарушить мою клятву".

Ее окружила бездыханная тишина. Даже дети притихли.

"У вас будет оружие", - сказала она. "У меня есть луки для тех из вас, кто охотился до прихода сюда. Топоры для самых сильных из вас. Кинжалы для самых маленьких. Халида подскажет вам, как приготовить кипяток и масло, которые, если понадобится, можно будет перебросить через стены. Но я надеюсь, что до таких мер дело не дойдет".

"Дойдет", - сказал голос. "Леди Бхумика, мне жаль, но так и будет. У нас предатель".

Одна из служанок - Гаури - потащила Рукха вперед за руку. Повалила его на землю. Его шаль исчезла. Его голые, изъеденные гнилью руки были облеплены листьями, шипы сока колючками торчали из его плеч.

"Расскажи ей", - сказала служанка. "Скажи ей то, что ты сказала мне".

"Это я виноват в том, что они прорвались в махал", - задыхался мальчик. "Повстанцы попросили меня шпионить для них. Следить..." Он запнулся, рот не работал. "Следить... за кем-то. И найти путь внутрь".

Следить за кем-то. Конечно.

О, Прия.

"И ты нашел вход, как они просили?" сказала Бхумика, сохраняя спокойствие в голосе.

"Иногда охранники не следят за дверями должным образом", - сказал он. "Иногда, когда привозят припасы... Я иногда ем на кухне, и я вижу... иногда человек может проскользнуть внутрь. Я сказал об этом повстанцам".

"Эти повстанцы не будут пробираться сюда, как воры", - сказала Бхумика, думая об огне и дыме. Тупая сила ярости Ашока, разрушающая город. "Тем не менее, ты предал семью, которая заботилась о тебе, Рукх".

Он вздрогнул. "Я приму любое наказание, которое вы сочтете нужным, госпожа", - прошептал он.

"И какое наказание следует назначить за содействие в убийстве невинных слуг в этом махале? За смерть людей моего мужа и, возможно, самого регента?"

Мальчик снова сглотнул. Он не хотел этого говорить. Но она ждала.

"Смерть", - сказал он. "Моя смерть".

"Твоя смерть придет к тебе быстро, независимо от того, устрою я ее или нет", - заметила Бхумика. "Эта священная бусина на твоем запястье не сможет сдержать гниение, которое я вижу в тебе".

Он склонил голову.

Другая служанка протиснулась вперед. "Теперь он с нами, миледи", - поспешно сказала она, положив руку на плечо Рукха. "Конечно, это все, что имеет значение. Он... он всего лишь заблуждается. Он всего лишь ребенок".

Прия спасла этого мальчика. Бхумика знала это. Этого умирающего мальчика, который был юным и глупым. А служанка, которая была подругой Прии, стояла и настороженно смотрела на Бхумику, ее поза излучала оборону.

Выражение лица Рукха, когда Бхумика посмотрела на него, было таким же храбрым. Его маленькие руки сжались в кулаки. "Я не должен был говорить вам правду, миледи. Я и не говорил. Никто бы не узнал. Но я не хотел, чтобы кто-то здесь страдал. Я всегда... всегда хотел сделать что-то хорошее, что-то важное". В его голосе звучал голод, слишком большой для его лет. "Я помогал повстанцам, потому что хотел за что-то бороться. Я хотел, чтобы моя жизнь имела значение. Но здесь..."

Он снова сделал паузу. Рука Симы сжалась на его плече.

"Никто никогда не защищал меня", - проговорил он. "Или был добр ко мне. А тут - такие люди".

Он не назвал имя Прии. Но ее имя было написано на его лице и в его словах, независимо от этого.

"Каким бы ни было наказание, я приму его", - сказал он дрогнувшим голосом. "Я... я даже умру, миледи. Но я лучше сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить махал. Вот что я хотел бы сделать".

"Тогда это мое наказание тебе, мальчик", - сказала Бхумика. "Если ты хочешь что-то изменить, ты будешь служить мне. Ты будешь служить мне преданно до самой смерти. Больше не будет предательств. Ты будешь моим существом до последнего вздоха. Клянешься ли ты в этом душой и жизнью?"

За ним, в тени, в дверь вошли фигуры. Она увидела отблеск серебра. Тонкий, как шрам от серпа.

"Я поклянусь", - сказал он.

"Поклянись в этом".

"Я клянусь, госпожа Бхумика".

"Хорошо. Если ты снова предашь меня или моих, ты умрешь".

"Да, госпожа", - произнес он тоненьким голосом. Рука Симы наконец ослабла на его руке, ее собственные плечи расслабились.

Решив этот вопрос, Бхумика посмотрела на людей, все еще окружавших ее. У них было очень мало времени.

"Вам покажут ваше оружие", - сказала она. "И вам покажут, что делать. Солдаты будут направлять вас", - добавила она, наклонив голову к мужчине, стоящему у двери, на его руке блестела командирская манжета, бело-золотые доспехи были чисты. Он кивнул, сделал жест, и его люди разошлись веером.

Халида помогла Бхумике удобно устроиться на подушках на полу под открытым окном, через которое проникал дымный ветерок.

Ее окружали розы, в изобилии растущие в глиняных и лакированных кувшинах. Цветы, сладкие и нежные, выглядывали из колючих лоз, протянувшихся из садов к ее окнам. Мягкие, покрытые листьями перьев растения, стекающие с плоской крыши. Каждое из них было выращено ее заботливыми руками. Ее руками - и, что самое главное, ее магией. Каждый раз, когда она дышала, они двигались вместе с ней, как будто ее собственная грудная клетка была их почвой, домом для их корней.

Есть сила показная и яростная. А есть сила, растущая медленно и становящаяся сильнее за время, проведенное в плетении древней силы. Старый урок старейшины Сароджа. Бхумика держала его в уме, пока ждала.

"Ашок", - прошептала она. "Приди за мной. И мы увидим, кто сильнее".

МИТУНАН

Регент уже некоторое время кричал, требуя привести к нему командующего Дживана. Но ни командира, ни кого-либо из личной охраны регента не было видно. Люди лорда Сантоша тоже исчезли, и никто не мог сказать, куда именно они направились, хотя один из привратников утверждал, что они ушли через конюшни несколько часов назад, во всеоружии.

Вокруг царил хаос. Каким-то образом Митунану - не более чем ничтожному стражнику, который нес вахту на стенах, обученному пускать стрелы и звонить в колокольчик для смены часов, и не более того - дали меч и отправили сражаться.

И каким-то образом он оказался в руках мятежника.

Мятежник повалил его на землю, схватив за горло. Один раз. Дважды. Отпустил его. Над Митунаном мелькнуло лицо повстанца в маске. Позади него появилась еще одна маска. Две.

Звук обутой в сапоги ноги, ударяющей тело о землю. Три.

За стенами махаля их было гораздо больше.

"Покажи нам дорогу к хозяйке дома", - сказал стоящий на коленях мятежник. "Или мы убьем тебя прямо сейчас".

Он не хотел этого. Это было бы неправильно. Он знал это. Но он слышал крики и свист падающих стрел. Звон и шипение стали. Он слышал, как вокруг него задыхаются другие стражники, раненые и умирающие.

Он не хотел умирать.

Слева от него один из стражников приподнялся на локтях, задыхаясь. "Мы не сделаем этого", - задыхался охранник. "Мы не..."

Его слова прервались. В его грудь вонзился деревянный меч. Вокруг рукояти кожа горела, покрываясь волдырями.

Митунан вздрогнул.

"Итак, - сказал коленопреклоненный повстанец, все еще наблюдая за ним. "Что ты будешь делать?"

"Я покажу тебе", - сказал Митунан. Сглотнул. "Пожалуйста. Не надо."

Мятежник поднял его на ноги.

У жены регента был собственный дворец в миниатюре, в центральном дворе махала. Когда Митунан, спотыкаясь, направился к нему, держа за спиной странный горящий нож, он мог только удивляться тому, как дым и бой преобразили даже обычно прозаический миниатюрный цветочный форт. Шпалеры с розами, белые и желтые цветы на окнах - все это выглядело как-то гуще и темнее. Зелень виноградных лоз была более глубокой, почти маслянистой. Ставни на окнах были нелепо распахнуты. Вместо решеток были листья, переплетенные тенями.

"Не очень-то похоже", - пробормотал меньший повстанец. Женщина, судя по голосу.

Мужчина-повстанец хмыкнул в ответ.

Выставил вперед свой нож.

Митунан долгое мгновение ничего не чувствовал. Он посмотрел вниз и увидел, как из его живота торчит древко ножа, залитое кровью, словно во сне. Затем он начал дрожать. Упал, когда нож был извлечен на свободу.

Не стоило доверять повстанцам, что они пощадят тебя, подумал он, и голос в его голове звучал как голос его командира - низкий, насмешливый гул осуждения. Они всегда собирались убить тебя. Глупый парень.

"Тебе понадобится время, чтобы умереть от этого", - сказала женщина. Она перешагнула через него.

Но когда двое мятежников приблизились к розовому дворцу, на них внезапно обрушился дождь стрел - с крыши, из окон. Они проклинали и с ужасающей быстротой прыгали между падающими стрелами. Это было похоже на танец.

А потом земля... сдвинулась.

Цветы, неровные, как стекло. Из земли вырывались шипы, острые, как ножи. Как зубы.

Он слышал их, как сквозь воду. Видел, как они колышутся, смещаются, когда его зрение отказывало.

Земля поглощала ноги женщины. Она закричала, борясь с этим, но нежные просторы цветов, которые леди Бхумика посадила своими руками давным-давно, каким-то образом поглотили ее до лодыжек. Земля вокруг нее была окровавлена.

Что-то зеленое вонзилось в грудь мужчины-повстанца.

Тебе понадобится время, чтобы умереть и от этого, - хотел крикнуть Митунан. Но у него не осталось слов. Все вытекло из него.

Тьма окутала его, как плащ.

МАЛИНИ

Они дошли до тривени. Здесь Малини почувствовала запах дыма. Слышала далекие звуки, похожие на голоса, причитания.

"Я могу провести тебя вниз", - сказала Прия.

Малини посмотрела вниз на Хирану, на край тривени. Поверхность была неровной, со скользкими краями и острыми обрывами. В последний раз, когда она взбиралась на Хирану, у нее была направляющая веревка и охрана, чтобы сохранить ей жизнь. Но в той части Хираны, что была ниже ее, веревки не было. Даже когда рядом с ней была Прия, она почувствовала тошноту в желудке.

"Наверное, другого выхода нет", - пробормотала она.

"Нет", - сказала Прия. "Больше нет".

Малини взяла себя в руки. Она должна была сделать это, если хотела быть свободной. И умереть от падения, а не от яда или огня - это было бы по-новому. По крайней мере, это было так.

Она позволила Прие взять себя за руку. Ее первый шаг был сделан по земле, предательской и хрупкой. Ей показалось, что она стоит на разбитой раковине, под которой нет ничего, кроме пустоты. Затем поверхность под ее ногами выровнялась. Между пальцами ног просочился мох. Она сглотнула и перевела взгляд на лицо Прии.

"Скажи мне, куда поставить ноги".

"Просто следуй за мной", - сказала Прия. "Вот так. Вот так".

Ветерок кружился вокруг них. Она снова почувствовала запах гари.

Не сводя глаз с Прии, она последовала за ней.

"Вот так", - сказала Прия голосом, похожим на ветер в листьях. Возможно, она хотела, чтобы он был успокаивающим. Но это было не так. Не совсем. "Быстрее, если можешь".

"Я не могу", - выдавила из себя Малини.

Она хотела объяснить Прие, как мало у нее сил. Но в ушах внезапно раздался свист, стук, и Прия поклялась, что ее хватка ослабла. В землю у их ног вонзилась стрела. Малини вздрогнула, борясь с инстинктом свернуться в клубок или, что еще хуже, броситься назад. На мгновение она замерла, выдерживая собственный вес и опираясь лишь на небольшой выступ скалы.

В воздухе с шипением пронеслась еще одна стрела, и Малини подпрыгнула, чтобы уклониться от нее.

Земля с треском разверзлась, и она, споткнувшись, на секунду потеряла равновесие, встретившись с испуганными глазами Прии. Страх пронзил ее. Она собиралась упасть. Она упала с бесшумным криком...

И была поймана. Мох, как сеть, на ее спине. Ее сердце колотилось, и она вцепилась скользкой от пота рукой в камень. Любой камень. Она чувствовала, как мох шипит и формируется позади нее, с неестественной скоростью сцепляясь, обхватывая ее тело.

"Прия".

Прия смотрела на нее с открытым ртом.

"Я не знала, что могу это делать", - слабо сказала она. И затем, словно выйдя из ступора, она шагнула вперед и подняла Малини на ноги. Она сделала это не только благодаря физической силе, хотя Малини чувствовала железную хватку ее рук и видела, как стиснуты челюсти, когда она напрягалась, чтобы подтянуть Малини к себе; Малини чувствовала и зеленый толчок, как будто он был продолжением Прии и отвечал на ее движения.

Она схватила Прию за запястья.

"Не отпускай меня больше", - задыхалась она.

"Не отпущу".

"Даже если мы рискуем быть перерезанными. Не отпускай".

"Я не буду". Кончики пальцев Прии нежно касались кожи Малини, ощущая биение пульса. Она крепче прижалась к Малини, не сводя с нее глаз. Ее лицо было очень серым. "Я не буду", - повторила она.

Они спустились вниз по Хиране. Медленно, медленно. Попала еще одна стрела, Прия яростно выругалась и потащила Малини вниз, прижимая к скале. Она оскалила зубы - это была единственная ярость, которую она проявила с тех пор, как они начали спуск, - затем вернула Малини в исходное положение и продолжила вести ее.

"Они не пытаются причинить нам вред", - сказала Прия низким голосом. Они пытаются напугать нас, чтобы мы не двигались, и они могли забрать меня". Так что мы переживем это, Малини. Я обещаю".

Малини могла бы прослезиться, когда снова почувствовала под ногами твердую почву. Но она не была такой женщиной, поэтому она просто кивнула Прие и выпрямила позвоночник, глядя в сторону махала генерала.

Сам махал был хорошо защищен, с высокими непроходимыми стенами. Как и любой оживленный махал, он обычно был проницаем, слуги и посетители входили и выходили, но Малини видела, что работа по закрытию прохода началась быстро. Решетчатые окна были черными. На крыше стояли лучники, наконечники их стрел горели огнем.

За махалом горел город Хиранапрастха. В воздухе вился дым, окутанный ореолом.

"Один из них здесь", - сдавленно сказала Прия. "Нет. Больше, чем один". Она все еще держала руки Малини, и на мгновение сжала их еще крепче, прежде чем наконец отпустить. Затем она повернулась лицом к открытому пространству земли, отмеченному лишь выступом деревьев.

Под стволами этих деревьев шевельнулась тень. Всего на мгновение.

Малини стояла очень тихо, ветер трепал ее волосы.

И вдруг - вот они.

Два человека в деревянных масках, с огромными страшными резными лицами, мчались к ним. Прия без сил толкнула Малини на землю, и Малини безропотно опустилась на землю. Она не хотела так умирать, не тогда, когда свобода была так близка, не тогда, когда у нее был шанс добраться до Рао и Адитьи и отомстить, чего она жаждала. Бой никогда не был ее сильной стороной.

Но это определенно была сила Прии. Она двигалась с ядовитой стремительностью змеи. Она не была высокой женщиной, но в ее плечах, в напряженных мышцах рук чувствовалась сила. Она ударила первого мятежника плечом в живот и повалила его на землю. Мятежник был обессилен, но быстро пришел в себя и бросился с кулаками на Прию.

Она уклонилась, но движение вывело ее из захвата, и повстанец поднялся, снова повернувшись к ней. Этот удар не промахнулся. Прия завалилась на бок и сильно ударилась о землю. Повстанец в маске набросился на нее с кулаками. А Малини все-таки поднялась на ноги, движимая каким-то диким инстинктом, как будто ее скудных сил хватило бы, чтобы увести любого из этих повстанцев.

Но Прия-Прия смеялась. Повстанец сделал паузу, когда их спутница остановилась позади них, уже не бегущая, чтобы вступить в схватку.

"Если ты убьешь меня, путь уйдет со мной", - шипела Прия. "Если ты убьешь меня, вы все умрете, отчаянно потягивая свои склянки".

Повстанец над Прией замер.

"Я закрыла его", - продолжала она. "И снова спрятала. Путь к водам Бессмертия исчез".

Повстанец колебался еще секунду.

Земля задрожала под их ногами, огромные шипы вырвались из дерна. Стоящий повстанец вскрикнул и упал назад. На руке расцвела кровавая полоса. На дереве маски появилась белая полоса повреждения, опасно близко к глазнице.

Меньший повстанец - возможно, женщина - держал перед собой раскрытую руку. Как будто это движение могло удержать шипы. Возможно, так оно и было.

На земле эти шипы извивались, закручиваясь сами собой.

"Не только у тебя есть дары". Сквозь маску голос был полым, искаженным деревом. "Я тоже благословлена водой".

"Благословленная пузырьками", - процедила Прия. "Ходячая мертвечина. Ты долго не проживешь".

Если у мятежника и были какие-то мысли по поводу этого заявления, то их чувства были хорошо скрыты маской. "Ты можешь спасти нас всех, если только укажешь нам путь. Мы должны быть на одной стороне".

"Скажи это своему лидеру", - сказала Прия. "Скажи ему, что это он довел нас до такого состояния. Не я. Я хочу того, чего всегда хотела". Прия не шевельнула рукой, и шипы снова начали медленно распутываться, обрастая щетиной. Движение было медленным. Слишком медленно.

"Твоя воля не сильнее моей", - сказал бунтарь. "Ты не являешься существом убеждения. Ты ничему не служишь".

"Я сильнее, чем ты думаешь", - сказала Прия. И тут земля начала ломаться под повстанцами. Шипы наклонились ближе, угрожающе. "Вашему вождю не нужен мой труп", - сказала Прия, когда они с трудом удерживали равновесие. "Мы оба это знаем. Но я? Я совсем не против убить тебя. Поэтому мой совет тебе прост: Бегите".

Они не хотели этого. Это было ясно. Но дерн под ними вздымался, новые колючки выползали на свободу, как когтистые пальцы, когтистые и изогнутые. Поэтому они повернулись и побрели прочь.

Прия даже не смотрела им вслед. Она задыхалась, ее рука уже побагровела от синяков, и она смотрела на что-то за ними. Малини проследила за наклоном ее головы. Она увидела то же, что и Прия.

Возле махала стоял мужчина. Он не двигался в их сторону. Малини даже не была уверена, что он смотрит. Глаза его маски были черными ямами. Он стоял с луком, прислоненным к ноге, и не делал никаких движений, чтобы воспользоваться им. Его голова откинулась назад. Словно в знак признания или вызова.

"Идем", - пробормотала Прия, делая шаг назад. Еще один. Малини втянула воздух и последовала за ней.

Похоже, теперь была их очередь бежать.

Они не выделялись в городе, как опасалась Малини, потому что насилие повстанцев и столь же жестокий ответ солдат генерала посеяли хаос. Деревянные дома Хиранапрастхи не выдержали этого. Вскоре они уже мчались по горящему лабиринту зданий. Даже если бы Малини не провела несколько месяцев, запертая в одной комнате, она была бы ошеломлена размахом и масштабами этого безумия.

Но все, что она могла сделать, это стиснуть зубы и заставить себя двигаться дальше, несмотря на то, что тело грозило предать ее. Толпа толкала ее, давила, и Прия схватила ее крепче. "Не отпускай меня", - призывала Прия. "Держись за меня, как будто мы все еще карабкаемся вниз по Хиране. Вот так".

"Я чувствую запах огня", - сказала Малини, ее голос задыхался от его вкуса и воспоминаний, которые он в ней пробуждал.

"Я знаю", - сказала Прия. "Я знаю". Она усиленно моргала, ее глаза слезились, белки покраснели от дыма. На краткий миг она посмотрела не на Малини, а сквозь нее, погрузившись в темноту собственного прошлого. "Не думай об этом". Она крепче сжала руку. "Мы не можем об этом думать. Нам нужно идти дальше".

Прия вела их вперед, как подобает женщине на задании. По узким переулкам и широким улицам, полным людей, криков и хаоса. Она жестом велела Малини прикрыть лицо своим паллу, чтобы не вдыхать едкий запах, в то время как глаза Малини слезились от запаха и гари. Не останавливайся, сказала себе Малини. Не останавливайся, ты так близко. Мы так близко.

Вдалеке виднелся лес, когда Прия внезапно свернула вправо, увлекая Малини под прикрытие каменной ниши. Толпа по-прежнему проносилась мимо них.

Выражение лица Прии было решительным.

"Ты иди", - сказала Прия. "Иди к своему верному последователю, как бы его ни звали. Он ждет тебя под беседкой из костей. Я скажу тебе дорогу; это недалеко отсюда. Иди, и он отведет тебя к твоему брату".

"Ты думаешь, я смогу выжить здесь одна?" недоверчиво спросила Малини. "Я высокого мнения о себе, честное слово, но вряд ли я смогу пробраться через горящий город и не умереть".

"Мы все учимся таким образом", - сказала Прия.

"Надеясь, что не умрем, когда все шансы складываются против нас?"

Малини не думала, что это серьезно, но рот Прии был тверд, а глаза торжественны, когда она кивнула.

"Да", - сказала Прия.

"Ты попросила меня дать обещание", - попыталась Малини. "Ты попросила меня дать тебе клятву ради твоей Ахираньи. Разве ты не постараешься сделать так, чтобы я дожила до ее исполнения?"

Прия сказала задыхающимся голосом: "Мои друзья в махале".

Ее друзья. Те другие служанки. Малини сглотнула и спокойно сказала: "Значит, они за крепкими стенами и в безопасности, насколько это возможно".

Но Прия не слушала ее. "У меня есть эта сила. Этот дар во мне. И сейчас он сильнее, чем когда-либо в будущем. Я должна помочь им. Если с ними что-то случится, я..."

"Ты сильнее всех повстанцев, напавших на махал и сжегших этот город, вместе взятых?" спросила Малини. "Ты хитрее, умнее, лучше оснащена и имеешь больше возможностей, чтобы победить их?"

"Ты только хочешь убедить меня сделать то, что тебе нужно от меня".

"Да", - признала Малини. "Но это не делает меня неправой. Спаси меня, и ты сможешь спасти свою Ахиранию. Спаси меня, и у твоей страны будет выбор, помимо мятежников и той судьбы, которую уготовил тебе император. Пожалуйста".

Прия не была уверена, что делать, Малини знала это. Она видела это в глазах Прии, в ее сжатых губах, напряженных, как натянутая тетива. И Малини больше ничего не могла сделать, чтобы убедить ее.

"Ты права", - сказала Прия. "Я дала тебе обещание. И ты дала мне его в ответ".

И затем она вихрем помчалась в сторону леса, и Малини ничего не оставалось, как последовать за ней.

Они уже углубились в темный и извилистый лабиринт деревьев, когда Прия внезапно остановилась.

"Прия", - сказала Малини. Она говорила тихо. Она что-то услышала? Увидела что-то? "Что это?"

Прия слабо покачивалась на ногах. Она медленно повернулась лицом к Малини, моргая. Она протянула руку вверх, вытирая глаза.

Рука, которую она отдернула, была в крови.

"Что-то", - сказала Прия. "Что-то не так".

Малини не успела ничего сделать или сказать, как Прия рухнула на землю.

АШОК

Он уже почти не чувствовал Прию.

Он стоял перед маленьким приземистым фортом - розовым дворцом, уродливым творением Бхумики, в чем он не сомневался, - который находился в самом сердце махала. Его стены, окруженные садами, представляли собой узел из колючек. Шипы шириной с человеческую руку. Шипы острые, как лезвие. На них запеклась кровь.

Она была в этих стенах. Но Прия не была.

"Я могу дотянуться до тебя, Бхумика", - пробормотал он, закрыв глаза. "Если бы я попытался, я бы смог это сделать".

"У них есть лучники на крыше", - тихо сказала одна из его девушек. Она стояла в тени, ее маска была поднята.

"Не очень хорошие", - спокойно ответил Ашок. "Тех, кого они потеряли на внешних стенах".

Кипящая жидкость, которую они продолжали сбрасывать вниз, беспокоила его больше. Дешевые трюки, но они были эффективны, учитывая ее ограниченные ресурсы.

Махал, в конце концов, был разрушен.

Ашок потерял всего несколько мужчин и женщин. Неясно, шипы или стрелы убили их в конце концов, но он считал маловероятным, что кто-то, кроме Бхумики, положил конец их жизни. Его мягко говорящая сестра, слишком высокородная, чтобы марать руки, всегда была чудовищным противником, когда позволяла себе поблажки в настоящем бою. Очевидно, это не изменилось.

Неважно. Пусть себе плесневеет в этом месте. Она все равно ему не нужна.

Когда он вернется - когда он станет триждырожденным, когда в нем будет вся сила вод - тогда они поговорят о будущем Ахираньи. И его воля превозможет ее собственную.

"Со мной", - сказал он и повернулся. Он пошел от розового дворца, от разрушенного махала к Хиране. Она возвышалась над ними. Вместе они взобрались на вершину, используя веревку для опоры.

В последний раз, когда он был на Хиране, сгорели его братья и сестры по храму. После их смерти его долгие годы мучили кошмары. Старая ярость поднималась в нем, когда он взбирался и смотрел на резьбу, одновременно знакомую и ставшую чужой с течением времени. Когда-то это был его дом. Это был его дом.

На Хиране он пустил свою ярость в ход. Тех немногих охранников, которых они нашли, они убили. Они исследовали комнаты. Ничего не нашли. Только одна женщина лежала без сознания на полу в северной комнате. Не императорская принцесса, подумал он. Жаль.

Ашок подозвал одного из своих людей. "Разбуди ее", - сказал он. "Допросите ее. Узнай, знает ли она что-нибудь полезное о моей сестре".

Его человек кивнул и вынул косу из пояса.

Ашок оставил его и вернулся к тривени.

Ты моя, подумал он, обращаясь к Хиране в тишине собственного черепа. Он положил руку на цоколь. И я твой. Я не просто так умер в тебе. Так укажи мне путь.

Под его рукой камень был холодным и безответным. Он не чувствовал его тепла, как в детстве. Он был неподвижен и холоден, каменный труп. Он надеялся, что сможет найти дорогу без Прии. Теперь, когда власть регента была сломлена - теперь, когда Хиранапрастха горел, а Хирана была не хуже его, - он надеялся, что храм уступит ему. Это была маленькая надежда, вопреки всему.

Неважно.

В комнату вошла одна из его женщин, вытирая руки от крови. За ней стояли еще трое повстанцев, наблюдая за ним и ожидая приказов.

"Мы продолжаем поиски", - сказал он. Они так и сделали. Он прошел по всей длине Хираны, заходя в каждую комнату монастыря, в каждое помещение, где когда-то бегали, сражались, играли и молились его братья и сестры. Он вошел в сангам, надеясь, что Хирана почувствует его и уступит ему. Но вход в воды бессмертия не появлялся. Он не мог найти его.

Возможно, если бы он размышлял - если бы проводил здесь дни за днями, как это делала она, - он нашел бы путь.

Но времени не было. Бессмертные воды плавали в крови его последователей, быстро превращаясь в яд. Утрачивая их силу. Их жизни. Он должен был действовать, пока у них не закончилось время.

Будь ты проклята, Прия.

"Мы уходим", - сказал он в конце концов своим последователям, поверженным у груды камня. "Мы снова отправляемся на поиски моей сестры".

"Мне жаль", - сказал другой из его людей. Сквозь маску Ашок не мог видеть его выражения лица, но ему было стыдно. "Я не должен был позволить ей сбежать".

"Не за что извиняться", - сказал он. "У нас все еще есть наша новая сила. Мы найдем дорогу"

ПРИЯ

Первым шагом после вхождения в воды, лишенные смерти, было вообще выйти из них. Если вы смогли провалиться под эту космическую синеву и вынырнуть обратно, а ваше тело осталось в рабочем состоянии - что ж. Вы уже совершили маленькое чудо.

Следующим шагом было выжить в последующие часы. Прия не забыла больничную палату: не забыла дважды и единожды рожденных, которые умирали там, потерянные и лихорадочные в своих кроватях. Но она не думала, что это придет к ней сейчас, когда Хирана позвала ее к водам, когда она не чувствовала ничего, кроме блаженства, когда опустилась в них, и сангам развернулся для нее.

Но она была здесь. Горела. Выплевывала желчь в кусты.

Она сама была виновата в том, что считала себя какой-то особенной. Это было не так. И теперь она умирала.

Сорняки засыхали и воскресали в бешеном круговороте под ее руками, когда она выдыхала. Она поклялась, голова закружилась, и она встала на колени.

"Ты можешь встать?" спросила Малини. Ее голос был совсем рядом. Она стояла на коленях рядом с Прией, ее взгляд был прикован к тропинке позади них. Возможно, она искала других людей, бегущих в укрытие, или солдат.

"Я могу. Просто дай мне минутку".

С огромным усилием Прия, спотыкаясь, поднялась на ноги.

Упала.

"Ну," сказала Малини. "Видимо, нет".

"Мне придется", - выдавила из себя Прия. "Мы не можем здесь оставаться. Не в том состоянии, в котором находится город".

Малини на мгновение замолчала. Затем она сказала: "Ты понимаешь, что мои силы ограничены".

"Конечно, понимаю".

"Тогда ты простишь меня, если все закончится плохо. Подойди. Обними меня".

Прия так и сделала. Каким-то образом Малини удалось поднять их обеих на ноги, при этом лицо Прии оказалось прижато к ее плечу, а руки Прии крепко сжимали ткань блузки Малини.

"Что с тобой случилось?" прошептала Малини, голос легким перышком коснулся волос Прии. И Прия задрожала, не только от жара, и ответила: "Я не могу этого объяснить".

"Не можешь?"

" Не буду, тогда. Моя магия - это мое дело".

"Тогда оставь свою магию и свои дары в тайне, если тебе так нужно", - сказала Малини. "Просто скажи мне, куда нам нужно идти, чтобы добраться до этой беседки из костей".

Прия сказала ей. И Малини начала идти - медленными, осторожными шагами, помня о шатающемся весе Прии в ее руках. Прия заставляла себя переставлять одну ногу перед другой, снова и снова, даже когда ее кровь, словно прилив, поворачивала назад в ее теле.

"Прия", - шептала Малини. "Прия, Прия. Послушай мой голос".

"Почему ты произносишь мое имя?"

"Потому что ты не отвечаешь мне".

Дыхание Прии вырвалось из нее. "Прости, что пугаю тебя".

"Я не боюсь", - сказала Малини в ярости. Она все еще держала Прию - все еще используя свою силу, чтобы протащить Прию через ветви огромных темных листьев.

"Конечно, ты боишься", - сказала Прия. Она хотела, чтобы ее слова прозвучали мягко, понимающе, но они прозвучали невнятно от боли, и Малини проигнорировала их.

Они шли. Шли.

"Я не могу тащить тебя дальше", - сказала Малини через некоторое время. "Нам придется подождать здесь".

Чего ждать? подумала Прия. Но она не спросила. Малини дрожала и потела, с серым лицом она прислонилась к узловатому стволу дерева, и на нее падал солнечный свет. Ее щека в том месте, где Прамила ударила ее, была синюшной.

"Цветок-игла", - тускло сказала Прия.

"Я бы хотела, чтобы ты замолчала о цветке-игле", - сказала Малини. Но через мгновение она выругалась и потянулась к Прие. Прия повернула голову так, чтобы Малини могла снять цепочку с ее горла.

Малини капнула настойку на губы. Побледнела. "Вот так", - сказала она. "Теперь нам не нужно обсуждать это дальше".

"Надень его на шею".

Малини бросила на нее нечитаемый взгляд и надела цепочку на голову, а маленький сосуд опустился в ложбинку горла.

"Почему ты хочешь знать о моей магии?" спросила Прия. "Почему это имеет для тебя значение?"

"Я сказала тебе, что ты меня заинтересовала", - ответила Малини. "Я сказала тебе, что хочу знать о тебе все".

"Ты сказала это, чтобы я подумала - я тебе нравлюсь", - сказала Прия с заминкой.

Темно-серые глаза Малини остановились на ней самой. "Ты мне нравишься", - сказала Малини.

"Пожалуйста, не говори так".

"Ты помогла мне. Ты пыталась спасти меня от яда. Ты утешала меня. Когда реальность казалась далекой, и я не знала, что реально, ты..."

"Пожалуйста", - сказала Прия и поняла, что на этот раз ее слова звучали как мольба. "Не надо."

Она не хотела снова быть убежденной в глупости, позволять себе слишком сильно любить Малини. Она не хотела доверять ей, не хотела дружить. Она не хотела хотеть ее. А ведь это было бы так просто, после всего, что они пережили вместе - после того, как она видела, как Малини чуть не умерла, и наблюдала, как глаза Малини расширились и похолодели от ярости, когда Прамила приставила нож к горлу Прии. Она стояла на краю. Она не хотела упасть.

Между ними воцарилась тишина.

Затем Малини сказала неразборчивым голосом: "Если ты так говоришь. Возможно, это будет более приемлемо для тебя: Я хочу понять мир, в котором живу, каким бы странным он ни был. Мне нужно понять, чтобы выжить в нем. В юности я поняла важность понимания природы окружающих меня людей, но также и необходимость понимания более великих вещей: религии. Военная стратегия. Политику и все ее многочисленные игры. Твоя магия ничем не отличается от всего этого".

Так было лучше. Легче. Так сердце Прии было менее открытым, менее уязвленным.

"Под Хираной есть река", - сказала Прия в бархатной тишине жужжания насекомых и неровного дыхания Малини. "Твоя няня была права. Но она доступна не каждому. Я думаю, если бы генерал Викрам или любой имперский солдат попытался пробить путь к нему через камень, они бы ничего не нашли. Это... магия. И живая, и она позволила мне найти ее благодаря тому, кто я есть".

"В Ахирании все ритуалы состоят из трех частей", - продолжает Прия. "Я не знаю, так ли это в Париджате или в любом другом месте, но мы всегда знали в детстве, что нам придется пройти через эти воды три раза, если мы хотим получить дары якши. С момента основания Париджатдвипы ритуал давал нашим старейшинам только самые малые дары. Власть над Хираной. Больше ничего. Но мы прошли через воды, я и мои братья и сестры, на празднике темной луны, и... внезапно мы стали такими, какими были старейшины когда-то, в Эпоху Цветов.

"Те, как я, кто проходил через это в первый раз, мы были изменены. Но те, кто проходил во второй раз или в третий..." Прия покачала головой. "Это было похоже на то, как будто семя было посажено в первый раз, и оно росло внутри них до этого момента. Что-то, что росло в воде, возможно, годами, расцвело в нас. Наши старейшины, они... они должны были быть довольны. Но они не были довольны. Потому что они думали..." Прия сглотнула. Должна ли она признать это? Ужасные подозрения, которые они питали к ее братьям и сестрам, к ней самой? "Гниль появилась, когда у нас появились силы", - сказала она в конце концов. "Тогда она была меньше, слабее, но они боялись. Они думали, что причина в нас. И что мы чудовищны. Мы были слишком сильны. Поэтому они убили нас. Умерли вместе с нами".

Прия приподнялась на локтях. Зелень под ней была мягкой. Успокаивающей.

"Я снова искала воду", - сказала Прия. "Искала путь. И я нашла его. Но находка - она имеет свою цену. И я плачу ее".

Малини издала сдавленный звук. Но Прия не смотрела на нее. "Мне не нужна жалость", - сказала она, все еще глядя на зеленый цвет.

"Чего ты надеялась добиться?" Малини сказала после нескольких ударов сердца, ее голос был низким.

"Я пыталась найти... себя. После смерти остальных я... думаю, мой разум пытался защитить меня. Я так много забыла. Я больше не могла использовать даже те дары, которые у меня уже были".

"И ты нашла себя, Прия?"

Прия покачала головой. "Я больше не знаю, что значит быть ребенком храма. Может быть, это значит быть полезной людям, которые стремятся к власти", - сказала она, наконец посмотрев на Малини. "Может быть, это значит быть чудовищем. Иногда это так и кажется. Но может быть... может быть, это значит что-то еще. Дети и я, мы могли бы контролировать Хирану. Контролировать природу. Кто-то однажды сказал мне, что самые сильные из нас могут управлять даже гниением. Может быть, быть мной значит... быть лекарством".

Это была надежда, о которой она начала задумываться только теперь, когда почувствовала, как сила уходит из нее, ослабевает и исчезает. Теперь, когда она ощутила ее пьянящую сладость. Может ли ее магия действительно быть чудовищной, если она так приятна на ощупь?

"Ты думаешь, у тебя есть сила, способная положить конец гниению?" спросила Малини.

"Возможно", - ответила Прия. "Это все - все возможно. Я не знаю. Сейчас это не имеет значения, не так ли? Я не собираюсь выживать, чтобы проверить свои силы".

Корни деревьев на поверхности лесной подстилки слегка вздрагивали, дрожали, скрипели по почве, когда тянулись к Прие.

"Должна ли я их отогнать?" спросила Малини странным, сухим голосом. "Или ты зовешь их?"

Прия вздохнула, внезапно утомившись. "Оставь меня. Иди к этому своему лорду Раджану. Иди к своему брату. Сделай - именно то, на что ты надеялась. Я знаю, что ты этого хочешь. Не притворяйся, что тебе не все равно, что со мной будет".

"Ты спасла мне жизнь", - сказала Малини. "Ты спасала ее не один раз".

"И тебе все равно", - сказала Прия. "Я знаю это. Так что уходи".

Она чувствовала, как Малини обдумывает это. У Малини теперь был цветок-игла. Прия сказала ей взять его именно по этой причине. Она могла бы оставить Прию здесь, дойти до беседки костей и начать свой путь к Сругне. Если она будет быстрой, то, возможно, даже догонит Рао и всех остальных мужчин.

"Я все равно умру", - добавила Прия. "Какая разница?" Я отслужила свое.

"Действительно", - сказала Малини слишком резким голосом. Внезапно она перестала сидеть, прислонившись спиной к стволу дерева. Она склонилась над Прией, взгляд ее был пристальным, что-то свирепое было в изгибе ее рта. Это приковало внимание Прии, даже сквозь оцепенение лихорадки. Малини часто была уязвимой, или хитрой, или пустой, как стекло. Но свирепой? Нет. Она редко была такой.

"Тебе не нужно верить, что я забочусь о тебе, Прия. Ты должна верить только в то, что ты мне нужна. А ты мне нужна".

"У тебя есть цветок-игла. Ты знаешь дорогу".

"Ты мне нужна", - повторила Малини. И в этих словах было так много - в том, как она поджала губы. "Что я могу сделать, чтобы ты выжила? Ты знаешь целителя?"

Прия подумала о Гаутаме и о том, как они расстались. "Нет", - сказала она.

"Тогда чем я могу тебе помочь?"

Ее пробрала дрожь. Холод. Она начинала чувствовать холод. Это был плохой признак при лихорадке.

"Там есть кто-то, кто спасет меня". Сила в ней угасала, но она знала, что почувствовала в воде: сангам, лес, переплетенные между собой. Она чувствовала других сородичей. Возможно, даже триждырожденных, потому что их присутствие было совсем не похоже на присутствие ее дважды рожденных братьев и сестер - в сангаме оно было каким-то более четким, далеким и ярким одновременно.

"Где?"

Прия попыталась заговорить. Сглотнула. Она подняла руку, указывая путь, и в ответ на это на деревьях появились знаки. Ее сердце бешено колотилось.

"Туда. Следы на деревьях. Как пальцы".

"Как полезно", - сказала Малини. Но даже в оцепенении Прия могла слышать страх под ее язвительным тоном. "Вот", - продолжила она. "Обопрись на меня снова".

Потребовалось много времени, чтобы снова поднять Прию на ноги, и Малини задыхалась от усталости. Но она держала Прию железной хваткой.

"Не моя нянька рассказывала мне сказки о якше и волшебных водах Ахираньи", - сказала она. "Ни одна уважающая себя служанка не стала бы так рисковать своим положением".

"Нет?" Прия подумала, что знает кое-что о том, что значит быть уважающей себя служанкой.

Но Малини на это только улыбнулась, тонкой, натянутой улыбкой, даже спотыкаясь на нетвердых ногах, и сказала: "Нет. Ни одна нормальная служанка не будет беспокоиться о том, что может потерять свое положение. Это моя учительница, мой мудрец сказала мне. Она обучила меня. Как учили женщин из семьи моей матери. Как и принцев. И еще она научила меня вот чему: без союзников войны не выигрываются".

"Твои союзники в арке".

"Но я здесь, в этом забытом лесу. И ты тоже."

"Мы сейчас ведем войну, Малини?"

"Да", - сказала Малини. "Мы всегда воюем".

РАО

Они долго, очень долго ждали в пещере костей в темноте луны. Они ждали, когда Хиранапрастха начала светиться фестивальными огнями, которые стали достаточно яркими, чтобы сияние было видно даже сквозь густой лес. Они ждали, пока рассвет приближался, с розовыми пальцами, когда должна была прийти Малини.

Рао обещал ждать Малини всю ночь, и он так и сделал, вместе с Латой, Премом и всеми людьми Према. Наступил день. Город продолжал мерцать, освещенный солнцем и пламенем. Конечно, праздник закончился? Но Рао ничего не знал о традициях ахиранийцев. Он не мог быть уверен.

Он продолжал ждать.

Люди были беспокойны. Один из гонцов на службе у Према - человек, привыкший путешествовать по всей империи, - развлекал остальных, рассказывая о странной природе пути искателя.

"Сругна лежит за лесами, на всех картах. Обычно это долгое путешествие. Недели. Но лес Ахираньи не всегда подчиняется обычным правилам, и на пути искателя время движется иначе", - сказал им гонец.

"По-другому?" - спросил другой мужчина, явно скептически.

Посланник пожал плечами. "Все, что я могу вам сказать, это то, что если вы пойдете этим путем, то доберетесь до Сругны за несколько дней, а не недель. Местные жители говорят, что ее построили якши. Насколько я знаю, так оно и есть".

"А цену за него требуют?"

Рао и остальные повернулись. Лата стояла в стороне, в тени под деревьями. Он не мог разобрать выражение ее лица.

"Я не знаю, что ты имеешь в виду", - сказал гонец.

"Ни в одной сказке не говорится, что якши по своей природе доброжелательные существа", - сказала Лата. "Даже к своим собственным людям. Если они проложили путь, если этот путь существует и после их смерти - я не сомневаюсь, что магия его - обоюдоострый меч".

"Ну, это небезопасный путь", - задумчиво сказал гонец. "Иногда люди пропадают на нем. Или оказываются мертвыми. Но это ничем не отличается от обычного путешествия по лесу. Тебя может так же легко подстрелить браконьер или съесть какой-нибудь дикий зверь".

" Ты в последний раз путешествовал в одиночку?"

Гонец покачал головой.

"И сколько из вас добралось до другого конца?"

"Это неважно." твердо прервал Прем. "Мы идем быстрым путем, нравится нам это или нет". В его голосе не было ничего от его обычной томной мягкости. Это был голос, не терпящий возражений. "Мы слишком долго оставались в Ахирании".

Сзади Латы послышался шум. Появился один из тех, кто стоял на страже, выражение его лица было мрачным.

"Город в огне", - сказал он.

"Что значит, в огне?" рявкнул Прем.

"Я не знаю", - беспомощно ответил охранник. "Я подошел к краю леса, и, мой господин, дым не от фестивальных огней. Это что-то гораздо большее".

Встревоженные, Прем и Рао отправились на поиски. Дым из города уже начал проникать в лес. Отсюда трудно было определить причину. Но Рао чувствовал запах горящего дерева и отчетливый запах жареной плоти. Он прикрыл нос, удивляясь, что не почувствовал этот запах раньше и не ощутил сильный жар пламени.

Лес Ахираньи не подчинялся обычным правилам. Странность леса каким-то образом приглушала худшее, пока они не приблизились к его границам.

"Нужно послать кого-нибудь назад, чтобы выяснить, что происходит", - сказал Рао Прему.

Прем скрестил руки. "Я думаю, мы должны отправиться прямо на Сругну", - сказал он. "Как можно быстрее".

"Там внизу есть Париджатдвипаны, и мы должны знать, что с ними стало", - мрачно сказал Рао. "Нам нужно знать, какую опасность мы оставляем у себя за спиной".

Охранник, стоявший на страже, вызвался пойти.

"Если возникнет какая-нибудь проблема, сразу возвращайся", - сказал ему Прем. "Ты понял?"

"Да, мой господин", - ответил тот. Он склонил голову, затем выпрямился, поправляя хлыст на поясе. "Я ненадолго".

"Не больше часа, или нам придется оставить тебя".

"Мой господин", - согласился мужчина, еще раз поклонился и пошел прочь.

Рао прислонился к дереву, потирая лоб. Прем присоединился к нему, сел на землю рядом с ним и вздрогнул.

"Ты ранен?" спросил Рао.

"Я? Нет. Кроме того, Рао, мне интереснее поговорить о тебе".

Рао посмотрел на него. Прем улыбнулся ему однобокой улыбкой.

"Столько тоски", - пробормотал Прем. "Не думаю, что я когда-либо чувствовал то, что чувствуешь ты".

"Я не влюблен в принцессу Малини", - сказал Рао. "Я ждал здесь не для этого".

Прем недоверчиво фыркнул. "Как скажешь."

"Прем. Она была ближайшей подругой моей сестры".

"Ты хочешь сказать, что оставил свою семью, спрятался здесь под чужим именем, вступил в связь с Ахираньи и отказался уехать со мной, потому что считаешь ее сестрой?"

"Нет! Нет." Рао глубоко вздохнул. "Я здесь, потому что я знаю Адитью". Он понизил голос до шепота. "Она нужна ему".

Прем замолчал на мгновение. Его улыбка превратилась в нечто более задумчивое. "Он и без нее сумел набрать много последователей".

"Правда? Я был там, когда он решил уйти", - сказал Рао. "Когда он решил стать священником - отказаться от роли кронпринца и выбрать другой путь".

"И теперь он увидел ошибку своего пути".

"Я был там, - продолжал Рао, голос его был настолько низким, насколько он мог его сделать, - когда Малини писала ему письмо за письмом, убеждая его снова принять право первородства. Я был там, когда она убеждала лорда за лордом, воина, принца и короля, присоединиться к делу своего брата. Я был там, когда... когда она предстала перед судом и назвала Чандру лжеимператором на украденном троне и провозгласила, что говорит от имени матерей пламени. Когда она обещала, что он падет".

"Ты придаешь слишком большое значение ее драматизму", - сказал Прем, в конце концов. "У тех лордов и королей были веские причины не желать видеть Чандру на императорском троне. Они бы и без нее обратились к Адитье".

"Я не уверен. Адитья устранился от политики. Возможно, некоторые искали бы его. Но сила, которая собралась вокруг него... Она увидела слабость, потребность, и воспользовалась этим. Она дала ему это. И без нее..."

"С ним все будет в порядке".

Ты все еще думаешь, что я люблю ее, подумал Рао. "Без нее, - продолжил он тихо, - он не будет знать, что делать. Я вырос рядом с ним, Прем. Я был его спутником, одним из самых близких лордов с детства. Я знаю".

Прем взглянул на него. Но он сказал только: "Кто-то идет".

Рао услышал стук копыт. Лязг металла о металл, сабли, вытащенные из ножен. Прем издал низкий свист, и через мгновение его люди показались в деревьях позади него.

Раздался далекий испуганный скулеж лошадей. Послышался шум сходящих с коней людей. Грузные животные слишком боялись леса, чтобы войти в него. Ахираньи знали это. Даже Рао это знал. Но приближающиеся люди тащили за собой своих дикоглазых лошадей, очевидно, по приказу человека, кричавшего им сзади.

"Мы должны идти", - пробормотал Рао.

"Я думал, это ты хочешь знать об опасностях у нас за спиной", - прошептал в ответ Прем. Его взгляд был устремлен вперед, рот едва шевелился. "Что ж. Теперь мы будем знать".

Через мгновение в поле их зрения появилось десять фигур. Это был отряд солдат, одетых в белые и золотые одежды Париджати. Человек Према, который ушел в город, был в авангарде. К его горлу была приставлена сабля.

Рао тут же потянулся к чакраму на запястье. Вокруг него люди Према прикоснулись руками к своим кнутам. Те, что стояли сзади, почти в тени на пути искателя, достали свои луки. Позади них Лата еще глубже погрузилась во мрак, ища укрытия.

"А. В этом нет нужды. Опустите оружие", - сказал голос. Фигура шагнула вперед, и Прем, поклявшись, со стальным шипением отстегнул от пояса свой хлыст.

"Сантош".

"Мы пришли забрать тебя от твоего блуда, принц Прем", - сказал лорд Сантош, сверкая глазами. "И тебя, принц Рао", - добавил он, склонив голову в насмешке над уважением. "Хотя я ожидал увидеть лорда Раджана. Какой приятный сюрприз - найти вместо него вас! Бордель сгорел, к сожалению. И тебя там не было".

"Отпусти моего охранника, Сантош", - потребовал Прем. "Или ты совершишь преступление против королевской крови Сакеты".

"Я действую от имени императора", - огрызнулся Сантош в ответ. "Я защищаю его интересы. И мне пришло в голову, что любопытно, что ничтожный принц проводит столько времени в Ахиранье, когда сестра императора оказывается здесь, в тюрьме. Очень любопытно".

"Я же говорил тебе", - сказал Прем, обнажив зубы и изобразив нечто, смутно напоминающее улыбку. "Я приехал в Ахиранью ради удовольствия".

"А ты, принц Рао? Только ради удовольствия?"

"Чего ты хочешь?" прямо спросил Рао. Сакетанец напряженно моргал, явно испуганный, с трудом переводя дыхание под напором клинка, и Рао вдруг обнаружил, что у него нет терпения на игры. "Ради жизни мальчика".

"Я хочу знать, почему ты здесь", - сказал Сантош. "Я хочу знать, куда ты идешь. Я хочу знать, с кем ты работаешь против нашего императора".

"Боюсь, что у тебя нет полномочий для таких навязчивых вопросов, лорд Сантош", - сказал Прем. " Позволь мне объяснить тебе, поскольку ты кажешься мне особенно медлительным: ты всего лишь завзятый париджатский лорд, который любит слизывать пот с ног Чандры. Мы же, с другой стороны, сыновья королевских кровей из городов-государств Париджатдвипы. Вы нам не ровня. Разве что Чандра уже передал тебе регентство Ахираньи?"

"Я советник императора", - сквозь стиснутые зубы сказал Сантош.

"Все наши предки, начиная с Эпохи Цветов, были советниками императоров", - возразил Прем, жестом указывая на себя и Рао. "Наш род - советники императора и всегда, всегда ставили свою кровь и свои сердца на службу целому. Ты всего лишь лакей".

"Ты не заслуживаешь того, чтобы служить ему", - сказал Сантош, в его глазах зажегся суматошный огонек, когда он достал свою саблю. "Тебе дали слишком много свободы. Именно Париджат спас твой народ, и кровь Париджата должна стоять на первом месте. Твое предательство только доказывает это. Он намного превосходит тебя".

"Он не твой друг", - проворчал Прем. "Ты знаешь это, не так ли?" Он хмыкнул. "Бедный голубь. Я вижу, что ты не знаешь".

"Я сдеру кожу с твоих костей, ничтожный принц".

"Великий разговор. Подойди ближе, если ты это серьезно".

Вместе Рао и Прем сделали шаг назад и еще один, продвигаясь все глубже на пути искателя. Воздух вокруг них странно пульсировал. Они увидели нерешительность в глазах солдат Париджати, которые явно боялись странной тишины леса и помнили страшные сказки, которые им рассказывали об Ахиранье в детстве.

"Возвращайтесь тем путем, которым пришли", - приказал Прем. "Садись на трон регента. Это явно то место, где ты хочешь быть в любом случае. Или Чандре нужно, чтобы ты сначала проявил себя?"

"Говори", - сердито приказал Сантош. "Опустите оружие и расскажите мне, как вы предали императора, или ваш человек умрет".

Сакетанский мальчик наблюдал за ними.

"Мои люди всегда знают, кто им предан", - сказал Прем.

Мальчик закрыл глаза. Он дернулся вперед и закричал, пытаясь вырваться на свободу. Солдат Париджати, державший его, резко отбросил саблю назад.

Хлынула кровь, и человек Према был мертв.

Почти в то же мгновение сзади них раздался залп стрел, ответив на команду Према.

"Быстро, - сказал Рао, когда Прем опустил руку, и париджаты пригнулись, подняв щиты или оружие, один из них получил стрелу в запястье. "В лес. Мы можем попытаться обогнать их".

"И привести их прямо к Адитье?" недоверчиво спросил Прем. "Ну же, Рао, если мы останемся и будем сражаться..."

"Мы умрем", - сказал Рао.

"Я не боюсь смерти", - сказал Прем.

"Может быть, и нет", - ответил Рао. "Но ты бы хотел победить, не так ли?"

Прем колебался.

"Поверь мне, Прем. Они не знают местности. У нас есть проводник. Они не будут знать, чего ожидать там. У меня есть план..."

"О чем бы ты ни думал, - крикнула Лата с такой громкостью, какой Рао никогда не слышал от нее раньше, - поторопись!"

"Я тебе доверяю", - грубо сказал Прем. И еще одним жестом, резким свистом, его люди свернули на тропу искателей.

Париджати, преодолев нерешительность, придержали своих лошадей и последовали за ними.

БХУМИКА

В воздухе витал запах горелого, обугленного металла. Бхумика сидела очень тихо, окруженная своими людьми, и чувствовала, как кровь капает с шипов, ощущала клубы дыма, поднимающиеся от города и просачивающиеся сквозь лозы, закрывающие окна.

Дживан вошел. Стоял перед ней. Покачал головой.

"Плохие новости, миледи".

"Скажи мне".

"Ваш муж жив".

Любая нормальная жена была бы в восторге, услышав, что ее муж выжил. Но Бхумика прикусила язык, пока не почувствовала вкус крови.

Ее брат даже не оказал ей любезности, лишив ее возможности сделать выбор.

"Что мне с ним делать?" спросил Дживан.

"Приведи его в розовый дворец", - сказала она. "Найди комнату, где его можно будет запереть. А потом я присмотрю за ним".

Дживан поместил Викрама в отдельную комнату Халиды, которая примыкала к спальне Бхумики. Викрам лежал в полубессознательном состоянии на спальном коврике Халиды. В его боку зияла огромная рана, похожая на ту, что он получил в хавели лорда Искара, наспех перевязанная тканью, оторванной от солдатского кителя. Она гадала, какая несчастная душа спасла его, возможно, ценой собственной жизни.

Бхумика села на землю рядом с ним.

"Повстанцы", - сказал Викрам. Его голос был хриплым вопросом, окровавленным от страха.

"Вокруг розового дворца выросла стена из виноградных лоз, - сказала Бхумика. "Никто не может войти".

Он не стал оспаривать ее слова. Возможно, раны на время одурманили его.

"Они переполнили город", - сказал он. "Махал - они не должны были быть в состоянии сломать стены махала. Они не были организованной военной силой. Ничего подобного Париджатдвипа не может собрать. Как они смогли сломать стены?"

Бхумика молчала. Она смотрела, как его лицо искажается от муки.

"Так много моих людей погибло", - сказал он.

Она не знала, что будет делать, когда увидит его. Но выражение его лица смягчило ее предательское сердце.

"Даже дом моего дяди сгорел", - тихо сказала она, с болью в сердце думая о том прекрасном старом хавели. Цветы, которые она вырастила для своего дяди - глубокие красные лилии, вскормленные ее собственным сердцем и ее собственной магией, - превратились в пепел у его постели. Она чувствовала это. Но для ее горя не было места ни в этом задании, ни в той роли, в которой она теперь оказалась. Она могла только спрятать его, укрыть, пока не наступит время, когда она сможет предаться своей печали. Если, конечно, такой день когда-нибудь наступит. "Есть высокорожденные, которые бежали из города, и, возможно, мой дядя присоединился к ним. Я не верю, что у него хватило на это сил, да хранят его земля и небо. Но я представлю, что он умер в своей постели, в мире. Это доброта, которую я предлагаю сама себе".

Викрам смотрел сквозь нее. Казалось, он едва слышал ее голос. "Я не понимаю", - сказал он. "Я не могу. Это почти как если бы..."

Он замолчал. Она поняла, что он думает о детях храма.

"Я обращусь за помощью к императору", - сказал в конце концов Викрам.

"Он заставит тебя покинуть свой пост", - сказала Бхумика. "Или убьет. И тогда у тебя ничего не будет".

"У меня есть связи", - сказал Викрам. "Конечно, в Париджатдвипе нет места, которое могло бы дать мне трон, и у меня больше не лежит сердце к военным кампаниям, но всегда найдется работа для человека, который знает, как стремиться к власти". Пауза. "Возможно, Сакета. Это зеленое место. Красивое. Там будет хороший дом для детей".

"Я не хочу покидать Ахиранию. Это мой дом".

"Ты не знаешь ничего, кроме Ахираньи", - пренебрежительно сказал он. Он попытался сесть. Задыхался от боли. "Ты научишься. Где этот проклятый лекарь?"

"Я не покину Ахиранью", - сказала Бхумика. "Я намерена остаться здесь. Мои извинения, муж. Ты не можешь заставить меня уйти".

Его лицо посерело от боли, губы окрасились в пурпурный цвет.

"Ты моя жена", - сказал он сурово. "И ты носишь моего ребенка".

"Да". Простые слова. "Но я не принадлежу тебе. И ребенок все еще мой, моя плоть и кровь, тело и молоко. Однажды это изменится. Все дети вырастают из своих матерей. Но пока что они остаются со мной, как и должны быть".

"Больше ничего подобного, Бхумика. Зови мне врача. Мне нужно работать, если мы надеемся выжить".

Она покачала головой.

"Что значит "нет"?

Викрам не был готов к тому, что могут сделать те, кого коснулись воды Бессмертия. И те мятежники Ашока не были готовы к ней. Но Ашок всегда недооценивал ее. Как и Викрам. Как и Прия.

К счастью, Бхумика никогда не недооценивала себя.

Тебе следовало прислушаться ко мне, подумала она. Тебе следовало избегать обострения отношений с повстанцами. Ты должен был знать, что не стоит бросать свой жребий императору, который сжигает женщин, который уничтожает своих союзников, императору, который мечтает о мире, очищенном верой и пламенем.

Ты должен был доверять женщине, на которой женился.

"Я никогда не хотела этого", - сказала она вместо этого. Это, по крайней мере, было правдой. "Я хотела мира. Я была готова заплатить цену, которую требовал мир, каким бы нарушенным он ни был. Но теперь его нет, муж, и теперь, когда мятежники и твои люди разорвали Хиранапрастху между собой, как собаки, я сделаю то, что необходимо. Я возьму на себя ту роль, которая когда-то принадлежала мне".

Наконец он посмотрел на нее и увидел ее. Ее румяное лицо, пронизанное силой. А позади нее...

Шипы, вьющиеся по окну с неестественным, завораживающим чувством.

Она увидела, как в его глазах вспыхнуло понимание. Это был холодный, чистый ужас, ужас, который сказал ей, что он никогда не подозревал ее, никогда не боялся ее. Он никогда не знал, что его высокородная жена из Ахираньи, вышедшая замуж ради политики, ради своей красоты, ради возможности рождения ребенка, которого она сейчас носила, была тем самым чудовищем, которое он когда-то хотел сжечь.

"Ты не вернешься к своему императору", - сказала она. "Мне очень жаль, Викрам. Но есть жизни, которые я ценю больше, чем твою. И действительно..." Она сглотнула. "Воистину, я пыталась".

Она поднялась на ноги. Он схватился за подол ее сари. Она отступила, прежде чем он успел дотронуться до нее.

"Врача", - позвал он ее. "Бхумика. Хотя бы это".

Он пытался подняться на ноги. Она услышала, как он снова застонал от боли.

Она закрыла и заперла за собой дверь, не оглядываясь.

Все, что она построила, разбилось вдребезги.

Ее безопасная сущность. Ее брак. Ее хрупкий мир в стране. Она больше не могла использовать силу Париджатдвипы для защиты своей собственной. Теперь ей нужна была сила Ахираньи. Сила не знающих смерти вод и их магия корней и лозы.

Ей нужна была Прия.

Многие из выживших в розовом дворце были очень старыми или очень молодыми. Но некоторые были людьми Дживана или охранниками, которые убежали в безопасное место. Некоторые были садовниками с крепким оружием или поварами с кухни с обгоревшими и мозолистыми руками. А некоторые были служанками, привыкшими к тяжелой работе по тасканию воды и дров, по подъему на Хирану. С этими людьми она и разговаривала.

Она рассказала им, что не все дети храма умерли.

Она рассказала им о дарах Прии, так похожих на ее собственные. Она сказала им, что путь к воде найден. Она сказала им, что есть шанс восстановить силу, которая когда-то существовала в Ахирании. Она дала им больше честности, чем когда-либо давала Викраму.

"И если вы пойдете со мной или будете охранять розовый дворец до моего возвращения, - сказала она. "Если вы будете действовать как моя свита и мои преданные, если вы поможете мне найти мою подругу, дитя храма, вы обеспечите Ахиранью надеждой. Что она сможет выжить, даже если империя ополчится на нас. Итак." Она посмотрела между ними. "Вы пойдете?"

"Мы все знаем истории о Совете Храма", - ворчливо сказал один из поваров. "Некоторые из нас, кто родился и вырос в городе, встречались с ними лично. Мы знаем, что с ними сделали. С детьми". Он опустил взгляд на свои руки. Теперь они были огрубевшими, не только от шрамов, полученных при готовке, но и от работы с луком. "Я пойду".

"Я тоже хочу пойти с вами", - сказала служанка Сима. К ним присоединились еще несколько голосов, предлагая свое участие в путешествии или свои стрелы на стенах дворца.

"Это путешествие не будет легким ни для кого из нас", - сказала она, когда все желающие высказались и роли были распределены. "А тем из вас, кто остался, я буду молиться каждую ночь, чтобы мои шипы выдержали".

После этого отдыха не было. Только планирование, и еще планирование, и когда она, наконец, нашла момент, чтобы остаться одной и закрыть глаза, она услышала шаги. Посмотрела и увидела, что перед ней стоит ребенок с гнилью на лице, и в его глазах надежда.

" Рукх", - сказала она. "Что тебе нужно?"

"Я иду с тобой", - сказал он. "Не так ли? Ты заставила меня пообещать служить тебе. Поэтому я должен идти. Я должен помочь тебе найти ее".

Предстоящее им путешествие не подходило для ребенка. Ей следовало отказать ему. Но если бы она оставила его позади, это бы уничтожило в нем надежду. И она поняла, что не может этого сделать.

"Да", - сказала она. "Иди и собери свои вещи".

Это путешествие не было местом и для нее. Она еще не могла даже представить себе собственного ребенка. Когда она пыталась, она ничего не видела. Только ощущала чужеродность собственного тела, тягу и боль, скопившиеся у основания позвоночника. И все же она любила их, потому что они были ее собственными, дышали и мечтали вместе с ней.

"Ты заслуживаешь лучшего, чем это", - пробормотала она, водя рукой взад-вперед по изгибу живота. Взад и вперед. "Но мы здесь. Работа должна быть сделана".

ПРИЯ

Кровать. Зеленая кровать. Ложе воды. Она была под бурлящей рекой, и она заросла цветами лотоса, их корни обвились вокруг ее запястий и горла.

Она извивалась и ворочалась в них, обеспокоенная тем, что жидкость вокруг нее была не холодной, а горячей. Она смутно помнила, что когда-то эта жидкость была болезненной, обжигающе горячей, но теперь она двигалась вокруг нее с таким же теплом и вялой консистенцией, как кровь.

Она потянулась к своему горлу, распутала корни и поднялась на поверхность воды. Она была в сангаме, или в чем-то, очень похожем на сангам, с извилистыми реками и звездами, бегущими по воде в мотках и узлах. Но вода была глубока, глубока и полна цветущих цветов - лилий и других странных, вьющихся цветов, которым она не знала названия.

Она не должна была быть здесь. Всего несколько мгновений назад она была в другом месте. Разве не так? Малини держала ее. Она помнила это. Малини держала ее, и ее голос, приказывающий Прие остаться с ней, остаться, пожалуйста...

Саплин. Смотри.

Она снова посмотрела на воду, из которой поднялась. Сквозь темноту она увидела тело.

Под илом лежало ее собственное лицо. Ее собственные волосы, распущенное облако черных ветвей. Это были ее собственные глаза, закрытые, словно во сне. Из ее груди расцвел огромный лотос, прорвавшийся сквозь открытые ребра. Из ее глаз струились лепестки ноготков, усыпанные золотом и сердоликом, просачиваясь из-под закрытых век.

Не отражение. Она знала, что это не так. И если бы она не была уверена, то увидела под ней, в медленно меняющейся серой пелене воды, еще дюжину спутанных фигур, удерживаемых корнями лотоса, их волосы свивались в воду, их тела наполовину из корней и наполовину из плоти, прекрасные и странные.

Тело, так похожее на ее собственное, возвышавшееся над остальными, двигалось. Рот открылся, и внутри него распустился цветок, усыпанный шипами, сине-черного цвета, сердцевина которого была космосом.

Она вздохнула и перевернулась в воде, пытаясь выплыть, повернуться, но веревки огромных лотосовых корней держали ее.

Тело поднималось из воды. Его глаза открылись. Золотисто-пепельные. Багровые, как кровь.

Оно подплыло к ней. Прикоснулся пальцами к ее челюсти. Его пальцы были теплыми, как священное дерево. Его улыбка была красной. Это была не она. Не могло быть ею.

Оно погладило ее по щеке.

"Посмотри на себя", - сказало оно голосом, который не был ее собственным. "Ты такая новая. И в то же время такая пустая".

"Кто ты?" прошептала Прия.

"Неужели ты не понимаешь, чему поклоняешься?" - спросило ее отражение. Оно улыбнулось.

Прия вздрогнула от неожиданности всем телом, и якша рассмеялся. Вода была горячей, как кровь, форма якши была вырезана из дерева и плоти, глаза - кровавого цвета.

"Ты вырезала свое сердце, чтобы встретиться со мной", - сказала она. "Не попросишь ли ты у меня благодеяния?"

Прия ничего не сказала. Она не могла. Она замолчала от благоговения и удивления. А якша только качала головой, черные лепестки падали с ее плеч, и продолжала улыбаться.

"Я хочу вернуться", - сказала наконец Прия. "Пожалуйста".

Якша кивнула. Ее пальцы отступили назад - но не раньше, чем один ноготь, заостренный, тонкий, как игла, прочертил линию крови на ее щеке. Он поднес руку, похожую на ее собственную, к своему лицу. Прикоснулось губами к ее крови.

"О, росток", - прошептало существо. "Мы встретимся снова, ты и я. Так или иначе".

И существо потянулось к Прие и поцеловало ее в губы.

На мгновение она увидела весь мир.

Она увидела океан, бурлящий у краев великого субконтинента Париджатдвипа. Она видела горы, покрытые снегом на границе Дварали. Она увидела Лал-Кила в Дварали, форт, стоявший на краю известного мира. Она видела Париджат и императорский махал в Харсингхаре, окруженный цветами.

Она видела гниение. Она видела его везде, повсюду. И она видела, как она растет и меняется; видела, что это вовсе не гниение, а цветение, расцвет; видела, как дюжина существ с речной водой, просачивающейся из их пальцев, и гвоздиками для глаз поднимают себя из почвы мира и дышат...

Она проснулась, не с вздохом и не с криком, а медленно. Как будто ей все это приснилось. Как будто ее вообще не было в сангаме. Она лежала на циновке на полу в доме, приземистом и прохладном, сладко пахнущем сыростью. Малини сидела рядом с ней на коленях.

Она бросилась на Прию и обняла ее.

Что...?

"Что это за место, куда ты нас привела?" спросила Малини, опасно понизив голос. "Женщина не позволяет мне выйти из этой комнаты. А мужчина..."

Малини резко замолчала. Прия почувствовала, как она отпрянула назад, ее лицо снова стало спокойным, глаза были скромно опущены.

А там, позади нее, стояла старейшина Чандни.

Сердце Прии резко забилось.

Она почувствовала присутствие брата и сестры, или так ей показалось. Кто-то вроде семьи, острая иголка в лесу. Этого она не ожидала.

Детство. Чандни за письменным столом. Рука Чандни в ее волосах.

Праздник. Кровь. Огонь.

Чандни отошла дальше в хижину, в полумрак. Но Прия могла видеть ее. Ее лицо с угловатыми скулами и полностью поседевшими волосами, собранными в пучок на шее. У нее были новые морщины, а манера ходить говорила о боли.

" Твой спутник привел тебя сюда", - сказала Чандни. Ее голос был мягким. Только через мгновение Прия поняла, что она говорит на классическом ахираньи, исключая из разговора ничего не понимающую Малини. "Она сказала, что ты попросила привести тебя в это место".

Прия сглотнула. В горле пересохло. Ей казалось, что она все еще находится в ловушке какого-то страшного лихорадочного сна.

"Я попросила".

"И все же я не думаю, что ты знала, что увидишь меня. Правда?" Глаза Чандни следили за каждым движением лица Прии, за каждой судорогой мышц ее тела.

Прия хотела бы иметь способность Малини вытягивать все чувства из ее собственного выражения, но она не могла. Тем не менее, она не дрогнула. Не здесь. Она смотрела на Чандни не мигая, пока ее глаза не загорелись так же яростно, как и то, чему в ее груди не было названия.

"Я чувствовала, что здесь есть кто-то вроде меня", - сказала Прия. "Но нет. Я не ожидала тебя".

"Ты считала меня мертвой?"

Я надеялась, что так и есть, подумала Прия. Но в следующее мгновение она поняла, что это не так. Однако ни один из ответов не мог помочь ей или оставить Малини невредимой.

"Все члены совета храма мертвы, и старики, и дети. Или должны быть мертвы, - сказала Прия.

Ты убила нас. У тебя должно было хватить порядочности умереть вместе с нами".

"Некоторые из нас решили умереть вместе с детьми", - сказала Чандни. "А некоторые из нас выбрали это".

Это. Прия огляделась. Плесень на деревянных стенах. Сквозь прогнившие и покрытые пятнами сырости доски пробирались насекомые. Капало с провалившейся крыши.

Малини наблюдала за ней, прикрыв глаза, с видимым безразличием. Но Прия знала лучше.

"Это не очень похоже на изгнание", - сумела сказать Прия. "Ты все еще в Ахиранье".

"Не изгнание", - сказала Чандни. Все еще мягкая. Такая мягкая. Она сделала шаг ближе, и Прия поняла, что это была не мягкость, как она сначала подумала, а убаюкивающий голос, который используют, когда говорят с диким животным. Чтобы успокоить его, перед тем как взять на поводок или зарезать. "У нас еще была работа. Или мы так думали".

"Кто еще здесь?"

"Только Сендхил, сейчас. Остальные ушли. Но он не причинит тебе вреда".

Чандни с трудом наклонилась. Она положила руку на лоб Прии. Прия не пошевелилась. Только смотрела на нее.

"Как ты спасла меня? Я думала, что я в воде".

"Это не так", - сказала Чандни. "Ты выжила сама, Прия, как выживали дети, которых приводили в больничную палату в храме. Или нет".

Они смотрели друг на друга, недоверчивые, искаженные отражения в полусвете.

"Твоя лихорадка прошла". Чандни опустила руку. "Это хорошо. Значит, ты будешь жить".

"Если бы я знала, что это ты, я бы никогда не пришла", - сказала Прия. "Я бы ожидала, что ты убьешь меня, как только увидишь".

"Я не должна была оставлять тебя в живых, Прия", - сказала Чандни. "Не тогда. И не сейчас. Я должна была убить тебя, когда твой спутник привел тебя сюда. Это правда".

"Так почему же ты этого не сделала?" спросила Прия, внезапно разозлившись - так разозлившись, что теперь она чувствовала, что дрожит, но даже не осознавала этого. "Я вряд ли смогла бы остановить тебя".

"Когда тебе станет лучше, мы поговорим".

Чандни начала подниматься, и Прия схватила ее за плечо. Она не держала крепко. Ей это было не нужно. Кости Чандни были острыми точками под ее рукой, хрупкими, как раковина.

"Теперь я в порядке", - сказала Прия на забанском языке - обычном языке, который так легко слетал с ее губ. "Теперь я здорова. А теперь мы поговорим".

Я сильнее, подумала Прия, пристально глядя на Чандни. Я больше не ребенок. И ты дашь мне ответы.

"Ну, тогда", - сказала Чандни, теперь уже на осторожном забанском. "Если ты здорова, вставай. Иди за мной на улицу, и мы поговорим. Наедине."

Чандни не стала отводить взгляд, пока она с трудом поднималась на ноги. Малини стояла рядом с ней, аккуратно сложив руки перед собой. Она не последовала за ней, когда Прия и Чандни вышли из комнаты, хотя Прия чувствовала тяжесть ее взгляда.

Прия болела. Каждая ее часть. Сила, которой она обладала сразу после того, как поднялась из воды бессмертия, ушла, оставив ее полностью истощенной. Но, по крайней мере, ее больше не лихорадило и она не умирала. Она чувствовала себя в основном самой собой. А ее "я" было разъяренным и усталым, обнаженным. Она не знала, хочет ли она задушить Чандни или плакать над ней.

"Сюда", - сказала Чандни. Опираясь на стену, она повела Прию к задней части хижины. Сендхил сидел у края хижины, низко надвинув на голову капюшон. Казалось, он спит, но Прия была уверена, что это не так. Нельзя спать, когда ребенок, которого ты пытался убить, возвращается в твой дом в полный рост.

"Как ты жила с тех пор, как пал совет храма?" - спросила Чандни.

"Пал", - повторила Прия. "Это не передает того, что произошло".

Чандни замолчала на мгновение. Затем она сказала: "Неважно".

Мягкость, казалось, покинула ее. На ее месте были слегка склоненные плечи, внезапное опускание головы. Она выглядела побежденной.

"Как называется поклонение в старейших ахираньских текстах?" - спросила в конце спросила Чандни.

"Я не знаю", - ответила Прия.

"Я учила тебя, однажды".

"Я не помню".

Чандни повернулась, чтобы посмотреть на нее. При дневном свете ее лицо было изрезанным и измятым, почти хрупким.

" Дупло", - сказала ей Чандни. "Это называется дупло".

Затем она отвернулась от Прии, прокладывая свой трудоемкий, медленный путь по периметру здания. "Мы верили, что понимаем это. Пустота, чтобы очистить тебя от слабостей. Выдолбить, чтобы сделать тебя сосудом для истины и знания. Выдолбить для чистоты". Пауза. "Затем твои братья и сестры вошли в воды бессмертия и вернулись с чужаками, живущими за их глазами. И мы поняли, что были неправы. То, что вернулось, носило их шкуры. Но это были не они. И тогда началось гниение. Что бы ни было в тебе - что бы ни вернулось в них - это была мать гнили. Зараза. Мы должны были покончить с ней, пока она не погубила мир. Император боялся тебя и хотел твоей смерти. Мы хотели, чтобы гниение закончилось. Мы считали это правильным".

Прия подумала о своих братьях и сестрах. Маленький Нанди. Санджане. Ее голос дрожал, когда она говорила. "Мы были просто детьми".

"Триждырожденные были молодыми старцами, готовыми присоединиться к нашему кругу. Уже не дети. А остальные..." Выдох. Прия не была уверена, был ли это вздох или мучительный выдох, когда Чандни остановилась и выпрямилась. "Дети, которые могут изменять форму гор, заставлять корни и листья - они больше не дети. Они - то, что только выглядит как ребенок. У нас был долг, Прия".

"Тогда почему ты спасла мне жизнь?" спросила Прия. "Если мы были чудовищами, которых нужно было уничтожить, ради твоего долга, почему ты пыталась пощадить меня?"

"Иногда мы совершаем глупости", - сказала Чандни с печалью в голосе. "Теперь это уже не имеет значения. То время давно прошло. Тебе нужно только понять это, даже если ты не простишь: Мы стремились остановить рост и распространение гнили. Мы боялись того, что станет с миром. И мы пришли сюда, чтобы найти способ защитить нашу Ахиранию. Чтобы уничтожить гниль, которая осталась. И оплакать". Ее голос слегка надломился. "Теперь. Ради твоего же блага - ступай осторожно. Следуй моему примеру".

За хижиной, где жили Сендхил и Чандни, лежала пустая поляна. Возможно, когда-то на ней выращивали овощи или держали животных, но теперь земля была нетронута руками человека и покрыта вихрящимися узлами трав с пробивающейся густой травой. В центре поляны стояло одно единственное дерево. В землю вокруг него были воткнуты колья, куски дерева, вбитые глубоко в почву.

"Ты можешь посмотреть на дерево", - сказала Чандни. " Осмотри его по мере необходимости, но не пересекай периметр священного дерева".

Это было огромное дерево, похожее на мангровое, с засохшим стволом и поникшими ветвями, усеянными мелкими листьями, бледными, как жемчуг. Прия подошла к нему, а жар священного леса пульсировал перед ней.

"Что это?" спросила Прия. "Что...?"

Она ошибалась, думая, что ствол просто засох. Здесь, вблизи, она могла видеть его гниение: розовый цвет израненной плоти между полосами древесины, дыхательный пульс корней, свободно вцепившихся в почву.

Лица.

Сародж. Боял. Не все старейшины. Но их было достаточно.

Прия почувствовала, как желчь поднимается в горле.

"Это началось вскоре после того, как мы прибыли сюда. Первый начал болеть и умирать. Когда он умер, дерево изменилось. Украло его душу, я думаю. Потом второе. Третье. Теперь остались только мы с Сендхилом. Ждем". Ее голос был ужасно спокойным. "Какое бы проклятие ни лежало на тебе и твоих детях... похоже, оно лежит и на нас. Хотя оно проявляется так, как ты видишь".

"Их тела?"

"Сожжены. Но это неважно. Гниль завладела нами. Проклятие за пределами смерти, я думаю". Прия услышала, как Чандни подошла ближе, и впервые подумала, что в ее движениях был почти деревянный скрип; что на свету ее кожа выглядела не просто изрезанной, а изломанной, как кора.

Прия уставилась не на Чандни, а на дерево перед ней. Его гнилость. Его справедливость.

"Ты ошибаешься, думая, что мы были симптомом гнили. Мы - лекарство. Я уверена в этом". Она наклонила голову и уставилась в небо, занавешенное пологом, смаргивая непрошеные слезы. "Мне говорили, что триждырожденные могут контролировать ее. Возможно, изгнать его".

"Кто тебе сказал?"

"Это правда? Могут ли они управлять им?"

"Могут", - сказала Чандни после паузы. "Да."

"Вы были глупцами", - сказала Прия, задыхаясь от горя и гнева. Все дети заслуживали лучшего, чем та смерть, которую они получили. Она вспомнила улыбку Санджаны, нежные глаза Нанди, и ее придавило тяжестью осознания того, какими пустыми они не были - каким пустым был мир без них. "Мы все время были ответом, а вы отбросили нас. Уничтожили нас".

"Возможно", - тяжело сказала Чандни.

"Нет никакого "возможно", - густо сказала Прия. "Тогда стоило ли убивать моих братьев и сестер? Ради веры?"

Прия повернулась. Чандни смотрела на дерево. Возможно, она думала о других потерянных старейшинах, которые были ей как родные. Возможно, она думала о детях, которых они убили.

"Это был наш выбор", - наконец сказала Чандни. "Мы считали вас чудовищами. Вы верите, что это не так. Мы сделали то, что считали правильным, и теперь ты можешь осуждать нас за это. Но это ничего не меняет".

"Почему я все еще жива?"

"Ты родилась на Хиране", - смирившись, сказала Чандни. "Не просто воспитана в храме, а рождена в храме. Ты знаешь это".

"Знаю. Но рожденные или воспитанные, мы все были изъяты из наших родных семей и получили новую семью, старые связи были разорваны", - сказала Прия. "Это была цена за то, чтобы подняться до статуса старейшины храма, не так ли? Отказаться от кровной семьи. Выбрать семью братьев и сестер по служению. А моя семья сгорела на Хиране". Она подумала о руке Чандни, лежащей на ее волосах, когда она спала. Она думала о том, что значит быть рожденной в храме, когда все остальные дети были приняты на службу. Она знала, что это значит, что было недосказано между ними. И это не имело значения. "Если бы у меня была кровная семья, я бы так им и сказала".

" Ах," сказала Чандни. "Тогда я полагаю, что приберегла тебя для сентиментальности. Для мечты, которую я должна была отбросить. Я говорила тебе, что это глупо".

"Так и было".

Улыбка Чандни была грустной.

"Совершенно верно", - сказала она. Как будто она знала, что в конце концов все так и будет: Прия, стоящая перед деревом, которое было не совсем деревом, его корни набухли кровью и плотью мертвых.

"Некоторые вещи неизбежны", - сказала Чандни. "Приливы и отливы. Восход солнца. Возможно, несмотря на все наши усилия, гниение тоже неизбежно. И ты неизбежна". Она снова посмотрела на дерево. "Я слишком стара и устала, чтобы сделать больше. Вот мой ответ, Прия: я позволяю тебе жить сейчас, потому что не могу остановить прилив". Чандни покачала головой. "Теперь, если ты здорова, ты должна идти".

ВИКРАМ

Боль и предательство оставили его в тумане, из которого он не мог подняться.

Вся его тяжелая работа. Его годы самопожертвования ради империи. Войны, которые он вел, пакты и союзы, которые он заключил, регентство, которое он получил. Жена, на которой он женился. Дети, которых он родил. Все это исчезло.

Дверь со щелчком открылась. На мгновение вошедшие мужчины оказались в тени. Он услышал их шаги. С трудом подняв голову, он смотрел, как они приближаются. Первым был молодой стражник, юноша с холодными глазами, который даже не склонил головы. Второй...

"Дживан". Викрам тяжело выдохнул, испытывая большее облегчение, чем мог сказать. "Слава матерям, что ты здесь".

Дживан тихо закрыл за собой дверь. На нем не было цветов Париджатдвипы - ни чистого белого, ни золота. Его туника была простой и темной. Но манжета, обозначающая его статус начальника личной охраны регента, все еще была на его плече, и на нем была шаль, повязанная от плеча до пояса и завязанная узлом на бедре, вышитая белыми нитками цветами жасмина империи.

"Мой господин", - сказал Дживан. Он опустился на колени. "Это действительно черный день".

"Мы можем беспрепятственно уйти?" спросил Викрам. "Дживан, моя рана тяжела. Мне нужен врач, прежде чем мы начнем путешествие в Париджат". Он застонал, приподнявшись на локтях. "Помоги мне подняться", - сказал он. "Быстрее. Есть ли в коридоре мятежники? У вас есть еще люди?"

Дживан помог ему сесть прямо. Рука командира крепко держалась за спину Викрама. Другой охранник опустился на колени рядом с ним, и Дживан одной рукой развязал его платок.

"Что ты делаешь, парень?" потребовал Викрам. А потом, когда шаль была распущена, он наконец понял.

"Ах, ах", - сказал молодой стражник, прижимая руку к груди Викрама. "Не двигайтесь, мой господин".

"Ты работаешь на нее", - прошептал он. Командир его личной охраны. Человек, который все эти годы сохранял ему жизнь и защищал его в самый уязвимый момент. Как такое может быть? "Ты работаешь на мою чудовищную жену, мою..."

"Не говорите этого, милорд", - спокойно сказал Дживан, крепко обхватив его, чтобы удержать на месте. "Плохие слова ниже вашего достоинства".

Викрам засмеялся, беспомощным смехом, потому что не мог поверить в то, что стало с ним и его жизнью, даже руины которой превратились в пепел вокруг него. Что теперь может быть ниже его достоинства?

"Здоровье леди Бхумики не позволяет ей сделать то, что необходимо", - хрипло ответил солдат, который так долго служил ему. "И кроме того. Именно для этого я здесь. Это моя цель".

"Могу ли я по-настоящему доверять кому-либо?" задыхался Викрам. "После всего, что я сделал? Как упорно я старался сделать что-то в этом месте? Неужели вы осудите меня без милосердия, без суда, без справедливости?"

"Мне жаль, мой господин", - сказал Дживан, хотя в его голосе не было особой жалости. "В другой жизни и в другом месте будет суд, я ожидаю. Но не здесь и не сейчас".

Ткань была затянута вокруг его шеи. Он сопротивлялся, но молодой охранник крепко прижал его к себе, а затем жестоко ударил локтем в живот, отчего он на мгновение обмяк и оцепенел. Этого мгновения было достаточно. Было слишком поздно.

Викрам почувствовал, как затягивается петля.

РАО

Люди Сантоша попытались перетащить своих лошадей на тропу искателей, что дало людям Према время, как и предполагал Рао. Этого времени как раз хватило, чтобы устроить засаду.

"Я вырос при императорском дворе, - сказал Рао собравшимся мужчинам, когда они остановились, чтобы перевести дух. "Я изучил традиционные методы, грандиозные стратегии, восходящие к Эпохе Цветов. Если Сантош такой же приверженец чистоты, как я помню, он будет придерживаться правил честной войны. Без лошадей и колесниц он будет бороться. Он будет использовать сабли. Никаких лучников или метателей чакрамов - и уж точно никаких кнутов", - сказал Рао, жестом показывая на стальной кнут, намотанный на талию Према. "Он не станет портить своих людей оружием других народов. Он будет плохо оснащен, чтобы встретить засаду".

Прем вытер пот со лба. Он все еще был в своей тяжелой шали, завязанной узлом, чтобы она не мешала.

"Он чистоплюй, это правда", - сказал Прем. "Ладно. Давай попробуем".

"Я могу использовать лук", - предложила Лата.

"Ты будешь держаться подальше от битвы", - твердо сказал ей Прем. Лата склонила голову в знак согласия, но Рао позаботился о том, чтобы у нее был метательный нож.

Сакетанцы стояли в тени, держа наготове стальные кнуты. Лучники забрались на деревья. Рао присоединился к ним, держа чакрам на запястье между кончиками пальцев.

Когда появились люди Сантоша, всех их лошадей, кроме одной, уже не было. Скорее всего, убежали, напуганные лесом. Бедные звери.

Прем удерживал своих людей, пока Рао не бросил первый чакрам. Когда он метнул второй, они обрушили на них ливень стрел. Как только была выпущена последняя стрела - Париджати либо сгрудились в центре тропы, чтобы избежать ударов, либо истекали кровью и лежали на земле, - Прем и его люди ринулись вперед, их кнуты рассекали воздух.

Рао спрыгнул с ветки, обошел вокруг, чтобы самому не задеть острие меча. Тут он увидел Сантоша, который отползал в сторону от битвы.

Он достал с пояса кинжал. Он бросился на него и - промахнулся: Сантош уклонился от удара и вскочил на ноги с большей ловкостью, чем Рао ожидал от него.

Рао выругался, перевернул клинок в руке и засунул его обратно на пояс, когда Сантош достал свою саблю.

Сабля была малоэффективна против клинкового хлыста, но она была очень эффективна на близком расстоянии против традиционного алоранского оружия, которое предназначалось для метания или для прозаических ударов с близкого расстояния. У Рао оставалось четыре чакрама на руке - горсть метательных кинжалов на поясе. Он отпрыгнул назад, метнув клинок в Сантоша. Он промахнулся.

Это было бы хорошо - даже приятно, - если бы Сантош был плохим бойцом. Но он вырос благородным, если не королевским, и знал, как обращаться с саблей Париджати. Его движения были безупречны - резкие выпады и удары под точными углами, от которых Рао приходилось уворачиваться, жалея, что у него нет собственного клинкового хлыста.

Сакетанцы вдруг зашевелились как один, сдвигаясь, и Прем вскочил на ноги, метнув свой хлыст с разящим ударом, который зацепил Сантоша за руку с саблей. Пробило до кожи. Тот выругался от боли, но не опустил клинок.

"Двое против одного? Где твоя честь?" - прорычал Сантош.

"Не забудь рассказать Чандре, какие мы бесчестные собаки, если ты победишь", - весело сказал Прем, его стальной хлыст прочертил в воздухе резкую дугу, и Сантош споткнулся, пытаясь уклониться.

За вспышкой кнута Рао увидел, как позади Према движется фигура с саблей наготове, прорываясь сквозь оборону, созданную людьми Према. Времени на раздумья не было. Инстинктивно Рао выхватил из запястья чакрам и метнул диск с острыми краями в солдата Париджати.

Он прошел сквозь череп мужчины. Но не раньше, чем клинок мужчины зацепил Према за руку.

Плеть Према упала. Платок, разорванный лезвием, упал с его плеча.

И Рао замер.

На обнаженном горле Према, на его кровоточащей руке были следы. Синяки.

Нет. Не синяки. Завитки коры, большие, как ладонь Рао. От них расходились вены, окрашенные в зеленый цвет. Кровь, лившаяся из его раны, была не совсем красной. Не совсем человеческая.

Сантош воспользовался шоком Рао и тем, что Прем пошатнулся, пытаясь, несмотря на рану, натянуть шаль на место. Он бросился на низкого принца.

Глаза Према расширились. Он нащупал свой хлыст. Рао в ужасе бросился за чакрамом, за ножом, за чем угодно...

Хлыст Према пронесся по воздуху, рассекая доспехи Сантоша, окровавив ему руки и разбив губу. Но Сантош уже рванулся вперед. Его сабля вонзилась прямо в живот Према.

На мгновение сознание Рао помутилось. Он увидел, как мимо него пролетела стрела. Он услышал крики, приглушенные, как будто его уши находились под водой, а вода была стуком его собственной кровавой ярости, проникающей в его череп. В следующее мгновение он понял, что Сантош прижат к нему. Сантош кричал на своих людей, на Чандру, на помощь, на кого угодно, лишь бы помогли.

Как в тумане, Рао рукой вогнал один из своих стальных чакрамов в ладонь Сантоша. Он вогнал его сильно и жестоко, чувствуя, как под ним трещат кости, словно шеи маленьких пушистых существ.

"Он король Сакета", - проговорил Рао хрипло. "Ты не имел права, не имел права. Все твои разговоры о чести - ты не имел права".

"Император", - выдохнул Сантош. Его зубы были оскалены. "Ради императора, ради Париджата, мои люди, защитите меня!"

Но один из людей Према был уже у Рао за спиной. Другой склонился над Премом и что-то срочно ему говорил. А рядом стояла Лата, пытаясь остановить поток крови, по ее лицу текли слезы. Битва должна была закончиться, и Рао знал, смутно знал, что ему следует взять Сантоша в заложники, что Адитья может использовать его как рычаг давления.

"Чандра - не наш император", - сказал Рао, голос его был груб.

Рот Сантоша был открыт, он все еще кричал, поэтому Рао поднял окровавленную руку и снял с пояса один из кинжалов. Не останавливаясь, он вогнал его в горло Сантоша.

Они разбили лагерь. Люди Према не уходили. То, что они остались, было чудом, но Рао смирился с этим. Он думал, что гниль на коже Према заставит их бежать. Но они лишь покачали головами. "Мы знали, что у него было, мой господин", - сказал один из них. "Он был нашим господином. Он сказал нам. Он объяснил. Это не распространяется. Не между людьми".

Вместе с мужчинами они поставили шатер для Према. Он стоял на коленях на земле, когда все было готово, и смотрел, как Лата работает, готовя настойки. Готовит повязки, ее глаза покраснели. Она знала. Все это время. Только Рао, похоже, оставался в неведении.

Теперь он не мог спросить Према, почему тот не сказал ему. Он мог только чувствовать, как кровь высыхает на его одежде, и наблюдать, как раненный саблей живот Према поднимается и опускается. Он не мог понять, как Прем мог это пережить.

"Это не может заразить тебя", - сказала Лата. Ее голос был осторожным, спокойным. "Он не лгал об этом. Где его трубка?"

"Его трубка?"

"Это анальгетик", - сказала она. "Она притупляет боль. Он нашел ее полезной в последние месяцы".

"Не поможет", - сказал Прем. Его голос звучал хрипло. "Это не помогает уже давно. А теперь..." Он прикоснулся рукой к верхней части живота. Ругнулся.

"Не трогай его", - огрызнулась Лата.

"Какая теперь разница?"

Она ничего не сказала. Прем закрыл глаза, его кожа была бледной и втянутой.

"Тебе не следовало приезжать в Ахиранью", - сказал Рао, и в его животе завязался узел беспомощной тошноты. Ему хотелось закричать на своего друга, встряхнуть его. "Ты должен был остаться в Сакете, пить вино".

"Это никогда не было моим путем", - с трудом произнес Прем. Бинты, которые Лата наложила ему на живот, уже намокли от крови. "Не пойми меня неправильно, Рао. Я люблю хорошее вино. Но видеть правильного человека на троне..."

"Ахиранья сделал это с тобой. Попытка увидеть Адитью коронованным сделала это с тобой".

"Ахиранья не делал этого со мной", - хрипло сказал Прем. "Я был болен до того, как пришел сюда".

Рао покачал головой. "Что ты имеешь в виду? Как это может быть?"

"Это гниль", - сказал Прем. "Я не знаю, как она распространяется, но она есть и в Сакете. Сотни людей умерли от нее. Высокому принцу пока удается держать все это дело в тайне, но..." Прем кашлянул. Влажный звук, пузырящийся кровью. Лата быстрым движением вытерла кровь с его губ. "Последние два года. Оно пустило корни. Это становится трудно игнорировать. Оно должно быть повсюду".

"Оно не достигло Алора", - сказал Рао.

Но знал ли он это наверняка? Он бывал в Алоре лишь изредка, после того как его отдали на воспитание в Париджат. Его старшие братья умело поддерживали отца, но были аспекты управления городом-государством, в котором они родились, в которые они никогда его не вовлекали. Если бы странная болезнь поразила поля и фермы Алора, его стада скота, сказал бы ему кто-нибудь из них?

"Рао. Чандра. Он. Он разозлил матерей. Использует их имена в политических целях. Великие, добрые женщины прежних времен не умирали за таких, как он. Теперь они наказывают всех нас".

"Ты не можешь поверить, что именно поэтому ты такой".

"Иначе почему гниль стала такой сильной?" спросил Прем. "Я знаю волю матерей. Я чувствую ее". Он снова скорчил гримасу. С содроганием вздохнув, он сказал: "А что говорит твой безымянный бог? Он не согласен?"

"Никаких теологических аргументов", - сказал Рао. "Не сейчас."

"Я не знаю", - сказал Прем. "Сейчас, кажется, самое подходящее время". Он попытался протянуть руку, но застонал от боли. Тогда Рао потянулся к нему, взяв его за руку.

"Нам нужно, чтобы он ушел, Рао", - пробормотал Прем. "И да помогут мне матери, я уважаю твою веру, какой бы странной она ни была. Но принц Адитья должен оставить священство и стать императором, который нужен Париджатдвипе".

Рао сглотнул. Кивнул. Под своей хваткой он чувствовал кору на коже Према, волокнистую и шершавую.

"Я остался не потому, что надеялся спасти ее", - сказал Прем. "Я остался, потому что знал, что он не станет слушать никого из нас, кроме тебя. Ты разделяешь его веру. Ты его самый дорогой друг. Если ты скажешь ему вернуться, взять корону, пожертвовать своим призванием..." Еще один кашель. Затем: "Я должен был привести тебя к нему. Мне жаль, что я не закончил это".

"Нет", - сказал Рао. "Нет".

В темноте палатки, на тропинке через лес, так далеко от дома, что и Сакета, и Алор казались далекими снами - не так должен был умереть Прем.

"Скажи мне одну вещь", - сказал Прем. Голос был влажным. "Считай это благом".

"Все, что угодно".

"Кто ты на самом деле?" спросил Прем. "С каким пророчеством тебя назвал твой безымянный бог? Что ты знаешь о грядущем?"

"Некоторые пророчества невелики", - сказал Рао.

"Но твое не такое, - сказал Прем.

Имя не должно быть произнесено, пока не придет время. Имя должно быть произнесено только тогда, когда исполнение пророчества близко. И все же.

Это было совсем не то, что произносить его имя. Секрет, рассказанный мертвым, остается нераскрытым. И судя по взгляду Према, по профилю отвернувшегося лица Латы, по горбу ее плеч, Прему оставалось недолго.

Рао наклонился вперед. Он зашептал Прему на ухо. Слог за слогом.

На мгновение Прем замолчал. Затем он издал придушенный смешок.

"Неудивительно, что ты остался ради нее", - сказал Прем. "Неудивительно".

Лата ждала у входа в палатку. Было светло. "Я могу провести его последние обряды", - сказала она. Ее голос был густым.

Рао сглотнул. Ему показалось, что его горло заполнено стеклом.

"В Сакете женщинам не разрешают проводить похоронные обряды".

"Больше некому". Ее голос был мягким, выражение лица - отстраненным.

"Они не разрешают этого в Сругне. Или в Дварали. Или Париджате. Они не..."

"Больше никого нет", - повторила она.

Он кивнул. Он чувствовал невероятную усталость.

"Спасибо тебе", - сказал он. "За заботу о нем".

"Какой смысл в знаниях, которые не используются?"

Все мужчины ждали. Они слушали, как Рао сообщил им, что Прем мертв.

"Он бы не хотел, чтобы мы возвращались в Сакету", - пробормотал один из любимых игроков Према в пачису. "Мы едем к императору Адитье. Это то, чего бы он хотел".

Они похоронили его. Здесь, в лесу, выбора не было.

Им пришлось идти дальше. У них не было выбора. Малини не пришла, а Прем был мертв.

"Расскажи мне, как там, в лаковых садах", - сумел сказать Рао Лате, пока они шли.

Забери меня отсюда, хотел он сказать. Расскажи мне сказку, которая позволит мне хоть на время оставить боль, потери и гниль этого места. Пожалуйста, дай мне это утешение.

Ноги Латы хрустели по длинной траве. Она провела палкой по земле впереди них, предупреждая спящих змей, что здесь проходят люди, и лучше уползти подальше и оставить их в покое.

"Я знаю о садах меньше, чем ты", - сказала она.

"Все, что ты читала. Я знаю, что читала. Пожалуйста".

"Это было место, построенное ради видения", - сказала она наконец. "И как все вещи, рожденные видением, это иррациональное искусство".

" Ты говоришь так, будто цитируешь".

"Очень проницательно. Так и есть. Тексты моего собственного учителя".

"Что это значит - иррациональный артефакт?"

Она подняла голову, щурясь от солнца.

"Скоро ты сам увидишь", - сказала она. "Смотри."

Перед ними было ущелье, а через него лежал мост из корней, вырубленный между стенами горной скалы. Сквозь проход он мог видеть храмовый сад. Великий монастырь.

Они достигли Сругны. Они нашли лаковые сады, где их ждал Адитья. На вершине тропы их ждали люди. Не воины Париджатдвипы, в императорском белом и золотом. Всадники Дварали. Сакетанские воины. Даже алоранские воины. Это были люди его отца, посланные для того, чтобы Адитья занял трон.

Рао смотрел на них всех и думал о том, какие слова ему придется произнести.

Принц Сакета мертв. Принц Прем мертв. Но я здесь, Адитья. Я здесь.

ЧАНДНИ

Сендхил вошел в хижину, сняв с головы капюшон. Без него на его черепе были видны участки, покрытые мхом. Он опустился на колени, держа свои шишковатые руки перед собой.

"Ты должен был убить ее".

"Мм."

"Надо было позволить мне сделать это, если ты не мог".

"В этом не было бы смысла", - ответила Чандни. "Ничто из того, что мы сделали, уже не может положить этому конец. Кроме того, она не единственная, кто выжил".

Сендхил хмыкнул в ответ. Когда-то он был так красноречив. Таким язвительным. Она вспомнила, как все еще шла рядом с ним и со всеми своими старшими товарищами - детьми, выросшими рядом с ней, и людьми, которые их вырастили, одетыми в тонкие шелка, с ветром, пронизывающим Хирану насквозь.

Теперь все они исчезли.

Она посмотрела вниз на свои руки. Кончики ее пальцев были изогнуты, как сердцевина дерева. В ее жилах тек ихор, ядовитый сок, и скоро он убьет ее. Скоро ее лицо перестанет быть ее собственным.

Она подумала о лице Прии, искаженном в гримасе ненависти.

Ты можешь родить ребенка, прижать его к себе и вырастить.

Ты можешь предать себя и свои ценности ради этого ребенка. Ты можешь позволить ребенку сбежать, хотя ты знаешь, что он должен умереть - знаешь, независимо от того, насколько сильна и тверда его рука в твоей, что он - отброс и должен быть изгнан из мира, чтобы дать миру шанс выжить.

И этот ребенок может посмотреть на тебя с яростью и презрением и оставить тебя умирать".

Они с Сендхилом долго сидели без слов. Потом Сендхил выдохнул, медленно и неторопливо, и сказал: "Я слышу, как идут люди".

Чандни подумала о том, как мучительно она будет стоять, заставляя все свои измученные корой суставы скрипеть. Поэтому она не встала. Когда мужчины и женщины вошли в хижину, она все еще сидела на полу. Она слышала, как снаружи их окружало еще больше. Она сосчитала шаги. Не меньше двадцати.

Она подняла голову и встретилась взглядом с Ашоком.

"Она давно ушла", - сказала она ему. "Но ты это знаешь".

Он опустился на колени. "Итак. Ты жива".

Чандни склонила голову. Ей было интересно, ударит ли он ее тогда или просто проткнет ей шею тонкой косой в правой руке. Позади него его люди осматривали хижину, некоторые выходили наружу и направлялись к коварному саду и дереву плоти. Среди них не было детей, которых она учила или воспитывала.

По крайней мере, она была этому рада.

"Что ты с ней сделала?" спросил Ашок.

"Я выхаживала ее после того, как она заболела", - ровным тоном сказала Чандни. "И когда она поправилась, она ушла. Больше я ничего не знаю".

"Мы должны были перерезать ей горло", - сказал Сендхил. "Но эта глупая женщина не сделала этого".

Ашок бросил на него острый взгляд. Затем он снова обратил свое внимание на Чандни.

"Куда она пошла?"

"Я не знаю".

"Ты, должно быть, видела, куда она пошла, когда уходила".

Чандни медленно покачала головой. "Я думаю, возможно, ты плохо о ней отзываешься". Она вздохнула. "У тебя всегда были сильные страсти, Ашок. Я надеялась, что они оставят тебя со временем".

"Странно, когда ты намеревался сделать так, чтобы у меня не было времени. Но неважно - я все еще живу, а ты умираешь. Так скажи мне, где моя сестра, старейшина", - сказал он дрожащим голосом, ядовитым и детским в своей печали, шаткой, зыбкой ярости, рожденной разбитой любовью. "Скажи мне, или я буду вынужден взять ответ у тебя".

Внезапно он, казалось, вспомнил, что вокруг него люди, и выражение его лица снова стало твердым. Гораздо более ровным голосом он повторил свой приказ. "Скажи мне, где найти Прию".

Она ничего не сказала.

"Ашок." заговорила женщина, снова входя в хижину. "Тебе нужно кое-что увидеть".

Он поднялся на ноги и вышел из хижины. Когда он вернулся, его рот приобрел торжественный вид. Он снова опустился перед ней на колени, разглядывая гниль на ее коже, резкую крапинку меняющихся костей на фоне корявой плоти.

"Если бы я знал, что ты жива, я бы давно убил тебя", - сказал Ашок. "Теперь я вижу, что жизнь показала тебе справедливость. Но я все еще могу причинить тебе боль, старейшина. И я могу убить тебя - быстро или медленно. Я не хочу причинять тебе боль, но я сделаю это ради того, чтобы найти ее. Она сейчас важнее тебя. Она мне дороже любого правосудия, которого ты заслуживаешь".

"И все же у меня нет для тебя ответа", - сказала Чандни. "Причини мне боль, если хочешь. Убей Сендхила. Убей нас обоих. Мы не можем отдать ее тебе".

Ашок кивнул.

"Расскажи мне", - сказал он. "Она была на Хиране задолго до всех нас. Она была там в младенчестве. Она твоя?"

"Это не имеет значения", - сказала Чандни. "Сделала ли ее моя плоть, осталась ли она подкидышем у основания Хираны, и на ней все еще течет родовая кровь - какая разница? Я думала о ней как о своей собственной. В этом была моя ошибка".

Ашок снова кивнул. Поднялся на ноги.

"Привяжите ее к дереву", - сказал он. " Привяжите их обоих. Посмотрим, что с ними будет".

ПРИЯ

Прия отрывисто сказала Малини, что они направятся прямо к пути искателя. Когда Малини предложила посетить беседку из костей, Прия покачала головой. "Твой принц будет уже далеко", - сказала она. "Лучше нам попытаться догнать его".

Она зашагала вперед, указывая дорогу. Некоторое время они шли. И шли. Деревья вокруг них были густые, с тяжелыми листьями, которые падали на их извилистый путь между стволами и ветвями.

"Итак, - сказала Малини через некоторое время. "Твои старейшины все-таки живы". Прия слышала осторожные шаги Малини позади себя. "В их доме было очень странно. Они почти не разговаривали со мной".

Прия прикусила язык. Она была так зла.

"Прия, может, ты остановишься ненадолго? Или притормози". Голос Малини звучал напряженно. "Ты, наверное, устала. Это точно".

Прия не хотела останавливаться или замедляться. Остановка означала размышления, а она не хотела думать. Ни о дереве с его лицами из плоти и коры, ни о покорном, изъеденном гнилью лице Чандни, ни о том, что все это заставило ее чувствовать. Испуг, горе, но больше всего - злость.

"Прия. Рука Малини легла ей на плечо. Ее голос был мягким, когда она еще раз сказала: "Остановись".

Ладонь Малини была теплой на ее плече. Прия могла бы стряхнуть ее руку. Но она этого не сделала. Она стояла неподвижно, закрыв глаза, успокаивая дыхание, и прислушивалась к шелесту деревьев. К слабому журчанию воды.

"Я не хочу об этом говорить", - сдавленно сказала Прия. Она сглотнула. "Я слышу ручей. Я хочу пить. Пойдем."

Густой лабиринт деревьев вскоре расступился, открывая склон из серых камней, окольцованный бассейном. Бассейн питал серебристый, змеящийся водопад, низвергающийся с невысоких, покрытых зеленой пылью скал. Вода слабо журчала, когда водопад устремлялся ей навстречу. Вода была прозрачной, без каких-либо признаков гниения. Прия спустилась к нему. Она услышала, как Малини выдохнула что-то, похожее на ругательство, и последовала за ней.

Прия встала на колени на краю, набрала в ладони холодной и чистой воды и поднесла к губам. Она выпила. Потом побрызгала на лицо, смывая воду с глаз. Ах, духи, она чувствовала себя нечистой, как будто ее собственный разум испачкал ее кожу. Вид старейшины Чандни, старейшины Сендхила, дерева...

"Мои старейшины", - задохнулась она. "Я не хочу говорить о своих старейшинах".

"Я знаю", - пробормотала Малини.

"Они, Чандни, сказали, что они думали... они думали, что мы даже не люди. Что я даже не человек. Она считает меня чудовищем. Моя собственная... моя собственная семья. Вот что они думают обо мне. Ты считаешь меня чудовищем, Малини?"

Прия услышала шаги Малини, которые приближались. Но ей не очень хотелось слышать реакцию Малини. Она вдруг испугалась, что Малини скажет "да". Поэтому она заговорила снова, слова вырывались у нее сами собой. "Потому что я думаю, что это так. Или я боюсь, что это так. О, ты так мила со мной, ты очень хороша собой, но ты также женщина, которая организовала переворот против императора. Ты глубокая вода, Малини. Ты гораздо больше, чем готова показать, и это меня пугает. Мне кажется, я все время жду, что ты отвернешься от меня".

"С тобой я была собой, всегда", - сказала Малини. Ее голос был осторожным. Ровным. "Но у всех нас не одно лицо. Мы должны иметь много лиц, чтобы выжить, не так ли? Это естественно. Нормально". Малини теперь была у ее плеча, тоже стояла на коленях. "Это лицо, которое ты знаешь, не бросило тебя в лесу, когда ты упала. Я несла тебя, когда была слаба, к людям, которые откровенно пугали меня, и я оставалась с тобой. Это все я".

Прия знала, что это правда. Но как она могла доверять Малини? Как, когда она не могла доверять себе?

"Но остальные из тебя", - неуверенно сказала Прия. "Твои другие лица..."

"Некоторые части меня чудовищны", - сказала Малини, и когда Прия повернулась, чтобы посмотреть на нее, она увидела, что Малини сжимает у горла колбу с цветком иглицы. "Знаешь, почему? Женщина моего положения и воспитания, сказал мне Чандра, должна служить своей семье. Все говорили мне, что я должна быть послушной отцу, братьям и однажды - мужу. Но Адитья и Чандра сделали свой выбор, и я не просто приняла этот выбор. Я не послушалась. Потому что мои братья были неправы. Но больше всего, Прия, больше всего - я чудовищна, потому что у меня есть желания. Желания, о которых я всю жизнь знала, что не должна. Я всегда хотела того, что могло бы подвергнуть меня опасности".

Ее голос немного дрожал, как будто она дрожала на той же грани, что и Прия. "Я избегала брака. Я никогда по доброй воле не рожу детей от мужчины. А что может быть чудовищнее этого? Быть по своей природе неспособной служить своему предназначению? Хотеть просто потому, что хочешь, любить просто ради любви?"

Их глаза были прикованы друг к другу. Прия не могла отвести взгляд.

Пропасть между ними была такой маленькой.

Так долго пустота внутри Прии была между ее прошлым и настоящим. Но это... Прия сможет преодолеть это расстояние. Это будет просто. От этой мысли у нее перехватило дыхание, а кожа стала слишком тонкой, горячей и колючей.

Вместо этого она отвернулась и опустила ноги в бассейн, погрузившись в холодную воду. Когда она встала, вода доходила ей до колен.

"Я собираюсь помыться", - сказала она. "Я... я собираюсь". Она сглотнула. "Кто знает, когда у нас снова появится такая возможность".

Она была вся в поту, крови и грязи, поэтому вода была очень кстати. Она зашла еще глубже, пока не оказалась на берегу водопада, погрузившись по пояс. Она погрузила лицо под воду. Подняла его, перебирая пальцами влажную косу.

"Вот", - сказала Малини. Внезапно ее голос прозвучал в ухе Прии. Она была прямо там, стоя в воде рядом с ней, складки ее сари раздувались вокруг нее. "Позволь мне помочь".

Малини неуверенно дотронулась пальцами до конца косы. В ее глазах был вопрос. И Прия... кивнула. Отвернулась.

Малини взяла на себя тяжесть косы Прии и начала распутывать ее, осторожно перебирая пальцами.

"Мои волосы легче уложить, чем твои", - смогла сказать Прия. "Никаких кудрей".

Малини работала медленно, осторожно пропуская пальцы сквозь спутанные волосы. "Я знаю, что ты пытаешься избежать разговора о нас".

О нас.

"Ты позволишь мне?" спросила Прия.

"Ты действительно хочешь, чтобы я позволила?"

Она чувствовала прикосновение рук Малини - покалывание в коже головы. Она покачала головой и знала, что Малини видит это, чувствует это.

"Я никогда не лгала, что хочу тебя", - сказала Малини низким голосом. "Ни глазами, ни словами. Никогда, когда я прикасалась к тебе. Все это было правдой". Еще один рывок. Прия почувствовала, как последняя коса расплетается, давление на кожу головы ослабевает. "Ты уже помогаешь мне. Ты спасла мне жизнь, Прия. Я свободна. Я не получу никакой выгоды, ничего не выиграю для империи, для своих целей, если скажу тебе это. Ты понимаешь?"

Малини положила руку на спину Прии. Вода была холодной, а кожа ее вытянутых пальцев обжигала. Она положила руку на блузку Прии, под драпировку сари, между лопатками и позвоночником, где сердце билось в клетке ребер. Она словно пыталась удержать бешеный ритм сердца Прии в своей ладони.

"Почему?" спросила Прия. "Почему ты...?" Она запнулась. Она не знала, как спросить, зачем я тебе? Зачем тебе идти за мной в воду, держать мое сердце и говорить со мной таким голосом, как будто ты жаждешь меня?

Как будто Малини услышала ее, она сказала: "Я думала, что ты можешь умереть". Маленький, сбивчивый вздох. "Я думала, что это конец, когда ты упала в лесу. И я..."

Прия повернулась. Вода двигалась вокруг них.

"Прия", - сказала Малини, и ее голос был темным и голодным и притягивал Прию, как гравитация.

"Малини", - сказала она в ответ. Она прижала руку к челюсти Малини.

А потом руки Малини вцепились в швы блузки Прии и потянули Прию вперед. Было мгновение, одно мгновение, когда Прия смотрела в глаза Малини, а Малини смотрела в ее, и наконец, наконец, Прия перестала думать и просто двинулась. Она наклонилась.

Рот Малини был на губах Прии, карающе сладкий, с обжигающим теплом, которое заставило все порочное и голодное подняться в Прие с быстротой, которая опустошила ее. Каким-то образом руки Прии оказались в волосах Малини - этих нелепых, запутанных волосах, которые никогда не распутать, - и они, спотыкаясь, пятились назад, пока Прия не почувствовала холодный камень у позвоночника, падающую воду вокруг них, и руки Малини на ее плечах, на горле, на челюсти. И Малини наклонила ее лицо вверх, целуя ее с яростью, которая таяла в сладости, с нежностью, которая была сильна, как кровь, и обжигала. Сжигала.

РАО

Лаковые сады Сругны представляли собой переплетающийся лабиринт монастырей. Рао шел через них, почти не замечая ничего вокруг. Собрались священники. Здесь были владыки Дварали в высоко поднятых одеждах, с луками за спиной; Сругани с копьями в руках; Сакетаны со стальными хлыстами на поясе; его собственные Алораны, в синих тюрбанах с кинжалами у бедра и стальными чакрамами на запястьях, и даже Париджати, одетые в легкие одежды с саблями и молитвенными камнями для обозначения своего статуса. Разномастных лордов и вельмож было достаточно, чтобы почти полностью заполнить ступени монастыря.

По оставленной между ними дорожке спускался человек. Он был одет в дхоти и шаль бледно-голубого цвета, грудь его была обнажена, а волосы заплетены в длинную косу. Еще до того, как он поднял голову, еще до того, как его рот сформировал улыбку, Рао узнал его.

"Император Адитья". Рао опустился на колени. Позади себя он услышал, как люди Према - его люди - тоже опустились на колени, раздался скрип кожи и доспехов. "Мы пришли".

"Рао." Голос Адитьи был мягким. "Я не император".

"Пока нет", - сказал владыка Дварали с края ступеней. "Но ты им станешь. Мы пришли, чтобы позаботиться об этом".

Адитья сошел на землю. Под его босыми ногами бесшумно хрустели зеленые листья. Пели птицы. Он протянул руку Рао, и тот взял ее. Когда Рао встал, он оказался в яростном объятии, щека Адитьи была прижата к его щеке.

"Рао", - сказал Адитья, отстраняясь, с яркими глазами. "Ах, я скучал по тебе. Почему ты так долго не приходил?"

"Малини", - сумел сказать Рао.

"Она с тобой?" спросил Адитья. В его глазах была такая надежда.

Рао покачал головой, и надежда померкла.

"Тогда пойдем", - сказал Адитья. "И мы поговорим о том, что прошло".

Они расположились в комнате, которая могла быть только комнатой Адитьи. Она была аккуратной и простой, совсем как комната священника, с чарпой для сна и ящиком с книгами, тщательно закрытым, чтобы не пропускать тепло и сырость. Свечей не было. Единственный свет ночью проникал через огромное окно, выходившее в утопающий в зелени и цветах лака сад. С ветки на ветку порхали золотые певчие птицы, издавая яркие трели.

"Я рад, что вы пытались спасти ее", - сказал Адитья, как только Рао споткнулся, объясняя, что произошло. "И я сожалею о твоей потере".

Рао сглотнул. Если он заговорит слишком быстро, то, как он боялся, начнет рыдать. Горе лежало на нем как тяжелая рука. Но он не мог позволить ему взять себя в руки.

"Да", - сказал Рао. "Прем. Он был". Его ленивая ухмылка. Его вечно дымящаяся трубка. Эти проницательные глаза и просто его доброта, всегда складывающаяся в форму шутки, смеха, выпивки. Что Рао должен был делать без него? Он закрыл глаза. Один удар сердца - вот и все, что ему понадобилось, чтобы продохнуть от нахлынувшей на него печали. "Когда-то он был и твоим другом, Адитья".

Адитья кивнул. "Один из его двоюродных братьев здесь - лорд Нараян. Ему нужно будет все рассказать".

"Это будет сделано". Он изучал своего друга, беспокойство на мгновение отодвинуло печаль. "Ты в порядке? Ты не похож на себя".

"Мне жаль", - сказал Адитья. По крайней мере, в его голосе прозвучала настоящая печаль. Теперь, когда они были одни, не перед Сакетанами и Дварали, Сругани и владыками Париджата, его плечи склонились. Спокойствие его лица поблекло. "Боюсь, я уже не тот друг, которого ты когда-то знал. И не тот потенциальный император, который нужен этим людям. Я сказал им... ах". Он прикоснулся кончиками пальцев ко лбу, словно пытаясь сгладить невидимую боль. "Я сказал им, что жду знака от моего бога. Отпускающего меня на войну".

"И они остались?"

Улыбка Адитьи была натянутой. "Ни один верующий человек, чему бы он ни поклонялся, не станет добровольно извращать волю бога".

Рао подумал о Преме, гниющем, цветущем, обвиняя Чандру в извращении веры матерей пламени в болезни, которая обрушилась на него и его народ.

"И ты будешь ждать, пока наш бог заговорит, Адитья? Потому что эти люди не останутся навсегда, и Чандра должен быть смещен".

"Если они хотят сместить Чандру, они будут ждать".

Он был прав. Париджатдвипа родилась благодаря жертве матерей пламени и расцвела под объединяющим правлением их потомков. Эпоха Цветов была настолько сильной культурной памятью для всех них - верой, выходящей за рамки богов или духов, - что замена имперской родословной, которая держала их вместе, как нить сквозь истертую ткань, казалась им проклятием.

Если они хотели убрать Чандру, им нужен был Адитья. Больше никого не было.

"Должен ли он действительно быть свергнут?" неожиданно сказал Адитья, словно прочитав мысли Рао.

"Да", - так же быстро ответил Рао. "Мой отец присоединился к этому делу. Моя сестра умерла за него. Твоя родная сестра тоже заключена в тюрьму или мертва ради того, чтобы сместить его с трона. А Прем..." Рао остановился. "Да. Чандра должен быть смещен. Ты знаешь это, каким бы священником ты сейчас ни был".

У всех императорских братьев и сестер одинаковые глаза, подумал Рао, когда Адитья посмотрел на него - глубокие и темные, с взглядом, который мог прижать тело и удержать его, одной лишь силой харизмы.

"Ты скажешь мне свое имя, Рао? Свое истинное имя?"

"Как жрец безымянного, ты должен знать лучше, чем спрашивать меня об этом".

"Я спрашиваю тебя не как жрец", - тихо сказал Адитья. "Я спрашиваю тебя как твой друг".

"Нет", - сказал Рао. "Ты спрашиваешь меня как принц, названный императором. Ты спрашиваешь меня, потому что ты получил откровение, когда вошел в сад безымянного все эти годы назад вместе со мной. Я полагаю, что с тех пор у тебя было много других откровений, как у священника. Но все равно, картина неполная, не так ли? Будущее - это тень, отбрасываемая великим зверем, или свет, проникающий сквозь изменчивую воду. Нужно лишь немного больше. Подсказка, слово, и ты будешь уверен, что то, о чем ты думаешь, - правда". Рао сглотнул и посмотрел вдаль, на сады. Он увидел синих птиц. Золото. "Вся судьба не для таких смертных, как мы. Поэтому нет, я не скажу тебе своего имени. Это не для тебя".

"Можно подумать, что это ты жрец, а не я", - мягко сказал Адитья.

"Я был верующим безымянного гораздо дольше, чем ты, Адитья".

Адитья никогда не был быстр на гнев, и это не изменилось. Он молча склонил голову. Единственным признаком того, что он был чем-то встревожен или уязвлен, была легкая тонкость его рта.

"Пойдем", - сказал он. "Я хочу показать тебе видение. То, что безымянный бог открыл мне".

Адитья повел его в тихий уголок сада, окруженный защитной стеной из веретенообразных лакированных деревьев, усыпанных тяжелыми красными листьями. В центре сада на постаменте стоял бассейн с водой.

"Мы питаем его водой из резервуара, который находится под садами". Он указал жестом на каналы на земле. Подошел к цоколю. "Ты помнишь, - продолжал Адитья, - ту ночь, когда ты привел меня в сады Париджата?"

Конечно, Рао помнил. "Мы были пьяны", - сказал он. "Если бы мы были трезвы, я бы никогда не взял тебя с собой".

Но они выпили, и Адитья снова спросил о его имени, как он всегда делал: настойчиво, непреклонно, но очаровательно, с ухмылкой на устах.

"Пророчество просто так не рассказывают", - сказал Рао с собственной ухмылкой. "Неважно, что это такое. Знаешь, у моей двоюродной бабушки было пророчество на три страницы? И все о том, как через пятнадцать лет в восточном Алоре будут орошаться поля".

"Правда?"

Рао кивнул. "Ну, по крайней мере, она сделала фермеров очень счастливыми. Повысила урожайность".

"И как изменится твое имя, Рао?"

Рао покачал головой, чувствуя тошноту в желудке, вызванную не только напитком.

"Если тебя так интересует вера безымянных, - ответил Рао, не зная, к чему приведут его слова, - тогда вставай, оставь свое вино, и я покажу тебе будущее".

Смеясь и спотыкаясь, они вошли в сад безымянных и оказались у постамента, точно такого же, как тот, что стоял перед ними сейчас.

Теперь Адитья взял на себя роль, которую так давно взял на себя Рао. Он положил руки на края бассейна в тихом благоговении. Он проследил края. Назад. Вперёд. Начал бормотать молитву на архаичном алоранском.

Рао напрягся, подошел к постаменту и повторил позу Адитьи. Опустив голову, он уставился на воду.

Вокруг них щелкали и шуршали листья лака, а затем наступила жуткая тишина.

Когда ты общаешься с безымянным - когда священник или пьяный алоранский принц возлагает руки на бассейн с водой и поет древнюю молитву, - ты ищешь голос Вселенной.

В воде была дверь. Дверь в его сознании. Рао взглянул на Адитью и вошел в нее.

Есть пустота, которая вмещает весь мир.

Некоторые страны, некоторые народы, некоторые конфессии считают, что она похожа на воду или реки. Но Рао знал лучше. Еще мальчиком, до того, как его отдали на воспитание в Париджат, его учил семейный жрец в саду безымянных, который граничил с королевским махалом Алорана.

Прежде чем появилась жизнь, была пустота. И в пустоте - в ее беспросветной непознаваемости - таилась истина безымянного бога.

Теперь он смотрел в нее. Застыл в черном ничто и ждал, когда голос безымянного развернется вокруг него, раскрываясь, как звезды.

Он видел голос безымянного и слышал его в своих ушах. Маска - маска из дерева. Маска, которая была лицом из плоти, жасмина и иглистых цветов, ярких ноготков и пьянящих сладких роз. Лицо на теле, выползающем на свободу из глубоких и странных вод. Он услышал голос безымянного.

Пришествие. Неизбежное пришествие.

Он видел, как цветы увядают в огне. Видел костер. Крики женщин. Голос его сестры.

Пришествие, пришествие. Они придут в воде, они придут в огне. Они придут.

Этот кусочек - этот фрагмент видений самого Адитьи - пронзил его насквозь.

Они вернулись в сад. Вернулись к себе.

Их совместное дыхание было хриплым и неустойчивым, но Адитья первым обрел равновесие.

Выражение лица Адитьи было потусторонним, глаза - совершенно черными. Он моргнул, еще раз моргнул, и они вернулись к своему обычному темно-серому цвету. Но дар безымянного все еще звучал в его голосе, когда он заговорил: уверенное знание того, что было предначертано.

"На Париджатдвипу надвигается болезнь. На каждую землю, имперскую или нет, надвигается болезнь, поднимается разум, который уничтожит все, что имеет для нас значение. Именно это я увидел, когда ты отвел меня в молитвенные сады и безымянный говорил со мной. Если бы я был назван пророчеством при рождении, оно было бы таким: "Ты увидишь, как они придут, и в глазах безымянного бога ты увидишь способ заставить их уйти"". Выражение лица Адитьи было измученным. "Теперь ты видел их, ты знаешь, почему я оставил трон. Почему я ищу путь к пониманию того, что обещал мне Безымянный".

Рао так и сделал. Видение было настолько ошеломляющим, что он пошатнулся. Земля стала чудовищной. Тело стало чудовищным. Он подумал о Преме, мертвом, с лепестками ноготков, вытекающими из его глаз.

"Что это такое?" спросил Рао, задыхаясь.

"Этого я не знаю", - мрачно ответил Адитья.

Путь жрецов - это изоляция и медитация - сдача на волю судьбы. Противоположность царской власти, где человек неизбежно держал в своих руках судьбы огромных масс людей.

"Тогда зачем было соглашаться с Малини? Зачем вообще допускать это восстание?"

"Безымянный не дает мне ответов", - сказал Адитья. "И в молчании безымянного говорит моя сестра. Нам говорят доверять судьбе, Рао. Мне интересно... интересно, позволяет ли сила воли и веры моей сестры нести меня - это то, чего хочет от меня Безымянный. Или если... если ее мечта уведет меня от истины. Поэтому я позволяю мужчинам окружать меня, называть меня императором и надеюсь, что ответ придет.

"И, конечно, я скучаю по себе", - добавил Адитья таким тихим голосом, что это прозвучало как признание. "Я скучаю по своей прежней судьбе и своему предназначению. И несмотря на то, что Париджатдвипа - трон, корона, империя, все это - ничтожно мало по сравнению с опасностями, которые угрожают этому миру, я все равно скучаю по своей прежней жизни". Адитья отпустил бассейн. Отошел от него, чтобы встать рядом с Рао.

"Трон Париджатдвипы - власть над моим отцом и его землей, и над всеми землями империи - это не мелочь", - ответил Рао.

"Я знаю, что ты так считаешь. Часть меня продолжает верить, несмотря на правду. Теперь ты должен понять, - пробормотал Адитья, - почему я ищу твое имя? Возможно, ни один смертный не заслуживает полного образа судьбы. Возможно, ни один человек не способен постичь такое. Но меня раздирают надвое две великие цели. Мне нужно руководство. И когда ты проделал такой долгий путь, чтобы служить в этой войне, пришел с именем, которое является пророчеством, я должен спросить. И надеюсь, что ты будешь моим ответом".

"Я не могу произнести его", - печально сказал Рао. "Пока нет."

"И все же это волнует меня, не так ли?" Когда Рао ничего не сказал в ответ, Адитья выдохнул и кивнул. "Я только хотел бы, чтобы ты сказал мне, чтобы я знал, что делать".

"Так не бывает", - сказал Рао. "Ты знаешь, что это не так. И... Адитья. Я." Он остановился. "Я не тот человек, который легко сердится", - сказал Рао. "Но то, что Чандра сделал с твоей сестрой, и с моей, и с леди Нариной, то, как он насмехался над верой, чтобы сжечь их..." Рао боролся за спокойствие, пристально глядя на аккуратные линии священнической шали Адитьи. "Он всегда был жестоким, Адитья. Жестоким и мстительным. Но мне не нужно быть священником безымянного, чтобы понять, что это только начало того, что он может сделать, и сделает, теперь, когда у него есть власть. И если ты не видишь этого - если ты не видишь, что ты должен отбросить его в сторону - тогда ты действительно не тот друг, которого я когда-то знал. Какое бы видение ни даровал тебе Безымянный, когда я отвел тебя в сады, ответ на то, что тебе нужно делать, очевиден".

Адитья вздрогнул, словно его ударили. Рао провел рукой по своему лицу. "Мне нужно отдохнуть", - сказал он с трудом. "Адитья. О твоей сестре..."

"У меня есть люди, следящие за путем искателя", - сказал Адитья. "Следят за огнями или незнакомцами. Если Малини придет, мы узнаем об этом. Я обещаю тебе".

"Она была заперта в Хиранапрастхе. На Хиране", - грубо сказал Рао. "Возможно, мертва".

"Ах, Рао." В голосе Адитьи звучала жалость. "Мы оба знаем, что она не умерла. Теперь отдыхай. У тебя было ужасное путешествие".

Мы не знаем, подумал Рао, и его мысли обострились на грани истерики от ярости и отчаяния. Мы не знаем.

Но я знаю.

МАЛИНИ

Они лежали бок о бок на берегу каменного бассейна, давая своим сари высохнуть на жаре. Дождя не было, и это радовало. Только дневное солнце и слабый ветерок, который смешивался с прохладой воды под ними.

После всего того, что пришлось пережить Малини: сожжение сестер по сердцу, отравление и заключение в тюрьму, побег с Прией через пылающий город и близкая смерть Прии - пребывание здесь казалось благословением. Поцелуи Прии в прозрачной воде, ее руки, ее теплая кожа - лежа рядом с ней здесь, в тихом тепле солнечного света, Малини чувствовала себя ближе к счастью, чем когда-либо за долгое время.

Возможно, глупость ее решения войти в воду с Прией, поступить по своему желанию, поразит ее позже. Но сейчас она не чувствовала ни стыда, ни сожаления. Она хотела простого: наслаждаться этим моментом - камнем, впивающимся в бедро, и всем остальным - как можно дольше. Чтобы успеть запомнить форму и ощущение рта Прии, изучить ее кожу по слепым прикосновениям. Смеяться с ней, говорить с ней, изучать ее, и никаких договоров или болезненных долгов между ними.

"Ты знаешь, что это не делает тебя чудовищем", - пробормотала Прия. Она лежала лицом к Малини, солнце освещало ее смуглую кожу, волосы рассыпались вокруг нее. "Я тебя хочу. Ты ведь знаешь это, не так ли?".

Малини хотела объяснить, что чудовищность не является врожденной, как считала Прия. Это нечто, наложенное на тебя: цепь или яд, влитый в тебя недобрыми руками.

Но это было не то, что Прия хотела услышать.

"Я знаю", - просто сказала Малини. "Эта часть меня - не то, чего я стыжусь".

Гораздо больший стыд она испытывала за свой собственный гнев: его холодную железную тяжесть, постоянно присутствующую и неизменную в ее сердце. Она стыдилась всего того, что мечтала сделать с Чандрой, но только потому, что мысль о его страданиях доставляла ей удовольствие. Он заслужил страдания. Но наслаждение от мысли о его боли делало ее похожей на него больше, чем ей хотелось бы.

"Я думаю, ты все-таки хороший человек", - медленно сказала Прия.

"О?" Малини улыбнулась. "Ты так быстро меняешь свое мнение?"

"Часть тебя, значит", - сказала Прия. "Часть тебя хочет, чтобы мир стал лучше. Ты хочешь справедливости для себя и людей, которых ты любишь, потому что твои права были ущемлены. Ты думаешь, что мир должен тебе за это".

"Тебе нужно поработать над разговорами о любви, Прия", - сухо сказала Малини, и Прия рассмеялась, теплым звуком. "И я надеюсь, ты понимаешь, что можешь говорить о себе, дитя храма".

Прия покачала головой. Смех исчез из ее рта и глаз, выражение ее лица стало созерцательным.

"Я никогда не хотела справедливости. Может быть, мне следовало бы, но больше всего я хотела вернуть себя. А теперь я просто хочу знать - доказать, что старейшины храма были неправы. Париджатдвипа был неправ. Мои братья, сестры и я, мы никогда не были чудовищами. Мы не заслуживали того, что с нами сделали. Я хочу верить в это. Я хочу знать это. Я хочу, чтобы это было правдой, а если это не так, я хочу сделать это правдой. Но ты, Малини, - сказала она. "Ты хочешь переделать мир".

"Я просто хочу изменить человека, сидящего на императорском троне", - ответила Малини. Но это было не совсем похоже на правду, даже для ее собственных ушей.

Прия протянула руку и провела кончиками пальцев по челюсти Малини. Прия смотрела на нее ясными глазами с бороздкой между бровями, читая ее кости, словно карту.

"Это лицо. Это лицо прямо передо мной. Лицо, которое ты мне показала, то, что ты меня поцеловала. Я знаю это. Я знаю тебя", - сказала Прия. "Я точно знаю, кто ты. Есть другие версии тебя, которые я не знаю. Но эта..." Ее пальцы прижались к губам Малини. "Эта - моя".

На мгновение Малини показалось, что, возможно, это все, чем она была. Больше для нее ничего не существовало, ни принцессы Париджата, ни политика, ни короля. Она была только этим, только собой, под надежной рукой Прии. Кто-то счастливый.

Она перевернулась на спину, оставляя между ними расстояние. Прия отдернула руку, и, возможно, она поняла этот жест, потому что перевернулась на живот, опираясь на локти, больше не касаясь Малини. Вместо этого она опустила взгляд на горло Малини, где на цепочке висел флакончик с цветком иглицы.

"Тебе хватит?"

Малини обхватила флакон рукой. Ее ладонь была тяжелой, а цепочка - холодным ударом металла.

"Она мне больше не нужна", - сказала Малини.

"Ты уверена?"

"У меня нет врача, который мог бы меня проконсультировать, так что нет. Конечно, нет. Но сейчас я чувствую себя достаточно хорошо". Достаточно хорошо. Она больше не станет глотать цветок иглицы, если у нее не будет другого выбора.

"Если он тебе больше не нужен, зачем его носить?"

"Ты хочешь, чтобы я выбросила его?"

"Нет", - сказала Прия. "Но я думала, что ты захочешь".

"И ты так хорошо меня знаешь", - сказала Малини без обиняков. Она опустила руку. "Это напоминание".

"О чем?"

Она могла бы снова быть легкомысленной. Она могла бы отказать Прие в правдивом ответе. Но вместо этого она сказала: "О цене, которую я заплатила за то, чтобы Чандра покинул свой трон".

" А можно?" спросила Прия.

Малини не знала, что собирается делать Прия. Но она кивнула и сказала: "Можно".

Прия прикоснулась кончиками пальцев к флакону. Твердым прикосновением она прижала ее к ткани блузки Малини. "Напоминание", - тихо сказала Прия.

Растения в почве вокруг них и ил каменного бассейна задрожали. Воздух стал неподвижным. Раздался звук. Раскалывание.

Остатки сущности игольчатого цветка влились в новую жизнь, расколов бутылку, пока она не разлетелась на осколки, упав на землю. Цветок был уродлив, весь в точках, и темно-черный, как река в безлунную ночь.

Малини вспомнила историю, которую ей рассказывала Прия, о поклонении, о полом кокосовом орехе, наполненном множеством цветов в знак преданности якше и мертвым. Вещь легкомысленная. Вещь сердца.

"Она не умрет", - сказала Прия. "Нет, пока я не умру, я думаю. Это память, но не... не только о потере".

Она опустила руку, и Малини тут же подняла свою, коснувшись игольчатых черных краев. Они были странно шелковистыми под ее пальцами. Цветок был живым, несмотря на цепочку, продетую сквозь него, металл сквозь бутон, и она натянула цепочку так, что ядовитый цветок скрылся под блузкой, странной тяжестью лежащей на ее коже.

"Ты ужасаешь", - сказала Малини. Но в ней не было страха. Ей почти хотелось, чтобы цветок был с острым концом, чтобы она могла почувствовать боль от его прикосновения к своей груди.

Прия фыркнула. "Вряд ли", - сказала она. А затем, с изящной застенчивостью, она заправила волосы за ухо и отвернулась. "Мы должны идти дальше".

Прия знала о Малини больше, чем ей казалось. И Малини была поражена, до абсурда, тем, как сильно ей нравится женщина, которой Прия заставила ее стать, пусть и мимолетно.

Я знаю тебя.

Прия остановилась. Слегка повернула голову. Она была достаточно близко, чтобы Малини могла видеть напряжение в ее плечах. Она раздувала ноздри, как животное, принюхивающееся к воздуху. Прия резко поднялась на ноги.

"Нам нужно идти", - сказала Прия. "Быстро. Так быстро, как только сможем".

"Что такое?"

"Люди, которых мы встретили в махале. Те, с кем я сражалась. Они здесь. Я чувствую их. Пойдем, Малини".

Малини больше не задавала вопросов. Она позволила Прие подтащить ее к себе. Она шла за Прией через подлесок, между высокими копьями деревьев. А когда Прия начала бежать, она сделала то же самое.

Острая древесина под ее каблуками. Жгучий треск листьев и веток о ее лицо и руки, а солнечный свет то появлялся, то исчезал из виду над ними. Малини не слышала ничего, кроме стука собственного сердца, отвратительного хрипа собственного дыхания в ушах. Она не была создана для того, чтобы спасаться бегством.

"Не смотри!" крикнула Прия. "Не смотри, просто продолжай бежать..."

И Малини собиралась выполнить приказ Прии, она действительно собиралась. Но что-то ухватило ее за лодыжку - корень, которого она не видела, возможно, но он ощущался как что-то новое, пробивающееся сквозь почву, выбивающее ее из равновесия. Она упала, задыхаясь, и Прия подхватила ее, а потом они обе, спотыкаясь, остановились, окруженные высокими деревьями и десятью фигурами в масках, выскользнувшими из тени.

Они были окружены.

Прия повернулась, взяв Малини за руки, как будто хотела толкнуть Малини за собой. Но Малини негде было спрятаться, и Прия никак не могла защитить ее от круга мятежников в масках из темного дерева. На мгновение руки Прии крепко сжали Малини. Затем она отпустила ее.

"Стой спокойно", - сказала Прия. Она подняла одну руку в воздух.

Земля раскололась, трава согнулась, а шипы, как копья, вонзились в дерн. Малини держалась совершенно неподвижно, когда они вонзились в землю вокруг ее ног, а деревья скрипели, как будто их тянула какая-то страшная сила тяжести, чтобы наклониться к месту, где стояли повстанцы.

Повстанцы подняли руки. Они столкнули Прию вниз.

"Это не сработает, При". Мужской голос. Низкий, ровный. Один из повстанцев шагнул вперед. "Мы все сегодня пили из склянок". Глаза черные, затененные маской. "Опусти руку и иди послушно, а? Ты тратишь свою энергию впустую. Ты должна это видеть".

Его словам вторили другие мятежники с шумом, как ветер по листьям. Повинуйся. Повинуйся.

Рука Прии дрожала. Она подняла ее к небу, деревья угрожающе застонали. В ответ повстанец в маске наклонил голову, и из земли вырвался корень, крепко обхватив ее запястье.

"Я не хочу причинять тебе боль", - сказал он. "Но я сделаю это, если понадобится".

"Ашок", - сказала она. "Отпусти меня".

"На колени", - сказал он, и снова раздалось эхо шепота. Этот хор.

Один из шипов в земле сломался. Рикошет. Свободной рукой Прия толкнула Малини за спину. Прия издала звук, похожий на удар кулаком, и в наступившей тишине Малини увидела, как по волосам Прии стекает струйка крови, пачкая шею и заднюю часть блузки.

Прия дико оглянулась на Малини.

В этот момент Малини была поражена их общей беспомощностью.

Затем Прия отвернулась. Медленно она опустилась на колени.

Повстанец сделал шаг вперед. При всех его размерах его шаги были почти беззвучны на земле. Он снял маску, обнажив лицо со всеми углами, заросшее темной щетиной у челюсти. Он не смотрел ни на Малини, ни на других повстанцев. Казалось, он не видит никого, кроме Прии.

"Я не хочу с тобой драться", - сказал он.

"Но ты хочешь", - сказала она. Ее голос был напряжен, как будто она давила на огромный груз.

"Я умру, Прия. Все мы умрем". Он тоже опустился на колени. "Ты хочешь этого?"

"Ты знаешь, что нет".

"Тогда скажи мне путь", - уговаривал он. "Покажи мне. Мы можем пойти вместе". Он протянул руку, раскрыв ладонь. "Я победил тебя. Я доказал, что я сильнее. Так будет правильно".

Прия резко покачала головой.

"Неужели ты откажешь мне в моих правах храмового брата? Ты откажешь мне в возможности дать Ахиранье свободу, необходимую для выживания?"

Конечно. Конечно, он был братом храма, Малини должна была знать. Должна была догадаться о его природе. Но она не двигалась. Она слушала и надеялась, что все закончится лучше, чем все те ужасные события, которые, казалось, лежали перед ними.

"Неужели я откажу тебе в праве сделать из нас именно то, чего боялись старейшины?" Малини не могла видеть лица Прии, но она могла представить, какое выражение было у Прии: оскаленные зубы, вызывающая челюсть. "Я бы стала".

"Ты ведешь себя как ребенок", - сказал он. "Ты знаешь, что нужно сделать. Ты знаешь, что единственный шанс Ахираньи - это свобода от контроля императора и его идеологии. Наш единственный шанс стать больше, чем гниль, деградировать под влиянием представлений о нас Париджатдвипы, становиться меньше день ото дня, год от года - вот это. Бессмертные воды. Их кровь на наших праведных руках. И ты все еще отказываешься".

"Я не отказываюсь", - огрызнулась Прия. "Но я не отдам ее тебе вот так. Ашок, не так. Не так, как ты хочешь".

Мужчина - мятежник, сын храма по имени Ашок встал, поднявшись во весь рост.

"Тогда как?" - спросил он, голос был опасно спокоен. "Ты хочешь, чтобы я унижался, Прия? Может быть, в последствии будет время, чтобы создать мир и правление, более похожие на те, которые ты хочешь. Но сейчас у тебя есть оружие, которым ты понятия не имеешь, как правильно пользоваться. И оно мое по праву".

"Я хочу, чтобы ты поговорил со мной. Я хочу, чтобы ты использовал свой разум. Но ты загнал себя в угол, не так ли, Ашок? Ты убиваешь все, что любишь. Себя. Своих последователей. И ты не видишь другого выхода, кроме этого". Из головы Прии все еще текла кровь, капая на землю. "Может быть, я все-таки должна поблагодарить тебя за то, что ты бросил меня. Если бы я осталась с тобой, ты бы тоже меня убивал. По крайней мере, сейчас ты причиняешь мне только боль".

"Я же сказал тебе. У меня нет желания причинить тебе вред".

"Как скажешь", - сказала Прия, и Малини услышала в ее голосе усмешку, подначивающую его.

Лицо Ашока потемнело.

За время, пока она говорила, Прия немного сдвинулась с места, осторожно пытаясь наклонить свое тело к телу Малини. Но наконец - к несчастью - Ашок посмотрел на нее. Он наклонил голову, изучая ее.

"Леди из Париджата", - мягко сказал он. "Что я должен сделать из этого, Прия? Она заложница?" Он сделал шаг к ней. Осмотрел ее с ног до головы, измеряя ее.

"Ашок", - сказала Прия. "Нет".

"Есть так много способов причинить кому-то боль", - приятно сказал он. "Помнишь, как Санджана однажды ударила Нанди, чтобы заставить тебя дать ей то, что она хотела? Что это было - заколка?"

"Браслет", - тонко ответила Прия.

"Она сделала это, потому что знала, что ты не сдашься, если она ударит тебя. Но ты слишком сильно заботилась о Нанди, чтобы смотреть, как он страдает. Я уверена, что принцип все еще действует". Пауза. "Это твой последний шанс, Прия".

Малини встретилась с его глазами. Их блеск. Она знала мужчину, получающего удовольствие от боли, когда видела его, и этот мужчина получал, независимо от того, признавался он себе в своей темноте или нет.

Прия повернула голову и посмотрела между Малини и Ашоком не со страхом, не с беспомощностью, а с какой-то яростью.

"Иногда я действительно ненавижу тебя, Ашок", - сказала Прия низким голосом. "Клянусь тебе".

Раздался шум, похожий на треск. Шипы разжали свои головы. Прия поднялась на ноги и бросилась на спину брата, вцепившись ногтями в его лицо, как кошка. Он выругался и ударил ее локтем в живот. Она не издала ни звука - видимо, он ее ударил, - и упала спиной на землю.

Остальные повстанцы двинулись вперед, но тут земля загрохотала и раскололась, подбросив ее в воздух. Она вскочила на ноги. Схватила Малини за руку, держа ее, не отпуская, с маниакальным светом в глазах.

"Я нужна им", - сказала Прия, побагровев. "Не волнуйся. Оставайся рядом".

Вдруг к горлу Малини прижались руки, к плечам - она дернулась, в ярости выбросив вверх кулак, не зная, куда он попадет, и почувствовала вспышку боли в костяшках пальцев. Дерево. Маска. Ей следовало быть осторожнее, но она не была воином и не знала, что делать.

Лозы поднялись по ее рукам, злобные шипы вонзились в нападавшего. И чтобы помочь, Прия нанесла удар, который сбил маску. Повстанец выругался и отпустил ее, а потом Малини оказалась на земле, а Прия кружила вокруг нее, отчаянно пытаясь справиться с числом противников. Пытаясь уберечь ее.

У них было оружие из дерева, и так близко Малини могла почувствовать тепло, исходящее от этого оружия - странная, незыблемая магия.

Думай, сказала она себе. Думай, думай.

Жар был ближе, чем следовало. Она посмотрела вниз.

На земле лежал кинжал. Он был сделан из дерева, отполирован и отточен до острого края, и когда она потянулась за ним, он обжег ей пальцы. Она выругалась и выронила его. Затем она обернула паллу вокруг ладони и схватила его.

Она подумала об уроках, которые преподала ей Алори. Как пользоваться ножом. Как потрошить или убивать. О сердце. Она думала о хрупкости собственной плоти и костей и о том, как много ей еще предстоит сделать.

Малини крепко сжала деревяшку, привыкая к ее обжигающему теплу. Она выпрямилась. В мыслях она отбросила ту Малини, которой была у водопада; отбросила ту женщину, которой она была несколько недель подряд, спасенная и увиденная глазами, руками и сердцем Прии. Она думала о боли, о том, как ее можно использовать, об уроках, которые могут преподать враги, пусть и невольно.

Она подумала о собственном призраке, преследующем ее: принцессе Париджата с холодными глазами.

Она вспомнила, как Прия полностью доверилась ее прикосновениям.

Малини поднялась и бросилась к Прие на спину, прижимаясь к ее боку. Она чувствовала липкость крови Прии и собственное паническое биение сердца. Она заставила себя не дрожать. Ничего хорошего не может быть от неустойчивой руки.

И тогда, не дрожа, не колеблясь, она всадила острие ножа под ребра Прии.

ПРИЯ

Сначала Прия не поняла, что она чувствует. Руки на ее талии. Руки. Она почти сбросила их, но тут услышала шепот у своего уха. Голос Малини.

"Прия. Пожалуйста".

И все же она подумывала о том, чтобы отбросить Малини назад. Хватка Малини ограничивала ее движения, и они были полностью окружены. Прие нужно было двигаться - нужно было защитить ее.

Прия чувствовала, как ее магия притягивает почву, деревья, растения, подчиняя их своей воле. Она чувствовала неестественную силу своих рук. Но всего этого было недостаточно. Ее окружали повстанцы, выпившие склянки с водой, лишающей жизни. А Ашок наблюдал за ней, в его глазах были жалость и веселье.

Глаза расширились за полсекунды до того, как она почувствовала прижатие ножа к коже.

"Я убью ее, прежде чем позволю тебе забрать ее", - сказала Малини.

Она расположила нож в вогнутой области под ребрами Прии. Это было хорошее место, чтобы направить оружие. Лучше, чем шея. Здесь, под тем углом, под которым она держала нож, она могла вонзить его в сердце Прии.

Повстанцы стояли, потрясенные неподвижностью. А Прия...

Прия ничего не сделала. Она чувствовала, как кровь все еще стекает по ее голове и плечам из раны в голове.

"Прия может убить тебя там, где ты стоишь", - сказал Ашок.

Малини рассмеялась - великолепный смех, похожий на звук разжимаемого клинка.

"Она могла бы. Но не убьет".

Прия дышала неглубоко. Она не знала, боялась она или нет. На ее коже выступил пот. Деревянный нож обжигал. Она не была уверена, что чувствует себя преданной.

"Я знаю Прию. Каждый дюйм ее сердца". То, как Малини произнесла "сердце", так грубо - как будто она действительно говорила о мышцах, пульсирующих в груди Прии, заставило Прию затаить дыхание. "Она не тронет меня. Она могла бы вырвать у меня руку, но не сделает этого".

Это была игра воли. Ашок, глядя на Малини, смотрел ей прямо в глаза. А Малини смотрела в ответ. Прия знала, что он думает: Это уловка.

Но это было не так. Прия чувствовала твердую руку Малини, и Прия... ничего не делала. По-прежнему ничего. Стояла и смотрела, дышала и дышала, словно нож под ее ребрами был желанным другом. Может быть, это был шок. Она не знала. Она чувствовала тепло Малини у себя за спиной. Биение сердца Малини, учащенное от ужаса.

"Отойди от нее, Прия", - сказал Ашок. Тихо.

"Она не хочет", - повторила Малини. "Она скорее причинит ей боль, скорее убьет ее, чем даст тебе то, что ты хочешь. В твоих интересах, Ашок, отпустить нас обоих. Потому что, уверяю тебя, я не смогу привести тебя к твоим водам бессмертия. Если Прия умрет, знания умрут вместе с ней. И я тоже буду рада умереть, зная, что уберегла свою империю от тебя и тебе подобных".

Что-то мелькнуло в глазах Ашока. Она увидела, как он рассматривает Малини, оценивает ее кожу, достаточно светлую, чтобы понять, что она не привыкла работать на открытом воздухе; ее худобу, отсутствие мышц на руках; сари, которое она носила, более дорогое, чем все, что когда-либо принадлежало ему или Прие. Он сдвинулся, совсем чуть-чуть.

И нож сдвинулся, совсем чуть-чуть. Просто порезал кожу.

"Ты можешь быть быстрым", - сказала Малини громче. "Но я могу быть быстрее. Итак. Что ты будешь делать?"

Ашок сделал шаг вперед. Еще один. Малини держалась уверенно.

"Что это, Прия?" Его взгляд переместился на нее. "Неужели ты позволишь этой шлюхе Париджати убить тебя, чтобы насолить мне?"

"Ты не должен быть таким грубым с женщинами, держащими ножи", - сказала Малини, крепко прижимая к себе Прию. "Это неразумно".

Он еще раз посмотрел на Малини. Что-то уродливое искривило его рот. "Тогда убей ее", - сказал он. " Давай."

"Я бы предпочла уйти".

"Ну, ты не можешь. Так убей ее или опусти оружие. Я подожду."

"Она нужна тебе", - шипела Малини.

"А ты, - сказал Ашок, сузив глаза, - не убьешь ее. Не такая мягкая тварь, как ты. Я знаю твой народ. Ты скорее перережешь себе горло, чем ей. Я не отпущу тебя. Что ты теперь будешь делать?"

Ах, Ашок, - в отчаянии подумала Прия. Ты совсем ее не знаешь.

Прия почувствовала, как запястье Малини дернулось, как напряглись мышцы, удерживающие нож.

Мгновение тянулось и тянулось. То ли она ослабила хватку, то ли повела кинжал вверх? В этот момент Прия не была уверена, не могла быть уверена. Она могла только стоять и чувствовать зеленую магию жизни в лесу вокруг нее, в почве под ней.

Магия сдвинулась. Затаилась.

Посыпался дождь камней, пущенных руками людей, спрятавшихся за деревьями. Земля содрогнулась от сейсмических толчков, когда в тени между деревьями появились фигуры. Повстанцы, окружившие их, теперь были окружены служанками, поварами и садовниками, которых Прия знала почти всю свою жизнь.

А во главе их стояла Бхумика.

С ней были и настоящие солдаты. Солдаты, в том числе некоторые из самых преданных людей регента. Прия узнала Дживана, уже не в цветах Париджатдвипы, хотя он по-прежнему носил свой командирский браслет из изогнутого и отполированного серебра. Халида, державшая косу как продолжение своей руки. Множество служанок в доспехах, главный повар держал огромную булаву.

Ашок дико закрутился.

"Ты не слышал, что я иду, брат?" раздался голос Бхумики, сладкий и чистый. Она вышла из толпы, лицо раскраснелось от жары, но она улыбалась.

"Не подходи ближе, Бхумика", - сказал Ашок. "Или я буду вынужден разобраться с тобой, а я этого не хочу".

"Ты будешь сражаться со мной, как я есть?" спросила Бхумика, положив одну руку на изгиб своего живота. Она бросила бровь с вызовом.

"Я буду драться с тобой, если до этого дойдет", - грубо ответил Ашок. "Но я не хочу".

"Странно, что ты никогда не хочешь драться, но всегда это делаешь". Бхумика продолжала идти вперед с подчеркнутым спокойствием. Некоторые из бунтовщиков отступили от нее, как будто не зная, что делать. Вскоре она стояла в нескольких сантиметрах от Ашока, глядя ему в лицо. "А когда мы были детьми... ну... Ты помнишь. Я всегда побеждала".

"Мы больше не дети", - сказал он.

"Нет, действительно", - согласилась Бхумика. Ее рука на боку, видимая для Прии, которая все еще была зажата на острие ножа, слегка подергивалась. Это было небольшое движение, но именно ему Прия научилась в самом начале, когда была служанкой, когда еще была надежда, что у нее появятся хорошие манеры и скромность, чтобы прислуживать на пирах и приемах, по зову и требованию высокородных женщин. Этот жест означал: "Следи за мной. Возможно, скоро ты понадобишься.

"Ты не победишь меня", - сказала Бхумика. "У тебя есть твои отравленные склянками последователи, в твоих жилах течет вода. Но я не единственная дважды рожденная, противостоящая тебе сегодня".

Прия положила свою руку на руку Малини. Она почувствовала, как Малини вздрогнула, словно гончая, привыкшая к ударам плетью. Рука Малини дрожала в том месте, где она держала нож, горячий от священного дерева и влажный от пота.

"Отпусти меня", - прошептала Прия.

"Я не могу позволить ему забрать тебя", - грубо сказала Малини.

Она могла бы сломать хватку Малини. Она могла бы сломать пальцы Малини. Она могла бы связать ее лозой и колючками и легко шагнуть к свободе.

"Отпусти меня", - повторила она.

Ей никогда не требовалась сила, чтобы вырваться. Только это. Нежнейшая тень прикосновения, едва заметное нажатие кончиков пальцев на руку Малини. Только ее собственный голос. Она прислонилась к Малини, позволяя Малини взять на себя часть ее веса.

"Пожалуйста, Малини", - сказала она. "Доверься мне".

Малини издала дрожащий вздох. Отпустила ее.

Рука Бхумики двигалась по дуге. И Прия тоже двинула рукой - провела ее, словно по воде, и обратилась к силе, живущей внутри нее, так же, как это сделала Бхумика.

В воздухе посыпались сверкающие смертоносные осколки колючек.

Она никогда прежде не видела ничего подобного. Она никогда не делала ничего подобного. Она почувствовала корни под землей - каждый глубокий корень и каждый мелкий завиток зелени - и вытащила их наружу. Земля осыпалась неравномерно, проседая и смыкаясь вокруг ног мятежников, бросая их на землю и заглатывая их оружие целиком.

Прия неуклюже хваталась за землю, вкладывая в это дело всю свою новую силу. Без Бхумики она бы ничего не смогла сделать. Именно благодаря мастерству Бхумики колючки разбивались на осколки; Бхумика наматывала землю на конечности.

Прия впервые поняла, какую силу Бхумика скрывала все эти долгие годы. Она видела, как мятежники пытаются использовать свои проклятые способности и терпят поражение перед силой того, чем владели она и Бхумика. Казалось, что их дары питают друг друга - поток воды, который становится все сильнее от своего веса, все сильнее от их общей силы.

Ашок попятился назад. Он потянулся к своим собственным дарам, но это было все равно что двигаться против течения. Она почувствовала его в сангаме. Его мерцание.

"Мы сильнее тебя, брат", - сказала Бхумика, и ее сладкий голос стал злобным поцелуем.

Земля загудела под ним, выбивая его ступни из-под ног. Он упал на землю.

Представь себе, что могли бы сделать триждырожденные, с ужасом подумала Прия, если бы они знали, на что способны их силы вместе. Это как песня, воющая песня...

Ашок опустил маску на лицо, чтобы защитить себя. Другие повстанцы сделали то же самое. Она видела, как поднимаются и опускаются его плечи. Его грудь вздымалась.

Он хлопнул в ладоши, и трава под ним пошла волнами. Если Прия использовала импульс своего падения, чтобы подняться на ноги, то он использовал его, чтобы броситься вперед, со всей грубой силой. Когда Бхумика бросила в него тяжелую лозу - толще его туловища, - он поймал ее и намотал на руку. Натянув ее, как плеть, он хлестнул ею Бхумику.

Бхумика разломил ее в воздухе на половинки. Две части упали на землю.

Медленно Бхумика прошла между расщепленными половинками к нему.

"Ты причинишь мне боль?" спросила Бхумика, голос был мягким. " Твоей родной сестре по храму?"

Прия увидела, как его рука сжалась в кулак. Видела, как он поднял ее. Прия двинулась вперед, подняв руки вверх.

Он упал навзничь, схватившись за грудь.

Его рот открылся, и из него хлынул поток крови и воды. Двое из его повстанцев, освободившихся из земной тюрьмы, подбежали к нему и схватили его за плечи, когда он поднял голову и прижал кулак ко рту.

"Возможно, нет", - сказал он густым голосом.

Бхумика воспользовалась тем, что он потерял контроль над собой. Ее глаза сузились, и она снова проломила землю под ним. Он упал вперед, и двое повстанцев схватили его.

"Отступаем!" - крикнул один из них, и когда земля вокруг них вздыбилась, деревья рухнули, они, спотыкаясь, отступили назад и бросились бежать, Ашок неуверенно держался между ними.

"Отпустите их", - сказала Бхумика, и люди позади нее, которые начали шагать вперед, резко остановились. Она прикоснулась костяшками пальцев ко рту, как это сделал Ашок, в ее глазах был расчетливый и почти скорбный взгляд.

"У нас есть все, что нам нужно", - сказала она. "Прия. Ты в порядке?"

ПРИЯ

"Я в порядке", - сказала Прия, ошеломленная. "Я в порядке".

Она внезапно опустилась на колени. Планировала ли она встать на колени? Она не была уверена. Малини была рядом с ней, колено касалось ее колена.

"Прия", - сказала Малини, стиснув зубы, как будто ее охватил холод или шок. "Прия. Ты ранена?"

"Нет", - сказала Прия. "Нет, я не ранена".

"Я не хотела", - начала Малини. Потом остановилась. "Я бы никогда. Я. Я не думаю, что я бы сделала это".

Все ее слова были обрывками. И Прия не знала, что чувствовать, глядя на нее. Возможно, она сама была немного шокирована.

Прия прижалась лбом к лбу Малини.

"Дыши со мной", - прошептала она, когда мир вокруг них выровнялся, и сила Бхумики и ее собственная вернули лес на место. Почва разгладилась, деревья успокоились. Листья шелестели на ветру.

Когда Малини отпрянула, на лбу у нее блестела полоска крови. Прия прикоснулась рукой к коже головы и поморщилась.

"Вот", - сказала Бхумика. Она нависла над ними, держа в руке тряпку, которую Прия взяла и сильно прижала к ране. Она не думала, что она глубокая. Раны на голове всегда кровоточили слишком сильно, неглубокие они или нет.

Наконец, Прия удивленно огляделась вокруг. Затем она начала смеяться.

"Вы - все вы. Это действительно командир Дживан? Биллу? Ты - Бхумика!"

"Кажется, ты потеряла дар речи, Прия", - невозмутимо сказала Бхумика.

Прия почувствовала, как на глаза навернулись слезы, сквозь смех. Она заставила их вернуться.

"Я боялась за тебя". Голос Прии был грубым.

"А я за тебя, хотя я не знаю, почему я беспокоюсь, когда ты постоянно попадаешь в неприятности". Бхумика посмотрела на Малини, которая теперь стояла позади Прии и наблюдала за ними с вниманием ястреба. "Почему, - спросила Бхумика, - ты в лесу с сестрой императора?"

"Она бы умерла, если бы я оставила ее на Хиране", - ответила Прия.

"Это не ответ на мой вопрос".

"Леди Бхумика", - сказала Малини, слегка склонив голову в жесте дворянки, приветствующей равного себе. Через мгновение Бхумика ответила ей тем же.

"Нам следует поговорить наедине", - сказала Бхумика.

Они втроем отошли на некоторое расстояние от путников - хотя Прия оборачивалась по мере того, как они шли, ища в толпе знакомые лица. С трудом Бхумика села на обрубленный ствол дерева, опираясь на руку Прии. Прия опустилась на колени, Малини подражала ей. На небольшом расстоянии от них зависла Халида, сузив глаза и скрестив руки.

Теперь, когда она не использовала свои дважды рожденные дары, Бхумика выглядела измученной и уставшей. Прия знала, что ее ребенок должен родиться так скоро, и почувствовала, как ее пронзило беспокойство, когда Бхумика с тихим вздохом осторожно выпрямилась на своем месте.

"Говори", - сказала Бхумика.

Именно Прия разъяснила новое соглашение между ними. Возможность самоуправления для Ахираньи - полная свобода от контроля Париджатдвипы. Пока она говорила, Малини смотрела между ними, взвешивая все, что видела - общие таланты Бхумики и Прии, их неформальный разговор друг с другом - и делая собственные выводы о связи между ними.

В конце концов, Бхумика кивнула. Сказала: "Понятно". Затем она слегка наклонилась вперед, выражение лица было задумчивым. "Для меня, - продолжила она, - разница между местом в империи и местом за ее пределами, в качестве союзного народа, ничтожна. Вы, наверное, заметили, что наши посевы и наши фермеры сильно пострадали. Мы не можем легко прокормить себя. Наша позиция слаба. Чтобы выжить в качестве независимой нации, нам пришлось бы стать похожими на любой город-государство Париджатдвипы во всем, кроме названия. И у нас все равно не будет власти при императорском дворе".

"Я не могу обещать вам власть при дворе и свободу", - сказала Малини. "Но что касается независимости... Леди Бхумика, конечно, символизм важен, не так ли? Никто не забывает, кем были Ахираньи в Эпоху Цветов. Париджатдвипа не забывает, как ваши храмовые предки и якши почти захватили все. Правили всем. И мой собственный народ считает, что, в целом, вы не были бы добрыми хозяевами.

"Ваше подчинение, как вассального народа, было символом для Париджатдвипы", - продолжала Малини. "Символом великой силы, демонстрирующим, что никто не может противостоять народам Париджатдвипы без последствий. Ваша свобода, как бы ни была она связана с империей коммерцией или нуждой, станет символом для вашего собственного народа, что вы больше не под ногами империи. Возможно, этого даже будет достаточно, чтобы заставить мятежников Ахираньи подчиниться вам".

Бхумика выглядела не менее измученной и уставшей, но в ее глазах появился новый огонек.

"Если твой брат принц Адитья победит, мы, возможно, согласимся, что символическая свобода была бы полезной", - осторожно сказала Бхумика. "Но пока он не победит, Ахиранья будет уязвима для императора Чандры и других народов Париджатдвипы. У нас нет сил, чтобы противостоять им".

"Я верю, что у вас есть источник силы, который может защитить вас", - сказала Малини. "Повстанцы искали его. И у Прии есть ключ".

Наконец, они оба посмотрели на Прию.

"Принцесса Малини. Я думаю, нам с тобой, возможно, стоит поговорить наедине", - сказала Бхумика.

Прия задумалась о протесте. В конце концов, она была не совсем непричастна ко всему этому. Но затем Бхумика сказала: "Прия, я думаю, что в моей свите есть кое-кто, с кем ты, возможно, захочешь встретиться". Она улыбнулась, лишь слегка, но это была настоящая улыбка.

Малини не тронула ее. Не пыталась остановить ее. Ее пальцы слабо подергивались там, где они лежали на коленях, и ровным голосом она сказала: "Спасибо, Прия. Ты можешь идти. Со мной и леди Бхумикой все будет в порядке".

Прия начала удаляться. Она оглянулась только один раз. Малини стояла к ней спиной. Ее лицо было отвернуто, невидимое, непознаваемое.

Прия не трогала рану на ребрах. Она убрала пропитанную кровью ткань с головы, скомкала ее и продолжала идти.

В моей свите есть один человек, с которым ты, возможно, захочешь познакомиться.

Сима. Сима стояла среди других служанок и разговаривала с воином, который держал булаву наготове. Сима то смотрела вверх, то бегала глазами по лесу.

"Прия!"

Сима яростно обняла ее.

"Ты хранила от меня столько секретов", - задыхалась Сима.

"Я должна была", - сказала Прия, а потом закашлялась, когда Сима сжала ее крепче. Жжение под ребрами причиняло боль - боль, о которой она не хотела думать, боль глубже, чем кожа и ее способность понять собственное своенравное сердце. "Ты обнимаешь меня слишком сильно".

"Ты уже большая девочка, ты выдержишь".

"Твои волосы у меня во рту".

Сима смачно рассмеялась и отстранилась. Она одарила Прию огромной ухмылкой, хотя глаза ее слезились.

"Прости", - сказала она. "Я просто так рада, что ты не умерла".

"Я тоже очень рада, что ты не умерла", - сказала Прия. "Что ты здесь делаешь? И это... это у тебя коса?"

"Разве это не очевидно? Я здесь, чтобы вернуть тебя домой в целости и сохранности. И потому что... потому что город в руинах, и леди Бхумика ведет нас сейчас. Так что. Вот и все". Улыбка Симы дрогнула, затем померкла. "Теперь, когда регент мертв, я не могу рассчитывать на свое жалованье".

Прия посмотрела на окружающих ее людей, на командира Дживана, который смотрел на нее прищуренными глазами. Конечно, регент был мертв.

"Рукх", - сказала Сима. "Ты захочешь его увидеть".

Ее сердце внезапно забилось. "Увидеть его? Он здесь?"

Сима кивнула.

"Что он делает в этом месте?" спросила Прия. Кто привел мальчика - ребенка - в глухой лес, к крови и войне?

"Леди Бхумика приказала ему прийти", - сказала Сима. Она заколебалась, потом добавила: "Леди Бхумика... она знает, что Рукх сделал то, чего не должен был делать. Говорил с людьми, с которыми не должен был".

Значит, Бхумика узнала.

Может быть, присутствие Рукха было наказанием. Наказанием для Рукха или наказанием для Прии за то, что она привела его в махал. Но такая жестокость не была похожа на то, что Бхумика выбрала бы добровольно, поэтому Прия не была уверена, что может в это поверить.

"Я хочу увидеть его", - сказала Прия. "Пожалуйста".

Сима кивнула. Затем она сказала: "Просто. Приготовься, Прия. Он уже не такой, как раньше".

И действительно, он стал намного хуже. Все его волосы теперь были похожи на листья, темные, как чернила. Его вены выделялись на фоне кожи странным зеленым цветом. Вдоль его рук чернели кольца, похожие на тайное сердце из коры. Даже тени под его глазами были скорее из дерева, чем из плоти. Он сидел немного в стороне от остальной свиты Бхумики, завернувшись в одеяло под прикрытием дерева. Когда она подошла, он встал и расстелил одеяло у своих ног.

Он посмотрел на нее. Она смотрела на него.

" Рукх", - сказала она. "Не поприветствуешь ли ты меня?"

"Ты уверена, что хочешь этого?" - спросил он.

Она могла бы сказать ему, что гниение никогда не пугало ее. Она могла бы заверить его десятком разных способов.

Вместо этого она подошла к нему, наклонилась и осторожно обняла его. Это был первый раз, и она хотела, чтобы он знал, что может оттолкнуть ее. Но он не оттолкнул. Он оставался очень неподвижным.

"Я так рада снова видеть тебя", - сказала она.

Она почувствовала, как он напрягся. То, как он держал себя, крепко сжимая кулаки, готовый ко всему, что может быть на него брошено. Она почувствовала, как он сломался.

"Мне жаль", - выдохнул он. "Мне жаль".

Тогда она обняла его крепче, яростно, как будто только в ее руках была сила, чтобы уберечь его.

"Мне жаль, что я присоединился к повстанцам", - сказал он. "Мне жаль, что я не был предан. Но теперь я верен. Я останусь здесь, с тобой, Симой и леди Бхумикой. Я дал обещание, и мне жаль".

"Это не имеет значения", - сказала она ему. "Ничего из этого не имеет значения. Ты в порядке".

"Я рассказал леди Бхумике, кем я был. Я сказал Гаури. Я..." Он запнулся, как будто не мог объяснить ей. Словно у него не было слов, почему его сердце изменилось. Почему он хотел остаться с ней, с Бхумикой.

"Все по-другому", - сказала она. "Иметь свой дом. Не так ли?"

Он сжал рот, чтобы губы не дрожали. Кивнул.

"Ты в порядке", - мягко сказала она. "Мы оба в порядке. Тебе не за что извиняться, Рукх, совсем не за что". Она снова обняла его, прижавшись головой к листьям и кудрям на его голове. "Прости, что я обнимаю тебя, когда я вся в крови".

"Все в порядке", - сказал Рукх приглушенно, но уже спокойнее. Он слегка фыркнул. "Мне все равно. Хотя пахнет не очень хорошо".

"Еще бы."

Она отпустила его, прежде чем кто-то из них начал чувствовать себя неловко. Рукх разгладил свою одежду. Протер глаза.

"Многое произошло в Хиранапрастхе с тех пор, как я уехала", - сказала Прия. "Вы оба расскажете мне все, что сможете?"

Часть ужасного чувства вины наконец-то исчезла с лица Рукха. Сима притянула его ближе, и они вдвоем начали плести историю, пока Прия думала о бессмертных водах. Об их обещании. О надежде.

Она думала о своих умерших братьях и сестрах. О трижды рожденных, таких как Санджана, которые могли управлять гниением. Она подумала о том, что она могла бы сделать для спасения Рукха, если бы у нее была такая же сила.

Она могла бы сделать из того, чем она была, из того, чем были она, Ашок и Бхумика, что-то не только чудовищное или проклятое. Она могла бы сделать что-то хорошее. Она могла спасти его.

Вылечить. Не проклясть.

Возможно.

АШОК

Они начали умирать. Один, потом двое. Потом третий.

"Трижды мертвый", - пробормотал он, закрывая глаза. Почувствовал безмолвные запястья. Если бы только в этом была магия, как в том, чтобы выжить в водах. Но смерть была поражением, а воды бессмертия ничего не давали взамен.

Он слушал, как напряженные, наполненные водой легкие пытаются вдохнуть вокруг него, и чувствовал, как напряжены его собственные. Он чувствовал, как дрожь его собственных сил начинает выходить из него.

Они продолжали идти. Он чувствовал Прию и Бхумику. Он мог следить за пульсом их присутствия в сангаме и зеленью почвы, пока не найдет их снова, и тогда он возьмет у Прии знания, хитростью, насилием или, если до этого дойдет, мольбами у ее ног.

Затем Ашоку стало хуже: кровь выступила в его поту, в глазах.

Он и его последователи остановились отдохнуть под сенью беседки. Здесь не было похороненных тел, но Ашок мог только думать о том, какое это мирное место и как хорошо оно подойдет для его собственных костей.

Он не хотел сгореть после смерти. С него было достаточно огня.

"Ашок." Голос Критики. Она опустилась на колени рядом с ним. Она открыла свой ранец и осторожными руками достала маску короны, стараясь держать ее только за ткань, которой она была скреплена. Она опустила ее на землю. Затем она достала небольшой предмет. Стеклянный предмет, светящийся слабым голубым светом.

Оставался только один пузырек.

Критика держала его на ладони.

"Ты должен выпить", - сказала она. Когда она моргнула, он увидел кровь на ее ресницах и подумал, что за ужасную вещь вода делает с ней изнутри.

"Ты должен выпить", - сказала она. "Ты должен выжить".

"Критика".

"Ты должен стать триждырожденным, стать верховным старейшиной и носить эту маску". Она подтолкнула ее вперед. "Ты должен спасти Ахиранью. Так что пей".

Он хотел. Он жаждал. Он был пересохшим и пустым, шелухой на грани внутреннего распада.

Но он не мог пить.

"Ты был со мной дольше, чем все остальные. Я скажу тебе правду", - пробормотал Ашок. Критика наклонилась ближе, чтобы выслушать его. "У меня нет сил сделать то, что должно быть сделано. Я не выживу, чтобы найти свою сестру, сражаться за нее и вернуться домой в Хирану. Поэтому я не буду пить".

Критика все говорила и говорила, но губы ее начали едва заметно дрожать. Вид ее бедственного положения почти ослабил его решимость.

"Ты - наша единственная надежда, Ашок", - сказала она. "Ты всегда был ею. Не поддавайся отчаянию сейчас, я прошу тебя. У Ахираньи еще есть будущее, и у нас тоже".

Из ее носа потекла струйка крови.

Он не мог смириться с тем, что она умрет. Он не мог.

На мгновение он подумал о том, чтобы покончить с этим для них обоих. Это было бы просто. Возможно, даже благородно. Как в драматической сказке, разыгрываемой игроками в масках на деревенской сцене. На поясе у него висел нож с тонким острым лезвием.

"Я благодарен тебе без слов за то, что ты спасала меня все эти долгие годы", - сказал он вместо этого. "Если бы ты не дала мне воды, я бы умер от болезни, разъедающей мои легкие. Умер бы в позоре и в одиночестве. Если это восстание чего-то и добилось, то только благодаря тебе".

"Я была паломницей в Хирану по той же причине, что и все остальные, Ашок", - сказала Критика, осторожно двигая пузырек взад-вперед между ладонями. "Я хотела лучшего для себя. Моей семьи. Ахираньи. И когда все было темно, и я думала, что уже ничего нельзя спасти - ах, когда я нашла тебя, ты спас меня".

"У меня никогда не было матери", - сказал он. "И ты мне не мать". Подавленный смех. "Мать не идет за своим сыном на войну". Он взял ее руку, обхватив пальцами флакон. Прижал его к ней.

"Ты выпьешь это", - сказал он. "Или никто не выпьет. Ты понимаешь? Мое видение должно пережить меня. Ахиранья должна быть спасена. Должна быть свободна". Его голос внезапно оборвался. "Этой стране нужны защитники. Если мои братья и сестры не позволят мне сделать это, тогда это должны сделать они сами. Или ты должна".

"Ты хочешь, чтобы я трижды прошла через воды". В ее голосе звучало недоверие. "Я не дитя храма, Ашок".

"Нас готовили к этому", - сказал он. "Нас готовили к тому, чтобы мы были достаточно сильными, чтобы пережить это. Это было бы чудом, если бы ты это сделала, и все же я прошу тебя об этом, Критика. Стремись к чуду. Ты и другие повстанцы. Если хотя бы один или двое из вас смогут найти воду бессмертия - если вы сможете пережить этот процесс - вашей силы будет достаточно. Этого будет достаточно."

"Я готова на все ради Ахираньи", - сказала Критика, голос ее дрожал. "Я пила из флакона, даже зная, что это будет означать мою смерть. Мы все пили. Но есть пределы того, что каждый из нас может сделать, как бы мы ни хотели".

"Тогда убеди моих сестер стать больше, чем они есть", - устало сказал он. "Только выпей, чтобы у тебя было на это время".

Критика склонила голову, элегантно повинуясь.

Она прикоснулась кончиком пальца к верхней части флакона. Прижала палец к языку.

"Выпей ее", - сказал он хрипло. "Не макай просто так. Почва и небо, ты так не выживешь. Этого недостаточно".

Она встала. Она потянулась вниз, снова взяла маску и пузырек. Он увидел то, что она не вынула из ранца: квадратик ферментированного риса, свернутый роти. Фрукты, аккуратно завернутые в ткань, чтобы не было муравьев. У нее была провизия. А на ее окровавленном лице застыло серьезное выражение.

Она осторожно положила пузырек на его пояс, затем выпрямилась.

"Отдыхай, Ашок", - мягко сказала она. "Я вернусь".

МАЛИНИ

Я чуть не убила ее.

Это был бы новый кошмар, который можно было бы совместить с остальными. Ей уже снился огонь, запах горящей плоти, потемневшая улыбка Нарины.

Теперь ей будет сниться сердце Прии в ее руках. Пульсирующее. На расстоянии волоска от ее клинка.

Она не позволяла себе выдать свои чувства. Она шла со странной свитой леди Бхумики - солдатами, служанками, поварами - и не обращала внимания на их взгляды.

Бхумика согласилась обеспечить возвращение Малини на сторону ее брата Адитьи, чтобы Малини могла выполнить свою часть сделки. Затем, в свою очередь, Бхумика вернется в Хиранапрастху, где будет защищать Ахиранью всеми силами, как она и Прия, и ждать успеха или неудачи Адитьи. Пока же Бхумика велела своей свите продолжать путь искателя и настояла на том, чтобы Малини была рядом, часто опираясь на ее руку для поддержки. По мере того как Бхумика делала это, она задавала Малини мелкие, назойливые вопросы о ее жизни при дворе. Об имперской политике. О Чандре и Адитье.

Малини не следовало недооценивать Бхумику, когда она впервые встретила ее. Это было серьезной ошибкой с ее стороны.

Малини отвечала как могла. В конце концов, у них был союз. И она была рада, что ахираньи стала ее союзником, а не врагом.

Малини спросила о судьбе регента только один раз.

"Думаю, ты знаешь ответ", - ответила Бхумика. Она сказала это без видимых эмоций, но Малини знала, как мало это значит. Она не стала лезть дальше. То, что лежало в глубине сознания Бхумики, было ее делом.

"Мои соболезнования", - просто сказала Малини.

"Это было необходимо", - беззвучно ответила Бхумика, что было... показательно.

Малини кивнула и пошла рядом с Бхумикой, чтобы соответствовать ее темпу. Вдалеке слева от нее она увидела Прию, идущую с ребенком и еще одной служанкой. Словно почувствовав ее взгляд, Прия повернулась и посмотрела на нее. В форме ее рта и наклоне головы читался вопрос. У них еще не было возможности поговорить наедине.

Малини отвела взгляд и увидела, что Бхумика наблюдает за ней с непостижимым выражением лица.

"Довольна ли ты нашим договором, леди Бхумика?"

Бхумика задумалась, снова повернув голову вперед.

"Да", - наконец сказала Бхумика. "Символизм важен. И свобода... Ты не поймешь этого, принцесса Малини. Но есть тонкая боль, которую чувствуют покоренные. Наш старый язык почти утрачен. Наши старые пути. Даже когда мы пытаемся объяснить друг другу видение себя - в поэзии, песнях, театральных масках - мы делаем это в противовес вам или обращаясь к прошлому. Как будто у нас нет будущего. Париджатдвипа изменила нас. Это не разговор, а переписывание. Наслаждение безопасностью и комфортом может лишь надолго облегчить боль". Она сцепила руки перед собой. "И все же я никогда не хотела этого - этого краха регентства. Этого завершения. Я понимаю, что облегчение боли от вассальной роли нации дается ценой смертных жизней. Теперь кровопролитие неизбежно... Я с радостью заключу договор, который позволит свести смерть к минимуму и сохранить хотя бы тень нашей свободы, нашей сущности".

"Кроме того, - пробормотала Бхумика, - кто я такая, чтобы отменять клятву, данную между моей сестрой и тобой?"

Малини посмотрела на нее. Бхумика выглядела усталой, но на ее губах играла улыбка, маленькая и знающая.

Позже, когда все остановились отдохнуть, Малини ускользнула и нашла место, чтобы посидеть в одиночестве - на стволе упавшего дерева, под прикрытием старого баньяна, который высосал влагу и жизнь из земли вокруг себя, оставив укромную полянку. Она ждала.

Прошло совсем немного времени, прежде чем появилась Прия.

"Наконец-то", - сказала Прия, подходя. Земля шептала под ее ногами, маленькие растения поворачивались вокруг ее пяток. Малини задалась вопросом, осознает ли Прия вообще, что это происходит. "Я хотела поговорить с тобой".

"Это было трудно", - согласилась Малини. "Здесь так много людей. Я уже отвыкла от этого. На Хиране было намного спокойнее".

"Малини", - сказала Прия. "Я просто..."

Малини смотрела, как Прия придвигается ближе, пока Прия не оказалась над ней, обхватив ее живот одной рукой.

Малини напряглась. Ждала.

"Я понимаю, - сказала Прия, - почему ты угрожала так, как сделала. Это было единственное оружие, которое у тебя было".

Малини откинула голову назад, глядя в глаза Прии. "Но понимаешь ли ты, что я чуть не убила тебя?"

Прия молчала. Она не смотрела в сторону Малини. Не двигалась.

"Ты понимаешь, что я говорю?" спросила Малини, глядя вверх, вверх. "Если бы ты проиграла - а ты проигрывала, Прия, - он бы убил меня или ранил, или использовал как заложницу, чтобы использовать тебя. Лучше убить тебя, чем это. Лучше убить тебя, чем позволить врагу Париджатдвипы иметь такую власть. Так... так я говорила себе перед приходом леди Бхумики. Я сказала себе, что должна вогнать нож в твое сердце. Я бы сделал это. Я бы..." Она зажмурила глаза. Образы Нарины и Алори и кровь в волосах Прии пронеслись у нее под веками. Она снова открыла их. "Я не могла", - призналась она. "Я не смогла".

Прия выдохнула. Свет был позади нее. Малини могла видеть только ее глаза, падающие волосы, черный ореол в золоте.

"Значит, ты не тот человек, за которого себя выдаешь", - сказала Прия.

"Но мне придется стать ею, Прия. Я должна быть - та часть меня, которой я должна быть - не может быть хорошей. Или мягкой. Не делать того, что необходимо".

Прия ничего не сказала. Она просто наклонила голову, слушая.

"Мне придется создать новое лицо. Лицо, которое сможет заплатить ту цену, которую мне нужно заплатить. Я стану чудовищной", - сказала Малини, ощущая тяжесть слов на губах и языке. "Так долго я хотела только сбежать и выжить. Но теперь я свободна, и ради своей цели... ради власти, - призналась она, - я стану не просто человеком. Иначе, чем просто нехорошей. Я должна".

Прия колебалась. Наконец, она сказала: "Я не уверена, что это то, что значит быть могущественной. Потерять себя".

"Как будто ты не заплатила цену", - сказала Малини. "Как будто твоя Бхумика не заплатила. Или твой брат".

"Хорошо. Значит, власть - это цена. Но что ты делаешь, когда у тебя есть власть, когда ты ее обрела - вот в чем ключ, не так ли?" Прия сделала шаг вперед. "Я знаю, что бы сделал мой брат. И... не то чтобы он был неправ. Но он недостаточно умен, чтобы сделать что-то долговечное из той бойни, которую он принесет. Я должна знать. Я тоже. Но что ты будешь делать, когда восстановишь справедливость?"

"Когда с Чандрой разберутся? Я не знаю", - сказала Малини. "Я не могу себе этого представить. Даже надеяться - это было за пределами моих возможностей так долго".

"Ты могла бы сделать что-то хорошее", - сказала Прия. "Нет, ты уже обещала что-то хорошее. Свободу Ахиранье".

"И это мило с моей стороны, не так ли? Освободить Ахиранью, чтобы мятежники вроде твоего брата могли захватить ее и использовать в дурных целях вместо Париджатдвипы?"

Прия вздохнула. "Я не знаю, что значит быть справедливым правителем, ясно? Я не знаю, что ты хочешь услышать. Но я думаю, ты сможешь это понять. Ты станешь влиятельной, когда твой брат Адитья заявит свои права на трон. Я знаю это".

"Прия. Я почти вонзила нож в твое сердце. Как ты можешь быть здесь? Как ты можешь говорить со мной?"

"Ну, если бы ты это сделала, я была бы мертва, и мы бы ни о чем не говорили". Она пожала плечами.

"Прия". И о, голос, который прозвучал в ней, был умоляющим. "Пожалуйста." О чем она умоляла Прию - о честности? Прощения? Чего бы она ни хотела, она знала, что только Прия может это дать.

Прия смотрела на нее пристально и неулыбчиво.

"Когда я была маленькой, когда я была ребенком из храма, я узнала, как важно быть сильной. Нас учили сражаться - сражаться с врагами и друг с другом. Отсекать те части нас, которые были слабыми. Вот что означало выжить и править. Не быть слабым". Прия сделала паузу. "И все равно большинство из нас погибло. Потому что мы доверяли людям, которые нас вырастили. Я полагаю, это тоже была слабость".

"Что ты пытаешься сказать?"

"Что... что людей, о которых ты заботишься, можно использовать против тебя. А сила-сила - это нож, направленный на те части себя, которые тебе небезразличны". Кончики пальцев Прии коснулись впадинки ее собственных ребер.

Малини сглотнула. Она подумала о той ночи, когда цветок-игла, покинувший ее тело, едва не убил ее, и она прижала к себе Прию. Она подумала о пылающей мягкости бьющегося сердца Прии.

"Я знаю, что значит обладать властью", - продолжала Прия. "Я знаю цену. Я не знаю, могу ли я винить тебя за то, что ты хочешь заплатить ее".

"Ты должна", - прохрипела Малини. Ее горло саднило.

"Может быть", - признала Прия. "Может быть, если бы меня воспитывали люди, которые учили меня быть доброй и хорошей, я бы знала, как это делать. Но меня учили добру и доброте, или тому, что их заменяет, другие несчастные дети, поэтому я не умею". Она вышла вперед. Опустилась на землю у пня, где сидела Малини. "Мой родной брат вырвал мне сердце в видении. Эта часть не имеет значения", - поспешно сказала Прия, когда рот Малини начал формировать встревоженный вопрос. "Важно то, что мой родной брат причинил мне ужасную боль, и я не думаю, что могу ненавидеть его даже сейчас".

Малини отодвинула очевидные вопросы в сторону. "Когда мой брат причинил мне боль, я сделала целью своей жизни уничтожить его".

Прия тихонько засмеялась. "Может быть, это лучший способ".

"Я не уверена". Она не могла улыбнуться. Ее сердце словно завывало. "Тебе нужно меньше прощать, Прия. Ты должна защищать себя".

Прия смотрела на нее сквозь ресницы, похожие на странное золото, эти ясные глаза приковывали ее душу.

"Ты не могла использовать нож против меня", - сказала Прия. "Думаешь, однажды ты превратишь себя в кого-то, кто сможет это сделать? Кто без сожаления вырежет мое сердце?"

Малини подумала об Алори и Нарине и зажмурилась. "Прия", - сказала она наконец. Ее голос захлебнулся. В нем были все ее осколки, все, что было истерзано потерей, огнем и тюрьмой, изоляцией и яростью, нежностью губ Прии на ее собственных. Она не знала. Она не знала.

Выражение лица Прии смягчилось. В этом взгляде было что-то знающее - знающее и ласковое.

"Малини", - сказала она. "Если ты изменишь, если ты изменишься, я не позволю тебе сделать это. Может быть, я не такая хитрая, не такая умная и не такая, как ты, но у меня есть сила". Листья вокруг них, словно в ответ на ее слова, зашуршали и приблизились. Деревья стояли стеной вокруг них. "Я остановлю тебя. Я превращу любую травинку в траву или в цветы. Я свяжу твои руки лианами".

"Ты причинишь мне боль?" потребовала Малини. "Ты должна, чтобы спасти себя".

Прия покачала головой. "Нет".

"Прия."

"Нет. Мне жаль, но нет. Потому что я достаточно сильна, чтобы не нуждаться в этом".

"Не извиняйся", - сказала Малини. "Не..."

Ее собственные слова оставили ее. Ее собственные слова сломались. Это было то, что ей было нужно. Не прощение, не бальзам для этой странной ярости внутри нее, но обещание кого-то заботиться, любить - кого она не сможет обидеть. Даже если бы ей пришлось. Даже если попытается.

Она наклонилась вперед, и Прия взяла лицо Малини в руки, как будто ждала, когда она проведет большими пальцами по щекам Малини, чтобы посмотреть на нее с этой ужасающей мягкостью.

"Я никогда не пойму твою магию", - сказала Малини, когда Прия нежно погладила ее по лбу. "А я рада. Так яростно, и все же так рада".

Прия издала звук - звук, который не означал ничего и все, - подняла голову и снова поцеловала Малини. На этот раз в нем не было ярости. Только тепло кожи Прии. Только ее мягкое дыхание и прямые, как булавка, волосы, касавшиеся щеки Малини, словно крылья. Только ощущение глубокого темного колодца, ощущение падения без желания подняться.

На следующий день у Бхумики начались схватки.

Малини стояла возле паланкина, когда изнутри донесся вздох. Она повернулась и вдруг оказалась в окружении толпы людей, которые спешно опускали паланкин.

"Нам нужно остановиться", - сказала Бхумика. "На время. Только на время".

"Кто-то устанавливает палатку", - рявкнула ее служанка.

Малини отступила назад, назад. Она смотрела, как Прия приседает возле сестры. Через мгновение она ускользнула. Здесь она была не нужна.

Пока она шла, она оглядывалась по сторонам. Она ожидала, что солдаты прибегут, как только женщина закричит, но их не было.

Малини пошла дальше по тропинке, все еще одна. Она уже давно не была одна.

Я должна бояться, подумала она. Она достаточно насмотрелась на странное дерево за хижиной, где выздоровела Прия, чтобы испытывать здоровый ужас перед этим лесом - его водами, его почвой и, конечно же, его деревьями, - но она не боялась.

Наконец она увидела на поляне впереди солдат Бхумики - ахираньи. Когда она приблизилась к ним, их командир вздрогнул. Он направил на нее меч. С инстинктивной быстротой он нацелился ей в грудину.

Она не вздрогнула. Вздрогнуть - значит получить первый удар. Чандра научила ее этому. Она просто смотрела ему в глаза и ждала. Она видела момент, когда он понял, кто она, и видела также момент, который последовал за этим, когда он решил проткнуть ее насквозь.

Он опустил меч.

"Принцесса", - сказал он.

"Командор Дживан", - ответила она. Она уже достаточно часто слышала его имя в этом путешествии, чтобы запомнить его. "Что тебя напугало?"

Его челюсть сжалась. Он не убрал клинок в ножны.

"Я не испугался". Его голос был шепотом. "И говори тише. Дальше по тропе есть люди. Разбивают лагерь. Мы не сможем обойти их незаметно".

А они все равно не могли двигаться. Не легко. Не сейчас.

"Я позову Прию", - сказала она.

"Нет. Она нужна леди Бхумике".

Ах. Значит, кто-то сказал ему, что происходит. "У нее много женщин, на которых она может положиться", - сказала Малини. "Но тебе понадобится сила Прии".

Она повернулась, чтобы уйти. Он схватил ее за руку.

Она встретила взгляд солдата. "Они - Париджати, не так ли?"

Он ничего не сказал.

"Не бойся", - прошептала она. "Если это люди Чандры, я не сомневаюсь, что ты их убьешь".

"А если это люди твоего брата-священника?"

Это казалось слишком большой надеждой, что они окажутся солдатами Адитьи. Но, тем не менее, она сказала: "Тогда, зная о договоре, который я заключила с леди Бхумикой, ты должен позволить мне присоединиться к ним".

"Я позову Прию", - пробормотал один из других солдат. Дживан отрывисто кивнул, не отпуская Малини.

"Ты сопровождал меня в Хирану", - сказала Малини. "Я помню".

"Да", - сказал Дживан.

Она слегка наклонила голову, рассматривая его. "Ты не жалеешь меня", - пробормотала она. "Но и радости от моих страданий ты не испытывал. Любопытно".

"Не так уж и любопытно", - сказал он, не отрывая от нее взгляда, хотя мускулы на его челюсти слегка подергивались. "Меня волнуют лишь некоторые вещи. Ты не одна из них".

Через мгновение кто-то подошел.

"В чем дело?" Голос Прии был низким. Она приблизилась к ним, ее шаги тихо ступали по земле.

"Люди впереди", - сказал Дживан. "Разбили лагерь. Они еще не знают, что мы здесь. Скоро узнают".

"Они опасны для нас?"

"Они Париджати".

Прия встретила взгляд Малини.

"Защищай нас, как считаешь нужным", - сказала Малини.

Прия вздохнула. "Дживан, почему ты держишь ее за руку?"

"Кто-то приближается", - тихо сказал один из людей Дживана, держа меч наготове.

Дживан выругался, наконец-то отпустив Малини, которая успела только пожелать, чтобы у нее самой было оружие, прежде чем перед ними появился человек. Спрятаться от посторонних глаз не было никакой возможности. Дживан и его люди шагнули вперед с мечами, и Прия выпрямилась, обращаясь к странной магии внутри себя.

Человек из Париджати повернулся на пятках и побежал.

На мгновение они просто уставились на его удаляющуюся фигуру.

"Неужели ни у кого нет лука и стрел?" пробормотала Малини.

Прия посмотрела на нее. Взмахнула пальцами, и ветка, пролетев по воздуху, ударила мужчину по затылку. Он рухнул на землю.

Он вскрикнул, падая. Прия вздрогнула и выругалась.

"Будьте готовы", - сказал Дживан. Мужчины разбежались в разные стороны, когда шаги бегущих сошлись, и появилось еще больше Париджати.

"Их больше!" Один из париджати выкрикнул эти слова, а затем что-то непонятное, что привлекло еще больше людей, бегущих по тропе искателя. Люди из Париджата и люди из Алора, в остроконечных синих тюрбанах своего народа.

Уэйт-Алоран.

Дживан и остальные встретили их звоном стали, мечи прочертили дугу в воздухе. Прия бросила взгляд на Малини, приказала ей бежать, а затем повернулась и ринулась в бой. В ее руках не было оружия - ничего, кроме того, что было в ее крови.

Малини должна была бежать. Этого требовал здравый смысл. Но в дело вступило нечто большее, чем здравый смысл. Люди Алорана. Люди из Париджата, но, поскольку они носили одежду Париджата, бледные плетения, с молитвенными ожерельями на горле, они не носили белое и золотое имперской армии. Это была возможность, возможность.

Больше дураков. Конечно, один алоранский мужчина прорвался сквозь ряды Дживана. Конечно, он побежал и замахнулся на нее мечом.

"Рао", - выдохнула она. "Я знаю принца Рао, не причиняй мне вреда!"

Глаза алоранца расширились.

К сожалению, слова мало помогали против движущегося клинка. Малини могла только смотреть, как он опускается к ней, и тут Дживан оказался рядом. Его меч встретился с мечом алоранца под углом, отбросив его в сторону и выбив из рук алоранца. Он нанес удар, и алоранец увернулся, упав на землю.

Малини попятилась назад, прочь от драки, и почувствовала, как земля под ней сдвинулась, унося ее дальше, словно на зеленой волне. Прия не обернулась, но, конечно, Малини знала, что это была ее рука в тот странный момент.

Беги. Даже земля говорила это, говорила голосом Прии.

Но Рао.

Это был не самый лучший ее момент. Это не было актом тонкой политики или хитрости. Было только это: ее руки сжались в кулаки, она глубоко, глубоко вдохнула и изо всех сил закричала.

"Рао!" Она чуть не вздрогнула от звука собственного голоса, такого пронзительного и резкого. "Рао, я здесь! Рао!"

"Стой." Голос. Голос Рао - до боли знакомый командный голос. "Мир, братья. Мир!"

Это не должно было ничего сделать. Но Прия поклялась, а затем земля зашевелилась, почва опустилась, сковав все их ноги.

Все замерли.

Когда хаос улегся, Малини рассмотрела открывшееся перед ней зрелище. Мужчины с мечами. И там - Рао.

Рао, с острием меча Дживана под подбородком. Их двоих поймала земля, они слились в одно мгновение перед ударом клинка.

Это был момент, когда она узнает, была ли она заложницей в конце концов.

"Отпусти его, командир", - сказала Малини. "Опусти свой клинок. Эти люди принадлежат моему брату Адитье".

Пауза. "Ты уверена", - резко сказал Дживан.

"Да", - сказала Малини. "В честь клятвы, которую я дала. Да."

" Дживан," сказала Прия. "Давай. Опусти его."

Очевидно, что Дживан был в смятении, но в конце концов опустил кончик меча. А Малини смотрела на Ра - это приятное лицо, эти темные распущенные волосы - и чуть не содрогнулась от осознания этого. Его.

"Здравствуй, принц Рао", - сказала она.

"Малини", - поприветствовал ее Рао. Он моргнул, глядя на нее. "Я - Прия?"

"Лорд Раджан", - сказала Прия. "Как приятно видеть вас снова".

"Прия - мой союзник, Рао", - сказала Малини. "Я думаю, что произошло... недоразумение. Эти Ахираньи заключили союз со мной. С Адитьей".

"Конечно же, да", - сказал он, и его лицо на мгновение украсила странная улыбка. "Отставить. Все вы".

Его люди опустили свое оружие, с неохотой, как и солдаты Дживана. Через мгновение земля пошла рябью, выпуская их всех, и Дживан с проклятием попятился назад. Осторожно Рао сделал шаг вперед. Еще один.

И вот он уже перед ней. Он не коснулся ее. Он просто склонил голову и прикоснулся кончиками пальцев ко лбу в знак любви и уважения. Малини протянула руки перед собой, радуясь, что они не дрожат.

"Принц Рао", - сказала она. "Я знаю, что ты ждал меня. Стремился спасти меня".

"Да. Мне жаль, что я не достиг своей цели".

"Неважно", - мягко сказала она. "Но скажи мне. Почему ты здесь, на этой тропе?"

"Наши разведчики принесли весть о том, что здесь есть люди. Женщины, мужчины и дети. И я надеялся, но не знал, не мог быть уверен... ах. Малини." Его голос понизился. "Я рад, что ты наконец-то здесь".

Он взял ее руки в свои. Посмотрел на нее, как будто ее лицо было пылающим светом, как будто она сияла ярче, чем статуя матери.

"Я здесь, - сказал он, - чтобы отвести тебя к твоему брату. Твой брат здесь, Малини. Он здесь".

ПРИЯ

"Возвращайся к леди Бхумике", - тихо сказал Дживан.

"А если они ополчатся против тебя?"

Он посмотрел на нее сбоку. "Возвращайся к ней", - сказал он.

Прия поняла. Она кивнула ему в знак согласия и повернула обратно к лагерю.

Она чувствовала, как мужчины-париджати смотрят ей вслед. Ее спина затрепетала. Ей было интересно, видят ли они врага, когда смотрят на нее. Она видела, когда смотрела на них.

Малини... Малини не выглядела встревоженной, когда вошла в лагерь париджатдвипанов. Наоборот, она стояла выше, ее подбородок поднялся. В том, как она ступала по земле, была какая-то неожиданная, новая грация. На мгновение Прия увидела ту Малини, которая скользила по ее тюрьме, ее руки лежали над руками Прии, когда она впервые попробовала свободу от цветка-иглы. Однако, глядя на нее сейчас, Прия поняла, что никогда по-настоящему не видела Малини в ее стихии - королевской особы, окруженной теми, кто почитал ее за кровь. То, что Прия видела в интимной обстановке Хираны, при свете фонаря, было лишь тенью этой женщины.

Прия подавила внезапное желание узнать эту Малини - так же, как она узнала ту, что поцеловала ее под водопадом.

Она вернулась в основной лагерь, где люди толпились вокруг палатки Бхумики. В самой палатке было тихо. Когда она подошла, из нее вышла Халида с мрачным лицом. Она выглядела немного больной.

"Где ты была?" рявкнула Халида.

"Там впереди по тропинке группа париджати", - сказала Прия низким голосом, подойдя ближе, чтобы не говорить громко. "Они союзники принца Адитьи. Принцесса с ними, а Дживан с мужчинами там. Я останусь здесь, чтобы обеспечить безопасность леди Бхумики".

"Союзники принца Адитьи", - повторила Халида. "Ты боишься, что Париджати выступят против нас?"

"Дживан с ними", - повторила Прия. "И если они попытаются что-то предпринять, я использую все, что у меня есть - мы все используем, чтобы удержать их на расстоянии".

"У тебя сделка с принцессой", - сказала Халида голосом, который раздражал. Ее глаза сверкнули. "Ты хочешь сказать, что не доверяешь ее слову?"

"Я говорю тебе, что когда есть большая группа мужчин с оружием, которые не являются моими друзьями, даже я не настолько глупа, чтобы доверять им", - ровно ответила Прия. "Я хочу увидеть Бхумику".

"И как ты будешь охранять ее оттуда?" Халида жестом указала на палатку.

Сила Прии была истощена, но она позволила ей коснуться своего голоса, лишь слегка, когда сказала: "Я достаточно сильна, чтобы заставить тебя двигаться".

"Ты не можешь меня напугать", - ответила Халида.

"Я и не пытаюсь", - сказала Прия. "Мы союзники, Халида. Не будь глупой. Просто отойди в сторону, или я тебя заставлю. И тебе это совсем не понравится".

"Ты, - шипела Халида, - приносишь ей только горе. Ты ведь знаешь это, не так ли?"

Прия уставилась на нее. Уставилась и ничего не сказала.

Не говоря больше ни слова, Халида откинула заслонку палатки.

Бхумика стояла на коленях на земле. Она почти молчала, но от нее исходили низкие, животные звуки боли. Ее лицо было влажным от пота.

Темный, интимный ужас охватил Прию, когда она встала на колени рядом с Бхумикой.

"Прия?" прохрипела Бхумика.

"Я здесь".

"Подойди ближе".

Бхумика протянула руку, и Прия взяла ее.

"Я ничего не знаю о родах", - призналась Прия, крепко держа руку Бхумики.

"О, хорошо", - сказала Бхумика. "Ну. Я тоже. Жаль, что нам придется учиться вот так".

"Я думала, ты знаешь, что делать", - сказала Прия, потрясенная.

"Ну, я думала, что со мной будут обученные акушерки", - сказала Бхумика сквозь стиснутые зубы.

"У тебя есть я", - сказала Халида, в голосе которой звучала обида.

Прия крепче сжала руку Бхумики, чтобы успокоить ее - что было нелегко, когда у самой Бхумики хватка была железной.

"Халида", - сказала Прия. "Позови Симу".

"Зачем?"

"Ее мать принимала роды в их деревне", - сказала Прия. "Она наверняка знает больше, чем любая из нас".

Халида сразу же ушла. Через несколько минут тихий голос Симы прорезал полумрак. "Я могу помочь".

Створки палатки снова открылись, и вошла другая женщина с водой. "И мне понадобятся другие служанки. Простите, - добавила Сима.

"В этой палатке становится тесно", - пробурчала Бхумика.

"Я пойду и посторожу". В голосе Халиды прозвучало облегчение.

Женщины сновали туда-сюда, принося воду из костра, чистую кипяченую воду и ткани, а Сима шептала Бхумике, направляя ее дыхание, уговаривая принять одну неудобную позу за другой. Беспомощная Прия сидела, держа Бхумику за руку и болтая с ней всякую чепуху.

Она смотрела, как Сима растирает спину Бхумики от очередного приступа боли, когда почувствовала, что одна из служанок опустилась на колени рядом с ней, передавая ей влажную тряпку для лба Бхумики.

"Мальчик у меня", - тихо сказал голос. "Приди и поговори со мной, и я верну его тебе живым".

Прия подняла голову.

Она не знала лица этой женщины. Но она знала эти глаза. Она видела их сквозь деревянную маску.

Прежде чем она успела что-либо сделать, женщина ушла, а Прия сжимала в руках ткань, вода капала ей на ладони.

"Прия. Прия? Отдай его мне". Сима оттолкнула ее. Затем она снова повернулась к Бхумике, и Прия смогла только подняться на ноги. Повернулась к входу в палатку.

"Прия, куда ты идешь?" спросила Бхумика, встревоженная.

"Я вернусь".

"Прия..."

"Я вернусь".

МАЛИНИ

Лагерь был больше, чем показалось им с первого взгляда, скорее длинный, чем широкий, извилистый, чтобы соответствовать узости пространства между арками деревьев. Здесь стояли отличные палатки, а мужчины точили мечи. Ни лошадей, ни костров - только молчаливая настороженность, которая переросла в нечто новое, когда Малини вошла в лагерь с Рао под руку и командиром Дживаном и его небольшим отрядом солдат за спиной.

Прия исчезла. Малини прикусила язык от легкой и приятной боли и больше не искала ее.

Вместо этого она посмотрела на мужчин в лагере. Дварали. Сругани. Сакетан. Алоран. Это были люди из Париджатдвипы, из великой империи ее семьи. Она выпрямилась, жалея, что у нее нет с собой ничего из ее украшений - короны из цветов, тяжести доспехов из драгоценностей, - но она обойдется тем, что у нее есть, даже если все, что у нее есть, - это ее разум и гордость. За последние томительные месяцы она добилась многого и с меньшим.

"Сюда", - сказал Рао, ведя ее вперед. Он подвел ее к палатке, открыв ей дорогу.

Она на мгновение обернулась. Встретила взгляд командира Дживана, твердый и непоколебимый, даже когда за его спиной были враги.

Она повернулась лицом вперед. "Рао", - прошептала она. "Сделай так, чтобы люди Ахираньи не пострадали".

"Сделаю", - сказал он ей.

Хорошо, - мрачно подумала она. А то Бхумика и Прия увидят, как нас хоронят.

Кивнув, она вошла в шатер.

Это не был прекрасный королевский шатер Париджати. Здесь не было ковра, расстеленного на полу. Ни подушек, ни горящих мангалов под пологом из золотой и белой ткани. Палатка была хорошо сделана, но простая, куполообразная конструкция Сругани. На полу стоял лишь низкий письменный стол. И человек, стоящий перед ним.

Адитья.

Его лицо было ей знакомо и странно одновременно. Та же твердая челюсть, те же дугообразные брови. Широкие темные глаза, точно такие же, как у нее самой. Память о нем всегда была такой четкой, такой неизменной. Но она как-то забыла о длине его носа. Родинку под левым глазом. Как торчали его уши, совсем чуть-чуть. Как его лицо теплело, всегда, бесконечно мало, при виде ее. Ее брата. Здесь был ее брат.

"Малини", - сказал он и улыбнулся своей прежней улыбкой. Он протянул к ней руки, скрюченные пальцы, открытые и умоляющие. "Ты здесь. Наконец-то".

Малини никогда не была из тех, кто бросается в объятия с легкостью маленького ребенка, даже когда она была ребенком. Вместо этого она схватила его руки. Потом его руки. Она просто прижалась к нему, чтобы убедиться, что он настоящий.

Она так старалась, чтобы оказаться здесь. Временами это казалось невозможным. Но они оба были здесь. Наконец-то.

"Я мечтала оказаться здесь", - сказала Малини. Слезы навернулись на глаза, несмотря на себя. "Я так долго думала, что, возможно, я не... не доживу до того, чтобы увидеть тебя снова".

"Теперь ты здесь", - сказал он, его голос был низким и теплым. "Ты в безопасности".

В безопасности.

Это рассеяло часть тумана эмоций. Оставив ее холодной и неподвижной, и снова самой собой.

"Малини", - сказал он. "Сестра. Ты такая худая".

Она покачала головой, без слов. Он мог строить свои собственные предположения о том, почему так происходит. Словно поняв, что она не возражает, что она просто стряхивает его слова, как холодную воду, он снова улыбнулся. Сказал: "Мы принесем тебе столько еды, сколько ты захочешь. Все, что угодно".

"Когда мы будем дома, в Парижате, и все будет хорошо, и трон будет в твоей власти, я не буду делать ничего, кроме как есть все, что захочу", - сказала она ему. "Но где же твоя армия?"

"Нам не нужно обсуждать это сейчас", - сказал он. "Не сейчас, когда мы только воссоединились".

На это она тоже покачала головой.

"Я послала тебе людей со всей империи, и я вижу много лиц, но нет лошадей. Нет слонов. Тебе не хватает людей, чтобы видеть себя на троне".

"Они не могут поместиться на этой дороге", - сказал он с раздражающим терпением. "Лес мешает им. А в монастыре нет места для боевых слонов".

"Монастырь", - повторила она. " Ты все еще остаешься в монастыре?"

Он наклонил голову.

"Основная часть войск ожидает приказа на пути в Дварали".

"Тогда почему, - спросила она, - ты не на пути в Дварали, не ведешь их?"

"Я ждал тебя". Но она сразу же поняла, что это не вся правда.

"Адитья. Не лги мне", - сказала она.

Он колебался, отступая от нее, сцепив руки за спиной. "У меня есть задача здесь, среди священства. Цель. И я пока не знаю, как поступить". Пауза. "Если ты позовешь Рао, он, возможно, сможет объяснить".

"А что тут объяснять?" спросила Малини. "Что нужно сделать, кроме как вырвать трон из рук Чандры?"

Адитья изучал письменный стол, как будто там были выгравированы ответы, которые он искал. Затем, наконец, он посмотрел на нее. "Я не уверен, что это то, что я должен делать, Малини. Я не уверен, что правление Париджатдвипой - это правильный путь".

Ярость, чистая, уродливая и горячая, пронеслась сквозь нее. Она пронзила ее восторг, как нож, и оставила ее сырой. Она не была готова к этому.

"Ты не уверен, что хочешь править Париджатдвипой", - медленно произнесла она, стараясь не выдать холодность своего голоса. "Думаешь, меня это удивляет? Я знаю тебя, Адитья. Но я думала, что ты отбросишь свое нежелание, после того как я написала тебе, что сделал Чандра - советники, которых он заменил, потому что они не были париджатскими. Тех, кого он казнил. Жрецы, которых он возвысил над мудрейшими святыми доверенными лицами нашего отца... И ты все еще думаешь, что твое желание править имеет значение? Трон твой. Если не по желанию, то по необходимости и по праву".

"Ты всегда так уверена", - сказал он.

"Не всегда. Но в этом, да, я уверена".

Он покачал головой. "Я видел кое-что в видениях, дарованных мне безымянным. Я видел..." Он запнулся. "Давай не будем говорить об этом сейчас, сестра", - сказал он. "Я просто очень рад, что ты здесь".

Отлично. Если он не хотел спорить, тогда она не будет спорить. Для этого будет достаточно времени. То, чего не достигли ее письма к нему, возможно, удастся сделать при личной встрече.

Она заставила свое тело расслабиться. Подавив ярость, она сказала: "Я привела с собой союзников. Ахираньи, которые восстали против Чандры".

"И они хотят присоединиться ко мне, эти ахираньи?"

"Они хотят свободы", - сказала Малини. "Их независимость как нации. И я предложила ее от твоего имени, в благодарность за то, что ты спас мне жизнь и передал меня под твою опеку".

Адитья удивленно посмотрел на нее. " Ты хочешь вырезать кусок из империи от моего имени?"

"Если моя жизнь не стоит такой цены - а для тебя, брат, конечно, стоит, - то подумай только об ответственности, которую представляет собой Ахиранья. Она поражена болезнью урожая, которая может заразить плоть. Ее народ восстает против нашего правления. Скоро это будет нация без ресурсов с народом, который ненавидит нас. Какая в этом польза? Нам не нужна эта страна", - сказала Малини с полной убежденностью.

Он покачал головой.

"Возможно, это предначертано судьбой", - добавила она. "Когда-то мы подавили Ахиранью за попытку завоевать всех нас. Это было праведное наказание. Теперь, когда ахираньи помогли мне, мы можем считать их долг выполненным".

"Малини. Сейчас я ничего не могу дать твоим Ахираньи", - сказал Адитья.

"Но ты сможешь, когда станешь императором".

Он посмотрел на нее задумчивым взглядом. "Это так важно для тебя, не так ли?".

"Да", - просто ответила Малини. Ему не нужно было знать, какие чувства скрывались за этими словами. "Судьба Ахираньи имеет для меня огромное значение. Пообещай мне это, Адитья. Поклянись мне в этом".

"Как хочешь", - сказал он.

Она не была удовлетворена этим ответом. У него должны были быть вопросы к ней. Он должен был взвесить последствия такого поступка, оценить, стоит ли выполнять обещание. Именно таких расчетов требовало руководство. Но он этого не сделал, и его непринужденное согласие, его усталая незаинтересованность наполнили ее беспокойством.

Адитья посмотрел на нее, и в его темных глазах мелькнула боль. "Мы вернемся в монастырь", - сказал он в конце концов. "А там - посмотрим, Малини".

"Когда?"

"После ночного отдыха", - сказал Адитья. "Или того, что в этом месте считается ночью".

Итак. Скоро она будет в монастыре. И оттуда, рядом с Адитьей, она увидит, как начнется устранение Чандры. Она сделает это как свободная женщина, над ее головой больше не будет висеть угроза огня. Она начнет перестраивать себя, чтобы стать тем человеком, которым ей нужно быть, чтобы уничтожить Чандру, чтобы содрать его с трона, чтобы его имя было опозорено и вычеркнуто из истории Париджатдвипана.

Почему она не чувствовала полного ликования? Почему ее первоначальная радость превратилась в острие копья боли под ребрами?

Она подумала о леди Бхумике, трудившейся на тропе, и о командире Дживане, который смотрел на нее и раздумывал, не прогнать ли ее.

Она подумала о Прие. 

"Завтра", - сказала Малини. "Я с нетерпением жду этого".

ПРИЯ

Не было никаких следов женщины, которая шептала ей в палатке.

Но Прия вошла в темноту деревьев, окружавших путь искателя, где время странно растягивалось и тянулось, а неясное пятно света за лабиринтом стволов распадалось на еще более глубокие трещины. Она ощущала движение вокруг себя, словно вода. Потом она сошла с тропы и почувствовала, как странность исчезает.

Там была женщина. Ждала.

И был Рукх, привязанный к дереву собственными корнями. Во рту у него был кляп, и когда он увидел Прию, то издал гортанный звук, который можно было бы назвать криком, если бы его не заглушили.

"Я ожидала, что он придет тихо", - сказала женщина. "Но мальчик был нерасположен". Ее рот сжался. "Как быстро меняется верность детей".

"Я должна сделать копье из дерева и вонзить его в твой череп", - сказала Прия, крепко сжав руки. "Или, возможно, мне следует погрузить тебя в землю и позволить червям съесть тебя".

"У меня есть корни вокруг его горла", - спокойно сказала женщина. "Я могу задушить его прежде, чем ты успеешь спасти его или убить меня".

"Ты не сможешь".

"Удушение требует времени", - согласилась женщина. "Вместо этого я просто сверну ему шею".

"Он был одним из ваших", - сказала Прия. "Преданный тебе и твоему делу. Ты действительно убьешь его?"

"Если бы у него была хоть капля преданности, он бы умер добровольно ради того, чтобы увидеть Ахиранью свободной".

"Он ребенок", - огрызнулась Прия. "Неужели ты и вправду убьешь ребенка, да еще своей собственной силой?"

Раздался шум - шипение, когда корни свернулись плотнее, и Рукх яростно ударил ногами о землю.

Что ж, это был определенно ответ.

Из носа женщины сочилась водянистая кровь. Струйка стекала по губам. Она смахнула ее тыльной стороной руки.

"Мы находимся на расстоянии плевка от париджатдвипанов, которые были бы рады увидеть повстанцев вздернутыми", - сказала Прия. "И у людей, путешествующих со мной, тоже нет причин любить тебя".

"Ну, они меня не остановили", - сказала женщина, которая не носила масок и не имела при себе. В ее волосах были серебряные пряди, вокруг рта - морщины. "Без маски мы с тобой достаточно похожи. Служанка и служанка. Обычная женщина и обычная женщина. Невидимы".

"Мы совсем не похожи".

"Нет", - согласилась женщина. "Ты - дитя храма. У тебя есть долг перед Ахиранией. Когда я была в твоем возрасте, я была не более чем поклонницей, паломницей в твоем храме. А теперь я - последовательница твоего брата, здесь, чтобы просить твоей помощи и убедиться, что ты выполняешь свой долг. Все, что тебе нужно сделать, это указать мне путь".

"А где Ашок? Почему здесь ты, а не он?"

Женщина слегка наклонила голову. "Ты не дашь мне дорогу? Даже сейчас?"

"Если бы Ашок хотел причинить мне боль или манипулировать мной, он бы сделал это сам", - сказала Прия. "Он даже не знает, что ты здесь, не так ли? Но ты предана ему. Послушна. Зачем тебе приходить сюда без его благословения?"

Женщина ничего не ответила.

"Значит, он умирает", - пробормотала Прия. Она ненавидела то, как ее сердце скручивалось при этой мысли, тупая боль отдавалась в груди и горле.

Женщина снова ничего не сказала, но Рукх издал придушенный звук, низкий и ужасный, как будто корни еще сильнее сжались.

"Я не могу просто сказать тебе дорогу, - быстро сказала Прия. "Путь должен быть показан. А если Ашок умирает, есть большая вероятность, что у него не хватит сил дойти до Хираны до конца".

Женщина покачала головой. "Только путь - это не все, что я хочу от тебя. У Ашока есть видение, которое должно быть исполнено, независимо от того, будет он... будет он жить или нет". Женщина сглотнула, на ее лице мелькнула печаль. " Ты осудила его. Но я знаю, что видение сильнее даже его, поэтому я отброшу все мысли о справедливости, если ты пойдешь со мной и послушаешь, как он говорит".

Она не могла оставить Бхумику, Симу и остальных беззащитными. Но она не могла оставить и Рукха.

"Пойдем со мной и послушаем твоего брата", - сказала женщина. "Или мальчик умрет".

"Отпусти его сейчас, и я пойду".

Женщина фыркнула. "Нет", - сказала она. "Он пойдет с нами".

Прия посмотрела на Рукха. Его волосы прилипли к влажному от пота лбу, лицо раскраснелось, было испуганным и сердитым.

"Хорошо", - сказала Прия. "Пойдем".

Женщину звали Критика. Когда-то она была паломницей, одной из тех мужчин и женщин, которые поднимались на Хирану и собирали воды бессмертия, чтобы положить их к ногам якши на их алтари или носить как талисман силы и удачи. Но когда сгорел совет храма, она сохранила всю воду, зная, что однажды она понадобится.

Она рассказала все это Прие, пока тащила Рукха вперед на поводке из лозы. Его руки были связаны. Он то и дело поглядывал на Прию, а она смотрела в ответ. Все будет хорошо, - пыталась сказать она глазами. Но Рукх все еще выглядел испуганным, и рот его гневно искривился, словно он не знал, кричать ему или плакать.

Прия увидела в тени другие фигуры, когда они замедлили ход. Фигуры были с косами, их сузившиеся глаза смотрели на нее, когда она проходила мимо них. Некоторые из них все еще были в масках, их личности были скрыты за деревянными риктусами, но другие были без масок, с напряженным выражением лица.

Критика остановилась перед небольшой беседкой, окутанной цветами бледно-омбрового цвета, с поникшими листьями, похожими на вуали. Критика вошла в беседку с Рукхом, все еще привязанным к ней. Время шло. Присутствие Ашока было тихим барабаном под землей - песней, напоминающей Прие о больших и малых путях, которыми их связали воды.

Критика вернулась с Рукхом.

"Он ждет тебя", - сказала она.

"Он был зол на тебя?"

Бунтарка посмотрела на Прию ровным взглядом. "Поговори с ним", - сказала она. "Я подожду с мальчиком".

"Я скоро вернусь", - сказала Прия, встретившись взглядом с Рукхом. Затем она вошла в пелену листвы.

Мир лежал в приглушенной тени. Ашок лежал на спине на земле, завернувшись в длинную шаль. Он наблюдал за приближением Прии глазами, в которых блестело что-то сродни лихорадке. Его лицо было исхудавшим.

Он был похож на брата, который бросил ее на веранде Гаутама столько лет назад. Брата, который умирал.

"Я пришел сюда, чтобы умереть в мире", - прошептал Ашок. "Но я рад, что Критика не послушалась моего желания". Его пальцы судорожно сжимали край шали. "Подойди ближе".

Прия подошла ближе. Опустилась на колени рядом с ним.

"Тебе грустно, Прия?" - спросил он. "Ты ведь знала, что это будет последствием отказа мне в воде бессмертия. Моя смерть и их смерть". Он слабым жестом указал на вход в беседку и на бдительные фигуры, стоявшие за ним.

"Не перекладывай свою смерть на мои плечи", - грубо сказала она. "Ты сам выбрал это. Ты знала, чем рискуешь".

"И что теперь будет, сестренка? Когда я умру, ты позволишь империи разорвать всех нас на части? Запрешь ли ты воды Безсмертия, пока не найдешь того, кого сочтешь достойным этой силы?"

Она покачала головой, с болью в сердце. "В конце концов, ты получишь то, чего хочешь, Ашок", - тихо сказала она. "Свободная Ахиранья. И это будет заслуга Бхумики и меня. Не твоя. Мы заключили сделку".

Он попытался сесть, его глаза пристально смотрели на нее.

"Что за сделка?"

"Политика - не моя сильная сторона", - сказала Прия. Это была лишь частичная ложь. "Тебе нужно спросить об этом у Бхумики. Но как бы это ни было сделано, независимость Ахираньи была обещана, и мы собираемся использовать силу Бессмертных вод, чтобы удержать ее. Как ты и думаешь".

Ашок подавил смех.

"Мои две сестры слушают меня. Я никогда не думал, что увижу этот день".

"Твоя Критика привела меня сюда против моей воли. Но было бы полезно иметь сильных бойцов, работающих с нами в защите Ахираньи. Иметь сеть верных рук и глаз. Новый совет храма, который уже знает вкус воды и риски".

Ашок молча смотрел на нее. Возможно, это болезнь сделала его таким открытым и грубым, но она видела надежду на его лице, в форме его рта. Он хотел, чтобы его последователи жили.

"А что моя дорогая младшая сестра, которая утверждает, что ничего не знает о политике, попросит взамен?"

"Ты принимаешь Бхумику как нашего лидера", - сказала Прия. "Ты должен поклясться никогда не пытаться свергнуть ее. Ты должен поклясться на якше и воде в твоей крови, что никогда не будешь бороться с ней за контроль над Ахираньей. Пусть она будет лучшей из нас, Ашок. В конце концов, она единственная разумная из нас троих".

"Я не могу обещать не бороться с ней и не испытывать ее", - сразу же сказал он. "Она не понимает, какой должна быть Ахиранья. Ей все равно".

"Ты не в том положении, чтобы торговаться, Ашок", - сказала она.

Хриплый кашель вырвался из него. Он вытер воду и кровь с губ, затем сказал: "Мои последователи - у них будет будущее? В качестве лидеров?"

"Да", - сказала Прия и отчаянно надеялась, что не совершает ошибки.

"Вместе с тобой и Бхумикой?"

Прия не была уверена, что хочет, чтобы ее имя упоминалось рядом с именем лидера, но все же ответила: "Да".

"Тогда я согласен", - сказал Ашок. "Доставь меня к воде, спаси себя и меня, и я буду служить Бхумике. Ради Ахираньи, мы все будем".

Прия кивнула, облегчение разлилось по ней. "Могу ли я доверять тебе? По-настоящему?"

"Мы все еще семья, Прия", - сказал он. "В мире нет никого, похожего на нас. Кто знает то, что знаем мы, или страдал так, как мы".

"Это не "да", Ашок". Она зажмурила глаза. Открыла их снова. "Но так будет лучше. Мне нужно от тебя еще кое-что".

"Скажи мне."

"У твоей Критики в заложниках мальчик", - сказала она. "Рукх. Я хочу вернуть его. Или между нами не будет сделки. Это наше дело, Ашок. Наша семья. Нам не нужно вовлекать кого-то еще. Я поговорю с Бхумикой, и как только она согласится на нашу сделку, я вернусь с ней".

"Хорошо", - сказал он.

Она подумала о том, чтобы встать и оставить его там. В конце концов, их сделка была заключена. Больше ничего не нужно было говорить.

Вместо этого она наклонилась вперед и прикоснулась лбом к его лбу, вдыхая его запах пота, болезни и дома. Она все еще была так уязвима перед ним, перед любовью и перед странной, разбитой семьей, которая превратила их в... кем бы они ни были.

"Я буду ждать, - пробормотал он.

У тебя нет другого выбора, подумала она.

Она закусила губу и кивнула, затем отстранилась.

"Критика", - позвал он.

Паломница сразу же вошла.

"Отпусти мальчика", - сказал он. "Мы с сестрой пришли к соглашению. Она скоро вернется к нам".

Когда Рукх и Прия вернулись, в лагере уже не было тихо. Другие женщины подняли шум, и из палатки вышла Халида, с белым лицом и в ярости из-за отсутствия Прии. Она все еще ругала Прию, когда заслонка палатки отодвинулась, и Сима выглянула наружу. Она поймала взгляд Прии. Она позвала.

"Тебя хочет видеть леди Бхумика", - сказала она, когда Прия освободилась от гнева Халиды и подошла к ней. "Пойдем. Посмотри сама".

Кто-то сжег благовония, чтобы улучшить запах в шатре. Бхумика полусидела, лицо было потным и раскрасневшимся. На руках у нее был сверток, пищащий, как новорожденный котенок.

"Это..."

"Ребенок", - сказала Бхумика. "Девочка, очевидно. Полагаю, это хорошо. Ты подержишь ее?"

Ребенок был маленьким и неприятно пах, и когда его положили на руки Прии, Прия почувствовала нечто непреодолимое - ужас и удивление перед омерзительной красотой жизни, отчего ей захотелось как можно быстрее отдать этого маленького человечка, а также прижать к себе навсегда.

"Она пахнет", - сказала Прия, вглядываясь в крошечное личико ребенка.

"Первые слова, которые слышит бедняжка, и есть то, что ты ей предлагаешь", - сказала Бхумика. "Отдай ее мне".

Прия так и сделала. "Если бы мы все еще были в храме, ты бы обратилась к звездным картам, чтобы выбрать правильные буквы и слоги для имени, как мы делали для детей паломников".

"К счастью, мы больше не храмовые дети", - сказала Бхумика. "Ее зовут Падма. Это имя я выбрала для нее. Оно подойдет. А теперь расскажи мне, что Ашок предложил тебе".

Прия подняла голову. "Ты знала?"

"Я тоже его чувствовала", - сказала Бхумика. "Как я могла не знать?"

Этому не было конца. Даже сейчас, в этот момент, не было конца их обязанностям. Их войне и их работе.

Прия глубоко вздохнула и начала.

После того, как командир Дживан вернулся охранять Бхумику и остальных - после того, как он узнал обо всем, что произошло - Прия ускользнула.

Она двигалась бесшумно, осторожно, пробираясь через лес к лагерю париджатдвипанов.

У Малини была своя палатка - Дживан видел, как ее устанавливали, и набросал Прие ее расположение своими словами, прежде чем она ушла.

Прия подождала, пока никто не выглянет, и проскользнула внутрь.

Малини смотрела, как она вошла. Она не выглядела удивленной.

"Прия", - пробормотала она. Она пересекла палатку и взяла лицо Прии в руки. Но она не поцеловала ее. Просто смотрела на нее.

А Прия...

"Что, клянусь землей и небом, это за палатка?" сказала Прия, оглядываясь вокруг. "Это золото на потолке? И почему у тебя письменный стол?"

"По меркам моей молодости это очень скромно", - ответила Малини, улыбка искривила ее рот. Но ее глаза были настороженными, когда она сказала: "Тебе не следовало приходить сюда".

"Эти солдаты не могли причинить мне вреда".

"Тем не менее", - сказала Малини. "Зачем ты пришла?"

Прия посмотрела на нее и взглянула на нее, борясь за слова.

"Малини", - сказала она, тщательно подбирая имя на языке, как будто таким образом она могла сохранить его. "Ты там, где тебе нужно быть. Моя часть нашей сделки выполнена. И я... я здесь, чтобы попрощаться".

Она смотрела, как улыбка на лице Малини меркнет и умирает.

"Я... По правде говоря, я не думаю, что мне стоит говорить тебе об этом. Это - акт доверия", - призналась Прия.

" Уезжаешь", сказала Малини. "Ты уезжаешь".

"Ты знала, что в конце концов мне придется это сделать", - сказала Прия. "Бхумика и я - все мы - должны защищать Ахиранью, пока твой брат Адитья не займет трон. Пока ты не сможешь увидеть, что твоя клятва, данная мне, выполнена".

"Я знаю", - оцепенело сказала Малини. "Я знаю. Просто это так быстро". Ее лоб наморщился, совсем чуть-чуть. Она прикоснулась кончиками пальцев к своему горлу.

На лице Малини появилась напряженность, когда она очень грациозно отошла и села за свой письменный стол, спиной к Прие.

"Спасибо, - сказала Малини, - что пришли поговорить со мной. Зная, что я чувствую, это было очень мило с твоей стороны". Она слегка склонила голову, обнажив затылок, когда перебрасывала косу через плечо. "И спасибо тебе тоже, за... все. За то время, что мы провели вместе. Я не забуду своего обещания тебе".

Прия сглотнула. Ее горло сжалось. Глаза щипало.

"Мы не закончили друг с другом, Малини", - сказала она. "Это еще не конец".

"Конечно, это конец, Прия. Ты сама это сказала. Теперь у нас разные пути. Разве не в этом заключается конец?"

Быть лишь частью истории Малини, а она, в свою очередь, частью истории Прии... нет. Это было неправильно, очень неправильно. Не может быть так просто стереть то, что они чувствовали друг к другу - чудо и надежду.

"Малини", - сказала Прия. "Малини. Я..." Она сглотнула. "Ты увидишь меня снова. Я знаю это. Неважно, куда ты идешь или что делаешь, в конце концов, я найду тебя, потому что ты заберешь с собой частичку моего сердца. Ты вырезала его, в конце концов".

Малини рывком поднялась на ноги. Она подошла к Прие. Она коснулась их лбами друг друга, отчего пульс у Прии заколотился. От нее пахло чистой кожей и жасмином, и она была слишком близко, слишком близко, чтобы Прия могла видеть ее ясно. Все, что могла видеть Прия, - это тень от темных волос. Мерцание масляной лампы, отбрасывающее тени на щеку Малини. Сжатые челюсти Малини. Ее влажные ресницы.

"Хотя бы поцелуй меня на прощание", - прошептала Прия. "Хотя бы сделай это".

Малини взяла ее лицо в руки и поцеловала. Малини взяла ее губы между зубами, успокоила их жжение нежностью своего языка и поцеловала ее глубже. Прия, ее кровь пела, обхватила ладонью затылок Малини, теплую, шелковистую кожу, провела большим пальцем по пушистым, слабым прядям волос на затылке и тусклому серебру старого шрама и притянула Малини ближе еще раз, и еще. Это был пышный поцелуй, кусачий поцелуй. Это было прощание, и от этого сердце Прии болело.

"Я могу заставить тебя остаться", - прошептала Малини, отстраняясь, ее дыхание стало нетвердым, а в глазах появился дикий взгляд. "Я могу убедить тебя. В прошлом я убедила стольких людей сделать то, что я хочу. Если я могу склонить кого-то к измене, то, конечно, я смогу убедить тебя остаться на моей стороне". Она оперлась на руку Прии. "В конце концов, ты хочешь этого. Ты не хочешь покидать меня. Тебя бы здесь не было, если бы ты действительно хотела меня бросить".

В ее словах было желание, но и страх тоже. Прия знала. Это был тот самый страх, который Малини признала, когда говорила о том, как она почти всадила нож в сердце Прии. Это был страх перед самой собой.

"Ты не сможешь убедить меня", - сказала ей Прия. "Не сможешь обмануть меня. Я абсолютно уверена в этом. У меня есть цель и задача, и даже ты не сможешь заставить меня отказаться от них. Я обещаю, Малини". Она снова поцеловала ее - легким движением губ по щеке Малини. "Я обещаю".

Малини выдохнула.

"Хорошо", - сказала она. "Это хорошо". И затем она повернула голову, встретив рот Прии своим, еще раз коснувшись их губ, прежде чем отступить. Отступила и отвернулась.

"Тебе пора идти, если ты хочешь уйти, пока не рассвело. Иди сейчас, Прия".

Прия посмотрела на Малини. На ее спину, на запрещающую линию.

"Я обещаю тебе, что приду", - сказала ей Прия. "Я знаю, что ты не очень-то думаешь о пророчествах. Или предзнаменования, или судьбу, или что-то в этом роде. Но однажды я приду и найду тебя. К тому времени, я думаю, ты уже давно забудешь меня. Может быть, я смогу ходить только по краю махала, в котором ты живешь, но пока... пока ты хочешь, я буду приходить. Если ты захочешь, чтобы я нашла тебя, я приду".

Прия не знала, что сказать.

Как только я увидела тебя, я почувствовала притяжение. Ты - это чувство падения, приливные воды, то, как живое существо всегда поворачивается в поисках света. Дело не в том, что я считаю тебя хорошей или доброй, и даже не в том, что я люблю тебя. Просто, как только я увидел тебя, я понял, что буду искать тебя. Так же, как я искала воды бессмертия. Так же, как я искала своего брата. Так же, как я ищу все вещи - без мыслей, с одним лишь желанием".

Прия повторила: "Если хочешь".

"Ты всегда будешь желанным гостем", - резко сказала Малини, как будто слова были вырваны из нее. "Когда ты придешь и найдешь меня - ты будешь желанной гостьей. А теперь, Прия. Пожалуйста".

Прия сглотнула. "До свидания, Малини", - сказала она.

МАЛИНИ

Малини ждала, пока не убедилась, что Прия уже давно ушла. Она ждала часами, в странном свете пути искателя, сидя за письменным столом, без пера в руках. Затем она поднялась на ноги и вышла из палатки, чтобы узнать о местонахождении командира Дживана.

Как она и ожидала, вскоре ей сообщили, что командир Дживан и его люди некоторое время назад вернулись к свите Бхумики. Когда один из отряда Рао отправился на их поиски, осторожно приближаясь с фонарем над головой, чтобы обозначить свое присутствие, он не обнаружил никаких признаков лагеря.

"Ахираньи исчезли", - сказал Рао. "Ушли, насколько можно судить, по собственной воле".

Рао принес ей еду. Чистую, простую еду, принесенную из монастыря: маринованные овощи, перебродившие бобы, роти, приготовленные на костре. Она ела, не чувствуя вкуса. Она думала - надеялась, что Адитья придет к ней с вопросами. Но его нежелание смириться со своей судьбой, видимо, распространялось даже на это. Вместо него в палатке стоял Рао, сцепив руки за спиной, и внимательно смотрел на нее.

"Я сказала им уходить", - сказала Малини.

Неправда. Это, конечно, не имело значения. И правда, и ложь были инструментами, которые использовались в случае крайней необходимости. И она дала Прие клятву, которую собиралась сдержать.

"Они могли бы быть полезными", - заметил Рао.

"Большинство из них не были полезными", - прямо сказала Малини.

Глаза Рао слегка сузились. Канни. "Тот, кто спас тебя..."

Малини покачала головой. "Я у них в долгу", - сказала она. "Они спасли меня от тюрьмы и сохранили мне жизнь. Если они решили вернуться, чтобы защищать свой народ, я не могу их упрекать. Я могу быть только благодарна".

"Адитья сказал мне, что ты дала им обещание".

"Дала", - сказала Малини. "И я прослежу, чтобы оно было выполнено".

Рао долго смотрел на нее. "Малини", - сказал он. Поколебался.

"Да?"

Он опустил взгляд. "Ничего. Лагерь собирается. Может, мужчины организуют тебе паланкин?"

Она покачала головой.

"Нет нужды", - сказала она. "Я пойду пешком".

Когда они приблизились к концу пути искателя, сквозь деревья пробился солнечный свет, не запятнанный странным дождем, напоминающим ночь.

"Никаких свечей", - рявкнул один из мужчин на остальных. "Не курить трубки, ребята. Не забывайте об этом".

На первый взгляд, лакские сады Сругны представляли собой грандиозный долинный монастырь, идеальное место поклонения безымянному. Стены долины были покрыты нежным, богатым изобилием листьев насыщенного зеленого и желтого цвета. На земле росла трава и луговые цветы: лиловые, розовые, голубые, мелкие, как бусинки. Между ними росли деревья, хрупкие и длинноствольные, тяжелые от плодов и молодых листьев, темные от ягод.

Но все это было не настоящим. Погода в Сругне не подходила для луговых цветов Дварали, сладких трав, произрастающих в некоторых районах Алора.

Малини посмотрела на высокие склоны, обсаженные деревьями, которые окружали сады, окруженные огромным водоемом; на узкий вход через мост из переплетенных корней и лозы. Монастырь был одновременно хорошо защищен от вторжения и ужасно уязвим.

Она остро ощутила это равновесие, когда переходила через мост. Под ней лежала пропасть с острыми скалами. Сам мост был хрупким, он тревожно раскачивался от движения их тел по его поверхности.

Как только они перешли мост, Адитья опустился на ступеньку рядом с ней. "Сад был вырезан-выстроен в соответствии с видением первого сруганского жреца Безымянного. Ему было сказано: "Иди в долину лотоса и построй в ее сердце дворец для меня, место лака". Так он и сделал".

Адитья взял ее за руку. Он подвел ее к прекрасным, увешанным драгоценными камнями деревьям, окружавшим вход в монастырь. Адитья приложил ее руку к поверхности коры.

Лак. Лак. Сладкий, смолистый.

В конце концов, это не просто имя.

Она отдернула руку.

"Любой, - сказала она, - может сжечь это место дотла, по ошибке или намеренно. Ты ведь знаешь это, не так ли? Достаточно лишь искры".

"Не больше одной свечи", - согласился новый голос. К ним подошел священник, одетый в голубые одежды безымянного, его голос и выражение лица были спокойными. "Но мы жрецы Безымянного, принцесса, и мы отдаем себя в руки судьбы. Это наше призвание".

"Пойдем", - сказал Адитья, мягко подталкивая ее вперед. "Позволь мне показать тебе твои новые покои".

Простая комната. Кровать. Эти роскошные вещи, после столь долгого времени, должны были ошеломить ее.

Она села на пол и старательно сопротивлялась желанию закричать.

Они добровольно жили в огне незажженного костра, глупцы. Она почувствовала, как знание сомкнулось на ее черепе, словно тиски.

Огонь. Горение. Ей повезло, что она не верила в судьбу, потому что эти твари, казалось, преследовали ее. Ждут ее.

"Принцесса Малини", - произнес голос. Он был тихим, но теплым. "Я так рада, что ты жива".

Она повернула голову к двери. Перед ней стоял любимая ученица ее старого учителя. Как и все мудрецы, Лата была строгой. Она носила волосы в тугих косах, сплетенных в венчик у головы. Ее сари, покрытое серой шалью, было безупречно чистым.

"Лата! Я не ожидала тебя увидеть", - удивленно сказала Малини.

"Я сопровождала алоранского принца", - пробормотала Лата. "Как ты и просила".

Малини повезло, что некоторые из ее многочисленных посланий, отправленных во время заключения до того, как она должна была сгореть, или написанных наспех и оплаченных взятками драгоценностями до ее заключения в Ахирании, все-таки достигли цели.

"Я очень рада, что ты это сделала", - тепло сказала Малини, хотя сердце ее было холодным. "Пожалуйста. Подойди и сядь".

Лата села рядом с ней.

"Как мне начать, принцесса?" сказала Лата, склонив голову на одну сторону. Это были слова мудреца - своего рода заучивание. "Какие знания ты ищешь?"

"Все", - сказала она. "Расскажи мне все".

По словам Латы, большая часть сил, стремившихся свергнуть Чандру, базировалась в Сругне и на дороге в Дварали. В монастыре, замкнутом и опасном, им не было места. Только лорды и принцы, заинтересованные в политике или ищущие расположения Адитьи, предпочитали приходить в лаковые сады.

"Что ж, - пробормотала Малини, когда Лата закончила. "Если высокородные мужчины хотят политики..." Она встала. "Тебе придется выступать в роли сопровождающей и одной из моих дам", - сказала она. " Ты сможешь это сделать?"

"Я уверена, что справлюсь", - сказала Лата.

"Тогда сначала", - сказала Малини, - "мне нужно искупаться".

Она искупалась в холодной воде, стараясь не думать о том, как Прия предлагает ей ковш холодной воды в Хиране; как Прия стоит на коленях и смотрит на нее. Ее волосы были расчесаны как можно лучше, после долгого плохого обращения с ними. Лата подарила Малини одно из своих сари. Блузка была настолько свободной, что зияла, но она была скрыта под тканью, так что все было в порядке. У Малини не было драгоценностей. Никаких знаков статуса. Ничего, что свидетельствовало бы о ее значимости.

Затем она посмотрела вверх, на окно.

Конечно.

С помощью Латы она завязала волосы в узел и аккуратно прикрепила полумесяц из свежесорванных лаковых цветов.

Мужчины резко затихли, когда она вошла в комнаты. Адитьи не было видно, как и Рао.

Она прервала игру в катур. Но она понимала, что игра в кости и стратегия - не просто развлечение для высокородных мужчин. Она наклонила голову - изящное движение, которое, как она знала, подчеркивало уязвимость ее шеи и царственность осанки, - и сказала: "Боюсь, я помешала".

"Принцесса". Мужчины не встали, но склонили головы в знак равного уважения. Этого было достаточно. "Не стоит извиняться. Вы кого-то ищете?"

"Лорд Нараян", - сказала она, найдя его лицо среди присутствующих лордов. "Я очень сожалею о вашей утрате. Принц Прем был большим другом моего брата Адитьи. Я очень восхищалась им".

"Спасибо, принцесса", - сказал молодой человек, внезапно погрустнев. "Для нас большая печаль потерять его".

"Я скорблю вместе с вами", - пробормотала Малини. Она пересекла комнату и направилась к нему, каждый шаг был медленным и обдуманным.

По мере того как она шла, она смотрела на каждого из них по очереди. "Похоже, вы не в духе, владыки".

Первым заговорил владыка Дварали. "Мы думали, что император Адитья вернется с армией". Его рот был неулыбчив. "Но, как я вижу, этому не суждено сбыться".

Малини покачала головой. "Я не могла привести ему армию", - сказала она. "Только себя. Но я сделаю все, что в моих силах, владыки, чтобы увидеть его на троне".

"Возможно, теперь", - пробормотал один из владык Сругани с гневом в голосе, - "он подумает о том, чтобы подарить нам войну, ради которой мы пришли".

Она выдохнула. Поворот шеи, именно так, чтобы подчеркнуть цветы лака, вплетенные в ее волосы. Она была императорской принцессой Париджата. Это имело вес.

"Поверьте мне, милостивые государи, - сказала Малини, скромно опустив ресницы, хотя позвоночник ее оставался прямым, а плечи - твердыми. "Мой брат Адитья вернет вам былую славу. У вас будет то, что было раньше. Контроль над своими королевствами. Места власти и уважения при императорском дворе. Слава империи, скрепленная верностью, будет такой, какой она была когда-то".

И именно поэтому они были здесь, не так ли? Они были обязаны принадлежать к переделанной, извращенной Париджатдвипе Чандры - связаны теми же клятвами, которые давали их предки, чтобы отплатить за кровавую, ужасную жертву матерей, сформировавших Париджатдвипу. Священность этого обещания все еще отдавалась эхом по Париджатдвипе от тех давних смертей. Им нужно было только то, что они всегда имели - равенство, влияние и процветание, и Малини могла гарантировать, что Адитья это обеспечит.

Лучше слабый император, несомненно, думали они. Лучше сдержанный император, который хочет быть священником, чем фанатик, который возьмет то, что принадлежит нам, и сделает это своим".

"И когда же, - спросил тот же сруганский владыка, - мы получим все, что нам обещано?"

"Час уже поздний", - ответил владыка дварали, который заговорил первым, поднимаясь на ноги. "Могу ли я проводить тебя в твою комнату, принцесса Малини?"

"Я не уверена, что это будет разумно", - пробормотала Лата.

Но Малини только улыбнулась и сказала: "Конечно, мой господин. Сопровождайте меня".

"Вы - владыка Халил", - сказала она, когда они вышли в бархатную темноту, и Лата последовала за ними. "Владыка Лал-Килы, не так ли?"

"Да", - признал владыка.

"Ваша жена очень высокого мнения о вас, лорд Халил", - сказала Малини. "Она с восхищением описывала вашу защиту крепости от джагатаев".

"И, несомненно, с большими подробностями. У этой женщины нездоровый интерес к военной стратегии". Он бросил на нее косой взгляд. "Я знаю, что вы писали Разии, принцесса Малини. Она поделилась со мной многими из ваших писем. Я был заинтригован".

"Я подумала, что, возможно, так и было", - сказала она. "Вы же здесь, в конце концов".

Лорд Халил издал раскатистый смешок, который не был полностью наполнен хорошим настроением.

"Выбор, о котором я начинаю сильно сожалеть. Я скучаю по своему дому. По моим лошадям. А это место..." Он с отвращением огляделся вокруг. "Я бы не позволил своим лучшим всадникам войти в это место", - сказал он. "Мы зажаты со всех сторон. Что толку от лошадей на такой местности?" Он махнул рукой, с явным отвращением глядя на обилие блестящих цветов, свисающих с рокария. "Я жду здесь по воле императора. Но я боюсь, что его удовольствие заключается в том, чтобы оставаться здесь и медитировать".

"Он был добр, что ждал меня", - сказала Малини. "Добрый и благородный, как древний высокородный".

Лорд насмешливо фыркнул. "У меня мало терпения на его благородство".

"Я ценю вашу откровенность", - сказала Малини.

"Мои извинения. У нас в Дварали нет времени на цветистые слова".

Малини, которая читала элегантные послания его жены и когда-то наслаждалась поэзией Дварали, воздержалась от комментариев по поводу этого утверждения.

"Сколько советников из Дварали были отправлены на родину с позором?" мягко спросила Малини. "А сколько казнено? Буду откровенна в ответ, лорд Халил: форма высокородной чести Чандры не будет благосклонна к вам. Не так, как Адитья".

"Или по твоей воле", - сказал лорд. "Но ты права. Сожжение женщин - это не вызвало одобрения, скажу я тебе, принцесса. Но возвышать своих жрецов огня над королями и лордами, давшими Париятдвипе ее величие..." Он прищелкнул языком по крыше рта. "Это было непродуманно".

"Я предупреждала тебя, что он сделает то же самое", - напомнила ему Малини.

"Это так", - признал Халил. "Ты очень старалась посеять в своих посланиях недоброжелательность к лжеимператору", - сказал Халил. "Об этом мне рассказала моя жена".

"Твоя жена - умная женщина".

"Это точно".

Некоторое время они шли молча. Над ними порхали птицы. Небо было усеяно звездами, лаковый сад странно поблескивал.

"Жестокий император - это плохо", - сказал Халил. Его тон был легким, почти разговорным. "Но если он защищает интересы близких ему людей, ему можно многое простить".

"Чандра не защищает интересы даже своей собственной семьи", - сказала Малини. И ах, это было больше откровенности, чем ей следовало.

"И в этом вся суть, не так ли?"

Малини пошла дальше. Спокойно, уверенно. "Адитья всегда будет защищать интересы тех, кто ему предан", - сказала она. "Я могу обещать вам это, мой господин".

"Адитья действительно будет", - пробормотал Халил, глядя на нее проницательными глазами. Казалось, его глаза говорили, что не Адитья будет защищать его интересы.

Но это было в порядке вещей. В конце концов, интересы Малини совпадали с интересами Адитьи.

"Я оставляю вас здесь, принцесса", - сказал Халил, склонив голову.

"Моя благодарность", - пробормотала Малини.

Они с Латой подождали, пока он уйдет.

"Они добрее к своим женщинам в Дварали", - сказала Малини Лате, когда он ушел. "Я рискнула".

Затем, про себя, она пробормотала: "Кто-то должен".

РАО

Более дюжины мужчин увидели это, когда гонец - не один из гонцов Према, а сакетан в темно-зеленом, его заплетенные в косу волосы были наполовину распущены и слиплись от крови - упал с лошади и рухнул на дальнем конце моста. Он уже начал ползти по мосту, когда к нему подоспели люди и помогли ему.

"Солдаты из Париджата", - вздохнул гонец, как только оказался на монастырской земле. "Они... они идут. Только один батальон, хвала матерям".

"Они знают, что он здесь?" срочно спросил Нараян.

"Я не знаю", - вздохнул гонец. "Я не знаю, я-а-а! " И с этим криком боли солдаты и священники устремились к нему, окружая его и поднимая, чтобы доставить его в безопасное место. Один из дваралийцев оторвал свой собственный кушак и прижал его к ране в боку гонца.

Мысли Рао неслись вскачь. Удалось ли кому-то из людей Сантоша избежать встречи с ними? Или в Хиранапрастхе был оставлен контингент, чтобы искать помощи, если Сантош не вернется? Узнать это было невозможно.

Рао увидел мелькнувшее движение у дверей монастыря. Вспышка голубого света, и наблюдатель скрылся внутри.

Это мог быть любой из священников. Но Рао знал, что это был Адитья.

Рао долго смотрел на дверь, в его животе росло ядро горечи и сожаления.

Адитья слушал. А потом убежал.

Когда-то Рао восхищался спокойствием Адитьи.

Этот человек никогда не был поспешным или быстрым в гневе. Его ругали за медленные рефлексы, когда они упражнялись с саблями, но мудрецы и военачальники, обучавшие его правилам ведения честной войны, древней и современной военной стратегии, восхищались его тщательным учетом всех факторов. Адитья был мыслителем. Адитья всегда был мыслителем.

Адитья всегда хотел поступать правильно.

Он часами корпел над текстами, взвешивал военные стратегии и гамбиты, размышлял над этикой ведения войны, прикидывал наилучшие варианты, стратагемы, обеспечивающие идеальный баланс: низкая цена человеческой жизни, быстрая победа, почетная битва.

Он редко обнаруживал, что может достичь всего этого.

"В реальном мире все будет не так просто", - сказал однажды Адитья, когда они играли в катур, не отрывая глаз от доски. Его рука продолжала двигаться, нависая сначала над маленьким резным слоном, возницей, пехотинцем, министром. Король. "Здесь я могу выбрать, кого принести в жертву, чтобы победить". Его голос, выражение лица - оба были странно приглушенными. "На наших уроках нас учат, что мы должны. Но иногда я думаю, что если бы войны вообще не было - это было бы проще".

"Было бы", - согласился Рао, озадаченный. "Но война случается".

"А должна ли она быть?"

"Я не знаю", - сказал Рао. "Я думаю, просто таков мир".

Адитья нахмурился. Уставился на доску. Затем он поднял фигуру, символизирующую короля, и положил ее за доску, на край стола.

"Вот так", - сказал он, улыбаясь Рао. "Теперь король может созерцать далекий горизонт. Это гораздо веселее, чем война, я думаю".

"Я уверен, что это против правил", - поддразнил Рао.

"Ничего страшного", - ответил Адитья. "Я все равно не люблю катур".

А Рао рассмеялся, похлопал его по спине и сказал: "Если ты так устал, тогда иди и выпей со мной".

Тогда он поверил, что у Адитьи будет время, чтобы вырасти в хорошего императора.

Он должен был знать, как почитатель безымянного, что король, стоящий за краем доски, что-то значит. Что человек иногда может невольно увидеть свою истинную судьбу.

"Пророческое имя - это не всегда то, что шепчет священник при рождении ребенка", - сказал жрец Безымянного, когда Рао спросил, почему он должен быть обременен таким именем, почему именно он. "Даже за пределами нашей веры есть люди, которые узнают свою судьбу случайно. Их судьба находит их в снах, в историях, при стечении обстоятельств. Часто они не распознают истину, когда она их посещает, и знание пророчества проходит мимо них. Но твоя судьба нашла бы тебя, юный принц, независимо от того, был бы ты алоранцем или нет. Радуйся, что твоя вера позволяет тебе предвидеть грядущее".

"Наверное, это странно, - пробормотал Рао. "Не знать свою судьбу, даже когда видишь ее".

"Возможно", - сказал священник, благожелательно улыбаясь. "Но ты же из веры безымянного, принц Алора. Ты узнаешь именно такое пророчество, когда увидишь его. Возможно, однажды ты спасешь другого человека от невежества".

Рао не спас.

Рао нашел Адитью в маленьком садике, изобилующем певчими птицами. Адитья не повернулся, и Рао повернул его, заставив встретиться с ним глазами.

"Твой брат пришел за тобой", - сказал Рао, положив руки на плечи Адитьи. Мой принц, мой император, мой друг". Чандра послал сюда своих людей. Он убьет тебя. Нам нужно бежать".

"Еще немного", - пробормотал Адитья, глядя в сторону от Рао, на птиц и небо. Рао задавался вопросом, какие факторы он взвешивает в своей голове: как справедливость соизмеряется с этикой и стратегией, не имея ничего, кроме неподвижности своего тела и отрешенного взгляда. "Еще немного, и я пойму, что нужно делать".

"Нет больше времени! Никогда не было времени".

Адитья закрыл глаза. Он выглядел так, словно на него навалился страшный груз - сокрушительный груз, который склонил его плечи так, как никогда не склоняли ни придворная политика, ни война, ни то, что они пережили вместе, будучи принцами в Париджате.

"Ты не понимаешь", - прошептал Адитья.

"Понимаю. Понимаю. Я придерживаюсь догматов этой веры всю свою жизнь, Адитья. Моя сестра умерла за нее. Но я не могу позволить тебе сделать это".

Адитья встретился с его глазами, наконец. Темные глаза. Суровые брови.

"Если я твой император, ты должен дать мне время, которое я требую. В конце концов, мое слово - закон". Его голос был неожиданно железным. "А если я не твой император, то иди и веди свою войну без меня. Это очень просто".

Рао вспомнил ту давнюю доску катур; хмурый взгляд Адитьи, желание сойти с доски. Но из этой игры нельзя было выйти. Адитья был фигурой, которую нужно было передвинуть, чтобы выиграть или проиграть.

"Нет", - твердо сказал Рао. "Я не буду делать этот выбор за тебя. Это твоя задача, Адитья. Не моя. Если ты хочешь стать императором, если ты хочешь вести нас за собой - ты должен сделать первый шаг. Ты должен решить. Я не буду решать за тебя".

Адитья выскользнул из его рук. Повернулся и пошел прочь. А Рао склонил голову, думая о своей сестре, которая сгорела, и о страшной тяжести собственного имени. О надежде на него.

Реальность Адитьи, связанного видением. Не желающего подняться.

МАЛИНИ

Для того чтобы Малини узнала всю правду, потребовалось, чтобы один из владык Сругани и все его последователи - немалое число мужчин - покинули монастырь.

" Гонец сошел со своей мертвой лошади", - провозгласил лорд Нараян, вышагивая. "Он рисковал жизнью, чтобы донести это до нас. А теперь - ничего. Где император Адитья? Принц Рао, ты знаешь?"

Рао покачал головой. Ничего не сказал.

"Чандра не может быть уверен, что Адитья здесь, иначе он послал бы гораздо больше людей", - сказал другой лорд.

"Возможно, он обшаривает все монастыри до единого", - сказал Рао. "Или за нами следили, на пути искателя".

"Нацеливаться на каждый монастырь было бы в лучшем случае глупо, в худшем - оскорблением веры", - сказал другой голос, потрясенный. "Ни один здравомыслящий человек не станет этого делать".

Рао горько рассмеялся. "А Чандра - сможет".

"Солдаты прибудут сюда к вечеру", - сказал другой голос.

"Ты уверен?"

"Если они путешествуют незаметно, у них не будет ни лошадей, ни возможности прибыть раньше. Но гонец был уверен".

"А император Адитья...?"

"Ему сообщили, как только пришло донесение", - ответил лорд Халил, прикрыв глаза капюшоном. Он наблюдал за остальными, словно за столом катура, взвешивая свой следующий шаг и взвешивая их тоже.

"А его планы?" спросила Лата из угла комнаты.

"Он не счел нужным просветить нас", - ровно ответил Халил. "Но я уверен, что он поговорит со своей любимой сестрой".

"Я уверена, что поговорит", - ответила Малини с такой же ровностью. Кровь запела в ее ушах.

"Будет много битв и много войн, если принц Адитья намерен вернуть себе трон".

"И он вернет", - твердо сказала Малини.

Халил издал звук. Это было не совсем согласие.

"Неужели он заставит нас бежать, как трусов, не соответствующих нашему статусу?" спросил Нараян.

Малини не считала выживание трусостью, но воздержалась от ответа.

"Мы воины, милорды", - сказал Рао, удивив ее. "Мы не бежим от битвы. Но мы можем хотя бы использовать это время для разработки стратегии. Если ты присоединишься ко мне..."

Малини не осталась.

Она пошла гулять по садам. Осторожными шагами, проходя мимо жрецов, сидящих в медитации или рисующих на листьях лаки.

"Лата", - сказала Малини своей вечно присутствующей тени. "Военная история".

"Мой учитель лучше всех знал ее историю".

"Если бы она была здесь, я бы с радостью последовала ее совету. Но ты ее ученица. Расскажи мне, что ты знаешь".

"Я знаю следующее, принцесса: Ты используешь все доступные тебе инструменты. Проанализируй, что у тебя есть?"

Малини оглядела себя. Сады. Неестественные деревья; листья и фрукты, которые никогда не сгниют, висели на них. Мрачное предчувствие закралось в ее позвоночник.

"Я не могу использовать то, что у меня есть".

"Почему бы и нет?" простодушно спросила Лата.

Потому что это неправильно. Но нет. Это не имело для нее значения. Неправда.

Потому что это было бы чудовищно.

Даже это. Даже это не имело такого значения, как должно было бы.

"Потому что я могу потерять последователей Адитьи. Или..." Она сделала паузу. "Или я могу приобрести его больше", - пробормотала она. "Они думают, что он не способен быть безжалостным. Они думают..."

Лицо Латы внезапно стало серым. Она точно знала, что Малини намеревается сделать. "Я не имела в виду..."

"Не хотела?" Малини не улыбнулась ей. Она не чувствовала радости. "Спасибо", - сказала она вместо этого.

"Не благодари меня", - сказала Лата. "Пожалуйста".

Наконец-то, подумала Малини. Она понимает горечь знания.

Малини нашла Адитью медитирующим в его комнате, скрестив ноги на полу. Она долго наблюдала за ним, ожидая, что он заметит ее и поднимет голову. Когда он этого не сделал, она опустилась на колени рядом с ним.

"Мой брат", - сказала она. Она говорила низким, нежным голосом. Таким, каким когда-то говорила их мать. "Мне нужно, чтобы ты возглавил своих людей. Мы не можем больше оставаться здесь".

Долгое время он ничего не говорил.

"Тебя послал Рао?" - спросил он наконец.

"Нет". Она не нуждалась в том, чтобы Рао указывал ей, что нужно делать. Адитья должен был это знать.

"Странно. И все же вы оба хотите от меня одного и того же". На его губах играла безрадостная улыбка. "Ты хочешь, чтобы я убивал за трон. Убил ради него".

"Ты должен убить ради трона", - сказала Малини. Она заставила свой голос оставаться спокойным, добрым. "Вот что такое война. И не только Рао и я хотим, чтобы ты занял трон. Адитья, ты знаешь это. Ты знаешь, что все эти люди ждут, что ты поведешь их, потому что Чандру нужно остановить, и никто, кроме тебя, не сможет этого сделать. Почему ты не действуешь?"

Глаза ее брата потемнели, но выражение его лица под жесткой улыбкой было решительным.

"Пойдем со мной", - сказал он. "Я хочу тебе кое-что показать".

Он привел ее в сад. Внутри него на постаменте стоял таз с водой. Она подошла к нему и по его настоянию положила на него руки.

"Тебе всегда нужны знания", - сказал он. "Теперь ты можешь получить их".

"У меня много книг", - сказала Малини, глядя не на воду, а на лицо брата. "Или когда-то было. А теперь у меня есть Лата, чтобы продолжить образование".

"Ты хочешь понять, почему я сопротивляюсь тому пути, по которому, по твоему мнению, я должен идти. Чтобы понять это, ты должна понять знания, которые дал мне Безымянный", - сказал Адитья. Он колебался. Затем заговорил снова. "Малини, по правде говоря, ты мне нужна. Мне нужна твоя проницательность".

"У тебя уже есть мое руководство", - сказала она. "Ты точно знаешь, что я считаю лучшим".

"Нет", - сказал он. "Мне нужно, чтобы ты увидела. Мне нужно, чтобы ты поняла, что держит меня здесь, и почему я не могу уйти, пока не узнаю, что я должен сделать. Когда ты увидишь, ты поймешь".

"Я уже давно сказала Рао", - сказала Малини. "Я не верю в судьбу".

"И все же есть силы, превосходящие нас", - сказал Адитья. Силы, которые мы не можем контролировать, которые несут нас, хотим мы этого или нет". Величайший урок, который преподал мне Безымянный, - это сила, которая нужна, чтобы понять, когда нет борьбы, которую можно выиграть, когда нет войны равных. Только возможность сдаться".

Капитуляция. Это было отвратительное слово, жгучее слово. Она отдернула руки от края бассейна.

"Я не принимаю этого", - резко сказала Малини. "Это не мой путь".

Она сделала шаг назад.

"Малини", - сказал Адитья. "Пожалуйста. Если ты не посмотришь, ты никогда не узнаешь, почему я сопротивляюсь".

"Тогда скажи мне", - сказала она. "Расскажи мне, чтобы мы могли выйти за рамки твоей борьбы и вернуться в реальный мир".

"Ты думаешь, я смогу описать видение безымянного словами, которые ты поймешь?" Он рассмеялся, усталым смехом. "Малини, будь разумной".

Она была разумна. Она была более чем разумна. Он оставил свою корону, свою империю ради служения своей новой вере. И она очень разумно умоляла его вернуться. Теперь она была здесь, перед ним, с кровью на пороге монастыря, разумно прося его действовать.

Не больше.

Она не могла отвести от него взгляд, от этого брата, которого она любила, который отверг все привилегии, которые дала ему жизнь, и пошел по пути, который она не могла понять. Тогда она позволила чему-то подняться внутри себя - чему-то железному, твердому и сердитому.

"Я не прошу ничего неразумного", - ответила Малини. "Я никогда не просила. Но если ты не хочешь объясниться, позволь мне объяснить тебе кое-что: И ты, и Чандра считаете, что право править - это то, что должно быть дано вам, матерям пламени, по крови, безымянным. Я не такая дура. Я знаю, что не существует высшей силы, которая назначает короля или императора. Есть только момент, когда власть оказывается в твоих руках, и есть одна истина: либо ты берешь власть и распоряжаешься ею, либо это сделает кто-то другой. И, возможно, они не будут так добры к тебе и твоим близким". Она наклонилась вперед. "У тебя был выбор, Адитья. И когда ты отказался от власти, Чандра ополчился на меня и моих женщин. Смерть Алори. Смерть Нарины. Каждый момент страданий, с которыми я столкнулась, - все они лежат на твоих плечах. Теперь ты должен действовать лучше".

Он вздрогнул. Она выдавила из своего горла еще больше слов, больше яда и правды, нажимая на свое преимущество, когда его упрямая пассивность начала рушиться.

"Если бы у меня была возможность, я бы уничтожила Чандру", - медленно, нарочито медленно произнесла она. "Я бы перерезала торговые пути, по которым ему доставляют рис и зерно. Я бы сожгла его поля и разрушила его шахты. Я бы отняла у него всех союзников - подкупом или насилием. И я бы его убила. Медленно и бесславно. Вот что бы я сделала, если бы мне повезло быть тобой, Адитья. Иметь твои привилегии. Но я никогда не буду тобой, потому что я никогда не отвергну свое право по рождению, как это сделал ты".

"Ты, мой нежный цветок сестра, мечтающая о войне", - пробормотал он. "Я думал, что ты, как никто из людей, поймешь мою потребность быть свободным от таких вещей. В детстве ты была самой духовной из нас троих. Ты помнишь это? Конечно, не поклонница безымянного. Но ты заставляла меня водить тебя в святилище матерей, чтобы ты могла положить цветы жасмина и поцеловать их ноги".

"Это было до того, как Чандра впервые ранил меня", - резко сказала Малини. "Это положило конец моим детским фантазиям".

Он уставился на нее, ничего не понимая. "Когда, - спросил он, - он обидел тебя в детстве?"

Она втянула воздух. Он не помнил.

Ей хотелось поднять волосы и обнажить шею. Она хотела показать ему, как ей было больно; показать ему не просто физический шрам, а то, как большие и малые жестокости Чандры разрушали ее чувство собственного достоинства, пока она не стала сырой, яростным клубком нервов, пока она не была вынуждена создать себе броню, неровную и жестокую, чтобы выжить.

Но он не понимал. Он никогда не понимал. Ее боль и ее ужасы, поглощавшие ее всю жизнь, всегда были для него незначительными. Он либо никогда не видел их по-настоящему, либо просто легко забывал о них.

Поэтому вместо этого она отошла от постамента и коснулась кончиками пальцев одного из листьев в саду. Она провела пальцами взад-вперед по его поверхности, ощущая его странную скользкость. Лак. Сладкий лак.

"Под садами есть сточные канавы, не так ли? Чтобы отводить воду и питать фруктовые сады". Она видела решетки, слышала их эхо. "Насколько они глубоки? Достаточно большие, чтобы по ним могли пройти люди?"

"Думаю, да", - сказал Адитья, явно озадаченный переменой разговора.

"Можно ли с их помощью незаметно покинуть сад?"

"Возможно", - осторожно ответил Адитья.

Малини подумала о масле, которое втирали в волосы Нарины и Алори в день их сожжения. О воске, вшитом маленькими грузиками в их юбки.

Она почувствовала тошноту.

И ликование.

"У меня есть план", - сказала Малини. "Чтобы мы выжили и смогли покинуть это место и найти твою армию - и мы должны надеяться, клянусь матерями, что они все еще ждут тебя".

Она рассказала ему каждую деталь, тщательно обрисованную, обдуманную. Она наблюдала, как растет ужас на его лице.

"Я не сделаю этого", - сказал Адитья. "Я не допущу этого".

"Ты сделаешь", - сказала Малини. "Ты сделаешь. Или мы все умрем. Возможно, мы могли бы сразиться с ними, но благодаря твоему нежеланию действовать твоя сила уменьшилась. Эта долина - тюрьма". Единственной удачей был узкий вход в монастырские сады. "Если хочешь, Адитья, попроси у своего безымянного наставлений, но именно этот план мы приведем в исполнение".

"А если я не смогу?" - мягко сказал он.

Она могла угрожать ему. Владыки были напуганы, злы и беспокойны, а она умела плести красивые слова и делать при этом красивое лицо. Потребовалось бы совсем немного, чтобы настроить их против него. Или она могла бы плакать или умолять брата, нося свое израненное сердце на коже.

Но она устала от всего этого.

Но он все еще был ей нужен.

"Посмотри на мир, а не на воду", - сказала Малини. "Посмотри на свою сестру. Ты знаешь, что это то, что должно быть сделано".

Владыки все еще препирались, когда она вернулась. Она подошла к Рао и встала рядом с ним. Подождала, пока их шум на мгновение утихнет.

" Владыки и принцы", - сказала она. "Могу ли я говорить?"

Они погрузились в полное молчание.

"Мой брат Чандра всегда говорил мне, что я не слушаюсь жрецов и матерей так, как следовало бы", - сказала Малини. "Он говорил мне, что я должна слушать голос матерей в своем сердце. Но когда я слушала, я ничего не слышала. И я знала, что он тоже ничего не слышал".

Правда и ложь. Она сплела их вместе, сплетя так тонко, что они выглядели как единая плоть. "Потом он пытался сжечь меня. И я наконец услышала матерей. И я вспомнила один факт, который мы все забыли, владыки".

Она держала их. Она держала их, связывая своими словами, обвивая и извиваясь.

"Первая из матерей, основавшая наш род и империю, была почитательницей безымянного бога, как алоранцы и сругани. По своей вере и характеру Адитья ближе к ней, чем когда-либо был любой представитель ее рода. Он не забывает, что Париджатдвипа связана вместе не просто так. Матери решили вознестись в огне, чтобы обрести силу для защиты своего народа. Наш народ, ибо мы - одна империя".

Сзади нее послышался шум. Малини не повернулась, когда мужчины поклонились; Адитья подошел к ней, одетый в мягкие одежды священника, с высоко поднятой головой, как у императора.

Адитья глубоко вздохнул. Двинулся вперед, чтобы встать перед ней.

"Бояться нечего", - сказал он размеренным, звучным голосом, который всегда заставлял замолчать даже самых свирепых мужчин. "Моя сестра говорит правду. Я никогда не забывал об узах между нами, моими братьями. И я знаю, как обеспечить не только наше выживание, но и нашу победу".

ПРИЯ

Они отправились из Сругны обратно по тропе искателей. Люди из махала и повстанцы составляли беспокойную компанию. Повстанцы все время пытались взять верх, а служанки и мужчины махала выглядели так, словно всерьез подумывали о том, чтобы выпотрошить их всех в темноте ночи.

По необходимости они двигались медленно. Бхумика могла передвигаться только в своем паланкине. Для Ашока повстанцы тоже соорудили импровизированный паланкин - полотно, подпертое тростями, скорее гамак, чем что-либо другое. Критика шла рядом с ним. Прия задавалась вопросом, как он себя чувствует. Может ли он еще говорить? Больно ли ему?

Но она не подходила к нему. Она не знала, что ему сказать. Когда они будут в Хиранапрастхе, и он пройдет через бессмертные воды и снова будет здоров, они поговорят.

Вместо этого она прошла мимо Симы. В этот момент Сима держала на руках малышку Падме, тщательно привязанную к ее груди перевязью из рваной ткани, чтобы дать Бхумике время поспать. Прия прижималась к ним, пока они шли, и разглядывала сморщенное личико Падмы.

"Она похожа на старуху, тебе не кажется?" заметила Прия.

"Дети всегда выглядят так, При. Она станет еще красивее". Сима посмотрела вниз и с сомнением добавила: "Возможно".

Впереди них раздался шум. Один из повстанцев рухнул на землю, и его товарищи - на их лицах были одновременно ужас и покорность - подняли его на ноги. Его лицо было мокрым от крови. Он не дышал.

Значит, еще один потерян.

"Я ничего не смыслю в политике, но думаю, что людей, которые убивают невинных и сжигают города, нужно убивать самим", - пробормотал Сима.

"Вот почему мы позволяем леди Бхумике заниматься политикой", - ответила Прия.

"Похоже, ты с радостью соглашаешься с этим", - сказала Сима. И в ее голосе прозвучало настоящее обвинение и настоящая боль.

Они не говорили об истинной природе Прии с тех пор, как впервые воссоединились в лесу. Тогда облегчение пересилило все обиды. Но сейчас боль была рядом, сверкая в глазах Симы.

Прия вздохнула. "Это был не только мой секрет", - сказала она. "То, что я есть. И я... Сима. Я не думала, что когда-нибудь снова стану ребенком из храма. Я думала, что навсегда останусь служанкой".

"Правда?" Голос Симы был осторожным.

"Правда. Мне все это не нравится. Компромисс с убийцами или то, что убийства вообще происходят. Все это... все это". Она махнула рукой на толпу вокруг них. "Я бы хотела, чтобы все было как раньше".

"Ты действительно этого хочешь?"

Правда? Прия позволила себе подумать об этом, хотя бы на мгновение. Хотела ли она снова стать служанкой, пить во фруктовом саду, смеяться и шутить с Симой? Осторожно передвигаться вокруг Бхумики? Смотреть на Хирану и тосковать по тому, чего у нее почти не было - по чему-то потерянному и желанному, по возможности большего, которое всегда было за ее пределами и манило ее, как песня?

Жалела ли она о том, что никогда не встретила Малини, никогда не поцеловала ее? Никогда не оставляла ее позади?

"Конечно", - солгала она. "Конечно, хочу".

"Леди Бхумика", - позвал кто-то. Это был Биллу, который говорил; он присел рядом с паланкином Бхумики, пока двое мужчин, державших его, опускали его, чтобы выпустить ее. "Один из наших болен. Мальчик - ему становится хуже".

Прия поспешила вперед. "Что случилось с Рукхом? Биллу, где он?"

Бхумика посмотрела на нее, темные круги затеняли ее глаза. "Я оставлю это тебе, Прия?" - устало спросила она.

Прия кивнула ей. "Отдохни еще, если сможешь", - сказала Прия и ушла.

Биллу отвел Прию к Рукху, который свернулся калачиком на боку у дерева. Ему было явно больно, он сгорбился, прижимая руку к груди.

"Больно", - прохрипел он, когда Прия опустилась на колени, чтобы осмотреть его. Она отняла его руку от живота. Сквозь кожу, от пальцев до локтя, пробивались побеги дерева. Плоть вокруг них была испещрена кровью, неестественно перламутрового цвета.

"О, Рукх", - тихо сказала она. Посмотрев на Биллу, она спросила: "У кого-нибудь есть что-нибудь от боли?".

Он покачал головой. "Повстанцы израсходовали свои запасы. У нас ничего нет".

Прия подняла Рукха. Он застонал, и она прикусила губу, чтобы не выругаться или не заплакать, или и то, и другое.

"На спину", - сказала она. "Вот так".

Она услышала хруст подлеска, и появился Дживан.

"Ты должна уметь защищать нас", - сказал он, глядя узкими глазами между ней, Биллу и Рукхом. "Леди Бхумика не может. Ты тоже, Биллу".

"О, я вам не нужен", - сказал Биллу.

"Ты сильная", - сказал Дживан. "Мы не знаем, с чем столкнемся".

"И что же ты ждешь от меня?" огрызнулась Прия. "Оставить его здесь?"

Рукх издал жалкий звук, и Прия сразу почувствовала себя ужасным человеком. Биллу бросил на нее беспомощный взгляд.

"Я сделаю это". Это был один из повстанцев - человек по имени Ганам. "Я не могу сражаться", - добавил он с натянутой, настороженной улыбкой. "Я могу заболеть в любой момент. Но я здоровее большинства тех, кто пил воду из склянок, и я могу справиться с весом Ашока. Я могу выдержать ребенка".

Прия не хотела отдавать ему Рукха. Но Дживан беспокойно оглядывался на паланкин Бхумики, а они не могли позволить себе задерживаться здесь надолго.

"Хорошо", - сказала Прия. "Но будь с ним помягче".

Ганам взял Рукха из ее рук. Глаза Рукха были закрыты, дыхание было коротким.

"Он не просто один из ваших", - сказал Ганам, легко поправляя его вес. "Он и наш тоже. Шпионил для нас. Служил нашему делу. Может быть, свобода будет означать возможность защищать наших детей, а не использовать их", - добавил он, откидывая со лба Рукха припорошенные листьями волосы. "Я бы хотел в это верить".

Прия посмотрела на Руха, прижавшегося головой к плечу Ганама. На настороженное, но нежное выражение лица Ганама. На толпу людей вокруг них, и на гнев в них, и на голод тоже. По чему-то лучшему. По будущему.

"Я бы тоже этого хотела", - сказала Прия.

Критика смотрела на нее с другой стороны тропинки, на ее лице было задумчивое выражение. Она кивнула Прие. Через мгновение Прия кивнула в ответ.

Они продолжили идти.

БХУМИКА

Даже с использованием паланкина она была измучена, когда они добрались до беседки из костей. После родов ее тело изменилось и истощилось, а ребенок почти не спал. Слава духам, что у нее была Сима, чтобы дать ей совет, как сохранить жизнь бедному ребенку.

Это не место для тебя, подумала она, прижимая Падме к груди. Они добрались до беседки из костей. На земле лежали тонкие, изящные кости. Над ними звенели листья. Ни для кого из нас здесь не было места.

Пока Халида сторожила, она прислонилась спиной к дереву и кормила Падму. Она так устала, что могла бы заплакать.

"Уже недолго осталось", - шептала она Падме, которая теперь только тихонько капризничала. "Скоро мы будем дома".

"Город небезопасен", - сообщила позже Халида. Они с Дживаном вошли в Хиранапрастху и вернулись на опушку леса, где их ждали остальные с теми новостями, которые им удалось собрать. "Люди защищают свои дома, как могут, но стражники и воины в отсутствие хозяев создают много хаоса. У нас могут быть проблемы, если мы войдем в город в таком виде".

Бхумика кивнула в знак согласия, ничуть не удивившись. Ее разум был переполнен возможностями и опасениями - вероятное расстояние до имперских войск, посланных для подавления беспорядков или оказания помощи регенту; количество и сила солдат, с которыми ей и остальным придется столкнуться; окажутся ли они между несколькими силами, в кровавой схватке...

"Нам не обязательно сражаться", - внезапно сказала Прия. "Есть способ передвигаться по городу, никого не беспокоя, пока мы не будем готовы и не сможем с ними разобраться".

План Прии был прост и аккуратен, и Бхумика не смогла удержать одобрительного взгляда от того, чтобы посмотреть ей в лицо.

"Вот видишь", - сказала Прия с улыбкой. "Я умница. Вот тебе на".

"Я никогда не говорила, что ты не умная".

"Ты все время называешь меня дурой".

Бхумика сморщила нос и отвернулась. Сестры.

"Мы готовы", - сказал один из повстанцев вскоре после этого. Люди с проклятиями стояли кругом вокруг них. Ашок лежал рядом с ними, завернутый в шаль, а Падма возилась в своем одеяле рядом с ним.

Прия встретилась взглядом с Бхумикой. Бхумика кивнула.

Медленный, общий выдох, и земля вокруг них расцвела острыми цветами, буйными пурпурными и горькими желтыми. Повстанцы вздохнули вместе с ними, делясь силой.

Цветы начали подниматься по ногам повстанцев. Бхумика смотрела вниз и видела, как они вьются вокруг ее собственных лодыжек. Они двигались по ней, как новая плоть.

Город был разрушен: здания горели и тлели, те немногие, что стояли, были закрыты и заколочены. Вдалеке двигались фигуры, группы мужчин с топорами или булавами, с лицами, затянутыми в ткань. Но они не приближались ни к повстанцам, ни к жителям махала.

Даже издалека были видны листья и цветы, растущие из их кожи. Они выглядели как толпа больных гнилью, бредущих с широко раскрытыми глазами по городу, в котором для них не было места. Их обходили стороной.

Бхумика прижала Падму, которая, к счастью, спала, к себе, когда они пересекали Хиранапрастху, и посмотрела на махал. Его внешние стены были разбиты вдребезги - мятежники разбили камень лозой и сдвинули фундамент, раздвигая землю и корни своей проклятой силой. Но когда Бхумика пригляделась, она увидела свет, мерцающий из глубины махала.

На стенах стояла женщина, в ее луке была зажата стрела.

Бхумика вышла вперед с высоко поднятой головой. Когда женщина на стенах увидела ее, она опустила лук. И закричала. И с облегчением Бхумика поняла, что ее народ все-таки удержал розовый дворец.

"Шипы уберегли от худшего", - ворчливо сказала служанка Гаури. Она шла с явной болью, но в ней чувствовалась сталь, которая говорила Бхумике, что она хорошо держалась после отъезда Бхумики. "Они порочны, миледи. Мы были рады им".

Горстка измученных солдат из Париджати и Ахираньи, вооруженные служанки, сироты - вот кто удерживал махал после отъезда Бхумики.

Слуги с беспокойством смотрели на мятежников, но ничего не говорили. Радовало хотя бы то, что у мятежников хватило здравого смысла не надевать маски. Но Бхумика не хотела испытывать на прочность ни своих слуг, ставших солдатами, ни хрупкое, непрочное перемирие, установившееся между ее свитой и свитой Ашока. Она знала, что для того, чтобы разрушить его, потребуется совсем немного.

"Возьми ее, - сказала она, повернувшись к Дживану и передавая ему спящую дочь. "Если я не вернусь, ей понадобится кормилица. Поговори со служанками. Они все устроят".

Он уставился на нее, пораженный.

"Я должна пойти в Хирану", - сказала она. "Я должна набраться сил, необходимых нам, чтобы сохранить эту страну".

Он выглядел так, словно ему было трудно подобрать слова.

"Говори", - сказала она ему.

"У нее никого не будет", - сказал он наконец. "Моя госпожа".

"Если я умру, то она будет ничьим ребенком", - сказала Бхумика. "И это было бы правильно, я полагаю. Когда-то это была моя судьба, и я отказалась от нее". Но она прикоснулась своим лицом к лицу Падмы, вдохнула ее и поцеловала в лоб, прежде чем выпрямиться.

Дживан склонил перед ней голову. И больше ничего не сказал, когда она уходила, его руки нежно обхватили маленький сверток.

Вместе они начали путь к Хиране. Повстанцы. Ее братья и сестры. Прия, выражение лица решительное. Ашок, в полубессознательном состоянии, кровь текла у него из носа.

"Обопрись на меня", - сказала Прия.

Ашок покачал головой, обессиленный.

"Я могу нести тебя", - сказала Прия, взяв его за руку.

РАО

Если бы пошел дождь, план провалился бы.

Вода в туннеле под лаковыми садами вздулась, и водоем поднялся до груди тех, кто первым спустился в темноту. Несмотря на то, что Малини была высокой женщиной, Рао опасался, что она не сможет устоять на ногах.

Но она все равно опустилась вниз. Он коснулся ее подбородка.

Воины, шедшие впереди, держали над собой оружие, обмотанное мешковиной, чтобы защитить его от воды. Вода была затхлой и вонючей, и Рао пришлось сдержать позыв к рвоте.

Будь благодарен, сказал он себе, что недавно не было дождя. Будь благодарен, что мы здесь не тонем.

Будь благодарен, что вообще есть выход.

Он напрягся и двинулся вперед в темноте.

Они оставили мужчин и женщин в лаковых садах. Им пришлось это сделать. "Если сюда придут солдаты, они увидят, что здесь пусто", - сказал владыка дварали. "Поэтому я оставлю мальчика или двух, и прошу остальных мужчин сделать то же самое".

Остальные принцы и владыки согласились и сделали это. А Рао не смотрел на Малини. Да ему и не нужно было. Он знал, как тщательно она плетет свои сети. Ее молчание, когда говорили мужчины, не значило ровным счетом ничего.

Жрецы безымянных решили остаться. "Это наше место, место нашего служения и долга", - спокойно сказал один из мужчин, стоя на коленях в роще лаковых деревьев под жемчужным блеском их листьев и прозрачным, мерцающим маслом их коры. "Безымянные решат, что с нами будет дальше".

"Скорее всего, из этого ничего не выйдет", - сурово ответил Махеш, владыка Париджати, который с самого начала был предан Адитье. "Но мы благодарны тебе за твою храбрость".

"Это не храбрость", - пробормотал Адитья Рао позже, когда мужчины собирали свое снаряжение и оружие, а Малини наблюдала за ними из тени монастырской веранды, прикрыв лицо паллу. "Это просто наше призвание. Принятие ветров судьбы".

"Я думаю, что принятие своей судьбы может быть мужественным", - сказал в ответ Рао, думая об Алори. "Спокойно встретить свою смерть... это может быть смело".

Адитья, должно быть, тоже подумал о ней тогда. Он выглядел внезапно ошеломленным.

"Рао, я не хотел..."

"Ничего страшного", - вклинился Рао. И это было ничего. Это должно было быть пустяком. Но он не мог вынести извинений Адитьи. "Нам лучше приготовиться к путешествию".

Они продвигались все дальше и дальше по водным туннелям, огромным выложенным камнем впадинам, а темнота становилась все гуще, надвигаясь на них. Никаких фонарей. Нет огня. Здесь не может быть огня. Пока нет, и, надеюсь, никогда не будет. Он еще раз оглянулся на Малини. Она была почти невидима, но он видел ее глаза, белки которых блестели на фоне воды.

"Принц Рао, - негромко сказал один из людей Према. "Мы приближаемся к цели".

Решетка над ними. Тонкие сегменты лунного света. Трое мужчин потянулись вверх, чтобы откинуть ее в сторону. Рао опасался засады лишь на мгновение - хитрый стратег с горсткой людей мог бы перебить их здесь одного за другим, - но они без проблем пробрались через решетку. Когда Малини вытащили из воды, Адитья тут же завернул ее в мешковину, снятую с одного из орудий. Малини прошептала слова благодарности, обхватывая себя руками, как будто это была лучшая шаль Дварали.

Они тихо двинулись под прикрытием деревьев - свежих, без лака, с ароматом сока и земли. Между ними не было света, пока натягивались луки, проверяли их вес. За кронами деревьев возвышалась плотина великого озера Сругна, сдерживаемая хитроумным каменным сооружением, подобного которому Рао никогда прежде не видел. Он хотел бы полюбоваться ею, изучить ее. Но не сегодня.

Малини подошла и встала рядом с ним. Ее била мелкая дрожь, но взгляд был острым, устремленным на монастырь под ними.

"Все тихо", - сказала Малини.

"Твой владыка Дварали сказал тебе об этом?"

"Лорд Халил сказал, да", - ответила Малини. "И он не мой, Рао. Не будь мелочным. Он в первую очередь предан своему императору".

"Его первая любовь - интересы Дварали".

"Значит, повезло, что интересы Адитьи и Дварали совпадают". Ее голос и выражение лица были бесстрастными. "У меня такое впечатление, что ты злишься на меня, Рао".

Он замолчал на мгновение. Затем он сказал: "Этот план".

"Да?"

"Это глупо. Я не знаю, как ты убедила Адитью поддержать это, но я боюсь этого".

Малини даже не стала притворяться, что это не было ее планом. "Я ни в чем его не убеждала. Я просто внесла предложение. И император Адитья рассмотрел его должным образом".

"Должное рассмотрение", - повторил Рао. "Что ты ему сказала?"

"Правду", - просто ответила Малини.

"Этот план..." Он колебался.

"Скажи это, Рао".

"Холодный", - сказал он. "Жестокий. В отличие от тебя".

"Ты говоришь немного похоже на Адитью", - сказала она после паузы, которая растянула воздух между ними. "Но я полагаю, что вы давно дружите не просто так. В вас обоих есть слабость, которую я не понимаю".

"Нравственность - это не слабость".

"Это так, если это приведет нас всех к смерти. Рао, у нас есть люди, но только столько людей и столько оружия", - сказала Малини. "Монастырь находится в долине. Он уязвим и имеет только один известный вход. Все это ты знаешь. Если бы мы остались там, нас бы легко схватили. Или вырезали бы. Возможно, они бы нас сожгли. Это было бы так просто". Ее голос изменился, как пальцы на струнах ситара, от мягкости к грохочущей дикости. "И я не стану гореть, Рао".

"Малини".

"Что? Что ты хочешь от меня? Если бы Лорд Халил, или Махеш, или Нараян подали эту идею, ты бы так не реагировал. Если бы это сделал Адитья, ты бы подчинился с тяжелым сердцем, но ты не стал бы разговаривать с ним так, как со мной. Почему так?"

"Ты считаешь, что я думаю о тебе меньше, чем об этих мужчинах", - недоверчиво сказал Рао.

Она посмотрела на него взглядом, в котором не было ничего осуждающего. Даже осуждения не было. "Я не знаю, что ты видишь, когда смотришь на меня. Но если ты думаешь, что он слишком холоден для меня или слишком жесток..." Она пожала плечами. "Я никогда не лгала тебе, Рао. Если ты не знаешь меня, если ты не понимаешь, чего я хочу добиться, то ответственность за это лежит только на тебе".

Рао придержал язык.

Возможно, это был тот самый момент. Возможно, пришло время сказать ей правду. Тайна его имени, завернутая, как темный дар, ждала своего часа. Он всегда верил, что узнает, когда придет время, - ему всегда говорили, что он узнает, когда имя нужно будет произнести. Но сейчас он не чувствовал тяжести правильности в своих костях. Только ползучая сырость от его вонючей мокрой одежды и жуткая неподвижность воздуха, когда воины сгрудились вокруг него в темноте.

Но он все равно почти сказал это. Почти повернулся к Малини, формируя рот в слова. Мое имя, имя, которое жрецы прошептали мне на ухо при рождении. Малини, меня зовут...

"Они здесь". Ропот, передаваясь от воина к воину, достиг места, где стояли Малини и Рао. Тело Рао онемело.

Под ними, пробираясь через единственный проход, который позволял напрямую попасть в лаковые сады, шла процессия воинов. Не все войска Чандры, конечно, но все же королевские воины Париджати. Они двигались бесшумно и быстро, но Рао все равно узнал их. Что-то было в том, как они двигались. И, конечно, это оружие, огромные сверкающие сабли, блеск остроконечного диска на поясе у другого.

Свита, посланная убить человека в его постели. Они не знали, подозревал он, что у Адитьи есть последователи, собравшиеся у него на службе. Если бы они знали, то не пришли бы в таком малом количестве. Они привели бы с собой более серьезное оружие войны.

Тем не менее, если бы последователи Адитьи не покинули лаковые сады, как предупредил их разведчик; если бы они остались и пошли по пути священства, позволив судьбе омыть их...

Рао посмотрел на Малини. Она не отвела взгляда.

Стоя на коленях у их ног, воин, который говорил, делал медленные, обдуманные движения: доставал кремень, стрелу, основные запасы масла, которые были наспех разлиты в бутылки перед спуском. Остальные делали то же самое. В напряженной тишине Адитья выбрался из толпы. В руках у него был лук, а за спиной - колчан со стрелами.

Было приятно видеть, что он стоит так прямо, с расправленными плечами и поднятой головой, его глаза сузились, когда он уставился сквозь ночной мрак на монастырь под ними.

Он поднял руку вверх, делая недвусмысленный жест. Держитесь.

Они ждали. Внизу раздались крики и звон мечей. Как и планировалось, несколько солдат, оставшихся внизу, повернули на людей Чандры. Это была замануха. Пусть воины Париджата думают, что они пришли в монастырь без предупреждения. Пусть думают, что одолеют Адитью и отправят его на убой.

Пусть они проникают все глубже в лаковые сады.

Рука Адитьи оставалась поднятой. Держись. И Рао, который не держал лук, не держал ничего, кроме своего дыхания в горле. Даже его сердце замерло внутри него, ожидая неизбежного сигнала.

Зажечь стрелы. Поджечь монастырь. Добиться, чтобы сгорели все люди Чандры - и все бедные жрецы-жертвы, оставшиеся позади.

Держаться.

Он ждал. Адитья не опустил руку.

Послышался тревожный шорох. Шум внизу усиливался.

В любой момент их могли заметить. Воины париджати увидят их и повернут оружие вверх, поражая своих людей стрелами в горло, в живот. У париджати было преимущество - они находились низко в долине, но Рао все равно покрылся холодным потом при одной мысли об этом.

Один из владык пробормотал что-то вроде клятвы и хотел опустить руку Адитьи, чтобы сделать движение, предписывающее смерть, но Адитья сказал голосом, подобным холодному дождю: "Вы сожжете жрецов? Стой, брат".

Владыка вздрогнул. Остановился.

Адитья был внушителен в профиль. Взгляд как лед, челюсть - резкая линия, строгий и отдаленный. Он больше походил на себя, чем на Адитью, с которым Рао вырос рядом, принца Париджата, человека, который никогда не был никем, кроме как неизменно честным, неукоснительным приверженцем чести и благородного кодекса, чем на него самого с той ночи, когда он услышал речь безымянного.

Рао знал Адитью, этого Адитью, достаточно хорошо, чтобы понимать, что будет дальше. Им предстояло мчаться по долине, истребляя множество воинов. Это был бы более чистый путь, чем тот, который планировался. Это приведет к гибели многих их людей, которых они не могли позволить себе потерять. И все же мысль об этом приносила облегчение. Это была благородная война, а Адитья - благородный император в ожидании.

Рао уже потянулся за мечом, когда Малини вышла вперед. Она сбросила мешковину и стояла в одном лишь влажном сари, ее коса черной змеей обвилась вокруг горла. Она шла вперед, а под ними усиливались жуткие крики - крики убиваемых и умирающих людей. Адитья застыл на месте. То, что он увидел на лице сестры, удержало его.

"Ни один человек не хочет убивать своих родственников", - мягко сказала Малини. "Я понимаю это".

Она взяла у Адитьи лук. Он был слишком велик для нее, но она держала его крепко.

"Жрецы безымянного верят в судьбу", - сказала она на чистом забанском языке - достаточно громко, чтобы ее услышали мужчины. Рао опасался, что и люди внизу услышат ее достаточно громко. Но она не дрогнула и не стала защищаться. Она стояла во весь рост. "Жрецы Безымянного построили свой сад из лака и смолы. Они знали, что этот день настанет. Не так ли, принц Рао? Знают ли твои жрецы пути судьбы?"

"Знают", - услышал он свои слова и понял, что осудил их.

"Возможно, ты не захочешь слушать мольбы простой женщины", - сказала она ровным и спокойным голосом, в котором совсем не было смирения. "Но я дочь старейшего рода Париджатдвипы. Принцесса Париджата. Я происхожу от первой матери пламени. Мой брат, лжеимператор, пытался сжечь меня заживо, но я выжила. Я знаю, что такое суд огня, и какую цену он требует. И здесь, в этой темноте, я слышу матерей. И я знаю, что мой долг - обеспечить исполнение судьбы". Она глубоко вдохнула, как бы укрепляя себя, как будто несла непостижимую ношу, и повернулась и посмотрела на коленопреклоненного воина, который смотрел на нее, молча и восторженно. "Зажги мою стрелу", - сказала она.

Он обмакнул стрелу в топленое масло. Поднял кремень. Зажег искру.

Жрецы Безымянного построили свой сад из лака и смолы. Они знали, что этот день настанет.

Рао с каменным лицом смотрел на горящую точку пламени, пока Малини поднимала и накладывала стрелу. Он подумал о жрецах, которые остались позади, и об их спокойных глазах. Он думал о том, что судьба движется, как петля, как шелк, ожидая, когда придет время затянуть ее.

Они знали, что этот день наступит. Это было правильно. Ах, будь она проклята, это было правдой.

Позади нее - вокруг нее - появилась дюжина новых точек пламени. Еще дюжина. Стрелы были выпущены. Копья поднялись.

Малини выпустила стрелу, и огонь последовал за дугой ее освобожденного пламени.

На мгновение в темноте остались лишь наконечники горящих стрел, маленькие огоньки, похожие на падающие звезды.

А потом загорелся лаковый сад.

Сквозь треск пламени Рао услышал крики. Малини стояла, на краткий миг зажмурившись от света, лук все еще был в ее руках. За ней поднимался дым, огромное облако, уходящее в ночь, с серыми краями и золотистым оттенком. Он сглотнул, смотрел на нее и смотрел, пока от дыма и огня у него не стали слезиться и гореть глаза. Таков был путь судьбы.

Он должен был знать, что этот день тоже наступит.

ПРИЯ

Нести вес Ашока было не в тягость, хотя он, казалось, был убежден, что это так. Она чувствовала хрупкость его тела: вдохи и выдохи, стук ребер, влажность в легких.

"Ты упадешь под моим весом", - сказал Ашок Прие, его голос был неровным. На его губах была кровь, падавшая, как слезы, из глаз.

"Не опирайся на меня полностью, и тогда все будет хорошо", - сказала она.

Они шли вперед в молчании. Потом он сказал: "Критика носит с собой маску короны. Когда мы трижды родимся, один из нас должен будет надеть ее".

"Нам не нужны ни короны, ни маски", - устало сказала Бхумика.

"Но нам нужна сила", - ответил Ашок. Он зашелся в кашле. Бхумика отвернулась от них, ее лицо стало маской, и продолжала идти. Но Прия остановилась, давая ему отдышаться, все еще держа его под руку.

С ним все будет в порядке, напомнила она себе. Как только они пройдут через воды, свободные от смерти, к нему вернутся силы.

"Прия", - сказал он через мгновение. "Прия. Ты... ты должна знать".

"Что?"

"Я убил Чандни. Или почти убил. Я оставил ее привязанной к дереву, изъеденному гнилью. И Сендхила". Тяжелый вздох. "Все старейшины ушли. Остались только мы".

Мертвы. Чандни мертва.

Слова прозвенели в голове Прии, как колокол. Я убила ее. Я оставил ее привязанной к изъеденному гнилью дереву. Я убила ее.

Долгое время она не могла говорить. Затем она заставила свой язык и губы двигаться, хотя они казались свинцовыми.

"Почему ты говоришь мне это? Ты хочешь, чтобы я была счастлива от этого?"

"Я просто хотел, чтобы ты знала", - пробормотал Ашок.

" Зачем, земля и небо?"

"Это твое право знать", - сказал он. "Считай это моей исповедью на смертном одре".

В его голосе не было вины. Она не была уверена, хотела ли она этого. Она знала только, что это знание было подобно удару по голове; оно до сих пор звенело у нее в ушах. Она не могла думать об этом, но все же пыталась. Что последнее она сказала Чандни? Как Чандни смотрела на Прию, когда Прия ушла от нее? Она не могла вспомнить. Она и не думала, что захочет.

"Она была старой женщиной, которая все равно умирала. А ты не боишься убивать. Я должна была этого ожидать. И мне должно быть все равно". В горле у Прии запершило. Было трудно выдавить из себя слова. "И я бы хотела сказать, что не знаю, почему ты такой - почему ты всегда выгрызаешь из меня сердце, снова и снова - но я знаю, почему. Я тоже пережила наше детство". Она отвернулась от него. "Мы здесь".

Они стояли у основания Хираны.

Бхумика посмотрела на Прию ровным взглядом, и Прия покачала головой. "Нам не нужно подниматься", - быстро сказала Прия. "Хирана знает меня. И я знаю ее. Она пропустит нас внутрь".

Бхумика не стала спорить, когда Прия переложила вес Ашока на нее. Он покоился на плече Бхумики, а Прия прижала руку к серому камню Хираны, покрытому мозаикой из мха. Хирана почувствовала ее. Приветствовала ее.

Путь открылся.

Это был туннель. Беспросветный, темный, но все равно проход.

"Все вы", - сказала Прия. "Следуйте за мной".

Они вместе пошли в темноту. Прийя чувствовала приближающийся запах бессмертных вод, свежий и острый, как холодная ночь. Жидкий космос был почти в пределах их досягаемости.

А потом, совершенно неожиданно, они оказались там.

Бессмертные воды были перед ними, сияя голубым светом в темноте полого храма. Прия взяла Ашока из рук Бхумики, подвела Ашока к краю и отпустила его. Он опустился на колени у воды, прижав ладони к земле. Он дышал, длинными рваными вдохами, тяжелыми от крови, и коснулся лбом земли.

Рядом с Прией Бхумика смотрела на бассейн, сжав руки в кулаки. Повстанцы столпились позади них, на их лицах были ужас и удивление.

"Должны ли мы произносить какие-то особые слова?" пробормотала Прия, обращаясь к Бхумике. "Чтобы им стало легче?"

Бхумика вздохнула, откинув голову назад, как бы говоря: "Духи спасите меня", а затем сказала: "Или мы можем войти в воду и покончить с этим".

Но часть напряжения выплеснулась из ее рук. Когда Прия потянулась к ней, Бхумика сцепила их пальцы. Сжала, один раз.

"Выходите вперед", - задыхаясь, произнес Ашок, и остальные повстанцы, отравленные пузырьками, шагнули вперед, встав у кромки воды. "Мы войдем в воду", - сказал он. "Если нам повезет, мы выйдем из воды. А потом мы защитим Ахиранью. Мы выполняем свой долг".

Послышался ропот согласия. Ашок посмотрел на Прию. Его глаза были влажными.

Прия посмотрела на него в ответ и решила не думать обо всем, что он сделал. Вместо этого она думала о том, что она, Ашок и Бхумика были последними выжившими членами их семьи, семьи не по крови, а по истории и страданиям, любви и той боли, которую может породить только любовь.

Она протянула ему руку. Он взял ее и осторожно встал.

Она смотрела на воду перед собой. Она заставила себя ни о чем не думать, ни на что не надеяться, крепко сжимая руки брата и сестры, и вошла в воду.

И погрузилась.

Падение и взлет в воде одинаковы, когда ты достаточно глубоко, а воды Бессмертия были вещью без конца. Они были холодного, сияющего голубого цвета - голубого цвета вселенной. Синий цвет звезд, заключенных в мотки неба, в котором было все сущее. Прия была глубоко в них, глаза открыты, легкие горят. Она подумала, не утонет ли она.

Она не могла этого вспомнить. Случилось ли это, когда она входила в последний раз? Случилось ли это в первый раз? Она отталкивалась ногами и не знала, поднимается ли она на поверхность или затягивает себя еще глубже.

Она подняла руки перед собой. В колышущейся воде, для ее запаниковавших глаз, ее кожа была похожа на тень - тень, брошенная между большими деревьями, глубокая тьма, размытая до угольков света под нарядными листьями.

Она не могла дышать. Она продолжала брыкаться, пыталась подняться, хотя не знала, что такое подняться. Но в конце концов она больше не могла держаться. Она открыла рот, втянула обжигающий воздух и испила воды. Выпила и была поглощена.

Она подняла голову, задыхаясь. Только через мгновение она поняла, что ее легкие не горят. Вода вокруг нее была темной, но в ней плавали корни цветов лотоса, кружась и извиваясь. Внутри них были тела.

И вот перед ней снова стояла якша.

На этот раз на ней не было лица.

"Ах, цветочек". Это прозвучало ласково. "Это лицо тебе нравится больше. Я знала, что понравится".

"Ты не она", - прошептала Прия. "Пожалуйста. Не будь ею. Это не то, чего я хочу".

Якша покачала головой. Темные локоны Малини рассыпались по лицу с изящными костями и бездонными глазами.

"Но ты хочешь", - сказала якша. Она еще раз коснулась ее щеки. Она откинула пальцы назад, и на кончике пальца Прия увидела нить или корень - что-то кроваво-зеленое. "Я знаю тебя. Мы связаны, ты и я. Поэтому я знаю".

"Пожалуйста", - повторила Прия.

Якша еще раз покачала головой, и кудри Малини расплылись в ореол, а якша... изменилась.

Глубокие карие глаза. Волосы, похожие на свернувшиеся лианы. Розово-красный рот.

Улыбка, которая была вся в шипах, острых, как острия света.

Она была одновременно прекрасна и похожа на женщину, находящуюся в муках гниения. Его голова была наклонена, а золотисто-алые глаза устремлены на ее грудь.

"Что такое поклонение?" - спросила якша.

Она знала это.

"Поклонение", - ответила она. "Это..." И осеклась, глядя вниз, туда, куда смотрел якша. Ее грудь, покрытая тенью, представляла собой полость, открытую рану. Рана была покрыта множеством лепестков; кости были угловатыми полосками дерева, кровь - чистым и сладким соком листьев. Внутри нее лежало пульсирующее сердце из... цветов.

Она посмотрела на то, что было ее сердцем. Вспомнила слова Ашока, когда он назвал якшу кукушкой в теле. Она вспомнила дерево за скитом Чандни.

Якша подняла руку. Аккуратно освободив палец, она дыхнула на него. Палец был деревянным, он изогнулся и заострился, аккуратно вырезанный дыханием якши. Еще до того, как якша протянул ей нож, Прия знала, что это священное дерево, вещь, рожденная в результате жертвоприношения плоти и крови якши. И она знала - с ужасом и голодом, которые потрясли ее, - что от нее требуется.

"Выдолби себя", - сказал якша.

"Я не могу", - сказала она. "Как я могу?"

"Каждый раз, когда ты приходишь сюда, ты делаешь это", - говорило оно голосом одновременно нежным и невыразимо жестоким. "Каждый раз вода заполняет тебя с головы до ног, и ты задаешь себе вопрос: позволю ли я воде уничтожить и переделать меня, или я буду крепко держать всю свою смертную плоть? Сохранить ли мне эту душу, заключенную в сосуде моей плоти, это ядовитое тело, привязанное к смерти, или стать единым с водами вселенной?"

Так вот почему умерли остальные? Потому что они не хотели приносить жертву - быть меньше или больше, чем человеком?

Она боролась за то, чтобы быть здесь, снова и снова, и теперь она была здесь. И все же рука ее дрогнула, когда она потянулась за ножом. Когда она положила кончики пальцев на нож, они горели.

"Только так я смогу стать достаточно сильной, чтобы спасти Ахиранию", - прошептала она. "Только так я могу спасти свою семью".

Якша ничего не сказал.

Прия взяла клинок. Прижала его к своей коже из тени, коже души. И вырезала место для магии.

Боли не было. Только ощущение, будто воздух покидает легкие, будто вода вливается внутрь, а потом огонь, а потом ясный свет, зеленый и чистый.

В горле что-то заклокотало. Что-то от смертной души. Что-то от жизненной крови.

Цветок, который она подарила Малини. Цветок-игла.

Она вложила в него частичку своего сердца.

"Я не могу отдать тебе все", - задыхаясь, проговорила она. "У меня больше нет этого".

"Неважно", - мягко сказала якша. "Неважно, росток. У нас достаточно".

Она подумала о крови сердца, о любви и ярости и о том сладком месте между ними, где обитали мысли о Малини. И цветок - саженец - который был ее собственной магией, рос и рос, пока она не поняла, что она уже не совсем Прия. Возможно, она никогда ею и не была. Возможно, с того самого момента, как она прибыла на Хирану в младенчестве, бессмертные воды переделывали ее изнутри, превращая в сосуд для своей магии и своих голосов, отбрасывая все то, что делало ее смертной женщиной с простым смертным сердцем.

"Это тоже, - услышала она слова якши, - со временем может быть выдолблено".

И вот Прия снова оказалась в воде, холодной, блестящей и голубой, и она била ногами. Теперь она знала дорогу. Она была переделана и цела, и она знала, как подняться.

Она поднялась, задыхаясь, выкашливая воду из легких, даже когда пыталась удержаться на поверхности, отталкиваясь ногами от тяжелого дна. Она подплыла к берегу и потащила себя вверх, вверх.

Бхумика была уже там, ее волосы были всклокочены, лицо покрыто пятнами холода и облегчения.

" Якша", - выдохнула Прия, и Бхумика отвернула ее голову, крепко сжав руки. Еще один повстанец - теперь уже ребенок из храма - сильно ударил ее по спине раз, два, а потом Прию вырвало водой на камень, и больше она не произнесла ни слова.

Она не могла вспомнить, что хотела сказать. Но ее щека горела холодным огнем, и она не могла забыть ощущение корней и цветов, поднимающихся там, где должно было быть ее сердце, и прокладывающих себе путь к ее душе. Пустота.

Но это было правильно. Это было великолепно. И она кое-чему научилась в этот момент перемен; кое-чему о том, что значит быть старейшиной храма. Что-то о том, что значит служить якшам.

Что-то, что уже исчезало.

Она крепко вцепилась в него и почувствовала острую боль в щеке, где якша провел ногтем по ее плоти. Боль удерживала фрагменты воспоминания, как стежок сквозь ткань.

"Я думала, ты не воскреснешь", - сказала Бхумика сквозь стучащие зубы. "Прия, ты так долго. Так..." И тут, к шоку Прии, Бхумика обняла ее, тяжело, неуверенно дыша на мокрые волосы Прии. Прия рефлекторно прижалась к ней.

"Ашок", - прошептала она. "Где Ашок?"

Бхумика ничего не сказала. Один из повстанцев застонал, издав низкий пронзительный крик.

"Ты не можешь вернуться, Прия", - наконец сказала Бхумика. "Ты не можешь".

Прия отпихнула ее. Повернулась к воде, все еще стоя на коленях. Бхумика прижимала ее к земле, но Прия была сильнее, она могла сбросить Бхумику, даже не пытаясь...

"Стоп", - сказала Бхумика. "Остановись, остановись, пожалуйста, остановись. При. Прия." Она прижалась щекой к щеке Прии. Ее кожа была влажной, от воды и слез. "Он ушел, Прия".

"Нет. Нет, не ушел".

"Его нет", - повторила Бхумика, и Прия поняла, что она права. Она чувствовала его отсутствие. Тишина в сангаме. "Он ушел".

МАЛИНИ

Пожары не утихали до позднего утра.

Когда они наконец утихли, воины спустились к остаткам монастыря.

"Тебе не следовало приходить, принцесса", - сказал один из воинов. Он обвязал лицо узлом из своей шали, оставив на виду только глаза и борозду на лбу. "Воздух здесь ядовит".

Она знала это. Она чувствовала его запах, ощущала его даже отсюда.

"Я должна", - сказала она и обернула длинный край своего сари вокруг рта. Ткань была еще слабо влажной от воды под садами - зеленой, мерзкой сырости. "Но я приму тебя как своего стража, если ты будешь сопровождать меня".

В живых не осталось ни жрецов, ни солдат Париджати. Несколько королевских воинов спаслись бегством, когда началось пламя. Многие из них обгорели слишком сильно, и люди Адитьи нашли то, что от них осталось, на краю того, что осталось от моста.

Некоторые лорды уже начали придумывать, как построить временный мост. В лакских садах осталось мало полезного, но по крайней мере несколько их людей были родом из Дварали и умели лазать по опасным скалам. Трое предложили спуститься вниз, держась только за веревку, и поискать безопасный путь или припасы.

Пока они обсуждали доступные им варианты, Малини опустилась на колени на обугленную землю. Солнце грело ее спину. Над решеткой, ведущей к воде, были прибитые гвоздями панели из толстого дерева. Они были опалены или сожжены до неузнаваемости, но Малини разглядела на них следы, похожие на те, что оставляют на стволах деревьев скребущиеся животные.

Следы от гвоздей. Кто-то вцепился когтями в крышку входа в воду. Кто-то боролся за выживание. Но люди Адитьи тщательно запечатали выходы. Мост сгорел. Они умерли в ужасе и боли.

Она смотрела и чувствовала... ничего. Это ничто было таким твердым, таким полным, что она поняла, что это не пустота и не нейтралитет. Это было чувство, похожее на кулак, обхвативший горло.

"Принцесса", - снова сказал воин. В его голосе звучало беспокойство. "Пожалуйста".

Она взяла его за руку и пошла прочь от мертвых.

А в ту ночь, когда воины Дварали уже давно ушли, ей приснился сон. Нарина и Элори сидели на краю ее кровати, сцепив руки, их волосы были увенчаны венцами тихого пламени.

"Вы не настоящие", - сказала она им. "Я покончила с цветком-иглой".

"Но с тобой еще не покончено", - с жалостью сказала Нарина. "Я сожалею об этом, Малини. Но вот мы здесь".

"Малини", - сказала Алори. "Малини. Как ты думаешь, как бы тебя звали, если бы ты родилась, как я, королевской особой безымянной веры? Как ты думаешь, что священник прошептал бы тебе на ухо?"

Судьба не дала ей имени. Но выбор, который сделали люди, и выбор, который сделала она - когда ее брат приставил нож к ее шее, когда ее брат пытался увидеть, как она сгорит, - сформировал ее и дал ей цель.

"Я не думаю об этом", - сказала она. "Я не верю в это".

"И все же безымянный думает о тебе", - сказала Нарина. "Духи думают о тебе. Матери думают о тебе".

"Я больше не верю в матерей", - прошептала Малини. "Я не верю, что то, что сделал Чандра, сделало из тебя что-то большее".

"Вселенная шире и страннее, чем ты думаешь", - печально сказала Алори. "Но, Малини..."

Ее голос угас. Странно. Она не думала, что видение может плакать.

"Когда ты будешь убивать своих братьев, помни, что мы любили тебя когда-то, сестра сердца", - закончила Нарина. "Помни, что мы любим тебя и сейчас, кем бы ты ни стала".

Малини закрыла глаза, которые горели от слез. Она закрыла глаза от их видения и горя. Когда она открыла их, Нарины и Алори уже не было.

На рассвете вернулся один из воинов Дварали. Он пришел с веревкой и планом, как они будут спускаться по отвесной скале, подстраховываясь веревкой и лебедкой.

Малини вспомнила свой рискованный спуск с Хираны и едва не рассмеялась. О, если бы только Прия была здесь.

"Ты сможешь это сделать?" спросил Рао.

"Я могу сделать все, что нужно", - ответила она.

Они спустились вниз, Малини опустилась на веревку. Она крепко держалась за веревку и смотрела на падение под собой - бесконечное воздушное пространство, заканчивающееся зубчатыми скалами. Когда она вновь оказалась на твердой земле, то изо всех сил постаралась скрыть свое облегчение.

Они начали свой путь. Больше нельзя было медлить. Они должны были встретить самые сильные силы, ожидающие их на дороге в Дварали, и молиться, чтобы люди Чандры еще не наткнулись на них. Они должны были следовать вдоль побережья, насколько это было возможно. Земли там находились за границами Париджатдвипы и, соответственно, были в большей безопасности от шпионов и солдат Чандры. Халил рассказывал обо всем этом, пока Рао стоял, застыв и убитый горем, рядом с Малини, пока Лата держала ее за руку, пока Адитья стоял во главе всех, тихий, как призрак.

"Это будет долгое путешествие", - хрипло сказал владыка Дварали. "Но мы подготовим для тебя колесницу, принцесса. Что-нибудь подходящее".

"Женщины Дварали ездят верхом, не так ли?"

"Мы все ездим верхом", - сказал он ей. "Мужчина, женщина или любая душа между ними".

"Жаль, что у меня нет их умения", - сказала она. "Этим умением обладают ваши женщины из Дварали".

"Мастерству учатся, принцесса", - сказал он. "Я думаю, ты приобретешь их достаточно быстро".

Он говорил с уважением, граничащим с благоговением. Малини просто кивнула, устремив взгляд вдаль, и продолжила идти.

Они путешествовали уже несколько дней. Несколько дней. Когда Рао повернул, они были уже совсем рядом, на грунтовой дороге, окруженной пылью, бронзово отсвечивающей в лучах заходящего солнца.

Лата крепко сжала его руку. "Принц", - сказала Лата, голос твердый. "Время пришло?"

Выражение лица Рао - она никогда не видела подобного. Он выглядел решительным и испуганным одновременно, смотрел на нее, сквозь нее, его глаза пылали.

"Пора", - сказал он.

Лата выдохнула. Ее хватка на руке Малини ослабла. Она отступила назад, оставив Малини одну.

Рао сделал шаг ближе к Малини

"Рао", - сказала она, внезапно испугавшись. "Что это?"

"Ты можешь насмехаться над нашими судьбами, - сказал Рао, - но ты понимаешь. Мы бы убежали от них, если бы могли. Знать свое величайшее предназначение в жизни или свой неизбежный конец - это ужасное бремя".

"Я не завидовал своей сестре, когда она носила это имя, - продолжал Рао. "Только когда я узнал его. Но даже тогда я верил, что моя судьба будет легче переноситься. Теперь я в этом не уверен".

Рао опустился перед ней на колени. Он не преклонил колени, как мужчина, побежденный горем, или как мужчины в сказках преклоняют колени перед любимыми женщинами. Он даже не стоял на коленях, как в тот момент, когда его сестра сгорела на костре, с пустым лицом и сжатыми в кулаки руками, слишком опустошенный, чтобы двигаться или дышать.

Он встал на колени и опустил голову. Коснулся кончиками пальцев земли перед ее ногами.

Он преклонил колени, как человек преклоняет колени перед королем. Императором.

"Пришло время, - сказал он ясным голосом, обращаясь к Малини и всем собравшимся высокородным Париджатдвипы, - назвать вам свое имя".

БХУМИКА

Они не называли это коронацией, но это было именно так.

В махале был тронный зал для регента, наполовину сожженный и разграбленный. Скоро им придется им воспользоваться. Но они были ахираньи. Поэтому они пошли сначала к тривени. К его цоколю. Их там было только двое, трижды рожденных на Хиране. Но за ними стояли новые, некогда рожденные, которые были мятежниками и принадлежали Ашоку. За их спинами возвышались слуги махала. Это был знаменательный день, и все хотели присутствовать на нем.

Некоторые из слуг просили пройти по их следам. Они хотели войти в воду, видя, как изменились оставшиеся в живых мятежники, Бхумика и Прия. Но Бхумика отказалась.

"Еще нет", - сказала она. "Воды требуют цену. Пусть те из нас, кто должен уйти, сначала переживут ее и познают ее силу. А потом мы посмотрим".

Они ждали одну ночь. Ждали, и никто не заболел и не умер. Может быть, лихорадка придет за ними и убьет их. Но Бхумика надеялась.

Она прижимала Падме к груди, привязав ее к себе полотняной перевязью. Один из мужчин пытался спорить с ней, говоря, что Хирана - не место для ребенка. Но Бхумика подняла бровь и сказала: "Есть ли в Ахиране место безопаснее, чем рядом с триждырожденным?". И он замолчал.

Лицо Прии было осунувшимся, глаза красными. Она не упоминала об Ашоке с момента его гибели в водах, но Бхумика знала, что постоянно думает о нем.

"Пойдем, - сказала Бхумика. Протянула руку. "Мы пойдем вместе".

Прия взяла ее.

Когда-то, давным-давно, новый старейшина проходил инициацию в изысканных одеждах - шелковые халаты, распущенные волосы, благоухающие маслом, драгоценные камни и золото на горле и запястьях. Пели гимны и делали подношения якше. Паломникам, поднявшимся в Хирану, дарили цветы, фрукты и флаконы с водой бессмертия, перевязанные серебряными лентами.

Это восхождение совершалось с ветхим благоговением.

Они пересекали тривени.

Бхумика с должной тяжестью поднялась в зенит плинта. Прия поднялась вместе с ней. Они стояли вдвоем под отверстием, пропускающим небо, и смотрели друг на друга.

Критика пересекла комнату. Склонила голову.

"Старейшины", - сказала она. "Пришло время".

В ее руках на полотне лежала маска в виде короны.

Прия потянулась вниз. Прикоснулась к ней голыми пальцами.

"Она не жжется", - пробормотала она.

Хорошо, - с некоторым облегчением подумала Бхумика, когда Прия подняла маску и взяла ее в руки. Она встретила взгляд Бхумики.

Они говорили об этом перед подъемом. Говорили о том, что старейшин всегда возглавлял один из них - самый сильный, самый мудрый, самый старший. Теперь их было только двое. Только двое.

Но Бхумика не хотела снова недооценивать себя.

Она кивнула Прие. Осторожно опустила перевязь, чтобы закрыть лицо Падме, и Прия кивнула в ответ, слегка скривив губы в печали.

"Ты всегда должна была править", - сказала Прия. И она надела маску на лицо Бхумики.

Это должно было обжечь ее. Должно было содрать с нее кожу. Но она была триждырожденной, благословленной силой вод, и она чувствовала, как сила наполняет ее, словно сияющий свет - яркий, мощный и прекрасный.

Они взялись за руки друг с другом. И в этот миг они были одновременно в сангаме и на тривени. Бхумика чувствовала, как внутри нее сияет вся Ахиранья, каждая река и бассейн с водой, каждый корень каждого дерева. Она видела Прию в сангаме, теперь уже не тень, а кору, листья и извивающиеся цветы, темные, как ночь.

"Готова?" спросила Бхумика. Ее голос был хриплым.

"Да." Голос Прии был полон решимости и удивления. "Я готова".

Они вдохнули. Выдохнули.

И почувствовали все.

Они чувствовали Ахиранью от начала и до конца. Они чувствовали лес, ветви этих великих деревьев, зеленую разумность почвы, силу ядовитой культуры, листьев, лозы.

Они простирались дальше, чем когда-либо, и знали, что если какая-нибудь армия вторгнется в Ахиранию, они смогут разбить ее о свои колючки.

Руки их разошлись, но знание и сила остались между ними, в водах, питавших силы обоих.

"Бхумика, старейшина Ахираньи", - сказал голос. Другой. Песня голосов. Ликование.

"Прия, старейшина Ахираньи".

"Старейшины. Старейшины Ахираньи!"

Бхумика сняла маску короны со своего лица и поняла, что плачет. И улыбается. И что лицо Прии было отражением ее собственного.

МАЛИНИ

Истинное имя алоранского принца не было чем-то незначительным. Она не думала, что кто-то из присутствующих высокородных не понимал важности происходящего перед ними. Даже солдаты хранили гробовое молчание.

"Какое отношение, - сказала она, - твое имя имеет ко мне?"

Он испустил вздох, как будто она ударила его.

" Всё, принцесса Малини", - сказал он. " Всё."

Он уставился на землю. Закрыл глаза от боли и благоговения, а когда заговорил, то на алоранском. Древний, архаичный Алоран, мелодичный язык, который даже Малини никогда не знала. Но Адитья знал его, и она оценила вес пророчества по тому, как побледнело лицо ее брата, как закрылись его глаза, а голова откинулась назад, к истекающему кровью сумраку.

"Когда она будет увенчана жасмином, цветком-иглой, дымом и огнем, он преклонит перед ней колени и назовет ее", - повторил Рао на общем забанском. И вдруг Малини задрожала, каждый дюйм ее тела запылал от безумного восторга, который поднимался вверх, вверх в ее крови. "Он укажет принцессе Париджата ее судьбу: он скажет..." Он сглотнул. Поднял глаза, яростные и влажные. "Назови, кто сядет на трон, принцесса. Назови цветок империи. Назови голову, которая будет царствовать под короной из яда. Назови руку, которая зажгла костер". Тишина была глубокой; барабанная напряженная тишина, натянутая, как тетива. "Он назовет ее так", - закончил Рао. "И она будет знать".

Малини не чувствовала под собой ног. Она словно парила в собственной коже, на волне чего-то, что не было ни страхом, ни радостью, но горело в ней, пьянящее, как ликер, более сильное, чем цветок иглицы.

"Я зажгла костер", - отрывисто сказала Малини. "Я сожгла монастырь. Это была я".

Она увидела по его лицу, что он понял то же самое.

"Да", - сказал он.

Момент был на острие ножа. Как легко все могло повернуться.

Малини снова посмотрела на Адитью.

Адитья, который отвергал трон снова и снова. Она давала ему инструменты, чтобы стать императором, а он снова и снова отбрасывал или опускал их. Она рассказала ему, как работает власть, и какую цену она требует. Он не отдал власти должного. Когда власть пришла, он отвернулся от нее.

Но она пустила стрелу. Она подожгла монастырь.

И здесь... здесь у нее был шанс взять власть в свои руки. Ужасный шанс. Если она возьмет корону, которую Рао вложил в ее руки, если она превратит петлю его слов в оружие...

Было бы глупо пытаться взять то, что не принадлежит ей. Королевские сыновья носили корону. Королевские женщины были...

Ну.

Она подумала о своей подруге, принцессе Алори, и о высокородной Нарине, и о том, как они кричали, когда пламя коснулось их. Как они пахли, когда горели, когда их звездные короны раскалывались вокруг их черепов, когда даже сладость духов и цветов не могла заглушить едкий запах горелых волос и шелка, или запах плоти, жира, костного мозга, горящего, горящего и горящего.

Королевские женщины коронуются только в смерти, яростно подумала Малини.

Она не хотела умирать. Она хотела получить свою корону. Ради нее она занималась политикой, играла, проигрывала и чуть не умерла. И все же она была здесь. Живая.

А здесь был Рао, безымянный принц Алора, имя которого было пророчеством, нашептанным на ухо его матери. Здесь был принц, который подарил ей корону и трон и сказал, что она имеет право даровать их, кому пожелает.

А вот и он. На коленях перед ней.

Этого нельзя было сделать. Она знала, что этого не может быть. Всю жизнь ей говорили, что это невозможно.

Но она видела надежду и преданность в глазах людей, когда она приказала им сражаться. Она видела, как менялись их лица, когда она говорила им, что она - мать пламени, ставшая плотью, - ложь, как рычаг, цепь на их горле, рука, обвившая сухожилия и густую кровь их бьющихся сердец.

У нее был Алор. У нее был договор с узурпаторами Ахирании.

У нее была она сама.

Судьба смыкалась вокруг нее. Ложная, ложная судьба. И все же она превозносила ее, потому что это была возможность, которой следовало воспользоваться. И Малини была не настолько глупа, чтобы упустить ее.

Мужчины наблюдали за ней. Ее алоранский принц. Владыки Сакета и Дварали, Сругна и Париджата.

Ее брат, в его глазах горе.

Она ждала, когда он заговорит. Она дала ему один удар сердца, другой, и смотрела, как он опускает глаза, не говоря ни слова.

"С моей стороны было бы большой жертвой править этой землей", - сказала Малини, медленно и торжественно, словно ее сердце не было раскаленным углем, предметом радости и ярости. "Я всего лишь женщина, у которой еще живы братья. Если мне суждено править... милорды, я должна править во имя матерей. Я должна править как мать Париджатдвипы.

"Я не горела, как горели матери", - продолжала она. "Я знаю, что это не по их воле. Но я сожгла свою доброту в пламени монастыря. Я сожгла свою нежность. Я сделала из себя достойную императрицу. Милорды, если такова воля матерей и безымянного, то я займу трон Париджатдвипы ради блага всех нас. Я сделаю это, как того требует пророчество".

Тишина. А затем - рев. Ликование.

Рао, плечи которого дрожали, не поднялся.

"Моя императрица", - сказал он. И голос его был не ликующим, а пустым.

Она прикоснулась костяшками пальцев к груди.

Цветок цвел по-прежнему, словно ни вода не могла его убить, ни огонь не мог его сжечь. Ее цветок-игла.

Лицо Прии на ладони Малини. Ровный, пронзительный свет ее глаз.

Я знаю тебя. Я точно знаю, кто ты.

Она опустила руку.

Она знала себя. Она знала, что скрывается под искусством. Но эти мужчины не знали ее. Они смотрели на нее и видели мать пламени, за которую она себя выдавала. Некоторые смотрели на нее с расчетом, оценивая ее достоинства и возможности, потенциальную выгоду от правления женщины из Парижата вместо императорского сына.

Некоторые смотрели на нее с настоящей верой в глазах.

Другие - как лучники, рядом с которыми она стояла, когда пустила свою стрелу и сожгла монастырь, - смотрели на нее с чем-то сродни уважению.

Все это она могла использовать.

Она увидела, что Адитья наблюдает за ней. На его лице было мрачное, принимающее выражение. Никакой радости. Он смотрел на нее так, словно видел в ней смерть.

Что ж, пусть. Пусть. Она не будет горевать.

Она могла сделать что-то новое из Париджатдвипы.

Она могла сделать себя чудовищной. Она могла стать существом, рожденным из яда и огня, пламени и крови. Она сказала Адитье, что когда появится возможность захватить власть, чтобы овладеть ею - эту возможность нужно взять, удержать и использовать. Если он не захочет воспользоваться ею, это сделает она.

Если он не займет трон их брата, в той комнате со сладко падающим жасмином, где горели сестры ее сердца, тогда она сделает это.

Она собиралась построить новый мир.

Все это она сделает, когда сядет на трон Париджатдвипы.

Но сначала, подумала она тихо, с дикостью, про себя, пока мужчины вокруг нее преклоняли колени и выкрикивали ее имя. Малини. Малини. Мать Малини. Императрица Малини. Я найду своего брата-императора. Я заставлю Чандру встать на колени перед своими сверстниками, униженным и сломленным. И я буду смотреть, как он горит.

ПРИЯ

После коронации Прия отправилась к Рукху.

Там была импровизированная больничная палата для всех, кто пострадал при защите махала. У Рукха была своя кровать. Она стояла у окна, под падающим солнечным светом. Он лежал на боку, и листья его волос развернулись, стремясь к солнцу.

Она ждала, пока не была уверена, что выживет - что воды не заберут ее жизнь. Она ждала, пока не почувствовала, что магия поселилась в ее крови, стала устойчивой и сильной. Медлить дальше было бы просто трусостью.

Она не хотела, чтобы он знал, что она боится.

" Рукх", - сказала она. "Ты проснулся?"

Когда он поднял голову, листья его волос зашевелились. Древесные шипы на его руках сдвинулись, двигаясь вместе с тонкими костями пальцев, когда он повернул свое тело, чтобы посмотреть на нее.

"Прия?"

"Это я", - сказала она с улыбкой. "Здесь есть место для меня?"

Он переместился к ней. Она села на кровать рядом с ним.

"Я хочу кое-что попробовать, если ты позволишь", - сказала она. Она сжала его руку между двумя своими. "Я хочу попробовать облегчить гниение".

"Я не хочу больше носить бусы", - сказал он, смирившись.

"Нет", - сказала она. "Не это. Я хочу попробовать что-то волшебное. Ты позволишь мне попробовать, Рукх?"

Он замолчал на мгновение.

"Я так устал", - сказал Рукх тоненьким голосом.

"Я знаю", - сказала она. Она провела большим пальцем по его пальцам, стараясь не повредить кожу вокруг зелени. "Я знаю, Рукх".

Он посмотрел вниз на ее руку на своей.

"Это... это будет больно?" - спросил он.

"Я не знаю", - тихо сказала она. "Я не знаю. Но если будет, ты скажешь мне, и я остановлюсь".

"Хорошо", - сказал он. Он разжал пальцы, со звучным щелчком суставов. "Хорошо", - повторил он. "Я доверяю тебе".

Прия попыталась изобразить уверенность, крепче сжав его руку. Дышала глубоко. Закрыла глаза.

Все, что у нее было, это слова Ашока - его воспоминания о том, что триждырожденный когда-то мог манипулировать гнилью. Все, что у нее было, - это ее собственная надежда, что то, чем она была, может быть использовано для чего-то хорошего.

Она позволила магии подняться в ней. Изливаться из нее.

Когда она держала его руку, она почувствовала, как в ней зарождается гниение, живое, волшебное чувство - та же зеленая жизнь, что жила в лесу, в его деревьях и земле, и почувствовала, как она отвечает ей.

Медленный, глубокий вдох. Это было то, что требовалось, - нежно двигать своей магией, просить гниль, как она просила бы любое другое зеленое и живое существо. Не расти, сказала она ей. Не распространяйся. Она пыталась оттянуть его назад, обратить в небытие, но оно нашло себе место в Рукхе, сделало себе дом, и без него он умрет.

Она сделала все, что могла. Только это.

Затем она снова открыла глаза и улыбнулась ему.

"Прия", - он глубоко вздохнул, как будто не дышал полной грудью уже долгое время. "Я... Прия, что ты сделала?"

"Ты не умрешь", - сказала Прия. "Я сделала все, чтобы ты не умер. Гниль больше не причинит тебе вреда".

Он дико посмотрел на свои руки, которые все еще были корявыми, все еще странными.

"Но ты не можешь меня вылечить? Я... не изменюсь обратно?"

"Я не могу сделать тебя таким, каким ты был раньше", - медленно сказала Прия, глядя на корни, вьющиеся вокруг его ушей; на линии сока, похожие на вены, которые проступали на его горле и в затененных белках глаз. "Но ты в порядке, Рукх", - мягко сказала она. "Ты в порядке".

Рух торжественно кивнул. Затем его губы задрожали, он прижался лбом к ее плечу, и она почувствовала, как из него вырвались крупные, неистовые рыдания. Она забралась к нему на кровать и крепко обняла его. Она прижалась лицом к его волосам, ее глаза были мокрыми, и она была так ужасно, так блестяще рада, что не потеряла и его.

"Все в порядке", - прошептала она. "Рукх. Все в порядке. Все в порядке".

Бхумика была одна, она ждала ее, стоя у разбитого окна большого махала. Смотрела на Хирану. Она пила из бутылки вина. Из бутылки вина, чудом уцелевшей во время резни, из собственных запасов регента.

"Где же Падме?" спросила Прия.

"Спит", - ответила Бхумика. "С ней Халида. Ты думаешь, я бы оставила своего новорожденного ребенка одного?"

"Я просто спросила", - сказала Прия. "Кроме того, ты можешь оставлять младенцев спать одних. Разве нет?"

Бхумика пробормотала что-то невнятное себе под нос и подтолкнула бутылку вина к Прие. Прия взяла ее и выпила.

"Итак, - сказала Бхумика. "Что ты будешь делать?"

Прия опустила бутылку.

"Что ты имеешь в виду?"

"Я знаю, что ты хочешь уйти, Прия".

Прия сглотнула. Уставилась на Хирану, сломанную, но стоящую, на тривени мерцал свет, где оставались некоторые из некогда рожденных. "Я никогда этого не говорила".

"Тебе и не нужно было, При". Когда Прия замолчала, Бхумика сказала: "Все, о чем я прошу, это чтобы ты... не уходи просто так. Поговори со мной. Ты так нужна мне здесь. Беспорядки. Попытки сделать так, чтобы повстанцы и наши собственные люди не перегрызли друг другу глотки. Угроза Париджатдвипы у наших границ. Необходимость в союзниках для торговли".

"Это много, не так ли?" Прия вздохнула и передернула плечами, выпрямляя позвоночник. "Я бы хотела помочь обеспечить нашу безопасность. Хотя я не думаю, что Дживан будет рад этому. Он был не в восторге, когда я проломила голову солдату веткой".

"Он справится", - сухо сказала Бхумика.

"Что касается остального - правда в том, что я не политик", - сказала Прия. "Я не воин. Я даже больше не служанка. Я..."

Она подумала об ощущении Ахираньи, разворачивающемся в ее сознании. О силе в ее крови. О том, что значит быть тронутой духами - быть дитем храма, хранительницей веры.

Быть... элементалем.

Бхумика все еще наблюдала за ней.

"Совсем немного", - закончила Прия. "Я совсем не очень".

"Теперь ты старейшина".

"Да ладно. Мы обе знаем, что ты здесь единственный настоящий старейшина".

Бхумика покачала головой. "Это неправда, Прия", - сказала она. "Может быть, однажды ты это поймешь".

"Я действительно хочу уйти", - призналась Прия. "Наверное, я всегда хочу поступить неправильно. Но я обещаю тебе, я не уйду. Я не оставлю тебя страдать, справляясь с этой работой в одиночку".

Бхумика покачала головой. "Это не то, чего я хочу".

"Тогда чего же ты хочешь?"

"Скажи мне, что ты хочешь делать", - сказала Бхумика. "Это все, что я хочу знать".

Она хотела снова погрузиться под воду.

Она хотела, чтобы Ашок был жив.

Ей нужна была Малини. Она хотела женщину, которая держала нож у ее сердца. Она хотела только того, что уничтожило бы ее, а что хорошего это могло бы кому-нибудь принести?

"Так много вещей", - сказала Прия, наконец. "Они не имеют значения".

Бхумика подождала. Затем притянула бутылку к себе. "Это очень хороший сакетанский урожай", - сказала Бхумика, глядя на бутылку. "Викрам любил хорошее вино. Однажды я распорядилась, чтобы из магазинов Сонали привезли бочонок. Старое вино, любимое вино моего дяди. Он даже не притронулся к нему. И все же иногда мне казалось, что он ценит меня". Она подняла голову. "Ты любишь ее больше, чем свою собственную семью?"

Конечно, Бхумика знала. Прия никогда не умела скрывать свои чувства.

"Мы не очень хорошая семья", - сказала Прия. "Мы никогда ею не были. Но она... она тоже не очень хорошая".

"Ах, Прия. Это не ответ".

"Тогда вот мой ответ. Я выбрала тебя. Я выбрала Ашока". Ее голос немного сломался. Она сглотнула. "Сначала я выбрала Ахиранью. Я должна. Она живет во мне".

"Однажды ты уйдешь", - сказала Бхумика. "Я знаю, что уйдешь. Но мне нужно, чтобы ты дала мне обещание, которое не нарушишь". Бхумика повернулась, чтобы посмотреть на нее. "Сделай из нее союзника", - сказала она. "Возлюбленную, если хочешь, но союзника. Если ты не сможешь этого сделать - если она будет представлять угрозу для нашей страны - тогда я хочу, чтобы ты ее убрала. Ты поняла?"

Молчание.

"Ты хочешь, чтобы я убила ее", - сказала Прия.

"Я хочу, чтобы ты использовала свою близость к ней, если этого потребует Ахиранья", - спокойно сказала Бхумика. "Я хочу, чтобы ты всегда помнила, где лежит твоя верность".

"Здесь?"

"Да, Прия. Здесь."

Прия покачала головой.

"Ты странно мыслишь", - сказала она.

"Я думаю как правитель", - сказала Бхумика, в ее тоне прозвучала покорность. "Я должна, сейчас".

"Я могу никогда не искать ее. Я могу..." Прия пожала плечами, беспомощная под тяжестью желания и долга одновременно. "Она может не хотеть иметь со мной ничего общего. Но если я приду к ней, если она захочет..."

"Ты не должна лгать себе", - мягко сказала Бхумика. "Поверь мне. Это ни к чему хорошему не приведет".

Прия кивнула. Она слегка прижала костяшки пальцев к ребрам, где ее коснулся нож Малини.

"Ты права", - признала Прия. "Я пойду к ней. Но не сейчас. Возможно, не скоро. А если я пойду - если она увидит меня, если она..." Прия сделала паузу. Сглотнула. Сказала осторожно: "Я не забуду, где лежит моя верность".

"Спасибо", - сказала Бхумика. Она прикоснулась плечом к плечу Прии. "Еще вина?"

"Конечно".

Прия выпила, один глубокий глоток, и снова опустила бутылку. "Я говорила серьезно, когда сказала, что я не политик и не воин".

"Я знаю это, При".

"Но есть кое-что, что я могу сделать", - сказала она. "Что-то полезное. Что-то хорошее."

"Что это?" спросила Бхумика.

Прия снова посмотрела на Хирану. Она думала о том, как долго она стояла на коленях на кровати с Рукхом. Рукх плакал, опустошенный и полный надежды.

Она и Бхумика наконец-то стали тем лекарством, которым всегда должны были быть. Судьба, которую они заслужили, лежала внутри них, принадлежала только им.

Лекарство. От этой мысли ее кожа горела.

Она прикоснулась рукой к щеке, ощущая линию тепла, которая лежала там, и пульсирующий огонь. Она вдохнула надежду, и ее грудь набрала воздух, полая, словно распахнутая настежь. На секунду, на одну головокружительную секунду, ей показалось, что она все еще лежит под водой, что-то растет в ее легких, в ее сердце, что-то расцветает, что-то, о чем она забыла...

Затем мгновение прошло, и она опустила руку. Она снова была Прией, и она знала, что ей нужно делать.

"Гниение", - сказала она. "Я собираюсь уничтожить гниль".

ЭПИЛОГ

Чандра стоял на коленях в руинах сада своей матери. Вокруг него цветы лежали гнилыми кучами, их корни были обнажены, мухи и муравьи карабкались по их останкам. Когда всего несколько недель назад Чандра приказал подготовить сад к его использованию, он ясно дал понять, что цветы должны быть оставлены здесь умирать.

В аромате умирающей растительности была какая-то сладость, которая успокаивала его.

Его мать любила свои дваральские березы - бледную кору, гордые ветви, усыпанные листьями.

Слуги срубили все деревья за одно утро, и многолетний рост был мгновенно уничтожен. Корни были выдернуты из земли, древесина высушена, а затем разрублена топором и аккуратно сложена в отдельные костры. К кострам подводили женщин, костры зажигали, пепел убирали и снова складывали в кучи, пока вся древесина не исчезала, использованная для высшей цели.

Чандра наблюдал за всем этим.

Сегодня горел только один костер. Огонь в нем угас до тлеющих углей, пульсирующих под почерневшей тяжестью дров. Женщина, лежавшая на нем, давно умерла, и в саду снова воцарилась блаженная тишина. Служанка принесла Чандре угощение: шербет с раздавленными цветами и жемчужными семенами базилика, розовыми и белыми. Глиняную чашку чая, накрытую тканью для сохранения тепла. Она аккуратно поставила их на низкий столик рядом с ним, поклонилась и ушла, надвинув паллу на рот и нос, с красными от дыма глазами.

Свет углей еще больше угасал, задыхаясь от тяжести сгоревшего дерева. Чандра присмотрелась внимательнее, сквозь белый и черный пепел, сквозь березу и кости. И вот оно.

Один уголек - только один - стал ярче. Вырос. Он лежал в темноте, пульсируя, как биение сердца. Маленький кулачок света задрожал перед изумленными, полными надежды глазами Чандры и начал разворачиваться. Расплавленный золотой бутон превратился в огненный цветок.

Чандра вдохнул, глубоко вдохнул, чтобы хватило воздуха для радостного смеха, покинувшего его тогда. Его рот был полон дыма человеческих чар, тошнотворного аромата мертвого жасмина. Он никогда не пробовал ничего столь сладкого.

Он сидел и смотрел, как горит огонь. И думал о своей сестре с улыбкой на губах.

История продолжается во...

История продолжается во...

ВТОРОЙ КНИГЕ "ПЫЛАЮЩИХ КОРОЛЕВСТВ"

БЛАГОДАРНОСТИ

Новый сериал всегда похож на приключение в опасную неизвестность: пугающий и захватывающий, и гораздо лучше в компании. Я благодарна всем людям, которые отправились в это путешествие вместе со мной.

Спасибо, прежде всего, каждому читателю этой книги. Книги - ничто без своих читателей, и этот автор очень благодарен вам за то, что вы здесь. Особая любовь и благодарность - моим читателям-сапфикам. Я надеюсь, что эта книга помогла вам почувствовать себя увиденными, хотя бы немного.

Спасибо моему агенту, Лоре Крокетт, которая постоянно дает мне возможность писать книги моей мечты. Спасибо также всем сотрудникам литературного агентства Triada US Literary Agency, особенно Уве Стендеру.

Огромная благодарность всем сотрудникам Orbit: Приянке Кришнан, моему блестящему редактору, которая сделала эту книгу больше, лучше и значительно романтичнее - без тебя эта книга не была бы и вполовину так хороша, и я очень благодарна за твое руководство. Хилари Сэймс, за то, что прочесывала черновик за черновиком и заставила эту книгу сиять. Моему британскому редактору Дженни Хилл и моему британскому публицисту Назии Хатун за то, что они направили "Жасминовый трон" в мир поближе к дому. Лорен Панепинто и Мика Эпштейн за прекрасную обложку. Эллен Райт и Паоле Креспо за их потрясающий маркетинг, рекламу и поддержку. Анне Джексон и Тиму Холману за управление кораблем. Спасибо Брин А. Макдональд и Эми Дж. Шнайдер за то, что они волшебники (редакторы - просто волшебники). И, наконец, мягко отклоняясь от Орбиты: Спасибо Саре Гуан, которая посадила семя, выросшее в эту книгу.

Кэт, Кейт, Дафна, Тори, Леседи, Шуо - в эти чрезвычайно странные времена вы поддерживали меня. Люблю вас. И спасибо всем друзьям, которых я не упомянула здесь по имени, но которые поддерживали меня в больших и малых делах и заслуживают большего, чем это туманное упоминание.

Большое спасибо всем коллегам-авторам, которые поддерживали меня, когда я бредила этой книгой в наших чатах. Когда-нибудь я надеюсь снова увидеть всех вас на конвенте, чтобы поблагодарить вас как следует за чашкой чая (или виски, если хотите). Девин Мэдсон, Ровенна Миллер, Анна Стивенс - отдельное спасибо вам за то, что читали ранние черновики этой книги. И спасибо Наташе Нган за то, что посоветовала мне написать сапфическую книгу, которую я боялась написать.

Кролик Лань Чжан, кролик Вэй Ин и Асами - вы не можете читать, потому что вы животные, но все равно спасибо вам за то, что поддерживали меня, будучи пушистыми и милыми, я думаю.

Я бы не смогла сделать ничего из этого без любящей и терпеливой поддержки моей семьи. Отдельное спасибо моей маме, Аните Сури, за то, что кормила меня и была абсолютной скалой (и энергетиком).

И, наконец, Карли: Я люблю тебя. Без тебя все это было бы невозможно. Это для тебя.

Discover Your Next Great Read

Discover Your Next Great Read

Get sneak peeks, book recommendations, and news about your favorite authors.

Tap here to learn more.

состав героев Ахираньи

Ашок - повстанец против правления Париджатдвипана, сын храма

Бхумика - жена регента Ахираньи, дочь храма

Биллу - повар в доме регента Ахираньи

Боджал - старейшина храма, скончался

Чандни - старейшина храма

Ганам - повстанец против правления Париджатдвипана

Гаури - старшая служанка в доме регента Ахираньи

Гаутам - продавец лекарств из Ахираньи

Говинд-родной повелитель, дядя Бхумики

Дживан - начальник охраны регента Ахираньи

Джитеш - охранник в доме владыки Искара

Халида - служанка леди Бхумики

Критика - мятежница против правления Париджатдвипана

Мина - мятежница против правления Париджатдвипана

Митхунан - охранник в доме регента Ахираньи

Нанди - сын храма, умерший

Нихил - охранник в доме владыки Искара

Прия - служанка в доме регента Ахираньи, дочь храма

Рукх - молодой слуга в доме регента Ахираньи, страдающий от гниения

Санджана - дочь храма, умерла

Сарита - мятежница Ахираньи

Сендхил - старейшина храма

Сима - служанка в доме регента Ахираньи Алорана

Алори - принцесса Алора, сопровождающая принцессы Малини, скончалась

Рао - принц Алора

Вирадж - король Алора Дварали

Халил - владыка Лал-Килы

Разия-родная леди, жена лорда Халила Париджати

Адитья-Экс-наследный принц Париджатдвипы; жрец безымянного

Чандра - император Париджатдвипы

Дивьянши-первая мать пламени, основательница Париджатдвипы, умерла

Искар - советник регента Ахираньи

Лата-мудрец

Махеш-родной владыка, преданный принцу Адитье

Малини - принцесса Париджата

Нарина - благородная служанка принцессы Малини, скончавшаяся

Прамила-родная госпожа, тюремщик Малини

Сантош-родной лорд, преданный императору Чандре

Сикандер - предыдущий император Париджатдвипы, скончался

Викрам - регент Ахиранья Сакетана

Нараян - соседний владыка

Прем - младший принц Сакета

extras

meet the author

Фотография: Шекхар Бхатия

Таша Сури родилась в Лондоне в семье пенджабских родителей. Она изучала английский язык и творческое письмо в Уорикском университете, а сейчас работает в Лондоне библиотекарем, владеющим кошкой. Любовь к историческим фильмам Болливуда, истории и мифологии привела ее к написанию фэнтези с влиянием Южной Азии. Найти ее можно в Твиттере @tashadrinkstea.

Узнайте больше о Таше Сури и других авторах Orbit, зарегистрировавшись на бесплатную ежемесячную рассылку по адресу

orbitbooks.net.