@importknig

@ importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Джейд Макглинн «Создатели памяти. Политика прошлого в России Путина»

Оглавление

Глава 1. Возвращение контроля над историей

Историческая память - это важнейший компонент нашей культуры и истории, наше настоящее [...] и наше будущее будет создаваться с учетом этого исторического опыта.

Владимир Путин (Селигер 2014)

Политика памяти в России

Подростки и закаленные мужчины в зимней форме маршируют по Красной площади, лица под неровным прямым углом направлены к трибуне Сталина. Хрустящий под ногами снег, их лица поглощены грозной судьбой, которая их ждет: противостоять неутомимым фашистским захватчикам у самых ворот Москвы. Не допуская ни шагу назад, призрачные, эти люди готовятся шагнуть вперед в битве за советскую столицу и за свою Родину. Это была битва, из которой многие тысячи не вернутся.

Эстрадные певцы, дети в разноцветных пальто и министр обороны внимательно следят за тем, как эти лица с мрачной решимостью, испещренные пятнами симуляции возраста, телепортируются в настоящее из 1941 года. Движения советских войск затеняются и повторяются солдатами Российской Федерации XXI века, которые теперь ежегодно маршируют под транслируемыми кадрами парада советских войск времен Октябрьской революции 1941 года. Оригинальный парад был проведен Сталиным поспешно и вызывающе, когда нацисты наседали на Москву. Современный парад тщательно проработан и является приглашением для всех россиян вернуться в героическое прошлое через частично трогательную, частично неуместно пародийную дань уважения.

Подобные чествования, характеризующиеся шквалом милитаристских нарядов, - обычное дело для современной России. Смешение факта с вымыслом, реального с роликом уже давно стало нормой российской политики и ее одержимости прошлым. Не только описанные выше солдаты, но и все население России было привлечено в качестве дублеров в эту уже завершенную пьесу исторического вымысла. Это произведение эпического масштаба, в центре которого находится Вторая мировая война, но оно включает в себя различные сюжетные линии, (пере)написанные и сплетенные воедино создателями памяти страны: Кремлем, политиками, СМИ, гражданским обществом и многими простыми россиянами, которые решили сесть, остаться посмотреть и принять участие.

Эта книга была написана до вторжения России в Украину 24 февраля 2022 года, но действия и риторика, описанные в ней, покажут, что эта война была, возможно, единственным возможным результатом озабоченности России полицией прошлого - даже если лично я не верил, что она наступит так скоро. Хотя эта книга не посвящена объяснению войны, я надеюсь, что исследования и аргументы, приведенные в ней, обеспечат столь необходимый контекст для объяснения того, почему так много россиян поддерживают несправедливую войну своего правительства против Украины и считают себя героями, денацифицирующими Украину, а не исполнителями зверств, невиданных со времен югославских войн .

Я также надеюсь, что она объяснит, почему политикам и аналитикам необходимо более серьезно относиться к "пропаганде" и исторической одержимости и признать их значительную эмоциональную силу. Россия никогда не будет в мире со своими соседями, пока не сможет быть в мире с собой и своей историей. Одержимость российских чиновников и общества обеззараживанием истории и превращением ее в нечто, пригодное для доказательства исключительного героизма и виктимности, подпитывается неуверенностью в себе, порожденной сменой идеологических режимов и бессмысленностью исторических травм, пережитых Россией в XX веке. Сила этих культурных воспоминаний огромна, и Кремль использует ее, чтобы подготовить свой народ к войне и репрессиям.

Обычные люди также принимали участие в этом иммерсивном соединении прошлого и настоящего. Для многих россиян путь к расстрелу мирных жителей в Буче был вымощен реконструкцией сражений и переодеванием в военную форму. Участие в официальном создании памяти охватывает широкий, порой причудливый спектр мероприятий. Это может быть празднование дня рождения вашего ребенка в ярмарочной Партизанской деревне, расположенной в парке "Патриот" на окраине Москвы. Или воспользоваться возможностью подняться на борт поезда-музея "Эшелон Победы", который проехал по России и Белоруссии в 2018 году, нагруженный выставками военного времени, агитационными плакатами и зенитными орудиями. Но помимо того, что политика памяти служит материалом для забавных заголовков, она занимает более торжественное место в самой сердцевине российской политической системы. В 2020 году Владимир Путин ввел в действие новые масштабные законодательные поправки, которые фактически стали новой российской конституцией. Многие наблюдатели обратили внимание на то, что она позволяет Путину оставаться у власти до 2036 года, но в основе этой конституции также лежит кодификация обязанности "защищать историческую правду" и "охранять память" о Великой Отечественной войне - так в России называют войну Советского Союза против нацистов с 1941 по 1945 год.

В этой памяти - и законе - нет места ни массовым изнасилованиям Красной армии в Берлине, ни советской оккупации Восточной Европы после 1945 года. Подобное ограничительное законодательство не появилось внезапно: российское правительство, СМИ и - в некоторой степени - общественность тщательно подготовили почву для него задолго до этого, работая как создатели памяти, чтобы продвинуть историю в сердце российской политической и народной культуры. Предпринятые ими усилия стали частью более широкого "обращения к истории" Кремля - термина, обозначающего интенсивное использование и распространение правительством выборочных интерпретаций истории для определения того, что значит быть русским, для оправдания своего правления и для проецирования власти внутри страны и за рубежом.

Обращение к истории - это отчасти смещение политического фокуса, а отчасти призыв к осознанию и действию, требующий от граждан активного участия и воспроизведения "использования" Кремлем истории в качестве инструмента политической аргументации (Kangaspuro 2011). Эта книга - попытка описать содержание и подачу этих аргументов, проследить, как российское правительство, СМИ и связанные с ними структуры пытались взять на себя власть над культурной памятью и превратить исторический нарратив в предмет экзистенциальной и повседневной заботы. В книге задается вопрос, как и почему правительство решило основывать идентичность и дискуссии о принадлежности к той или иной стране на исповедуемом им историческом нарративе. Прояснение того, как и почему, важно не только для российского, но и для глобального случая, поскольку мы видим, что история играет все более заметную и разделяющую роль в политическом дискурсе, дебатах и дискуссиях об идентичности от Шанхая до Сан-Франциско (Фукуяма 2019).

Мой первоначальный интерес к "ретроспективной реконструкции Кремля в угоду настоящему" (Olick 2007: 9) возник, когда я жил в России с 2011 по 2015 год. После Евромайдана 2013-14 , протестов и революции на Украине, следя одним глазом за BBC, а другим - за ее номинальным эквивалентом, "Россией-1", я был не столько шокирован разницей в интерпретации, сколько обескуражен интенсивностью и избирательностью обращений российских политиков и отечественных СМИ к истории. Я наблюдал за тем, как имена и места, известные мне только по учебникам истории (русским) - Степан Бандера, Хатынь, СС Галичина 3 - появлялись в новостях, как по кругу, прививаясь к сегодняшним и, казалось бы, не связанным с ними событиям.

Я был очарован тем, как эта техника, которую я стал называть "историческим обрамлением", объединяла и требовала - но в то же время искажала - знания истории, политической культуры, коммуникаций, национализма и формирования идентичности. Историческое обрамление делало историю актуальной для людей, которые смотрят ее прямо сейчас, делая вид, что отчаянные травмы и эйфорические триумфы прошлого повторяются в режиме реального времени. Чтобы понять эту технику в более академическом смысле, я сначала поступил в магистратуру и написал диссертацию на 40 000 слов об историческом обрамлении событий в Украине. Но вскоре я понял, что эта тактика не является уникальной для освещения событий в Украине российскими СМИ, и перешел к защите докторской диссертации, в ходе которой я проанализировал почти 11 000 исторических аналогий, проведенных прокремлевскими СМИ и политиками, а также более 10 000 страниц правительственных доктрин, стратегий и интервью, опубликованных в период с 2012 по 2021 год. Чем больше я исследовал историческое фреймирование и его использование, тем очевиднее становилось, что гиперболическое обращение СМИ к истории явно направлено не только на легитимацию государственной политики, но и на конструирование и навязывание пересмотренного понимания патриотизма, смысла русскости и даже самой истины.

Играя на эмоциональном удовлетворении, присущем патриотическим пересказам истории, СМИ используют историческое обрамление, позволяющее зрителям почувствовать себя участниками и даже реконструкторами героических эпизодов прошлого. В России "аффективная принадлежность сегодня создается через повторение и/или воссоздание прошлого" (Oushakine 2013b: 282), а это значит, что нужно смотреть за пределы традиционного политического и медийного пространства, чтобы понять, как эти усилия государства проявляются в обществе. Я проводила интервью и полевые исследования в Москве и в Воронежской области, чтобы изучить, как государство поощряет население вносить свой вклад в поддерживаемые государством патриотические нарративы прошлого и использовать эти нарративы для интерпретации окружающего их мира. Чем больше я изучал взаимодействие действующих сил, пытаясь понять, кто создает память, тем яснее становилось, что дискурсивная озабоченность историей передавалась из элитных кругов, но не только исходила от них. Как утверждает российский исследователь Владимир Малахов (2018), обращение правительства к истории как к форме политической легитимации произошло отчасти в ответ на то, что, по его мнению, общественность испытывала потребность в нарративе, который делал бы российскую идентичность и историю предметом гордости. Эту идею также обобщил политический стратег Александр Дугин: "нельзя сказать, что Путин навязал людям культ войны, но нельзя и сказать, что люди сами потребовали этого" (Walker 2017: 32). Этот общий интерес позволяет политизированным кремлевским историческим нарративам выходить за традиционные рамки обсуждения истории (в дни памяти, на уроках истории и т. д.), превращая ее в повседневную заботу.

Важно различать историю (события в том виде, в каком они происходили, и/или доказательное изложение исторических событий, связанное с тем, как они происходили) и память (воспоминания и представления о пережитом), особенно потому, что российское правительство и государственные СМИ намеренно размывают это различие, выдавая за "историю" то, что на самом деле является "памятью". Там, где это возможно и где это не слишком утомительно для читателя, я постарался подчеркнуть это различие. Способность Кремля изменять и формировать исторические нарративы в соответствии с политическими потребностями (использовать свои "виды использования истории") отчасти обусловлена переходом от коммуникативной к культурной памяти о Второй мировой войне. 6 Используя рассказы ветеранов, исторические реконструкции и постоянные военные аналогии, чтобы вернуть войну к жизни, Кремль и поддерживающие его СМИ придают своим историческим нарративам "сверху вниз" некоторую аутентичность коммуникативной памяти.

Учитывая открытую значимость политики памяти в современной России, данная книга - далеко не первое исследование памяти в постсоветской России, как и не первое, в котором отмечается важность истории, особенно Великой Отечественной войны, для (ре)конструирования национальной идентичности в России (Walker 2017; Koposov 2018; Nelson 2019; Pearce 2020; Fedor et al. 2017). Моя работа опирается на ключевые выводы этих авторов, такие как утверждение Николая Копосова о том, что память все больше берет на себя функции идеологии, и аргумент Юли Федор о том, что память и история являются наиболее мощными структурирующими элементами в дискурсе российской идентичности. Мне повезло, что я могу опираться на такие замечательные работы, охватывающие лучшие академические и журналистские круги, но я надеюсь, что дополнил этот канон, переключившись с вопроса о том, какая история продвигается, на вопрос о том, как, который затем послужит основой для моей оценки причин.

Путь в прошлое

Одержимость Кремля историей не появилась в одночасье с переизбранием Путина в 2012 году. Отчасти это навязчивая идея, характерная для национальной идентичности (Anderson 2016), когда народы той или иной страны конструируют свою идентичность, обращаясь к прошлому, используя его для создания рассказа о том, кто и что они есть и как они сюда попали. В любой нации "воспоминания о прошлом служат определенным интересам в настоящем" (Ferrán 2007: 16), включая политические цели, такие как формирование сплоченной культуры и национальной идентичности. В светских обществах, в частности, история часто используется для того, чтобы преподносить мораль, которая раньше исходила от религии (MacMillan 2009). Но активная дискурсивная реконструкция прошлого сыграла особенно яркую роль в пост- коммунистическом пространстве, возникшем после 1989 года, поскольку страны стремились создать новое будущее, но нуждались в новом прошлом для его обоснования, разочаровавшись в старых телеологических нарративах марксизма (Subotić 2020).

Если сегодня мы смотрим на Центральную и Восточную Европу не как на конец истории, а как на возвращение истории в качестве политической темы, которой отводится все более секьюритизированная и значительная роль в политической и популярной культуре. Достаточно взглянуть на судебные процессы над академическими историками и чрезмерную роль Института национальной памяти в Польше, чтобы понять, насколько чувствительной является национальная политика в отношении истории в этом регионе (Junes 2021). Память охраняется так, как будто она является хрупкой, но очень ценной реликвией прошлого, без которой нация распадется. Хотя эта чувствительность и преувеличена, в ней есть определенная логика. Автобиографические повествования строятся как непрерывные во времени и пространстве (Berenskoetter 2012); бросая вызов коллективной памяти государств, альтернативные повествования об общем прошлом могут рассматриваться как прямая угроза самоощущению нации и ее "мнемонической безопасности" (Malksoo 2015). В конечном счете, многочисленные дискуссии об "истории" - это не история вообще, а автобиографические нарративы, или зеркало, в котором нации и народы хотят увидеть себя.

Несмотря на то что Россия пошла по пути, отличному от других посткоммунистических государств, которые смогли успешно экстернализировать свое коммунистическое прошлое, она оказалась вовлечена во многие из тех же процессов, о которых говорилось выше. В какой-то (пусть и небольшой) степени увлечение Россией историей можно рассматривать как реакцию на националистический пересмотр истории в странах Балтии, Польше и других странах и представление советской оккупации как российской. В этой резко антикоммунистической историографии многие активно придерживались доктрины "двух тоталитаризмов", приравнивая коммунизм XX века к фашизму. Учитывая масштабы советских (и, соответственно, российских) потерь во Второй мировой войне и ее заметную роль в советской памяти в позднесоветскую эпоху, легко понять, как это вызвало резкую реакцию даже без учета политизированного автобиографического нарратива России. Тем не менее, мнение о том, что гнев Кремля вызван в первую очередь соображениями исторической справедливости, а не политической враждой, трудно поддержать, учитывая его готовность взаимодействовать с неонацистскими организациями и теми, кто открыто восхваляет нацистские коллаборационистские режимы. Например, поддержка Кремлем Народной партии "Наша Словакия", которая прославляет нацистское коллаборационистское правительство, правившее Словакией с 1939 по 1945 год (German Sirotnikova 2021).

После распада СССР первый президент России Борис Ельцин очернил советское прошлое, стремясь к его экстернализации. Он изменил направленность всех главных советских праздников, создав вместо них новые. Он пропагандировал образ СССР как перевернутой империи, где периферия колонизировала Россию, а не наоборот. Это была попытка команды Ельцина разделить российскую и советскую идентичность и подорвать идею о том, что СССР приравнивается к статусу великой державы (великодержавности). Ельцин также ввел новый государственный гимн и попытался исключить советские флаги и коммунистический подтекст из празднования Дня Победы. Однако эти усилия потерпели неудачу из-за отсутствия у него легитимности после обстрела парламента в 1993 году и глубоко коррумпированных выборов 1996 года, а также из-за его неспособности создать позитивный вдохновляющий национальный нарратив, который полностью отрекался бы от советского прошлого (Smith 2002).

В то время как Ельцин пытался - и безуспешно - привить объединяющий антисоветский исторический нарратив, Путин успешно воспринял некоторые аспекты СССР как позитивное наследие, в том числе восстановил советский гимн (с новыми словами) в начале своего первого президентского срока. Хотя в первые годы он не представил последовательной символической программы, которая заменила бы советскую эпоху (Gill 2013), Путин вернул параду в День Победы его былую милитаристскую славу. В 2005 году он провел один из самых масштабных парадов, которые когда-либо видел мир, и к нему на Красной площади присоединились высшие чины мировых лидеров, включая Джорджа Буша-младшего и Тони Блэра, чтобы отметить семидесятую годовщину победы советского народа над нацизмом. Реабилитация некоторых советских элементов сопровождалась возвращением менее известных советских тенденций, включая захват правительством информационного пространства, особенно телевизионных каналов, и подавление оппозиции и политической жизни.

Этот автократический поворот подпитывался и подпитывается растущей напряженностью между Западом и Россией. В отличие от первых дней своего правления, когда Путин протягивал руку дружбы США после терактов 11 сентября, в 2007 году российский президент решил занять более оборонительно-агрессивную внешнеполитическую позицию по отношению к Западу в своей речи на Мюнхенской конференции по безопасности. Оглядываясь назад, можно сказать, что эта речь послужила демаркационной точкой для изменения отношений России с остальным миром. В то время ее значение было заслонено беспочвенными надеждами на то, что время пребывания Дмитрия Медведева на посту президента приведет к более либеральному климату. Однако к этому моменту уже начали формироваться исторические нарративы, претензии и инициативы, необходимые для последующих нелиберальных поворотов. Например, в 2007 году в Таллинне произошли беспорядки, после того как городские власти попытались убрать статую Алеши, которую ласково прозвали Алешей и которая увековечивает память красноармейцев, изгнавших нацистов из Эстонии. Российское правительство и СМИ усугубили существующую напряженность, спровоцировав беспорядки среди русофобского населения Таллина и даже предприняв масштабную и крайне дестабилизирующую кибератаку против Эстонии. Менее драматично то, что в 2009 году правительство создало Комиссию при Президенте Российской Федерации по противодействию попыткам фальсификации истории, а ведущая партия "Единая Россия" запустила политический проект "Историческая память" (Историческая память). С этого момента государство стало наращивать политизацию истории и административные ресурсы, которые оно тратило на пропаганду своего видения прошлого.

Когда Медведев легкомысленно отошел в сторону, позволив Путину вновь занять президентское кресло, многие демократически настроенные россияне были разочарованы. После явно фальсифицированных думских выборов 2011 года и президентских выборов 2012 года они были возмущены - и не более чем в мегаполисах, которые до этого считались оплотом поддержки экономической стабильности и развития, которые Путин принес после потрясений 1990-х годов. Протесты 2011-12 годов были усугублены сложными экономическими перспективами России после мирового финансового краха 2008 года, сделавшего прежнее политическое устройство несостоятельным. В частности, протесты отразили провал концепции влиятельного политика и советника Владислава Суркова об управляемой или "суверенной демократии", в которой российские граждане соглашались на фактический демонтаж демократических институтов (например, свободных СМИ) в обмен на экономический рост и стабильность (Teper 2016; Colton and Hale 2014). Условия были таковы, что правительству нужно было придумать новое средство политической легитимации, чтобы оправдать свой произвольный и авторитарный стиль правления и укрепить политическую базу Путина (более консервативную) в регионах. Не имея выбора, политики все чаще обращались за вдохновением к прошлому.

В своем исследовании советских и постсоветских исторических нарративов академик Томас Шерлок показывает, как делегитимация советского прошлого, произошедшая при Михаиле Горбачеве, оказала глубокое дестабилизирующее воздействие на советское общество и даже способствовала распаду СССР (Sherlock 2007: 93). Во многом российский истеблишмент при Путине стремится обратить вспять эту дестабилизацию, но это не всегда равносильно восстановлению старой истории. Напротив, он сосредоточился на восстановлении старого отношения к истории, принижая критические подходы, наблюдавшиеся в эпоху перестройки, что порой напоминает дебаты в США и Великобритании о критических теориях и их применении к историческим нарративам. Принижение критического прочтения истории было частью процесса, в ходе которого российское правительство все более жестко определяло границы "приемлемой" памяти, а некоторые темы (в частности, Великая Отечественная война) были сакрализованы и не подлежали обсуждению. Любая попытка не согласиться с этими нарративами превращалась в вопрос экзистенциальной безопасности, обобщенно выраженный в высказывании Владимира Мединского (министр культуры с 2012 по 2020 год) о том, что "если не кормишь свою культуру, то кормишь чужую армию" - переиначивание известной русской поговорки о том, что если не кормишь свою армию, то кормишь чужую (Balueva 2015).

Интенсивное использование СМИ и правительством истории для построения зачастую ксенофобского и реваншистского мировоззрения ускорилось, способствуя так называемому "консервативному повороту" в российской политике и политическом дискурсе (Макарычев 2018; Петро 2018; Бызов 2018). В первые годы третьего срока Путина происходили спорадические и значительные репрессии в отношении исторических расследований, включая присвоение ярлыка "иностранного агента" сайту "Мемориал", правозащитной организации, занимающейся сохранением памяти о тех, кто пострадал и погиб в ГУЛАГе . Однако даже в рамках этого консервативного поворота основная тактика Кремля по насаждению желаемых исторических нарративов опиралась на искреннюю потребность общества в более патриотичной истории, которая, в свою очередь, обеспечивалась с помощью "информационной автократии" (Гуриев и Трейсман 2019). Для этого власть имущие использовали свое господство над информационными каналами, чтобы по возможности манипулировать аудиторией, а не принуждать ее.

Однако по мере того, как третий срок Путина неизбежно превращался в четвертый, эти усилия по кооптации стали ужесточаться. Когда эмоциональная слава аннексии Крыма начала тускнеть, падение уровня жизни и экономическая стагнация привели к тому, что Кремль стал применять все более жесткие методы принуждения в политическом пространстве, в том числе в отношении политического использования истории. Если в 2014-2015 годах СМИ и политики с радостью использовали исторические аналогии, то в 2016-2017 годах наблюдалось массовое создание и расширение способов взаимодействия общества с (одобренной) историей, а в период 2018-21 годов началось более зловещее сужение исторического поиска наряду с преследованием альтернативных нарративов. Эта траектория усилила аргумент, имплицитный для прокремлевских политиков, использующих историю, что поддержка "правильной" памяти является - если не основным - атрибутом российской идентичности. В этой интерпретации обладание правильной исторической шпаргалкой давало главный ключ к расшифровке текущих событий, а также к обеспечению будущего России. Но что было в этой шпаргалке? И как правильно ее интерпретировать?

Какая история?

В преддверии конституционного референдума 2020 года Путин провел онлайн-урок, приуроченный ко Дню знаний (1 сентября), когда российские школьники и студенты начинают или возвращаются в школы и университеты. Путин появился в центре экрана, к нему присоединились учителя и ученики из нескольких возрастных групп, в том числе шестилетние малыши. Когда они расположились, чтобы внимательно слушать, их президент осудил "коллаборационистов военного времени", объяснив, почему те, кто "искажает" историю - в данном случае это означает "не согласен с прокремлевской версией" - являются современными эквивалентами нацистских коллаборационистов. Такое неуместное и экстремальное заявление было бы удивительным, если бы не было столь предсказуемым. В данный момент это была просто еще одна из ряда вон выходящая историческая аналогия в длинном ряду из ряда вон выходящих исторических аналогий.

Резкость языка Путина - и других - порой скрывает аморфность реального подхода Кремля к истории. Кремль использует историю не диктаторски, а во многом в диалоге с общественными потребностями и запросами. Он опирается на популярные нарративы истории, а затем изменяет их в соответствии со своими потребностями, а не навязывает определенные взгляды независимо от общественного восприятия. Российское правительство и государственные СМИ также пытаются сплести воедино эти популярные, а иногда и взаимоисключающие нарративы, чтобы создать как можно большую аудиторию для своих одобренных воспоминаний. На заднике экрана, транслировавшего речь Путина в День знаний, был представлен целый ряд образов и людей, отмечающих различные исторические периоды: здесь были ученики кадетской школы , созданной в традициях царского времени; участники Бессмертного полка , нового современного шествия в память о семьях, служивших во Второй мировой войне; флаги Победы с молотами и серпами коммунистической эпохи. Этот миланж отражает мозаичный характер утвержденной Кремлем культурной памяти, подчеркивая эклектичность и избирательность, характерные для "полезного прошлого" Кремля.

Избирательное (неправильное) использование истории также говорит о политической гибкости, вызванной необходимостью создать работоспособную постсоветскую идентичность, которая в какой-то мере реагировала бы на наследие СССР, но при этом избегала бы марксистской идеологии и излишеств, способствовавших распаду Советского Союза. Расплывчатые и адаптируемые исторические нарративы Кремля направлены на создание целостной российской идентичности из прошлого, чтобы извлечь из него политическую легитимность в настоящем. Чтобы нация могла существовать, она должна соединить своих мертвых, живых и еще не родившихся с воображаемым сообществом (Anderson 2016). Для этого необходима мощная история, или то, что израильский историк Яэль Зерубавель называет "главным мемориальным нарративом", когда лидеры группы создают основную сюжетную линию, которая дает членам группы общее представление об их общем прошлом (Zerubavel 2005: 6). Фактические события, составляющие этот нарратив, обычно не имеют большого значения - к ним можно добавлять новые фрагменты - при условии, что эти события интерпретируются таким образом, чтобы поддержать основные культурные конструкты, необходимые для поддержки, объединения и легитимации группы или нации.

Используя историю, прокремлевские мастера памятного нарратива поддерживают три широких аргумента: что России нужно сильное государство; что у России особый путь развития; и что Россия - мессианская великая держава, которая может предложить миру нечто уникальное. Не так важно, связано ли празднование государства со Сталиным или царем Николаем I, как то, что государство, которое празднуется, очевидно, сильное. При этом Владимир Путин и его высокопоставленные министры, как правило, избегают вопросов, вызывающих разногласия. Например, я нашел очень мало доказательств в поддержку постоянных утверждений о том, что Кремль и поддерживающие его СМИ восхваляют или боготворят Сталина, несмотря на анализ тысяч примеров политического дискурса в СМИ на тему истории. Это не значит, что источники осуждают или осуждали Сталина (скорее наоборот), но, что они склонны избегать упоминания о нем (и других вызывающих разногласия исторических темах), предпочитая - что неудивительно - продвигать те эпизоды, за которыми все могут объединиться, например, советское мужество в борьбе с нацистами. Они также предпочитают использовать недавнюю историю, и в своем исследовании я встретил на удивление мало ссылок на позднюю имперскую историю на устойчивом уровне. Вместо этого политики и СМИ предпочитают ссылаться на очень конкретный и очень сфокусированный на СССР исторический нарратив, хотя иногда он расширяется, хотя бы мимолетно, чтобы охватить события из всего 1000-летнего спектра.

Триумфальные события этого нарратива - Великая Отечественная война (основа кремлевского обращения к истории); христианизация Киевской Руси; представление о князе Владимире как основателе всей Руси (от которого якобы произошли все три восточнославянских народа); военные победы Александра Невского над немецкой и шведской армиями; триумфы Петра I; имперская территориальная экспансия, как при Екатерине Великой; победа в первой Великой Отечественной войне против Наполеона; успехи холодной войны, такие как космическая гонка; статус советской сверхдержавы; и стабильность в эпоху Брежнева и Андропова. Все это события, которые демонстрируют преимущества сильного государства, указывают на особое развитие России и доказывают право страны на статус великой державы. Трагические или травматические события, на которые ссылаются в качестве предупреждения, включают Смутное время (период политического кризиса на рубеже XVII века после смерти Федора I, который привел к анархии и оккупации Речи Посполитой); Февральскую и Октябрьскую революции 1917 года ; политику Владимира Ленина в отношении национальностей; реформы Горбачева и распад СССР; анархию перехода к капитализму и дикие 1990-е годы. Эти события приводятся в качестве примеров негативных последствий слабого государства или попыток России пойти по чужому пути развития или навязанного ей чужого пути.

В российских исторических нарративах трагедии и триумфы 1941-5 годов рассматриваются так, как будто они являются врожденными характеристиками России. В этом и многих других отношениях российская государственная политика памяти напоминает теорию Бернхарда Гизена (2004) о том, что триумф и трагедия функционируют как две крайности, на фоне которых дискурсивно конструируется национальная идентичность. Но эти крайности не статичны: в то время как одни травматические или неудобные события игнорируются, другие переосмысливаются и переоцениваются, чтобы извлечь из них другие, более удобные уроки. Например, некоторые предприимчивые российские политики и деятели культуры продвигали идиосинкразические интерпретации ядерной катастрофы в Чернобыле как нечто, вызванное американскими спецназовцами и, следовательно, свидетельствующее об опасности открытости Западу (BBC 2019b). В качестве другого примера можно привести российские СМИ, которые уже в 2018 году пытались представить советскую войну в Афганистане как победу (Rosenberg 2018). После катастрофического провала западного вмешательства и эвакуации из Афганистана в 2021 году было, пожалуй, неудивительно, что Россия стала развивать этот смелый пересказ дальше, переквалифицируя неудачи СССР в относительные успехи.

Путинская тенденция перекодировать смутные воспоминания об СССР в российский патриотизм как часть крайне избирательного и "широко понятого наследия" прошлого (Kalinin 2011: 156) также функционирует для создания ощущения непрерывности. Российское правительство стремится навязать это конструируемое постоянство непокорной и прерывистой истории России, наиболее известны неоднократные заявления Путина о том, что Россия - это государство с 1000-летней историей. Использование истории для создания ложного чувства безопасности основывается на двух компонентах: переплетении взаимоисключающих воспоминаний и неспособности внимательно изучить исторические свидетельства, подтверждающие эти воспоминания. В конце концов, речь идет не о точном воспроизведении исторической эпохи, а о потакании ностальгии и создании мировоззрения, способствующего формированию качеств, угодных власть имущим: сильного государства, особого пути России и великодержавного мессианства.

Светлана Бойм в своей работе о ностальгии, рассматривающей (правда, более ранний) российский контекст, проводит различие между реставрационной и рефлексивной ностальгией, классифицируя первую как попытку восстановить прошлое, а вторую - как сентиментальную тоску, которая в конечном итоге признает невозможность возвращения в прошлое (Boym 2007, 1994: 287). Тип ностальгии, поощряемый российским правительством и СМИ, сочетает в себе элементы обеих форм, поскольку телеведущие и политики утверждают, что история не только повторяется, но и буквально повторяется, в то же время признавая, что полный возврат к прошлому невозможен и не всегда желателен. Российские СМИ и политики, похоже, хотят выборочно заниматься реставрацией прошлого.

Этот (опять же) избирательный подход к ностальгии, нашедший отражение в государственной политике и медиадискурсе, развился из того, что российский академик Илья Калинин (2011) назвал политическим дискурсом "ностальгической модернизации". Правительство и СМИ исходят из (не необоснованной) предпосылки, что если распад СССР привел к серьезному ухудшению условий жизни многих россиян, то восстановление некоторых аспектов позднего СССР было бы желательным (Чигишов 2014k: 19.42). По сути, будущее будет лучше, если оно будет больше походить на прошлое, особенно на то, о котором говорят славные эпизоды российской истории, включая самое знаменитое событие - победу СССР над нацизмом во Второй мировой войне. Это ностальгическое ожидание питается дестабилизирующим и травмирующим опытом 1990-х годов, преступностью, хаосом и коррупцией советского распада - настоящего Смутного времени, или, по-русски, смуты - более общего термина, обозначающего периоды хаоса и распада государства.

За этой неустроенной глубинкой лежит еще одна опора ностальгии и ядро официального - и неофициального - мемориального нарратива: триумф Великой Отечественной войны. В отличие от международного конфликта Второй мировой войны (1939-45 гг.), Великая Отечественная война (1941-5 гг.) рассматривается как война за Родину и за Отечество против немецко-фашистских захватчиков. Во многом современный миф о войне обязан неосталинистскому культу войны эпохи Брежнева, в рамках которого по всей стране возводились гигантские мемориальные комплексы и внедрялись новые ритуалы памяти о жертвах ветеранов (Тумаркин 1994). Нарративы, основанные на советском духе, фокусируются на Великой Победе, а не на 27 миллионах погибших, за исключением тех случаев, когда эти жизни обеспечили Советскому Союзу место за столом сверхдержав.

Действующие лица должны "конструировать политику с публичным обоснованием, которое обеспечивает идентичность и моральную цель государства" (Roselle 2006: 13); в случае России эта идентичность и моральная цель были напрямую заимствованы из Великой Победы 1945 года, демонстрируя, как политика памяти входит в более широкий символический дискурс о месте России в мире и о том, что значит быть русским. Статус России как государства-преемника СССР как великой державы отчасти зависит от наследия Великой Победы. Ее жертвенность и моральный триумф над нацизмом служат для России как оправданием, так и мотивацией для реализации своих амбиций. Следовательно, любые вызовы статусу России как победителя и освободителя во Второй мировой войне могут нанести ущерб ее геополитическим амбициям и чувству идентичности (Torbakov 2011). Эта хрупкость привела к тому, что российский социолог Елена Рождественская называет "гиперэксплуатацией прошлого Победы" 1945 года, которая включает в себя "постоянное преподнесение опыта войны" (2015). Хотя Великая Отечественная война играет наиболее заметную роль в государственной культурной памяти России, "преподнесение" исторических эпизодов выходит за рамки Великой Победы. В зависимости от политических потребностей момента политики и СМИ также пытаются "представить" периоды холодной войны, брежневской эпохи и ближайших послевоенных лет.

Действительно, "преподнесение" отдельных эпизодов российской и мировой истории является неотъемлемой частью обеспечения политической легитимности правительства и распространения его патриотического подхода. Травмы, к примеру, извергаются из памяти, чтобы донести до напуганной нации, что ей лучше продолжать поддерживать Путина, чем рисковать повторением хаоса, который был раньше, в то время как те же самые политики заново переживают и переснимают триумфы, чтобы присвоить их великолепие (Giesen and Eisenstadt 2004). Описывая свое присутствие на параде в честь семидесятой годовщины Дня Победы, прокремлевский консервативный писатель и русский националист

Александр Проханов заметил:

Я почувствовал радость от того, что, празднуя Победу 1945 года, мы празднуем и Победу над темными и, казалось бы, безнадежными днями 1990-х годов. Российское государство одержало победу над поражением, [символизируемым] перестройкой и бессилием 1990-х годов. Оно вновь поднялось в полный рост и неудержимую высоту.

Проханов 2015

Всего в нескольких строках Проханов формулирует взаимосвязь между триумфами и травмами в том, что в конечном итоге является нарративом национального возрождения при Владимире Путине. Показательно, что он также ссылается на три основных аргумента, содержащихся в исторических нарративах СМИ, рассмотренных далее в этой книге: легитимность и важность победы над нацизмом, хаос, вызванный отсутствием сильного государства в 1990-е годы, и возрождение российского государства как великой державы. Хотя Кремль не считает себя ответственным за "придание настоящего" травматическим событиям, угроза их повторного возникновения занимает центральное место в использовании истории для легитимации, что подразумевает использование глубоко эмоциональной, даже травматической памяти для политических манипуляций, маскируемых под исправление ситуации.

Почему именно история?

Значимость и эмоциональность использования Кремлем Великой Отечественной войны делают эту тактику очень удобной для секьюритизации и озабоченности правительством памятью и историческим нарративом в более широком смысле. Как британец, я прекрасно понимаю, что Россия - не единственная страна, зацикленная на Второй мировой войне; однако интенсивность российской культуры памяти и политики предоставляет богатый набор тактик, языка и практик, с помощью которых можно исследовать не только российское использование истории, но и международные точки перегиба и сравнения. Мнимая "специальная военная операция" России по "денацификации" Украины - достаточное свидетельство того, до какой степени россияне разрушили границу между прошлым и настоящим. Есть чему поучиться у того, как Россия продвигается по пути, который проходит через культурную одержимость и приходит к полной секьюритизации памяти о 1939/1941-1945 годах и других исторических интерпретациях. Проходя этот путь, правительство стремится узаконить собственные действия и свое видение того, кто является русским, как внутри страны, так и за рубежом.

Плиты, которыми вымощен этот путь, должны рассматриваться в социально-экономических и политических реалиях третьего президентского срока Владимира Путина, когда большинство из них были заложены или, по крайней мере, отшлифованы. Этот срок с самого начала был погряз в противоречиях, в ходе которых оспаривалась легитимность результатов выборов. Протесты 2011-12 годов против фальсификации результатов выборов стали крупнейшими массовыми выступлениями против Путина и его правящей партии "Единая Россия" и спровоцировали переход российского правительства к все более консервативным и нелиберальным ценностным дискурсам легитимности, апеллируя к более популистской базе поддержки (Шарафутдинова 2014). Когда "сама структура власти находится под угрозой, элиты могут либо попытаться защитить статус-кво, либо принять изменения" (Gagnon 2004: 8); одним из способов защиты статус-кво является "переосмысление политического пространства, тем самым фундаментально смещая фокус политического дискурса в сторону от вопросов, вокруг которых претенденты мобилизуют население" (Gagnon 2004: 8). С 2012 года российское правительство все активнее использует историю для реконцептуализации политического пространства и принадлежности к нему. Правительство сделало свой взгляд на историю и политические события единственно возможным или легитимным мнением, фактически превратив взгляд человека на историю в вопрос безопасности.

Эти изменения способствовали и усугублялись ростом напряженности в отношениях с Западом, связанной с его (мнимой и реальной) поддержкой "цветных революций" в Европе, тактикой смены режимов на Ближнем Востоке, введением в России так называемого "закона о гей-пропаганде", все более активной политической ролью церкви, различными "актами Магнитского" и ужесточением правил иностранного усыновления российских сирот. Именно на этом фоне в 2013 году в Украине прошли демонстрации Евромайдана в знак протеста против коррупции тогдашнего президента Януковича и его неспособности подписать соглашение об ассоциации с ЕС. Российское правительство гневно отреагировало на протесты, обвинив США и ЕС в их руководстве и установке временного правительства, пришедшего к власти после того, как президент Янукович бежал от демонстрантов. Настаивая на том, что новые власти в Украине представляют смертельную угрозу для русскоговорящих, Путин приказал спецназу ввести войска в Крым и аннексировать регион после незаконного референдума. Затем Россия способствовала началу полномасштабной войны между поддерживаемыми Россией повстанцами (включая российских солдат и наемников) и украинской армией, лояльной новым киевским властям (Wilson 2014). После того как в июле 2014 года россияне и поддерживаемые Россией нерегулярные формирования сбили самолет MH17, а Россия и Запад ввели санкции и контрсанкции, отношения продолжали ухудшаться. Внутри страны репутация Путина была подкреплена волной патриотизма, которую он вызвал "возвращением" Крыма, по крайней мере, в 2014 году; однако, по мере того как российская экономика терпела неудачи, а рубль резко упал, популярность правительства начала страдать уже в 2015 году (Kolstø and Blakkisrud 2018). На протяжении всего этого экстремального периода правительство использовало историю попеременно для того, чтобы отвлечься от неудач и преувеличить успехи.

Но почему именно к истории? Как утверждал бывший министр культуры Владимир Мединский, речь идет об "идентичности российского общества, в котором уважение к героическому прошлому [...] играет роль объединяющей силы" (Минкультуры 2016: 155). В такой разнообразной стране, как Россия, политические элиты не могли полагаться на этническую идентичность как на объединяющий элемент так же, как, например, в Польше. Борьба с этнонационализмом была одним из политических приоритетов в период с 2006 по 2012 год и продолжала оставаться актуальной в начале третьего срока Путина, когда еще были свежи воспоминания о беспорядках на Манежной площади 11 декабря 2010 года, устроенных русскими националистами (Popescu 2012; Horvath 2014). Хотя правительство заигрывало с этноцентризмом, в частности, во время кризиса в Украине в начале 2014 года (Prezident Rossii 2014f), откровенный этнонационализм был ограничен в (основных) СМИ и правительственном дискурсе во время третьего срока Путина. После украинского кризиса Владимир Путин и государственные деятели продвигали этнически инклюзивный образ русскости. Обращение к истории как основе национальной идентичности имеет то преимущество, что не исключает этнические меньшинства по признаку их этнической принадлежности, но при этом отмечает особенности доминирующей этнической русской (русской) культуры.

Аналогичным образом, Россия слишком разнообразна в религиозном отношении, несмотря на заметную роль и политическую поддержку, оказываемую Русской православной церкви . В стране также существуют три другие официальные религии - буддизм, иудаизм и ислам, и Россия извлекает значительную выгоду из своей многоконфессиональности, которую она продвигает как доказательство присущего ей уважения к религиозным убеждениям, в отличие от якобы неорганичного и "воинственно светского" мультикультурализма, продвигаемого на Западе (McGlynn 2021c). Гражданская идентичность не сработает, потому что она потребует развитого понимания гражданского общества, которое Кремль скорее разрушил, чем культивировал. Аналогичным образом, нет последовательного идеологического набора принципов, который бы управлял образом жизни людей, как это было в коммунистическую эпоху.

Это оставляет немного вариантов объединяющей национальной концепции или ответа на вопрос, почему русские принадлежат к одной нации. Наиболее реальным из оставшихся вариантов является культурная память и чувство общей истории. Пожалуй, единственным по-настоящему объединяющим элементом для многих россиян является Великая Отечественная война: это одна из немногих тем, по которой сходятся почти все россияне: по данным опроса, проведенного в сентябре 2020 года, около 89 % испытывают гордость за Великую Победу. Этот показатель вырос по сравнению с 82 процентами в сентябре 2012 года (Левада-центр 2020). Улавливая и поощряя эту гордость, российское правительство при поддержке государственных СМИ использует культурную память для сплочения избитой, уязвленной и разделенной нации. Для этого они продвигают нарративы, которые могут поддержать большинство людей, используя меланж самых популярных исторических нарративов, которые привлекают как можно больше идеологий и политических убеждений: империалистов, ностальгирующих по коммунизму, сторонников сильного государства и этнонационалистов (Government.ru 2013).

Кремль не столько диктует историю, сколько присваивает ее. Это объясняет, почему в 2017 году Путин лично открыл Стену скорби (Stena skorby), мемориал в честь жертв политических преследований сталинской эпохи. Если бы Кремль намеревался просто объявить вне закона память о лагерях и репрессиях, то появление политического руководства страны на этом открытии было бы странным. Напротив, оно представляло собой определенный уровень признания Большого террора и ужасов тех времен, но это признание, как и многое другое в России, должно было происходить на собственных условиях руководства. Соответственно, речь Путина на церемонии открытия была посвящена преодолению раскола и извлечению правильных уроков из истории - основным принципам его общего использования прошлого. В соответствии с этой речью российские чиновники и политики попытались переделать национальный нарратив вокруг ГУЛАГа так, чтобы он поддерживал их мировоззрение, а не умалял его; например, один из немногих российских музеев лагерей ГУЛАГа Пермь-36 в 2015 году был объявлен иностранным агентом и передан местным властям, которые с тех пор организовали новые экспозиции, посвященные вкладу заключенных в Великую Отечественную войну, и не осуждающие выставки о КГБ и охранниках лагеря (Coda Story 2020). Принудительное закрытие "Мемориала" в 2021 году - еще одно свидетельство одержимости контролем над повествованием; его следует рассматривать не как пример полного запрета памяти о ГУЛАГе, а скорее как запрет на неудобную или "непригодную" память.

Как показано в примере с музеем лагеря Пермь-36, несмотря на естественную тенденцию западных СМИ фокусироваться на Путине, что само по себе подстегивается (само)проекцией последнего как человека, полностью контролирующего ситуацию, российский президент был далеко не единственным и не самым агрессивным "создателем памяти". Вместо этого, как и в целом в российской политике, обращение к истории лучше рассматривать как сложную сеть практик и нарративов, продвигаемых государством и связанными с ним органами и в той или иной степени подхватываемых российскими гражданами. Это органичное восприятие затем присваивается государством и манипулируется таким образом, чтобы лучше представлять желаемый образ государства. В последующих главах я попытаюсь всесторонне рассмотреть эти виды использования истории и взаимодействия с памятью, показав, как обращение к истории одновременно служит легитимации политики и правления Кремля и делегитимации соперников посредством тактического и стратегического применения и продвижения трех основных мировоззренческих идей: необходимости сильного российского государства, особого пути России и мессианского статуса России как великой державы.

Обоснованием такого мировоззрения служит аргумент о том, что (правильные, патриотичные) русские имеют доступ к обогащенному пониманию мира, осознанию или сознанию собственной истории и традиций, что наделяет их привилегированным знанием о том, как устроен мир. Представление о том, что русские особенно информированы и осведомлены о собственной истории, также отвлекает внимание от расхождений внутри "пригодных" кремлевских исторических нарративов, смещая акцент с "того, что" известно, на "действие" знания. Это способствует тому, что Кремль может апеллировать к различным идеологиям, потому что, откровенно говоря, кто не хочет принадлежать к группе, обладающей особым пониманием исторической правды?

Все это не означает, что Кремль пытается создать у россиян подлинное повышенное понимание истории. До полномасштабного вторжения России в Украину я не рассматривал использование истории как выражение четкой или последовательной идеологии, а скорее как постфактум оправдание власти Кремля и его видения России. Однако с 24 февраля 2022 года стало ясно, что Путин и его окружение начали верить в собственную ложь. Это действия не столько циников, сколько экстремистов, совершающих преступления во имя Великой Отечественной войны и освобождения. Слишком долго вглядываясь в отражение собственного героического прошлого, Кремль заставил свою армию, свой народ и себя самого жить в зеркальном мире, где история перевернута.

Идея о том, что под руководством Путина россияне заново открывают для себя сознание своей культуры и истории, также является для СМИ и политиков средством оправдания политики, но она также выполняет символическую функцию и дает ощущение цели. Если объединяющий нарратив истории отвечает на вопрос, почему россияне принадлежат друг другу, то аргумент, что россияне обладают уникальным "культурным сознанием", отвечает на вопросы, почему Россия особенная, какое предназначение она выполняет как нация и почему она имеет право диктовать другим странам и даже контролировать их. Усилия Кремля по созданию этого образа культурного сознания, убеждению людей в его реальности и поощрению его физических проявлений, часто вопреки объективной реальности, являются определяющей чертой внутренней политики с (по крайней мере) 2012 года. Но для понимания этой идеологической функции сначала необходимо детально разобраться в том, как Кремль использует прошлое и обращается к истории.

Конспект книги

Чтобы аргумент о том, что россияне обладают доступом к особому и своеобразному сознанию, мог работать, правительство и поддерживающие его СМИ должны сначала определить границы этого сознания: что приемлемо и что неприемлемо, когда речь идет об обсуждении истории? Знание "истинной" истории и пропаганда "ложной" истории образуют здесь разделительную линию, а Кремль выступает в роли исторического арбитра, навязывая свои решения с помощью дискурсивных, законодательных и политических рамок, определяющих, какая история является патриотической, а какая - невыразительной. Глава 2 рассматривает эти рамки, обращая внимание прежде всего на усиление политики, такой как создание агентств, занимающихся защитой исторической правды, масштабное внедрение ориентированных на молодежь инициатив по военной истории и создание влиятельных организаций для продвижения кремлевских исторических нарративов. Однако, наряду с продвижением "правильного" взгляда на историю, правительство также занимается пресечением различных интерпретаций прошлого, принимая законы, запрещающие обсуждение табуированных исторических тем, препятствующие надлежащему историческому исследованию и даже заключающие инакомыслящих в тюрьму. Делегитимизируя альтернативные взгляды на историю с помощью законов о памяти, персональных преследований и замалчивания, правительство и его сторонники пытаются свести смысл патриотизма к взглядам человека на историю: якобы настоящие патриоты верят в прошлое Кремля и готовы его защищать.

Чтобы создать условия для убеждения людей в этой перспективе, Кремль и государственные СМИ стремились привить дискурс, в котором люди могли бы признать актуальность и важность исторических символов и ссылок, наводняющих новостные циклы. В главе 3 рассматривается, как прокремлевские политики и СМИ сделали историю актуальной темой повседневного обсуждения в новостном цикле, "исторически обрамляя" текущие события как продолжение и даже сплетение прошлого. Историческое обрамление обозначает интенсивную и развитую форму исторической аналогии, включающую сотни и даже тысячи отдельных сравнений между текущим и прошлым событием. В главе 3 подробно рассказывается о том, как всепроникающее чувство исторического нарратива сопровождало освещение в СМИ трех важнейших событий:

1. В первом исследовании российские СМИ и правительство рассматривают смешение украинского кризиса и Великой Отечественной войны в период с февраля по май 2014 года. На основе анализа 3 509 примеров в нем подробно описывается, как Кремль использовал призрак нацистов и украинского националиста времен войны Степана Бандеры, чтобы подорвать протесты на Майдане и оправдать аннексию Крыма перед внутренней аудиторией. По мере того как Россия разжигала войну в Донбассе на востоке Украины, СМИ представляли разгорающийся конфликт как повторение советско-нацистских сражений в Украине, а поддерживаемые Россией бойцы изображались как солдаты Красной армии, доблестно сражающиеся с фашизмом, как их деды и за память о них.

2. Второе исследование представляет собой крупнейший на сегодняшний день анализ российского освещения западных санкций. На основе анализа 3 889 примеров исторического фрейминга, использованных в период с июля по октябрь 2014 года, в нем подробно описывается, как источники использовали ностальгию по советскому и травму от распада СССР, чтобы представить санкции как попытку Запада унизить Россию, как в 1990-е годы, и даже уничтожить ее, как он якобы уничтожил СССР. Отвлекая внимание от экономических последствий (навязанных Кремлем) контрсанкций и растущей международной изоляции России, государственно-присоединившиеся СМИ превозносили политические меры Путина как свидетельство того, что он воссоздает стабильность СССР брежневской эпохи, мстя и устраняя деградацию конца 1980-х и 1990-х годов.

3. Третий пример - редкое англоязычное исследование того, как российские СМИ освещали военную интервенцию в Сирии. Опираясь на анализ 3 410 сопоставлений, сделанных в период с сентября по декабрь 2015 года, оно показывает, как источники изображали российское вмешательство в Сирию в основном в геополитических терминах, как справедливое восстановление постъялтинского порядка и статуса советской великой державы в ближайший послевоенный период. Российские СМИ смешивали критику Запада в адрес российского вмешательства в Сирии с политикой сдерживания США времен холодной войны, представляя Сирию как войну по доверенности. Исторические рамки Сирии в начале холодной войны предвещали возврат к более наступательному и мессианскому представлению о роли России в мире, что нашло отражение в государственной пропаганде российской культуры и истории в стране и за рубежом.

Эти исследования важны не только как примеры исторического фрейминга, но и потому, что они объясняют нарративы, с помощью которых многие россияне интерпретировали определяющие эпоху события в Украине и Сирии. Ни в коем случае не желая оправдать ложь российского государства при описании его действий на Украине и в Сирии, стоит проанализировать освещение этих сейсмических эпизодов государственными СМИ, чтобы понять, в каких рамках эти события были представлены миллионам россиян - особенно потому, что они обеспечивают контекст, в котором россияне понимают продолжающуюся агрессию их страны против Украины.

Продвижение медиа- и политического дискурса, в котором память имеет значение, требует двух элементов: во-первых, память необходимо сделать актуальной для настоящего; во-вторых, память и история должны быть объединены, чтобы внушить, что историческая правда и объективность уязвимы. Чтобы добиться последнего, Кремль опирался на секьюритизацию исторической интерпретации, переплетая использование истории с уже существовавшим медиа- и политическим дискурсом, который поддерживал основные элементы его мировоззрения. В главе 4 подробно описывается, как использование истории зависело от этих разнообразных смежных и связанных с ними нарративов, касающихся иностранных агентов, русофобии, исторической фальсификации и элитаризма, и рассматривается их значимость для поддержки основных целей кремлевского использования истории. В главе 4 утверждается, что обращение к истории зависит от того, насколько оно укреплено в этих параноидальных политических рамках и медийном дискурсе.

Проследив законодательные и дискурсивные рамки, в которые был встроен призыв к истории, в главе 5 рассматриваются перформансы и проекты, воплотившие эти слова и законы в жизнь для обычных граждан. Поощряя деятельность и вовлеченность в историю, правительство могло якобы мобилизовать граждан на исполнение и укрепление кремлевских исторических нарративов. Опираясь на личные интервью с государственными и независимыми деятелями культуры и доступ к неопубликованным рекламным материалам, глава начинается с описания роли Министерства культуры в продвижении патриотической истории в повседневную жизнь, причем инициативы часто курировал лично Владимир Мединский, министр культуры с 2012 по 2020 год. Подчеркивается роль Мединского как движущей силы обращения к истории. Проявляя фанатизм, который возмутил даже Путина, в этой главе показано, как Мединский действовал скорее как министр памяти, чем как министр культуры, возглавляя стремительный рост Российского военно-исторического общества (РВИО), которому правительство передает значительную часть своих инициатив по сохранению памяти.

Хотя РМГС явно контролируется правительством, она представляет себя как неправительственную организацию - тактика, используемая для маскировки государственных инициатив под независимые или низовые. Опасаясь независимых инициатив по сохранению памяти, правительство также взяло под контроль подлинные памятные мероприятия гражданского общества, примером чего является враждебное поглощение общенационального движения "Бессмертный полк", что опровергает мнение о том, что российское правительство хотело развить подлинное культурное сознание или историческое понимание, а не продвигать политизированную культурную память. Чтобы поддержать этот аргумент, данная глава опирается на интервью с основателем "Бессмертного полка" и с организаторами других мемориальных инициатив. Таким образом, в ней объединяются как реальные усилия по превращению истории в повседневный актуальный вопрос, так и тенденция правительства присваивать инициативы граждан по установлению связи с прошлым в несанкционированном виде, что отражает гибридность и искусственность государственного подхода.

Усилия Кремля по расширению своего (замаскированного) контроля над культурной памятью через историю, академические круги, внешкольные занятия, туризм и популярную культуру были направлены не на формирование исторического сознания, а на создание доказательств, подтверждающих его утверждение о том, что россияне обладают редким "культурным сознанием". В главе 6 эта концепция культурного сознания рассматривается более подробно, рассказывается о том, как Кремль и поддерживающие его акторы пытались превратить инструментализацию истории в национальную идею. Опираясь на информацию, представленную в предыдущих главах, в этой главе показано, как Кремль воспользовался собственной пропагандой истории для продвижения представления о россиянах как о переживающих своего рода приход к "культурному сознанию", когда нация заново открывает свое самоощущение, воссоединяясь со своей "истинной" историей. Исследуя официальные и медийные представления о культурном сознании, в этой главе рассматривается, как Кремль использовал историческую интерпретацию в качестве кляузы на патриотическое сознание, чтобы создать нарратив российского контрреволюционного сознания против западной культурной колонизации, которая (как утверждается) наиболее вопиюща в сфере исторической фальсификации. Он также проводит сравнение между культурным сознанием и (советскими шаблонами) классового сознания, причем СМИ и политики адаптируют последние для выполнения новых функций по привитию специфически прокремлевской формы патриотизма и культурной памяти.

Обрести культурное сознание - значит осознать структурную важность истории для повседневных факторов, значит признать и отвергнуть попытки исказить историю как - в конечном счете - попытки исказить реальность. Хотя культурное сознание может принимать различные формы - религиозные/либеральные ценности, антигомосексуализм - память и история являются наиболее важными среди них по своей объединяющей функции. Культурное сознание выступает в качестве национальной идеи, или смысла существования, российской нации, но это происходит после, а не до. Усилия государства по поощрению культурного самосознания лучше всего выразить не в виде идеологии, особенно если учесть, что при Путине идеология не имела большого значения в качестве мотивационного фактора действий ведущей партии (Gel'man 2021). Вместо этого речь идет о создании инфраструктуры для поддержки уже существующего мировоззрения, состоящего из трех основных элементов, рассмотренных выше: Россия как сильная великая держава, с особым путем развития и миссией.

В заключении, главе 7, размышляется об этом мессианстве и чувстве цели, собирая воедино ключевые нити книги, чтобы спросить, что будет дальше с российским политическим использованием истории, в том числе в контексте войны России на Украине. Она предсказывает продолжение опоры на исторические рамки или обращение к ним в ходе конфликта и отчаянный поиск события, которое могло бы послужить "Великой победой". Глава 7 также расширяет обсуждение российского политического использования истории на остальной мир, прослеживая точки сравнения и пересечения. Отказываясь от патологизации российской исторической озабоченности, она бросает вызов концептуализации российской политической культуры как нетипичной или полностью отличающейся от европейских или западных моделей, приводя примеры исторического фрейминга за пределами России, включая трагическую роль различных исторических фрейминговых нарративов в югославских войнах 1990-х годов.

В условиях, когда память и идентичность переплетаются как никогда, подпитываемые (отчасти реальными, а отчасти воображаемыми) культурными войнами, популизмом и недовольством, в конце книги утверждается, что интенсивный характер политического использования истории Кремлем делает Россию скорее экстремальным примером, чем исключением из глобальных популистских тенденций в сфере памяти, культурной и символической политики. Россия также будет играть роль в подпитке этих тенденций, поскольку она стремится нагнетать напряженность посредством хорошо задокументированных войн памяти со своими восточноевропейскими соседями и продвигать свои собственные нарративы и мемориальные традиции через дипломатию памяти (McGlynn 2021a). Все эти глобальные пропагандистские усилия вытекают из внутреннего использования истории, описанного в этой книге, и, в частности, из культурного сознания, которое представляет русских как наделенных привилегированным пониманием истории - своей собственной и мировой. Эта концепция сознания, которое в конечном счете привилегировано как высшая форма истины, не только оправдывает российское вмешательство за рубежом, но и является основной идеей, привлекательной для всего мира, особенно для тех, кто находится у власти и может не только использовать ее, но и определять сами границы того, что является сознанием и истиной. Поэтому тем более важно понять, что российское правительство делало в этой сфере на протяжении последнего десятилетия.

Глава 2. Политика Кремля в отношении памяти

Наша страна, где для многих гражданская война все еще не закончилась, а прошлое крайне политизировано, нуждается в тщательной культурной терапии. [Нужна культурная политика, которая, на всех уровнях - от школьных материалов до исторических документальных фильмов - формировала бы понимание единства нашего исторического процесса.

Владимир Путин (2012)

Эти мысли о необходимости "культурной терапии" - преподавания исторического единства - Владимир Путин высказал в 2012 году в обширном интервью, посвященном "национальному вопросу" и российской идентичности. Хотя Путин обсуждал эти идеи и раньше, это было самое подробное изложение на сегодняшний день. В этом интервью он также обозначил ставшие привычными параметры важности истории для российской идентичности, такие как распространение представления о "едином потоке" российской истории, протянувшемся через 1000 лет от князя Владимира (Volodymyr) до Владимира Путина. В последующих президентских выступлениях, начиная с "крымской речи" 2014 года в честь "возвращения" полуострова и заканчивая интервью Financial Times 2019 года, в котором он возвестил о гибели либерализма, эти идеи развивались и закреплялись, постепенно становясь все более выраженными и быстро переходя в крайности, особенно в том, что касается использования истории.

К 2020 году Владимир Путин даже зарекомендовал себя как своего рода исторический колумнист, написав для National Interest обширную статью о причинах Второй мировой войны, которая была тонко завуалированной попыткой разжечь войну памяти с соседями России, особенно с Польшей, которую он обвинил в развязывании конфликта. В статье российский президент также обвинил Запад в том, что тот позволил Советам "истечь кровью", и в целом использовал ту войну для обоснования статуса России как великой державы (Путин 2020). Не выдержав критики по поводу исторической точности , в 2021 году Путин опубликовал еще одну историческую статью о тесных связях украинского и российского народов, продвигая историографию, которая подрывает украинскую государственность и сильно противоречит мнению многих украинцев, которые вряд ли согласятся с тем, что отдельного украинского народа не существует, что их государство искусственное или что его существование обусловлено исключительно российской благосклонностью (Putin 2021a). В ретроспективе это эссе стало наглядным свидетельством полной изоляции Путина от реальности украинской национальной идентичности в 2020-х годах - изоляции, за которую дорого заплатили российские солдаты, когда украинцы приняли их как захватчиков, а не как освободителей.

Другие ведущие российские политики присоединились к своему президенту, назначив себя хранителями истории. В пропаганде использования истории также активно участвуют Владимир Мединский (помощник президента, бывший министр культуры), Вячеслав Володин (председатель Госдумы), Сергей Лавров (министр иностранных дел), Сергей Нарышкин (глава СВР, Службы внешней разведки России), Сергей Шойгу (министр обороны), Ольга Васильева и Сергей Кравстов (бывший и нынешний министры образования). Отчаянно пытаясь не быть забытым, в ряды этих самозваных историков попытался влиться и бывший президент Дмитрий Медведев. Его попытки присоединиться к растущему кругу самодельных исторических экспертов показывают, что изучение одного лишь Путина имеет ограниченную, хотя и популярную ценность. Вместо этого необходимо смотреть не только на Путина, но и на более широкий политический и медийный ландшафт, одержимый историей, о чем подробно рассказывается в этой книге.

Чтобы понять, что российское правительство хочет сказать об истории - или о чем-либо еще, - лучше всего начать с чтения того, что оно говорит. Как мы уже видели на примере конституционных поправок 2020, история занимает важное место в российском законодательстве, и то же самое можно сказать о его основных доктринах. Пожалуй, наиболее ярко это проявляется в культурной политике, в частности в Основах культурной политики Российской Федерации, а также в Концепции внешней политики, Доктрине информационной безопасности, Военной доктрине и всех трех Стратегиях национальной безопасности , выпущенных с 2012 года. Например, Концепция внешней политики 2016 года обязывает Россию "решительно противодействовать любым попыткам фальсификации истории или ее использования для нагнетания конфронтации и реваншизма в мировой политике, а также противодействовать попыткам пересмотра итогов Второй мировой войны, способствовать деполитизации исторической дискуссии" (MID 2016). В нем утверждается, что историческая специфика любой страны должна учитываться при продвижении универсальных ценностей, таких как права человека или свобода слова, которые лежат в основе концепции многополярности. Военная доктрина 2014 года содержит аналогичные утверждения, описывая культуру (включая историю) как неотъемлемую часть национальной безопасности, даже ставя ее в один ряд с внутренними угрозами терроризма. Она также призывает российских военных реагировать на дезинформационные кампании, которые якобы пытаются разрушить исторические, духовные и культурные традиции Отечества, ориентируясь на молодежь ("Российская газета", 2014а).

Этот явный акцент на милитаризации и секьюритизации исторической интерпретации также присутствует в Доктрине информационной безопасности, выпущенной в конце декабря 2016 года. Доктрина прямо связывает предполагаемые исторические фальсификации российской военной истории с текущей оборонной политикой, называя в качестве главной цели "нейтрализацию враждебной деятельности в информационной и психологической сферах, в том числе направленной на разрушение исторических основ и патриотических традиций, связанных с защитой Отечества" (Lenta 2015a).

В тексте подразумевается, что разногласия по поводу исторических нарративов представляют собой посягательство на сами основы нации. Это используется для оправдания пронзительного и интенсивного обращения к истории в политическом дискурсе, превращая несогласие с официальной исторической линией в экзистенциальную угрозу, от которой россияне должны защищаться. В своем послании Федеральному собранию в 2015 году Владимир Путин на одном дыхании процитировал готовность российских граждан защищать свои "национальные интересы и свою историю", как будто это одно и то же (Kremlin.ru 2015a).

Стратегия национальной безопасности России до 2020 года в версиях 2009 и 2015 годов также подчеркивает утверждение российских интерпретаций истории как средства сплочения общества против воспринимаемых экзистенциальных угроз, перечисляя следующие ключевые убеждения:

Противостояние в глобальном информационном пространстве вызвано тем, что некоторые страны пытаются использовать информационно-коммуникационные технологии для достижения своих геополитических целей, в том числе для манипулирования общественным сознанием и фальсификации истории.

Основой общероссийской идентичности народов Российской Федерации является сложившаяся в ходе истории система единых духовно-нравственных и культурно-исторических ценностей.

Эти ценности определяются в терминах, которые очень прочно опираются на историю, которая сама по себе подчеркивается как источник национального единства: "Историческое единство народов России - это преемственность истории нашей Родины" (Президет России 2009, 2015а). Подобные представления о многонациональном "историческом единстве" и преемственности России легко опровергнуть: во-первых, за столетие до этого заявления на территории России произошло три государственных распада; во-вторых, многие российские национальные меньшинства, такие как калмыки и чеченцы, трактуют историю России совсем не так, как этнические русские. Однако эти контраргументы, опровергающие "историческое единство" России, также указывают на то, почему правительство так рьяно его пропагандирует: чтобы восполнить отсутствие объединяющей национальной идеи, способствующей политической стабильности и власти Кремля.

Стратегия национальной безопасности (СНБ) до 2021 года продолжает работу, начатую в 2015 году, - крестовый поход по политизации и поляризации всех аспектов российской культуры (Kremlin.ru 2021). Как и призыв к истории в более широком смысле, это стратегия, озабоченная не столько безопасностью страны, сколько безопасностью правительства: документ ставит задачу мобилизовать российскую нацию, даже саму российскую идентичность, против западных гопников внутри страны и за рубежом. Стратегия читается как параноидальная диатриба против часто упоминаемых "внутренних и внешних врагов" России. Они маячат почти на каждой странице, скрываясь в рассуждениях о национальных интересах, сплоченности общества, экономике и стратегической стабильности. Но больше всего эти угрозы проявляются в частых упоминаниях о культуре, исторической правде, духовных и моральных ценностях, которые во многом можно рассматривать как манифест по развитию у россиян осознания одобренной Кремлем истории.

В СНБ-2021 защита исторической памяти названа стратегическим приоритетом национальной безопасности, а отдельный раздел посвящен защите традиционных российских духовно-нравственных ценностей, культуры и исторической памяти. В этой же стратегии народ (narod) назван носителем суверенитета России, а культурно-исторические ценности народа положены в основу его государственности (gosudarstvennosti). Поддержка и вера в сильное российское государство - это, пожалуй, главная идея путинской эпохи, для защиты которой, как и для защиты истории, используется инструментарий, а исторические ценности описываются как "базовый элемент [фундамент] будущего развития страны". В СНБ-2021 российские исторические ценности активно атакуются США и их союзниками, а также транснациональными корпорациями и иностранными неправительственными организациями (NGOs). В нем утверждается, что активизировались усилия по фальсификации российской и мировой истории, извращению исторической правды и уничтожению исторической памяти с целью ослабления тех, кто составляет ядро государства (т.е. этнических русских). Стратегия ставит своей целью защиту исторической правды, сохранение памяти и исторически осознанного единства, противодействие фальсификации истории, а также в поддержку патриотического воспитания (воспитания) на "исторических примерах" и защиту населения от развития чуждых идей и ценностей. Однако, хотя доктрины и стратегии, описанные выше, обеспечивают контекст того, как эти политики вписываются в более широкое видение правительством страны, стоит также рассмотреть, как правительство приступило к продвижению официально одобренных исторических нарративов.

Положительное подкрепление исторических нарративов

Напротив станции метро "Арбат" в центре Москвы стоит необычное уродливое здание, известное в народе как Дом дурака. Оно похоже на безвкусный диснеевский замок с башенками, покрытыми, как кажется, аккуратно расположенными амбарчиками. 9 мая 2012 года эти башенки словно дрожали, когда мимо проезжали танки, и я впервые наблюдал за Днем Победы в Москве . Вместе с тысячами других людей я наблюдал за тем, как военная техника добирается до Красной площади, где она шествует вместе с новейшими ракетами и войсками, несущими советские флаги Победы, под зажигательные ноты самой эпической музыки из когда-либо созданных. Со стороны милитаризм Дня Победы отличает его от более традиционных памятных мероприятий, и это действительно больше, чем день памяти. Несмотря на обилие ритуалов, новых и старых, День Победы - это еще и народный праздник, праздник для народа, в котором участвует каждый. Как и все остальные, в этот день я носил памятный символ - георгиевскую ленточку, дарил цветы ветеранам и посещал различные ансамбли песни и пляски, одетые в красноармейскую форму времен Второй мировой войны.

Хотя в последующие годы День Победы достигнет новых высот, в 2012 году, объявленном Владимиром Путиным "годом истории", городские власти приложили немало усилий, чтобы отметить 9 мая с размахом. В этом году были основаны исторические инициативы, а также (повторно) созданы Российское историческое общество (РИО) и Российское военно-историческое общество (РВИО). Несмотря на то, что это явно новые организации, первое претендует на преемственность с Императорским русским историческим обществом, распущенным после Октябрьской революции и отметившим свое 150-летие всего в четыре года. Аналогичным образом, РМСО заявляет о преемственности с организацией, созданной Николаем I, и поэтому называет себя 110-летней. Таким образом, их заявления отражают одержимость правительства и президента создать ощущение непрерывной преемственности между прошлым и настоящим.

Эти организации занимаются созданием музейных выставок, проведением конференций и других различных мероприятий, хотя РМХС в большей степени выполняла функции популярной культуры и, безусловно, играла более значительную роль, по крайней мере до ухода Владимира Мединского с поста министра культуры в январе 2020 года. После этого, в июле 2020 года, RMHS и RHS договорились о более тесном сотрудничестве, включая совместный доступ к культурным грантам. С тех пор две организации более гармонично усиливают работу друг друга, как, например, в декабре 2020 года, когда Путин поддержал совместную инициативу РМХС и РГБ по созданию мемориала русскому гражданскому населению, ставшему жертвой "геноцида" со стороны немцев (Е. Новоселова 2020b). Сама идея возникла в результате кампании Владимира Мединского по признанию жертв Второй мировой войны среди советского гражданского населения, число которых оценивается в 13-18 миллионов человек, жертвами "самого жестокого геноцида в истории". Эта кампания началась в марте 2020 года и была направлена прежде всего против различных взглядов зарубежных стран на историю (Яковлева 2021; Е. Новоселова 2021), о чем свидетельствует возмущенная реакция РМШ на утверждения о советской оккупации, содержащиеся в совместном заявлении президентов стран Балтии по случаю 75-й годовщины окончания Второй мировой войны (Е. Новоселова 2020a).

В прежние времена трудно было избежать ощущения конкуренции между двумя группами, что напоминало элементы советской практики создания теневых организаций. Эта напряженность приводила к спорам, таким как борьба за учебники, когда разные партии пытались убедить правительство в необходимости их переписать, а также получить контроль над тем, как они должны быть переписаны. В итоге победил Мединский. 30 июля 2021 года была создана Межведомственная комиссия по историческому образованию, которую возглавил Владимир Мединский. Это "наступательное" предприятие, в состав которого входят представители российского Министерства иностранных дел (МИД) и Совета безопасности. Ее цель - "защита национальных интересов" и "сохранение исторической памяти" от угроз иностранной пропаганды (Meduza 2021b).

Новая комиссия соответствует изменениям, внесенным в российские учебники истории с 2012 года. В 2013 году в целях стандартизации преподавания истории было предложено создать "единый учебник" по истории России, хотя эта идея давно вынашивалась российскими политиками. Тогдашний министр образования Дмитрий Ливанов и его предшественница Ольга Васильева, считавшаяся апологетом Сталина и близким союзником православной церкви (Hartog 2016), были вовлечены в процесс. Стало формироваться предложение по содержанию учебника: в частности, акцент должен был быть сделан на Великой Отечественной войне и значении России в мировой истории. В январе 2014 года детали этого предложения обсуждались с Путиным, после чего список одобренных на тот момент учебников по истории был проверен Ассоциацией историков России. Все учебники были отозваны, и только три были рекомендованы, включая один, изданный компанией "Просвещение" ("Просвещение"), принадлежавшей в то время близкому соратнику Путина Аркадию Ротенбергу; доля "Просвещения" на рынке выросла с 1,23 процента в 2013 году до 93,2 процента в 2015 году (Moskwa 2018).

Учебник "Просвещение" в основном содержит интерпретируемые первоисточники, но с более открытым подходом к спорным областям истории. Например, хотя в учебнике упоминаются сталинские репрессии и голод 1930-х годов в Украине, он делает большой акцент на важности индустриализации как фактора, смягчающего эти рукотворные трагедии. Российское военно-историческое общество Мединского принимало активное участие на официальном уровне в написании этих учебников истории, что дает некоторое представление о том, чего следует ожидать от новых учебников, которые будут утверждены или написаны комиссией. В августе 2021 года вышел первый из одиннадцати новых учебников, изданных "Просвещением". Он заканчивается редакционной главой писателя и журналиста Армана Гаспаряна, которая заметно отличается от остального материала, сформированного в основном из необработанных исторических источников. Последняя глава - о России после 2000 года - содержит вопиющие упущения, связанные с правлением Путина. Например, возрождение Чечни описывается как великий подвиг, достигнутый Рамзаном Кадыровым, опасающимся главы республики, без упоминания огромных федеральных средств, выделенных региону Кремлем, что является спорным вопросом в российской политике.

Однако, несмотря на определенную важность, не стоит переоценивать значение преподавания истории в целом, особенно учитывая значительное разнообразие как качества, так и типов школ в России и, соответственно, вариативность преподавания истории. Важность внешнего или параобразовательного взаимодействия с историей заслуживает как минимум равного внимания. В конце концов, современные школьники, если их попросят написать об историческом событии, скорее всего, обратятся к интернет-источникам, например, к Википедии. В этом случае они столкнутся с русскоязычной статьей о Второй мировой войне, в которой дается искаженная интерпретация пакта Молотова-Риббентропа , не упоминается убийство советскими войсками польских офицеров в Катыни и не говорится о Холокосте. После вторжения России на Украину, похоже, школьники могут лишиться даже этого источника, поскольку законодатели часто обсуждают целесообразность блокировки Википедии. Вместо этого школьникам придется обращаться к сайту история.рф - инициативе РМШ, который провозглашает себя самым популярным историческим порталом в российском Интернете (Рунете), и проекту "Дневник российской истории", направленному на популяризацию знаний об исторических событиях, особенно в регионах, через Интернет.

Правительство также запустило различные инициативы, направленные на то, чтобы сделать историю интересной для младшей аудитории. Такие инициативы, ориентированные на детей, направлены на пропаганду определенных исторических нарративов и понимания истории, при этом они тесно переплетаются с более широкой милитаризацией истории и детей. Одним из наиболее хорошо задокументированных примеров этого является молодежная армия (Yunarmiya), которая существует для того, чтобы обучать детей, чтобы они стали будущими солдатами, и прививать им ценности патриотизма, национальной службы и уважения к национальной и военной истории. Большое внимание уделяется памяти о прошлых военных операциях и кампаниях, а также о погибших солдатах. Молодежная армия имеет свои собственные военные патриотические клубы, которые часто включают в себя историческое образование, но в первую очередь предназначены для военной подготовки. Самый известный из них - Страна героев (Страна Героев), организованный совместно с РМШ и предлагающий студентам различные направления деятельности - от поиска останков солдат до реконструкции сражений и проведения информационных кампаний по истории - на различных площадках России. Существуют также военно-исторические лагеря, клубы и туры , о которых более подробно говорится в главе 5. Они курируются Министерством культуры (в отличие от Министерства обороны ) и якобы предназначены для обучения только истории.

Правительство также создало различные молодежные организации, содержание которых не ориентировано на историю, но форма которых обязана советской ностальгии и милитаризму. Подобные начинания стали более заметны во время военной интервенции в Сирию. Один из таких примеров - Российское движение школьников (РДШ), созданное вскоре после начала российских воздушных бомбардировок Сирии. Прокремлевские политики и СМИ изображали Движение как предвосхищение восстановления советской системы образования и детских движений, в частности советской пионерии, а также как средство формирования патриотически настроенных детей, готовых и желающих служить своей родине в военном отношении (Конюхова 2015). Хотя точных цифр нет, на сайте Российского движения школьников говорится об участии "миллионов школьников" (Российское движение школьников 2020). В отличие от программ и инициатив "Юнармии" и Министерства обороны, это движение больше похоже на молодежные инициативы Министерства культуры, поскольку акцент делается на патриотическом воспитании, а не на военной подготовке (Российское движение школьников 2020). Другой пример - деятельность "Руспатриотцентра" ( Rospatriottsentr), которая проводилась с 2016 по 2020 год и была направлена на повышение чувства гордости за страну и ее исторические символы, а также на готовность служить в армии.

Рост числа инициатив, ориентированных на молодежь, стал результатом комплекса мер, в которых военно-патриотическое воспитание было названо одним из главных приоритетов. В майских указах Путина 2012 года были обозначены направления дальнейшего развития России, а также увеличены инвестиции в военно-патриотические и военно-исторические клубы и лагеря (Гранина 2015). Это нашло отражение в выделении финансовых ресурсов: федеральный бюджет на военно-патриотическое воспитание с 2016 по 2020 год вырос более чем в два раза (до 1,68 миллиарда рублей) по сравнению с предыдущей версией, а на региональном уровне дополнительные расходы оказались еще выше (Альбертс 2020). Министерство образования, Министерство обороны, Министерство культуры и Агентство по делам молодежи (Росмолодежь) курируют эту программу, которая призвала более тридцати федеральных ведомств создать внутренние координационные органы по работе, связанной с патриотическим воспитанием. Хотя не все эти инициативы сосредоточены конкретно на истории, они все же фокусируются на прошлом, отдавая предпочтение преподаванию военной истории и подражанию героям боевых действий, как в утверждении, что "главной задачей советской системы образования было воспитание патриотов, готовых защищать свою Родину. В этом была вся ее цель [...] пора перестать следовать западным стандартам и вернуться к лучшим традициям российской и советской школы" (Лента 2014e). Эта цитата отражает общий рефрен государственных СМИ: военно-патриотическая подготовка необходима для того, чтобы Россия вновь обрела советское величие. Подобные комментарии также свидетельствуют об увлеченности молодежью и привлечении молодых к кремлевскому бренду исторически укорененного патриотизма.

Особенно важным зонтиком для многих государственных политик по всей стране является проект "Единой России" "Историческая память", который, как и многие другие призывы к истории, уходит корнями в 2007-8 годы, но по-настоящему заработал во время третьего срока Путина. В феврале 2017 года была запущена вторая итерация проекта, и только тогда стали появляться регулярные новости о его деятельности. Среди заявленных целей "Исторической памяти" - восстановление памятников исторического значения на федеральном и региональном уровнях и активизация работы по патриотическому воспитанию молодежи на основе богатого исторического наследия страны. Проект участвует в формировании учебной программы по истории в местных школах и обновлении краеведческих музеев. Кроме того, в рамках проекта проводятся мероприятия, связанные с реконструкцией сражений различных периодов российской истории и обследованием мест боев Великой Отечественной войны с целью поиска и перезахоронения павших солдат. Практически все мероприятия проекта имеют военный колорит, чаще всего связанный с Великой Отечественной войной. Это означает, что темы, которые выходят за рамки этого четырехлетнего периода истории страны, не получают должного внимания. Например, поиск слова "царь" на сайте проекта не дает никаких результатов, относящихся к царскому периоду России, демонстрируя, как многовековая история России отодвигается на второй план.

Сергей Нарышкин, влиятельный глава Службы внешней разведки России (СВР), тесно связан с проектом и является известным "создателем памяти", проявляя почти навязчивую озабоченность полицейской обработкой истории России. Нарышкин был председателем президентской комиссии РФ по противодействию попыткам фальсификации истории до 2012 года, когда он стал председателем Российского исторического общества в дополнение к руководству "Исторической памятью". На посту председателя "Исторической памяти" Нарышкину принадлежит заслуга в разработке программы "Диктант Победы" - по сути, теста на знание Великой Отечественной войны. Это общенациональная программа для всех возрастов, направленная на популяризацию знаний о войне. В ней принимают участие около 150 000 человек в год, и Нарышкин лично вручает сертификаты тем, кто получил высшие баллы ("Диктант Победы", n.d.). Конкурс - лишь одно из многочисленных мероприятий, посвященных Дню Победы ; их слишком много, чтобы перечислять их здесь, но среди других крупных инициатив - "Вальс Победы" (танцевальный конкурс), "Песни Победы" (концерт, который проходит по всей Европе для русских эмигрантов) и "Бессмертный полк" - шествие с портретами членов семей, принимавших участие в военных действиях.

Многие из этих инициатив появились относительно недавно: даже почти повсеместно распространенная георгиевская ленточка (оранжево-черный символ уважения к Великой Отечественной войне) стала выполнять свои функции только после рекламной кампании 2005 года (Kolstø 2016). С 2012 года появилось множество других инициатив и кампаний, а российское правительство добавило памятные даты и мероприятия в национальный календарь. К ним относятся День памяти российских воинов, павших в Первой мировой войне, и День сил специальных операций, посвященный аннексии Крыма, а также роли сил специальных операций прошлого и настоящего в создании российской "военной славы".

Другие памятные даты были расширены, как, например, военный парад 7 ноября, упомянутый в начале этой книги, в честь битвы за Москву. В 1941 году, когда нацисты оттеснили Красную армию до самой столицы, Сталин приказал в панике эвакуироваться, а затем передумал и призвал к обороне Москвы. Затем советский лидер провел парад в честь годовщины Октябрьской революции, чтобы показать своему народу и немецкой армии, что Советский Союз готов к бою. С 2015 года этот парад проводится все с большей помпой и церемонией, посылая, возможно, тот же сигнал тем странам, которые, по мнению российских лидеров, образно говоря, громят ворота Москвы. Несмотря на это, реальные события, приведшие к битве под Москвой, почти не упоминаются, отражая, как и прежде, перечень потерь и сокрушительных поражений, вызванных неумелым государственным управлением войной. Смерти и трагедии 1941 года были вызваны гитлеровскими войсками, но число погибших усугублялось масштабами контроля сталинского государства (McGlynn 2021d). Это не только создает проблемы для видения прошлого, но и подрывает этос "сильного государства".

Соответственно, эти и многие другие размышления оказались нежелательными в России. Когда телеканал "Дождь" попытался провести дебаты на тему того, что является приемлемой гибелью людей во время блокады Ленинграда , они были фактически внесены в черный список правительства, которое оказало давление на рекламодателей, чтобы те отказались от канала. Это служит напоминанием о том, что поощрение Кремлем определенных воспоминаний также сопровождалось негативным подкреплением; российское правительство приняло ряд законов о памяти, которые исходят из тревожного представления о том, что российская история находится под угрозой, о чем говорится в следующем разделе.

Война с историей

Если вы хотите продвигать аргумент о том, что ваша страна и/или народ обладают редким сознанием собственной истории, то вам также необходимо определить, что это за история: другими словами, что именно эти люди сознают? С 2012 года российское правительство ввело целый ряд новых законов и правил, регулирующих, что допустимо говорить об истории. Стремление привить "правильную" интерпретацию российской истории доходит до прямых запретов на высказывания, а именно: законодательство, касающееся патриотизма и опасности исторических фальсификаций, а также законодательство о свободе СМИ, подавляющее оппозиционные голоса. Чтобы оправдать эти законы о памяти, российские СМИ и политики представляют разногласия по поводу истории как геополитическую борьбу, точно так же, как они представляют геополитическую борьбу как повторение исторических эпизодов.

Эта преувеличенная интерпретация и поддержка ее государственными СМИ означают, что на самом деле инициатив больше, чем на самом деле. Например, в конце 2015 года российские СМИ и политики заговорили о том, что необходимо - и намерено - создать "бригады", которые будут бороться с предполагаемыми фальсификаторами истории:

В начале 2016 года в России будет создана академическая бригада по разоблачению фальсификаций военной истории. Прежде всего она будет изучать историю Второй мировой войны и вопросы, связанные с фальсификацией победы советского народа в Великой Отечественной войне.

Лента 2015f

Несмотря на широкое обсуждение, эти бригады так и не были созданы. Бригады также не были единственной "антифальсификационной инициативой", которая была объявлена, а затем отменена. Созданная в 2009 году президентом России Медведевым Комиссия по противодействию попыткам фальсификации истории в конце концов зачахла, не оставив после себя никаких следов. Это неудивительно, поскольку у российского правительства мало причин содействовать объективному историческому расследованию; его цель - создать впечатление, что существуют люди, стремящиеся фальсифицировать историю и тем самым нанести вред России. Подобные заявления усиливают впечатление, что существует серьезная проблема с фальсификацией истории, которую необходимо решать военным путем, как если бы это была проблема безопасности, но на самом деле она никогда не будет реализована.

Такая секьюритизация истории способствует созданию атмосферы, усиливающей пагубное влияние российского законодательства, ограничивающего различные исторические нарративы, а также потворствующего преследованиям тех, кто озвучивает альтернативные взгляды на историю (Bassin et al. 2017; Ferretti 2017). Это помогает правительству объединить большую часть населения вокруг двусмысленной и презентистской интерпретации прошлого, которая отдает предпочтение стабильности, преемственности и сохранению политического статус-кво, потому что кто хочет быть разоблаченным как враг Победы 1945 года? Российский ученый Олег Реут (2016) очень точно подытожил намерения правительства, когда отметил "рвение" нынешней власти к тому, чтобы люди идентифицировали себя с памятью о войне, а также к тому, чтобы превратить эту идентификацию в поддержку самого правительства. Таким образом, кремлевские законы о памяти отражают более широкие репрессивные меры, принимаемые в России с 2012 года: законы настолько широки, что могут быть применены практически ко всем, но, как мы узнаем, они применяются почти исключительно к политическим оппонентам. Произвол и расплывчатость законов заставляют всех быть в напряжении, побуждая людей внимательно следить за тем, как правительство использует историю, чтобы не попасть под действие новых законов.

Поначалу казалось, что лай Кремля гораздо хуже его укуса: он вроде бы готов угрожать, но вряд ли будет действовать. Но со временем ряд законов, касающихся истории, был кодифицирован, в том числе конституционные изменения 2020 года . Замаскированные под поправки, эти дополнения по сути представляли собой новую конституцию, в которой теперь закреплялась необходимость "увековечить Победу советского народа в Великой Отечественной войне 1941-1945 годов". Также была принята первая статья Федерального закона "О противодействии экстремистской деятельности" (о запрете на публикацию изображений людей, которых судили в Нюрнберге). В феврале 2021 года была принята новая поправка, не имеющая отношения к конституции, запрещающая клеветать на ветеранов. Оппозиционер Алексей Навальный, уже находившийся в тюрьме за нарушение условий условно-досрочного освобождения, когда его вывезли в Германию для лечения от отравления "Новичком", был обвинен и признан виновным по этому же закону после того, как он раскритиковал политизацию ветеранов "Единой Россией" в преддверии конституционного референдума 2020 года.

Эти законы дополнили уже существующие, введенные с 2012 года, такие как статья 354, якобы направленная на запрет реабилитации нацизма. На первый взгляд, этот закон не кажется особенно противоречивым, однако, помимо того, что он запрещает оправдывать или пытаться реабилитировать нацизм, он также запрещает проявлять неуважение к символам воинской славы России, распространять информацию о неуважении государственных праздников, связанных с обороной страны, или распространять заведомо ложную информацию о деятельности СССР в годы Второй мировой войны (Kurilla 2014). К "ложной" информации относится признание факта аннексии СССР прибалтийских государств. Статья 354, предусматривающая крупные штрафы за ее нарушение, сокращает пространство для обсуждения истории, делая нелегитимными даже незначительные отклонения от официальной памяти правительства о войне. В качестве наглядного примера тех, на кого направлен этот закон, можно привести дело школьника из западносибирского города Перми, который в июне 2016 года был осужден по этому закону за "фальсификацию истории". Его преступление заключалось в том, что он написал, что СССР несет определенную ответственность за Вторую мировую войну, поскольку напал на Польшу вместе с Германией. Высокие оценки мальчика на уроках истории в школе были приведены в качестве доказательства того, что он знал, что делал, и сознательно распространял ложную информацию (HRW 2017).

Чаще всего федеральные и местные власти применяют эти законы о памяти не массово, а выборочно и целенаправленно. Например, Следственный комитет РФ по Волгоградской области возбудил уголовное дело против Алексея Волкова, координатора волгоградского штаба Навального, по статье 354.1 за публикацию фотографии огромного военного мемориала "Родина-мать зовет" в Волгограде с лицом статуи, измазанным зеленым аэрозолем, который был использован для ослепления Алексея Навального на один глаз. Алексей Волков был впоследствии освобожден Верховным судом, но репутационный ущерб был нанесен (Новая газета, 2019). Менее громкие, но не менее тревожные примеры - Владимир Лузгин, оштрафованный на 200 000 рублей за "публичное отрицание решений Нюрнбергского процесса и распространение ложных сведений о деятельности СССР в годы Второй мировой войны" (Челищева 2016). Лузгин репостнул на своей странице ВКонтакте статью "Пятнадцать фактов о бандеровцах , или о чем молчит Кремль", в которой напомнил о совместном нападении СССР и Германии на Польшу в сентябре 1939 года и начале Второй мировой войны (Правитель РФ 2017; Пушкарская 2017). Художественная лицензия также не всегда дает возможность избежать наказания: против блогера Николая Горелова было возбуждено (хотя впоследствии прекращено) дело за вымышленное литературное произведение о Второй мировой войне, в котором обвинение утверждало, что текст содержит информацию, "выражающую явное неуважение к обществу, о днях воинской славы и памятных датах, связанных с защитой Отечества" ("Новая газета", 2020).

Применяемые бессистемно и неравномерно - по крайней мере, до февраля 2022 года - эти законы оказывают охлаждающее воздействие на историков, других ученых и творческих личностей в России и за рубежом. Пожалуй, самые громкие примеры - запрет книг историка Энтони Бивора в российских школах за то, что они содержат "нацистскую пропаганду", и отказ Министерства культуры показать черную комедию Армандо Ианнуччи "Смерть Сталина" из-за ее непочтительного отношения к советской истории. До 2022 года исследование, содержащееся в этой книге, было гораздо менее значимым и находилось в серой зоне с точки зрения обсуждаемых российских законов, поскольку его можно было трактовать как попытку фальсификации или оскорбления памяти о Великой Отечественной войне. С февраля 2022 года она, несомненно, будет рассматриваться как нарушение одного или нескольких законов, касающихся клеветы на ветеранов и неуважения к Российской армии. Еще до вторжения России на Украину многие западные ученые были вынуждены изменить направленность своих исследований или рисковать невозможностью опубликовать свои результаты, поскольку опасались влияния своей работы на испытуемых или быть признанными невъездными в страну, а затем не иметь возможности вернуться в Россию. Другие ученые, включая более молодых исследователей, которые говорили со мной на условиях анонимности, не смогли получить разрешение от своих (британских) университетов на поездки для изучения исторической памяти из-за соображений безопасности исследователей. Однако даже такое неприятное положение дел меркнет по сравнению с ограничениями, наложенными на некоторых российских историков.

Ситуация в российских исторических исследованиях и смежных дисциплинах на протяжении большей части путинского правления характеризовалась усилением репрессий, хотя и скрытых, а не явных: если вы не хотите потерять работу, вам следует избегать писать на определенные темы. Хотя есть много отдельных историков, исследующих важные и спорные области советской и российской истории, все чаще это скорее исключение, чем норма, что порождает атмосферу самоцензуры и оппортунизма. Например, в 2016 году многие ученые подняли шум, когда появились доказательства того, что Владимир Мединский сплагиатил свою кандидатскую диссертацию, посвященную "проблемам объективности" в освещении российской истории со второй половины XV по XVII век. Павел Уваров, глава экспертной комиссии по истории в Академии наук, отказался от комментариев, несмотря на свою должность и убедительные доказательства (Уваров 2018).

Гораздо более строгие ученые относились к себе гораздо менее мягко, чем Мединский. Если вы решите исследовать сложную тему и поставить исследование выше своей карьеры, вам грозит наказание и преследование со стороны одной из различных организаций, призванных "защищать историческую правду". Некоторых ученых, занимающихся неудобными темами, даже лишали докторских степеней; например, Министерство образования и науки (тогда) аннулировало докторскую степень Кирилла Александрова, написавшего диссертацию о том, почему некоторые советские люди присоединились к власовцам-коллаборационистам. 5 Его докторская степень была аннулирована, поскольку исследование не способствовало воспитанию патриотизма (Gutiontov 2018). Кроме того, многие ученые, занимающиеся вопросами памяти, культуры или политики, которые критиковали использование истории правительством, были уволены со своих постов, в том числе Николай Копосов, Кирилл Мартынов и Илья Кукулин. Проблемы Николая Копосова начались еще в 2009 году, когда российские власти напали на архив "Мемориал", где хранятся свидетельства заключенных в ГУЛАГе, о чем много писала академик Дина Хапаева, жена Копосова. Это стало первым выстрелом в неравной войне, которая ведется в истории и по сей день. Копосов был вынужден покинуть страну в 2012 году после того, как открыто критиковал политику памяти, навязываемую стране и ее ученым.

Введение законов о памяти, несомненно, расширило репрессивный инструментарий Кремля для очернения неудобных исторических нарративов, но даже без этих законов правительство может полагаться на старые, испытанные и проверенные тактики, чтобы заставить замолчать инакомыслие. В качестве примера можно привести дело Юрия Дмитриева, руководителя карельского отделения "Мемориала", который известен своими исследованиями преступлений сталинского режима, в частности, в Сандармохе, месте сталинских массовых захоронений в Карелии, недалеко от границы с Финляндией. Владимир Мединский и местное отделение RMHS пытались утверждать, что среди более чем 9 000 погибших были советские военнопленные, расстрелянные финнами во время Первой и Второй советско-финляндских войн. Достоверных доказательств этому нет, но это вписывается в более широкое повествование - своего рода аллегорическую правду - о страданиях советского народа во время Второй мировой войны. Соответственно, те, кто отрицает символизм этой аллегории, подвергаются очернению, преследованию и судебному преследованию, хотя и не обязательно по закону о памяти: Юрий Дмитриев не был привлечен к ответственности ни по одной из статей Уголовного кодекса, связанных с исторической памятью, вместо этого его обвинили сначала в сексуальном насилии над приемной дочерью и использовании ее для создания детской порнографии (обвинения, по которым он был впоследствии оправдан), затем в незаконном хранении огнестрельного оружия (по которым он также был оправдан), а затем в сексуальном нападении на свою дочь, за что он в настоящее время отбывает три с половиной года лишения свободы. Мемориал" и другие правозащитные организации считают, что дела против Дмитриева носят политический характер и связаны с его работой по истории сталинских репрессий (Meduza 2021a). Другой карельский историк, Сергей Колтырин, был осужден на девять лет по обвинению в педофилии и умер в тюрьме; были утверждения, что это дело также было политически мотивировано в связи с исследованием Колтырина о Сандармохе (Жуков 2020; Маркелов 2020). Хотя невозможно определить точную природу вышеупомянутых дел, отсутствие надлежащей правовой процедуры и верховенства закона в России означает, что к обоим приговорам следует относиться с подозрением и рассматривать их в контексте растущего подавления независимых - и неудобных - форм расследования в России.

Цензура в СМИ

С момента своего прихода к власти в 1999 году Владимир Путин продемонстрировал глубокое понимание важности СМИ в формировании чувства принадлежности к нации и определении того, кто принадлежит, а кто нет (Postill 2006). Став президентом, Путин почти сразу же начал ограничивать свободу СМИ и прессы, приступив к поглощению (государством или его союзниками) недружественных изданий (Gehlbach 2010). Тем самым он добился того, что практически все телеканалы и почти все крупные газеты стали принадлежать государству или дружественным государству бизнесменам. Хотя Путин и его правительство не изменили рыночную основу, на которой функционировали СМИ и которая делала их в значительной степени зависимыми от рекламы, они резко ограничили свободу СМИ по сравнению с относительной (если она контролировалась олигархами) свободой 1990-х годов (Berlin 2002).

Эти усилия активизировались после возвращения Путина на пост президента в 2012 году. Явно встревоженный массовыми протестами, предшествовавшими выборам 2011 и 2012 годов, Путин ввел гораздо более жесткие ограничения на протесты и свободу слова, включая репрессивные законы о блогах, ограничения на владение СМИ и законодательство, запрещающее "экстремистские" взгляды и/или реабилитацию нацизма, как отмечалось выше. В частности, были внесены поправки в статью 19.1 Закона о СМИ, которые ввели запрет на прямой или косвенный контроль любого иностранного правительства, международной организации или иностранного лица - в том числе гражданина России, имеющего иностранное гражданство, - более чем над 20 % акций любого российского СМИ (Дума 2021). С тех пор Дума использовала этот закон как троянского коня для введения более жестких мер в отношении СМИ путем внесения поправок в первоначальное законодательство. Самым печально известным стало введение штрафов за распространение в СМИ материалов, произведенных организацией, признанной и зарегистрированной в качестве иностранного агента в России, если на таких изданиях нет специального знака, обозначающего издателя как "иностранного агента". Ограничения распространяются на публикации и сообщения, распространяемые онлайн или через социальные сети. В 2021 году Кремль и ФСБ значительно расширили круг организаций и журналистов, отнесенных к иностранным агентам, нацелившись на всех, кто выпускал неблагоприятные материалы, а также расширив список видов деятельности, которые не должны освещаться СМИ или журналистами, желающими избежать такого определения.

В интервью со мной журналист, работавший в то время в государственных СМИ и пожелавший остаться неизвестным, подтвердил, что события, приведшие к ситуации на Украине, стали поворотным пунктом в отношении государственного контроля и его влияния на новостную комнату (Журналист [анонимно] 2018). После аннексии Крыма СМИ и правительство использовали популярность аннексии, чтобы подчеркнуть единство российского народа за президентом, считая тех, кто расходится с ним, "пятой колонной" (Путин 2014). Но сделать это им удалось благодаря изменениям в медийном ландшафте, произошедшим не только с самого начала мандата Путина, но и в преддверии и в первые дни протестов на Евромайдане. В этот период правительство упразднило информационное агентство "РИА Новости" и заменило его на "Россия сегодня", возглавляемое Дмитрием Киселевым, который в 2014 году был наказан за роль главного пропагандиста Кремля. Чтобы дать представление о его увещевательном стиле, в первые дни войны на Украине в 2014 году Киселев с ухмылкой пригрозил, что Россия может превратить США в радиоактивную пыль. Его главным редактором в "России сегодня" является главный пропагандист RT Маргарита Симоньян. При всех своих проблемах РИА Новости ранее обеспечивало относительно бесцензурную атмосферу, журналистам предоставлялась свобода исследовать практически все области, и в целом они были защищены от политических выпадов (Журналист, ранее работавший в РИА Новости [анонимно] 2018). За поглощением "РИА Новости" вскоре последовало увольнение Галины Тимченко, редактора независимого новостного портала "Лента". Примерно в то же время власти атаковали оппозиционный телеканал "Дождь" за проведение вышеупомянутых дебатов о том, должен ли был СССР сдать Ленинград нацистам во время Второй мировой войны, чтобы избежать ненужных страданий мирного населения.

С февраля 2022 года государство стало гораздо более жестким в своих попытках усилить контроль, но традиционно Кремль использовал широкий спектр методов для контроля над СМИ и направления их освещения, включая взятки, преференции, косвенный контроль через собственность, контроль над рекламой и отказ в предоставлении доступа к информации (Вартанова и Лукина 2017). Этот политический контроль, в свою очередь, был усилен хорошо задокументированной самоцензурой среди журналистов, работающих в государственных СМИ, которые способствовали созданию собственных границ, не требуя от правительства их указания (Бенюмов 2013). Ситуация усугубляется документально подтвержденным влиянием государственного телевидения на Рунет (Cottiero et al. 2015) и слиянием новых социальных медиа с более традиционными формами СМИ (Gaufman 2015). Более того, закон о СМИ от 2017 года заставил новостные онлайн-агрегаторы включать только СМИ, зарегистрированные в федеральном агентстве Роскомнадзор (то есть только одобренные государством СМИ). В противном случае доступ к сайту может быть заблокирован. Таким образом, выбор источников, используемых Яндексом, самой популярной поисковой системой в России, был исчерпан (Wijermars 2021).

Российское правительство значительно расширило законодательство в сфере коммуникаций, ужесточив контроль над интернет-инфраструктурой, онлайн-контентом и конфиденциальностью коммуникаций. В последние годы были приняты новые законы и нормативные акты, которые расширили и без того значительные возможности властей по автоматической фильтрации и блокировке интернет-контента. Это означает, что российское правительство больше не зависит и не требует сотрудничества с провайдерами для осуществления блокировки. Более того, оно может использовать и другие методы для изменения контента, как в случае с "Яндексом", где, помимо вышеупомянутых ограничений на регистрацию, Кремль настоял на использовании алгоритма, который отдает приоритет контенту государственных СМИ и сильно затрудняет появление антикремлевских СМИ. С момента ухода основателя Павла Дурова в 2014 году крупнейший российский сайт социальных сетей "ВКонтакте" тесно сотрудничает с правительством. Кремль часто угрожает как отечественным, так и зарубежным компаниям социальных сетей штрафами или ограничением доступа на рынок, что обычно, но не всегда, приводит к их подчинению. Конечно, такие компании, как Google и Facebook, продемонстрировали обезоруживающую кротость перед лицом требований Кремля - особенно в отличие от их готовности платить налоги - как это было видно, когда обе компании закрыли контент, созданный командой Навального для поощрения тактического голосования (Smart Voting) под давлением властей (Roth 2021). Подобные меры являются частью более широкого проекта Кремля по распространению своего суверенитета на интернет, в надежде создать параллельную сеть, работающую исключительно на российских серверах. В теории, хотя до ее реализации еще далеко, так называемый интернет-суверенитет позволит России разработать технологию выборочного ограничения доступа к запрещенному контенту без риска сопутствующего ущерба. Несмотря на то что эти меры связаны с новейшими технологиями, они представляют собой не более чем цифровое воплощение одержимости Кремля культурным суверенитетом и контролем над культурным пространством.

В результате такого государственного контроля и его усиления у некоторых сторонних наблюдателей появилась тенденция рассматривать все российские государственные СМИ как одномерную пропаганду, не связанную с реальностью и не заслуживающую доверия, подобно поздней советской прессе. Это ошибочное предположение и неверный подход. Во-первых, любое серьезное исследование конструирования идентичности должно в полной мере учитывать дебаты и дискурс СМИ в изучаемой стране. Более того, в России, по данным опросов Левада-центра с 2013 по 2018 год, телевидение было основным источником информации почти для 90 % респондентов, при этом более 50 % доверяли изображению событий на телеканалах больше, чем любому другому источнику (Левада-центр 2018). Новостные программы федерального телевидения (такие как еженедельные выпуски новостей "Вести недели" и "Воскресное время") очень влиятельны, поскольку транслируются на всю страну для всего воображаемого политического сообщества (Burrett 2011). Количество просмотров этих программ также значительно выросло в период с 2012 по 2015 год (Полуэхтова 2015). Таким образом, российские СМИ пользуются значительной популярностью и должны рассматриваться в качестве объекта исследования, поскольку они серьезно относятся к своей работе по убеждению людей в проправительственных нарративах. Следующая глава как раз и посвящена этому, поскольку в ней рассматривается, как СМИ пытались представить поворотные моменты во внутренних и внешних делах России как исторические повторы эмоционального, даже травматического прошлого.

Глава 3. Прошлое как настоящее. Историческое обрамление Украины, санкций и Сирии

24 августа 2014 года российские и пророссийские силы провели по улицам Донецка десятки всклокоченных украинских военнопленных. Когда пленные проезжали мимо толпы, разъяренные гражданские зрители выкрикивали оскорбления в их адрес, бросали предметы и тухлую еду. Поддерживаемые Кремлем ополченцы , возглавлявшие это стилизованное шествие, были одеты в георгиевские ленты , памятный символ победы СССР над нацизмом. На первый взгляд, присутствие такой символики может показаться необычным и даже случайным, но это было частью целенаправленной попытки наполнить парад смысловыми денотатами Великой Отечественной войны. Парад пленных украинских солдат был тщательно продуман и повторял парад Красной Армии нацистских военнопленных по улицам Москвы в 1944 году. Российские СМИ внимательно освещали его, исторически оформляя не только парад, но и весь конфликт на востоке Украины как повторение эпической битвы Советского Союза против нацистской Германии.

Зрелище 2014 года стало ужасающим примером того, как в российской политической культуре постоянно происходит репрезентация Великой Отечественной войны и других исторических триумфов и трагедий. Ужасающий, но далеко не редкий: этот тип смешения был лишь одним из десятков тысяч исторических ссылок, (пере)созданных российскими СМИ и политическими акторами с 2012 года. Вместе взятые, эти ссылки составляют подробный нарратив, в котором текущие события "исторически обрамлены". Историческое обрамление можно определить как обрамление СМИ современного события в рамках исторического прецедента: СМИ объединяют сегодняшний и прошлый эпизоды. Основа теории фрейминга заключается в том, что СМИ фокусируют внимание на определенных событиях, а затем помещают их в смысловое поле. В российских СМИ, освещавших несколько важных событий во время третьего президентского срока Путина, это поле смыслов располагалось в рамках выборочных и эмоциональных нарративов о прошлом. Таким образом, парад украинских военнопленных должен был опираться на историческую рамку, которая уже была заложена СМИ в сознание зрителей и исполнителей.

Этот конкретный фрейминг основан на сравнении российскими государственными СМИ конфликта на Украине с Великой Отечественной войной - сравнительный контент, на котором строится нынешний нарратив России о "денацификации" Украины. Но были и другие, и в этой главе подробно рассматриваются три примера исторического фрейминга как ключевого элемента в попытках правительства и СМИ сделать историю настоящей. Чтобы прояснить, как это работает, я применил "анализ фреймов", разновидность дискурс-анализа, к освещению российскими СМИ и правительством трех ключевых событий, произошедших в определяющие эпоху 2014 и 2015 годы: украинского кризиса, введения жестких западных санкций против России после крушения MH17 и российской военной интервенции в Сирии. Из всех существующих методов анализа медиадискурса я решил, что анализ фреймов лучше всего подходит для анализа процесса. Функция фрейма заключается в определении проблемы (и ее причин), утверждении моральных аспектов проблемы и последующем предложении решения (Kuypers 2006).

В своем подходе я принял уточненный подход Майкла Каччиаторе, Дитрама Шойфеле и Шанто Айенгара (2016) к анализу фрейминга, в котором подчеркивается необходимость изучения "фрейминга эквивалентности" - растущей тенденции СМИ к детальному сравнению и смешению одного события с другим. В той же статье они также подчеркивают важность уже существующих, культурно зависимых "схем" (здесь: точек сравнения) для успешного фрейминга в СМИ. Это оказалось весьма уместным для моего анализа освещения событий в российских СМИ, поскольку в качестве точки сравнения выступала знакомая, мифологизированная версия истории.

В плане применения я адаптировал подход Марка Миллера (1997), в котором он картирует фреймы с помощью частоты ключевых слов, основывая свой метод на идее, что фреймы строятся посредством стратегического использования или пропуска определенных слов и фраз. В своем анализе фреймов я сначала установил наличие исторического фрейма и составляющих его субнарративов, а затем сравнил использование фреймов в разных источниках. Мне удалось сохранить необходимую детализацию, анализируя тексты по отдельности, что позволило учесть в анализе нечасто встречающиеся слова, относящиеся к фрейму. Выявив наличие исторического фрейма, я сгруппировал ключевые слова и фразы в тематические кластеры, адаптировав методику, использованную Брюсом Этлингом и др. в их анализе российской блогосферы (Etling, Alexanyan and Kelly 2010).

Российские СМИ и политики используют эти подробные аналогии, чтобы подчеркнуть актуальность истории, придать ей значение для повседневной жизни людей. Вместо того чтобы использовать историю как краткую аналогию, пользователи исторического фрейминга фокусируются на детальной и интенсивной демонстрации повторения и повторяемости исторического события в настоящем. Первая и наиболее заметная особенность - интенсивность уровня повторения. Часто повторяющееся смешение прошлого исторического события с настоящим новостным событием составляет основной и самый базовый прием, необходимый для исторического фрейминга. Во всех исследованиях, упомянутых в этой главе, высокий уровень повторения исторических сравнений продолжался в течение как минимум двух месяцев, причем все источники последовательно описывали предполагаемое повторение истории.

Повторяющееся и ограниченное поле исторической референции в СМИ также опирается на тенденции, выявленные учеными, работающими с российскими СМИ, где освещение ограниченных тем с повторяющимися мотивами описывается как определяющая характеристика новостной повестки дня (Stent 2013: 112). Использование таких приемов особенно ярко выражено в заявлениях правительства, в правительственной ежедневной "Российской газете" и ежедневном таблоиде "Комсомольская правда". Эти источники повторяют почти одинаковые фразы, как в примерах, взятых из российских государственных СМИ, освещавших введение Западом санкций в 2014 году:

Объявив о своей победе в "холодной войне"...

Российская газета 2014c

Так называемые "победители" в холодной войне решили надавить на события...

Президет России 2013

Победители, в кавычках, в холодной войне...

Чигишов 2014j: 34.17

Подобные приемы напоминали позднесоветский период, когда использовались повторы и набор фраз, включая почти точное повторение целых кусков языка или "шаблонов" (Gorham 2016; Yurchak 2005: 63). Другой прием, особенно заметный в бульварной прессе, заключался в том, что СМИ контекстуализировали новые статьи, включая в них пространные выдержки из предыдущих материалов (Mazur 2014). Аналогичным образом "Российская газета" вставляла в свои материалы целые разделы из связанных предыдущих статей (Забродина 2014а, 2014б; Домчева 2014; Зубков 2014; Воробьев 2014б, 2014а).

Несмотря на склонность к повторам, для сохранения значимости сравнения источники должны были адаптировать свои повествования к развитию событий. Обращения СМИ и политиков к историческим точкам сравнения были более частыми и драматичными в те моменты, когда объективная реальность угрожала делегитимизировать российскую версию событий. Напротив, анализ использования СМИ ссылок на историческое обрамление, отслеженный по датам, показывает, что они сокращали использование исторического обрамления, когда события развивались в пользу правительства, подтверждая убеждающие намерения, лежащие в основе использования исторического обрамления. СМИ и политики часто сопровождали такие изменения сменой тона, так что любое увеличение количества ссылок происходило наряду с более острой и милитаристской риторикой. Например, при освещении украинского кризиса на неделе, закончившейся 23 марта 2014 года, последовавшей за аннексией Крыма , большинство СМИ значительно сократили количество сравнений украинского кризиса с Великой Отечественной войной, заметно смягчив риторику (Чигишов 2014c: 03.54).

Историческое обрамление само по себе не является новым явлением и опирается на давнюю традицию исторической аналогии сверху вниз в России: война в Донбассе была объединена с Великой Отечественной войной, так же как советские власти представляли 1941-1945 годы как повторение войны 1812 года против Наполеона, которая, в свою очередь, изображалась как повторение битвы под Москвой 1612 года. Возможно, использование исторического фрейминга имеет свои корни не только в конфликтах и разделениях, но и в коммунистическом прошлом, где власти часто пересказывали историю "в презентистских рамках" (Lampe 2003: 4), напрямую связывая ее с сегодняшним днем. Коммунистические лидеры часто обращались к прошлому, чтобы поддержать легитимность новых социалистических государств, "обеспечивая исторический прецедент" (Lampe 2003: 4; см. также Brandenberger 2002).

Изучая памяти на посткоммунистическом пространстве, Майкл Бернхард и Ян Кубик (2014) описывают концепцию, схожую с историческим обрамлением: мнемоническое наслоение. Этот термин обозначает, как одна память сочетается с другой, принимая ее подтекст. Однако, несмотря на структурное сходство, историческое фреймирование отличается тем, что предполагает детальное смешение текущих событий с историческими. Более того, исторические события выполняют не только сравнительную, но и каузальную функцию: поскольку настоящее событие совпадает с прошлым, мы знаем, как будет развиваться настоящее событие - точно так же, как и прошлое. Иначе говоря, вместо того чтобы накладывать друг на друга нарративы, в историческом обрамлении они сливаются воедино. Это объединение также отличает историческое обрамление от понятия Александра Эткинда " memory event", поскольку последнее создает разрыв с общепринятой репрезентацией данного исторического события, тогда как историческое обрамление - это интенсификация уже принятой репрезентации (Etkind 2010). Тем не менее, есть некоторые схожие эффекты, а именно: историческое обрамление, как и события памяти, наделяет прошлое новой жизнью, хотя, возможно, не в будущем, а в настоящем.

Джуария Гилани и др. ближе всего подошли к изложению исторического фрейминга в своем исследовании исторических аналогий и их эффектов (Ghilani et al. 2017). Некоторые из приведенных ими аналогий являются примерами исторического фрейминга, поскольку они представляют собой устойчивые и интенсивные смешения, но, несмотря на то, что здесь есть совпадение, историческая аналогия часто представляет собой одноразовое неразвитое сравнение, в отличие от исторического фрейминга. Более того, как уже отмечалось, историческое обрамление требует если не причинно-следственной связи, то, по крайней мере, структурного сходства, которое (предположительно) приводит к аналогичным результатам: настоящее событие происходит так, потому что и/или так же, как и прошлое событие, произошло именно так. Это касается как абстрактных и умозрительных связей, как между Великой Отечественной войной и украинским кризисом 2014 года, так и более конкретных, как между более близкими событиями 1990-х годов и эпохи Путина. Несмотря на эти расхождения, многие выводы Гилани и др. актуальны: например, они показывают, что нарративы СМИ становятся гораздо более впечатляющими при использовании развитых исторических аналогий.

Применяя дискурс-анализ для понимания того, как работают нарративы исторического обрамления, я стремилась дать подробное описание, объяснение и критику текстовых стратегий, используемых для "натурализации" исторической одержимости в источниках, чтобы она выглядела как реакция здравого смысла (Riggins 1997: 2). Источники, которые я анализировала, перечислены ниже в алфавитном порядке:

Аргументы и факты" - еженедельная московская газета, принадлежащая Правительству Москвы по состоянию на 7 марта 2014 года. Газета выходит большим тиражом 1,2 миллиона экземпляров и пользуется большой популярностью еще с советских времен (Media Landscapes 2018). По сравнению с другими государственными СМИ, газета допускает широкий спектр мнений при освещении событий, но только в допустимых пределах.

Комсомольская правда" - проправительственная бульварная газета, основанная в 1925 году и распространяемая по всей России. В Советском Союзе она была официальным органом комсомола, молодежного крыла Коммунистической партии Советского Союза, хотя сейчас она ориентирована на массового читателя. Газета принадлежит не напрямую государству, а компании Media Partner, которая, в свою очередь, принадлежит группе ESN, энергетической компании, возглавляемой Григорием Березкиным, имеющим тесные связи с "Газпромом" и правительством. По данным TNS Gallup Media, "Комсомольская правда" была самой читаемой газетой в 2011 году, а ее онлайн-версия - самым посещаемым сайтом в 2008 году, когда в последний раз такие данные публиковались до начала третьего срока Путина (von Feilitzen and Petrov 2011).

Kremlin.ru - официальный сайт президента России и администрации президента. Здесь собраны все официальные заявления правительства, интервью и соответствующая документация администрации президента.

Лента" - популярная московская онлайн-газета, посещаемость которой в 2018 году составила более 600 000 человек в день (Alexa Internet 2018). В 2014 году главный редактор Галина Тимченко и почти половина сотрудников были уволены за то, что не устраивали правительство своим освещением событий на Украине. Кремль поставил проправительственного редактора, и освещение событий в Украине - и многое другое - резко изменилось.

Mid.ru - это сайт Министерства иностранных дел , на котором публикуются интервью, документы и заявления министра Сергея Лаврова, а также его официальных лиц и пресс-секретарей.

Российская газета" - ежедневная правительственная газета, в которой публикуются официальные указы и заявления, а также статьи, написанные журналистами. По охвату аудитории, согласно опросу TNS Россия 2012, "Российская газета" занимала третье место в начале третьего президентского срока Путина (Хвостунова 2013).

Вести недели" - вечерняя воскресная программа новостей на государственном телеканале "Россия-1" . В 2015 году "Вести недели" стали лауреатом некогда престижной российской премии в области телевидения "ТЭФИ" за лучшую информационно-аналитическую программу, а в 2014 и 2015 годах доля аудитории в прайм-тайм слоте составляла в среднем 15-16 %. Ведущим "Вестей недели" является Дмитрий Киселев, который был включен в санкционный список ЕС и США за производство антизападной и антиукраинской пропаганды во время кризиса и конфликта на Украине в 2014 году.

Воскресное время" - конкурент "Вестей недели" в качестве основного вечернего воскресного выпуска новостей. Выходит на Первом канале - самом просматриваемом федеральном канале России. Генеральный директор канала - Константин Эрнст, убежденный и влиятельный сторонник Кремля, а его владельцами являются компании, использующие непрозрачные структуры, расположенные в налоговых гаванях. В исследуемый период "Воскресное время" пользовалось большой популярностью, занимая пятнадцатое место среди программ всех жанров в 2014 году, в среднем 8,1 миллиона зрителей на каждый эпизод, больше даже, чем у "Вестей недели" (Полуэхтова 2015).

Я выбрал эти источники, потому что они представляют широкий спектр популярных государственных СМИ, прямо или косвенно контролируемых правительством, поддающихся его давлению и, следовательно, представляющих взгляды, которые правительство хотело бы продвигать. Более того, хотя все они являются государственными, они рассчитаны на разные целевые аудитории и разные формы СМИ, что дает представление о разнообразии, которое предлагают государственные СМИ в освещении событий, рассматриваемых ниже, начиная с украинского кризиса.

Украинский кризис как Великая Отечественная война

Протесты Евромайдана (также известные как Революция достоинства) начались в ноябре 2013 года. Они были вызваны решением тогдашнего президента Виктора Януковича не подписывать соглашение о торговой ассоциации с ЕС. Это решение последовало за предложением Владимира Путина о значительных скидках на энергоносители и помощи Украине в размере 15 миллиардов долларов, и Янукович, похоже, соблазнился этими обещаниями и испугался перспективы отторжения России. Для многих украинцев решение Януковича символизировало нежелательный выбор будущего Украины, идущей по российскому, а не западному пути. Люди вышли на улицы, повторив протесты по всей стране. В течение зимы 2013-14 годов украинская полиция неоднократно жестоко реагировала на протесты, в результате чего погибло более 100 человек. Несмотря на это - и лютый холод - протесты продолжались до февраля, когда на следующий день после заключения при посредничестве ЕС соглашения о досрочных выборах президент Янукович потерял доверие полиции и бежал из Киева. В образовавшемся вакууме власти оппозиционные партии, представленные на Майдане и в Раде, сформировали временное правительство.

Россия поставила под сомнение легитимность этих действий, охарактеризовав демонстрантов и временное правительство как ультраправых экстремистов в духе лидера украинских националистов времен Второй мировой войны Степана Бандеры. Ложно заявив, что русскоязычным жителям Крыма грозит геноцид, Россия осуществила быструю и безукоризненно выполненную аннексию полуострова, впоследствии "узаконенную" фиктивным референдумом 16 марта 2014 года. Вскоре после этого Россия собрала войска на границе с Украиной и направила регулярные и нерегулярные войска для развязывания антикиевского насилия на востоке Украины. На русском языке это назвали "русской весной", но восстание нашло меньшую поддержку, чем ожидалось, и столкнулось с украинской армией, которая была готова дать отпор. То, что начиналось как стычки между лоялистами и "сепаратистами", к апрелю 2014 года переросло в вооруженный конфликт. Этот конфликт унес жизни 14 000 человек и перерос в еще более жестокую войну 2022 года, которую Россия начала против Украины под предлогом защиты Донбасса и "денацификации" остальной части страны.

Что показали российские СМИ?

Как подробно описано в главе 2, контроль Кремля над СМИ становился все более жестким в преддверии и во время Евромайдана: было ликвидировано РИА Новости, уволена Галина Тимченко и ее редакция из "Ленты", после того как они сбалансированно освещали украинский кризис и даже взяли интервью у ультраправого украинского политика . Даже в "нормальные времена" администрация Путина "проводит еженедельные плановые совещания для руководителей СМИ", на которых распространяет ключевые линии (Yaffa 2019). В самые напряженные дни украинского кризиса такие встречи проводились ежедневно. Сейчас, просматривая архив сайта "Ленты", можно заметить, что статей, связанных с украинским кризисом, осталось очень мало, а те, что остались, дают противоречивые интерпретации, отражающие взгляды как уходящих, так и приходящих журналистов.

Усиленный контроль Кремля не только над "Лентой", но и над большинством основных СМИ привел к сходству повествования и позиции государственных СМИ, поскольку российское правительство приложило все усилия, чтобы протесты на Майдане не пересекли границу. У демонстрантов на киевском Майдане были общие проблемы с теми, кто протестовал против фальсификаций на выборах в России всего двумя годами ранее. Подъем протестов в соседней Украине был бы воспринят правительством как прямая угроза внутренней стабильности Российской Федерации. Этот страх был усилен настойчивыми заявлениями президента Путина о том, что Евромайдан, как и протесты на Болотной, был организован и профинансирован США, и эта интерпретация распространялась в самых разных источниках (Аргументы и факты 2014d; Бузина 2014; Стариков 2014). Это способствовало формированию представления о том, что США и Запад постоянно организуют цветные революции с целью дестабилизации ситуации в России, что способствовало формированию устоявшегося представления о России как об осажденной крепости.

Изображение событий в Украине в российских СМИ сильно отличалось от реальности: демонстрации Евромайдана были наспех (не)организованными протестами, в которых участвовали все слои украинского общества, как хорошие, так и плохие. Изначально вызванные отказом Януковича подписать торговое соглашение с Европейским союзом, протесты вскоре переросли в мощное отстаивание справедливости, достоинства и образа жизни. Однако среднестатистический зритель не нашел бы ничего вдохновляющего в освещении этих протестов российскими СМИ, которые изображали их как поддерживаемый американцами переворот во главе с фашистами против законного президента. Согласно этой точке зрения, Россия была вынуждена вмешаться в последовавшую анархию, чтобы защитить русскоговорящих в Крыму и на востоке Украины (Делягин 2014).

Общий нарратив можно разбить на четыре составляющие, каждая из которых занимала центральное место в освещении на разных этапах и была сосредоточена на следующих смешениях: новое украинское правительство как бандеровцы; поведение украинского и западного правительств как сродни нацистам; война на Востоке как повторение Великой Отечественной войны; Русская весна и возвращение Крыма как новая Великая Победа. Рассказывая об украинском кризисе как о Великой Отечественной войне, российские СМИ использовали предсказуемо русифицированную и избирательную интерпретацию периода 1941-5 годов, без обсуждения пакта Молотова-Риббентропа или какого-либо нюансированного описания украинских националистов, некоторые из которых сражались как против нацистов, так и против Советов. Хотя российские СМИ использовали и другие нарративы (например, Майдан как цветная революция) для объяснения политического кризиса в Украине, изображение украинского кризиса как рецидива Великой Отечественной войны было заметной интерпретацией в материалах государственно ориентированных СМИ. Практическая цель этого нарратива заключалась в делегитимации жалоб протестующих на Майдане, тем более что они имели много общего с жалобами, озвученными во время массовых протестов 2011-12 годов в России, но государство также использовало этот нарратив для усиления доминирования Великой Отечественной войны в культурной памяти, что впоследствии могло выполнить национально объединяющую задачу.

Огромное количество повторяющихся ссылок на Великую Отечественную войну при освещении украинского кризиса было самым основным приемом, который использовали СМИ, чтобы убедить зрителей в правомерности этой конфляции. Изучая новостные сообщения источников в период с 22 февраля по 25 мая 2014 года - начиная с решения Януковича бежать из Украины и заканчивая избранием нового президента Петра Порошенко, - я выявил 3509 отдельных сравнений украинского кризиса с Великой Отечественной войной. Пик использования этого сравнительного нарратива пришелся на преддверие крупных событий, таких как аннексия Крыма и референдумы в Донецкой и Луганской народных республиках (ДНР и ЛНР, соответственно). Неудивительно, что, учитывая эмоциональный характер этого нарратива, два наиболее таблоидных источника, "Комсомольская правда" и "Вести недели", использовали этот тип сравнений чаще всего.

Естественно, СМИ подчеркивали различные исторические элементы в зависимости от темы исследования: например, если "Правый сектор" проводил марш, СМИ ссылались на бандеровцев (последователей Степана Бандеры), а при освещении вооруженного "сопротивления" Донбасса украинской армии - на героизм Красной армии. Казалось, что у каждой группы и каждого актора есть свой исторический двойник. Часто эти нарративы опирались на одновременно создаваемые дискурсы, изображающие оппозиционеров предателями или Путина народным героем, но маскировали эти дубли в исторические одежды. Конечно, эти двойники существовали и ранее, и использовались аналогичным образом - их знакомость была частью их силы. Таким образом, это был не новый прием, а расширение ранее использовавшихся исторических аналогий и исторического обрамления. Чтобы понять, как это работает, необходимо рассмотреть, как СМИ рассказывали о каждом компоненте нарратива, начиная с истории Майдана и подготовки к войне 2014 года на востоке Украины.

Призрак Степана Бандеры

В самом раннем варианте нарратива в центре внимания находилась противоречивая фигура Степана Бандеры, а действия и протесты промайдановских украинцев сравнивались с тем, как внутренние враги и коллаборационисты ослабляли советскую власть и способствовали захвату территорий нацистами во время и до Великой Отечественной войны. Эта точка зрения занимает видное место в российских учебниках по истории (Загладин 2017). Популярный в правительственной ежедневной газете и таблоиде "Комсомольская правда", этот аргумент был наиболее доминирующим в первые недели украинского кризиса (22 февраля - 23 марта 2014 года). Быстрое принятие СМИ этого фрейма может быть связано с прецедентом. В 2004 году российские СМИ с готовностью объединили "оранжевую революцию" с Великой Отечественной войной, хотя и в меньших масштабах (Журженко 2015). Еще раньше советские политики использовали ссылки на преступления украинских националистов и коллаборационизм во время и после Великой Отечественной войны, чтобы подорвать претензии Украины на независимость (Fedor et al. 2017; Marples 2007). Академик Зенон Кохут даже утверждал, что в просоветских/пророссийских украинских СМИ "ни одна историческая тема не получила столько места в 1990 и 1991 годах, как ОУН-УПА" (Kohut 1994: 136-7).

Опираясь на эту историю, СМИ стремились демонизировать значительную часть протестующих на Майдане, представляя их критику политической системы Украины как продиктованную этнонационализмом и фашистской идеологией. 6 Главным ключевым словом в этом субнарративе был бандера и слова, производные от этого корня, такие как бандеровцы и бандеровщина (время Бандеры). В совокупности производные от слова "бандера" составили более 72 % всех ключевых слов. Во время Второй мировой войны бандеровские националисты воевали как вместе с нацистами, так и против них, совершая зверства против евреев, поляков, русских и украинцев. Российские политики часто ссылались на эти преступления, например, когда представитель МИДа назвал тех, кто воевал в украинском ополчении, мотивированными исключительно восхищением "Бандерой, Шухевичем и другими пособниками немецких нацистов во время Второй мировой войны, которые вместе с ними воевали против собственного народа, уничтожая этнические меньшинства, проживавшие на Украине" (MID 2014). Эта цитата иллюстрирует проводимое во многих источниках различие между хорошими и плохими украинцами - троп, распространенный в российских нарративах о Второй мировой войне.

Объединение промайдановских украинцев с бандеровцами не было плодом воображения Москвы. Степан Бандера остается противоречивой и вызывающей разногласия фигурой в Украине, где (в очень широком смысле) его демонизируют на востоке как жестокого коллаборациониста, но почитают на западе Украины как человека, боровшегося за независимость Украины. На Майдане в 2013-14 годах были сторонники Бандеры, но говорить о том, что большинство протестующих исповедовали бандеровские взгляды на будущее Украины, было бы абсурдно (Marples and Mills 2015). Российские СМИ продвигали эту точку зрения, чтобы преувеличить роль и значимость крайне правых партий в постмайданной политике и делегитимизировать цели протестующих. Они сосредоточились на членах националистической политической партии "Свобода", "которые прославляют Степана Бандеру [... и] сносят памятники советской эпохи и мемориалы героям Великой Отечественной войны" (Комсомольская правда, 2014).

Смысл этого нарративного компонента заключался в том, что бандеровцы 1940-х годов возвращаются и снова захватили власть на Украине во время протестов Евромайдана и отстранения от власти Виктора Януковича. Представляя на сайте новое временное правительство в Киеве, эти бандеровцы якобы приступили к лишению прав русскоязычных, продолжая свою идеологическую ненависть к русским и всем неукраинским меньшинствам в стремлении этнически очистить территорию от русского народа и его истории. Во многом это была война памяти, переросшая в реальную войну, поскольку при поддержке российских иррегулярных формировались вооруженные банды (или "батальоны самообороны ") для защиты статуй Ленина и военных мемориалов от реальных и мнимых угроз со стороны мародерствующих сторонников Майдана.

Термин "бандеровец" давно используется в России как слово, обозначающее предателя и украинского националиста, но СМИ также не остались в стороне от своевременных исторических разоблачений преступлений, совершенных украинскими коллаборационистами. В этот период правительство обнародовало множество архивов военного времени о преступлениях нацистских коллаборационистов на Украине, а также отчеты о преступлениях, совершенных (якобы) современными бандеровцами. Самым заметным правительственным отчетом стала "Белая книга" о преступлениях Украины против человечности, выпущенная МИДом. В ней содержались изображения зверств украинских националистов 1940-1950-х годов, а также описания (в значительной степени воображаемых) современных преступлений, которые использовались для того, чтобы вселить страх в русофобского читателя, представив украинские государственные структуры как полностью соучастников террора, инициированного вышедшими из-под контроля бандеровскими молодчиками. Среди других ключевых слов - вариации на тему ОУН/УПА (Украинской националистической армии) и СС "Галичина", 8 , хотя и содержащие всего двадцать семь и двадцать две ссылки соответственно. Последнее было ссылкой на единственную украинскую добровольческую дивизию СС, которую некоторые западные украинцы пытались реабилитировать.

Ранний акцент кремлевских СМИ на Бандере был намеренно сделан, чтобы вбить клин между двумя близкими народами, имеющими обширные родственные связи. Но не все россияне поддались этому нарративу; около 30 000 человек приняли участие в московском Марше мира, направленном против агрессии Кремля и предшествовавшем референдуму в Крыму (Reuters 2014). СМИ свободно окрестили этих российских демонстрантов бандеровцами (Гришин 2014b). В "Российской газете" Тамара Шкель описала "открытую демонстрацию символики бандеровцев и тех украинских националистических подразделений, которые выступали на стороне фашистов в качестве карательных батальонов и участвовали в массовом уничтожении своих соотечественников и граждан других европейских стран" (Шкель 2014b). Использование термина "бандеровцы" - как здесь, так и в других местах - для обозначения (в первую очередь) этнических русских представляется довольно аисторичным. В то время как СМИ часто и открыто ссылались на военное сотрудничество украинцев и других национальностей, таких как татары и чеченцы, во всех источниках было только одно упоминание о военном сотрудничестве этнических русских. Вместо этого, как уже говорилось выше, российскую оппозицию сравнивали с бандеровцами, поскольку государственные СМИ пытались перенести любой негативный аспект Второй мировой войны на другие части бывшего Советского Союза (в основном на Украину и страны Балтии).

Остальные доказательства для сравнений были в основном интуитивно выведены из поведения бандеровцев во время Великой Отечественной войны: они делали это тогда, значит, их наследники будут делать это сейчас. Президент Путин развил эту линию рассуждений в Федеральном послании, широко известном как "Крымская речь", в марте 2014 года (Kremlin.ru 2014), когда он представил сторонников временного украинского правительства как коллаборационистов, чье поведение следует оценивать по действиям бандеровцев в Великой Отечественной войне: "Все уже могут точно сказать, что они будут делать дальше, эти украинские наследники бандеровской идеологии, человека, который сотрудничал с Гитлером во время Второй мировой войны [...] они будут пытаться создать этнически чистое украинское государство" (Президет России 2014d). Излишнее использование Путиным слова "украинский" повторило разделение на "хороших" (русофобских) и "плохих" (националистических/прозападных) украинцев, преобладающее в российских СМИ, пересказывающих события Евромайдана и Великой Отечественной войны.

Назвав украинских националистов коллаборационистами, Путин представил их как нелояльных России, подразумевая, что события в Украине - это внутреннее дело России. Эта точка зрения также прослеживается в различных СМИ:

Речь идет не только об уничтожении государства [Украины], центром которого является Москва. Достижение этой исторической цели никогда не решит проблему раз и навсегда. Напротив, речь идет скорее об уничтожении русских как народа, о расколе славян [...] именно эта программа реализуется сейчас на Украине под руководством США.

Шаблинская 2014b

Подобные аргументы не только демонстрировали устаревшее и снисходительное российское понимание Украины, отрицавшее ее государственность, но и служили для легитимизации одобрения Госдумой ввода российских войск на Украину 1 марта 2014 года (Ключкин и Дмитриев 2014). В конце концов, если существует экзистенциальная атака на Россию и реальные усилия по историческому искоренению ее народов и культуры, то логично, что русские должны дать отпор. Этот аргумент по-прежнему занимает видное место в российском политическом дискурсе: как упоминалось в начале главы 2, и Путин, и Медведев написали исторические эссе о российско-украинском единстве в 2021 году, которые пестрят снисходительными и псевдоисторическими рассуждениями о том, почему Украина не является настоящим государством. Представление об украинцах как о бандеровцах также было преобладающим объяснением того, почему украинцы сопротивлялись российскому вторжению в 2022 году.

Многие источники также пытались найти удобных союзников среди народов, разделяющих нынешние или исторические разногласия России. Это удавалось с разной степенью успешности; например, было много неудачных попыток настроить поляков против украинцев, возрождая исторические обиды (Гамов 2014a; Черных 2014). СМИ также брали интервью у украинских евреев и раввинов, готовых провести параллели между нацистами и новым украинским правительством (Ивашкина 2014b). Однако для подкрепления своих истеричных историй им часто приходилось полагаться на дезинформацию и ложь . Так, RT намеренно выдумывал истории, в которых украинцев обвиняли в антисемитизме (Sokol 2019), а российские новостные каналы оставляли за собой широкий документальный след из фальшивых свидетелей и историй, включая распятых малышей (Demirjian 2015).

Новый порядок: Нацисты маршируют по Киеву

По мере того как кризис 2014 года в Украине затягивался, а Россия вторглась на полуостров Крым, чтобы аннексировать его, освещение становилось все более истеричным. Многие аргументы будут узнаваемы для тех, кто смотрит российскую пропаганду об Украине в 2022 году. В частности, с начала марта 2014 года на сайте все чаще стали появляться попытки представить украинцев не только коллаборационистами, но и откровенными нацистами. В этом аргументе обсуждение новыми украинскими властями (так и не принятого) закона о статусе русского языка и усилия военных по восстановлению порядка на востоке Украины сравнивались с развитием нацистской идеологии и ее последствиями для тех, кто жил под нацистским правлением и оккупацией. Целью этого нарратива было представить попытки временного правительства восстановить суверенитет в Донбассе как подпитываемые идеологическим расовым шовинизмом. Его использование олицетворяло повышенную интенсивность осуждения источниками новых украинских властей и политической реальности в Украине. При этом данная аналогия была гораздо менее заметна, чем бандеровское сравнение, в российском внутреннем освещении: российские СМИ почти в три раза чаще ссылались на Бандеру, чем на нацистов. Сравнения с нацистами, напротив, были гораздо более распространены в российских СМИ, ориентированных на иностранцев, таких как RT, которые не могли полагаться на внутрикультурное понимание термина "бандеровцы".

Аргумент "украинцы как нацисты" представлял собой не замену бандеровского нарратива, а скорее его усиление, поскольку СМИ пытались мобилизовать поддержку российского вмешательства, а не просто очернить Украину. Наиболее часто употребляемым термином был "нацист" - 240 упоминаний, за ним следует "Гитлер" - 175 упоминаний. Среди других достаточно заметных ключевых слов - " Геббельс" (часто в отношении украинских и западных СМИ), "свастика" и "СС" - от тридцати пяти до сорока упоминаний. Несмотря на явное преувеличение, журналисты использовали риторические приемы, чтобы придать своим нацистским аналогиям фактический характер: от ссылок на сомнительные или выборочные исторические документы (Шестаков 2014а) до использования весьма специфических сравнений с такими событиями, как пожар в Рейхстаге (Гришин 2014а) или "Ночь длинных ножей" (Чигишов 2014а: 01.06.34). Многие из упомянутых событий были внутригерманскими, произошедшими до или в самом начале Второй мировой войны, как это видно из комментариев Путина о нынешнем и потенциальном будущем политическом руководстве Украины:

Но в этих условиях любой может стать лидером. Вы помните, как действовали отряды [Эрнста] Рёма, когда Гитлер пришел к власти. А потом эти [браунширтские] отряды Рёма были уничтожены, ликвидированы, по сути. Но они сыграли свою роль в приходе Гитлера к власти. Могут произойти самые неожиданные сценарии.

Президент России 2014b

Как и в приведенном выше примере, отдельные нацисты, такие как Рём и Геббельс (Розова 2014; Гришин 2014a; Холмогоров 2014), символизируют жестокую и пропагандистскую природу нового украинского правительства.

В российских государственных СМИ создавалось впечатление, что новые украинские власти устанавливают условия, аналогичные тем, что были в 1930-е годы в нацистской Германии. По словам мерзкой журналистки таблоида Ульяны Скойбеды, "фашисты побеждают на Украине". Давайте называть вещи своими именами: в конце концов, люди, которые провозглашают превосходство одной нации над другой, - это фашисты. Ну, или нацисты, если мы хотим быть очень точными в терминологии" (Skoibeda 2014a). Скойбеда также упоминает Гитлера, абвер, киевские улицы, "покрытые свастикой", и "разрушенные еврейские магазины", рисуя картину города, захваченного нацистами. Хотя в Украине были и есть ультраправые, это были гротескные преувеличения. Вместо того чтобы признать свои преувеличения, журналисты, такие как Скойбеда и Михаил Делягин из "Аргументов и фактов", представили ужасающее содержание своих материалов как доказательство того, что только у России(нс) есть возможность говорить правду, какой бы уродливой она ни была: "Давайте посмотрим правде в глаза: государственный переворот, поддержанный и во многом напрямую организованный Западом, привел к власти в Киеве самых отъявленных нацистов" (Делягин 2014).

В одном грубом, хотя и немного абсурдном примере еженедельная новостная программа "Воскресное время" сравнила нацистский пропагандистский листок с украинскими инструкциями по безопасности для прифронтовых территорий, подробно разбирая каждую строчку и помещая два изображения рядом друг с другом, чтобы создать впечатление сходства (Korolev 2014c: 10.00). Но на самом деле у этих двух документов было очень мало общего, что было очевидно любому полунаблюдательному зрителю. СМИ также ссылались на архивные документы, многие из которых были недавно опубликованы правительством и касались Степана Бандеры, украинских коллаборационистов и нацистской оккупации Украины (Nikitin 2014). Тщательно приуроченные правительством публикации архивных свидетельств объединяли исторические факты с современной пропагандой. Этот тип свидетельств был гораздо более популярен в освещении украинского кризиса, а в двух других изученных событиях (санкции и интервенция в Сирии) СМИ делали очень мало подобных ссылок.

Высокопоставленные члены российского правительства воздерживались от того, чтобы называть отдельных западных политиков нацистами, но их СМИ этого не делали (Filmoshkina 2014). ЕС и США все чаще стали привлекаться к обсуждению после введения ими первого раунда санкций против России 17 марта 2014 года за аннексию Крыма. Неудивительно, что российские СМИ привели самые резкие сравнения нацизма с НАТО, охарактеризовав их как современные СС (Снегирев 2014). Печально иронично, что заявления о том, что Запад поддерживает нацистов, сопровождались антисемитскими комментариями: "И я очень удивлен, что, несмотря на это [историю], ЕС принял решение о конфронтации с Россией [на Украине]. Значит ли это, что они поддерживают нацистов? Там [в Европе] куча супербогатых евреев!" (Шаблинская 2014a). Подобный комментарий подразумевал, что все остальные знали, что нацисты пришли к власти в Украине, но только Россия была достаточно смелой, чтобы сказать об этом вслух, и этот подтекст Кремль очень четко сформулировал в 2022 году. Это развивает более широкий аргумент о том, что только Россия способна, хочет и достаточно смела, чтобы защищать историческую правду.

Малая Отечественная война

Повышенное внимание к боевым действиям 1941-1945 годов сопровождало и подпитывало превращение войны памяти России с Украиной в реальный конфликт. Многие будущие очаги конфликта на востоке Украины выросли из формирования так называемых батальонов самообороны - часто поддерживаемых, организованных и укомплектованных российскими добровольцами - для защиты статуй советских героев войны от банд бандеровцев. Затем эти отряды превратились в ополчение, опять же возглавляемое, вооруженное и частично укомплектованное русскими добровольцами. Нетрудно было определить симпатии российских СМИ и правительства, где "сепаратисты" характеризовались как отважные "партизаны" (Шестаков 2014б; Кагарлицкий 2014а; Варсегов 2014) или героические защитники Великой Победы, идущие по бесстрашным стопам Красной армии (Аргументы и факты 2014б).

Напротив, российские СМИ сравнивали действия украинских военных (и ополченцев) со зверствами, совершенными нацистскими оккупационными войсками во время Великой Отечественной войны (Дунаевский 2014a). Боевые действия на Украине путали с Великой Отечественной войной, накладывая ссылки на одно на другое или используя символические фигуры, чтобы связать эти два конфликта в сознании аудитории. Этот аргумент был особенно заметен в телерепортажах, которые в комментариях к кадрам боевых действий в Донбассе либерально смешивали конфликт на востоке Украины с Великой Отечественной войной. Целью этого аргумента было делегитимизировать решение украинской армии дать отпор российскому военному вмешательству на востоке Украины, включая попытки поддерживаемых Россией боевиков (в том числе российских нерегулярных формирований) захватить контроль над украинскими правительственными зданиями. И снова мы увидели, как этот же нарратив используется для делегитимации украинского сопротивления в 2022 году.

Представляя "сепаратистов" как продолжателей борьбы с фашизмом, СМИ часто использовали генеалогическую терминологию, представляя пророссийски настроенных людей как потомков Красной армии просто в силу их (гео)политического положения. В тех случаях, когда имело место явное биологическое наследие, это подчеркивалось оратором и/или СМИ, как, например, в следующей (саркастической) цитате Игоря Стрелкова, одного из ключевых военных командиров в Донбассе: "Мой дед был здесь, в Красноармейске, неделю боролся за выход из окружения в феврале 1943 года, защищая свою страну и свой народ [narod]. Но, конечно, я здесь агрессор" (Бас 2014). Семейные и генеалогические коннотации усилили этнонационалистический подтекст, присутствовавший в некоторых СМИ и правительственных дискуссиях во время украинского кризиса. Хотя обращение к истории в значительной степени было попыткой предоставить объединяющую альтернативу этнонационалистическому патриотизму, оно было очень податливым и временами сильно флиртовало с этнонационалистическими тенденциями - никогда более, чем во время украинского конфликта. Это успокаивало некоторые из наиболее радикальных элементов националистического электората в российском обществе (Chaisty and Whitefield 2015). Возможно, это также привело к их экспорту, учитывая, что до 50 000 россиян ушли добровольцами на войну, и среди них было много националистов - часто имперского толка. Чтобы затронуть эмоции как националистов, так и ненационалистов, СМИ использовали особенно драматичные образы, наполненные смертью, убийствами и пытками. 4 апреля "Российская газета" опубликовала подробное описание нацистских методов убийства в концентрационных лагерях и лагерях смерти, которые она приравняла к тактике украинской армии (Петин 2014). Эта увлеченность зрелищами и страданиями нашла отражение в кадрах боевых действий и крупных планах мертвых людей на страницах "Воскресного времени" (Королев 2014б: 16.23; 2014д: 15.11). В целом, чем более таблоидным был тон источника (как в "Вести недели" и "Комсомольской правде"), тем чаще он фокусировался на насилии; однако экстремальные примеры встречались во всех источниках, как, например, следующее описание из "Российской газеты" страданий одной женщины-ветерана во время нацистской оккупации Киева, которые, по ее словам, повторяются в 2014 году: "Одного из сыновей они [бандеровцы ] расстреляли прямо у нее на глазах возле дома, другого забрали и он бесследно исчез, а третьего зарубили тараном, выкололи глаза. Она своими руками выкопала его из полузасыпанного колодца" (Латарцевий 2014). Благодаря таким жутким подробностям и акцентированию внимания на зверствах Великой Отечественной войны и потенциальных зверствах разгорающейся войны на Украине, СМИ создавали ощущение ужаса, нагнетая истерию внутри страны и за рубежом.

Многие русскоязычные и бывшие советские граждане, живущие за пределами Российской Федерации, также потребляют российские СМИ, в том числе на востоке Украины, где эти сравнения, вероятно, оказали сильное влияние на аудиторию (Dougherty 2014: 4-7; Peisakhin and Rozenas 2018). Живя в то время в Москве, я обнаружил, что люди говорили только о событиях в Украине. На улицах часто появлялись антимайдановские 10 , рекламные щиты о войне, повсюду - как и в церквях - киоски, призывающие к пожертвованиям и даже добровольцам для поддержки военных действий в Донбассе. Москва обладала негативной энергией города, находящегося в состоянии войны, хотя она только разжигала ее. Драматическое ощущение конфликта, загрязняющее московскую атмосферу, можно напрямую связать со все более истеричным тоном освещения событий в российских СМИ. Это, вероятно, достигло апогея после пожара на сайте в Одессе 2 мая 2014 года. Пожар был вызван столкновениями между про- и антиправительственными протестующими, в которых погибли сорок человек, в основном антимайдановцы, после того как проправительственные силы дали отпор, в том числе бросая бутылки с зажигательной смесью. Почти сразу же российские СМИ окрестили пожар "Одесса - Хатынь" (Новикова 2014), сопоставив его с массовым убийством 1943 года в белорусской деревне Хатынь, совершенным украинскими нацистскими коллаборационистами и добровольцами. Для большинства россиян это была знакомая история, ведь Хатынь - важная часть советского (особенно брежневского периода), а теперь и постсоветского мемориального комплекса Великой Отечественной войны (Оушакин 2013а). Популярный телеведущий (ныне депутат) Евгений Попов заметил, что импровизированный мемориал погибшим в Одессе был "посвящен не только солдатам Великой Отечественной войны, но и [...] тем , кто погиб 2 мая" (Чигишов 2014е: 20.17), иллюстрируя плавное размывание двух темпорально не связанных событий, как будто жертвы погибли в одном и том же конфликте. Такое сопоставление, наряду с шокирующими изображениями мертвых тел и сгоревших зданий, только усиливало страх повторения истории, еще больше нагнетая напряженность, которая преследовала Украину и, во все большей степени, Россию.

Непрекращающаяся "Победа

По мере приближения Дня Победы 2014 года напряженность продолжала расти, но аппетит Кремля к риску, похоже, ослабевал. К этому моменту по всей стране наблюдался значительный аппетит к аннексии Донбасса, и правительству, поддерживаемому своими СМИ, нужно было отвлечь внимание от (очень громких) голосов, призывающих Россию аннексировать Донбасс. Поддержка дальнейшей интервенции на востоке Украины проникала сквозь обычные политические разногласия; я помню, как один мой друг, член осажденного российского ЛГБТК-сообщества, выражал возмущение и удивление тем, что Путин не защищает "наших людей там". Но аннексия Донбасса не позволила бы воссоздать "высокий" Крым, и это повлекло бы за собой значительные финансовые затраты. Кроме того, в стратегическом плане оккупированный или замороженный конфликт дает Кремлю гораздо больше рычагов влияния и позволяет не рисковать лишними разногласиями с Западом, который применил недостаточно жесткие санкции в ответ на аннексию Крыма. Поэтому Кремлю необходимо было успокоить риторику, подготовить людей к тому, что Донбасс не "вернется домой".

Соответственно, в преддверии референдумов о статусе ДНР и ЛНР в начале мая 2014 года тон СМИ и политиков сменился с конфликтного на победный. Российские СМИ пытались утверждать, что автономия Донбасса и его подданство России и "Русскому миру " сродни стремлению к освобождению, напоминая о победе СССР над нацистами, освобождении оккупированных территорий и окончании Великой Отечественной войны. Главный аргумент заключался в том, что российское участие в Украине было каким-то образом победоносным, потому что герои-сепаратисты восточной Украины теперь могли вспомнить подлинную историю своих дедов в Великой Отечественной войне (с которыми их также объединяли).

Было не так много доказательств в пользу того, что Россия (и пророссийски настроенные украинцы) снова победила в этой новой версии Великой Отечественной войны. Конечно, этот триумфализм было трудно соотнести с событиями на местах. Однако, используя этот аргумент, СМИ смогли сфокусироваться на идее России как победителя, чтобы дополнить празднование Дня Победы , также проходившее в мае, и восстановить триумфальный характер лозунга "Крым наш", выдвинутого после аннексии (Hopf 2016). Более частое использование субнарратива Победы в источниках означало, что было что праздновать в День Победы, а именно защиту пространства, которое теперь свободно от злоупотреблений, о которых говорится в приведенном ниже примере:

Самым вопиющим примером стала попытка отобрать у этого мужественного человека символ Победы в Великой Отечественной войне [...] Сотрудники СБУ стали требовать, чтобы Павел Иванович снял символ Великой Победы. В ответ он заявил следующее: "Я не отдам вам свою Георгиевскую ленту! Даже если вы меня убьете. Для меня она святая".

Васильев 2014

Конечно, нет возможности узнать, имел ли место вышеописанный инцидент, хотя стоит отметить, что украинские власти запретили георгиевскую ленту, которая берет свое начало от императорского ордена Святого Георгия, но с 2005 года приобрела широкое значение как памятный символ Великой Отечественной войны (Kolstø 2016). Беларусь также запретила ленту, хотя и с гораздо меньшей реакцией со стороны России, возможно, потому, что она предпочла принять свою собственную партизанскую красно-зеленую ленту, а не перенимать западные традиции, или, что более вероятно, потому, что решение Александра Лукашенко не было частью более широкого геополитического сдвига.

Присутствие таких символов, как георгиевская лента, и ритуалы (посещение парадов 9 мая и, косвенно, антимайдановских протестов) функционировали как примеры того, как помнить активно и правильно (Khrebtan-Hörhager 2016). Выделение георгиевской ленты в качестве символа и ключевого образа в медиарепортажах в этот момент приглашало аудиторию принять участие в подтверждении осознания собственной истории, приукрашивая ее обычное значение как символа Великой Отечественной войны, который носят в День Победы. 11 Лента даже украшала бюллетени для голосования на референдумах в ЛНР и ДНР в 2014 году. Ассоциация с Днем Победы наделила символ позитивными смыслами, связанными не только с прошлым, но и с настоящим (Goode 2017). Как отмечается в предисловии телеканала "Россия-1" к эпизоду политического ток-шоу "Прямой Ефир", "Георгиевская ленточка была символом победы над фашизмом. Сегодня это символ сопротивления" (Прямой эфир 2014). Изображая людей, носящих георгиевскую ленточку или участвующих в памятных мероприятиях, как образцовые практики, СМИ демонстрировали отечественной российской аудитории, как они могут и должны подтверждать свою российскую культурную идентичность и солидарность с восточными украинцами. Это было приглашение к метафорическому участию в Великой Отечественной войне через ее репрезентацию в 2014 году - украинский кризис. Таким образом, если ношение георгиевской ленточки одновременно указывало на уважение к культурному наследию Великой Отечественной войны и сопротивление целям Майдана (Аргументы и факты 2014b), то это был еще и способ подчеркнуть особо активную форму героизма. Однако если это был способ мобилизовать людей на утверждение идентичности, то это был и способ склонить аудиторию к менее драматичным, но не менее эмоциональным жестам. Антимайданы выполняли аналогичную функцию.

Стремясь продвинуть нарратив, СМИ и Кремль ненавязчиво напоминали о позиции России как судьи и присяжного после Великой Отечественной войны, включая ссылки на Нюрнбергский процесс и то, что, по ложному утверждению российских СМИ, было вынесено там бандеровцам по настоянию Советского Союза (Ахметжанова 2014). Такие ссылки вызывают чувство ностальгического предвкушения, когда авторы с нетерпением ждут будущего (правосудия над украинскими националистами) за его сходство с прошлым (правосудием Нюрнбергского процесса). Это символизировало, как национальная гордость за Великую Отечественную войну позволила совместному воспоминанию об этом событии стать фокусом для утверждения своей российской идентичности и морального лидерства России над другими.

Право помнить о советской победе (в Великой Отечественной войне) СМИ изображали как собственную форму победы в современной Украине, или "Малую Отечественную войну" (Horbyk 2015). Усиливая ссылки на победу и культурное утверждение, СМИ создавали видимость разрешения и завершения проблемы, показывая, что осознание и празднование русской культуры и истории возобладало, несмотря на попытки бандеровцев и нацистов уничтожить ее. Таким образом, этот нарратив Победы отчасти служил для того, чтобы отвлечь внимание аудитории от отсутствия естественного завершения украинского кризиса, который перерос в восьмилетний конфликт (а затем, в 2022 году, в геноцидную войну). В 2014 году этот аргумент стал более заметным - и удобным - по мере приближения майских президентских выборов в Украине. Было совершенно очевидно, что результаты выборов подорвут утверждение о том, что бандеровцы пользуются массовой поддержкой на Украине и внедряют нацизм. Действительно, чтобы замаскировать неизбежно плохие результаты голосования фашистских партий, пророссийская группа "КиберБеркут" взломала избирательную систему Украины в попытке дискредитировать процесс и заставить фашистские и националистические партии казаться более популярными (Clayton 2014). Эти фальсифицированные результаты выборов были освещены в газете "Воскресное время" (которая впоследствии так и не извинилась и не признала свою ошибку) и показали Дмитрия Яроша из "Правого сектора" как победителя президентских выборов в Украине с 37,13 % голосов, в то время как на самом деле он получил 0,7 % (Korolev 2014a: 1.35.00).

После победы Петра Порошенко на выборах в СМИ и среди политиков стало заметно меньше сравнений украинского кризиса с Великой Отечественной войной. Продолжение интенсивного использования исторического фрейма после 25 мая рисковало бы делегитимизировать сравнение, когда результаты украинских выборов доказали бы, что страна не находится в тисках нацистов или бандеровцев. Вместо этого российские СМИ перешли к новому, более ориентированному на идентичность нарративу, согласно которому они защищали соотечественников на Украине. Этот нарратив был менее гиперболизированным, уже существовал наряду со сравнением с Великой Отечественной войной и был особенно популярен в таких газетах, как "Завтра" и "Взгляд", которые пропагандируют антизападные и неоимпериалистические нарративы (Laruelle 2016b). Эволюция нарратива подтвердила представление СМИ восточных украинцев как культурно возрожденных русских патриотов, достойных подражания (Коц и Стешин 2014; Тканчук 2014; Чигишов 2014b: 17.33). После 25 мая ссылки на Великую Отечественную войну еще встречались, но они уже не приближались к той частоте и изощренности, которая наблюдалась в период исследования, за исключением коротких периодов в особо напряженные моменты или годовщины таких событий, как аннексия Крыма. Полностью разработав фрейм на начальном этапе украинского кризиса, правительство и СМИ могли затем использовать его для эмоционального воздействия, не подготавливая аудиторию - российские зрители уже узнали эту историю. К 2022 году они наблюдали за ней в течение восьми лет: в этом контексте цель Путина по денацификации Украины не звучала непристойно - она звучала запоздало.

Введение Западом санкций как (повторное) разрушение СССР

Несмотря на заявления России о победе в мае 2014 года, боевые действия на востоке Украины продолжались, перерастая в жестокое насилие между поддерживаемыми Россией боевиками и украинской армией (плюс добровольческие ополченцы) за такие территории Донбасса, как Славянск, Донецкий аэропорт, Иловайск и Мариуполь. Хотя США и ЕС поначалу сделали залп заявлений о глубокой и серьезной обеспокоенности в сторону России, их реакция была сравнительно сдержанной до 17 июля 2014 года. Именно в этот день поддерживаемые Россией нерегулярные силы сбили над востоком Украины пассажирский самолет MH17 авиакомпании Malaysia Airlines, в результате чего погибли 298 человек. Сбитие самолета сопровождалось поистине ужасающей кампанией дезинформации и бесчеловечной некомпетентностью, когда тела пассажиров были оставлены разлагаться в кукурузных полях, а некоторые российские СМИ утверждали, что никаких тел там не было.

На следующий день, 18 июля 2014 года, Путин выступил по телевидению, чтобы отрицать причастность России. Он выглядел искренне потрясенным и шокированным, но его протесты мало кого убедили, кроме наименее интеллектуально перспективных полезных идиотов. Трагедия была настолько возмутительной, что подтолкнула США и ЕС к действиям: они ввели так называемые санкции третьей волны, в том числе запретили государственным банкам привлекать капитал, а российским нефтяным компаниям - сотрудничать с западными компаниями (BBC 2016). Эти санкции третьей волны накапливались в течение почти трех месяцев, и за это время Россия ввела контрсанкции на западную сельскохозяйственную продукцию - процесс, известный также как импортозамещение. Однако, несмотря на то что санкции были введены в связи с конфликтом в Донбассе, важно отличать санкции, введенные после МГ17, от санкций первого и второго раундов, которые были связаны с российской агрессией на Украине и имели ограниченный масштаб, затрагивая лишь небольшой круг физических и юридических лиц.

Освещение российскими СМИ этих санкций третьей волны отличалось от риторики по Украине: санкционные споры рассматривались как война с Западом и отдельно от событий на Украине, что, возможно, отражало нежелание напоминать аудитории о связи между экономическими мерами и сбитым рейсом MH17. За введением санкций США, ЕС и другими союзниками последовали усилия по международной изоляции России, в том числе во время саммита G20 в 2014 году. В то же время наложенные Кремлем контрсанкции начали давать о себе знать. Жизнь становилась все более нестабильной: с сентября 2014 года рубль был девальвирован, цены на продукты питания выросли, а прогнозы роста и кредитные рейтинги были значительно понижены. Чтобы отвлечь аудиторию от неприятных последствий санкций и напряженности в отношениях с Западом, СМИ представляли политику правительства как способствующую возвращению к ушедшей эпохе стабильности. Кремль также попытался представить введение Западом санкций в 2022 году через призму, аналогичную той, что описана ниже.

Что показали российские СМИ?

Хотя российское правительство не контролировало введение (первоначальных) санкций, оно могло попытаться контролировать их освещение. При освещении более долгосрочных событий правительство и СМИ вписывали события в рамки выборочно интерпретируемой мифологизированной истории с очевидной целью консолидировать аудиторию против западных санкций и приучить ее к внешней критике российского правительства. Чтобы прояснить исторические рамки, я собрал и проанализировал 3889 ссылок на период с 1975 по 1999 год, сделанных СМИ и политиками при обсуждении санкций и международных отношений в период с 17 июля по 27 октября 2014 года.

Обрамляя текущие события предполагаемыми историческими прецедентами, источники характеризовали российскую неуступчивость как бесстрашное сопротивление попыткам Запада нанести финансовый ущерб России и повторить экономические кризисы 1990-х годов, последовавшие за распадом СССР. По мнению этих источников, непокорность России способствовала метафорическому возвращению к стабильности эпохи Брежнева. Журналисты и политики стремились подчеркнуть сходство между предполагаемой агрессией Запада против России и против СССР, объясняя российские контрмеры аналогией с воображаемой самодостаточностью и стабильностью брежневской и андроповской эпох, которые были идеализированы в постсоветский период (Dubin 2003; Tseplyaev 2014). Такая риторика максимизировала угрозу суверенитету России, отождествляя поведение Запада с поведением конца 1980-х/1990-х годов, и одновременно восстанавливала национальную гордость и доверие к государству, противопоставляя действия России действиям конца 1980-х-1990-х годов.

На практике это означало, что сразу после введения санкций в июле 2014 года СМИ сосредоточились на унижениях 1990-х годов, а затем, по мере усиления критики со стороны Запада, переместились в прошлое, чтобы вспомнить о травме распада и развала СССР при Горбачеве. Позже, в сентябре-октябре 2014 года, СМИ утверждали, что Россия успешно защитила свой суверенитет и вновь вступает в воображаемую эпоху стабильности и престижа, подобную той, что (якобы) была при Брежневе и Андропове. Как и в первом нарративе, здесь присутствовал элемент отвлечения внимания, когда российское правительство и СМИ пытались представить санкции не как результат поддержки Россией отъявленных ополченцев, сбивших с неба 298 человек, а как результат непреходящей западной русофобии, разрушившей СССР.

Исторический фрейм-нарратив был развернут в нескольких правительственных интервью (RT на русском 2014a, 2014b; Президет России 2013; Вперед, Новороссия! 2014), но наиболее ярко - Владимиром Путиным на конференции дискуссионного клуба "Валдай" в речи "Мировой порядок: Новые правила или игра без правил". До 2022 года российские элиты рассматривали Валдай как способ формирования мнения на Западе (Satter 2016: xii-xiii). Поэтому отечественные СМИ также широко освещали работу Валдая, акцентируя внимание на моментах или ораторах, которые могли бы послужить доказательством симпатии и уважения Запада к Путину. Речь содержала ряд исторических интерпретаций, которые использовались в предвоенной речи президента в 2022 году, и началась с того, что российский президент подчеркнул важность истории для понимания сегодняшних событий: 'Анализируя сегодняшнюю ситуацию, давайте не забывать уроки истории' (Презид. России 2014е) - ссылка на то, как США своим поведением после холодной войны поставили под угрозу глобальное управление. Путин также упомянул о том, что США присвоили себе незаслуженные полномочия, объявив себя победителями в холодной войне. Поражение России в холодной войне подразумевалось в рамках этой самопровозглашенной победы. Президент закрепил связь с 1990-ми годами, назвав США новыми богачами (Prezident Rossii 2014e ).

Затем Путин перешел к обсуждению истории американского военного участия за рубежом после окончания холодной войны, представив распад СССР как кульминацию нападок Запада на советский суверенитет. При этом подчеркивалось не только глобальное доминирование США после распада СССР, но и американское участие в его падении через "спонсирование" "исламских экстремистских движений для борьбы с Советским Союзом". Эти группы приобрели боевой опыт в Афганистане и впоследствии дали начало "Талибану" и "Аль-Каиде"". Путин даже упомянул о соучастии Запада в чеченских конфликтах, которые, по его словам, Россия не забыла. Он продолжил свой дискурсивный регресс, заявив, что мир становится свидетелем возвращения к холодной войне, ответственность за которую он возложил на США. Россия была представлена как жертва демонизации времен холодной войны, что способствовало распространению нарратива русофобии в официальной прессе с 2012 года (Darczewska and Żochowski 2015). Он также обратил внимание на статус России как ядерной сверхдержавы, что отражает риторику времен холодной войны и подрывает его аргументы о том, что Запад несет исключительную ответственность за возрождение напряженности. Путин также подчеркнул самодостаточность России, противопоставив ее тому времени, когда она "попрошайничала у всех на виду", - завуалированная ссылка на условия предоставления кредитов МВФ в 1990-е годы (BBC 1999). Вызывая образ коллективного сопротивления России перед лицом внешнего давления, Путин ссылался на миф об осажденной крепости, используя (полу)позитивные мифы для противостояния негативным историческим аналогиям (изоляция, распад и деградация общества), которые потенциально могут рассматриваться как последствия санкций со стороны Запада и плохих отношений с ним.

В заключение Путин процитировал некоторые соглашения, заключенные после 1945 года и брежневской эпохи, риторически возвысив Россию до тех международных позиций, которые она занимала ранее, в противовес ее упавшему престижу в 1990-е годы. Таким образом, его обращение к истории выполняло искупительную функцию, позволяя России пройти полный круг, отомстив за потери 1990-х годов и распад СССР, чтобы вернуться в золотой век престижа и стабильности:

Построить более стабильный мировой порядок непросто. Речь идет о долгой и тяжелой работе. Мы смогли выработать правила взаимодействия после Второй мировой войны и достичь согласия в Хельсинки в 1970-х годах. Наш общий долг - решить эту фундаментальную задачу на новом этапе развития.

Президент России 2014e

До Валдая Путин выступил на молодежной конференции "Селигер" с почти аналогичной речью: в ней он осудил авантюризм НАТО в 1990-е годы и ответственность Запада за социально-экономический хаос в России, выразил ностальгию по Советскому Союзу и позиционировал Россию как самую мощную ядерную державу мира тогда (в 1970-е годы) и сейчас (RT на русском 2014b). Обе речи были микрокосмосом более широкого исторического сравнительного нарратива, используемого СМИ для представления санкций российской общественности. Однако на практике СМИ и политики, как правило, применяли разные компоненты нарратива в разные моменты и с разными целями.

Укрощение диких 1990-х

В России "лихие 1990-е" (likhie devyanostie) относятся к периоду после распада СССР, когда страна была охвачена организованной преступностью, экономическим беспорядком и политическим хаосом. Подавляющее большинство тех, кто пережил этот травматический период, и значительное большинство тех, кто его не пережил, относятся к нему негативно (Левада-центр, 2020). Это неудивительно, если учесть, что для многих воспринимаемое национальное унижение часто сочеталось с личным унижением, когда они месяцами не получали зарплату, не могли купить продукты и видели, как бандиты и преступники захватывают власть в обществе. Травматические воспоминания 1990-х годов были почти сразу же использованы после крушения MH17 как способ дискредитировать Запад и подтвердить виктимность России в то время, когда ее обвиняют в злодеяниях.

Согласно официальной аргументации, Запад 2014 года пытался воссоздать условия 1990-х годов, когда слабость России позволяла США и ЕС игнорировать российские интересы и суверенитет. Сравнивая поведение Запада тогда и сейчас, источники характеризовали 1990-е годы как период жестоких экономических трудностей и политического - и геополитического - унижения, вызванного эксплуатацией России Западом. Прокремлевские СМИ ссылались на бомбардировки Югославии как на пример первого разжигания США "цветной" революции (Лента 2014г). Учитывая преобладающее в России мнение о ее исторически близких отношениях с Сербией (Попович 1994; Никофоров 2014; Бечев 2017), бомбардировки НАТО также служили иллюстрацией пренебрежения Запада к глобальной стабильности, начиная с 1990-х годов (Лента 2014b; Смирнов 2014; Шестаков 2014c).

СМИ подкрепляли свои доводы о том, что Запад представляет собой экзистенциальную угрозу для России, описаниями финансовых трудностей, с которыми столкнулись россияне после распада СССР. Олигархи, финансовые пирамиды и скандал с "ЮКОСом" неоднократно напоминают читателям об экономическом и политическом хаосе 1990-х годов. Статья в "Российской газете" была типичной для этой аргументации:

После распада Советского Союза, который произошел в 1991 году не без участия США, Вашингтон позаботился о том, чтобы все инвестиции в российскую экономику были подтверждены МВФ. МВФ контролируется Казначейством США. Это позволило американским транснациональным корпорациям и Уолл-стрит украсть богатства России при Ельцине.

Энгдейл 2014

Мораль историй, подобных приведенным выше, заключалась в том, что Запад был и остается коварным и манипулируемым. Перенося прошлое в настоящее, государственные чиновники и СМИ утверждали, что Запад пытается унизить Россию, как это было в 1990-е годы. Они подкрепили свои аргументы, обвинив Запад в нынешних отношениях и в деградации российского общества в 1990-е годы. При этом СМИ опирались на существующее освещение российской политики, которое стремилось узаконить правление Путина как противоядие от хаоса и трудностей 1990-х годов (Малинова 2020), несмотря на хорошо задокументированную роль Путина в печально известном бандитском Петербурге того периода и непосредственное участие Бориса Ельцина в приходе Путина на президентский пост (Dawisha 2014; Navalny 2021).

Несмотря на это, Ельцин и его сторонники фактически изображались в СМИ - хотя и не государственными деятелями - как истуканы Запада и лишались самостоятельности (Baranets 2014a). Подобное отношение применялось как к прошлым, так и к современным политическим деятелям: подобно тому как Запад ассоциировался с якобы деструктивным поведением его лидеров в 1990-е годы, так и люди, не согласные с правительством в 2014 году, изображались как политики 90-х годов. По словам Сергея Миронова, лидера третьей по величине партии "Справедливая Россия" (в то время):

Сегодняшняя "пятая колонна", действующая внутри России в интересах США и других западных стран [...], представляет собой рыхлый конгломерат, состоящий из разных частей. Во-первых, из тех самых обанкротившихся политиков 1990-х годов, которые сделали карьеру именно в период упадка России и мечтают о возвращении к прежнему статус-кво.

Миронов 2014

Проецируя ответственность за травматичный постсоветский переходный период на других, российские СМИ и политики могли восстановить дискурсивный контроль над судьбой страны, используя это для утверждения, что Россия теперь может действовать против попыток Запада воссоздать 1990-е годы и вернуть себе утраченный статус. Некоторые журналисты пошли еще дальше: Артем Сидорчик в "Аргументах и фактах" утверждал, что Запад теперь попробует свое собственное лекарство: "Просто запустив бумеранг в конце 1980-х - 1990-х годов против СССР и Восточного блока, США и Западная Европа забыли, что он обязательно вернется" (Сидорчик 2014). Мотив бумеранга повторял идею о том, что Россия исправляет несправедливость, якобы допущенную к ней Западом в 1990-е годы.

Жалостливый тон задавали статьи Евгения Арсюхина в "Комсомольской правде", например, когда он утверждал, что обещания, данные Западом, оказались кислыми:

Я помню жестокие 90-е. Дивный новый мир, в котором, казалось, найдется место для каждого. Колхозник станет фермером, инженер - бизнесменом высокого полета, журналист - владельцем собственной свободной медиаорганизации. Как выяснилось несколько позже, на самом деле количество мест в этом дивном новом мире было ограничено.

Арсюхин 2014a

В заключение статьи автор рассказывает читателю об успехах своих воображаемых героев, подчеркивая, что достижения позднего СССР были значительно лучше, чем 1990-е годы:

Что мы получили в итоге? Родители выросли глупыми на дачах. Инженеры работали с уникальными технологиями времен позднего СССР. Журналисты давно стали пиарщиками, где тоже поглупели и были вытеснены. Крестьянин проклинает то ли погоду, то ли белорусов. Куда ни глянь, везде они торгуют продуктами, их земля либо заросла, либо продана за дачи.

Арсюхин 2014a

Хотя Арсюхин был возмутительно мелодраматичен, содержание и мораль его послания были в целом характерны для описания повседневной жизни и политики в 1990-х годах в государственных СМИ. Такие удручающие картины вполне могли быть реалистичными, учитывая то, что мы знаем о том, как переход к капитализму не помог многим простым россиянам, но источники использовали их, чтобы подчеркнуть угрозу, исходящую от поведения Запада по отношению к России. Даже суровость этих образов оказалась недостаточной в наиболее острые периоды освещения санкций, когда СМИ вместо этого ссылались на воспоминания о разрушении советского государства как на подходящую аналогию для намерений Запада.

Горбачев наоборот

По мере того как санкции начинали причинять боль, а Россия вводила контрсанкции - тоже далеко не безболезненные - международные отношения становились все более напряженными. Российские СМИ и политики вписывали расторжение соглашений перестроечной эпохи, российские контрсанкции и любую американскую критику в адрес России в рамки 1985-1991 годов. Этот шестилетний период охватывает эпоху Горбачева от перестройки до распада СССР, включая президентство Рональда Рейгана и "потерю" Восточного блока. СМИ и политики использовали эпизоды этого периода для аргументации того, что Запад пытается буквально уничтожить Россию - так же, как он якобы уничтожил СССР. Это усиливало представление о том, что Россия столкнулась с экзистенциальной угрозой, еще больше стигматизируя (про)западные позиции и усиливая эффект "митинга вокруг флага", вызванный санкциями. Однако любой намек на опасность нивелировался тем, что СМИ представляли российские контрсанкции как доказательство того, что современное государство способно противостоять нападкам Запада на его суверенитет. Согласно таким рассуждениям, если Горбачев пошел на компромисс и уменьшил советское влияние, то нынешнее российское правительство вновь утвердило национальный суверенитет.

Чтобы проиллюстрировать свои аргументы, источники акцентировали внимание на различных атрибутах горбачевской эпохи и распада СССР: от Договора INF и советской войны в Афганистане до двуличия Запада в отношениях с Горбачевым. Правительственные источники, в частности, использовали последнее, чтобы дискредитировать любую идею компромисса с Западом (Дунаевский 2014b). Большинство источников объединялись вокруг идей потери и распада, используя травму советского распада для усиления враждебности к США и ЕС. Вещатели и журналисты часто ссылались на 1989 и 1991 годы, связывая негативные тенденции в обществе с распадом СССР, как, например, следующее сетование в "Российской газете":

С каких пор мировое лидерство стало официальной политикой США? Наверное, с 1991 года, с момента падения коммунизма. Но теперь маска сорвана. Как граждане мира, а не только США, мы должны примириться с новой реальностью: США хотят мирового господства и, стремясь к этому, не остановятся в своих попытках уничтожить Россию.

Воробьев 2014a

В этом нарративе стремление США к мировому господству стало возможным благодаря распаду СССР, что имело серьезные последствия для России и остального мира. При освещении санкций 2014 года СМИ делали акцент на противостоянии американской тирании, хотя в последующие годы, особенно с 2018 года, Кремль и его сторонники дополняли этот аргумент утверждением, что ослабление однополярности Америки приводит к ее непредсказуемым действиям (см., например, Стратегию национальной безопасности до 2021 года).

Фокус СМИ на США в 2014 году отражал то, что источники, как и в 1990-е годы, практически не возлагали вину за распад СССР на Россию (РСФСР) или коммунистическую систему. Это продолжало путинскую тенденцию к деидеологизации коммунистической эпохи. Рисуя ее в чисто геополитических терминах, СМИ и политики могли затушевать тотальный экономический коллапс, который стал прямым результатом идеологической бесхозяйственности в отношении ресурсов страны. Таким образом, СМИ и правительство выстроили линию рассуждений, в которой давление на Россию и/или СССР имело почти исключительно внешнее происхождение. Согласно этой логике, любой компромисс с Западом означал явную и настоящую опасность для самих основ российского государства.

Источники, однако, старались подтвердить, что слабость СССР перед давлением Запада не повторится и сейчас, а СМИ приглашали видных пропутинских деятелей поделиться своей уверенностью с читателями. Например, проправительственный кинорежиссер, генеральный директор "Мосфильма" Карен Шахназаров в интервью "Аргументам и фактам" сказал: "В этой информационной войне наши СМИ научились держать огонь и правильно отвечать. В Советском Союзе они этого не умели" (Грачев 2014). В других местах политики призывали россиян противостоять попыткам Запада "нарушить общественно-политическую ситуацию", представляя российские контрсанкции и критику Запада как оборонительные меры (Президет России 2014c).

СМИ были добрее к Горбачеву, чем к Ельцину, что соответствует общественным настроениям, в соответствии с которыми к первому относятся с пренебрежением, а ко второму - с недоверием (Левада-центр 2017). Хотя политики и журналисты приписывали Горбачеву некоторые "ошибки" эпохи перестройки, в целом СМИ склонны были инфантилизировать его, изображая наивным в отношениях с Западом: если Ельцин был козлом отпущения, то Горбачев - просто дураком. СМИ также называли усиление агрессии США при Рейгане фактором, способствовавшим уступкам Горбачева Западу, представляя готовность последнего советского лидера пойти навстречу бывшим врагам СССР как признак слабости (Чигишов 2014i: 1.20.01). Все источники представляли Горбачева как манипулируемого циничными западными (под влиянием Запада) политиками (Зубов 2009), при этом часто подчеркивалась невинность и наивность советских политиков - еще один способ повторения российской виктимности.

Эта характеристика вписывалась в более широкие усилия истеблишмента по делегитимации постсоветского миропорядка и переписыванию консенсуса, достигнутого после 1991 года. Договор INF повторялся как особенно вопиющий символ утраты стратегического баланса и паритета после 1985 года. Подписанный Рейганом и Горбачевым в 1987 году, договор был представлен в источниках как выгодный Западу за счет России. Хотя СМИ в целом обвиняли американцев в сегодняшнем разрыве договора, источники, освещавшие эту тему ("Лента", "Аргументы и факты", "Российская газета", правительство, "Вести недели"), также подчеркивали неправоту договора (см., например, "Российская газета" 2014b). Многие другие соглашения, подписанные в эпоху перестройки, также были представлены как несправедливые ограничения современного российского суверенитета и охарактеризованы как предвестники тогдашних - и нынешних - унижений и бесчестья, о которых говорится в нарративе "диких 1990-х" (Lenta 2014c, 2014d; Дивеева 2014). СМИ использовали эти договоры как метонимы постсоветского международного порядка, одновременно оправдывая их расторжение и используя их для контекстуализации ухудшающихся отношений с Западом.

Сравнения СМИ с горбачевской эпохой также обозначили специфическую российскую "постревизионистскую" интерпретацию холодной войны, в которой конфликт якобы был обусловлен давно укоренившейся русофобией, а не идеологическим антикоммунизмом. По словам одного из журналистов, "США продолжают реализовывать свою геополитическую доктрину в отношении России, которая известна под названием "Анаконда". Первая петля змеи затянулась, когда они разрушили Варшавский договор. Вторая - когда разрушили Советский Союз" (Бойко 2014). Хотя эта историография относится к разочарованиям 1990-х годов (Печатнов 2017), в СМИ она стала неоспоримой точкой зрения на холодную войну. Чтобы поддержать этот аргумент, журналисты брали интервью у внешних участников, обладающих привилегированным знанием этого периода, таких как бывшие диссиденты и советники США, например Александр Зиновьев (Чигишов 2014h: 1.38.00) и Дмитрий Михеев (Панкин 2014), причем последний утверждал, что единственная разница между тем временем и 2014 годом заключается в том, что теперь Россия не сдастся. Такая непреклонность, повторяемая во многих источниках, якобы способствовала бы символическому возвращению к статусу великой державы и стабильности позднего СССР - аргумент, который становился все более доминирующим по мере развития охвата (и экономического кризиса).

Возвращаясь к Брежневу

Чтобы поддержать аргумент о том, что Россия восстанавливает престиж, сопротивляясь давлению Запада, СМИ и политики утверждали, что страна возвращается к идеализированной и воображаемой эпохе самостоятельной стабильности при Брежневе. Этому "возвращению" якобы способствовала готовность и способность Кремля защитить себя от нападок Запада. Эти аргументы были наиболее заметны в материалах после введения контрсанкций в августе 2014 года, а затем в сентябре и октябре 2014 года, когда последствия контрсанкций стали ощущаться и широко обсуждаться. Соответственно, этот конкретный аргумент функционировал не только как отвлекающий маневр, но и почти как лекарство и разрешение травмы, пережитой после распада СССР, - средство ухода в ностальгию по своей (позднесоветской) молодости.

Хотя полное описание СССР брежневской эпохи выходит за рамки данной главы, отсутствие ссылок на экономический спад после 1973 года, неспособность сельского хозяйства прокормить города, политические репрессии и антисемитизм создали, мягко говоря, нереалистичный образ. Представление правительством и СМИ брежневской эпохи в почти исключительно позитивных терминах в очередной раз было облегчено отказом от упоминания коммунистической идеологии, которая могла бы напомнить аудитории о некоторых негативных аспектах того времени, включая ограничения свободы слова и передвижения. Вместо этого СМИ подчеркивали якобы существовавшую в СССР стабильность, высокий уровень жизни и международное признание. СМИ представляли нынешнее отсоединение России от Запада как процесс нормализации, возвращение к тому, как все должно быть, кратко сформулированный в "Ленте" так: "Ничего плохого не случится, если мы возьмем все хорошее из СССР, потому что там было много хорошего, больше хорошего, чем плохого" (Lenta 2014e).

Чтобы воспользоваться советской ностальгией, СМИ использовали высоко персонализированную риторику и образы еды, продвигая концепцию патриотического (не)потребления (Skvirskaja 2017), где употребление или неупотребление определенного продукта становится символом патриотизма. Здесь также присутствовал классовый элемент: подавляющее большинство россиян не могут часто позволить себе настоящий французский бри или итальянский пармезан, и поэтому, скорее всего, не особенно пострадали, когда оба продукта были запрещены в рамках "импортозамещения". Такая корреляция между богатством и европейскими продуктами позволила СМИ обвинить в эпикурействе тех, кто критиковал контрсанкции, превратив позиции "за" и "против" контрсанкций в обозначение более простого и осмысленного образа жизни в прошлом и потребительских ценностей нынешней оппозиции соответственно. Пожалуй, самым ярким примером этой линии атаки стала Ульяна Скойбеда, язвительно писавшая в "Комсомольской правде":

Я не знаю, как далеко зайдут санкции. Но главное, что уровень жизни на самом деле не эквивалентен уровню счастья. Мои родители, поколение, которое было молодым в 1980-е годы, жили гораздо более духовной жизнью, чем я. Они читали все новинки литературы, подписывались на самые модные периодические издания, собирались на кухнях, обсуждая все это.

Мне очень жаль людей, которые считают наличие широкого ассортимента колбасы победой демократии. Как жаль, что мы не можем разделить общество: справа - те, кто хочет возвращения СССР со всеми его плюсами и минусами, слева - те, кто хочет колбасы. Единственное, что можно сделать с такими демократами, это сказать им, чтобы они уезжали: мир большой, стран с колбасой много.

Скойбеда 2014c

Насмешливый тон такого освещения сводил к минимуму вполне обоснованные опасения многих по поводу роста цен более чем на 13 процентов. Он также основывался на советских утверждениях о том, что прозападные симпатии коренятся в жадности и потребительстве.

Противопоставление пустого Запада и содержательной русской культуры в СМИ обыгрывалось не только через еду, которая является неотъемлемой частью любой культуры, но и через более геополитические показатели, такие как восстановление союзов советской эпохи. Возобновление альянсов с такими странами, как Куба и Зимбабве, якобы опровергало представление об изоляции России от международного сообщества и одновременно способствовало идее восстановления. Как было сказано в одной из статей "Ленты" неполиткорректным языком, "Россия возвращается на Черный континент [в Африку] после более чем двадцатилетнего отсутствия [...] Глава МИД успешно возобновил и развил политические и экономические связи, которые были фактически утрачены после распада Советского Союза" (Лента 2014f). Восстановление мирового авторитета СССР, выраженное в нарративе "Назад к Брежневу", было неразрывно связано с критикой России со стороны Запада. Сопротивляясь давлению Запада, СМИ изображали российское правительство и нацию как метафорическое возвращение к прошлому, мстящее за несправедливость, причиненную другими, чтобы (вновь) получить доступ к ушедшей эпохе советского могущества.

Постепенное развитие исторического повествования от периода национального унижения (1990-е годы) к периоду предполагаемого международного восхищения (эпоха Брежнева) наделило структуру повествования собственным смыслом, основанным на широко распространенной ностальгии по поздней советской эпохе. Источники использовали личные воспоминания, чтобы создать более увлекательное представление о былой славе, а затем сопоставляли этот опыт с идеями государственности. Сначала индивидуализировав потерю СССР, сведя ее к личному уровню в нарративе "диких 1990-х", это развитие нарратива, в свою очередь, позволило СМИ и политикам транслировать эту ностальгию по утраченной советской родине в поддержку политики нынешнего правительства.

Ностальгия - непредсказуемая, но не обязательно громоздкая сила: во многих случаях общественное одобрение того или иного советского деятеля или события не имеет особого значения. Важна не сама историческая фигура или момент, а то, что они символизируют - как с точки зрения нации, так и с точки зрения собственной, неизбежной, ностальгии по молодости (McGlynn 2021b). Умело сочетая эти два элемента, прогрессия, представленная в этом историческом обрамлении санкций, подразумевала путешествие искупления и возвращение в лучшее, более невинное время, совпадающее с юностью и, возможно, символизирующее заключительные этапы метафорического путешествия, в которое Путин повел российскую нацию. Разрыв с Западом, символизируемый санкциями и контрсанкциями, был необходимой жертвой для достижения утраченной земли обетованной и исцеления от травм - реальных и воображаемых - 1990-х годов.

Этот разрыв станет одной из нескольких нитей в попытках России дискурсивно (заново) обрести статус великой державы. Убеждение других в этом процессе также включало в себя обращение к военным средствам, как это было показано в комментарии Владимира Путина о том, что другие страны уважали СССР, потому что он обладал крупнейшим в мире ядерным арсеналом; затем он добавил, что эти страны должны помнить, что Россия снова стала крупнейшей в мире ядерной сверхдержавой (RT на русском 2014b: 1.43.31). Восстановление утраченного статуса с помощью конфликта и оружия также было важной парадигмой, с помощью которой Россия интерпретировала свое военное вмешательство в Сирии в 2015 году.

Российская интервенция в Сирии как восстановление статуса советской сверхдержавы

2015 год начался для Кремля неутешительно. Если общественная поддержка Путина упала со своего посткрымского максимума, то рейтинги других политиков томились в штиле. Влияние контрсанкций и санкций начинало сказываться, 20 блеск Крыма сошел, а Россия оказалась в изоляции на мировой арене после вторжения в Украину и сбитого MH17. В этом контексте решение России о военном вмешательстве в Сирию застало многих врасплох - возможно, даже больше, чем следовало бы. Большинство аналитиков признают важность усиления геополитического влияния России в качестве причины интервенции (Katz and Casula 2015; Pierini 2015; Babayan 2017). Стивен Коткин и Дмитрий Тренин также подчеркивали (по отдельности) важность российского мессианского мышления для российской интерпретации войны и необходимости вмешательства (Коткин 2016; Дмитрий Тренин 2016).

Я изучил освещение интервенции в Сирию с 16 сентября 2015 года, за две недели до официального начала военных авиаударов. В середине сентября российское правительство более четко обозначило свои намерения в отношении Сирии, символом чего стал призыв Путина к Западу объединиться с Россией и бороться с ИГИЛ во время саммита Организации Договора о коллективной безопасности в Душанбе 15 сентября, освещенный в новостях на следующий день (Prezident Rossii 2015b). Я закончил свой анализ 24 декабря 2015 года, то есть через неделю после встречи тогдашнего госсекретаря Джона Керри с Лавровым и Путиным в Москве, где он публично заявил, что США не проводят политику изоляции России. Справедливо или нет, но российские СМИ восприняли это заявление как признание американского поражения и российского успеха в борьбе за (повторное) утверждение своей позиции в качестве глобальной державы.

Российские военные действия начались после официального обращения президента Сирии Асада с просьбой помочь в борьбе с джихадистами. Военные действия России в Сирии изображались как война против ИГИЛ, а не за Асада (Notte 2016). Однако на ранних этапах военные действия не были в центре внимания российских СМИ, и большинство новостей, связанных с Сирией, касались геополитической мощи России. Поэтому, хотя поначалу СМИ и освещали военные успехи России, вскоре они практически исчезли из репортажей. Общественная поддержка вмешательства была низкой: до начала российских авиаударов в Сирии опрос Левада-центра показал, что большинство россиян выступали против военного вмешательства (Rainsford 2015). Возможно, это повлияло на характер освещения событий в Сирии в СМИ, в том числе на акцент на способности России диктовать события на мировой арене (Дмитрий Тренин 2016; Кац и Касула 2015; Лукьянов 2016). СМИ представляли российскую дипломатию как вдохнувшую новую жизнь в идеалы и нормы международного права, а также как восстанавливающую статус великой державы Советского Союза (Российская газета 2015a), используя исторически обоснованный нарратив для реализации этой истории.

Что показали российские СМИ?

Российские СМИ использовали историческое обрамление, чтобы объединить российское вмешательство в Сирию в 2015 году и его геополитические последствия с окончанием Второй мировой войны и первыми годами холодной войны. СМИ и политики объясняли вмешательство России в дела Сирии как содействие возвращению к международному порядку, установленному на Ялтинской конференции в 1945 году после окончания войны. Отношения с Западом, таким образом, стали важной частью нарратива: СМИ представляли любые свидетельства признания Западом возросшей политической силы России как возобновление "стратегического баланса" времен холодной войны, а любое сопротивление этому - как агрессию и сдерживание России в стиле холодной войны. Для усиления одобрения российские СМИ представили интервенцию как свидетельство восстановления статуса России и разрушения якобы проводимой Западом после 2014 года политики сдерживания и изоляции (Babayan 2017). В этом контексте общественная поддержка конфликта в Сирии неизбежно росла.

Российские СМИ были больше заинтересованы в геополитическом аспекте, чем в событиях на местах. Проще говоря, их больше заботило то, как Сирия заставила их выглядеть, чем то, как выглядела сама Сирия. Эта мысль была выражена в заголовке "Комсомольской правды" "Если мы добьемся успеха в Сирии, то улучшим свое положение - будь то на Украине или в Занзибаре" (Гамов 2015b). Историческое обрамление событий в Сирии в СМИ также вступило в диалог с некоторыми аспектами двух предыдущих исследований (Украина и санкции). Наиболее явно освещение событий в Сирии включало идею о том, что победа России во Второй мировой войне дала ей моральное право на геополитическое влияние (тема, общая с освещением событий на Украине), а также идею о том, что Россия восстанавливает элементы советского величия (тема, общая с освещением санкций).

Однако СМИ и политики расширили (и изменили) эти темы в своем освещении вмешательства в Сирию: теперь Россия впервые после Афганистана самостоятельно проецировала свою (гео)политическую и военную мощь за пределы бывших границ СССР. В этом смысле российское вмешательство в сирийский конфликт наконец-то дало "осязаемую реальность московской концепции нового международного порядка" (Pierini 2015). В отличие от освещения событий на Украине и санкций, СМИ и политики использовали исторические аналогии таким образом, чтобы представить Россию напористой и наступающей, а не чисто оборонительной. Баланс жертвенности и героизма смещался.

Выступление Владимира Путина в 2015 году на конференции дискуссионного клуба "Валдай", название которого было официально переведено как "Война и мир в XXI веке: международная стабильность и равновесие нового типа", дает хорошее представление о сирийском нарративе. Как резюмирует журналист "Российской газеты" Игорь Иванов (2015a), Путин использовал эту речь для того, чтобы прояснить свое видение восстановления порядка в мире, чреватом конфликтами, установив Ялту в качестве идеала для поддержания мира и стабильности. Затем Путин сослался на позитивные аспекты холодной войны, которые он подчеркнул, используя терминологию, связанную с той эпохой. Это сопровождалось угрозами в виде ссылок на российскую ядерную мощь - популярный рефрен российских политиков и СМИ с момента обострения напряженности в отношениях с Западом в 2014 году (BBC 2015).

В той же речи президент обратил внимание на актуальность уроков холодной войны для современности и необходимость восстановления стратегического баланса (Prezident Rossii 2015d). В поддержку своих аргументов Путин ссылался на концепции, знакомые по его речи на Валдае в 2014 году, такие как несправедливое глобальное доминирование США после распада СССР ("неравновесие системы"). Более подробно Путин описал мир, раздираемый блоками и возвращающийся к наиболее опасным аспектам холодной войны, включая гонку вооружений, которая может быть решена только путем восстановления Ялтинского урегулирования. Трудно уловить логику - ведь в Ялте были созданы те же самые блоки, - но, подчеркивая, как Россия работает над восстановлением послевоенной системы, Путин объединил Россию с Советским Союзом, амбициозно поместив Евразийский союз в контекст СССР, а Сирию - в форму прокси-войны двадцатого века. Путин закончил свою речь, сосредоточившись на российском вмешательстве в Сирии, которое он представил как средство восстановления многополярности. Как и в своей речи на Валдае в 2014 году, о которой подробно говорилось в предыдущем разделе, Путин обратил внимание слушателей на необходимость извлечения уроков из истории для того, чтобы двигаться вперед.

К середине декабря 2015 года исторические сравнения в этом ключе начали сходить на нет, поскольку СМИ и политики могли указать на реализацию целей, обозначенных в нарративе: вмешавшись в Сирию, Россия действительно значительно повысила свой геополитический статус и влияние до уровня, далеко не равного, а скорее сопоставимого с СССР. С точки зрения Кремля, операции в Сирии были успешными практически на всех уровнях. Поэтому к концу декабря СМИ сместили акцент на настоящее и уважение к Москве, а также на новый (старый) мировой порядок, который она укрепила. Это смещение выполняло функцию вывода, якобы подтверждающего аргументы, заложенные в историческую рамку: Россия, как и СССР (потому что она почти была СССР), имела право определять мировые события, обеспечивать стратегический баланс и рассматриваться как равный партнер США. Когда 2015 год подошел к концу, а исторические сравнения уменьшились, СМИ решили завершить нарратив, сосредоточившись на возвращении в будущее, полное конфликтов и российского влияния, вместо того чтобы сделать акцент на урегулировании. Весь нарратив состоял из 3 410 исторических аналогий, которые можно разделить на три подробных сравнения:

Восстановление Ялты и антигитлеровской коалиции

Особенно популярный среди политиков и правительственной "Российской газеты", этот нарратив в освещении событий в Сирии подчеркивал претензии России на статус великой державы, ссылаясь на судьбоносные события и решения, принятые победившими союзными державами после их поражения нацистской Германии в 1945 году. Этот нарратив был наиболее доминирующим в сентябре 2015 года, когда Кремль оправдывал интервенцию перед скептически настроенной общественностью, ссылаясь на знакомое величие Второй мировой войны. Он представил Россию как попытку создать международную коалицию против терроризма и восстановить международную законность и уважение к ООН. Чтобы добиться желаемого эффекта, ораторы и писатели опирались на культурные воспоминания о Великой Победе 1945 года, антигитлеровской коалиции, Ялтинской конференции и учреждении Организации Объединенных Наций .

Ссылаясь на союзников, российские политики якобы пытались побудить Запад присоединиться к коалиции по борьбе с ИГИЛ, чтобы победить терроризм в Сирии. Учитывая враждебное отношение Запада к Башару Асаду, российское правительство наверняка понимало, что это вряд ли удастся, но это был полезный способ еще раз донести до внутренней аудитории, что Россия унаследовала право сидеть за столом переговоров основных мировых держав благодаря победе СССР в 1945 году и что она намерена отстаивать это право. Путин активно пропагандировал это в своей речи на в ООН по случаю семьдесят пятой годовщины организации, а также в предшествующих интервью прессе. В одном из интервью американскому журналисту Чарли Роузу (Prezident Rossii 2015c) он даже лингвистически перепутал Россию и Советский Союз

Российские государственные СМИ и политики отвергали идею о том, что система, согласованная на Ялтинской конференции в 1945 году, больше не актуальна: "Ялтинско-Потсдамская система, основанная на признании международного права, еще не ушла в прошлое" (Ермолаева 2015). Эта вера в значимость Ялты опиралась на постоянно повторяющийся (после 2015 года) аргумент о необходимости возвращения к мировому порядку, установленному там, - еще один способ подчеркнуть преемственность между СССР и Россией, с целью утвердить право России на статус мировой державы и решение основных вопросов глобального управления. Визуально это было подкреплено новым памятником "большой тройке" (Уинстону Черчиллю, Франклину Д. Рузвельту и Иосифу Сталину), установленным в Ялте в феврале 2015 года. На открытии памятника Сергей Нарышкин, в то время председатель Государственной думы и Российского исторического общества, заявил, что статуя является предупреждением тем, кто "искажает историю" (BBC Russian 2015).

В своей речи в ООН Путин подчеркнул необходимость совместной работы стран: "Подобно антигитлеровской коалиции, она могла бы объединить широкий круг сторон, готовых решительно противостоять тем, кто, подобно нацистам, сеет зло и ненависть к человечеству" (Латухина 2015c). Подобные заявления усиливали важность защиты ООН как "плода великой Победы" (MID 2015a). Таким образом, политики и СМИ сакрализировали ООН и Ялтинскую систему, описывая (предполагаемые) попытки подорвать их как часть более широких усилий по извращению памяти о Второй мировой войне, как если бы они были абстрактными проявлениями оскверненных советских военных мемориалов, о которых так часто упоминала в своих брифингах пресс-секретарь МИД Мария Захарова (MID 2015e, 2015g, 2015k). ООН и Ялтинская система также использовались для придания легитимности российскому вмешательству в Сирии: Путин назвал Россию "действующей на основе Устава ООН, то есть на основе основополагающих принципов современного международного права" (Латухина 2015a). Это выступление в ООН было названо в отечественных СМИ "доктриной Путина" (Иванов 2015b). Ее значение в любом случае было бы трудно не заметить благодаря широкому освещению в СМИ, которое включало пятичасовой "телемарафон" двадцатипятиминутной речи, проведенный воинственным Владимиром Соловьевым на телеканале "Россия-1".

Многие издания и ораторы развивали тему Путина о том, что Запад должен преодолеть свою неприязнь к России, чтобы спасти мир от ИГИЛ, который был назван "нацистом" и "мертвой головой бригады СС" (Георгий Зотов 2015):

По сути, он [Путин] провел параллель с периодом, когда была создана антигитлеровская коалиция. С точки зрения Запада, СССР был злом, но как только появился фашизм и Гитлер с его новым порядком, идеологические различия между коммунизмом и капитализмом перестали иметь значение.

MID 2015c

Несмотря на то что в 2015 году коалиции не возникло, де-факто Россия и западные державы, воюющие в Сирии, координировали свои действия, стремясь избежать случайного возгорания. Это вдохнуло новую жизнь в концепцию, согласно которой совместные действия против ИГИЛ представляют собой антигитлеровскую коалицию, а Григорий Бовт написал в "Комсомольской правде": "Перед лицом ИГИЛ единственная надежда США и Европы, как и во время Второй мировой войны, - это союз с русскими" (Бовт 2015). Однако это также привело к оживлению менее позитивных мифов о военном союзе, включая (российские) обвинения в том, что западные союзники намеренно откладывали открытие второго фронта во Второй мировой войне (MID 2015i). Ожесточенность истории делала ее постоянно актуальной, способствуя появлению таких конфляционных заявлений, как "в последнее время, после Второй мировой войны, мир начал кардинально меняться" (Наранович 2015). Такая формулировка была типична для попыток СМИ и политиков вести себя так, как будто Вторая мировая война только что закончилась, обрушив семьдесят лет, прошедших с тех пор.

Хотя на первый взгляд может показаться, что СМИ ссылаются на то же историческое событие (то, что на Западе называют Второй мировой войной), что и в случае с украинским кризисом, на самом деле содержание было совершенно иным. Наиболее очевидное различие было в терминологии: термин "Вторая мировая война" использовался в освещении событий в Сирии в три раза чаще, чем более привычный термин "Великая Отечественная война". В сочетании с другими ключевыми словами, такими как "Ялта", "создание ООН", "семидесятая годовщина" (со ссылкой на Ялту и/или ООН) и "антигитлеровская" (коалиция), это было частью представления России в СМИ как международного игрока, восстанавливающего порядок в хаотичном мире. В освещении событий в Сирии преодоление хаоса означало восстановление ООН и Ялтинской системы. Если этого не сделать, то якобы наступит анархия, что придает мессианский уклон российской презентации своей позиции (эта тема прослеживается на сайте ): "Если мы сейчас не поймем, что существуют общие правила существования, разработанные семьдесят лет назад, то через несколько лет не стоит удивляться, если мир погрузится в хаос" (Смирнов 2015).

Любые проблемы, возникшие (пусть даже в незначительной степени) в результате конфликта или российского вмешательства в Сирии, отныне можно было списать на нежелание Запада создавать союз, подобный антигитлеровской коалиции; например, Дмитрий Киселев, ведущий "Вестей недели", обвинил в терактах в Париже США, якобы наложившие вето на присоединение ЕС к "антигитлеровской" коалиции России (Чигишов 2015г: 16.04). Подобные сообщения подчеркивали не только положительные аспекты следования примеру Ялты, но и представляли систему после 1945 года как единственный приемлемый мировой порядок. Прокремлевские СМИ подчеркивали, что для его восстановления необходимо отказаться от итогов холодной войны (в частности, от российского влияния). Этот аргумент заложил основу для последующего повествования, в котором рассматривается статус советской сверхдержавы в период холодной войны.

Возобновление холодной войны

Это был самый популярный элемент повествования, использовавшийся в историческом обрамлении событий в Сирии в СМИ. В наибольшей степени он преобладал в октябре и ноябре 2015 года, когда СМИ было необходимо отвлечься от критики Западом российского вмешательства и от продолжающейся (на тот момент) изоляции России на мировой арене. Для этого СМИ контекстуализировали неспособность России повлиять на санкционную политику Запада в рамках воспоминаний об агрессии США во времена холодной войны. Редакторы газет, телеведущие и политики-ветераны объясняли участие Запада и России в Сирии и их несовпадающие цели, ссылаясь на международную ситуацию 1950-1960-х годов, с упором на советско-американские кризисы, включая гонку вооружений, ядерное оружие , шпионаж и сдерживание. Цель состояла в том, чтобы представить разногласия Запада с Россией по Сирии как часть продолжающегося плана холодной войны по сдерживанию и изоляции Советского Союза.

СМИ и политики сосредоточились на более раннем периоде холодной войны (с 1948 по 1962 год). См., например, комментарии одного из участников конференции "Валдай" 2015 года: "В результате [Сирии] фундаментальный характер отношений между США и Россией сейчас можно сравнить с первыми годами холодной войны - не с поздним периодом, а с началом" (Президет России 2015е). При таком фокусе гонка вооружений и атомная бомба играли заметную роль в политической и медийной риторике. Угрозы ядерной войны разбрасывались с нескрываемым восторгом, предвосхищая раскованность российской риторики в отношении ядерного оружия во время войны на Украине в 2022 году. Отказываясь брать на себя ответственность за повышенный риск, журналисты и дипломаты обвиняли США в повторении конфликтов времен холодной войны, постоянно напоминая об американских атомных бомбардировках Хиросимы и Нагасаки (Мельникова и Куприянов 2015; Гришин 2015; MID 2015f). Перемещаясь между двумя эпохами, телевидение и печатные СМИ использовали американскую агрессию времен холодной войны в качестве фона, на котором интерпретируются более поздние решения США о размещении ядерного оружия в Европе. Терминология усиливала это смешение, как видно из использования риторики времен холодной войны о "нарушении стратегического баланса" (И. Петров 2015) или усилий США, "направленных на так называемое сдерживание России" с "американскими ядерными ракетами и сотнями тысяч американских солдат [...], расположенных в Европе" (MID 2015d).

В качестве конкретных причин для беспокойства российские СМИ называли размещение оружия НАТО в (странах-членах) Румынии и Германии. В одной из статей "Ленты" о размещении американского атомного оружия в Германии и других европейских странах отмечалось, что "немирный американский атом появился в Европе через пятнадцать лет после окончания Второй мировой войны", что явно связывало то время с современностью (Мельникова и Куприянов 2015). Для усиления осознания угрозы было опубликовано не менее двадцати четырех статей и передач о случаях, когда США были на грани нанесения ядерного удара по СССР, или о протоколе его нанесения.

Любопытно, что российское очернение США приобрело многие черты, которые, по крайней мере для западной аудитории, могут показаться более применимыми к СССР. Приписывание США характеристик СССР времен холодной войны стало примером обвинения российского Министерства обороны в том, что Запад ведет пропаганду в большевистском стиле, а именно создает агитки, 21 для распространения дезинформации о том, что российские самолеты наносят - или, скорее, не наносят - удары по ИГИЛ (MID 2015e). Это привело к странной ролевой инверсии, в которой утверждалось, что Россия стала Западом, а Запад - "злодеями".22 В передаче "Вести недели" под названием "Мы меняемся местами с Западом" Дмитрий Киселев предложил, пожалуй, самый вопиющий пример такого подхода, заявив, что Россия сейчас гораздо свободнее Запада, который стал похож на СССР, опять же ссылаясь на западный образ СССР как деспотичного государства (Чигишов 2015e: 01.08.47). Очевидно, что некоторые элементы были шутливыми, и в них присутствовал юмористический тон, как в следующем отрывке, который следует через несколько секунд после приведенного выше: "Это напоминает советские лозунги "если вам нравится джаз, вы продадите свою страну" [...] скоро Запад будет пытаться тайно прослушивать русские поп-песни". В защиту Советского Союза можно сказать, что в оригинале на русском языке это звучит более убедительно. Тем не менее, смысл был ясен: теперь Россия была страной, которой было что предложить миру, отполированной жесткой и мягкой силой, в то время как США навязывали свою волю другим.

Чтобы создать доказательства принудительного характера отношений США со своими "союзниками", российские СМИ (и телеканалы с особым рвением) представили США как все еще оккупирующие Германию и Японию в 2015 году (Чигишов 2015б: 1.47.30). Этот аргумент способствовал созданию впечатления, что страны заключают союз с США - и, соответственно, против России - только потому, что находятся под угрозой их вторжения. Опять же, это переводит нарратив, использовавшийся против Советского Союза, на США. Например, Дмитрий Киселев обвинил США в разрушении осознания немцами и японцами своей культуры и наследия (Чигишов 2015d: 01.18.33), связав войну с более широким нарративом о культурной колонизации против культурного сознания, который стремилась продвигать Россия, и который стал важной частью следующего компонента освещения СМИ Сирии.

Славные дни холодной войны

Представители СМИ и политики ссылались как на позитивные воспоминания о холодной войне, так и на негативные, описанные в предыдущем разделе. Новостные источники использовали нарративы "старых добрых времен" и "плохих старых времен" в один и тот же период времени (октябрь и ноябрь 2015 года), но для обрамления - и оправдания - различных аспектов военной кампании России в Сирии. Если представление о том, что США превратились в злодея времен холодной войны, использовалось для объяснения того, почему западный мир критикует действия России в Сирии, то представление о том, что Россия вновь подтверждает свою значимость времен холодной войны, сопровождало успехи российских военных действий. Этот нарратив был заметен и в декабре 2015 года, когда СМИ пытались показать, как вмешательство России в Сирии заставило США прекратить политику изоляции или сдерживания России. Согласно этой точке зрения, российское вмешательство в Сирии, поддержка России ее союзниками и/или западными странами и популярность российских действий среди "простых людей" на Западе и во всем мире были сродни достижениям СССР в космосе, образовании и мягкой силе. Они также представляли собой продолжение советской способности поддерживать стратегический баланс с 1950-х по 1970-е годы.

В то время как СМИ ссылались на вражду времен холодной войны, чтобы отвлечь внимание от критики России со стороны других стран, они ссылались на статус и достижения советской сверхдержавы в тот же период, чтобы усилить и преувеличить российские военные или дипломатические успехи. Эти светотеневые представления были призваны изобразить Россию 2015 года как страну, способную оказывать мягкую силу советского образца, которая теперь переосмыслена как глобальная привлекательность российской культуры. В этом современном пересказе советской публичной дипломатии не упоминается ни коммунистическая идеология, ни даже антиимпериализм. Последний был особенно важен для создания СССР международных альянсов с глобальным Югом; поэтому он все чаще фигурировал в российской дипломатии после 2015 года, особенно в первые шесть месяцев полномасштабной войны России на Украине.

Российское понимание "мягкой силы" часто имело довольно жесткие коннотации; например, СМИ ссылались на "мирную" советскую атомную бомбу, разработанную якобы для предотвращения ядерной войны путем создания ядерного паритета, как на пример советской "мягкой силы" (Mel'nikova and Kupriyanov 2015). Хотя акцент на атомных бомбах может показаться несочетаемым с фокусом на мягкой силе, путаница в СМИ между агрессией и мягкой силой (хотя и только в отношении действий России/СССР) не является чем-то необычным для российских представлений о публичной дипломатии и создании влияния, которые, особенно до 2016 года, часто перетекали в виды политической войны и слишком часто контекстуализировались в рамках обсуждения геополитической выгоды и влияния (Макарычев 2018; Nye 2013).

СМИ любили цитировать жителей Сирии, чтобы поддержать заявления о влиянии российской и советской "мягкой силы", определяемой здесь как способность привлекать, влиять и создавать сети с иностранным населением с помощью культурных и других невоенных атрибутов (Gavrilov 2015). Например, обозреватели часто рассматривали советское наследие как потенциальный способ улучшить глобальное положение России:

Я упомяну еще одно эффективное оружие, которое есть в нашем арсенале. Это "русский потенциал". СССР в свое время подготовил почти 600 000 специалистов-международников, очень многие из которых были выходцами из Сирии, Ирака [...] поэтому у нас достаточно много сторонников.

Коротченко 2015

Представление о том, что люди, получившие образование в СССР, имеют особую связь с его государством-преемником, Россией, - вполне обоснованный аргумент, но он также опирается на более широкое представление о русскости. Эта концепция российской идентичности и принадлежности, доступная тем, кто имеет общий опыт советской культуры и образования (даже если обучение фактически проходило на Украине, как в приведенном выше примере) или владеет русским языком, была важна для (ре)позиционирования Кремлем себя как мессианской державы.

Академики и комментаторы также ссылались на давние международные союзы, чтобы оправдать российское военное вмешательство; например, в редакционной статье "Аргументов и фактов" под названием "Почему Россия в Сирии?" политолог Сергей Гриняев объяснил: "Эта страна была нашим союзником еще со времен СССР" (Аргументы и факты 2015b). Пророссийские альянсы, на которые делали упор СМИ, почти всегда были пережитками советских союзов и идеологических симпатий, эклектично охватывая Джереми Корбина, иорданских королей и вьетнамских коммунистов (Лента 2015c; Замахина 2015; Зубков 2015). Основной посыл заключался в том, что Россия может пользоваться преимуществами исторических альянсов, созданных с помощью советской "мягкой силы". Как будто, подтвердив свой статус великой державы с советскими долгами, Россия открыла сокровищницу альянсов. Внезапно известные союзники СССР, такие как Куба, были описаны как "снова на нашей стороне" (Борисов 2015). Естественно, основной акцент был сделан на долговечности и прочности российского союза с Сирией (Lenta 2015d), в котором Россия вернула СССР роль ее защитника (Алехина 2015).

С октября 2015 года Россия усилила и расширила свое военное присутствие в Сирии. В ответ на это телевизионные шоу и СМИ стали подробно рассказывать о новом российском оружии , разжигая ажиотаж милитаризма. Примером одержимости блестящим оружием и военным порно стал недавно созданный раздел "Русское оружие" на сайте "Российской газеты". Здесь и в других разделах читатели могли узнать о новейших образцах вооружений и об их истории; например, СМИ подчеркивали советское наследие Ту160 (Российская газета 2015б) и ракеты "Калибр" (Колесниченко 2015), способствуя созданию ощущения преемственности между советским и российским оружием и солдатами.

Российские СМИ также с удовольствием подчеркивали преемственность и достижения невоенного характера, например, освоение космоса. Дмитрий Медведев привел один из таких примеров в интервью "Российской газете", когда сравнил шок Запада от демонстрации силы России в Сирии и на мировой арене с их удивлением после запуска спутника Sputnik:

Американцы переживают травму, которая имеет только один прецедент: запуск первого искусственного спутника Земли (Спутника) в октябре 1957 года. Тогда Америка решила, что она во всем была не права. Но это самообвинение привело к появлению первого человека на Луне. Сейчас мы говорим не о Луне, а о дипломатах и спецслужбах, принимающих решения в ситуации, когда появилась невиданная ранее военная машина с новыми видами вооружений, на создании которых настоял Владимир Путин, несмотря на разрушительный [экономический] кризис, вызванный падением цен на нефть.

Кузьмин 2015

Последняя строка приведенной выше цитаты выдает озабоченность внутренней политикой в том, что в остальном было очень ориентировано на внешний мир. Однако даже это было лишь попыткой свалить вину за экономические проблемы России на внешние силы, а не на политику Владимира Путина.

Аргумент о том, что Россия восстанавливает величие времен холодной войны, неизбежно подпитывал все более мессианские представления о глобальной роли России. В этом тема продолжала логику освещения санкций, согласно которой многое из того плохого, что произошло с 1991 года, произошло именно из-за распада СССР, хотя в этом освещении больше подчеркивалось окончание холодной войны, чем конец СССР. Более эрудированные российские СМИ утверждали, что возвращение России на мировую арену и возобновление прав СССР восстановит баланс в мировом порядке; например, Анна Федякина из "Российской газеты" утверждала, что российское вмешательство в Сирии "напоминает то, что было во времена холодной войны, когда между СССР и США существовал баланс, который позволял действовать" (Федякина 2015).

Хотя демонизация западных лидеров была характерна для всех этих примеров - и в речах и обращениях политиков присутствовал значительный элемент исключения, - правительство старалось не создавать слишком много врагов. Вместо этого политические лидеры предпочитали использовать большой (хотя и не всеобъемлющий) подход к патриотической истории, находя место для целого ряда голосов в ее туманных пересказах российской истории. В конечном итоге цель исторического фрейминга заключалась в том, чтобы сделать историю актуальной для многих людей, использовать ее для "продажи" государственной политики и привить санированный взгляд на историю, обеспечивающий удобный контекст для настоящего: такой взгляд укрепляет основные убеждения Кремля о России как о великой державе с миссией и потребностью в сильном государстве и особом пути. Освещение и историзированные объяснения украинского кризиса, санкций 2014 года и Сирии укрепили это видение российской идентичности, но они также внесли свой вклад в более широкий медиадискурс, который одержим и секьюритизирован историей с явными политическими и политическими последствиями.

Глава 4. Усиление призыва к истории

Во время исследовательских поездок в центральный российский город Воронеж я жил в многоквартирном доме брежневской эпохи на улице Ворошилова, названной в честь сталинского народного комиссара (или министра) обороны. Чтобы добраться до площади Ленина в центре города, мне нужно было пройти по улице Кирова и проспекту Фридриха Энгельса. Поскольку город был в значительной степени разрушен во время Второй мировой войны, мало что напоминало жителям о досоветском существовании, и инфраструктура, и названия улиц напоминали о коммунистической эпохе. Типы временной размытости, о которых говорилось в предыдущей главе, только усилились бы из-за сохраняющегося советского городского присутствия во многих, если не в большинстве, российских городов.

Советские пережитки обеспечивают инфраструктуру поддержки для кремлевского использования истории, одновременно показывая, что многие слои населения страны не видят реальной необходимости двигаться дальше. Оценивая эмоциональную и политическую силу этой непростой ностальгии, российские политики в своих заявлениях и интервью постоянно подчеркивают важность воспоминаний о прошлом. Таким образом, они создают дискурсивную среду, необходимую для процветания обращения к истории и ее использования. Питаясь основными темами, включающими Великую Отечественную войну, советскую ностальгию (заслуженную и мнимую), имперское величие, средневековых рыцарей, окруженные крепости, пострадавших россиян и чрезмерно развращенные периферии, политические деятели ловко адаптируют историю прошлого в соответствии с потребностями настоящего.

Временами освещение российских политических новостей может показаться не более чем вопросом расстановки исторических мотивов, как частей лобзика, для создания повествования, которое оправдывает настоящее или, по крайней мере, дает красивую аналогию, имеющую смысл на эмоциональном, если не интеллектуальном, уровне. Навязчивое использование правительством исторических аналогий было способом подчеркнуть актуальность исторических эпизодов для повседневной, современной жизни людей, а обвинения (и доказательства) в том, что враги за рубежом хотят переписать и очернить российскую историю, были способом секьюритизации коллективной и культурной памяти.

В большинстве случаев повествование СМИ и политиков строится на спорах о современной интерпретации - или забвении - истории. Это история ради политики, а не история ради истории, поэтому важно смотреть не только на то, что вспоминают (или игнорируют), но и на то, почему и как происходит вспоминание. Кремлевский "призыв к истории" опирается и пересекается с целым рядом различных популярных нарративов, которые способствуют, облегчают и подкрепляют эту одержимость историей. Приведенное ниже обсуждение далеко не исчерпывает тропов и нарративов, доминирующих в российских СМИ и политическом дискурсе, но оно должно дать полезное представление о дискурсивном контексте и опорах, в рамках которых Кремлю удалось превратить историю в вопрос повседневной важности и экзистенциальной безопасности.

Войны памяти и война против исторической фальсификации

Начиная с мюнхенской речи 2007 года , российский президент демонстрирует все большую склонность к конспирологической риторике, намеренно вызывающей сравнения с советским языком разрушителей, диверсантов и, конечно, " иностранных агентов". Уже в 2008 году этот подход начал сливаться с навязчивой идеей элиты об исторической фальсификации. Эта одержимость выразилась в создании президентом Медведевым Комиссии по противодействию попыткам фальсификации истории при Президенте Российской Федерации и увеличении финансирования в 2009 году исторических организаций и комиссий по защите "исторической правды" (Rodgers 2009). Прокремлевские СМИ отражают и поддерживают эту тенденцию, усиливая предполагаемую угрозу, исходящую от иностранцев, покушающихся на (единственно верную) российскую историческую память.

Как отмечалось ранее, эти действия происходили в контексте Восточной Европы, где все большее внимание уделялось утверждению националистической истории и криминализации альтернативной памяти. Страны, которые считаются давно интегрированными в Европейский союз или "западные" структуры, включая Польшу, Хорватию, страны Балтии и Венгрию, ввели законы о памяти и/или создали политическую атмосферу, подавляющую академические и исторические дискуссии. Кремль использует и даже преувеличивает масштабы таких ограничений, но они существуют независимо от этого и служат пищей для интенсивного внимания российского правительства к (предполагаемым и реальным) историческим фальсификациям. В частности, СМИ обвиняют различных государственных деятелей и деятелей культуры в Польше, странах Балтии и на Украине в намеренном разрушении памятников советским героям войны и попытках "отмотать историю назад" (Последние новости 2015: 14.05; Шкель 2014a; Юрьев 2015). Тем самым российские политики и СМИ легитимируют собственное навязчивое обращение к историческим параллелям, создавая впечатление, что российская культурная память (или "историческая правда") - и, как следствие, российская национальная идентичность - находится в неминуемой опасности.

Повествование об исторической фальсификации как о заговоре с целью подорвать Россию занимает значительное место в официальных политических дебатах, по крайней мере, с 2014 года. В этой шараде, где почти еженедельно звучат обвинения в том, что другие страны якобы плохо относятся к памяти советских солдат (MID 2015k, 2015g, 2015b, 2015e), главную роль играет официальный представитель Министерства иностранных дел Мария Захарова. Сочетая в своих речах возмутительные обвинения, она использовала дипломатическую кафедру, чтобы заявить, что "никто не имеет права манипулировать памятью солдат Красной армии , пользуясь тем, что большинство из них уже не собираются давать оратору пощечину", и что "исторически не так уж много нам пришлось вытерпеть от наших "партнеров", но они не смогли уничтожить нас, как бы ни пытались - ни мировой войной, ни развалом СССР, ни санкциями...' (Аргументы и факты 2020).

Несмотря на критику исторического невежества или даже ревизионизма других стран, российские СМИ и политики исключительно склонны к исторической фальсификации. Искажение исторических фактов часто является для российских СМИ и политиков средством достижения конфляционной цели исторического фрейминга, как это видно на примере освещения кризиса на Украине, санкций и Сирии. Наряду с хорошо задокументированными ложными или несправедливыми обвинениями в том, что Польша начала Вторую мировую войну или что Великобритания и США намеренно не открыли второй фронт в 1943 году, особенно забавными историческими искажениями или фальсификациями являются следующие утверждения:

- Неблагодарные страны Балтии извлекали большую выгоду из СССР за счет России (Полупанов 2014).

-

Радикально антивоенная позиция СССР и пацифизм оказали пагубное влияние на советских военных (Lenta 2014h).

-

Ельцин и США исключили Украину из состава СССР вопреки ее желанию (Гамов 2014b).

- США называют Вторую мировую войну "американо-румынской победой над фашизмом" (Чигишов 2015h: 1.18.13).

- Польше было наплевать на своих солдат и мирных жителей, убитых нацистами; их волновали только офицеры, расстрелянные на сайте Katyn (Starikov 2015).

- В Украине запрещали кулинарные книги, потому что были одержимы идеей сохранения этнической чистоты рецептов борщей (Quinn 2022).

Это лишь небольшая подборка из десятков, казалось бы, незначительных исторических фальсификаций и преувеличений, которые в совокупности формируют не только ложное представление об истории, но и нарратив о том, что доброжелательной Россией/СССР постоянно манипулируют, эксплуатируют и недооценивают.

Используя чужие неудачи и преступления, чтобы свести к минимуму сложные моменты российского прошлого, прокремлевские деятели обеляют российскую историю, чтобы придать своей нации чувство морального авторитета. Вечным источником морального авторитета России является победа советского народа в войне, а также защита Россией памяти о Великой Отечественной войне. Во все времена и во всех пересказах этническая русская - нация занимает привилегированное положение. Ничто не должно осквернять историческую память о русских в Великой Отечественной войне. Эта привилегия еще больше подчеркивается тем, что СМИ используют преступления других людей для оправдания и контекстуализации российских или советских преступлений. Например, в статье, якобы описывающей ситуацию на Украине, журналист Петр Лихоманов написал в "Российской газете", что Большой террор был оправдан необходимостью борьбы с внутренними врагами, такими как бандеровцы, которые могли бы подорвать советские военные действия. Он даже назвал массовые репрессии, тюремные заключения и убийства советского государства в этот период "профилактическими арестами 1937 года" (Лихоманов 2014). Таким образом, как это часто бывает при использовании истории в политических целях, ссылки на историю не только придают вкус интерпретации настоящего события, но и проникают в прошлое, используя события настоящего для оправдания того, что произошло в истории.

Российские государственные СМИ, политики и дипломаты также выдвинули громкие обвинения в исторических преступлениях и ревизионизме, чтобы сохранить память в качестве постоянной темы для разговоров, используя геополитику как способ повысить ее актуальность и потенциал для агитации, в обоих смыслах этого слова. В частности, агрессивная риторика способствовала разжиганию "войн памяти" между Россией и различными соседними государствами, в которых политические акторы вступают в недостойные споры об исторической роли своих стран - особенно в военное время (Lebow et al. 2006). Например, гнев российских политиков и общественности в отношении Чехии, Польши, Украины и стран Балтии по поводу демонтажа советских военных мемориалов или переименования улиц советской эпохи (Miller 2020). Довольно часто эти войны памяти разгораются из-за законов о памяти в стране происхождения, которые требуют, как в случае с Польшей, удаления коммунистических знаков отличия (кроме как на могилах).

Войны памяти - как и многие другие конфликты - характеризуются симбиотической враждой, в которой наиболее яростные представители противоборствующих сторон зависят от воинов памяти другой стороны, чтобы извлечь выгоду внутри страны, что приводит к спирали экстремизма. Поскольку каждая сторона отвечает все более жесткой и оборонительной риторикой, общественность отвлекается от реальной политики политикой символизма. В случае с Россией официальные лица и политики могут свалить трудности в отношениях России с европейскими и постсоветскими соседями на якобы недостаточное знание истории и неуважение к памяти последних, создавая тем самым совершенно иную систему координат для своей аудитории. Это также подтверждает аргумент о том, что русские обладают особым историческим пониманием или знанием ("культурным сознанием") - аргумент, важный для определения конечной цели использования истории Кремлем. Эту цель и само использование нельзя рассматривать в отрыве друг от друга или от тензора политического дискурса, который окружает их, способствует им и, в свою очередь, подпитывается ими.

Русофобия

Представление о том, что Россия является объектом кампании исторической фальсификации, трудно поддерживать без утверждения, что мир, особенно Запад, охвачен русофобией. Президент Путин и другие даже зашли так далеко, что приравняли русофобию к антисемитизму, назвав ненависть к русским "новой" ненавистью к евреям (Prezident Rossii 2017b). Этот нарратив стал особенно интенсивным после полномасштабного вторжения России на Украину, которое предсказуемо и, к сожалению, вызвало гораздо больше реальных случаев русофобских нападений, освещаемых российскими СМИ с ликованием.

По всей видимости, та же самая безумная русофобия движет западным пересмотром исторических нарративов и стремлением к исторической фальсификации. Кремлю недостаточно иметь с кем-то дипломатический или политический спор, необходимо еще и охарактеризовать оппонента как русофобского наследника исторических врагов России, стремящегося переписать историю, чтобы оправдать преступления своих предков (Президет России 2014a; Миронов 2014). Хотя политики достаточно свободны в своих обвинениях в русофобии, эти утверждения обычно довольно широки, и обвинители редко приводят конкретные примеры. Более того, обвинения часто связаны с войнами памяти; например, на заседании оргкомитета "Победа" в 2019 году Путин разгневался на предполагаемые попытки иностранных государств "пересмотреть роль Красной армии в разгроме нацизма и освобождении европейских народов от нацистской чумы", а также "атаковать российскую историю" как подпитываемую и являющуюся частью "антироссийской пропаганды". Аналогичные настроения на этом же комитете выразил министр обороны Сергей Шойгу (Президет России 2019).

Отвергая исторические разногласия как недобросовестные заговоры, подпитываемые русофобией, российские политики представляют любые разногласия по поводу памяти как результат слепой этнической ненависти, а не как подлинное, возможно даже обоснованное, расхождение во мнениях. В своих вышеупомянутых брифингах Мария Захарова на протяжении многих лет упорно создавала нарратив о Польше и Прибалтике как о русофобских неблагодарных странах, которым нечем заняться в свободное время, кроме как нападать на советские военные мемориалы (Смирнов 2015; MID 2015e, 2015j). Во время этих тирад претендент на звание самого невежливого дипломата в мире ни разу не объяснил, почему некоторые поляки могут воспринимать приход советских войск не как освобождение от нацистов, а как захват, переход от одной оккупации к другой, или почему многие в странах Балтии воспринимают 1940-91 годы как оккупацию. Вместо этого Захарова и СМИ, лояльно поддерживающие ее аргументы, изображают граждан этих стран зомбированными националистической пропагандой, постоянно извергающей антироссийскую ненависть. Таким образом, русофобия становится одновременно причиной и следствием исторической фальсификации, отражая тавтологическую природу обвинительного нарратива, который полагается на эмоции, а не на логику.

Иностранные агенты

Официальное изображение русофобии как широко распространенного явления как способствует, так и способствует ксенофобской подозрительности к "Другому". Цель обращения Кремля к истории - не "просто вспомнить, а фактически повторить победу, [что] привело к быстрому формированию не только практик солидарности и идентификации с теми, кто воевал, но и символической агрессии" против тех, кто не участвует в этих практиках (Архипова и др. 2017). Ссылаясь на такие исторические события, как Великая Отечественная война, СМИ и политики пытаются сплотить российскую аудиторию, опираясь не только на чувство общего страдания, но и на элемент исключения, который мобилизует аудиторию против врагов за рубежом и "коллаборационистов" внутри страны. Неспособность России примириться со сталинским прошлым и постоянные попытки оправдать или смягчить ужасы Большого террора часто выдают веру в то, что внутренние враги действительно существуют и им необходимо противостоять. Язык "иностранных агентов" в сочетании с обвинениями в адрес "пятых колонн" и "коллаборационистов" возродил эти нарративы.

В 2012 году президент России подписал первую редакцию закона об "иностранных агентах", обязывающую некоммерческие организации, занимающиеся политикой, объявлять себя "иностранными агентами", если они получают деньги из-за рубежа. С тех пор законодательство неоднократно усиливалось и ужесточалось. Это постоянное ужесточение подпитывало паранойю, что западные правительства подрывают русских изнутри, тем более что правила настолько расширились, что теоретически могли включать большинство организаций в России. На практике закон направлен против тех, кто не согласен с Кремлем, и, как отмечалось в главе 2, организации, работающие с чувствительными периодами истории, одними из первых подверглись нападкам, как в случае с целенаправленной кампанией против Мемориала , которая завершилась его принудительным закрытием в ноябре 2021 года.

Обозначение "иностранные агенты", несущее в себе коннотации шпионажа времен холодной войны, усилило более широкий дискурс, в котором любой человек, выступающий против российского правительства, представляется не просто врагом, а "врагом в истории". Эти предполагаемые противники вспоминаются не так, как настоящие, патриотически настроенные россияне, потому что они на стороне исторического врага (Запада/Украины/фашистов и т. д.). Политики часто обвиняют оппозиционеров в том, что они слишком негативно относятся к российской истории. Одной из самых запоминающихся таких критических статей стала диатриба Владимира Мединского в 2015 году о важности истории и исторического сознания для русского народа, в которой он утверждал, что именно из-за этого сознания "оппозиционеры", критикующие нашу Историю, государственность, духовность и так далее, никогда не будут иметь ШИРОКОГО успеха" (Радзиховский 2015). То, что Мединский пишет слово "история" с большой буквы, говорит о том, что существует только одна истинная версия этой истории. Он использует (предполагаемую) неспособность оппозиции признать "Историю", заимствуя стиль Мединского, как доказательство против них. Таким образом, неверная интерпретация истории отождествляется с иностранностью, особенно западной.

Сопоставление "Запада" и "оппозиции" также усиливается присутствием в российском общественном и политическом дискурсе терминологии советской эпохи: политики и чиновники от Госдумы до российской армии называют оппозиционные голоса провокаторами, пятыми колоннами и спекулянтами (Баранец 2014b; Миронов 2014), а также "иностранными агентами". В этих образах Россия предстает как государство, страдающее от внутренних врагов и осажденное внешними, что отсылает к давним мифам об окружении, диверсиях и России как "осажденной крепости". Эти тропы использовались СМИ в отношении широкого круга тем, от прав ЛГБТ до военных учений НАТО (Сквирская 2017; Цепляев 2015; Рябов и Рябова 2014a; Darczewska 2014).

Российские СМИ и политики вряд ли уникальны в использовании образа врага для делегитимации определенной группы в политических целях: это давняя и глобальная практика - объединять воспринимаемые "вражеские" группы с характеристиками недостоверности и инаковости, используя это в качестве различия для обобщения и стереотипизации людей на "нас" и "их" (Merskin 2004; Keen 1988). Однако исследования показывают, что для мобилизации одной группы против другой необходимо, чтобы СМИ представляли врага как прямую угрозу их безопасности или существованию (Lasswell 1971; Mandelzis 2003: 2; Jervis 1976). Российские СМИ и политики достигли необходимого уровня интенсивной секьюритизации, используя историю; они переосмыслили предполагаемый оппозиционерами пересмотр российской истории как экзистенциальную атаку на саму российскую идентичность. Таким образом, хотя ксенофобские и антизападные нарративы существуют независимо от политического использования истории, описанного в этой книге, их сочетание важно для реализации мобилизационных возможностей эмоциональных исторических нарративов.

Это помогает объяснить все более интенсивный язык, используемый для "других" предполагаемых внутренних врагов Кремля, процесс, который ускорился в период с 2014 года до конца 2015 года, то есть примерно до начала украинского кризиса и российской интервенции в Сирии. Хотя освещение Украину в российских СМИ было гораздо более эмоциональным, журналисты, освещающие Сирию, часто использовали технический, даже патологизирующий язык для описания тех, кто не согласен с вмешательством Кремля: "Существует своего рода морально-интеллектуальное "состояние". Я бы назвал это "партофобией" или, если хотите, "пожиранием нации" [отчизноведением]" (Грачев 2015). Ссылка на "партию" вызывает намеренные отголоски Советского Союза, одновременно вписываясь в более широкий нарратив, согласно которому критиковать правительство не только непатриотично, но и откровенно чуждо. Например, Владимир Путин обвинил "иностранных агентов" в распространении фальшивых новостей о гибели мирных жителей в Сирии, "как только российские самолеты взлетели" (Kremlin.ru 2015b).

В российских политических СМИ очернение внутренних врагов как чужеродных и коррозийных является неотъемлемой частью секьюритизации политического и исторического пространства. С отголосками 1930-х годов внутренние враги изображаются как представляющие большую угрозу для российского государства, чем внешние (Petersson 2017: 242). Эта презентация опирается на образ внутренних врагов как негативной, исключающей силы, против которой "патриоты" и "герои" могут и должны определять себя, создавая границу между "нами" и "ими". Примером тому стало обращение Владимира Путина к Федеральному собранию в 2014 году, в котором он задался вопросом, не собираются ли западные политики спровоцировать "действия пятой колонны, этой разрозненной кучки национал-предателей" (Kremlin.ru 2014). К 2020 году подобные настроения стали еще более явно связаны с историей, как, например, когда Путин назвал исторических инакомыслящих "современными эквивалентами [нацистских] коллаборационистов" в своей речи в День знаний, о которой говорилось выше. Такая интенсивная секьюритизация приравнивает историографические дебаты к самому низкому предательству, не оставляя возможности для умеренности или компромисса.

Элита против народа

Государственные СМИ и политики, делая акцент на вражде, разделяют людей на четкие и антагонистические бинеры. Выделение потенциальных критиков и превращение их в предателей - полезная тактика для направления популистских тенденций. Недовольство элитой направляется на критиков правительства (Tipaldou and Casula 2019). Иными словами, не чиновники "Единой России", содержащие квартиры и вторые семьи в западных столицах, а те, кто упорно не соглашается с политикой правительства, будь то современные реалии или вопросы памяти, являются, по всей видимости, неприкасаемой элитой. Предположительно, такие люди были враждебны простым россиянам, потому что их симпатии были связаны с Западом, что отражалось в их подозрительных историографических тенденциях.

Настоящая оппозиция изображается как не имеющая корней космополитическая, либеральная элита, а президент, владеющий золотым ершиком для унитаза, - как неприкасаемый. Это, безусловно, шокирует, но многие из обвинений, брошенных в лицо оппозиционерам, несомненно, будут знакомы читателям популистских дискурсов за пределами России. Конечно, слова "либеральный" и "элитный" имеют значение, зависящее от интерпретации говорящего: в "Комсомольской правде" было гораздо больше "либеральных" вещей, чем в более урбанистической "Ленте", что отражает определенное разнообразие внутри проправительственных СМИ. Однако, как правило, они включали в себя следующие характеристики и установки:

- финансово комфортные, представители среднего класса и обеспеченные люди (Кагарлицкий 2014b);

- путешествующие космополиты (Стешин 2014);

- те, кто получил финансовую выгоду или чей статус улучшился в 1990-е годы (Миронов 2014);

- и те, кто не испытывает ностальгии по СССР (Skoibeda 2014c).

Считалось, что такие люди радуются российским бедам, даже создают их. Во время дефицита продовольствия в 2014 году, последовавшего за ограничением Россией импорта из ЕС, один пламенный журналист с усмешкой написал в "Комсомольской правде", что "представители среднего класса спешат опубликовать изображения пустых полок времен позднего СССР" ( Arsyukhin 2014c).

Нацеленность правительства на либеральные и столичные слои общества была вполне предсказуема: очевидное неприятие Путина и угрозы в его адрес во время протестов 2011-12 годов отравили президента против этой городской аудитории. 1 Кремль также мог опираться на антагонизмы , укоренившиеся в российской культуре, зеркально отражая, но обновляя вековое российское противостояние между интеллигенцией и народом (Rutten 2010: 104). Объектом гнева российских СМИ и политиков стали не только образованные жители мегаполисов, но и так называемые новые русские - те, кто разбогател после распада СССР. Народная насмешка над безвкусицей и материализмом последних опирается на ассоциацию вестернизаторских традиций с poshlost', или бестактностью ( Boym 1994: 42). Интересно, что безвкусные или грубые люди традиционно противопоставлялись интеллигенции, но с 2014 года (возможно, раньше) некоторые части бульварных СМИ начали (по общему признанию, несовершенно и непоследовательно) объединять интеллигенцию с "новыми русскими", чтобы создать новую гибридную форму дренирования в российских исторических и политических нарративах ( Arsyukhin 2014a, 2014b).

Этих двух типов объединяла не только неглубокая любовь ко всему западному, но и их отрыв от (мнимого) мейнстрима, который СМИ пытались создать и сформировать с помощью различных тактик. При освещении сейсмических или спорных событий СМИ полагаются на бурный, хотя и неаутентичный поток внешних авторов, чтобы обеспечить разнообразие мнений, которое маскирует отсутствие разнообразия взглядов в такой контролируемой медиасреде, как российская. Вместо того чтобы высказываться "за" и "против", СМИ предлагают целый ряд различных голосов, представляющих один и тот же аргумент, создавая иллюзию полифонии демократической дискуссии, в которой нет разногласий. Вариант этого можно увидеть в использовании российскими СМИ "голосов с улицы" (Darczewska 2014). В этих новостных репортажах vox populi все, кто хорошо одет и придерживается общепринятых взглядов, выражают проправительственные взгляды, в то время как немногие несогласные голоса принадлежат неопрятным и необычным людям. Таким образом, широкое использование внешних авторов можно рассматривать как тактику маскировки и обеспечения дальнейшего ужесточения авторитаризма от "управляемого плюрализма", более характерного для предыдущих президентских сроков Путина (Balzer 2003), к информационной автократии, наблюдаемой в третий срок Путина. Информационная автократия в конечном итоге была вытеснена более традиционным авторитарным стилем вскоре после вторжения России в Украину в 2022 году.

Чтобы скрыть, насколько сузилось пространство для альтернативных взглядов, СМИ продвигают свои новостные и дискуссионные программы, используя весьма обманчивые формулировки. Создатели программ утверждают, что дебаты охватывают широкий спектр мнений, но любое реальное различие в лучшем случае поверхностно. Чтобы размыть грань между фактом и вымыслом, телевизионные продюсеры и ведущие новостей используют традиционные средства массовой информации: например, "маркеры дистанции". Традиционно используемые в дискурс-анализе для описания акта дистанцирования себя от претензий на истину, выдвигаемых другими, маркеры дистанции включают в себя кавычки и фразы типа "якобы", "согласно" и т. д., которые подчеркивают разницу между мнением диктора и мнением, которое он цитирует (Fairclough 1995: 42). В российских СМИ маркеры дистанции используются для людей, которые выражают если не идентичные, то очень похожие с диктором или журналистом взгляды. Таким образом, они применяют технику западных СМИ (где, по иронии судьбы, она часто используется для дискредитации людей с альтернативными взглядами) и инвертируют ее, чтобы создать впечатление различий и разнообразия мнений, в то время как на самом деле такого разнообразия не было (Riggins 1997: 11). Этот прием, призванный создать впечатление о плюрализме поддержки позиции правительства, также отвлекает внимание от того, что СМИ используют внешних спонсоров и вкладчиков, чтобы передать на аутсорсинг преднамеренное искажение фактов.

В российские телепрограммы иногда приглашают "символического" мазохиста с Запада или Украины, которого потом изводят и высмеивают за его нежелание видеть, что происходит на самом деле. Тон этих телепрограмм и всей российской политики в целом исключительно конспирологический. СМИ потакают фантазиям о причастности внутренних врагов к заговорам против России и мирового порядка, в котором доминируют США (Lenta 2015e). Такой конспирологический язык является частью более широкой попытки СМИ и политиков изобразить Россию и Путина жертвами несправедливого мирового порядка, в котором не только россияне являются жертвами. Во многих отношениях виктимность России является чисто символической, по крайней мере, в настоящем, когда Путин якобы защищает Россию от любых страданий. Вместо этого русские символизируют виктимность в той мере, в какой они представляют простых людей по всему миру, заинтересованных в справедливости и правильности в противовес "элитным" интересам западных правительств. Это создает популистский нарратив, в котором Путин представляет народ (narod) своей страны и, таким образом, обращается к народу других стран; поэтому иностранные правительства чувствуют необходимость бороться с ним. Таким образом, Путин становится не только лидером собственного народа, но и героем для простых людей в других странах, которым элиты не дают соединиться со своей подлинной историей и отстаивать свои традиционные ценности.

Чтобы поддержать эту точку зрения, СМИ часто используют иностранные голоса, причем не всегда самым убедительным образом. Одна из давних практик - включать комментарии из случайных аккаунтов в социальных сетях, чтобы предположить поддержку в зарубежных странах российского президента или политики российского правительства, ссылаясь, например, на социальные сети канадских студентов (Азаева 2014). Одним из моих любимых примеров было включение случайного сообщения в Facebook от косметолога, проживающего в городе Оксфордшир, где я жила во время защиты диссертации. В нем специалист по красоте критиковала политику Ангелы Меркель по приему просителей убежища из Сирии, а российские СМИ приводили ее в качестве доказательства того, что простые люди восстают против навязанного элитой мультикультурализма. Среди более знакомых "антиэлит" - беглец от налогов Жерар Депардье, всегда охотно критикующий внешнюю политику и политику безопасности США (Плешакова 2015). Узнаваемость имен западных комментаторов во время освещения событий в Сирии была гораздо выше, чем во время событий 2014 года, когда СМИ часто преувеличивали значимость и статус западных сторонников. Напротив, такие известные личности, как Фредерик Форсайт, Роджер Стоун, Оливер Стоун, а также политические деятели, такие как конгрессмен Брэд Шерман, с удовольствием говорили с российскими СМИ о Сирии.

Один элемент оставался неизменным вне зависимости от сюжета: Западные люди (знаменитые или нет), которых интервьюируют или одобрительно цитируют российские СМИ, почти всегда подрывают оппозицию России в своей стране. Таким образом, они помогают прокремлевской прессе создать искаженное впечатление об общих взглядах и симпатиях среди западного населения (Чигишов 2014d: 24.55). Неудивительно, что российские СМИ особенно любят цитировать иностранцев, которые открыто выражают свое восхищение знанием истории Владимиром Путиным или россиянами. Среди них время от времени появляется французский политолог Иван Блеу, который утверждает, что "Владимир Путин хорошо знает историю, чем, увы, могут похвастаться немногие государственные деятели на Западе" (Прокофьев 2015). Подобные заявления являются частью более широких усилий по представлению Путина и России в качестве объектов восхищения и зависти за их осведомленность об исторической правде, которая якобы позволяет России(ам) лучше понимать текущие дела.

Российские СМИ также любят брать интервью или рассказывать о "простых" людях, которые демонстрируют сильную культурную близость с Россией и/или СССР; например, о сирийских военных, которые учились в Советском Союзе, или о местных жителях оккупированных территорий на востоке Украины. Такие местные жители часто анонимизируются, особенно в тех случаях, когда они, как представляется, принадлежат к восточноукраинским "сепаратистским" ополчениям (Ивашкина 2014a). Интерпретации событий (якобы) местными жителями часто были более драматичными и конспирологическими, чем в российских СМИ, возможно, в рамках намеренных усилий, чтобы последние выглядели сравнительно спокойными и объективными. Например, через несколько дней после пожара в Одессе в ролике "Вести недели" появились люди, выдающие себя за одесситов, которые утверждали, что сторонники Майдана заранее спланировали пожар и теперь используют насильственные методы для сокрытия своих преступлений, включая отравление выживших газом (Чигишов 2014f: 57.00). Такая драматическая версия событий показалась бы многим зрителям неправдоподобной, но при этом преувеличения российских СМИ выглядели бы более правдоподобными и даже представляли бы "здравомыслящее большинство".

Героизм

В своих популистских изображениях народности и мужественности Владимира Путина СМИ предлагают российского президента в качестве примера героизма (Moss 2017; Sperling 2014). В частности, в 2014 и 2015 годах СМИ и правительство стремились побудить людей продемонстрировать свою преданность официальной власти, совершая ритуальные акты поддержки, которые описывались как героические (Чигишов 2014b: 17.33; Тканчук 2014). Например, в телевизионных программах появлялись сюжеты о примерных "героях", исповедующих правильный исторический нарратив и патриотично реагирующих на внешние угрозы этому нарративу (Чигишов 2014e: 56.06, 2014c: 01.06.56). СМИ характеризуют таких "героев" как обычных, повседневных людей, призванных защищать свой дом от нападения, тем самым усиливая ощущение экзистенциального кризиса, которое лежит в основе большей части российского политического дискурса.

Подчеркивая угрозы истории, государственные СМИ и политики пытаются превратить эти культурные и основанные на "памяти" угрозы в вопросы личного характера. Одна из наиболее вопиющих тактик, используемых российскими СМИ, чтобы подчеркнуть значимость исторического нарратива для национальной и индивидуальной идентичности, - это высоко персонализированный тон при освещении исторических тем и сюжетов. При обсуждении таких значимых событий, как Великая Отечественная война, журналисты намеренно персонифицируют язык ("мы", "наш"), часто переходя на семейный ("наши отцы", "наши деды") и первобытный. В освещении украинского кризиса последние даже включали посещение кладбищ и разговоры о "наших предках", "наследниках" (злодеях или героях, в зависимости от ситуации) и "потомках ветеранов" (Фильмошкина 2014; Миронов 2014; Королев 2014д: 22.54).

С помощью этих риторических приемов СМИ пытались сформировать чувство национальной сплоченности, противопоставляя Евромайдану, Западу, оппозиции и многочисленным другим оппонентам. Акцент на семейных отношениях делает прошлое и политику личными: "Наша память дана нам нашими родителями, бабушками и дедушками. Поэтому мы знаем, что на самом деле произошло в Великую Отечественную войну [что бы ни говорили украинцы]" (Гришин 2014c). Как следует из этой цитаты, журналисты могли достичь чувства национальной сплоченности с особым эффектом при освещении событий в Украине, где СМИ представили протесты Евромайдана как посягательство на правду о Великой Отечественной войне и личную связь людей с ней. Для этого СМИ часто ссылались на семьи ветеранов Второй мировой войны. Учитывая, что с 1945 года прошло мало времени, ветеранов того конфликта было мало, вместо них использовались дети и внуки ветеранов, чтобы выразить возмущение демонтажем и переписыванием победы, которую одержали их "отцы", "деды" или "прадеды" (Чинкова 2014). В 2022 году российские СМИ использовали ту же тактику, чтобы оправдать свои бомбардировки украинских городов.

Персонификация истории побуждает аудиторию встать на сторону двух четких бинарных противоположностей: злодеев сегодняшнего дня (слитых с прошлыми воплощениями) и героических современников, слитых с собственными предками и легендами прошлого. Это также отражает чувствительность правительства и СМИ к эмоциональной силе памяти и их способность направлять ее в нужное русло. В своих статьях, посвященных санкциям и ухудшению отношений с Западом, журналисты предлагали исключительно частный взгляд на свои переживания 1990-х годов, при этом эмоциональную роль играла еда. Известный журналист Дмитрий Стешин, обычно известный своей напыщенностью, с видимым отчаянием вспоминал, "как неделями ел перловую крупу, обжаренную в шкварках старого желтого сала, твердого, как парафиновая свеча", во время своей нищей юности после распада СССР (Steshin 2014).

Помимо приближения автора и/или издания к читателю за счет подчеркивания (предполагаемого) общего опыта, высоко персонализированные истории очерчивали разрыв между теми, кто страдал, и теми, кто наживался в 1990-е годы ( Arsyukhin 2014a). Все анализируемые типы СМИ несли один и тот же посыл: Запад и его сторонники были незаслуженными победителями и причинами этого болезненного времени: "Мы с грустью вспоминали 1990 год и гамбургер как знак достижения западной цивилизации [...] в итоге то самое советское мороженое, сделанное по государственным стандартам, было убито" (Скойбеда 2014b). Обращение к воспоминаниям о советской еде, приватизированной после распада, придало политическую окраску очень распространенной в мире форме ностальгии по еде , когда смена рецептов или даже брендинга осуждается как символ упадка. Только в российском случае страна, создавшая продукты, и государство, регулировавшее их качество, полностью исчезли.

Используя эту ностальгию в финансовых целях, элитная ресторанная группа Novikov в конце 2014 года открыла новый очень дорогой ресторан. Под названием "Страна, которой нет" он предлагал широкий ассортимент блюд из бывших советских республик по завышенным ценам и в атмосфере осуждения, характерной для определенного типа московских заведений. Это отражало товарную обработку элитой широко распространенной ностальгии по советской эпохе, демонстрируя, что в действительности это слишком сложное явление, чтобы сводить его к "бедным советским ностальгирующим русским" против "жадных (про)западников". Эта бинарность даже исчерпала себя в российском политическом дискурсе, который типизировал Россию как жертву в 1990-е годы, но не в середине 2010-х. Освещая ухудшение отношений с США и ЕС, СМИ вместо этого привносили исторические коннотации, такие как бойкот или патриотическое непотребление (Сквирская 2017; Ранн 2017) западной еды, в частности McDonald's, с его коннотациями перехода к капитализму (Лента 2014a; Зубков 2014).

Среди других ярких примеров - СМИ, прославляющие тех, кто отдыхает в России, особенно "Артек", отреставрированный детский лагерь отдыха советских времен (Костенко-Попова 2014). СМИ изображают таких людей не как обычных отдыхающих, а как патриотов, идущих в авангарде кремлевского крестового похода в защиту культурной памяти. Они якобы участвуют в героическом цикле деятельности, внося свой вклад в непоколебимую защиту России от себя и других (Чигишов 2014г: 17.57). Действия по отвержению западных брендов или принятию советских предполагают временное и геополитическое измерение, в котором "герои" осуществляют свое общее "правильное" воспоминание о героях прошлого и жертвах прошлого через действия в настоящем. Эти действия могут быть, а могут и не быть мемориальными по своей природе. Например, на протяжении всего освещения украинского кризиса российские прокси были представлены как спонтанно и героически реагирующие на события, подтверждая свое культурное и историческое наследие перед лицом попыток украинского правительства переписать историю (Ульянова 2014; Аргументы и факты 2014a; Цепляев 2014). Для этого они носят георгиевские ленточки и защищают советские мемориалы, а также переименовывают улицы и отказываются от западных марок автомобилей.

Такой тип "активного вспоминания" - еще один способ сделать историю осязаемой, что приводит к дальнейшему "переобожествлению" используемых Кремлем исторических мифов, которые уже имеют значительное эмоциональное и символическое значение (Nesbitt-Larking and McAuley 2017; Khrebtan-Hörhager 2016). Более того, такие "герои" доступны для подражания, и СМИ побуждают аудиторию копировать их действия, поддерживая правительство таким образом, который несет в себе исторический подтекст, одновременно утверждая чувство общей памяти и политического позиционирования. Эти ритуализированные методы сопротивления, повторяющиеся в СМИ, представляются как явно низовые явления, организованные отдельными гражданами. Однако во многих случаях эти примеры явно постановочные. Более того, несмотря на похвалу действиям отдельных "сопротивленцев", именно государство берет на себя роль настоящего героя (Грачев 2014), поскольку роль сопротивленцев, по сути, сводится к демонстрации лояльности российскому правительству, восстанавливающему историческую справедливость и сознание.

Мессианство

СМИ определяют тех, кто сопротивляется натиску врагов, будь то внутри страны или за рубежом, как активно мобилизованных против угроз, основанных на идентичности. С2012 по 2014 год "контрриторика истерии", или истерическое оправдание любой российской агрессии как упреждающей, была одним из способов, с помощью которого политики пытались представить свою страну в качестве жертвы международного порядка - несправедливо осмеянной воскресшими нацистами и жестоким Западом (Pasitselska 2017). Однако к 2015 году потребовался новый подход - такой, который характеризовал бы Россию как напористого игрока и направлял бы ее одержимость историей в русло более четкого ощущения цели. Поэтому после вмешательства России в Сирию СМИ и политики сменили крайне оборонительный тон, характерный для освещения событий на Украине и третьей волны санкций, на самодовольное злорадство, формируя образ России, которая утверждает, а не защищает себя (Kazun 2016). Дискурсивная трансформация от оборонительного стиля в 2014 году к напыщенности и мессианству в 2015 году отражала изменения в том, как СМИ позиционировали действия правительства, а также эволюцию роли России на мировой арене. Все более мессианское изображение российской идентичности в СМИ было явной связью между историческим фреймингом и стратегией правительства по усилению значимости истории для национальной идентичности, которая более подробно рассматривается в главе 6.

СМИ и правительство выстраивали аргументацию, которая неуклонно появлялась с 2012 года и выкристаллизовалась к 2015-му: Россия должна не только прокладывать свой собственный путь, но и выступать в роли маяка, помогая другим найти свой собственный путь. Это вполне укладывается в мировоззрение, лежащее в основе пропагандируемых исторических уроков: Россия как сильное государство, с особым путем развития и великодержавной миссией. В политической риторике и самопонимании российской элиты давно присутствуют элементы мессианства - от провозглашения Москвы Третьим Римом до универсалистской идентичности Советского Союза как первого международного рабочего государства (Duncan 2002; Kukulin 2018; Berdyaev 1922, 1990; Rabow-Edling 2006). Более того, мессианское мышление особенно дополняет презентистское использование истории Кремлем, особенно если мы используем определение мессианизма, данное Вальтером Беньямином, как "одновременность прошлого и будущего в мгновенном настоящем" (Benjamin 1968: 265). Конечно, сильное чувство мессианизма становится все более очевидным по мере того, как все громче звучит клаксон призыва к истории, предвещающий кровожадное "освобождение" Украины Россией в 2022 году.

Хотя мессианский тон может принимать разные формы, он опирается на самоуверенность, подкрепленную шовинистическим пониманием истории, которая изображает Россию спасительницей если не мира, то, по крайней мере, евразийского континента. Приведенный ниже пример из МИДа довольно типичен в этом смысле:

Неоднократно оказывалось, что Россия, которую цивилизованная Европа воспринимает как нечто чуждое и опасное, спасала Европу от экзистенциальных угроз. Как тех, что возникли на европейской почве, так и внешних [...] Сегодня история предоставляет нам еще один шанс оставить в стороне наши разногласия и объединиться для решительной борьбы с общей угрозой - угрозой терроризма.

MID 2015h

Это утверждение передает повторяющийся аргумент о том, что величие России проистекает из ее исторических достижений, особенно из ее действий по защите или освобождению Европы на протяжении последних столетий. Такой образ мышления поднимает понятие "подлинной и ненастоящей" Европы, которое пересекается с другими дискурсами, особенно консервативными, противопоставляющими либерализм традиционным ценностям (Рябов и Рябова 2014a, 2014b; Stroude 2013; Сапожникова 2015; Verkhovskii and Pain 2012; Tolz 2017). В ней также присутствуют заимствованные элементы советского и империалистического мышления, что отражено в приведенной ниже цитате, в которой есть намеренные отголоски знаменитой речи Черчилля "Железный занавес" и частые упоминания о религии:

У России есть реальный шанс стать христианским лидером Евразии. Произойдет новая евангелизация Европы - от Адриатики до Балтики. С Западной Европой будет покончено, у нее нет духовной силы [...] Россия сейчас - самая важная страна в мире. Все зависит от того, что произойдет в Сирии.

Асламова 2015

Согласно этой логике, возвращение России к статусу великой державы должно быть пронизано ссылками на историю и представлено как повторение тех же исторических достижений. С этой точки зрения, знание и уважение истории является центральным условием реализации потенциала России: именно это придает обращению к истории цель, а не просто легитимацию.

Дипломатия памяти

Такие нарративы предназначены не только для внутреннего потребления. Российское правительство также склонно продвигать за рубежом свои лестные представления о России как о стране, обладающей редкой связью со своими историческими и культурными традициями. Хотя я не хочу раздувать преувеличенные обвинения в способности России незаметно уничтожить западную либеральную демократию (в конце концов, если эти демократии не смогут защитить себя от нескольких твитов и большого количества денег, они все равно вряд ли выживут), есть множество примеров того, как Россия пытается продвигать свои версии истории за рубежом и поощрять войны памяти в других государствах и с ними. В частности, МИД России и другие государственные органы активно используют то, что я называю "дипломатией памяти", для укрепления российского влияния и пропаганды избирательного взгляда на советское прошлое. Эти усилия приобретают новое значение, когда искаженные интерпретации истории и исторической справедливости играют столь заметную роль в оправдании Россией своей войны против Украины.

Дипломатия памяти - это форма публичной дипломатии, в которой государства или политические группы пытаются улучшить отношения и репутацию путем экспорта памятных практик и исторических нарративов, а также путем соотнесения своих собственных исторических нарративов с нарративами другой страны (McGlynn and Đureinović 2022). В отличие от войн памяти, которые сосредоточены на критике альтернативных взглядов на историю, дипломатия памяти больше направлена на продвижение взглядов России, на создание союзников памяти, а не врагов. Конечно, дипломатия памяти не является российским изобретением, но это инструмент, который Кремль сделал своим собственным. Стоит обратить внимание на широту тактики, которую российское государство применяет в рамках этого упражнения. Государственные структуры разработали широкий спектр памятных символов, мероприятий и основных исторических нарративов для международного использования - это и военно-исторические туры по Европе, и памятные танцевальные конкурсы, и музейные выставки (McGlynn 2021a). Российский МИД, посольства, культурные центры и организованные правительством группы, занимающиеся вопросами памяти, такие как RMHS, организуют и энергично экспортируют эти мероприятия по всему миру.

До 2015 года усилия российской дипломатии памяти в основном были направлены на российскую диаспору и страны бывшего Советского Союза, но в стремлении развить российскую "мягкую силу" внимание с тех пор было перенесено на иностранных граждан, не имеющих общих исторических или культурных связей с Россией. Пожалуй, самым известным российским экспортом памяти является георгиевская ленточка: с 2009 года российские посольства по всему миру организуют так называемые "Волонтеры Победы", состоящие в основном из представителей русской диаспоры, для раздачи прохожим георгиевских ленточек и исторических маркетинговых материалов. В 2019 году "Волонтеры Победы" работали более чем в девяноста странах, в том числе в США, где они раздали около 15 000 ленточек и брошюр, рассказывающих (выборочно) об истории этого символа и роли СССР во Второй мировой войне. Сотрудники посольства иногда выбирали группы, которые считали сочувствующими; в 2019 году члены левой группы Momentum в Лейбористской партии Великобритании были сфотографированы с лентами и даже поделились на своих страницах в социальных сетях изображениями, на которых ленты были задрапированы вокруг оружия (Humphries 2019).

Однако "Волонтеры Победы" не упоминают о других коннотациях георгиевской ленты, особенно связанных с конфликтом на Украине, показывая, как российские государственные деятели используют память о Второй мировой войне, как за рубежом, так и дома, в качестве троянского коня, чтобы протащить другие, более спорные, геополитические позиции. Это означает, что те страны, которые принимают и внедряют российские памятные традиции, не только адаптируются к российскому способу памяти, но и включают в себя аспекты российского официального повествования о войне - повествования, которое изобилует геополитическим символизмом, что подтверждается документально. Продвигая свой взгляд на Вторую мировую войну - в которой Советский Союз только освободил Восточную Европу, но не оккупировал ее, в которой Запад оставил русских истекать кровью, в которой только нерусские сотрудничали с нацистами, - Кремль также продвигает свое видение того, как должен выглядеть мир. Когда Путин восхваляет урегулирование, достигнутое после Ялтинской конференции , он восхваляет мир, который контрастирует с однополярной системой под руководством США, возникшей после 1991 года.

Как и у себя дома, история, которую Кремль пропагандирует за рубежом, настолько избирательна, что не соответствует действительности и даже неуважительна по отношению к памяти тех, кто сражался во Второй мировой войне. В любом случае, российское государство не пытается продвигать исторические расследования, а пропагандирует ущербный взгляд на мир. Не признавать эти искажения и смешения - значит рисковать принять не только предвзятую историю, но и взгляд на мир, который по своей сути несправедлив к тем странам и людям (в том числе и к русским), которые пострадали от советского и российского государства. Чтобы отвлечься от этой проблемы, Кремль стал все более изощренно адаптировать свои нарративы к местным вкусам, чтобы их было легче проглотить: если во Франции российский МИД продвигает свою историческую правду, делая акцент на летчиках-истребителях "Нормандия-Ньеман" (MID 2017), то в Великобритании он прославляет ветеранов Арктического конвоя, которые доставляли грузы в блокированный советский порт Мурманск. В 2015 году Министерство иностранных дел России организовало поездку ветеранов Арктического конвоя в оккупированный Крым, в ходе которой конвоиры высоко оценили гостеприимство России, негативно сравнив его с отношением Великобритании к своим ветеранам (Розин 2015). Хотя поездка освещалась в британской и российской прессе, в этом потемкинском визите не упоминались условия жизни ветеранов в России, многие из которых живут в нищете, хотя память об их подвигах используется в политических целях.

Дипломатией памяти занимаются не только западные страны. Министр иностранных дел России Сергей Лавров не раз поднимал вопрос о советском вкладе в военные действия Китая против Японии - и с некоторым успехом. В 2020 году послы Китая и России в США написали совместную статью для американского сайта по безопасности Defense One под названием "Почтить Вторую мировую войну лучшим, общим будущим" (Antonov and Tiankai 2020). В ней они утверждают, что сила нынешнего союза Китая и России основана на их общих подвигах во Второй мировой войне, но что эта победа находится под угрозой со стороны исторических ревизионистов. Сами занимаясь ревизионизмом, авторы не упоминают ни пакт Молотова-Риббентропа , ни войска бывшего китайского лидера Чан Кай-ши. Хотя статья не получила бы никаких научных наград, она служит цели показать, что Китай является союзником России по памяти, и, возможно, побудить хотя бы некоторых американцев также рассматривать Россию как союзника по памяти.

Конечно, несмотря на то, что в некоторых частях мира Вторая мировая война является мощной культурной памятью, политическое использование ее российскими актерами уместно не во всех странах. Например, в Германии , где война явно не является предметом гордости, финансируемые российским государством немецкоязычные СМИ, включая RT и Sputnik, пытались создать альянсы памяти, апеллируя к чувству Ostalgie, продвигая ревизионистский нарратив, в котором восточногерманское государство изображалось в радужных тонах (McGlynn 2020a). Российские СМИ играли на разочарованиях и испытаниях, последовавших за воссоединением Германии, и подогревали чувство ностальгии по утраченному образу жизни и времени тесных отношений с Советским Союзом и русскими людьми.

Как показывает пример Германии, продвигая пророссийские исторические нарративы в определенных странах, российские акторы могут усугублять существующие разногласия или подрывать конкурентов. Хотя дипломатия памяти часто включает в себя позитивные акты публичной дипломатии, она существует в симбиотической связи с более зловещим использованием истории Россией, включая поощрение российскими государственными деятелями маргинальных интерпретаций истории для создания политических союзов с другими странами или их частями. Самый очевидный пример - Россия часто использует свое присутствие в СМИ и культурных организациях в Сербии , чтобы напомнить о бомбардировках НАТО и поддержке Россией Сербии в косовском конфликте (Sputnjik Srbija 2020; Ruski dom 2019). Этот более раскольничий элемент дипломатии памяти часто направлен на использование воспоминаний, которые не вписываются в усилия ЕС по созданию общей "европеизированной" памяти (Kucia 2016). Такой подход отражает как неудачи попыток ЕС синхронизировать память стран-членов, так и цель России - подорвать влияние ЕС в странах Восточной Европы и популярность ЕС в существующих странах-членах. При этом те же российские организации и СМИ изображают себя как поддерживающие целевое население в его стремлении воссоединиться со своими историческими корнями.

Создавая - или даже создавая - впечатление, что российские исторические нарративы популярны в десятках стран, российские чиновники могут показать внутренней аудитории, что Россия восстанавливает историческую правду во всем мире. Концепция исторической правды связана с более всеобъемлющим российским видением мира, в котором США, ЕС и их восточноевропейские союзники ведут войну против памяти, истории и самой правды. Они стремятся перечеркнуть результаты Второй мировой войны, чтобы подорвать Россию и навязать миру одностороннюю систему под руководством США. Россия предстает как последний бастион против этого натиска. Россия возглавляет защиту исторической правды и ценностей суверенитета, аутентичности и традиций во всем мире. Трудно оценить, насколько успешной оказалась российская дипломатия памяти в преобразовании своих целей, но внутренняя польза этих нарративов очевидна для всех и, в свою очередь, служит оправданием для продвижения этих же нарративов за рубежом.

Хотя дипломатия памяти охватывает нарративы, распространяемые за рубежом, в отличие от типов нарративов, предоставляемых государственными СМИ внутри страны, оба типа делят страны на "хорошие" и "плохие" в зависимости от того, поддерживают ли они связь со своей памятью и традициями или подчиняются предполагаемой американской культурной колонизации. Российское правительство и СМИ ставят свою страну в авангард этой борьбы против культурной колонизации, за память и историческое понимание. Но для того чтобы это было хоть сколько-нибудь правдоподобно, СМИ и политики должны предоставить доказательства того, что россияне действительно занимаются историей. Кремль с помощью различных организаций создавал условия для получения таких доказательств - а иногда и просто производил их - одновременно с распространением и внедрением своих ключевых идей. В следующей главе рассматривается, как эти инициативы выглядели на практике.

Глава 5. Живые формы патриотизма

На встрече с представителями патриотического воспитания молодежи в 2012 году Владимир Путин призвал гражданское общество генерировать "по-настоящему живые формы патриотизма" через инициативы, продвигающие позитивную, лояльную Кремлю историю России (Prezident Rossii 2012b). До сих пор мы видели, как с помощью исторического фрейминга и секьюритизации исторического нарратива российское правительство могло сделать свое видение прошлого темой почти ежедневных разговоров, требующей срочного и последовательного внимания. Но это видение вписывается в более широкую миссию, которая существует за пределами языка и ощущается в физической сфере. Чтобы послания имели желаемый эффект, правительству необходимо было создать условия и физическую инфраструктуру, чтобы простые россияне не только осознали призыв к истории, но и активно включились в эти исторические нарративы и воспроизвели их в максимально возможной степени. Подчеркивая необходимость таких инициатив, Владимир Путин заявил, что подобные мероприятия "важны, потому что они делают нашу страну сильнее [...] и от них в значительной степени зависит наш успех и в экономике, и в гуманитарной сфере, и в других областях". 1 Эти более активные формулировки призыва к истории развились из перформативной политической культуры, которая заметно выросла во время правления Путина, особенно в сфере памяти.

Опираясь на предыдущие главы, в которых подробно описывались законодательные и дискурсивные рамки, в которые был встроен призыв к истории, в этой главе рассматриваются перформансы и проекты, воплотившие эти слова и законы в жизнь в сфере культуры и за ее пределами. Она начинается с самого верха, рассматривая роль Министерства культуры в внедрении патриотической истории в повседневную жизнь, причем инициативы часто курировал лично Владимир Мединский, министр культуры с 2012 по 2020 год. Будучи убежденным мифоманом, Мединский также руководил стремительным ростом РМХС, которому правительство передало значительную часть своей политики памяти.

RMHS делала особый упор на молодежные проекты, такие как военно-исторические экскурсии , военно-исторические лагеря и фестивали. Для этого она в основном использовала государственные деньги и следовала строгим государственным инструкциям, но представляла себя как неправительственную организацию. В этой главе рассматривается, как РМГШ создавала видимость всплеска активности, ориентированной на память, и подробно рассказывается о том, как, маскируя государственные структуры под независимые, Кремль брал под контроль подлинные инициативы гражданского общества, включая ставшее глобальным движение "Бессмертный полк" (9 мая н.д.). В тех случаях, когда имело место подлинное и низовое общественное участие, государственные акторы прилагали все усилия, чтобы присвоить его, а затем перенаправить или направить эту энергию в формат, удобный для Кремля. Таким образом, почти все крупные исторические инициативы после 2012 года можно прямо или косвенно связать с государством, при этом Министерство культуры играет заметную роль под руководством Владимира Мединского.

Министерство культуры и Владимир Мединский

В период с 2012 по 2018 год Министерство культуры сыграло важную роль в воплощении призыва к истории в физическую деятельность, взяв на себя все больший контроль над областями, традиционно находившимися в ведении Министерства образования. Расширенные полномочия Министерства культуры уже охватывали традиционные сферы культуры, такие как искусство, музыка, кино и литература, но затем они расширились и стали охватывать туризм, архивы, авторское право, цензуру и наследие. С 2012 года сфера историко-культурного наследия стала играть доминирующую роль в деятельности министерства, о чем свидетельствуют многие сотни страниц отчетов, выпущенных им в период с 2012 по 2020 год (Минкультуры, 2019).

Согласно этим отчетам, Министерство культуры организовывало около миллиона образовательных мероприятий в год, большинство из которых было посвящено сохранению истории и (эклектично определяемой) исторической правды. Этот акцент был отражен и в многочисленных остроумных выступлениях Владимира Мединского на посту министра культуры, в которых он неоднократно подчеркивал необходимость сохранения и защиты российской истории от нападок. Хотя масштаб событий показывает, как министерство предоставляло широкие возможности для вовлечения граждан в "правильный" тип памяти, сама рационализация и производство Мединским этих исторических нарративов не оставляет сомнений в том, что им присущ политический, а не чисто образовательный акцент.

Назначенный в 2012 году, в начале третьего срока Путина и начала обращения к истории, Владимир Мединский, благодаря своим резким высказываниям и провокационным интервью, стал свидетелем значительного роста влияния Министерства культуры. Несмотря на кажущуюся одержимость Мединского защитой России от культурного заражения со стороны Запада, его биография свидетельствует о более сложной траектории. Получив образование в престижном Московском государственном институте международных отношений (МГИМО), он защитил первую кандидатскую диссертацию по политологии, а в 2011 году, незадолго до вступления в должность министра культуры, вернулся в академическую среду, чтобы защитить вторую диссертацию. В своей новой диссертации Мединский тенденциозно утверждал, что в западном освещении российской истории со второй половины XV века по XVII век (и, предположительно, после него тоже) не хватает объективности. Конечно, понятие субъективной неверной интерпретации русской истории было темой, которая его волновала, но, видимо, не настолько, чтобы писать собственную диссертацию, часть которой, судя по всему, является плагиатом (Meduza 2016). Еще один знак вопроса ставит карьерный путь Мединского между двумя диссертациями, включая руководство крупной PR-фирмой, представлявшей печально известную финансовую пирамиду МММ (Meduza 2016), в которой миллионы россиян потеряли свои сбережения (BBC 2003). Более чем иронично, что человек, печально известный цензурой и борьбой с западным культурным влиянием, продал русскому народу одну из самых худших его ипостасей в то время, когда он был наиболее уязвим.

Несмотря на эти черные метки, Мединский упивается своим статусом патриота и академика, часто выступая с лекциями на самые разные исторические темы, в которых он предстает как знаток и эрудит, хотя и пестрый в своих интерпретациях. Он - плодовитый писатель, автор семнадцати нехудожественных произведений, в каждом из которых затрагиваются темы русской истории и памяти. Все работы затрагивают схожие темы, причем содержание часто копируется или перефразируется из книги в книгу; например, большая часть книги 2015 года "Россия как тюрьма народов" взята из работы 2009 года "Русское рабство, грязь и тюрьма народов" (В. Мединский 2015a). Несколько книг были опубликованы в рамках серии, посвященной чужим (негативным) мифам о России. Главный посыл книг заключается в том, что враги России оклеветали ее историю и национальный характер из чистой злобы. Им даже удалось обмануть людей, ввергнув россиян в неведение относительно их почти единообразно позитивной истории. В книгах приводятся весьма оригинальные аргументы: например, что этнические меньшинства в Российской империи были невероятно благодарны за то, что жили в ней, были очень довольны своим обращением (или должны были быть довольны), а народы, жившие за ее пределами, стекались в Российскую империю, потому что она так справедливо относилась к меньшинствам. Мединский милостиво признает, что евреи порой были исключением из этого правила. Несмотря на уверенный тон утверждений автора, никаких доказательств ни по одному из этих пунктов не приводится.

Как следует из творчества Мединского, хотя существует тенденция характеризовать Владимира Путина как движущую силу призыва к истории, именно Мединский является истинным верующим. Более того, Путин даже не одобрял или порицал Мединского за некоторые из его самых смелых идей по борьбе с западным культурным влиянием. Пожалуй, самым ярким примером этого разлада стала публикация "Основ государственной культурной политики Российской Федерации" (2014), в которой излагается предстоящая культурная политика России: в общих чертах, что продвигать, зачем и как (Православие РФ 2014). Первоначально Министерство культуры при личном участии Мединского написало первые черновики "Основ" (Гудима 2014). В тексте смело декларировалось, что "Россия - не Европа", и утверждалось, что поддерживать нужно и нужно только политически полезные культурные продукты. Он изобиловал историзмом, утверждая, что целью развития культурного образования является, прежде всего, формирование общего мировоззрения у российского народа. Вторая цель - создание духовной культурной матрицы нации (культурного сознания). Несмотря на то, что текст был обильно снабжен цитатами из Путина, команда президента заблокировала и отвергла проект. В итоге рабочая группа Администрации президента переписала "Основы" с нуля, создав более трезвый и менее политизированный взгляд на российскую культурную политику.

Эти заминки не остановили Мединского от ускоренного преобразования Министерства культуры в "Министерство памяти" (Уськова 2020). С 2014 года Министерство культуры активно занималось исторической пропагандой в самых разных форматах - от университетских исторических дискуссионных клубов до детского военного туризма. Особенно популярной формой просветительской работы стало создание военно-исторических клубов и лагерей, где дети в возрасте от двенадцати до семнадцати лет могли ознакомиться с исключительно позитивным взглядом на прошлое России и заново пережить эпические и часто мифологизированные войны прошлого, доказывающие, по словам Мединского, что у русских есть лишняя хромосома (BBC Russian 2013). В 280-страничном отчете о деятельности министерства за 2015 год перечислены сотни таких групп и подобных инициатив, которые были созданы и/или финансово поддержаны только за этот год (Минкультуры 2016).

Министерство культуры обосновывало создание военно-исторических лагерей и молодежных инициатив, представляя их как решение "проблемы" исторической фальсификации и попыток Запада очернить российскую историю: в таких лагерях прививается патриотическое видение истории и тем самым формируется стойкий патриотизм у молодежи (Башкова 2017: 82-3; Президет России 2012б; Правитель РФ 2015; Президет России 2016б). В своих многочисленных заявлениях о необходимости преподавания молодежи "правильной" истории Мединский утверждал, что российская молодежь находится в зоне особого культурного риска со стороны Запада. Более того, они представляют будущее страны, и поэтому историческая индоктринация - это способ закрепить "правильную" память на долгие годы вперед и обеспечить "духовное" развитие России (В. Мединский 2015б; Усков 2013; Забелина 2017). Мединский часто использует сентиментальные формулировки для аргументации необходимости "воспитания" детей на официально одобренных исторических нарративах. Однажды, отвечая на вопрос о том, что делать отцу, если его сын прочитал версию истории, противоречащую принятой в России культурной памяти, Мединский ответил, что "нужно объяснить ему, что есть добро, а есть зло, в идеале - на собственном примере" (В. Мединский 2015б).

Как и отец из его аналогии, Мединский взял на себя личную роль в объяснении "хорошей" истории своим образным детям. Это включает в себя продвижение и финансирование контента, который соответствует его повествованию, в том числе фильма "Двадцать восемь панфиловцев", который рассказывает о давно опровергнутом советском военном мифе о двадцати восьми солдатах, которые все (якобы) героически погибли, защищая Москву от нацистов. Создатель изо всех сил пытался собрать краудфандинг на производство фильма, пока Мединский не вмешался, предоставив деньги Министерства культуры и свой собственный совет. Будучи всегда мускулистым в своих мнемонических интервенциях, Мединский также написал свои собственные фильмы и телесериалы, включая документальный сериал "Мифы о России", который вышел в эфир на Первом канале и был основан на его книгах "Мифы о России" и "Мифы об СССР". Он объявил себя создателем, но не сценаристом, фильма "Собибор", рассказывающего о восстании заключенных в нацистском лагере смерти (ТАСС 2018). Российское правительство и посольства за рубежом широко рекламировали фильм как свидетельство героизма советского народа, игнорируя еврейскую принадлежность большинства заключенных (Россотрудничество, 2017).

Даже более традиционная сфера деятельности министерства была заражена этой исторической озабоченностью, включая ключевую культурную политику кинофикации, которая предполагала строительство кинотеатров в российских городах, а также выделение средств на продвижение и поддержку отечественного кино, мультфильмов и телевидения. Докладывая Путину об успехе этих мер, Мединский пояснил, что "вместе с телеканалами мы решили поддержать те сериалы, которые телеканалам делать невыгодно [...] дорогие исторические сериалы" (Президет России 2016c). Он дал понять, что постоянное обращение к истории - это сознательная часть подхода Министерства культуры к обеспечению значимости истории (как темы) в повседневной жизни. Для Мединского важность этой задачи должна была быть контекстуализирована на фоне западного искажения истории, как, например, когда он выступал против того, чтобы российское кино и телевидение отдавало предпочтение американским военным фильмам или даже новостям:

Фамилия Райан известна всем, но вряд ли кто-то знает фамилию Газдановы 2 [...] Вот так нам промывали мозги, а идеологические органы PR государственной машины тогда были сломаны. Они должны были отвечать на все эти "голоса" (Голос Америки, BBC и другие станции, вещающие на территорию СССР - примечание Ленты), а не блокировать их. Нельзя было допустить, чтобы Сева Новгородцев (корреспондент BBC Russia) победил красноармейцев .

Лента 2015a

Гиперболический язык бывшего министра способствовал тому, что исторические дискуссии или разногласия стали постоянно характеризоваться как борьба за истину, даже между добром и злом.

Эта борьба стала охватывать все более обширные области традиционной культуры, в том числе и те, которые по своей сути не связаны с памятью. Например, Министерство культуры организовало три последовательных специальных культурных года, посвященных "гуманитарным наукам", в период с 2014 по 2016 год: Год культуры, Год литературы и Год кино, соответственно. Хотя фокус каждого года казался разным, на самом деле их объединял сильный акцент на исторических темах, особенно (официальная память о) Великой Отечественной войне. Министерство культуры даже выпустило специальные вагоны метро в честь Года кино, которые были обклеены кадрами и сценариями из фильмов о Второй мировой войне, иллюстрируя тем самым, что подобные инициативы часто подчинены историческим проблемам, особенно Великой Отечественной войне. Вагоны поезда, которые используются и сегодня, являются частью многочисленных попыток привлечь людей к истории не только в традиционных культурных пространствах, таких как музеи или лекционные залы, но и в повседневной сфере, например, в транспорте или в парке. Местные и городские власти часто используют общественные парки для проведения исторических фестивалей; например, крупнейший в Европе исторический фестиваль "Времена и эпохи" был запущен во время третьего президентского срока Путина и проходит летом на центральных бульварах и в парках Москвы.

Министерство культуры также взяло на себя ответственность за восстановление, охрану и строительство исторических памятников, включая возведение десятков новых статуй, большинство из которых посвящены Великой Отечественной войне. В том числе под руководством отца Мединского, Ростислава Мединского, был реализован проект по увеличению числа статуй советским военнопленным. Естественно, строительство памятников в буквальном смысле повышало значимость войны, но с 2016 года произошло определенное смещение акцента с памятников на движения, что нашло отражение в удвоении нового бюджета Государственной программы патриотического воспитания с 2011 по 2016 год, достигшего 1,67 миллиарда рублей. Если в предыдущих бюджетах приоритет отдавался памятным датам и монументам, то в плане 2016 года более трети бюджета было выделено на "военную подготовку молодежи", что отражает более широкий сдвиг в сторону мобилизационной деятельности, в которой роль государства была менее значимой (Kolstø and Blakkisrud 2018). Государственные расходы на мероприятия, требующие вовлечения общественности, такие как "мобилизация" и "соревнования", выросли более чем в три раза по сравнению с предыдущим планом (Goode 2018).

Интересно, что бюджет самого Министерства культуры существенно не увеличился - с 90 миллиардов рублей в 2012 году до чуть более 94,3 миллиардов рублей в 2016 году, после снижения до 89,3 миллиардов рублей в экономически сложном 2015 году. Вместо этого деятельность все чаще передавалась на аутсорсинг РМХС, который осуществлял многие из основных инициатив Министерства культуры и финансировался им, а также частными (дружественными Кремлю) донорами (Минкультуры 2020). Такое поведение является частью схемы, в которой, несмотря на мускулистый подход к независимым формам поминовения, правительство маскирует свое участие, чтобы организации, управляемые государством, выглядели как возглавляемые обычными людьми или гражданским обществом. Отсутствие прозрачности - повторяющаяся тема; например, Общероссийский народный фронт и Общественное объединение "ГОНГО" 3 занимаются патриотическим воспитанием, а Владимир Путин посещал мероприятия обеих организаций, где они были представлены как негосударственные субъекты (Kremlin.ru 2016a). В этот период государство предпочитало "передавать" реализацию одобренных им инициатив по сохранению культурной памяти и исторических нарративов организациям, ГОНГО и различным фондам, таким как Фонд развития гражданского общества (Винокурова 2014), сокращая при этом прямое финансирование официальных программ, связанных с государственной символикой и государственной историей.

В январе 2020 года Путин неожиданно снял Мединского с должности, заменив его Олей Любимовой, которая ранее заявляла, что она "ни черта не культурная" и ненавидит выставки, музеи, оперу, балет и классическую музыку (BBC 2020). Учитывая, что министерство уделяет особое внимание привитию политизированных нарративов истории, эти предпочтения могут не оказаться непреодолимым препятствием для удовлетворительного выполнения работы. В любом случае, "чистота" российской истории, похоже, остается в руках Мединского, который сразу же был назначен помощником президента по вопросам, связанным с историей. Он также возглавил первые раунды переговоров России с Украиной в 2022 году, несмотря на то, что незадолго до начала войны назвал Украину историческим фантомом, а может быть, и благодаря этому. После того как Мединского назвали слишком мягким, его сняли с этой должности и назначили ответственным за разработку программ патриотической пропаганды для студентов вузов. Он продолжает оставаться помощником президента, а также занимает пост президента РМШ - организации, на которой мы сейчас остановимся подробнее.

Российское военно-историческое общество

РМВО было создано в 2012 году указом президента № 1710 (Презид. РФ 2012c), но оно смело претендует на более авторитетную родословную - Императорского Российского военно-исторического общества. В глянцевой рекламной книге, выпущенной в 2017 году в честь достижений ("нового") РВИО, говорится, что первоначальное императорское общество было создано как оплот против революционных волнений эпохи: считалось, что "изучение боевых традиций и славной истории русской армии окажет моральную поддержку обществу и укрепит" правительство (Башкова 2017: 4). Выдвигая себя в качестве наследника или продолжателя имперской РМШ, современная РМШ присваивает себе аналогичную роль - использовать историю в целях морали и защиты государства. Эти цели были четко обозначены президентом Путиным, который заявил, что миссия РМГС заключается в "консолидации усилий государства и общества в изучении военной истории прошлого России [...] и патриотическом воспитании" (Башкова 2017: 9). В своей маркетинговой литературе РМШ утверждает, что преподавать следует исключительно позитивные версии российской истории (РВИО 2016).

РМГС лучше всего назвать ГОНГО, близость и подчиненность которого правительству подчеркивается тем, что наряду с Мединским почетными членами общества являются такие высокопоставленные министры, как заместитель председателя правительства Дмитрий Рогозин, министр обороны Сергей Шойгу и министр транспорта Максим Соколов. Шойгу также является членом совета кабинета министров, курирующего работу РМГС. Как президент RMHS, Мединский играет особенно активную роль в инициативах общества. В интервью, состоявшемся в августе 2018 года в штаб-квартире РМЗС, сотрудник РМЗС Константин Пахалюк подтвердил, что Мединский часто, как минимум раз в неделю, бывает в штаб-квартире. 4 Действительно, во время моего визита в РМЗС в шикарном районе Чистые пруды в Москве я встретил тогдашнего министра, выходящего из своего служебного автомобиля с затемненными стеклами во дворе. Личный интерес Мединского к обществу, а возможно, и владение им, настолько велики, что даже после увольнения с поста министра культуры в 2020 году он сохранил за собой пост президента РМХС . Утверждалось даже, что он превратил РМХС в личную вотчину, учитывая те важные роли, которые он обеспечил своему отцу, Ростиславу Мединскому, в проектировании и установке мемориалов военнопленным (Reiter and Golunov 2015; Amos 2022).

Среди других членов совета, контролирующих работу RMHS, - дружественные Кремлю олигархи , щедро жертвовавшие на нужды организации, такие как Владимир Евтушенков из АФК "Система", Николай Токарев из "Транснефти" и бывший глава РЖД Владимир Якунин, попавший под санкции США за свою роль во вторжении России на Украину в 2014 году. Эти и другие проправительственные олигархи пожертвовали не менее десятков миллионов рублей, хотя попытки выяснить источники других частных пожертвований оказались безрезультатными (Us'kova 2020). Основным источником финансирования является государство в виде значительных субсидий от Министерства культуры. С 2018 по 2020 год министр культуры подписал соглашение о финансировании РМХС на сумму два миллиарда рублей (Us'kova 2020). Учитывая, что в 2018 и 2019 годах Мединский, будучи министром культуры, отвечал бы за подписание этих документов, хотя он также являлся президентом организации, налицо был очевидный и неустранимый конфликт интересов.

Это был далеко не единственный намек на коррупцию на сайте. Как и подозрительное число российских министров, Мединский может похвастаться своим окружением, которое обладает сверхъестественным талантом приобретать богатства и собственность, стоимость которых превосходит самые смелые мечты среднего российского (или британского) гражданина. Известные либеральные российские газеты намекают, что это богатство может быть получено непосредственно в результате злоупотребления или кумовства при распределении средств Министерства культуры, хотя никаких веских доказательств этому нет (Райтер и Голунов 2015; Ускова 2020). Однако, безусловно, есть вопросы, требующие ответа, в том числе в отношении Эндаумент-фонда РМХС, в который общество активно собирало пожертвования в течение многих лет, но который в 2019 году прекратил свое существование, оставив неясным, что произошло с этими пожертвованиями. Сайт фонда не обновлялся с 2016 года (RVIO Fond n.d.).

Гораздо менее предсказуемой, чем история с пропажей денег, является история с пропажей статуй, расследованная либеральной российской "Новой газетой" (Гутионтов 2019). В июне 2015 года Мединский в сопровождении известного политика Леонида Слуцкого и оскароносного режиссера Никиты Михалкова провел церемонию открытия площади Военачальников в Москве. На площади появилась большая статуя Георгия Победоносца, поражающего дракона, окруженная бюстами знаменитых полководцев. Однако после 2015 года на площади стали происходить странные вещи: одни бюсты стали исчезать (например, генерала Багратиона, маршала Рокоссовского и царского флотоводца фон Беллинсгаузена), а другие появляться из ниоткуда, по всей видимости, все они были изготовлены дорогостоящим производителем статуй, сотрудничающим исключительно с РМШ. Когда "Новая газета" спросила РМГС, что происходит, тот отрицал свою осведомленность и причастность, заявив, что площадь теперь принадлежит другой организации, которая также призналась в неведении. К 2019 году все статуи были заменены на бюсты знаменитых летчиков-истребителей. Даже до сих пор непоколебимый Георгий был убран, остался только его постамент. Подобные истории происходят на сотнях площадей, задействованных в проекте RMHS (Гутионтов, 2019).

Подобные эпизоды еще больше подрывают представление о том, что Мединский и ему подобные в первую очередь стремятся возглавить исторический ренессанс, а не набить собственные карманы и гнездо власти, но не все деньги исчезли бесследно. Цифры за период с 2013 по 2020 год показывают, что RMHS вторгся в головокружительное количество культурных сфер, как низких, так и высоких. Всего за семь лет было создано следующее: 3 000 мемориальных досок; 650 открытых лекций; (экспертные комментарии и вклад в) 600 документальных фильмов и кинолент; 300 памятников; 251 военно-исторический тур; 213 военно-исторических фестивалей; 155 военно-исторических лагерей; 108 поисковых экспедиций; 70 конференций; 45 фильмов и сериалов; 40 выставок; 9 тематических поездов; 7 исторических комиссий; 6 исторических веб-порталов; 4 музея ; и ассортимент канцелярских товаров.

С 2017 года RMHS продолжает набирать обороты. Выйдя из московского офиса, RMHS теперь реализует свои проекты по всей стране, создавая региональные филиалы в каждом регионе России (плюс Крым). Большинство этих филиалов тесно сотрудничают с местными властями, политиками "Единой России" и центральным офисом RMHS в Москве, откуда и осуществляется нарративный фокус, о чем свидетельствуют формы и форматы культурной памяти, продвигаемые офисами RMHS даже в тех регионах, где такие нарративы не находят отклика. Например, в Республике Калмыкия RMHS выпускает инициативы и материалы, которые игнорируют депортацию советскими властями всего калмыцкого народа, предпочитая навязывать этому региону особую память, которая должна стать частью нисходящей централизованной официальной памяти (McGlynn 2020b). Помимо расширения географического охвата, РМГС увеличил физическую видимость своей одобренной культурной памяти в повседневной жизни - по крайней мере, в Москве. На главной туристической и торговой улице Старого Арбата теперь находится огромная фреска, посвященная маршалу Жукову. Гости города видят подобные фрески, когда едут из аэропорта. Таким образом, война, закончившаяся почти восемьдесят лет назад, становится все более заметным элементом физической и визуальной инфраструктуры столицы России. Кроме того, трудно найти хорошо финансируемый исторический спектакль или выставку, которые прошли бы без участия RMHS за последние несколько лет.

РМГН является наиболее заметным актором, внедряющим одобренную Кремлем культурную память в массовое общество, распространяя политически удобные версии истории через широкий спектр популярных СМИ и различных интерфейсов, обеспечивая тем самым успешное развертывание "объединяющего" нарратива правительства. В своем интервью со мной сотрудник РМГС Константин Пахалюк контекстуализировал роль и значение РМГС в "обращении к истории", которое, по его словам, началось "в 2012 году, с основанием РМГС" (Сотрудник РВИО, 2018). Объясняя необходимость того, чтобы правительство обеспечивало, а затем подпитывало чувство исторического единства, Пахалюк утверждает, что:

...даже если бы вы захотели использовать религию и этническую принадлежность для объединения россиян, они бы не сработали, [но история] - это то, что люди принимают как естественную точку единения, независимо от критики [... поэтому] в последние несколько лет происходит процесс, в ходе которого история превращается в основу российского общества. Нелегко создать эфемерную идентичность, которая не просто говорит: "Мы не x или y", а скорее о том, почему мы собрались здесь вместе, почему Россия должна существовать. То есть то, на что обычно отвечают ссылками на ценности, на общее благо и так далее, - в ценностях должна быть заложена сама идея нации.

Сотрудник РВИО 2018

Как видно из комментариев Пахалюка, он рассматривает обращение правительства к истории как серьезное и продуманное мероприятие, но в то же время оно связано с моралью и пронизано четкой целью.

Подобно Владимиру Путину, который часто упоминает 1990-е годы как антитезу национальному, культурному и историческому единству, которого он желает для России, Пахалюк обвиняет потребность правительства и страны в гегемонистском объединяющем историческом нарративе в хаосе эпохи Ельцина . Утверждая, что такое пристальное внимание к общей истории было нормальным, Пахалюк объясняет:

Наши люди и общество ищут свои основы. До этого были 1990-е годы, и это был настоящий хаос. Многие люди хотели, чтобы место, где они жили, объединяло их с другими людьми, с теми, с кем они жили вместе [... В 1990-е годы) было много свободы, не все было так плохо, как это любят выставлять сейчас. Это очевидно. Но главное - было много неопределенности, что возвращает нас к теме нашего разговора, потому что поиск национальной идеи об основах российского единства начинается с Путина в 2000 году. Именно она и является идеей патриотизма. Проблема возникает при попытке расшифровать, что такое патриотизм и почему вы должны быть верны своей стране - это сложно, потому что патриотизм требует некой формы преемственности. И мы не нашли ничего лучшего, чем то, что нас всех объединяет общая история [...] здесь, в России, история играет роль, которая не такая же, как в любом другом национальном государстве, но скорее она приобретает повышенное значение, потому что становится тем, что я бы назвал "квазиосновой".

Сотрудник РВИО 2018

Красноречие Константина Пахалюка на протяжении всего нашего интервью говорит о том, что сотрудники RMHS полностью осознают функцию своей организации и роль "призыва к истории". Особенно интересен здесь вопрос кооптации: хотя российский народ открыт для истории как основы, как распространять и продвигать эту историю таким образом, чтобы она объединяла и вызывала гордость? Очевидно, что для этого необходим централизованный подход, безусловно позитивный, но в то же время интерактивный, с которым люди хотели бы взаимодействовать.

Во многом этот вопрос также резюмирует миссию RMHS: создавать одобренные правительством и СМИ инициативы по сохранению культурной памяти таким образом, чтобы они находили отклик у простых людей и были им интересны. Чтобы реализовать объединяющий потенциал истории, правительству также необходимо поощрять людей интересоваться историческим повествованием, впитывать его, даже практиковать его. Другими словами, необходимо вернуть историю к жизни. Один из способов привлечь интерес к традиционно академической сфере, такой как история, - сделать ее менее академичной и более развлекательной. Голливудские фильмы или блокбастеры, такие как "Дюнкерк", "Перл-Харбор" и "Спасение рядового Райана", скорее всего, окажут гораздо большее формирующее влияние на впечатления и представления многих американских и британских зрителей о Второй мировой войне, чем любой учебник истории. То же самое можно сказать и о России, где фильмы и телепередачи оказывают особое влияние. Этим отчасти объясняется пристальное внимание РМШ и Мединского к кино и телевидению, начиная с политики строительства кинотеатра в каждом российском городе и заканчивая диатрибами против американских военных фильмов за их извращение истории, как отмечалось ранее в этой главе. Через RMHS Мединский финансировал многочисленные российские военные фильмы с целью лишить Голливуд гегемонии в жанре военного кино. Среди фильмов, снятых при участии сценаристов РМХС, - "Сталинград" (2015); "Батальон" (2015); "Битва за Севастополь" (2015); "Дорога на Берлин" (2015); "Двадцать восемь человек" Панфилова (2016); Несокрушимый (2018); Т-34 (2019); На рассвете здесь тихо (2015); Сорок восьмой конвой (2017); Рыжий пес (2017); Семьдесят два часа и танки для Сталина (2018); Крик тишины (2019); Собибор (2018).

Хотя в каждом из этих фильмов в разной степени участвовал РМШ, "Собибор" и "Двадцать восемь панфиловцев" выделяются личным участием Мединского, о котором уже упоминалось. Собибор" - российская военная драма о восстании в нацистском лагере смерти Собибор, возглавляемом советским (и еврейским) солдатом Александром Печерским. В "Собиборе" усилен очень пророссийский взгляд на историю; например, восстание в Собиборе было еврейским восстанием, но в российском фильме оно представлено как дело рук советской стороны. Вполне понятно, что создатели изобразили немецких охранников садистами, но характеристика поляков как корыстных и покорных, вероятно, говорит нам гораздо больше о современном состоянии российско-польских отношений, чем об исторической реальности (Sawkins 2020).

RMHS и ряд других организаций (RHS, Фонд Александра Печерского и Русское географическое общество) сотрудничали в продвижении фильма по всему миру: показы были организованы от Луанды (Ангола) до Нью-Дели (Индия). На родине фильм был приурочен к празднованию Дня Победы и широко рекламировался на телевидении и рекламных щитах, в том числе в телевизионной программе о Собиборе, которая имела схожий с фильмом сюжет. Кроме того, в московском Музее Великой Отечественной войны была открыта выставка, посвященная теме фильма (McGlynn 2020c). Таким образом, важные военные фильмы повторяли одобренные Кремлем исторические нарративы, которые затем повторялись в СМИ и других средствах массовой культуры, что придавало (порой явно ложным) историческим легендам ощущение точности, обусловленное повторением и знакомством.

Конечно, если бы рядовой зритель захотел узнать больше об исторических событиях, которые он только что увидел в драме, он, скорее всего, обратился бы к Интернету. Однако, как подробно описано в главе 2, еще до введения более жестких законов о СМИ в 2022 году главная российская поисковая система Яндекс намеренно депопуляризировала новости и СМИ, предлагающие контент, альтернативный кремлевскому. Более того, законы об экстремизме, "реабилитации" нацизма и оскорблении ветеранов заставили многие подобные источники крайне неохотно публиковать потенциально спорный контент о Второй мировой войне, независимо от того, соответствует ли он действительности. Поэтому весьма вероятно, что поиск в Интернете направит их на ресурсы, которые подтверждают официальную версию истории Собибора. Например, быстрый поиск в Яндексе по запросу "История Собибора" на русском языке показал сначала статью ТАСС, затем Википедию, несколько других статей о фильме в проправительственных новостных источниках и затем запись на историческом портале RMHS о фильме.

Контроль государства над (историческим) контентом создает искаженную среду, в которой даже те, кто занимается историей, ориентируются на прокремлевские версии прошлого. Правительство и политики также отвлекают внимание от государственного участия в инициативах по сохранению памяти, используя любую возможность подчеркнуть, что новые проекты - это "низовые" начинания, которые поддерживаются только государством или РМГН. Мединский использовал эту тактику при продвижении фильма "Двадцать восемь панфиловцев", подчеркивая его якобы скромное происхождение. Как уже упоминалось, создатель фильма изначально попытался собрать краудфандинговую кампанию, после того как все крупные кинокомпании, возможно, не без оснований, отказались вносить свой вклад и поддерживать контент. Эта краудфандинговая кампания привлекла внимание Мединского, и он поддержал фильм и выделил деньги от Министерства культуры . Несмотря на значительную поддержку Министерства культуры, в рекламных документах РМХС подчеркивается, что фильм "создан на народные средства" (Башкова 2017). Это важно, потому что это еще один способ для RMHS и правительства представить себя как реагирующих на общественную потребность в позитивной патриотической истории, а не как ее производителей. Это превращает деятельность РМХС в часть диалога с обществом в целом, в котором все якобы объединены общим взглядом на прошлое.

Другой, по общему признанию, крайний способ избежать элитарных коннотаций академической истории - полностью отказаться от исторической правды. Фильм "Двадцать восемь" Панфилова воссоздает советскую пропагандистскую легенду о двадцати восьми гвардейцах, героически защищающих Москву от немецких танков во время битвы за Москву в 1941 году. Самым поразительным элементом сюжета фильма является то, что события в нем явно не соответствуют действительности, что было обнаружено в 1960-х годах и стало достоянием общественности по крайней мере с 1980-х. В оригинальной советской легенде все двадцать восемь человек погибли, защищая Москву, но когда в 1960-х годах один из академиков обнаружил несколько человек живыми, миф начал развенчиваться, что было зафиксировано в докладе Афанасьева. Брежнев лично вмешался в защиту мифа, но когда в конце 1980-х годов открылись архивы, все узнали, что легенда была полностью выдумана (BBC Russian 2016; Костомарова 2014). Тем не менее Мединский решил защищать и продвигать этот фильм, утверждая, что (вымышленные) легенды все равно иногда правдивее правды. Вряд ли стоит говорить о том, что это показывает, насколько мало этот борец с фальсификацией истории заботится о точности. Тем не менее, в этом проявляется отношение, которое ставит во главу угла сведение сложной истории к контенту, который развлекает и привлекает, а не просвещает или бросает вызов.

Развлечение, а не образование

Как было показано в предыдущем разделе, РМШ может создавать занимательную псевдоисторию, которая функционирует как политический инструмент вовлечения масс. В СССР Великая Отечественная война занимала центральное место в развитии советской системы, являясь точкой соприкосновения, с помощью которой советские элиты и рядовые граждане определяли свою жизнь, свои убеждения и окружающий мир (Weiner 2002). Однако, несмотря на это, Нина Тумаркин, пишущая о культе войны в СССР 1970-х годов, описывает, как "культ Великой Отечественной войны, похоже, дал обратный эффект, вызвав бездушное насмешливое отношение со стороны многих молодых людей" (Tumarkin 1994: 157). Антрополог Алексей Юрчак (2005), рассуждая о похожем отчуждении, на этот раз связанном с тем, как язык оторвался от реальности в позднем СССР, утверждает, что многие советские граждане разбирали и интерпретировали язык властей, используя его для "исполнения", но больше не доверяя и не веря тому, что он говорил.

Чтобы избежать ситуации, когда граждане просто исполняют или пересказывают историческое повествование, не веря в него и не соотнося с ним, правительству и RMHS необходимо было оживить историю. Для этого требовались такие способы взаимодействия с прошлым, которые выходили бы за рамки памятного ритуала и которые можно было бы представить как низовое или органическое развитие. Последнее обстоятельство было также важно для легитимности правительства, поскольку аргумент о том, что правительство является лидером и соответствует растущему национальному запросу на восстановление российских корней, требовал активного вовлечения общественности. В противном случае это выглядело бы как навязывание идеологии сверху вниз, а не как подъем культурно-исторического сознания, который, по мнению Кремля, происходил в российском обществе.

RMHS и другие финансируемые правительством инициативы и организации выполнили эти требования, придав истории актуальность несколькими довольно изобретательными способами. Во-первых, они сделали ее развлекательной, что нашло отражение в обилии фильмов и телевизионных шоу , посвященных истории, включая не только упомянутые выше, но и весьма конспирологические и драматические "документальные" фильмы. Но эти усилия вышли за рамки популярной культуры и в более традиционные сферы взаимодействия с историей, такие как музеи , где RMHS отстаивает ненаучный и в высшей степени политический подход к выставкам и кураторству. Стоит отметить, что вклад РМХС в музейную и выставочную деятельность заметно вырос после 2014 года, когда сестра Мединского, Татьяна Мединская, заняла пост заместителя директора РОСИЗО, музейно-выставочного центра, подведомственного Министерству культуры (Райтер и Голунов 2015).

В этих и других выставках, организованных и финансируемых RMHS, прослеживалась неудивительная тенденция принижать объективное исследование в пользу рассказов о героизации и прославлении. Соответственно, в большинстве выставок RMHS наблюдался отход от традиционных академических подходов, акцент делался на эмоциональных, даже сентиментальных повествованиях, которые не несли в себе практически никакой образовательной ценности. На выставке "Помни [...] советский солдат спас мир", которая проходила с 2015 по 2016 год по всей России, были представлены артефакты и изображения, отражающие героизм солдат Красной армии в освобождении европейских стран. Сопроводительный текст представлял эти народы как неблагодарные и пренебрежительно относящиеся к жертвам (Башкова 2017: 16). Отсутствие объективности вызывает эмоции, которые усиливают правительственный нарратив: мы, русский народ, принесли великие жертвы, а те, кого мы освободили, - неблагодарные. Без включения какой-либо информации о послевоенной оккупации Восточной Европы слушатель не сможет понять, почему эти страны неблагодарны, тем самым разжигая дальнейшее разделение и вражду, что поддерживает аргументы правительства о том, что российская история, память и идентичность подвергаются нападкам из-за рубежа.

Акцент на эмоциональных аргументах, очерняющих и/или обожествляющих, а не способствующих объективному познанию, стал частью более широкой тенденции, характерной для выставок и музеев, финансируемых или продвигаемых государством. Это стало возможным благодаря тому, что RMHS и другие поддерживаемые правительством исторические инициативы отдавали предпочтение мультимедийным и так называемым "историко-информационным" (istoricheski-informatsiionnyi) - другими словами, повествовательным - выставкам, в которых было мало артефактов. Выставка RMHS Soviet Nuremberg в 2016 году, например, содержала очень мало артефактов, а вместо этого просто пыталась оживить историю с помощью мультимедиа и инсталляций.

Одной из самых успешных государственных выставок стала серия "Россия - моя история". Изначально выставка экспонировалась на Манежной площади в 2015 году, но была настолько популярна, что ее перенесли в павильон на ВДНХ - обширный парковый комплекс, изначально построенный для демонстрации советских достижений. Выставка не содержит артефактов, что является ключевой причиной, по которой она может быть воспроизведена еще в двадцати местах. Вместо этого она предлагает акцент на впечатлениях в сочетании с персонализированным повествованием и фокусом на жизни обычных людей, хотя и с заметной тенденциозностью. Например, освещение 1990-х годов носит исключительно негативный характер. По словам бывшего сотрудника Музея современной истории, обсуждавшего феномен "Россия - моя история":

Интересно, что эта форма мультимедийной развлекательной выставки-шоу, расположенная за пределами музея, теперь играла роль алиби, чтобы построить антиакадемический нарратив. Музей, каким бы консервативным он ни был, должен уважать факты и документы, но на этой выставке документов почти не было.

Будрайтскис 2016

Бывший сотрудник музея также назвал появление этой выставки признаком деградации общества, когда люди предпочитают воспринимать российскую историю как мультимедийный проект. Министерство образования России , видимо, также предпочитает такой подход, рекомендуя посещение одной из выставок "Россия - моя история" в качестве мероприятия для всех российских школьников (Минпросвещение России 2021).

Такой чрезмерно пропагандистский подход рискует расстроить энтузиастов истории, которые в остальном поддерживают правительство. Павел Желтов - исторический реконструктор, инициатор создания нескольких исторических клубов и фестивалей для взрослых и детей, в том числе крупного ежегодного исторического фестиваля в Новгороде "Забытый подвиг" ( ). Желтов получал президентские гранты, тесно сотрудничал с РМШ и удостаивался похвалы Владимира Путина. Однако в интервью со мной он выразил некоторое несогласие с подходом правительства к поощрению интереса общества к истории. Желтов рассказал, что заметил резкое увеличение числа посетителей его петербургских клубов исторических реконструкций после того, как правительство начало пропагандировать свой призыв к истории. Но среди новичков мало кто стремился разобраться в фактах исторических событий. Вместо этого они были "больше заинтересованы в развлечении, чем в изучении истории" (Желтов 2018b). Он несколько насмешливо назвал их "попутчиками" (poputchiki), которым не хватало целеустремленности, чтобы стать историками-любителями, и которые просто искали "приятный способ провести время" (Желтов 2018б).

Если судить по опыту Павла Желтова, подход правительства оказался в какой-то степени успешным. В конце концов, целью Кремля было не историческое просвещение - что бы там ни говорили, - а создание ощущения, что "у всех нас, бизнесменов и служащих, деятелей культуры и сотрудников силовых структур, горожан и сельских жителей, русских и представителей этнических меньшинств, есть что-то общее, что-то, что для всех нас очень важно. В данный момент все, что делает нас разными или иногда разделяет, не имеет значения" (Лановой 2015). Вместо того чтобы расширять исторические знания, правительство и ГОНГО пытаются превратить историю в развлечение, укрепляющее предрассудки и определяющее эмоции как наиболее достоверный способ познания прошлого.

Такой подход к истории не обязательно непопулярен. Организатор военно-исторического клуба , работающий с региональным отделением RMHS, но попросивший об анонимности, считает эмоциональное вовлечение конечной целью своей работы:

Если они хотят узнать факты и цифры, есть учебники , но для нас, для нашей организации, цель состоит в том, чтобы молодые люди почувствовали связь с историей. Для этого нам нужно вызвать у них эмоции, сделать так, чтобы они могли относиться к этим людям не как к историческим фигурам, а как к таким же людям, как они сами [...] Без этой эмоциональной связи наша работа и ее цель - распространение информации о героизме наших дедов, наших предков - без эмоций невозможна. Но это было бы и нежелательно: без эмоций невозможно понять историю.

Из комментариев организатора становится ясно, что для тех, кто выполняет подобную роль, эмоции не отвлекают от изучения истории, а способствуют ее пониманию. Хотя он сотрудничал с RMHS, этот организатор сам создал клубы, что говорит о том, что эмоциональная концептуализация истории пользуется, по крайней мере, некоторой популярностью на низовом уровне.

Павел Желтов, уже упоминавшийся организатор нескольких исторических фестивалей, также, несмотря на свое разочарование в любителях-реконструкторах, объяснил, что эмоции важны для его подхода к обучению широкой публики истории:

Мы понимаем, что именно через эмоции, через визуализацию человек в первую очередь усваивает историческую информацию, гораздо лучше, чем через школьный учебник. Сначала этот процесс шел медленно, потом набирал обороты, а теперь становится все более масштабным [...] Когда вы устанавливаете эмоциональную связь с исторической темой [...] это оживляет историю, и вы начинаете думать, что бы я сделал для своей страны, если бы жил тогда?

Желтов 2018b

В своих комментариях Желтов обращает внимание на важный момент: поощряя людей к формированию эмоциональной связи, они с гораздо большей вероятностью будут относиться к человеку или истории, сопереживать и таким образом представлять себя на их месте. Таким образом, эмоциональная связь стимулирует воображение и развитие личного вклада.

Однако, чтобы по-настоящему затронуть эмоции людей, необходимо создать некую личную связь или хотя бы ощущение преемственности с прошлым. Как видно из предыдущего анализа исторического фрейминга, проведенного на сайте , некоторые из наиболее эмоциональных способов использования истории в СМИ были связаны с описанием наследия. Возможно, наиболее очевидными примерами этого были призывы чтить память "ваших" дедов на востоке Украины. Это играет на эмоциях, обращаясь к семейным и родственным связям. Аналогичный подход прослеживается и в финансируемых государством исторических мероприятиях, таких как военно-исторические клубы и туры, например, проект RMHS "Дороги Победы", призванный популяризировать военно-исторические туры с целью раскрытия "героизма наших дедов и прадедов" (Р. Мединский 2016). География подобных туров и лагерей выполняет схожую функцию: почти все лагеря и туры, о которых идет речь, проходят на территории обсуждаемых исторических мест, что добавляет ощущение аутентичности опыту участников. Участники организованных RMHS военно-исторических лагерей "Страна героев" и "Невский плацдарм" также имеют возможность присоединиться к "поисковому батальону" в поисках останков погибших на этих полях красноармейцев . Кроме того, лагеря и экскурсии часто приглашают ветеранов в качестве преподавателей или гостей, что снижает временной барьер, напоминая участникам, что многие события происходили в пределах живой памяти. Включение ветеранов индивидуализирует опыт участников, который оживает и облекается в интимную форму.

Историческая реконструкция - еще один способ, с помощью которого организаторы побуждают участников таких лагерей, туров и других мероприятий приобщаться к прокремлевской культурной памяти. Чтобы усилить ощущение прожитого личного опыта, организации, подобные RMHS, фокусируются на предоставлении людям возможности "пережить" опыт своих предков. Например, фестиваль Павла Желтова " Забытый подвиг", частично финансируемый RMHS, предоставляет взрослым возможность заново пережить сражения 11-й ударной армии, которая после предательства генерала Власова была в значительной степени предана забвению. Более масштабные летние исторические фестивали ежегодно проходят на главных бульварах Москвы, где взрослые наряжаются и воссоздают исторические эпизоды. Учитывая внезапную популярность клубов реконструкторов во время и после украинского кризиса, возможно, уместно отметить, что многие ключевые командиры в украинском конфликте, а затем и в сирийской интервенции, были реконструкторами советской и царской истории, включая, как известно, Игоря Стрелкова. Но переодевание - занятие не только для взрослых мужчин, и некоторые из упомянутых выше подходов стали гораздо более заметными, когда были направлены на детей.

Сохранение прошлого для будущего

Призыв российского правительства к истории с самого начала сделал особый акцент на патриотическом воспитании детей через историю, и РМШ сыграла заметную роль в создании исторических инициатив для детей. Часто они носят инновационный характер, как в случае с вышеупомянутыми военно-историческими турами "Дорогами Победы", которые RMHS организовал в 2014 году совместно с Ростуризмом (федеральное агентство по туризму, которое до 2020 года подчинялось Министерству культуры). К 2019 году более 718 000 детей со всей России приняли участие в одном из тридцати трех доступных туров, которые они посещают на желтом автобусе с тематикой RMHS, получая паспорт, в котором они собирают штампы за участие в различных турах. Экскурсии часто повторяют ключевые тезисы RMHS, как, например, экскурсия к памятнику "Двадцати восьми панфиловцам" под Москвой. Все экскурсии для успешных кандидатов проводятся бесплатно.

Заявленная цель туров - "сохранение культурных исторических традиций России и привлечение детей и молодежи к истории нашей страны" (Дороги Победы 2020) - объяснение, которое также могло бы послужить проходной формулировкой миссии для большей части ориентированной на молодежь деятельности РМШ в сфере военно-исторических клубов и лагерей. Большое внимание уделяется созданию военно-патриотических клубов и лагерей, таких как "Юнармия", существующая под эгидой Министерства обороны и обучающая детей боевым навыкам. Военно-исторические клубы и лагеря часто объединяют в одну группу с военно-патриотическими схемами, несмотря на существенные различия, в том числе в том, что в первых акцент делается на истории в целях патриотического воспитания: в докладе Министерства культуры за 2015 год часто упоминаются мероприятия, направленные на "историко-патриотическое формирование" и "уважение к своему историческому наследию" среди молодежи (Минкультуры 2015). В соответствии с вышесказанным Владимир Мединский разграничил роль военно-исторических клубов, входящих в структуру Министерства культуры, и военно-патриотических клубов, курируемых Министерством обороны. На открытии военно-исторического лагеря "Невский плацдарм" в 2015 году Мединский отметил, что самым важным аспектом военно-исторического лагеря является:

...это закаляет дух. Цель лагеря - не подготовка солдат, для этого есть специальные учебные заведения. Скорее, это воспитание граждан и настоящих патриотов, которые расскажут правду об истории России .

Забелина 2017:

К этому моменту читатель, возможно, не удивится, узнав, что RMHS играет заметную роль в создании, финансировании и расширении военно-исторических клубов и лагерей по всей России. В период с 2013 по 2017 год он оказал помощь в создании 110 военно-исторических клубов и лагерей. С 2018 года совместно с Молодежной армией она развивает сеть лагерей, известных как "Страна героев", наряду со своими "отдельными" предложениями, которые включают в себя широкий спектр вариантов - от лагеря "Бородинская битва" до реконструкции и марша памяти "Невский плацдарм", где дети восстанавливают сражения Второй мировой войны вокруг Ленинградской области (Забелина 2017). Но "Страна героев", ориентированная на подростков от двенадцати до семнадцати лет, - это жемчужина в короне. Это сеть лагерей, которые пройдут в 2019 и 2020 годах и будут состоять из пяти "потоков": Защитники (обучение навыкам оказания первой помощи и выживания); Медиа Победы (обучение детей навыкам исторической пропаганды, в том числе созданию информационных кампаний по распространению российских исторических нарративов); Хранители истории (обучение навыкам археологического и туристического гида); Пост №1 (обучение навыкам почетного караула); Волонтеры Победы (обучение планированию мероприятий, лидерству и увековечиванию памяти). В настоящее время существует шесть различных лагерей в разных местах, а к 2024 году планируется создать двадцать восемь лагерей. Быстрый рост этого комплекса лагерей, а также других отдельных лагерей, влечет за собой расширение возможностей для детей в развлекательной форме познакомиться с утвержденными Кремлем историческими нарративами.

RMHS также активно финансирует местные клубы и лагеря, даже опубликовав руководство по их проведению (RVIO 2016). В пособии говорится о том, что в клубах должны преподаваться только позитивные версии российской истории, и содержится призыв к учащимся представить себя бойцами прошлого. В нем также подчеркивается важность борьбы с исторической дезинформацией и привития правильного взгляда на историю, якобы необходимого для правильного нравственного развития. И хотя RMHS и правительство поощряют, направляют и финансируют многие из этих клубов, детские мероприятия и клубы были организованы вокруг военно-исторической тематики задолго до 2012 года (Hemment 2012). Такое содержание отражает культурное наследие Советского Союза, и многие учителя просто создают клубы по аналогии с теми, которые они посещали в советское время. Интенсивная политизация прошлого в СССР способствовала инструментализации той же эпохи нынешним российским правительством, и эти процессы только ускорились с приходом правительства (Konkka 2020). Вклад государства не является особенно нежелательным. В одном из моих интервью руководитель одного военно-исторического клуба, финансируемого RMHS, с готовностью смешивал исторические знания с вопросами политики и обороны, особенно с дезинформацией, описывая цель своего молодежного проекта как обучение детей "точной [правдивой] истории, независимо от того, что происходит в мире" (Организатор исторического клуба 2018).

Анжелика Бармушкина, основательница волгоградского молодежного лагеря и клуба "Рассвет в Россошках" 8 , цель которого - рассказать детям о Великой Отечественной войне, видела цель своей организации примерно так же:

Нужно гордиться своей страной, но это невозможно, если ты не знаешь истории своего Отечества. Все, что делают люди [в зарубежных странах] в отношении памяти тех, кто отдал за них жизнь, неправильно [...] Но мы должны сделать все, чтобы дети и молодежь знали настоящую историю.

Как видно здесь и в других ответах, Бармушкина охотно увязывает вопросы обороны и глобальные проблемы с патриотизмом и (недостатком) знаний об истории, отражая государственный дискурс по этим вопросам, хотя и в более локализованном виде (Бармушкина 2018).

Организатор клубов и фестивалей Павел Желтов поднимал схожие темы, но характеризовал свои инициативы как ответ на общественную потребность, которая смешалась с призывом государства к истории: "Это началось с роста волны патриотических чувств и довольно большого количества государственных проектов в стране" (Желтов 2018b). Далее Желтов пояснил, что его клуб и фестивали, как и многие другие, были созданы для того, чтобы помочь людям обнаружить "корни" и удовлетворить "возникший в обществе спрос на рассказы о собственной истории" (Желтов 2018b ). Он подчеркнул, что это особенно важно для детей , поскольку обучение их истории - это способ связать их с более широким представлением о том, где и как они принадлежат к нации.

Ощущение собственной личной истории является важным дискурсивным элементом многочисленных исторических инициатив , адресованных детям, в том числе проекта "Единой России" "Историческая память", который со временем сделал особый акцент на просвещении неэтнических российских детей о войне. Таким образом, проект осознал переход от коммуникативной к культурной памяти как возможность навязать официальную, централизованную память о Великой Отечественной войне и отодвинуть на второй план раскольническую и/или травматическую память о событиях военного времени, таких как сталинские депортации этнических меньшинств. Участники проекта также направили свои силы на запуск проекта "Правнуки Победы", который проводится в школах при поддержке местных отделений RMHS, чтобы помочь детям узнать, что их прадед делал на войне. Среди других инициатив правительства и RMHS - конкурсы для детей по созданию экспозиций Музея Победы на основе семейных мемуаров и выпуск сборников детских военных рассказов и стихов.

Предоставляя детям широкие возможности для реинсценировки прошлого, организаторы одновременно обеспечивают молодое поколение воспоминаниями о прошлом: общими детскими воспоминаниями о приобщении к истории. Это отражает не только взаимосвязь патриотизма и исторической референции в российском политическом дискурсе, но и усилия, предпринимаемые для того, чтобы оживить историю, превратить ее из полученной памяти в исполняемую. Оживление исторических нарративов снижает абстрактность этих понятий. Учитывая рост масштабов и количества военно-исторических мероприятий, ориентированных на молодежь, будущие поколения, вероятно, будут связаны опытом исторических мероприятий, описанных в этой главе. Эти мероприятия, возможно, в большей степени, чем исторические повествования, представляют собой объединяющий опыт.

Если государство продолжит продвигать свои инициативы по всей стране, то такие мероприятия, как исторические реконструкции, поисковые отряды или кампании по созданию исторических блогов в летних лагерях, станут как минимум общим воспоминанием, а возможно, и ритуалом для нынешнего поколения молодых людей. Эти совместные переживания могут дать будущим поколениям новые общие воспоминания о приобщении к патриотической истории - и особенно к Великой Отечественной войне. Таким образом, активное и практическое продвижение правительством истории как объединяющей силы может стать самореализующимся, если оно не будет подорвано настойчивым стремлением поддерживать слишком деревянные и невосприимчивые патриотические повествования о прошлом. Однако, учитывая, что руководители RMHS не хотят, чтобы участники действительно занимались историческим исследованием за пределами установленных рамок или таким образом, чтобы обнажить "черные пятна" этой истории, кажется маловероятным, что правительство реализует весь потенциал, предлагаемый этим совместным опытом. Использование реконструкций, мультимедиа и физических упражнений должно рассматриваться как попытка оживить историю, но не освободить ее.

Захват негосударственных движений: Бессмертный полк

Настойчивое стремление правительства направлять и направлять интерес населения к истории может принимать относительно благотворные формы, о чем говорилось в предыдущей главе. Но наряду с финансированием собственных организаций правительство также занималось поглощением тех организаций в мнемонической сфере, которые действовали вне государственного контроля. Здесь показателен случай с "Бессмертным полком". Созданный тремя независимыми журналистами из Томска "Бессмертный полк" - это шествие массового движения в День Победы, в котором участники идут рядом с портретами родственников, ставших свидетелями Второй мировой войны. В интервью 2018 года Сергей Лапенков, один из трех основателей движения и его избранный пресс-секретарь, рассказал, что изначально они задумывали шествие как способ почтить и вспомнить членов семьи, внесших вклад в Великую Отечественную войну, даже если они не вписывались в официальную картину: например, попавших в плен к немцам. Идея оказалась очень популярной и выросла с одного города в России в 2012 году до 1200 городов в двадцати странах мира к 2015 году (Лапенков 2018).

По версии Лапенкова, первоначальные организаторы стремились избежать политического и корпоративного вмешательства в их низовое движение; однако по мере разрастания маршей их способность объединять людей вокруг общей памяти привлекала внимание властей, особенно по мере приближения 70-й годовщины победы СССР над фашизмом в 2015 году (Лазебная, Покровский и Козловой 2016). Это привело к тому, что московские чиновники начали недружественное поглощение движения, возглавляемое ныне депутатом Госдумы (и "Единой России") Николаем Земцовым, который первоначально обратился к "Бессмертного полка" в 2013 году с предложением стать координатором и организовать версию шествия в Москве. Отношения между основателями и Земцовым испортились из-за различий в подходах, и Земцов ушел в 2015 году, создав параллельную организацию с идентичным названием "Бессмертный полк" (Лапенков 2018).

По словам Лапенкова, целью организации Земцова было "поглотить целиком" первоначальное движение "Бессмертный полк", и это решение было принято в администрации президента (Лапенков 2018). Неудивительно, что существование двух параллельных шествий, действующих под одним и тем же названием, привело к значительной путанице. Новый" московский "Бессмертный полк" прилагал все усилия, чтобы переманить координаторов на свою сторону; Лапенков утверждал, что некоторых из них подкупили новыми должностями, а нескольких буджетников (людей, чьи зарплаты выплачиваются из государственного бюджета) шантажировали, чтобы они присоединились к новой организации или, по крайней мере, покинули прежнюю (Лапенков 2018).

Между тем отказ первоначальных организаторов уступить место "новому" "Бессмертному полку" привел к тому, что политики стали выдвигать конспирологические обвинения о финансировании со стороны Госдепа (Лапенков, 2018). Эти обвинения основывались на связи учредителей с независимым новостным каналом в Томске, на котором работали или работали все учредители. По словам Сергея Лапенкова, канал был принудительно закрыт местным ФСБ, которое потребовало его закрытия из-за поддержки "Бессмертного полка" и того, что мы (якобы) специально создали его, чтобы переформатировать историческую память" (Лапенков 2018).

Во время нашего интервью Сергей Лапенков постоянно повторял свое изначальное желание сделать День Победы более личным делом и любой ценой избежать политизации, противопоставляя триумфальное отношение правительства к истории более сдержанному подходу ветеранов. Утверждая, что "для нас "Бессмертный полк" был, есть и останется личной историей каждого человека, а не историей масс", Лапенков подчеркнул разницу в подходах между двумя "Бессмертными полками", назвав свой "Бессмертный полк" движением, а московский - "организацией" (Лапенков 2018). Эта разница сразу же очевидна в подходе (или, возможно, типе) политизации: в своем исследовании "Бессмертного полка" академик Джули Федор утверждала, что новая, официальная итерация представляет себя как антитезу цветным революциям и как окончательный анти-Майдан (Fedor 2017: 326).

К 2019 году московская организация контролировала большинство шествий, хотя оригинальное движение продолжало иметь значительное присутствие в Интернете и базу данных о членах поколения Второй мировой войны. На оригинальном сайте "Бессмертного полка" можно найти свидетельства в пользу версии Лапенкова о событиях, связанных с захватом организации, в то время как на сайте альтернативного московского "Бессмертного полка" представлена запутанная и противоречивая история возникновения организации (Бессмертный полк 2018). Альтернативный московский сайт доступен по адресу polkrf.ru. Его главная страница открывается призывом "Найти людей, которые думают так же, как и вы", что представляет собой интересный контраст с приглашениями найти останки своих предков на оригинальном сайте (www.moypolk.ru).

Имеющаяся информация подтверждает, что Министерство культуры и правительство Москвы через фигуру Николая Земцова присвоили себе легитимность народного движения. Это говорит о том, что местные памятные мероприятия, организованные без участия государства, воспринимаются как подозрительные и даже угрожающие государственному управлению историей (Лапенков 2018). Подход властей к "Бессмертному полку" отражает то значение, которое они придают тщательному управлению и курированию эмоциональных образов героизма военного времени: в этом случае, как и в других, они приложили все усилия, чтобы память не была оставлена на волю случая или передана в руки негосударственных субъектов.

Первоначальное появление и мгновенная популярность "Бессмертного полка" - свидетельство органичного интереса россиян к более аполитичной форме поминовения усопших, который, судя по всему, так и остался неутоленным. В "новой" правительственной версии искусственность быстро стала заменять подлинность, и школьники стали выходить на шествие с портретами случайных людей, а не своих родственников. Аполитичность была утрачена, так как Путин возглавил шествие "Бессмертного полка" в День Победы на Красной площади, часто в сопровождении дружественных иностранных лидеров. Таким образом, правительство перечеркнуло очевидное стремление к личной, аполитичной связи с реальностью Великой Отечественной войны, использовав его как возможность политизировать, а не почтить память погибших.

В конечном счете, это, возможно, одно из самых болезненных и забытых последствий (неправильного) использования Кремлем мифа о Великой Отечественной войне и других форм культурной памяти. Усилия российского правительства по использованию памяти о войне для отрицания страданий восточноевропейцев хорошо задокументированы. Однако гораздо реже можно встретить освещение того, как интенсивные усилия Кремля присвоить победу 1945 года себе, а также украсть этот опыт у русского народа (народов). Благодаря действиям Кремля страдания и героизм советского и российского народов больше не принадлежат им, а принадлежат правительству, которое искажает этот опыт в политических целях и ограничивает свободу своих граждан узнавать о своей собственной травматической и триумфальной истории. Эта реальность закрыта от многих тем, что историческая угроза придается внешнему виду, хотя самые большие опасности часто возникают внутри страны. Вместо сознания Кремль закрывает и препятствует познанию прошлого - познанию, которое должно принадлежать российскому народу, а не государству. Как и в случае с "Бессмертным полком", когда появилась возможность возникновения реального исторического сознания и совести, российское правительство подавило ее, чтобы продвигать свое собственное представление о патриотизме, которое просто упаковано как культурное сознание.

Глава 6. Достижение культурного самосознания

В Советском Союзе Коммунистическая партия пыталась (с разной степенью успеха и усилий) убедить своих граждан в том, что они живут в социалистическом раю. Но вместо того, чтобы создавать этот рай, партия слишком часто направляла свои усилия на то, чтобы удержаться у власти. В этой главе рассматривается аналогичный процесс, а именно то, как Кремль использует историю для поддержки своего аргумента о том, что он ведет Россию (страны) к состоянию культурного сознания таким образом, что это оправдывает власть Кремля, но не влечет за собой реального создания такого сознания.

До сих пор в этой книге основное внимание уделялось тому, как правительство определяет, что является приемлемой памятью, и продвигает ее в качестве исторической правды через средства массовой информации, с помощью своих законов и путем создания целого ряда инициатив. Пропагандируя собственные исторические нарративы и увлекаясь ими, российское правительство смогло продвинуть объединяющую идею, которая обращена к различным идеологиям, но также поддерживает основные элементы его собственного мировоззрения: а именно, необходимость для России быть сильным государством, идущим особым путем и имеющим великодержавную миссию. Но последний элемент - миссия - также требует ощущения цели. Общая культурная память объединяет, но сама по себе недостаточна: ее можно использовать для поддержки идеи суверенитета , но не как саму миссию, поскольку акцент на прошлом затрудняет сохранение в культурной памяти ощущения прогресса и динамики. Чтобы избежать этого ощущения застоя - политического и культурного - правительство использовало свое обращение к истории, чтобы внести вклад в более широкую идею культурного сознания, в которой русский народ обладает редким осознанием собственной культурной ценности, судьбы и традиций и миссией помочь другим людям заново открыть свое культурное сознание, пробудив их от навязанной американцами культурной дремоты. В этой главе мы подробно рассмотрим эту идею, выявим ее зависимость не только от обращения к истории, но и от советского наследия классового сознания, а также рассмотрим, как она функционирует , чтобы придать призыву к истории более широкую цель и миссию, возрождая смысл русскости в соответствии с политическими потребностями Кремля, что будет иметь запланированные и непредвиденные последствия внутри и за пределами границ России.

Что такое культурное сознание?

Российская Федерация взяла курс на укрепление обороноспособности, внутреннего единства и политической стабильности" - так звучат стаккатные, но самодовольные вступительные слова Стратегии национальной безопасности РФ до 2021 года, документа, по иронии судьбы наполненного чувством незащищенности. Стратегия-2021 посвящает целый раздел культурным и духовным ценностям и исторической правде, утверждая, что российская идентичность и российский народ находятся под постоянным ударом попыток исказить и фальсифицировать российскую историю. Эти угрозы якобы исходят от Запада и его агентов в России, которые ведут кампанию культурной колонизации. Несмотря на предполагаемый масштаб угрозы, в этом и других официальных документах Россия изображается как страна, обладающая уникальными возможностями для сохранения своего культурного суверенитета. На протяжении многих лет политики предлагали множество объяснений этой исключительности, включая странную идею о том, что российская история привела к развитию у ее народа уникального генетического кода, и (несколько) более правдоподобный аргумент о том, что привязанность россиян к истории и знание истории заставили их отстаивать свой культурный суверенитет (BBC Russian 2013; The Times 2020). Другими словами, знание и опыт России в области истории обеспечивают защиту нации от культурной колонизации и гарантируют сохранение ее культурного суверенитета.

Культурное сознание означает повышенное осознание наследия, истории и культурной уникальности России, интерпретируемое таким образом, чтобы обосновать тезис о том, что Россия нуждается в сильном государстве, является великой державой, требующей особого пути, и может многому научить других. Культурное сознание, достигаемое через "правильное" понимание истории и демонстрируемое через совершение проправительственных действий, включает в себя не только одобрение исторических нарративов, но и религиозные ценности , традиционные верования и общий нелиберализм. При этом в основе своей именно история функционирует как мобилизующая и объединяющая нацию сила, в том смысле, что власть использует исторические нарративы и ссылки, чтобы призвать российский народ к практике и воплощению "культурного сознания", которое будет его защищать.

В 2012 году Путин объявил, что укрепление национального самосознания станет приоритетом его следующего срока, заявив, что определение российской идентичности расплывчато и нуждается в уточнении (Prezident Rossii 2012a). Русская идея, или то, что значит и должно значить быть русским, долгое время была предметом жарких споров и разногласий, начиная со времен Российской империи и до наших дней (Brudny 1998; Seton-Watson 2017, 1961; Riasanovsky 2005; Billington 2004). Распад Российской империи и СССР оставил имперское сознание, встроенное в российскую идентичность, и позволил развиться - иногда амбивалентной - форме имперского национализма (Pain 2004; 2016). Балансировка понимания Россией себя как великой державы часто делала невозможным для правительств уступки русским этнонационалистическим требованиям и благоприятствовала представлению русской культуры как целостной цивилизации (Aridici 2019; Laruelle 2016a; Hosking 2006; Akopov et al. 2017). Апелляция к (нечетко и эклектично определенной) культурной памяти имеет весьма практическое применение, когда речь идет о преодолении этих проблем и разногласий: она позволяет создать амбивалентность, которая может быть обращена к различным идеологическим влияниям в российской политике и обществе, от нео- евразийства (Шалин 1996: 28; Bassin and Kelly 2012: 32) до России как единственной истинной Европы.

Как было подробно описано в предыдущих главах, озвучивание и исполнение "правильной" памяти о прошлом приняло на себя определенные функции идеологии как маркера веры и принадлежности ( Koposov 2017). Вместо того чтобы принять ключевую идеологию, Кремль объединил меланж различных прогосударственных аргументов, скрепив их вокруг параноидального и ностальгического мировоззрения, чтобы сопровождать тематическое возрождение идентичности в российском политическом дискурсе во время третьего президентского срока Владимира Путина (Тепер 2016; Kolstø and Blakkisrud 2018; Roberts 2017; Akopov et al. 2017). Бессмысленно пытаться найти последовательную идеологию, которая объяснила бы действия или интерпретации Кремля; вместо этого можно найти апелляцию к объединяющей идее (обращение к истории) и устремлению (культурное сознание), которые наделяют Россию целью. Если история - это то, почему русские принадлежат друг другу, то культурное сознание - это то, почему Россия должна существовать как нация.

Но если идеология и идентичность - понятия скользкие, то и сознание - тоже, и термин "культурное сознание", кратко обозначенный выше, требует дальнейшей проработки. Прежде всего, стоит отметить, что, хотя культурное сознание - это термин, который я применяю для описания своего понимания дискурса и практик, продвигаемых вокруг истории в России после 2012 года, в частности, вдохновение для этого термина пришло из интервью Владимира Мединского. Выступая в российском журнале "Сноб", Мединский ввел понятие культурного сознания, чтобы описать то, что он считал общенациональным культурным пробуждением, произошедшим при Путине (Усков 2013). Его аргументы сводились к тому, что новое культурное сознание возникло вместе с политическими сдвигами, сопровождавшими возвращение Путина на президентский пост в 2012 году.

Мединский рассказал о том, что Россия наконец-то преодолела запутанные взгляды "Адама Смита" 1990-х годов, и россияне осознали, как много зависит от того, как рассказывается история, включая то, как строится общество, каков уровень культуры в обществе и что используется для обучения детей. Выступая от имени российской нации, Мединский утверждал, что Россия вышла на новый уровень понимания себя, мира и законов, управляющих миром и историей. Он утверждал, что культура стала играть гораздо более заметную роль в политическом дискурсе, и прямо ссылался на концепцию сознания для описания этого процесса, утверждая, что сознание определяет бытие (bytie).

Эта формула опровергает традиционную марксистскую мысль, утверждающую, что материальная реальность формирует наши идеи и представления о мире (наше сознание). Для классового сознания это означает, что ваше осознание эксплуатации трудящихся классов зависит от вашей материальной реальности и положения в экономической структуре. Однако в трактовке сознания Мединского, правда, в другом контексте, именно сознание определяет ваше бытие: в этой интерпретации ваша принадлежность к рабочему классу зависит от вашего осознания эксплуатации. Конечно, принадлежность к русской нации зависит, по его мнению, от осознания "правильной" патриотической истории. Определяя патриотизм через эту идиосинкразическую и во многом придуманную СМИ идею "культурного сознания", удобно, что нет необходимости в более последовательном и детальном наборе идеологических принципов. Вот почему полезнее говорить о сознании, а не об идеологии.

Мединский - типичный представитель (про-)кремлевского представления о российской идентичности как о категории, которая одновременно является экспансивной, но в то же время исключающей. Как заметил Илья Калинин, каким бы большим ни был праздничный стол, на нем никогда не может быть места для всех (Калинин 2015). Культурно бессознательные не приглашены на эту вечеринку. Во главе этого образного стола сидит президент Путин, олицетворяющий культурное сознание. СМИ представляют политику Путина как основанную на российском историческом опыте и параллельную историческим прецедентам, изображая культурное сознание как демонстративное признание культурной ценности России, которая определяется ее историческими достижениями, вечно недооцениваемыми из-за того, что другие эксплуатировали ее невинность. Как было подробно описано в предыдущих главах, этот путь включал в себя определение того, что представляет собой культурное сознание, и обеспечение языка для артикуляции и выражения такого сознания через использование СМИ исторического фрейминга и обращение к различным нарративам. Правительство также создало практики и ритуалы, которые служат подтверждением этого сознания. В этом смысле культурное сознание занимает центральное место в представлениях о патриотизме, продвигаемых российским правительством и СМИ через обращение к памяти и обращение к истории.

Продвижение этих представлений влечет за собой торжество культурного самосознания, как это видно на примере изображения героев в СМИ в исследованиях исторического фрейминга и других. Согласно аргументам, выдвигаемым такими политиками, как Мединский, Нарышкин и Путин, достижение россиянами культурного сознания свидетельствует об их уникальной информированности о собственной истории, культуре и наследии - атрибуте, который означает, что они заслуживают глобальной лидирующей роли. Об этом говорится во вступительных фрагментах "Основ государственной культурной политики" (ОГКП), выпущенной в 2014 году:

На протяжении всей нашей истории именно культура сохраняла, приумножала и передавала новым поколениям опыт народа. Именно культура была основой единства многонационального народа России, воспитывала чувства патриотизма и национальной гордости. Именно культура укрепила позиции России на мировой арене.

Минкультуры 2014

Аналогичные формулировки можно найти в ежегодных отчетах Министерства культуры , например в отчете о деятельности министерства за 2016 год, где говорится, что " российская культура исторически занимает ведущее место в мире и является мощным стратегическим ресурсом для укрепления влияния страны на мировой арене" (Минкультуры 2017: 51).

Однако для того, чтобы реализовать мессианские преимущества культурного сознания, россияне должны сначала обрести это сознание. Или, говоря словами из послания Путина Федеральному собранию 2015 года, цитирующими Николая Карамзина, "русский должен знать себе цену" (Презид. РФ 2015е). Владимир Мединский, как всегда, пошел дальше в пиаре своей книги "Война: мифы об СССР 1939-1945", заявив, что проблемы других стран, в том числе Украины, вызваны их незнанием исторической реальности. Он решительно утверждал, что западная культура заставила россиян забыть о собственной исторической ценности и что этот процесс в рамках путинского "исторического ренессанса" (Возрождения) исправляется, но россиянам еще предстоит борьба (Сочнев 2015).

Как показано в главе 4, с начала его третьего президентского срока государственные СМИ изображали Путина в гармонии со здравым смыслом большинства - даже как его воплощение. Они доказывали это, подчеркивая близость президента к простым россиянам через его недостатки и нарушение норм (Журженко 2018): например, использование Путиным сленга или, что более существенно, решение отправить российские войска в аннексированный Крым ("Известия" 2014). Но по мере того, как шел третий срок Путина, СМИ все чаще представляли президента как символ исторически информированного патриота, чье проникновение в историческую память позволило ему укрепить позиции России и даже восстановить ее лидирующую роль, помогая другим странам вернуть культурное самосознание. Эта интерпретация подпитывала и опиралась на более самоуверенную репрезентацию государственной политики, что было особенно заметно при освещении в СМИ кризиса мигрантов в Европе в 2015 году и военной интервенции России в Сирии. Большая часть материалов, посвященных первому, злорадствовала по поводу неспособности Европы справиться с наплывом людей. Некоторые источники продвигали нарратив о том, что США (вместе с Великобританией) намеренно организовали кризис, чтобы разрушить европейскую идентичность (Г. Зотов 2014; Ларина и Черных 2015). Кризис и раскол в Европе открыто противопоставлялись уверенности России в своей идентичности. Действительно, по словам тогдашнего руководителя Россотрудничества Константина Косачева, большинство "простых" европейцев теперь поддерживали действия России по всему миру, в том числе на Украине, и были разочарованы в собственных правительствах (Федякина 2014).

Отечественные СМИ представляли Россию как объект зависти других стран благодаря ее культурному самосознанию и патриотизму (Чигишов 2015a: 11.00). В соответствии с использованием антизападных западных деятелей при освещении событий на Украине, санкций и в Сирии, российские СМИ использовали прокремлевских иностранцев для выражения такого восхищения, как в широко разрекламированном комментарии Оливера Стоуна о том, что он восхищается Россией, потому что русские (особенно Путин) знают историю, в отличие от американцев (Королев 2014e: 1.27.30). Предполагаемое обширное знание истории россиянами является центральным фактором их способности видеть мир и его события по-другому - то есть, по их мнению, правильно (Минкультуры 2016). Во время освещения интервенции в Сирию СМИ продвигали аргумент, что, поскольку Путин вернул России чувство собственного достоинства, россияне обязаны помочь другим вернуть свое (Чигишов 2015c; Сапожникова 2015; Асламова 2015).

Здесь мы видим появление новой формы российского мессианского мышления, о которой говорилось ранее и в которой Россия выступает в качестве маяка культурного самосознания, показывая другим странам, как воссоединиться со своей историей и наследием и быть верными им (Президет России 2017a). Российское правительство и поддерживающие его СМИ явно ставят США в качестве врага культурного сознания, создавая своего рода холодную войну исторической памяти, в которой "признание своей истинной истории" заменяет роль реализации классовых интересов/согласия на союз с коммунизмом и СССР. Например, российские СМИ и военные комментаторы утверждают, что Германия все еще оккупирована США, ставя последних в положение препятствия для национального суверенитета и добавляя при этом нотки холодной войны (Латухина 2015b). Российские государственные СМИ утверждали, что простые европейцы поддерживают Путина и все больше не доверяют своим правительствам за то, что те выступают против него. Для этого они использовали интервью с (иногда случайными, иногда известными) западными внешними партнерами, чтобы подтвердить свою характеристику Путина как универсального народного героя, представляя интернационализированный вариант культа его лидерства для внутренней аудитории. Примером такого нарратива является использование внешних источников и дипломатии памяти , которые рассматриваются в главе 4. Именно этот нарратив позволяет Кремлю утверждать, что он знает истинную идентичность Украины лучше, чем украинцы, и что Россия лучше всего подходит для восстановления и защиты этой идентичности в 2022 году.

В своем внутреннем варианте нарратив о якобы массовой популярности Путина среди европейцев якобы проистекал из его смелости выступить против гегемонистских западных держав, тем самым утверждая его уверенность в самобытности и верности истории своей страны. 2. Как и в предыдущие годы, СМИ и государственный дискурс во время третьего срока Путина способствовали созданию "медийной универсальной нормы принадлежности к большинству", которую Илья Кукулин назвал важной частью патриотической пропаганды во время третьего срока Путина (Кукулин 2018: 223). Близкий к Кремлю академик Сергей Марков подтвердил, что акцент на большинстве сделан намеренно, описав акцент на народе или нации (narod) после 2012 года как переход к "демократии большинства", при которой права большинства защищаются от якобы агрессивного и враждебного меньшинства (Н. Петров 2013). Этот нарратив также хорошо сочетается с нелиберальными и религиозными дискурсами в российской политике , такими как речь президента Путина на Валдае в 2021 году , в которой он сетует на "заумь" и "культуру отмены" на Западе (Презид. России 2021). Такие нарративы важны для функционирования и контекста обращения к истории и опираются на бинарность сознательного и бессознательного гражданина.

Мессианская интерпретация правительством российского культурного сознания зависит от своеобразной концептуализации русскости, которая сводит текущие события и российскую идентичность не более чем к идиосинкразической интерпретации истории. Учитывая, что критика государственной политики легко интерпретируется как вызов русской памяти, это приводит к следующим смешениям:

1.

Выступать против российской политики - значит бросать вызов российской памяти или "истории".

2.

Оспаривать русскую память - значит ставить под угрозу и/или отвергать русскую идентичность.

Превращение понимания истории в определение принадлежности подчеркивает степень, в которой историческое обрамление направлено на секьюритизацию даже умеренных политических различий, в результате чего позиция, скажем, по поводу действий Кремля в Сирии превращается в вопрос экзистенциальной безопасности для российской нации. В сочетании с другими тенденциями это стигматизирует оппозицию, позиционируя ее расхождение с историческим консенсусом - и отсутствие культурного самосознания - как угрозу самой ткани нации. Вячеслав Володин сформулировал эту позицию, заявив, что россиян, не согласных с войной их страны против Украины, следует лишать гражданства (Moscow Times 2022).

В то же время часто можно услышать, как телекомментаторы и церковные деятели утверждают, что "русский [russkii] - это понятие без границ, простирающееся во все уголки планеты" (Чигишов 2015ф: 24.01), что предполагает инклюзивный подход к принадлежности. Отказываясь от чисто этнического понимания русскости, акцент делается на русской культуре как на чем-то открытом для всех, независимо от национальности. Аналогичным образом, в официальном политическом дискурсе этническая принадлежность играет относительно незначительную роль. Напротив, политическая идентичность, определяемая исторической интерпретацией, оттесняет этническое наследие, когда речь заходит о русскости. Культурные и цивилизационные смыслы, приписываемые русскости, означают, что на российскую идентичность могут претендовать неславяне (с правильной культурной памятью), но не те этнические русские, чьи политические взгляды расходятся с кремлевскими, что отражено в следующем комментарии таблоида: "Эти люди [несогласные с политикой правительства по Сирии] больше не русские. Эти люди оторваны от своих корней, от истории своего народа. Это понятие справедливости (которого им не хватает) действительно заложено в русском генетическом коде" (Цепляев 2015). Подобные описания подчеркивают, что русскость, несмотря на традиционную этническую коннотацию, стала цивилизационной идентичностью, официально определяемой политическими и культурными взглядами. 3 Здесь же мы в очередной раз видим реализацию мантры о том, что сознание (правильная память) определяет бытие (русским).

Цивилизационное (пере)брендирование "русскости" способствовало все более мессианским терминам, в которых политики и государственные СМИ описывали глобальную значимость России после 2015 года. С 2015 года в разговорах о российскости все чаще упоминается мировая сцена, на которой Россия играет активную руководящую роль, порой равную роли США (Kremlin.ru 2016b). Предсказуемо, политики и СМИ обосновали причину вновь обретенного глобального положения России и возвращения ей статуса великой державы чувством исторической судьбы: "Прежде всего, нам необходимо усвоить уроки истории, чтобы установить мир, укрепить общественную, политическую и гражданскую гармонию, которой нам удалось достичь" (Презид. России 2016c). Если это кажется драматичным, то это ничто по сравнению с риторикой в таблоидах вроде "Комсомольской правды", которая заявляла, что "Россия берет на себя эту миссию по преодолению тьмы в мире. Будь то Наполеон, Гитлер или ИГИЛ" (Гамов 2015a). Видимо, России была уготована такая историческая судьба, предопределена определенная роль в мире. Но способность сформулировать эти аргументы, объяснить, как такая интерпретация истории в конечном счете диктует российскость, была лишь частью правительственной задачи: как теперь перенести довольно абстрактное объяснение в практическую сферу?

Шаблоны культурного сознания

Самоидентификация предполагает ежедневное воспроизведение определенных рутин для поддержания биографической непрерывности (Ejdus 2020: 22). Таким образом, культурное сознание должно не только описывать историческую уникальность и миссию России, но и создавать и демонстрировать рутины культурного сознания, демонстрирующие осознание традиции, истории и других "аутентичных" ценностей. Но как люди могут реализовать свои знания об истории в повседневной жизни? Как люди узнают, что им делать, какие ритуалы совершать? Как они узнают, что "принято" делать и что делают другие люди? Именно здесь полезно более подробно рассмотреть изображения патриотизма в прокремлевских СМИ и то, как они стали образами культурного сознания.

Изображение патриотической деятельности правительством и СМИ во время третьего срока президента Путина несколько контрастировало с их подходом до 2012 года. По иронии судьбы, по мере того как хватка государства за власть становилась все более жесткой, правительство и поддерживающие его СМИ делали все больший акцент на создании образа "исторически осознанного" патриотизма "снизу вверх". Это не означало отказа от "показушного" патриотизма Дня Победы, но свидетельствовало о том, что правительство и СМИ курировали, управляли и присваивали патриотические тенденции низов. Таким образом, правительство стремилось использовать и политизировать легитимность, присущую "обычным" патриотическим мероприятиям, которые в российском контексте , как правило, были аполитичными (Goode 2016).

Это произошло после взрыва патриотизма и национализма после аннексии Крыма в 2014 году, когда правительство и особенно Путин получили волну популярности, отраженную различными способами и широко освещаемую в СМИ. Как подробно описано в главе 5, российское правительство создало множество различных мероприятий и практик, ориентированных на память, предлагая людям массу возможностей приобщиться к истории и тем самым узаконить и воплотить в жизнь свое утверждение о том, что Кремль ведет российских граждан к большей исторической осведомленности и культурному самосознанию. Среди таких мероприятий: говорить по-русски; собирать деньги для восточной Украины; отмечать День Победы; носить георгиевскую ленточку; размахивать флагами Победы; защищать советские мемориалы; бороться с бандеровцами/промайдановскими украинцами; бойкотировать западную еду; отдыхать в России; ношение футболок с изображением Путина, российских или советских ракет; репатриация олигархами своих богатств из оффшорных налоговых гаваней; посещение военно-патриотических или военно-исторических клубов; празднование российской истории и культуры (посещение выставок, фестивалей и пр.). Этот список включает в себя самые разнообразные виды деятельности, некоторые из них необычны, некоторые банальны, но все они неоднократно упоминаются в СМИ или политиками как свидетельства патриотизма отдельных лиц и групп и поддержки государственной политики: как деятельность культурно сознательных россиян. Некоторые виды деятельности, такие как бойкот западной еды или ношение георгиевской ленты, особенно часто встречались в новостных статьях и/или передачах.

Одним из элементов, придававших этим действиям не просто патриотический, а культурно осознанный характер, было то, как освещение в СМИ тесно связывало их с историческими аналогиями и отсылками. В 2014 году эти практики часто были тесно связаны с Великой Отечественной войной - событием, в рамках которого российские СМИ описывали украинский кризис; например, это было наиболее очевидно в случае с георгиевской ленточкой, которую стали носить как символ поддержки Донбасса так же, как и во Второй мировой войне (Kolstø 2016). Наряду с перепрофилированием таких символов, как георгиевская ленточка, были и более драматичные примеры демонстрации своего патриотизма, включая прославление в СМИ россиян, добровольно отправляющихся воевать на Донбасс (Асламова 2014; Чигишов 2014б: 17.33; Бас 2014). Выходя в центр Москвы в 2014 году, можно было встретить киоски, установленные заинтересованными лицами, которые просили пожертвований и даже добровольцев для борьбы в Донбассе. Позже, в 2017 году, я видел когорты таких добровольцев в Воронеже , где люди открыто бродили по центру города в форме российской армии без знаков различия.

Эти более драматичные примеры исполнительского патриотизма, хотя и не ограничиваются украинским кризисом, оказались скорее исключением, чем правилом, по крайней мере до 2022 года. Вместо этого, как правило, наблюдалось прогнозируемое соответствие между повседневным национализмом обычных людей и политикой государства. Например, после того как Запад ввел санкции против России после крушения MH17, СМИ освещали патриотические бойкоты западных товаров, представляя приобщение простых россиян к отечественной продукции как противоядие от упаднических 1990-х и дикого капитализма (Салтыкова 2014; Лента 2014i). СМИ и власти также подчеркивали участие российских граждан в доносах на западные рестораны в органы власти за во многом мнимые нарушения, отмечая предполагаемую поддержку обывателями российских контрсанкций в отношении западной продукции (Домчева 2014). Таким образом, методы сопротивления западным символам повторялись в СМИ и подчеркивались как низовые явления, создающие чувство товарищества между властью и народом, как, например, утверждения о том, что чиновники меняют иностранные автомобили на российские (Аргументы и факты 2014e). В 2022 году российские СМИ широко освещали тенденцию наклеивания стикеров с надписью "Давай, уходи" на западные сетевые магазины, которые объявили о своем уходе из России в связи с вторжением на Украину.

На самом деле, многие патриотические демонстрации 2014-15 годов были не столько благородными или жертвенными, сколько весьма доступными, но при этом товарными, создавая патриотический брендинг, который могли бы использовать современные граждане, например посещать выставки, носить ватники (мягкие куртки, ассоциирующиеся с патриотизмом, навеянным ностальгией по советским ) и даже есть салаты в форме массовых военных захоронений (Digital Icons 2017). Самым разрекламированным упражнением по патриотическому брендингу стал маркетинговый трюк-протест двух молодых предпринимателей, продававших в 2014 году футболки с изображением Путина, украшенные ракетами "Искандер" и высмеивающие Запад (Хожалетева 2014a). Таким образом, СМИ побуждали аудиторию подтвердить не только политическую поддержку, но и определенную интерпретацию Советского Союза, 1990-х годов или Великой Отечественной войны путем ношения брендов и копирования героев, которым можно подражать. Став успешными, эти трюки, или акции, имели тенденцию повторяться во всех событиях: например, ношение и дизайн футболок с политическими заявлениями вновь появились после интервенции в Сирию (Овчинников 2015). В 2022 году в туристических магазинах начали продавать футболки с провоенным символом "Z", следуя той же схеме.

Как и в предыдущем примере, такие действия не обязательно должны были прямо ссылаться на историю, но интенсивное историческое обрамление основных действий государственной политики превращало любой проправительственный акт в символическое утверждение поддержки политического использования истории, и наоборот, за счет полного смешения текущих событий с эпизодами прошлого. Таким образом, демонстрация патриотизма в определенных условиях изображается не только как поддержка правительства, но и как принятие определенного понимания истории. Например, российские СМИ могут ссылаться на советскую историю, восхваляя достоинства таких патриотических акций, объединяя патриотические чувства с чувством связи с советским прошлым (Skoibeda 2014c). В других случаях исторические ссылки могут быть более явными, но все же обыденными и относиться к деятельности, которую невольно совершают многие - от отдыха на курортах советской эпохи до просмотра советских мультфильмов (Аргументы и факты 2015a). Однако только благодаря медийному обрамлению некоторые из так называемых патриотических действий были обозначены как таковые. Большинство россиян отдыхают дома и едят отечественные продукты; изображая их как патриотические акты верности государственной политике и продолжение исторической тенденции, СМИ могли политизировать и историзировать аполитичное и современное.

В самом очевидном виде СМИ использовали зрелище культурного сознания как изображение патриотически настроенных россиян, собравшихся вместе, чтобы (якобы) праздновать и переживать историю таким образом, который также демонстрировал преданность государственной политике (прямо или косвенно через утверждение одобренной правительством культурной памяти). Различные призывы помнить и защищать "нашу" историю, звучавшие как от простых граждан, так и от правительственных министров, подразумевали равенство агентств, которое изображало политиков как обычных участников, а не кукловодов на этой мнимой волне патриотизма (Гришин 2014b; Ю. Новоселова 2014). Этот прием ловко наводил на мысль об органическом возникновении патриотического чувства, когда правительство гармонирует с этим явлением, а не стремится им руководить.

Тем не менее, существует мало доказательств того, что культурное сознание является или было абсолютно подлинным (или, более того, полностью искусственным) феноменом, в котором обычные россияне массово совершают акты патриотического взаимодействия с историей, чтобы продемонстрировать свою преданность правительству (Goode 2016; Kolstø and Blakkisrud 2018). Гораздо более доказательным является то, как российское государство присваивает и курирует образы вовлечения в российскую историю для легитимации правительства и его политики. Цель, как представляется, состоит в том, чтобы внушить Владимиру Путину, что в России произошло невероятное историческое пробуждение, а также поощрить это пробуждение в определенных пределах. В теории это пробуждение приводит людей к осознанию того, что историческая память занимает центральное место в российской идентичности, и это осознание укрепляет нацию внутри страны и на мировой арене. Однако на практике не может быть и речи о пробуждении исторического сознания, учитывая, что Кремль (что хорошо задокументировано) использует дезинформацию , мифы и ложные нарративы для создания привлекательной и пригодной для использования истории, меры преследования и правовые механизмы для борьбы с теми, кто пополняет исторические знания, а также скрытые и нечестные усилия по продвижению государственных инициатив как инициатив снизу вверх, в то время как он присваивает и перенаправляет в своих целях подлинные усилия низов по повышению общественного сознания в отношении основных исторических событий и аполитичных действий. Другими словами, речь шла не о подлинном вовлечении людей в историю, а о создании ощущения вовлеченности с помощью действий и языка, которые внешне выглядели как вовлечение, но на самом деле отказывали или переадресовывали агентству вовлеченных. В этом она имела много общего со своей предшественницей: советскими шаблонами классового сознания.

От авангарда класса к культурному сознанию

Культурное сознание - это политический прием, или шаблон, возникший из необходимости превратить историю в нечто, обеспечивающее не только единство, но и цель - оправдание и устремление в будущее, а также легитимацию настоящего. Учитывая, что культурное сознание в конечном счете является риторическим приемом, образом, привитым обществу, а не реальным процессом, неудивительно, что оно должно опираться на предыдущие риторические приемы и шаблоны, использовавшиеся для придания российской идентичности чувства цели и миссии. В частности, использование российскими СМИ и политиками культурного сознания для легитимации государственной политики уходит корнями в советские медийные традиции и шаблоны классового сознания, определяемого здесь как осознание своего социального класса и его отношения к классовой борьбе, в частности (самоосознание) эксплуатации рабочего класса.

Советские образы классового сознания появились в литературных, политических и публицистических произведениях вскоре после Октябрьской революции 1917 года , когда советские авторы стремились создать новых героев. В постсоветскую путинскую эпоху презентации культурного сознания в российских СМИ обязаны советским, особенно соцреалистическим, традициям изображения классового сознания. Например, и постсоветские, и советские шаблоны показывают индивидов, демонстрирующих свою осведомленность (будь то культурная или классовая борьба) таким образом, что они осознают прошлое угнетение и эксплуатацию своего политического сообщества и достигают чувства коллективного признания ценности этого сообщества (Halfin 2000).

Очевидное различие между ними заключается в роли истории: если (в теории) одержимость советских идеологов историей концентрировалась на ее роли в утверждении истинности восхождения рабочих классов, то с 2012 года исторические эпизоды используются для утверждения примата русских как народа (narod). Но и это берет начало в социалистическом реализме, который подчеркивал роль инстинктивного в изображении классового сознания, делая акцент на народности в смысле "быть от народа и для народа". Таким образом, обе парадигмы фокусируются на народности и создают мессианское видение российской идентичности, часто используемое для оправдания геополитических целей, в котором российское (или советское) правительство предстает как авангард альтернативного мировоззрения. В наши дни миссия России заключается не в том, чтобы противостоять капитализму , а в том, чтобы противостоять культурному доминированию Запада, показывая угнетенным народам, как можно приобщиться к своей настоящей национальной истории и культуре.

Переработка СМИ и политиками советских шаблонов классового сознания с целью охвата национально-культурной, а не классовой идентичности была далеко не идеальной и не особенно новаторской. Советское государство адаптировало парадигмы классового сознания для патриотических целей во время Великой Отечественной войны и на разных этапах существования СССР (Dunlop 1983: 18). С первых дней своего существования СССР принимал, поощрял и укреплял этнический партикуляризм, даже там, где это противоречило классовым интересам (Slezkine 1994), и до такой степени, что СССР, возможно, "перевернул" изречение Маркса о том, что бытие определяет сознание, поставив свой класс в зависимость от своих взглядов, как это наблюдалось во время декулакизации, когда крестьян часто считали "кулаками" из-за их взглядов на новые советские власти, а не потому, что они обладали щедрыми богатствами (Viola 2013: 16). Это роднит его с аргументом Мединского о том, что сознание определяет бытие, и с медийными образами культурного сознания, в которых быть русским зависит от правильного осознания своих культурных и исторических корней, а не от того, насколько реальная национальная идентичность определяет осознание культурных и исторических особенностей.

Другие сходства между советским применением классового сознания и постсоветскими шаблонами культурного сознания включают позиционирование русских как первых среди равных. В позднем СССР русификация использовалась "для укрепления угасающей легитимности советской власти, основанной на коммунистической идеологии " (Billington 2004: 31), но сталинские СМИ также представляли русских как авангард коммунизма, как передовой отряд классового сознания и как защитников СССР во время Великой Отечественной войны (Brandenberger 2002).4 В этой интерпретации русская нация берет на себя роль одновременно лидера и освободителя, позволяя странам и народам стать более суверенными под руководством России и (как это ни парадоксально) управлять ими. Граница между классовой идентичностью и культурным национализмом была размыта в официальном советском дискурсе уже в 1930-е годы (Suny 1993), что способствовало и повлияло на заимствование постсоветскими СМИ классового сознания при изображении патриотических пробуждений.

Эти пересечения между культурным и классовым сознанием лучше всего понимать как удобную адаптацию советского типа мышления о принадлежности и идентичности (классового сознания), которое сохранилось в российской культуре и дискурсе. Его появление здесь не случайно: (пост)советские граждане и институты часто пересказывали чернобыльскую катастрофу и ленинградскую блокаду в соцреалистических нарративах, намеренно или нет (Kirschenbaum 2006). Например, в пересказах Чернобыля очевидцы использовали тропы соцреализма, чтобы переделать и пересмотреть правду о событии, превратив ее в нарратив героического триумфа, а не осуждения всего плохого в позднесоветском обществе (Johnson 2019). Другими словами, это также относится к политическому использованию истории и ее искажению. Таким образом, адаптация СМИ парадигмы классового сознания для создания образа россиян, достигших патриотического пробуждения под руководством Путина, была заимствованием доступного и удобного шаблона, а не явно просоветским актом. Такая доступность сделала бы риторические заимствования из советской парадигмы классового сознания еще более естественными для журналистов, которые вполне могли воспроизводить их бессознательно.

Знакомство постсоветской аудитории с дискурсом классового сознания также прояснило бы ожидания государства от нее; то есть многие поняли бы необходимость утверждать - или, по крайней мере, соглашаться - с кремлевским нарративом, чтобы продемонстрировать свою культурную состоятельность. В идеале эти утверждения должны были включать в себя видимые, но кажущиеся спонтанными проявления лояльности. Это было бы понятно благодаря заимствованию СМИ мобилизационного использования классового сознания в советском контексте, где видимые проявления лояльности и принадлежности часто принимали форму повторения шаблонных формулировок, выступлений и массовых демонстраций (Priestland 2007; Lenoe 1998).

В представлениях постсоветских СМИ и политиков культурное сознание - это одновременно и эмоциональная, инстинктивная реакция, и выученная реакция. Анализ советских медиаизображений классового сознания показывает, что оно было структурировано вокруг аналогичных сил, а именно того, что было названо диалектикой спонтанности/сознательности (Clark 1981). В традиционном советском социалистическом реализме человек двигался от инстинктивного и спонтанного чувства классовой справедливости к подлинному классовому сознанию с помощью партии (Clark 1981: 85). В этом смысле сознательность имеет четкие практические коннотации: если спонтанность - это неуправляемые, анархические действия, то сознательность обозначает действия, направляемые политическими силами, партией в СССР и глобальным руководством Владимира Путина сегодня.

Эта спонтанность не препятствует достижению классового сознания (Крылова 2003). В социалистическом реализме (классовый) инстинкт был необходимым условием для достижения классового сознания, и в идеальном советском новом человеке 1920-1930-х годов необходимо было сочетание церебрального и инстинктивного (или аффективного) (Халфин 2003). Акцент на инстинктивном в сочетании с готовностью руководствоваться указаниями политического начальства можно найти и в изображениях культурного сознания, хотя, конечно, вместо "классового" инстинкта в эпоху Путина действует национальный/культурный инстинкт. 5 Этот культурный инстинкт в конечном итоге представляет собой чувство, или ощущение, исторической подлинности или правдивости. Подобное отношение проявилось в насмешках СМИ над прозападной интеллигенцией и в дискурсивном повороте правительства и СМИ к простым людям (народу), которых они изображают носителями здравого смысла, русской мудрости и сопротивления западному проникновению (Хожалетева 2014b; Черняк 2014; Кагарлицкий 2014b). Этот народный акцент связан с народными (или "народными") ценностями, о которых говорилось ранее в связи с использованием истории, но он также был характерен для многих советских литературных и медийных образов классового сознания.

Проекции СМИ на культурное сознание укрепляют понимание истории в соответствии с "советской дидактической традицией, где акцент делается на истории как научной истине (ограничивающей возможности для интерпретации и дебатов) и на связанных с ней патриотических или моральных уроках" (Brown 2015: 215). Обе формы сознания зависят от "истинного" понимания истории или ее "законов" (Halfin 2000). Во время третьего и четвертого сроков Путина (несмотря на податливость официального исторического нарратива Кремля) СМИ и политики изображали "историю" как твердую и надежную основу для интерпретации политических событий, хотя, очевидно, она уже не обязана марксистско-ленинским теориям. Если последние рассматривали историю как диалектическую и эсхатологическую, то в своем нынешнем обличье история превратилась в циклический процесс, обреченный на повторение, потому что другие забывают ее эссенциалистские уроки. 6 Способность распознавать и идентифицировать эти уроки - видеть "истину", содержащуюся в истории, - приводится как свидетельство культурного самосознания, но она также показывает необычное отношение к истине, которое пропагандируется в России и в других странах.

За гранью постправды: история ка аллегорическая истина

Информационная революция, вызванная появлением Интернета, привела к процессу демократизации памяти, в ходе которого расширившийся доступ к информации, источникам и конкурирующим нарративам породил большее разнообразие исторических интерпретаций. В то время как отказ от того, чтобы история была проектом, управляемым элитой, несомненно, положителен, приравнивание экспертизы к "я провел исследование в Интернете", несомненно, отрицательно, и оба являются сопутствующими последствиями этой демократизации. Она усилила, возможно, по необходимости, споры о том, кто "владеет" историей и является ли она просто набором конкурирующих нарративов, может ли история быть когда-либо зафиксирована или она всегда должна быть подвержена пересмотру (и если да, то в соответствии с какими критериями?). Эти споры могут быть глубоко поляризующими, поскольку они тесно связаны с идентичностью, как национальной, так и личной или семейной. Таким образом, то, какую версию истории вы исповедуете - а у каждой нации свои особенности, - отражает ваше видение мира, вашу идентичность и вашу правду. Отстаивать ее - значит защищать себя, свою сущность, от тех, кто пытается вас отрицать. В таких условиях понимание истории и ее значения для вашей культуры и идентичности достигается скорее через чувства, чем через научное исследование.

Поскольку подавляющее количество исторической информации и знаний, доступных сегодня, означает, что часто можно на любительском уровне спорить о различных исторических событиях, споры о прошлом быстро переходят из сферы фактов, объективности и истины в сферу символизма, идентичности и сознания. Кремль быстро понял и использовал потенциал литого знания истории как формы сознания, пойдя дальше всех в своих попытках не столько отделить историю от правды, сколько заменить правду историческим мифом под видом "сознания". Это объясняет парадоксальную ситуацию, в которой ведущие российские политики постоянно ввязываются в исторические дискуссии, демонстрируя одержимость борьбой с девиантными нарративами внутри страны и за рубежом (что называется "исторической фальсификацией"), но подпитывают эти же кампании своими собственными историческими искажениями. Многие из версий истории, которые они продвигают в качестве примеров исторической справедливости и правды, широко известны как не соответствующие действительности, а иногда эти же политики даже признают, что версии истории, которые они финансируют, не соответствуют действительности, но это не имеет значения (В. Мединский 2017).

Все это не мешает этим политикам продолжать выступать против "исторических фальсификаций" и даже "извращений" других. Поначалу может показаться, что это не более чем очередное свидетельство пренебрежения Кремля к самому понятию фактов и его приверженности политике постправды. Оксфордский словарь английского языка определяет постправду как "относящуюся или обозначающую обстоятельства, в которых объективные факты менее влиятельны в формировании общественного мнения, чем апелляция к эмоциям и личным убеждениям". Помимо того, что эмоции преобладают над фактами, постправда также широко интерпретируется как тип антиправды, типичный для постмодернистских взглядов, которые лежали в основе России в первые двадцать лет после распада СССР, и которые, с их популярным принятием идеи "ничто не истинно", хорошо описаны в других работах (Померанцев 2014; Satter 2003). В этих исследованиях отмечается нигилистическое отношение к объективности, которое с тех пор стало считаться типичным для российских СМИ дезинформационных технологий, особенно в тех изданиях, которые ориентированы на иностранную аудиторию, таких как RT и Sputnik.

Однако более плодотворным представляется понимание российской ситуации после 2012 года не как прямого отказа от правды и доказательств, а как принятие аллегорического понимания (или подхода) к правде, при котором событие описывается и изображается таким образом, чтобы раскрыть скрытый и высший смысл. Любой взгляд на отечественные российские СМИ или политиков как на полностью отвергающих всю концепцию правды имеет лишь ограниченную ценность, особенно в применении к эпохе после 2012 года. После возвращения Путина на президентский пост он, его СМИ и коллеги скорее используют понятия исторической правды и культурного сознания для выполнения функции правды - даже если не для того, чтобы говорить правду.

Чтобы понять, что это означает на практике, необходимо рассмотреть язык, на котором обсуждается (довольно абстрактное) понятие правды. В русском языке есть два слова, обозначающих истину: истина и правда. В то время как истина имеет коннотации существенной религиозной или духовной истины, правда имеет "коннотации справедливости и "правильности", по крайней мере, в той же степени, что и истина" (Lovell 2018). Концептуализация истины, обсуждаемая в связи с "исторической правдой" или " историей как правдой", переводится как pravda. Корни этого слова в словах "справедливость" и "праведность" указывают на моральный, а не юридический порядок, сформированный западными технократическими силами. Здесь важен и исторический контекст: советское наследие идеологического мышления с его пониманием мира с помощью рассуждений, основанных не на фактах, а на идеологии или аксиоматических предпосылках, возможно, также способствовало тому, что нынешние власти и СМИ стали рассматривать ложь и полуправду как разновидности "аллегорической" правды. Если существует традиция подчиняться или, по крайней мере, открыто не высмеивать и не оспаривать авторитетные интерпретации, которые прямо противоречат объективным фактам и реальности, это облегчает принятие таких моделей дискурса, когда они появляются вновь.

Однако не стоит возлагать вину на коммунистическое прошлое России, поскольку в некоторых отношениях нынешний аллегорический подход Кремля можно рассматривать как отход от советской эпохи, когда власти тратили значительную энергию на то, чтобы "доказательства" соответствовали их истории. Если мы вернемся к легенде о "двадцати восьми панфиловцах" , рассмотренной ранее, то изучение того, как советские власти реагировали на попытки демифологизировать эту историю, обнаруживает интересные контрасты с подходом нынешних российских властей. Как уже говорилось в главе 5, советские власти подавляли доклады, такие как доклад Афанасьева, в котором делался вывод о том, что легенда является чистой фантазией, а сам Леонид Брежнев выступал с заявлениями о дискредитации доклада и сопутствующих слухов. Такие усилия, очевидно, были бы более эффективными в условиях жесткого ограничения информационного пространства СССР, но они также отражали стремление к тому, чтобы объективная истина совпадала с тем, что правительство хотело выдать за правду.

В отличие от них, российские правительства путинской эпохи проявляют гораздо меньше заботы о том, чтобы привести свою версию истории в соответствие с объективными фактами. В 2016 году глава Государственного архива Сергей Мироненко был уволен после того, как опубликовал и распространил доказательства того, что легенда о двадцати восьми панфиловцах явно не соответствует действительности. Хотя это может показаться продолжением советского подхода, дело осложняется тем, что сам Мединский, оказавшийся в центре спора с Мироненко, признал, что история с панфиловскими двадцатью восемью была объективно ложной. По его мнению, неважно, имело ли место событие, важно, что оно представляет собой истину, что оно функционирует как аллегорическая истина. В статье, обосновывающей его решения по этому делу, Мединский доказывал, что абсолютной объективности не существует, что мифы - это тоже факты и что нет определенных событий, а есть только интерпретации истории: "Не существует исторических концепций, которые были бы "единственной правдой" или "подлинно объективными"" (В. Мединский 2017). Тогдашний министр культуры продолжал утверждать, что история должна рассматриваться с точки зрения национальных интересов. Его путаная интерпретация правды и истории в этом деле была заключена в следующей цитате: "Эта легенда стала материальной силой - более страшной и более прекрасной, чем любой факт из любого реального сражения" (В. Мединский 2017). Режиссер фильма "Двадцать восемь панфиловцев" Андрей Шальопа, близкий соратник Мединского, выразил схожие чувства: "Подвиг двадцати восьми панфиловцев - это часть нашей национальной культуры, миф, который настолько силен, что спорить о нем бессмысленно. Исторический спор о Панфилове бессмыслен и аморален" (Костомарова 2014). Таким образом, хотя власть и ее любимые деятели культуры часто осуждали риск исторической фальсификации, они мало заботились об исторической объективности: это был вопрос моральной корректности, сознания.

Принятие во внимание этого морализаторства выявляет извращенную логику в настойчивом стремлении властей поддерживать и защищать "истину" официальных, часто опровергаемых версий истории. Пренебрежительное отношение властей к исторической объективности не обязательно противоречит их одновременному обращению к истории как к истине или доказательству, поскольку политики ссылаются на историю как на высшую форму истины, как на событие, которое, даже если оно не произошло, должно было произойти, потому что оно раскрыло нечто значительное и точное о русском народе. Способность увидеть это "что-то" преподносится властью как цель изучения истории: "Если ты не можешь увидеть факт в мифе, значит, ты перестал быть историком" (В. Мединский 2017). Другими словами, такие мифы, как "двадцать восемь панфиловцев" или утверждение о том, что в братских могилах Сандармох находятся советских военнопленных, представляются и хотя бы частично принимаются за правду не потому, что люди уверены в том, что эти события имели место (это неважно), а потому, что они являются символами большой правды о русской/советской храбрости и страданиях в Великой Отечественной войне.

Напротив, оспаривая символ, мы оспариваем и истину, которую он символизирует. При таком подходе суть любого дела заключается не в конкретных фактах, имевших место в прошлом, а в том, раскрывает ли апеллируемый исторический эпизод более глубокую истину о героизме русского народа, его жертвах и мессианской глобальной роли в распространении этой истины. Если следовать такой логике, то отрицание правдивости исторического эпизода на основании конкретных документов или отсутствия доказательств равносильно отрицанию всей широкой правды, связанной с ним, что будет воспринято как непатриотичный поступок, как это было в случае с Сергеем Мироненко. Так происходит процесс, в ходе которого взгляд человека на историю экстраполируется в выбор между различными реальностями и различными идентичностями. В более широкой схеме культурного сознания люди, акцентирующие внимание на исторических неточностях в (пригодных для использования) советских военных мифах, демонстрируют неосознанность этой высшей истины.

Такой подход к истине сам по себе является утверждением российской идентичности, культурного самосознания, права на иную истину, которая позиционируется как более весомая, чем факт. Понимание истории как типа высшей правды лежит в основе использования исторического фрейминга для представления текущих событий через подробную историческую аналогию, о чем подробно говорилось в главе 3. Этот медийный прием знакомил аудиторию с использованием истории в качестве аллегории для понимания настоящего и более широкой истины происходящего в запутанном и перегруженном мире. В конечном итоге, если культурная память, замаскированная под "историю", является (основным) средством, используемым для продвижения шаблона культурного сознания, то культурное сознание - это процесс, с помощью которого вы учитесь различать истину, содержащуюся в этой истории. Но хотя такие подходы эмоционально убедительны, они основаны на неуверенности, на ожидании того, что факты будут противоречить посланию. Чтобы избежать этого расследования, все переводится на уровень эмоционального удовлетворения, а исторический поиск делегитимизируется и кодифицируется, что влечет за собой последствия для понимания не только прошлого, но и реальности. К сожалению, этот процесс характерен не только для России. Тенденции, описанные в этой главе, наблюдаются во всем мире, о чем говорится в заключительной главе.

Глава 7. Бесконечность истории

В секулярном мире [...] история берет на себя роль демонстрации добра и зла, добродетелей и пороков.

Маргарет Макмиллан, "Использование и злоупотребление историей".

Что дальше с российской историей?

Чувство самобытности каждой нации зависит от ее способности рассказать себе связную историю о том, как она появилась, почему она заслуживает этого и кому принадлежит. Эта история должна не только дать определение чувству идентичности, но и придать ему целеустремленность. На протяжении всей своей жизни любая нация должна адаптировать эту историю и создавать новые главы, но всегда с оглядкой на прошлое: либо отвергая, либо выборочно принимая то, что было раньше. Во многих отношениях 2012 год стал годом, когда Путину пришлось решать проблему отсутствия какого-либо подобного нарратива для постсоветской российской нации. Ельцинские идеи антикоммунизма, русского национализма и капитализма не смогли завоевать сердца и умы, которые были больше заняты голодными желудками и национальным упадком. Первые годы правления Путина также не привели к формированию нового нарратива: вместо этого власть имущие сосредоточились на улучшении материального положения, укреплении национального суверенитета и упрочении своей власти. К 2012 году, когда массовые протесты и снижение темпов экономического роста поставили под угрозу такое положение вещей, потребность в связном национальном нарративе стала еще более острой. Власти использовали культурную память и претензии на историческую осведомленность, чтобы заполнить этот пробел, рассказывая историю о том, как Путин ведет россиян к воплощению культурного сознания. В войне России на Украине с ее империалистическим подтекстом и явными призывами к "денацификации" мы видим уродливые последствия мессианской веры российских лидеров в свой уникальный доступ к истине и право приводить других к культурному сознанию, вольно или невольно.

В главах со 2 по 6 этой книги подробно рассказывается о том, как российское правительство прививало политическую озабоченность историей и превращало ее в пригодную для использования идентичность. В них рассматривается, где и как одержимость Кремля прошлым вписывается в более широкую идею культурного сознания, которое, в свою очередь, зависит от создания языка и практик для описания и реализации этого культурно-исторического сознания. С одной стороны, интенсивное использование истории правительством направлено на создание нарратива, который отвлекает от неудач правительства, продвигает его политику и укрепляет кремлевский взгляд на текущие события. С другой стороны, такие изображения и усилия способствуют формированию объединяющего чувства идентичности и манипулируют им посредством кампании, направленной на то, чтобы поставить историческую интерпретацию в центр культурного сознания и, следовательно, в центр того, что значит быть русским.

Центральное место в достижении этой цели занимает техника исторического фрейминга, которую я проанализировал на трех конкретных примерах в главе 3. В этих примерах описывалось, как политики и СМИ добивались смешения прошлого и настоящего, а именно через использование нарративов, описывающих эти события как возвращение к прошлым триумфам (интервенция в Сирии) и исправление прошлых травм (санкции), или даже как комбинацию этих двух вещей (кризис в Украине). В силу склонности СМИ подстраиваться под политические (особенно внешнеполитические ) цели правительства, я изначально представлял себе историческое фреймирование как выполнение исключительно ограниченной по времени, конкретной и прагматичной функции: убедить аудиторию в правильности политического ответа российского правительства на тот или иной кризис, а также отвлечь внимание зрителей от любых негативных последствий. Однако при контекстуализации исторического фрейминга в рамках более широкого отношения правительства к истории и ее использования стало ясно, что исторический фрейминг также способствует и даже облегчает обсуждение на более символическом уровне того, что значит быть хорошим русским, что делает Россию нацией и экзистенциальной темой того, почему Российская Федерация должна существовать.

Подобные вопросы уводили меня далеко от отправной точки. Решив изучить политическое использование истории в эпоху Путина после 2012 года, я изначально стремился понять, как российские СМИ и правительство смешивают прошлое с настоящим. Этот процессуальный акцент был обусловлен моим интересом к языку и к тому, как российские СМИ формируют его в типы манипулятивных нарративов, транслируемых в российском освещении украинского кризиса 2014 года; я был очарован, если и обеспокоен, их политизированной и почти кощунственной банализацией эпических сражений Красной армии, особенно когда она сочеталась с искренним и нежным рассказом о страданиях и жертвах во время Великой Отечественной войны. Уровень приверженности и детализации, а также влияние, которое это произвело на окружающих меня людей, означали, что, несмотря на гиперболизацию, напыщенность и порой вопиющее пренебрежение фактами, я хотел воспринимать их аргументы всерьез. Я не соглашался с освещением событий и считал его циничным, но то, что что-то является пропагандой , не означает, что этому верят или не верят, - этот урок слишком актуален и для войны России с Украиной в 2022 году.

Основываясь на собственном опыте жизни в России во время протестов на Евромайдане , аннексии Крыма и (начавшейся) войны на Донбассе , я изначально предполагал, что запущенные в это время конфликтологии были особенно преувеличены, а инвективы особенно ядовиты, что объясняется историческими отношениями России с Украиной и страхом "цветной" революции, который был основным в российском дискурсе, по крайней мере, с Мюнхенской речи 2007 года (Президет России 2007). Однако это оказалось не так: СМИ и политики использовали аналогичный уровень гиперболизации в других исследованиях, даже в некоторых менее бульварных изданиях ("Лента", "Аргументы и факты"), что говорит о том, что преувеличение было более характерно для исторического фрейминга. Таким образом, стало ясно, что историческое обрамление - это не нарратив, применимый только к украинскому кризису, а медийная техника, в которую можно вводить разные новостные события и разные исторические периоды.

Однако исторические рамки менялись в соответствии с меняющимися приоритетами правительства, как видно из перехода от оборонительного к агрессивному тону в 2014-2015 годах. Это изменение было несколько неожиданным, учитывая, что до этого российские СМИ часто делали акцент на виктимности России при освещении внешней политики Запада. Изменение тона продемонстрировало тесную связь между историческим фреймингом и более широким политическим проектом по определению того, что значит быть хорошим русским, а также отразило возросшую (гео)политическую уверенность в себе. Это развитие также позволило более мессианскому уклону культурного сознания принять более заметную форму, чем это было в период с 2012 по 2014 год. Таким образом, проследив нить освещения в СМИ в эти переломные годы, можно не только прояснить детальное использование исторических аналогий, но и пролить свет на политические процессы, происходящие в России , - процессы, имеющие значение за ее пределами, поскольку политическая озабоченность России историей и значением патриотической идентичности соответствует и освещает тенденции за пределами Российской Федерации.

Будущее культурного сознания

Согласно представлениям российских СМИ и правительства о патриотизме, культурное самосознание достигается через истинное понимание исторической (аллегорической) правды и подтверждается ею. По сути, эту идею можно свести к тавтологической формулировке, что русские определяются (и являются особенными) своим уникальным пониманием собственной истории и культуры, а русским можно быть, только обладая этим пониманием своей культуры (прежде всего истории). Культурное сознание - это не столько последовательная идеология, сколько способ продать основные компоненты мировоззрения - что русским нужно сильное государство, что Россия должна развиваться по своему особому пути и что Россия - это великая держава с миссией, которую она должна выполнять в мире, - таким образом, чтобы это также подкрепляло утвержденную культурную память.

Даже самый беглый осмотр показывает, что культурное сознание предлагает концептуализацию русскости, лишенную какого-либо конкретного видения будущего России за пределами влияния и проецирования силы. Несмотря на то, что СМИ изображают шаблон прихода к культурному сознанию, а политики в своих горячих речах приравнивают русскость к исторической справедливости, это, прежде всего, дискурс политической легитимности. Как утверждает российский академик Игорь Зевелев, речь идет о сохранении власти элит:

В итоге из широкого спектра идей, появившихся в интеллектуальном дискурсе о постсоветской идентичности России за последние двадцать лет, были выбраны те [направления], которые казались наиболее подходящими для легитимации власти и укрепления независимости, силы и влияния российского государства.

Зевелев 2014

Отсутствие видения будущего отражает цинизм, присущий попыткам правительства подчинить обсуждение российской идентичности своим непосредственным политическим требованиям: Российская история, политика и идентичность - все это инструменты для легитимации правительства и его правления. Вместо амбициозных планов и надежд на будущее вновь возникает чувство ностальгического ожидания: будущее похоже на прошлое. Это также помогает отвлечься от нынешнего отсутствия какой-либо привлекательной или жизнеспособной политической альтернативы Владимиру Путину. Более того, культурное сознание дает толчок к действию и чувство цели, которое может быть реализовано за пределами России, мобилизуя и оправдывая военные действия России на Украине.

Это чувство цели, наряду с хорошо задокументированной привлекательностью ностальгии и возможностью представить Россию как восстановление хотя бы части утраченного и идеализированного прошлого, скорее всего, побудит Кремль продолжать возвращаться к эмоциональному и символическому потенциалу использования истории, от исторического обрамления, войн памяти до дипломатии памяти. По этой причине использование истории правительством и СМИ будет становиться еще более экстремальным по мере продолжения войны в Украине, особенно если она будет продолжаться с треском. Вспомним, например, зиму 2019-20 годов, когда Путин в ответ на падение рейтинга своей популярности вступил в войну за память о причинах Второй мировой войны с различными польскими политиками (BBC 2019a) и пообещал вписать в новую конституцию святость "истинной" памяти о Великой Отечественной войне и Великой Победе (Соколов 2020), и это обещание он сдержал. Рассмотрим также попытки московских властей в 2021 году отвлечь внимание от антиправительственных протестов, вызванных разоблачениями Алексея Навального на YouTube "Дворец Путина", путем проведения референдума по вопросу о возвращении на Лубянскую площадь статуи Феликса Дзержинского, основателя советской тайной полиции.

Приведенные выше примеры демонстрируют разнообразие применения истории в путинской России и разнообразие исторических нарративов, используемых в политике: то, что иногда игнорируется или презирается (Дзержинский, Ленин), может оказаться полезным или быть введено в оборот в зависимости от политической необходимости. Но чтобы функционировать, все эти усилия зависят от уровня эмоционального удовлетворения и вовлечения общественности. В конце концов, простые россияне могут и будут отвергать, одобрять и адаптировать различные аспекты официальной репрезентации прошлого; они не просто пассивные носители официального нарратива сверху вниз, даже с учетом ограничений, которые правительство наложило на исторические исследования с целью ограничения дискуссий.

Хотя эта книга посвящена официальным усилиям по контролю и насаждению нарратива, в том числе тому, как Кремль приспосабливается к усилиям граждан, стоит отметить, что существующие эмпирические исследования коллективной памяти россиян о Второй мировой войне показывают, что она заметно однородна, но отличается (по содержанию) от коллективной памяти других воевавших стран (Abel et al. 2019). И это несмотря на разрыв между поколениями, вызванный перестройкой, когда те, кто вырос до реформ Горбачева , продемонстрировали более подробные знания о ключевых событиях войны по сравнению с теми, кто вырос в эпоху реформ, а также были более готовы критически относиться к истории (Wertsch 2002). Конечно, законодательные изменения, произошедшие при Путине, сделали критический подход менее перспективным, но недостаток исторических знаний, несомненно, также сыграл на руку властям. Исследования показали, что те, кто наиболее привержен и внимателен к выборочным памятным датам и нарративам Путина, с упоением читая его статьи, также набрали самые низкие баллы среди всех групп участников объективного теста на знание Второй мировой войны, несмотря на высокую оценку своих знаний - наряду с готовностью "исправить" ложные западные исторические нарративы (Frederick and Coman 2022). Это всего лишь еще одно подтверждение того, что мы уже видели: продвижение истории как формы культурного самосознания направлено на построение власти и идентичности, а не на знание себя или своей нации.

Возможно, именно поэтому в книге так много внимания уделяется триумфу и торжеству: многие россияне были травмированы внезапным распадом СССР, крушением не только его престижа, но и их собственного. Высокостатусные и полезные профессии месяцами оставались неоплаченными, в то время как те, кого раньше (и часто правильно) клеймили как преступников и спекулянтов, теперь были на вершине. Эта перевернутая моральная вселенная привела к тому, что многие стали тянуться к былым уверенностям, а российское правительство нашло способ вписать их в стройный рассказ, который соответствовал современной эпохе и его собственным политическим требованиям. Некоторые воспринимают этот акцент на положительных аспектах российской и советской истории как свидетельство того, что Кремль просто замалчивает трагедии. Однако на самом деле все обстоит несколько иначе: использование Кремлем истории на самом деле зависит от скрытого и устойчивого чувства политической, национальной, а зачастую и личной травмы и трагедии. Это чувство утраты и унижения удобно с политической точки зрения, если его можно перенаправить на поддержку трех основных элементов кремлевского мировоззрения: России необходимо сильное государство; Россия должна идти своим особым путем развития; Россия - мессианская великая держава.

Используемые исторические нарративы, как и само понятие культурного сознания с его обращением к аллегорической истине, апеллируют к чувству несправедливости и унижения, которое постоянно разжигается в российском политическом дискурсе. Многие из элементов, наблюдаемых в историческом обрамлении, являются также характерными чертами других нелиберальных дискурсов и процессов секьюритизации, происходящих в российской политике. Особенно это касается более символических элементов, таких как попытки использовать историческую правду в качестве объединяющей идеи. Например, представление о России как о последнем бастионе истины и морали занимает важное место в дискурсах о гендерной идентичности, феминизме и ЛГБТ после 2012 года, отражая важность мессианизма для российских концепций национальной миссии (Healey 2017). Инаковость также занимает центральное место в культурном сознании и в более широком российском политическом дискурсе, особенно в форме повседневного антизападного и антиамериканского дискурса. Это пересечение напоминает о моем интервью с Константином Пахалюком из РМШ, в котором он связал возникновение обращения к истории с более широким консервативным политическим поворотом (сотрудник РВИО; Пахалюк 2018).

Однако если отождествлять официальную российскую политическую трактовку истории с консервативными ценностями, то придется упустить из виду многие аспекты, пересекающиеся с левопопулистскими дискурсами. Наряду с обличениями "гейропы" и разрушения семьи российские СМИ содержат многочисленные уничижительные ссылки на неолиберализм и вирулентный капитализм в манере, которая была бы вполне уместна на гиперпартийных левых сайтах вроде "Канарейки" ("Аргументы и факты", 2014c). Более очевидно, что притязания на антифашистскую мантию в отношении Украины нашли отклик у многих европейских левых политиков и партий, от Syriza до Джереми Корбина (Győri 2016; Lenta 2015b). Несмотря на то, что в настоящее время в Европе это может быть ограничено, учитывая широко распространенное отвращение к войне России на Украине и массовым убийствам мирных жителей в Буче, Мариуполе и других местах, у России все еще есть возможности для развития нарративной привлекательности за пределами своих границ в будущем, делая больший акцент на политических смыслах, связанных с Советским Союзом, но выходящих за его пределы, таких как интернационализм, анти империализм и эгалитаризм, что она уже начала делать через свою практику дипломатии памяти, о которой говорится в главе 4. Эта взаимосвязь с популистскими нелиберальными (экономическими или социальными) дискурсами в политическом спектре и по всему миру помогает укоренить и нормализовать часто заговорщические послания, содержащиеся в нарративах. Такие дискурсы подпитывают друг друга: например, исследования показали значительное слияние и взаимное восхищение между российскими нарративами и американскими и европейскими ультраправыми и альт-правыми (Laruelle 2015; Шеховцов 2018; Klapsis 2015). Таким образом, понимание российского нарратива также помогает нам понять, как такие нарративы функционируют на Западе.

Как следует из эпиграфа к этой главе, хотя увлечение историей, возможно, особенно ярко проявилось в России с 2012 года, оно не просто началось тогда и далеко не является исключительно российским явлением или патологией. 1 Как и ностальгия, она может рассматриваться как "локальная вариация глобальной тенденции пост-идеологической политической культуры, основанной на обратном взгляде на историю" (Platt 2019: 232). Исторические (пере)рассказы вытеснили параболическую роль религии в объяснении морали, добра и зла. Это также помогает объяснить, почему использование истории в России и других странах функционирует как идеология, эта другая замена религии, зеркально отражая аргумент Николая Копосова (2018) о том, что Европа в целом, а не только Россия, переходит от века идеологии к веку памяти.

Культурное сознание как концепция создает и процветает на основе конфликта и бинарной оппозиции. Поэтому неудивительно, что его элементы присутствуют и в освещении поляризующих вопросов в других странах. Некоторые из очевидных примеров исторического фрейминга за пределами России можно найти в недемократических странах; например, журналистка Кэти Сталлард изучила, как Китай и Северная Корея (а также Россия) объясняют войны, ссылаясь на другие войны (Stallard 2022). В своей замечательной книге "Никогда не забывай о национальном унижении" академик Чжэн Ван описывает процесс, удивительно похожий на российский в Китае, показывая, как китайская коммунистическая партия не только выжила, но даже процветала после разгона на площади Тяньаньмэнь в 1989 году, вернув себе поддержку многих китайских граждан путем идеологического перевоспитания общества с помощью истории и исторических нарративов (Wang 2012). Представляя Китай жертвой издевательств иностранных империалистов в течение "ста лет унижения", китайская коммунистическая партия использует исторические нарративы, переписывает и преподает историю, что объясняет заметные сдвиги во внутренней и внешней политике Китая, а также отчасти объясняет сохранение власти коммунистической партии.

В других частях коммунистического и постсоциалистического мира можно провести еще больше параллелей с российским использованием истории, включая те, которые служат мрачным предвестником российской резни украинцев. В югославских войнах наблюдалась такая интенсивность исторического фрейминга, перед которой даже война в Украине померкла бы. В первую очередь сербские СМИ неустанно использовали память о зверствах хорватов во Второй мировой войне, чтобы представить хорватскую армию 1990-х годов как бойцов Усташа 1940-х годов, вновь открывших Ясеновац и возобновивших геноцид сербов Анте Павелича. Подобные высказывания сопровождались торжественными перезахоронениями сербов, убитых во время Второй мировой войны, поскольку смерть Тито открыла путь к более открытому воспоминанию о хорватском геноциде против сербов в 1940-х годах, но также и к его политизации власть имущими в Белграде. Как и ссылки на бандеровцев и промайдановских украинцев в российских СМИ, освещавших украинский кризис, термины "усташи" и "хорваты" стали взаимозаменяемыми во время войны (Thompson 1999). С другой стороны, многие хорваты и боснийцы называли сербов четниками, ссылаясь на сербские националистические силы, которые в разные моменты боролись против оккупационных нацистских войск в Сербии и вместе с ними. Непереработанные воспоминания о Второй мировой войне преследовали войну, которая произошла примерно пятьдесят лет спустя.

Однако историческое обрамление и политизированное использование истории характерны далеко не только для посткоммунистического мира, и мы видим, что либерально-демократические страны применяют все более схожие тактики. Например, во время и после референдума по Brexit 2016 года некоторые британские СМИ и политики (особенно те, кто принадлежал к фракции European Research Group в Консервативной партии) неоднократно ссылались на сильно мифологизированную культурную память о блице и битве за Британию как на доказательство способности Великобритании преуспеть вне ЕС и причину для так называемого "жесткого" Brexit. Согласно этому нарративу, Британия может быть самостоятельной сейчас, вне Европы, потому что она сделала это в 1940 году. Во время переговоров по Brexit член парламента Марк Франсуа даже разорвал письмо с предупреждением от исполнительного директора Airbus Тома Эндерса во время интервью в прямом эфире BBC со словами: "Мой отец был ветераном Дня Д, он никогда не поддавался на издевательства со стороны немцев. И его сын тоже". В этом представлении "Brexit как вторая битва за Британию" история, на которую ссылаются, легко развенчивается простым упоминанием Британской империи, из которого следует, что Великобритания на самом деле не стояла в одиночестве, или того факта, что Уинстон Черчилль предпочел бы не стоять в одиночестве. Однако это развенчание не делает нарратив 'Britain Stands Alone' менее сильным или правдоподобным, потому что для многих людей это изображение представляет собой аллегорическую правду, а именно, что лидеры и народ Великобритании действительно проявили храбрость , решив не сдаваться нацистской Германии, когда остальная Европа была оккупирована, а США и СССР еще не вступили во Вторую мировую войну.

Подобные модели использования истории можно наблюдать и в так называемом "новом мире". Войны за историю и память все активнее ведутся в США, где раскольническая память о Конфедерации используется на Юге, чтобы определить, кто является настоящим южанином, и воззвать к забытой культуре, которая якобы находится под угрозой исчезновения. Постоянные споры о статуях бойцам Конфедерации в конечном счете являются уродливым спором о том, кто принадлежит или кто является полноценным американцем, который даже вылился в убийство в Шарлотсвилле, штат Вирджиния, в 2017 году. Как и везде, эти статуи мало что говорят нам о прошлом: многие из них были установлены спустя долгое время после окончания Гражданской войны, а некоторые стоят в районах, которые в то время даже не были частью США. В Америке, как и в России, мы видим, как история становится символом политики и мировоззрения людей, а также их идентичности и принадлежности.

Обращение к истории и интенсивное политическое использование прошлого являются следствием и фактором, способствующим формированию политики и общества, в которых история и идентичность все теснее переплетаются. Как уже отмечалось, часто можно напрямую сравнивать с тенденциями в России. Вернемся к Великобритании: в 2020 году в нескольких городах прошли масштабные акции протеста против колониальных статуй и колониального наследия Великобритании. Особенно протестующие выступали против прославления рабовладельцев. В ходе протестов поднимались существенные темы, достойные взвешенных дебатов, но в итоге обе стороны часто сводили их к чрезмерному акценту на исторической фигуре Уинстона Черчилля и на том, следует или не следует его "отменять". Естественно, что противостояние одной из сторон лишь поляризовало тех, кто почитал Черчилля и рассматривал любую порчу его статуи не только как попытку подорвать или оспорить его легитимность, но и как вызов идентичности людей и их представлению о себе. Наблюдая за тем, как ультраправые съезжаются в центр Лондона, чтобы защитить от протестующих статую Черчилля на Парламентской площади, трудно было не провести параллели с батальонами обороны, созданными на Украине для защиты ленинских и советских военных мемориалов в начале войны на Донбассе в 2014 году. Еще сложнее было не провести параллели между британским и российским правительством, когда примерно в это же время тогдашний министр культуры Оливер Дауден начал часто писать колонки в СМИ, в которых осуждал непатриотичных или "проснувшихся" активистов и их мнимую одержимость очернением английской истории.

Таким образом, в Великобритании и других странах действуют силы, аналогичные российским. Как и в российских примерах, политики и некоторые представители СМИ смешивают прошлое с настоящим, часто используя первое для объяснения того, почему что-то происходит или будет происходить в будущем, что соответствует основному определению исторического фрейминга. Министры и журналисты превращают интерпретацию истории в вопрос о том, кто является патриотом, а кто принадлежит к нему. Тот факт, что исторический нарратив всегда является отражением того, кто, по мнению элиты, должен принадлежать (то есть должен быть отражен в нарративе), превращается в уравнение, согласно которому если ты не поддерживаешь нарратив, то ты не принадлежишь. Наличие свободных и демократических СМИ в Великобритании и других перечисленных выше либеральных демократиях не обязательно подорвет силу и потенциал таких нарративов, но они обеспечат оспаривание и предотвратят кодификацию, которая подавила историческое расследование и объективную правду в России. Однако в худшем случае такая свобода может привести к усилению поляризации и подорвать некоторые конструктивные или объединяющие аспекты интенсивного использования Кремлем прошлого в России.

Хотя приведенные выше примеры, как и результаты моего исследования, представляют собой мрачную картину использования исторического фрейминга, тем не менее есть свидетельства того, что присущая ему мобилизационная и эмоциональная привлекательность может быть использована в позитивных целях. Исследование документальных фильмов о миграции в Швеции и Германии показало, что в них широко используются исторические параллели для обоснования промигрантской позиции после кризиса мигрантов и беженцев 2015 года (Wagner and Seuferling 2019). Украинское правительство также позитивно использовало мифы Второй мировой войны, чтобы вдохновить свою нацию на сопротивление российскому вторжению. Таким образом, обращение к истории не является по своей сути негативным действием или импульсом к "инаковости". На самом деле, возможно, только противопоставляя различные, нюансированные исторические нарративы или различные интерпретации истории тем, на которые ссылаются популисты со всех сторон, можно противостоять эмоциональной привлекательности более негативных типов исторического фрейминга, описанных в этой книге, а также сопутствующим претензиям на подлинность и высшее чувство истины. Изучение того, как нейтрализовать медийные нарративы, инструментализирующие мощные культурные воспоминания, станет еще более актуальным в эпоху, омраченную политической непредсказуемостью и так называемым национальным популизмом (Eatwell and Goodwin 2018). Важно, чтобы эмоциональная сила исторического языка не была просто уступлена демагогам.

Хотя точные способы противодействия этой демагогии выходят за рамки данной книги, появление исторического фрейминга и интенсивного политического использования истории не только в России, но и в различных и весьма разнообразных странах показывает, что внимание к политическим процессам и дискурсу в России необходимо для понимания глобальных политических процессов. В силу советского наследия и авторитарного режима Россия представляет собой экстремальный пример подрыва (и переопределения) истины в политическом дискурсе, но эта грубость облегчает выявление закономерностей, которые могут присутствовать, но в меньшей степени проявляться в других обществах. Дополнительный импульс этому придает продолжающаяся война России в Украине, которая функционирует почти как тест кремлевской исторической пропаганды и способности экспортировать за рубеж свое видение культурного сознания как квинтэссенции национальной идентичности, находящейся в предполагаемой "исторической правде". Пишу в апреле 2022 года, что российское вторжение потерпело неудачу при контакте с реальными украинцами, в отличие от тех, которые сконструированы в мифоманских умах. Но это не должно отвлекать от того, что аргумент о культурном самосознании служит громоотводом и легким объяснением того, почему та или иная нация является уникальной и особенной, что делает его привлекательным для многих политиков. Пока создание памяти остается такой продуктивной тактикой, правительства и другие субъекты памяти во всем мире, вероятно, будут продолжать расширять инструментализацию памяти, рассматривая прошлое не как пролог, а как удобный предлог. Пусть выжженные обломки и расчлененные тела, разбросанные по украинским землям, станут свидетельством злобной силы памяти и мифотворчества.