@importknig

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Ксаба Бекеш «Холодная война в Венгрии. Международные отношения от окончания Второй мировой войны до распада Советского Союза»

Введение

Этот том в значительной степени является продуктом архивной революции, начавшейся в 1989 году с крахом коммунистических режимов в Восточно-Центральной Европе. Эта историческая трансформация в основном совпала с моим переходом на постоянную работу в 1991 году, когда я стал сотрудником недавно основанного Института 1956 года в Будапеште, занимающегося изучением истории венгерского восстания. С тех пор в центре моего интереса находится роль, которую Венгрия и другие несоветские страны советского блока сыграли в формировании отношений между Востоком и Западом с начала и до конца холодной войны. Постепенно, по мере того как я получал возможность изучать некогда сверхсекретные документы высшего уровня принятия решений по обе стороны водораздела холодной войны в первой половине 1990-х годов, для меня становилось очевидным, что эта роль была гораздо серьезнее, чем принято было считать в то время.

На мою карьеру оказало огромное влияние то, что осенью 1992 года я стал одним из первых научных сотрудников Международного проекта по истории холодной войны (CWIHP) Центра Вильсона в Вашингтоне, округ Колумбия. Это был поистине судьбоносный опыт, который сделал меня частью формирующейся в то время международной группы исследователей молодого поколения новой истории холодной войны. В CWIHP и Архиве национальной безопасности - еще одном ключевом институте исследований холодной войны в Вашингтоне - я на всю жизнь установил сотрудничество и дружеские отношения с такими замечательными учеными, как Том Блантон, Малкольм Бирн, Джим Хершберг, Кристиан Остерманн, Светлана Савранская и Владислав Зубок. Интенсивное международное сотрудничество, развернувшееся в середине-конце 1990-х годов, включая участие в многочисленных конференциях, послужило большим стимулом для моей работы, побудив меня в декабре 1998 года основать Центр исследований истории холодной войны в Будапеште как первую неправительственную организацию в бывшем советском блоке, занимающуюся исследованиями холодной войны.

Другая волна замечательных впечатлений пришлась на 2001-2002 годы, когда я провел целый учебный год в Международном центре перспективных исследований Нью-Йоркского университета в качестве одного из пяти стипендиатов Проекта по холодной войне как глобальному конфликту. Руководитель проекта, покойная Мэрилин Б. Янг, была прекрасным наставником даже после окончания программы, а обширные и интенсивные беседы с моими со-стипендиатами, особенно с Оддом Арне Вестадом и Марио дель Перо, давали мне огромное профессиональное вдохновение. После этого я преподавал историю холодной войны в Нью-Йоркском университете в качестве приглашенного профессора Фулбрайта в 2006-7 годах, а с осени 2007 года я стал постоянным приглашенным профессором, преподающим историю холодной войны в Восточной Европе в Колумбийском университете. За пять семестров, проведенных в Колумбийском университете, у меня сложились исключительные профессиональные отношения с Иштваном Деаком, бывшим руководителем Центра Восточной и Центральной Европы, в честь которого названа эта должность, и который стал для меня не только наставником, но и другом.

Эта книга - синтез моих тридцатилетних исследований и выводов. Самым важным результатом стала не только до сих пор малоизвестная история международных отношений советского блока; мои исследования также привели к многочисленным теоретическим инновациям. Поэтому в этом необычном предисловии читатель не будет знакомиться с содержанием книги, а сосредоточится на представлении примерно двадцати теоретических инноваций и такого же количества новых интерпретаций и открытий, которые я разработал к настоящему времени в области истории холодной войны. Финансирование исследований для этой книги в течение последнего десятилетия, а также поддержка в завершении работы над ее рукописью были предоставлены Центром социальных наук в Будапеште.

В начале эпохи холодной войны я пришел к выводу, что печально известное "процентное соглашение" Черчилля со Сталиным в октябре 1944 года было не более чем игрой, которую Черчилль вел с единственной реальной целью: предупредить Сталина, что Красная армия, в тот момент уже оккупировавшая Румынию и Болгарию, не должна пытаться стать оккупационной силой и в Греции, поскольку это будет сделано только Великобританией. Я обратил внимание на очень важный, но обычно упускаемый из виду фактор: 11 октября 1944 года в Москве между Венгрией и союзниками было заключено соглашение о перемирии, и, конечно же, Черчилль знал об этом. Таким образом, прямо во время встречи Сталина и Черчилля можно было реально ожидать, что восточный фронт очень скоро резко переместится в центр Венгрии, где Красная армия будет сражаться с немцами при поддержке румынской, болгарской и венгерской армий. Этот сценарий предполагал быстрое продвижение восточного фронта на запад, и к концу 1944 года Советы, возможно, достигнут Австрии. Таким образом, Черчилль должен был считаться с тем, что практически все страны Восточно-Центральной Европы будут освобождены и оккупированы советскими войсками в относительно короткие сроки. В этом свете все "согласованные" процентные соотношения для стран региона, кроме Греции, нельзя воспринимать всерьез.

Исследуя экспансионистские планы Сталина в послевоенные годы, я утверждаю, что он смотрел на эти начинания как на использование никогда не возвращающейся возможности. После окончания Второй мировой войны положение Советского Союза и его международный престиж возросли до немыслимых пределов благодаря успехам Советской Армии, и Сталину казалось логичным в полной мере отстаивать интересы своей страны в рамках послевоенного мирного урегулирования. Он также предполагал, что, как и после Первой мировой войны, оно будет достигнуто за пару лет, так что за это время можно успеть многое - а что можно успеть, то и нужно успеть. В то время как такое довольно гибкое отношение свидетельствовало о действительных намерениях Сталина, в восприятии Запада все эти начинания выглядели как реальные, агрессивно направленные экспансионистские усилия, и поэтому они стали основными эскалационными элементами в назревающей конфронтации, несмотря на первоначальные намерения Сталина. Этот вопрос также показывает важную роль восприятия и заблуждения в зарождающемся конфликте между Востоком и Западом, как предположил Роберт Джервис.

Что касается давно обсуждаемого вопроса о советизации Восточно-Центральной Европы, то я утверждаю, что это не было ни причиной, ни следствием зарождающейся холодной войны. Мое исследование также показывает, что процесс советизации начался еще в 1944 году, а местные коммунистические партии всех стран региона уже в 1945-46 годах занимали господствующее положение во всем регионе. Поэтому я предложил использовать новую категоризацию: квазисоветизированные страны (Албания, Болгария, Польша, Румыния и Югославия) и досоветизированные государства (Венгрия и Чехословакия).

Я также интерпретирую постепенную советизацию региона как молчаливый жест Сталина в адрес западных великих держав, особенно Соединенных Штатов, с которыми он хотел сохранить сотрудничество как можно дольше. Он знал, что в западных демократиях общественное мнение является важным фактором при принятии решений, поэтому предложил своим партнерам негласную сделку: процесс советизации начнется в странах Восточно-Центральной Европы, как только они будут оккупированы, но он будет выглядеть как можно более демократичным. Поэтому я называю процесс постепенной советизации скрытой революцией, поскольку Сталин был намерен осуществить все это на основе сотрудничества с западными союзниками: для него было крайне важно заручиться экономической поддержкой США для восстановления Советского Союза и обеспечить сотрудничество Запада в решении германского вопроса и других территориальных претензий, а также в заключении мирных договоров с европейскими союзниками Германии.

Несмотря на то, что подробная тактическая директива за подписью Сталина о способах захвата власти (своего рода "маленькая красная книжка о том, как советизировать Восточно-Центральную Европу") до сих пор не обнаружена (и, скорее всего, никогда не появится), в определенном смысле мы можем справедливо считать речь лидера венгерских коммунистов Матьяша Ракоши, произнесенную на заседании Центрального комитета Венгерской коммунистической партии 17 мая 1946 года, недостающим чертежом для скрытой революции. Ракоши отправился с секретной миссией в Москву, где он пытался добиться лучших условий для Венгрии на предстоящей мирной конференции, и 1 апреля 1946 года он представил местным партийным лидерам отчет о своих переговорах со Сталиным и Молотовым. Самым важным сообщением Сталина было то, что настало время ускорить процесс советизации и подготовиться к полному захвату власти. Этот призыв прозвучал более чем за год до принятия плана Маршалла, поэтому он доказывает, что американская программа помощи не сама по себе вызвала полную советизацию, как предполагали многие ранее. Сталин также раскрыл Ракоши, что советское руководство уже весной 1946 года планировало создать новую международную коммунистическую организацию. Иными словами, идея создания Коминформа (Информационного бюро коммунистических и рабочих партий) также не была ответом на план Маршалла, как многие считают и сегодня. Наконец, Сталин заявил, что в ближайшие двадцать-тридцать лет новой мировой войны не будет. Примечательно, что это конфиденциальное заявление было сделано спустя примерно два месяца после его печально известной предвыборной речи 9 февраля 1946 года, которая была представлена в западных СМИ как доказательство разрыва Советов с западными союзниками и в которой Сталин якобы предсказал неизбежность новой войны с Западом. На самом деле он говорил о возможной войне между капиталистическими странами, а не между Востоком и Западом.

Я интерпретирую план Маршалла как двойную ловушку - ловушку как для Соединенных Штатов, так и для Советского Союза. Сама идея плана Маршалла непреднамеренно создала эту ловушку. Если бы Соединенные Штаты открыто решили ограничить программу помощи Западной Европой, вина за разделение Европы была бы явно возложена на Вашингтон, чего американцы явно хотели избежать. Предложив ее в конечном итоге всем европейским государствам, включая Советский Союз и страны Восточной и Центральной Европы, они фактически вынуждены были пойти на обман, поскольку с самого начала знали, что условия плана будут неприемлемы для Москвы, да он и не предназначался для них. Все это рассматривалось Сталиным как стратегическая ловушка, в которой он мог только проиграть. Если бы он принял предложение, то западное влияние сохранилось бы и закрепилось в его восточноевропейской сфере влияния, чего нельзя было допустить. Но если бы, отклонив предложение, он исключил Восточно-Центральную Европу из программы и ее потенциального положительного эффекта, ему пришлось бы взять на себя ответственность за раскол Европы на две части, чего он хотел избежать любой ценой, чтобы сохранить сотрудничество с Западом. Ирония истории заключается в том, что, отвергнув план Маршалла, Сталин был вынужден публично отказаться от "предложения", которого на самом деле не существовало (и он это знал). Это привело к парадоксальной ситуации: хотя раскол Европы был фактически вызван началом американской программы помощи, де-факто создавшей западный блок, именно Москве пришлось взять на себя одностороннюю ответственность за раскол, создав свой собственный восточный блок де-юре, а также провозгласив теорию существования двух враждебных лагерей.

Примечательно, что название "Красная армия" обычно ошибочно используется даже в самых последних академических работах по холодной войне. На самом деле Красная армия была переименована в Советскую армию в феврале 1946 года в рамках "вестернизаторской" реорганизации правительства: в нарушение большевистской традиции народные комиссариаты стали министерствами, а народные комиссары - министрами. Примечательно, что изменение названия армии, о котором было публично объявлено в то время, было полностью проигнорировано большинством исследователей, и ее по-прежнему ошибочно называют Красной армией на протяжении всего периода холодной войны.

Я разработал новую концепцию разрядки: с моей точки зрения, после 1953 года главной характеристикой отношений между конфликтующими сверхдержавами стала - несмотря на постоянно растущее соперничество в гонке вооружений - постоянная взаимозависимость и вынужденное сотрудничество Соединенных Штатов и Советского Союза и их соответствующих военно-политических блоков, при этом имманентный антагонизм явно сохранялся. Конкуренция, конфликт и конфронтация оставались постоянными элементами структуры холодной войны, но теперь они всегда были подчинены и контролировались элементами разрядки: взаимозависимостью и вынужденным сотрудничеством с целью избежать прямой военной конфронтации сверхдержав любой ценой. Все это означает, что разрядка была не простым тактическим ходом, приведшим к временному ослаблению напряженности в отношениях сверхдержав, как это обычно изображается, а новой моделью вынужденного сосуществования Востока и Запада, характерной для второй фазы холодной войны с 1953 по 1991 год, которая работала как автомат, контролируя и определяя действия политических лидеров с обеих сторон. Иными словами, это была система серьезной и постоянной взаимозависимости, основанной на взаимной ответственности за сохранение человеческой цивилизации, которая заставляла сверхдержавы сотрудничать, чтобы избежать прямого военного конфликта между ними.

Я ввел новую категоризацию международных конфликтов, произошедших во время холодной войны, отделив настоящие кризисы от псевдокризисов; ведь не каждый кризис, произошедший в эпоху холодной войны, был связан с холодной войной в том, что касается его главного героя. Так, в частности, все внутриблоковые конфликты советского блока не были в этом смысле настоящими кризисами, поскольку, несмотря на то, что утверждала их пропаганда, они не выходили за рамки сотрудничества сверхдержав, а именно не создавали реальной угрозы интересам противостоящего военно-политического блока. Они не бросали вызов европейскому статус-кво, сложившемуся после Второй мировой войны, и, следовательно, не нарушали отношений между Востоком и Западом. Такими псевдовосточно-западными кризисами, имевшими эффект только на уровне общественного мнения и пропаганды, были восстание в Восточной Германии в 1953 году, восстания 1956 года в Польше и Венгрии, вторжение в Чехословакию в 1968 году и польский конфликт 1980-81 годов. Разумеется, это были серьезные внутренние кризисы, как в странах, где они происходили, так и в советском блоке как таковом. К ним добавился Суэцкий кризис 1956 года - серьезный конфликт, который произошел параллельно с Венгерской революцией, но не оказал влияния на отношения между Востоком и Западом. Скорее, это был внутриблоковый конфликт в рамках западного альянса, поскольку советское руководство реалистично оценило ситуацию и решило не ввязываться в нее, не желая напрямую противостоять Западу в деле защиты Египта. Описанные выше кризисы принципиально отличались от других, которые действительно приводили к серьезному столкновению интересов Востока и Запада, а некоторые из них создавали возможность общей военной конфронтации между Востоком и Западом. Такими реальными кризисами холодной войны были два Берлинских кризиса (1948-49 и 1958-61 гг.), Корейская война, кризис китайских шельфовых островов в середине и конце 1950-х годов и Кубинский ракетный кризис. Война во Вьетнаме и советское вторжение в Афганистан были особыми случаями реальных кризисов. Эти кризисы представляли реальную угрозу миру во всем мире и оказали длительное влияние на отношения между Востоком и Западом как в свое время, так и в долгосрочной перспективе, в отличие от псевдокризисов.

Я заново открыл для себя (и превратил в доктрину) политику "активной внешней политики", объявленную советским руководством весной 1954 года и призванную повысить приспособленность государств советского блока к жизни в международном обществе и возможности маневрирования для всего блока. С этого момента Москва призывала своих союзников как можно эффективнее использовать свой международный авторитет, достигнутый или планируемый при советской поддержке, для повышения репутации и влияния восточного блока на международной политической арене. Особенно с середины 1960-х годов и вплоть до краха коммунистических режимов в Восточно-Центральной Европе эта стратегия стала эффективной моделью сотрудничества между государствами советского блока в области внешней политики.

Я разработал концепцию эмансипации государств советского блока. Хотя этот термин уже использовался Бжезинским в ограниченном смысле для изображения меняющихся отношений между Москвой и ее союзниками на основе общедоступных источников в середине 1960-х годов, моя концепция основана на обширном многоархивном исследовании и представляет собой процесс постепенной эмансипации этих государств в трех направлениях: в их отношениях с Советским Союзом, с Западом и с третьим миром. В результате, начиная с середины 1950-х годов, государства Восточной и Центральной Европы могли становиться все более приемлемыми акторами международной политики, чтобы успешнее продвигать политические цели советского блока в области отношений между Востоком и Западом, а также в третьем мире.

Я отметил, что примерно в 1955-56 годах советская дипломатия, стараясь сохранять активность в отношении Запада в целом, начала уделять особое внимание и нейтральным странам. В Москве было распространено мнение, что "движение за нейтралитет" растет не только в Азии и на Ближнем Востоке, но даже в таких странах НАТО, как Западная Германия, Дания и Норвегия. Была переформулирована и сама категория нейтралитета. В отличие от традиционного западного типа нейтралитета (Швеция, Швейцария), финская модель из доселе уникальной превратилась в общеприменимую: это был восточный тип нейтралитета. Главным объектом этой новой политической линии стала Австрия после заключения государственного договора и объявления нейтралитета в 1955 году. Некоторое время советские руководители всерьез полагали, что у этой страны есть все шансы последовать финской модели в своей внешнеполитической ориентации.

Я заново открыл для себя важное забытое изменение в доктрине, которое серьезно повлияло на мировоззрение лидеров советского блока: введение "теории двух зон" в 1956 году. Ни для кого не секрет, что двадцатый съезд Коммунистической партии Советского Союза (КПСС) заменил печально известную "теорию двух лагерей" Жданова 1947 года гораздо более гибким новым тезисом о двух зонах; однако эта важнейшая модификация советской внешней политики в значительной степени упущена из виду в международной литературе о холодной войне. Если в доктрине Жданова выделялись две враждебные военно-политические группировки, расположенные в Евразии и на Североамериканском континенте, то новая теория делила весь мир на две части, одна из которых принадлежала империалистическому блоку под руководством США, включавшему, помимо членов НАТО, всех союзников США на всех континентах. Другая, гораздо большая часть, называлась "зоной мира" и включала в себя не только социалистические страны, но и все страны мира, проводящие антиимпериалистическую политику, в том числе все бывшие колонии, ставшие теперь независимыми неприсоединившимися государствами в Африке и Азии. Более того, в эту категорию попали несколько нейтральных государств, таких как Австрия и Швеция, не говоря уже о Финляндии, которая действительно функционировала как "член-корреспондент" советского блока с 1948 года. Это означало провозглашение фундаментальных изменений в союзнической политике советского блока. Отныне правило гласило: "Кто не против нас, тот с нами". Новая политика была призвана в первую очередь привлечь на свою сторону страны третьего мира в борьбе между двумя военно-политическими блоками за приобретение экономического и политического влияния в этих регионах, возникшей в середине 1950-х годов. Хотя сама теория двух зон была вскоре забыта в советском блоке, сама новая стратегия оставалась в силе вплоть до окончания холодной войны.

Что касается создания Варшавского договора (ВД), то я подчеркиваю важность многостороннего характера советского блока, поскольку Хрущев хотел создать реальный блок из зависимых от Москвы государств в Восточно-Центральной Европе. Следуя организационной модели НАТО, ЗП послужила прекрасной основой для продвижения новой политики советского руководства, направленной на повышение репутации сателлитов в области международной политики. Если раньше на Западе их считали не более чем полуколониями Советского Союза, то теперь они формально стали равноправными членами могущественного военно-политического альянса, возглавляемого ядерной сверхдержавой. Это ознаменовало начало многосторонности советского блока, которая привела к постепенной эмансипации восточно-центральноевропейских государств по трем направлениям, о чем уже говорилось выше. Все это также опровергает традиционные взгляды, согласно которым формирование ЗП служило в первую очередь для установления более жесткого контроля над союзниками.

В связи с венгерской революцией 1956 года я выдвинул несколько новых тезисов, первый из которых заключается в том, что современные знания о советских намерениях позволяют сделать вывод, что судьба революции была предрешена к 22 октября, за день до ее фактического начала. Семя окончательной катастрофы было посеяно в требовании свободных выборов, которое уже было одним из шестнадцати пунктов, составленных студентами Технического университета в Будапеште, и стало всеобщим требованием в течение нескольких дней.

Другое утверждение заключается в том, что первая советская интервенция 24 октября была ошибочным шагом, поскольку в тот момент руководство Москвы имело реальную возможность принять иное решение. В частности, они могли применить польский сценарий, воздержавшись от советского военного вмешательства. Однако, направив войска в Будапешт, они добились прямо противоположного: не быстрого умиротворения, а перерастания спорадических вооруженных действий в масштабную антисоветскую освободительную войну, не имеющую аналогов в истории советского блока. Вторая советская интервенция 4 ноября, однако, была неизбежным следствием первой.

На заседании Президиума КПСС 23 октября, когда было принято роковое решение, этот вариант был предельно ясно представлен Анастасом Микояном, ключевым членом советского руководства и тем, кто лучше всех знал венгерскую ситуацию. Он предложил избежать использования советских войск и вместо этого сделать Имре Надь премьер-министром, поручив ему восстановление порядка с помощью местных сил. Из рационального предложения Микояна, хотя оно и было отклонено его коллегами по президиуму, я вывел доктрину Микояна, которая не что иное, как заложила основу будущей советской стратегии управления кризисом в случае возникновения серьезного кризиса в одной из стран советского блока. Это означало, что сначала нужно было найти политическое решение по восстановлению порядка (если потребуется, то и с использованием вооруженных сил), которое выполнялось бы только местными силами, чтобы любой ценой избежать советского военного вмешательства. Хотя предложение Микояна по этому поводу было отклонено в 1956 году, советские лидеры хорошо усвоили этот урок. В своей стратегии урегулирования кризисов во время последующих конфликтов они всегда стремились изначально и инстинктивно использовать эту доктрину - в Чехословакии в 1968 году в течение восьми месяцев, а в Афганистане в 1979 году - более полутора лет. Хотя эти попытки в конечном итоге не увенчались успехом, первое успешное применение доктрины Микояна произошло в декабре 1981 года, когда генерал Ярузельский ввел военное положение в Польше.

Что касается роли Соединенных Штатов, то я отмечаю, что знаменитое послание Джона Фостера Даллеса от 27 октября 1956 года привело к смене парадигмы американской внешней политики. Хотя обычно подчеркивается его роль в умиротворении Советов, заявление "Мы не рассматриваем эти страны как потенциальных военных союзников" имело историческое значение. До этого все официальные заявления администрации Эйзенхауэра в отношении советских стран-сателлитов основывались на предположении, что если эти государства обретут независимость, то это будет означать их присоединение к западному миру, что в данном контексте автоматически означало членство в НАТО. Поэтому заявление о том, что Соединенные Штаты не рассматривают эти государства в качестве потенциальных военных союзников, фактически означало отказ от своей прежней позиции и начало процесса, определявшего политику США в последующие десятилетия, процесса, который в конечном итоге избавился от двуличного характера американской внешней политики, очистив ее от остатков освободительной пропаганды.

Касаясь роли Организации Объединенных Наций, отмечу, что реальное столкновение противоположных точек зрения в ООН, вопреки прежним интерпретациям, происходило не между западными державами и Советским Союзом на заседаниях Совета Безопасности, где высказывания обеих сторон предназначались прежде всего для публичного потребления, а за кулисами, в ходе секретных переговоров между представителями США, Великобритании и Франции. Готовясь к военным действиям на Ближнем Востоке, англичане и французы сначала пытались блокировать любые шаги по венгерскому вопросу. Затем, как только 31 октября была созвана чрезвычайная сессия Генеральной Ассамблеи ООН для обсуждения Суэцкого кризиса, они резко изменили тактику и стали добиваться переноса венгерского вопроса из Совета Безопасности на чрезвычайную сессию Ассамблеи, где, как они надеялись, одновременное рассмотрение двух агрессий приведет к смягчению осуждения, которому они подвергались. Этому успешно препятствовали Соединенные Штаты, сосредоточившиеся на урегулировании Суэцкого кризиса до второй советской интервенции 4 ноября, когда представитель США сам организовал передачу венгерского вопроса на рассмотрение ассамблеи.

Что касается роли Суэцкого кризиса, то я утверждаю, что он не оказал никакого влияния на исход венгерской революции. Разлад между западными державами облегчил жизнь Советам, но можно с уверенностью сказать, что и без Суэцкого кризиса они проводили бы аналогичную политику. Для Соединенных Штатов это просто послужило удобным предлогом, чтобы объяснить, почему после многих лет освободительной пропаганды они не в состоянии оказать даже минимальную поддержку восточноевропейскому народу, поднявшемуся на борьбу за освобождение от советского господства.

30 октября 1956 года Президиум КПСС принял решение о том, что советские войска могут быть выведены из Венгрии. Эта удивительная информация, обнародованная в середине 1990-х годов, вызвала научную дискуссию о реальном значении этого "предложения". Хотя некоторые ученые интерпретируют его как готовность Москвы отказаться от Венгрии, моя твердая позиция заключается в обратном: полный вывод советских войск был бы максимальной политической уступкой, на которую был готов пойти Кремль, при условии, что правительству Надь удастся (1) консолидировать ситуацию, сохранив коммунистическую систему, и (2) сохранить членство в советском блоке. Таким образом, предполагаемым результатом советской уступки 30 октября было не согласие на восстановление капиталистической системы, а консолидация ситуации, подобной польской, то есть согласие на создание реформированной коммунистической системы и проявление большей независимости внутри страны, но сохранение лояльности Москве и членства в советском блоке.

По имеющимся фрагментарным источникам я реконструировал содержание и смысл самой загадочной встречи на высшем уровне советского блока. Встреча проходила в Будапеште с 1 по 4 января 1957 года с участием лидеров болгарской, чехословацкой, венгерской, румынской и советской партий, и ни в одном из архивов стран-участниц до сих пор не обнаружено официального протокола встречи. Главным мотивом встречи для Кремля было обсуждение готовящегося программного заявления правительства Кадара, которое предусматривало возможность сохранения особой псевдо-многопартийной системы. Советские, чехословацкие, болгарские и румынские лидеры наложили вето на этот план, а также приняли решение о необходимости предъявления обвинений группе Имре Надь, что в итоге привело к казни бывшего премьер-министра и нескольких его соратников. Эта встреча была важна тем, что это был первый случай в истории советского блока, когда члены Варшавского договора действовали сообща и напрямую вмешивались во внутренние дела одной из стран-участниц, прокладывая путь к политике, которую позже, после 1968 года, во всем мире стали называть "доктриной Брежнева".

Я сформулировал новое объяснение того, почему венгерский вопрос оставался в повестке дня Генеральной Ассамблеи ООН так долго, вплоть до декабря 1962 года. Жаркая полемика в Ассамблее на протяжении многих лет не должна была заставить Советский Союз изменить свои взгляды - вероятность того, что "ответчик", признав свою вину, выведет свои войска из Венгрии и оставит страну на произвол судьбы, была ничтожно мала. Вместо этого предполагалось убедить "присяжных", то есть неприсоединившиеся государства, которые в то время все чаще становились членами ООН, в опасности союзничества с Москвой и склонить их к принятию или сохранению западной ориентации и политической идеологии. Это стало важным, поскольку с середины 1950-х годов одной из главных целей внешней политики США было остановить развитие советского влияния в третьем мире и, соответственно, увеличить там американское присутствие. Генеральная Ассамблея ООН была идеальной ареной для этого; американцы держали венгерский вопрос в повестке дня как средство достижения этой политической цели.

После отстранения Хрущева от власти в октябре 1964 года лидер венгерской партии Янош Кадар не только раскритиковал способ кадровых перестановок, но и на встрече с новыми лидерами Брежневым и Косыгиным сформулировал то, что я называю доктриной Кадара: нравится им это или нет, но суверенитет Москвы ограничен, поэтому, даже принимая решения внутри страны, руководители Советского Союза должны учитывать интересы всего советского блока.

Венгерская внешняя политика в течение десятилетий после революции 1956 года все еще обычно представляется как определяемая исключительно явной зависимостью от Советского Союза. Однако мои обширные архивные исследования в этой области, проводившиеся с 1990 года, показывают, что ее можно правильно объяснить и понять только в рамках новой теоретической концепции: трехстороннего детерминизма. Хотя принадлежность к советской империи якобы подразумевала вынужденные ограничения (1), зависимость от Запада в отношении передовых технологий, торговых контактов и последующих займов создавала не менее прочную связь (2). В то же время венгерская внешняя политика должна была балансировать между достижением конкретных национальных целей и борьбой за лобби всей Восточно-Центральной Европы (3). Хотя этот трехсторонний детерминизм венгерской внешней политики всегда существовал в той или иной форме и масштабах, важность каждого из трех факторов стала относительно одинаковой с середины 1960-х годов. Эту теорию можно также интерпретировать в более широком контексте и, с определенными ограничениями, применить ко всему советскому блоку. В действительности эти три определения справедливы для венгерской, польской, румынской, восточногерманской и, в меньшей степени, чехословацкой и болгарской внешней политики, особенно с начала середины 1960-х годов.

Германский вопрос и проблема европейской безопасности приобрели первостепенное значение для советского блока к середине 1960-х годов, однако в блоке существовали огромные разногласия по этим вопросам. Я выделил два субблока внутри советского блока с совершенно противоположными позициями: субблок, ориентированный на экономику (Венгрия, Румыния и Болгария), и субблок, озабоченный вопросами безопасности (ГДР, Польша и Чехословакия). У стран первой группы не было серьезных неурегулированных вопросов с Западной Германией, поэтому они были серьезно заинтересованы в экономическом сотрудничестве, расширении торговли и перенятии передовых технологий. Таким образом, именно они в первую очередь пострадали от отсутствия дипломатических отношений с Федеративной Республикой Германия (ФРГ). Теперь им все труднее было безоговорочно отождествлять себя с интересами озабоченного безопасностью субблока, который рассматривал ФРГ как серьезную угрозу безопасности, проистекающую из отсутствия мирного договора с Германией; таким образом, его восточные границы рассматривались как небезопасные до урегулирования германского вопроса.

Я ввел категорию "виртуальная коалиция" в область анализа союзнической политики на основе функционирования советского блока. Это виртуальное сотрудничество группы государств, имеющих схожие интересы в определенном вопросе, не делая это сотрудничество явным. Члены такой коалиции не вступали в многосторонние или даже двусторонние переговоры друг с другом для согласования своих интересов; тем не менее, они признавали свои общие интересы и действовали в соответствии с ними. Иными словами, общие интересы представлялись индивидуально на заседаниях многосторонних форумов советского блока, в двусторонних отношениях с Москвой и другими государствами советского блока, а также по отношению к западным государствам. Таким образом, деятельность подобных виртуальных коалиций никогда не была сформулирована в какой-либо официальной форме, более того, в период холодной войны их существование даже не осознавалось.

Хотя на протяжении всей холодной войны внутри советского блока существовали различные виртуальные коалиции, наиболее серьезные столкновения произошли между субблоками, ориентированными на экономику и на безопасность, в период подготовки к общеевропейской конференции по безопасности с середины 1960-х до середины 1970-х годов. Хотя в то время эти внутренние конфликты и междоусобицы были совершенно неизвестны общественности, сейчас ясно, что все это принесло временную победу ГДР, Польше и Чехословакии (субблоку, ориентированному на безопасность) в 1967 году, а с 1969 года верх взяла коалиция, ориентированная на экономику.

Я также ввел новую категорию "конструктивной лояльности" в анализ союзнической политики в рамках советского блока. Это означает, что, несмотря на зависимость союзных государств от Москвы по умолчанию, ограничения могли быть и фактически постоянно проверялись и постепенно ослаблялись; содержание этого принципа до 1988 года подразумевало, что "что не запрещено, то (возможно) разрешено". Хотя, возможно, Венгрия была образцом для подражания, политика конструктивной лояльности в советско-восточноевропейских отношениях может быть в определенном смысле применена ко всем несоветским членам Варшавского договора (за исключением Румынии), хотя, конечно, реализация этой политики существенно отличалась в разных государствах и даже в разные периоды. С одной стороны, это означало лояльное следование советской линии во всех публичных заявлениях и на международной арене, избегание открытых дебатов с Москвой на форумах советского блока, а также гибкость, приспособление к советским требованиям и готовность к сотрудничеству. С другой стороны, это означало постоянное тестирование границ советской терпимости по двусторонним каналам, лоббирование и борьбу за свои национальные интересы (определенные коммунистическими лидерами данного государства), а также конфиденциальные инициативы по продвижению собственных целей, которые часто расходились с советскими интересами.

Анализируя события Пражской весны 1968 года, чтобы развеять все еще сохраняющийся миф о "социализме с человеческим лицом", я привожу свое давнее убеждение в том, что она привела бы к восстановлению парламентской демократии без иностранного вмешательства, как это в итоге и произошло в 1990 году. Что касается оценки советского процесса принятия решений, то я подчеркиваю, что советское руководство в действительности демонстрировало крайнее терпение и самоограничение в течение восьми месяцев кризиса, поскольку силовое решение не было бы нерациональным с их имперской точки зрения уже в марте, после отмены цензуры в Чехословакии. С этого момента оставалось мало надежды на то, что руководству удастся загнать джинна демократии обратно в бутылку. Однако, извлекая уроки из своей роковой ошибки - слишком раннего вмешательства в Будапешт в самом начале венгерской революции 1956 года, они теперь пытались найти политическое решение для восстановления порядка в соответствии с кремлевскими нормами, осуществляемого только местными силами, и таким образом избежать советского военного вмешательства. Таким образом, во время чехословацкого кризиса Брежнев и его товарищи в действительности хотели применить доктрину Микояна; первоначально это означало убедить руководство Дубчека осознать пределы терпимости Москвы, а затем надеяться, что восстановление будет осуществляться "здоровыми силами" по московской линии. Однако в итоге у них не осталось другого выхода, кроме как использовать брежневскую доктрину и остановить опасный процесс политических преобразований военным вторжением. Следовательно, вопрос о возможном альтернативном ходе истории заключается не в том, могла ли Пражская весна сохраниться при других обстоятельствах, а в следующем: если Янош Кадар, самый ненавистный человек сразу после кровавого подавления революции 1956 года в Венгрии, смог разработать довольно либеральную версию коммунистической диктатуры, которая могла вызвать относительную популярность в обществе и которую терпели Советы, то почему та же модель не могла быть применена к Чехословакии Густава Гусака?

Отвергая широко распространенное представление о том, что с 1979 по 1985 год шла "вторая холодная война", я называю эти годы периодом резервной разрядки. В 1979-1985 годах новая конфронтационная политика США (как при Картере, так и в первый срок администрации Рейгана) материализовалась в основном на пропагандистском уровне, в то время как механизм вынужденного сотрудничества продолжал прекрасно работать. Необходимость избежать столкновения между сверхдержавами была не менее убедительной, чем раньше. Политику Рейгана в 1981-1983 годах можно сравнить с двойственной политикой администрации Эйзенхауэра в 1953-1956 годах: реальной целью американской политики было нахождение modus vivendi с Советским Союзом, но это удобно сочеталось с громкой риторикой об освобождении "пленных народов" Восточно-Центральной Европы, которая, как теперь хорошо известно, не имела под собой никакой реальной основы. Еще одна важная особенность этого периода заключается в том, что впервые на этапе конфронтации европейские союзники Соединенных Штатов не пошли единым фронтом за Вашингтоном, а стремились сохранить диалог и сотрудничество между Востоком и Западом. Более того, система альянса отреагировала аналогичным образом и на восточном направлении: страны восточного блока - Венгрия, в первую очередь руководствуясь своими особыми интересами, которые к тому времени становились все более независимыми от намерений Москвы, стремились сделать все возможное, чтобы сохранить достижения разрядки.

Я раскрыл историю внутриблокового субкризиса конфликта между Востоком и Западом, возникшего после советского вторжения в Афганистан в декабре 1979 года. В конце января 1980 года, вскоре после объявления о возможном бойкоте Олимпийских игр, которые должны были пройти в Москве, Кремль обиделся и решил принять контрмеры. В ходе этой кампании Венгрии, Чехословакии и ГДР было приказано отменить предстоящие переговоры на высоком уровне с западными политиками. Этот неожиданный шаг вызвал серьезное столкновение интересов Советского Союза и восточноевропейских коммунистических государств, поскольку к этому времени эти страны были заинтересованы в интенсивном развитии собственных отношений с Западной Европой. Венгерское руководство, лояльно отменив запланированные визиты в ФРГ и США, успешно добилось от Москвы проведения многосторонней консультативной встречи по вопросу о последствиях ситуации в Афганистане для отношений между Востоком и Западом. На встрече, состоявшейся в феврале в Москве, в качестве программной линии советского блока была принята венгерская позиция, согласно которой в сложившейся ситуации необходимо регулярно консультироваться с союзниками по вопросам совместной политики блока в международной политике, сохранять результаты разрядки. Это возможно только при сохранении и укреплении отношений стран Восточно-Центральной Европы с Западной Европой, что позволит избежать преобладания в этих странах американского влияния.

Анализируя радикальные изменения в отношениях между Востоком и Западом с 1985 года, я утверждаю, что на кооперативное отношение Горбачева к Западу также сильно повлияла стратегическая оборонная инициатива Рейгана (СОИ), которая должна была начать новый, неожиданно дорогой и качественно иной этап гонки ядерных вооружений сверхдержав. На этом новом этапе у Советского Союза с его разрушающейся экономикой не было шансов продолжить соревнование, в то время как с 1945 года и до этого момента Москва - правда, ценой огромных жертв со стороны общества - всегда была способна ответить на новые американские вызовы. Находясь в плену своего статуса сверхдержавы, что означало отчаянную необходимость все время поддерживать паритет, Москве было жизненно необходимо каким-то образом блокировать развитие SDI. Поэтому, как только советскому лидеру стало ясно, что президент США не желает отказываться от своего проекта "звездных войн", у Горбачева остался единственный вариант заблокировать план - обратиться к американским налогоплательщикам. Зачем им тратить чудовищные суммы на противоракетную систему космического базирования, если врага больше не нужно бояться? План сработал, и во время беспрецедентно интенсивных встреч на высшем уровне с 1985 по 1988 год между Рейганом и Горбачевым возникло настоящее партнерство.

Внося вклад в литературу об окончании холодной войны, я утверждаю, что исключительные отношения, постепенно сложившиеся между Рейганом и Горбачевым, были основаны на постоянной игре двух превосходных актеров: Рейган, профессионал своего дела, использовал несуществующий проект (SDI), чтобы подтолкнуть Москву к сотрудничеству и разоружению, а Горбачев смог продать Советский Союз как мощную сверхдержаву, даже когда она находилась на грани краха.

Я отметил, что встреча Политического консультативного комитета Варшавского договора 15-16 июля 1988 года стала настоящим поворотным пунктом в истории советского блока, а также холодной войны. Здесь, на закрытом заседании министров иностранных дел, Эдуард Шеварднадзе открыто признал, что Советский Союз "столкнулся с критической ситуацией" и больше не может позволить себе вести постоянную гонку вооружений с Западом, учитывая, что он превосходит Восточный блок "во всех возможных отношениях". Поэтому, подчеркнул он, прекращение гонки вооружений должно стать абсолютным приоритетом, и необходимо использовать любой шанс, чтобы прийти к соглашению. По сути, это драматическое признание означало не что иное, как признание полного поражения в длившемся несколько десятилетий историческом соревновании двух мировых систем. Поэтому этот момент можно считать началом конца для советского блока. Отныне соглашения, абсолютно необходимые для выживания блока, должны были достигаться не "нормальным" путем - то есть путем взаимных компромиссов на основе паритета, как в случае с Договором INF всего годом ранее, - а любой ценой. Это было решающим признанием, которое привело к принятию решений об объявлении значительных односторонних мер по разоружению уже в декабре 1988 года.

Пытаясь найти объяснение загадке, почему Советский Союз так легко согласился отпустить Восточно-Центральную Европу в 1989 году, я ввел термин "Брест-Литовский синдром". Положение Советского Союза в 1988-89 годах вполне можно назвать борьбой не на жизнь, а на смерть. То есть впервые после гражданской войны в России СССР - как ни парадоксально, все еще одна из двух сверхдержав биполярного миропорядка в военном смысле - оказался в ситуации, когда на карту было поставлено его собственное выживание. Приоритет спасения имперского "центра" был логичным и необходимым шагом, по отношению к которому периферия Восточной и Центральной Европы постепенно, но стремительно теряла свое значение. Еще в марте 1918 года, в тот критический момент гражданской войны, Ленин также выступал за подписание мирного договора с немцами, который, хотя и потребовал бы потери огромных территорий, тем не менее обеспечил бы сохранение большевистского государства. Примечательно также, что размер территории, уступленной Советской Россией по Брест-Литовскому договору, был очень близок к площади Восточно-Центрального европейского региона, от которого отказался Горбачев.

Чтобы объяснить сложность политики Горбачева в отношении стран Восточной Центральной Европы в 1988-99 годах, я ввел теорию "плавающей" брежневской доктрины. Как известно, на июньской партконференции КПСС 1988 года Горбачев без предварительной теоретической проработки провозгласил, что любой народ имеет право выбирать свою социально-экономическую систему. Этот тезис затем неоднократно и в разных формах повторялся Горбачевым и другими лидерами в течение 1988-89 годов и очень скоро был дополнен обещанием прекратить применение военной силы. Суть этих многофункциональных деклараций, одновременно адресованных всем заинтересованным сторонам и намеренно рассчитанных на двусмысленность, заключалась в том, что, хотя они косвенно отвергали возможность военного вмешательства, в них никогда не говорилось категорически, что Советский Союз не будет вмешиваться во внутренние дела союзника, если политические преобразования, horribile dictu, приведут к полному отказу от социализма и восстановлению парламентской демократии. В то же время все это сопровождалось постоянными предупреждениями из Москвы лидерам восточноевропейских стран по секретным каналам и на конфиденциальных двусторонних переговорах. Послание было следующим: пределом преобразований является сохранение социализма и обеспечение стабильности. Изначально инстинктивная, а затем все более осознанная тактика распространения брежневской доктрины была успешной и эффективной, по крайней мере, временно. В действительности с середины 1988 года "плавающая" брежневская доктрина была практически единственным "оружием" советского руководства, с помощью которого оно могло хотя бы на короткое время повлиять на политические процессы, протекавшие в Восточно-Центральной Европе. Оно также оказало стабилизирующее воздействие на ускорение переходного процесса как в Восточной Центральной Европе, так и в Советском Союзе и во многом способствовало сохранению в основном мирного характера этих изменений.

Я отметил, что принятие внутриполитических изменений в Восточной Центральной Европе в 1989 году отнюдь не означало, что Горбачев был готов отказаться и от советской сферы влияния в регионе; напротив, "региональная финляндизация" Восточной Центральной Европы изначально рассматривалась как цена свободы. Этим усилиям в немалой степени способствовал тот факт, что до конца 1990 года западные державы, приветствуя внутриполитические преобразования, не поддерживали стремление государств региона к независимости даже в форме нейтралитета. Напротив, в этот короткий период НАТО и Варшавский договор рассматривались как фундаментальные столпы европейской системы безопасности. Следовательно, несмотря на то, что большинство бывших западных политиков и дипломатов утверждают в своих мемуарах, демократические правительства в регионе, избранные в результате свободных выборов весной 1990 года, были призваны западными политиками сохранить членство в Варшавском договоре и Комеконе. Иными словами, в 1989-90 годах не только Москва была заинтересована в региональной финляндизации Восточно-Центральной Европы; на этом важнейшем историческом переломе западные державы также были готовы принять этот вариант - установление демократических систем при сохранении советской сферы влияния за счет сохранения существующих интеграционных организаций: Варшавского договора и Комекона. Запад считал сохранение союза стран советского блока с Советским Союзом справедливой ценой за "освобождение" этих государств в том, что касалось их политической системы. Такая позиция казалась вполне разумной с учетом стремления Запада сохранить европейскую стабильность, поддержав горбачевские реформы. Однако последовавший за этим распад Советского Союза дал им хороший шанс навсегда забыть об этой переходной сделке.

Этот консенсус сверхдержав, как ни парадоксально, открыл странам региона путь к тому, чтобы сыграть историческую роль в процессе перехода. Успешные демократические преобразования в регионе - несмотря на массовые движения в некоторых странах - стали результатом внешних условий, включая благоприятное развитие отношений между Востоком и Западом и, прежде всего, неизбежный, но еще не видимый распад Советского Союза. В борьбе за независимость, начиная с июня 1990 года, заметную роль играло в основном венгерское и чехословацкое руководство, к которому в августе присоединились поляки, окончательно добившиеся своих целей к началу 1991 года, когда советское руководство, придавленное все более хаотичной внутренней ситуацией в СССР, в конце концов уступило давлению. Так к 1 апреля прекратила свое существование военная структура ЗП, а к концу июня - началу июля 1991 года почти одновременно были распущены и Коминтерн, и Варшавский договор. Это был конец советского блока, что также означало коллективный выход из советской сферы влияния для стран Восточно-Центральной Европы.

Глава 1. Зарождающаяся холодная война

Восточно-Центральная Европа и истоки холодной войны

Десятилетия после Второй мировой войны неопровержимо доказали, что послевоенный раздел Европы, определенный Советским Союзом и Соединенными Штатами в 1945 году, привел к тому, что страны Восточно-Центральной Европы оказались в советской сфере влияния без каких-либо шансов на изменение вплоть до окончательного краха коммунистических режимов в конце 1980-х годов. Сверхдержавы, которые вместе управляли биполярной международной системой, считали соглашение в Европе краеугольным камнем отношений между Востоком и Западом на протяжении всей холодной войны. По этой причине стоит вкратце рассказать о том, как советская сфера влияния развивалась, укоренялась и в конце концов поглотила Венгрию и другие страны региона.

В течение последних двух лет войны лидеры союзников обсуждали будущее Европы и планы восстановления на трех саммитах, состоявшихся в Тегеране, Ялте и Потсдаме. Однако основное внимание на этих встречах уделялось не столько разделу Европы, сколько тому, как победить Германию и Японию. Таким образом, хотя в Тегеране, Ялте и Потсдаме в результате советского давления были достигнуты договоренности о новых западных и восточных границах Польши, не было заключено ни одного официального договора или соглашения, по которому весь регион Восточно-Центральной Европы предоставлялся бы Советам в качестве сферы влияния.

Тем не менее, начиная с 1943 года, был заключен ряд соглашений, в которых западные союзники молчаливо признавали интересы безопасности СССР в трех странах Балтии и Восточной и Центральной Европы как приемлемые и были готовы с ними мириться. Все это основывалось на идее, что Советский Союз, понесший огромные потери в войне против стран оси, имел законные интересы безопасности и имел право иметь группу дружественных государств на своей западной границе, чтобы избежать будущего нападения Германии. В действительности все это вытекало из негласного соглашения между Сталиным и Рузвельтом на Тегеранской конференции в ноябре-декабре 1943 года, когда последний - несмотря на попытки Черчилля спланировать открытие долгожданного второго фронта на Балканах - поддержал твердое желание Сталина начать кампанию как можно дальше от восточного фронта, то есть в Нормандии, Франция, в мае 1944 года.² Это обещание оставляло Советскому Союзу еще шесть месяцев для борьбы с немецкими силами в Европе в основном в одиночку.

Таким образом, уже в ноябре 1943 года для "большой тройки" (трех лидеров союзников) стало совершенно очевидно, что страны Восточно-Центральной Европы будут освобождены и оккупированы Красной армией, а значит, будут контролироваться Москвой. Решение американского президента заключить это негласное соглашение было не только оценкой огромных потерь, понесенных Советами до этого момента, но и основывалось на предположении, что, хотя этот вариант еще больше увеличит непропорциональные потери Москвы - на такую жертву Сталин был готов пойти - он позволит спасти сотни тысяч жизней американских (и других западных) солдат, а значит, выиграть войну с гораздо меньшими человеческими потерями для Соединенных Штатов. Обещание Сталина вступить в войну против Японии после поражения Германии еще больше укрепило Рузвельта в убеждении, что он заключил выгодную сделку.

Возможно, послевоенная судьба Восточно-Центральной Европы была определена не на Ялтинской конференции в феврале 1945 года, как считают многие и сегодня, а в Тегеране. Однако на этой встрече у Рузвельта и Черчилля не было альтернативы: единственным способом попытаться изменить ход истории было бы предъявление Сталину совместного ультиматума Запада, требующего его согласия на открытие второго фронта на Балканах. Из речей и выступлений Сталина на конференции было совершенно очевидно, что он был полон решимости любой ценой освободить и оккупировать всю Восточно-Центральную Европу, что можно было сделать, только открыто рискуя развалом антифашистской коалиции. Это, безусловно, привело бы к непредсказуемым последствиям, возможно, даже к столкновению советских и западных союзных войск, поэтому такой сценарий был просто немыслим ни для Рузвельта, ни для Черчилля. Не говоря уже о том, что даже в таком абсурдном случае Красная армия могла бы уже освободить большую часть Восточно-Центральной Европы к тому времени, когда западные великие державы смогли бы начать успешную крупномасштабную десантную кампанию на горных Балканах с их суровыми географическими условиями.

Единственные и часто упоминаемые переговоры о послевоенном будущем Европы, на которых столь многословно упоминались сферы интересов и сферы влияния, состоялись в Москве между Черчиллем и Сталиным 9 октября 1944 года.⁴ Результатом этой встречи стало печально известное "процентное соглашение", в котором, казалось, была сделана попытка установить взаимоприемлемые сферы влияния для Советского Союза и западных держав в Восточной и Центральной Европе и на Балканах. Хотя многие обвиняют Черчилля в том, что он бездушно бросил эти страны на произвол судьбы, на самом деле он, скорее всего, хотел вступить в игру со Сталиным, пытаясь проверить его намерения относительно будущего этого региона. К моменту этой встречи в начале октября 1944 года большинство младших союзников Германии последовали примеру Италии и капитулировали - Румыния в августе, Финляндия и Болгария в начале сентября, а перемирие с Венгрией казалось неминуемым, поскольку делегация, направленная адмиралом Хорти, как раз вела переговоры в Москве, и 11 октября было подписано предварительное соглашение о прекращении огня. Таким образом, прямо во время встречи Сталина и Черчилля можно было реально ожидать, что восточный фронт очень скоро резко переместится в центр Венгрии, где Красная армия будет сражаться с немцами при поддержке румынской, болгарской и венгерской армий. Этот сценарий предполагал быстрое продвижение фронта на запад, и к концу 1944 года Советы, возможно, достигнут Австрии. Таким образом, Черчиллю пришлось считаться с тем, что практически все страны Восточно-Центральной Европы будут освобождены и оккупированы советскими войсками в относительно короткий срок. При такой перспективе надежд на сохранение реального западного влияния в этих государствах было немного. Таким образом, относительно высокие цифры, предложенные Черчиллем и "принятые" Сталиным для западных союзников (Венгрия - 50%, Югославия - 50%, Болгария - 25%, Румыния - 10%), можно рассматривать как "щедрый", но абсолютно циничный жест советского лидера, призванный подпитать предполагаемое стремление Черчилля к самообману, а не как реальный раздел сфер интересов. Примечательно, что через день "советские" цифры для Венгрии и Болгарии были изменены Молотовым и Иденом до 80 процентов, что гораздо более реалистично отражало истинные намерения Кремля. Увеличение на 5 процентов для Болгарии было относительно небольшим, поэтому его можно было считать корректировкой, но 30-процентная успешная сделка в пользу Москвы по Венгрии просто непонятна, если предположить, что днем ранее Сталин и Черчилль серьезно говорили о 50 процентах. Хотя Югославия все еще выглядела как пятьдесят на пятьдесят, в тот момент Сталин мог быть уверен, что под властью Тито страна будет прочно находиться в советской сфере, что бы ни предполагали британцы.

Анализируя соглашение о процентах, мы должны учитывать очень важный фактор, который обычно упускают из виду: влияние потенциального венгерского поворота. Когда Черчилль инициировал заключение соглашения, он, по сути, ошибочно полагал, что Красная армия проникнет в Венгрию гораздо раньше, чем это произошло на самом деле. То есть в тот момент его собственная переговорная позиция была гораздо слабее, чем несколько дней спустя. (Как известно, 16 октября венгерский перелом провалился, и приход к власти венгерских фашистов, партии "Стрела Креста", сделал Венгрию последним крупным союзником Германии в Европе, воевавшим на ее стороне до самого конца, а реально Венгрия была освобождена только в апреле 1945 года). Таким образом, мы можем утверждать, что предложение о 50-процентном влиянии западных держав в Венгрии в таких условиях просто не может быть воспринято всерьез. Неудивительно, что, хотя с 9 на 10 октября цифры были изменены в пользу Советского Союза, они не были изменены после отъезда Черчилля из Москвы, и 16 октября выяснилось, что ожидаемый венгерский поворот не удался.

Оглядываясь назад, можно сказать, что единственной частью этого соглашения, сохранившей "серьезное" значение, было то, что Черчилль настаивал в отношении Греции на разделении интересов между Великобританией и Советским Союзом в соотношении 90:10 процентов. Это позволило Сталину продемонстрировать нежелание британцев мириться с расширением советского влияния на эту страну, которая традиционно имела стратегическое значение для Великобритании. Теперь мы знаем, что в действительности такое понимание по Греции было достигнуто между Сталиным и Черчиллем еще в мае 1944 года, а Сталин признал право Великобритании направить войска для освобождения страны в официальной ноте 23 сентября. Неудивительно, что британские войска действительно начали освобождать отдельные районы балканского государства в конце сентября 1944 года. Таким образом, скорее всего, единственной реальной целью Черчилля при представлении процентного соглашения было предупредить Сталина, что Красная армия, на тот момент уже оккупировавшая Румынию и Болгарию, не должна пытаться стать оккупационной державой и в Греции, что было бы довольно логичным шагом с чисто военно-стратегической точки зрения - ведь это могла бы сделать только Великобритания. Поэтому, хотя Черчилля, безусловно, нельзя винить в том, что он продал Восточно-Центральную Европу на этой конференции, как это трактуется в ряде предыдущих исследований, а также сохранился в памяти общества как один из мифов эпохи холодной войны, получив согласие Сталина на британскую военную кампанию, на самом деле он заслуживает определенной заслуги за то, что помог спасти Грецию от превращения в члена формирующегося советского блока. Правда, этого удалось добиться только благодаря изначальной сдержанности Сталина в этом вопросе, поскольку он с самого начала войны рассматривал Грецию как страну, находящуюся в британской сфере влияния. Это устное соглашение не имело официального статуса и поэтому никогда не упоминалось в последующих многосторонних переговорах, не говоря уже о том, что Соединенные Штаты, которые стали реальным победителем в войне и чья точка зрения начала становиться самой важной в западном альянсе, не были обязаны принимать соглашение, участником которого они не являлись.

К моменту следующего саммита "большой тройки" в Ялте в феврале 1945 года Красная армия заняла большую часть Восточно-Центральной Европы, а советские войска находились всего в шестидесяти пяти километрах от Берлина. На встрече в Крыму было заключено еще одно негласное соглашение по поводу этого региона, однако теперь уступка была сделана Советами официально: Рузвельт и Черчилль довольствовались тем, что Сталин подписал Декларацию об освобожденной Европе, в которой "большая тройка" обязывалась содействовать проведению свободных демократических выборов во всей Восточно-Центральной Европе после войны, но без каких-либо сроков, а западные партнеры не требовали никаких гарантий. Таким образом, они могли представить совместное заявление союзников как большую победу перед западной общественностью, обеспокоенной зарождающимся советским доминированием в регионе, заверив письменное согласие Сталина на демократическое развитие региона. Этот поступок скорее напоминал уверенное размахивание Чемберленом Мюнхенским соглашением в аэропорту по прибытии в Лондон в сентябре 1938 года, благодаря которому он якобы спас мир. С советской стороны Сталин мог спокойно подписать документ, поскольку предыдущий опыт подсказывал ему, что США и Великобритания проявят гибкость в решении этого вопроса. В сентябре 1941 года он также подписал Атлантическую хартию, недвусмысленно заявив, что подписавшие ее стороны не будут стремиться к территориальным приобретениям во время и после войны, но всего три месяца спустя заявил министру иностранных дел Великобритании Идену, что предварительным условием советско-британского военного договора для Москвы является принятие границ Советского Союза 1941 года.⁸ Они включали в себя большие территории, отобранные у Финляндии, Польши и Румынии в 1939-40 годах, а также включение трех балтийских государств - Эстонии, Латвии и Литвы - в 1940 году. Хотя Великобритания и Соединенные Штаты некоторое время сопротивлялись этим претензиям, к моменту Ялтинской конференции они согласились со всеми из них, а также с передачей Советскому Союзу северной части Восточной Пруссии.

В то же время лидеры западных великих держав прекрасно понимали, что если советский лидер не выполнит свое обещание о свободных выборах, то у них не будет никаких средств заставить его выполнить декларацию - и Сталин знал об этом, и они знали, что Сталин знает. Это понимание опять же основывалось на реалистичной оценке ситуации; таким образом, политическая судьба восточно-центральноевропейского региона определялась жесткими военными фактами на местах, а не какими-то тайными пактами между великими державами.

В этих условиях западные державы оказались перед мучительной дилеммой: они могли либо признать последние советские завоевания, либо, не имея альтернативного решения, попытаться заставить Советы вернуться в свои первоначальные границы. Вторая мировая война еще не закончилась, и начинать третью было последним, что требовалось в тот момент Соединенным Штатам и смертельно ослабленной Великобритании (не говоря уже о Франции, роль которой в политике великих держав в те годы была менее чем номинальной). Таким образом, можно согласиться с оценкой Марка Крамера: "Задолго до окончания боевых действий у советских руководителей было много причин сделать вывод - точный, как показали последующие события, - что западные страны в конечном итоге не будут представлять серьезной проблемы для установления и укрепления советской военно-политической гегемонии в Восточной Европе."

Таким образом, можно утверждать, что зарождающееся советское господство в Восточной Центральной Европе в 1944-45 годах не вызвало реального конфликта с западными великими державами, несмотря на их постоянную публичную критику антидемократических шагов в регионе. Однако Западу было значительно легче согласиться на советский контроль над Восточной Центральной Европой, поскольку западные границы советской экспансии - за исключением восточных областей Германии и Австрии - в значительной степени охватывали периферию Европы. Западноевропейские великие державы никогда не имели серьезного влияния в этом регионе - Османская империя и империя Габсбургов, а затем частично и Россия оккупировали или контролировали его в течение сотен лет, а с конца XIX века он все больше попадал под политическое и экономическое влияние Германии. В отличие от них, Британская и Французская колониальные империи, несмотря на то что война значительно отодвинула дату их распада, в 1945 году практически не пострадали. Поэтому внешнеполитические ведомства этих государств по понятным причинам были больше озабочены Средиземноморьем, Северной Африкой, Ближним и Дальним Востоком. Даже те особые отношения, которые Британия и Франция поддерживали с некоторыми странами Восточной и Центральной Европы, такими как Польша и Чехословакия, были по большей части символическими и лишь подчеркивали их безразличие к другим странам региона. В период между войнами Вашингтон придерживался политики декларируемого изоляционизма, делая особый акцент на том, чтобы не вмешиваться в европейские дела. После 1945 года, когда их политическая роль и значение радикально изменились, Соединенные Штаты, внезапно став сверхдержавой, были вынуждены вступить в глобальную политику. В тот момент в интересах США было признать завоевания Советов в Восточной и Центральной Европе как непреложную реальность и в то же время дать понять, что любые дальнейшие попытки экспансии не будут приняты и даже могут привести к военному конфликту. Этот поворот во внешней политике США в 1946-47 годах был назван политикой сдерживания.

Таким образом, оккупация и установление советского господства в Восточно-Центральной Европе сразу после окончания войны не вызвали реального конфликта с западными великими державами, однако с 1945 года отношения между союзниками постепенно ухудшились настолько, что в сентябре 1947 года Советский Союз заявил, что мир теперь разделен на два враждебных лагеря. Менее чем через год, в июне 1948 года, начался первый серьезный кризис "холодной войны" - так тогда называли отношения между Советским Союзом и западными великими державами - с началом сталинской блокады Берлина.

Поэтому стоит подробнее рассмотреть, как развивалась биполярная мировая система в послевоенные годы и по каким силовым линиям она развивалась. Иными словами, почему распалось военное сотрудничество союзников и почему оно за столь короткий срок превратилось во враждебные отношения? Даже сегодня, спустя почти три десятилетия после окончания холодной войны и начала "архивной революции" в Восточно-Центральной Европе и бывшем Советском Союзе, большинство ученых по-прежнему склонны возлагать большую часть вины за начало холодной войны либо на Советский Союз, либо на Соединенные Штаты.

На самом деле нельзя говорить о такой односторонней ответственности, поскольку холодная война возникла как следствие процесса, вызванного постепенной утратой доверия и эскалацией недоверия между союзниками, в котором обе стороны в равной степени принимали участие. Мы можем согласиться с Мелвином Леффлером в том, что ни Трумэн, ни Сталин не хотели холодной войны¹¹ - то есть биполярная система, просуществовавшая полвека, была непреднамеренным следствием. Но хотя, как мы увидим, это был нежелательный результат, он также был неизбежен в сложившихся обстоятельствах.

В отношении политики, проводимой Советским Союзом после Второй мировой войны, наиболее важный вопрос имеет следующую форму: Имела ли политика Сталина агрессивные, экспансионистские намерения, или же она отличалась осторожной сдержанностью, основанной на соображениях реальной политики? Хотя это один из вопросов, который больше всего разделяет студентов, мы можем утверждать, что на самом деле оба мотива существовали бок о бок в советской политике, и каждый из них играл свою важную роль.

Главной целью советской внешней политики в тот период было обеспечение максимальной безопасности. Теоретическая основа была традиционной стратегической: принцип "большая территория - большая безопасность". Даже Сталин не смог найти ничего более нового или лучшего, чем это. Эта доктрина была частью наследия царизма, которую Советы стремились применить по максимуму в качестве оправдания своих реальных экспансионистских начинаний.

Теперь мы точно знаем, что до начала реализации плана Маршалла летом 1947 года отказ от сотрудничества с Западом не входил в интересы Сталина, и он совершенно не собирался этого делать.¹³ Как уже говорилось, все новые приобретения Советов в Прибалтике и в Восточной и Центральной Европе были молчаливо признаны западными великими державами к концу войны, поэтому у Москвы не было причин беспокоиться о возникновении серьезного конфликта с Западом на почве этого региона. Поэтому главный вопрос заключается в том, как объяснить эти экспансионистские начинания, которые действительно могли привести к конфронтации с западными союзниками, серьезно ущемив их потенциальные интересы. Наиболее известными примерами такого рода стали советские ультиматумы Турции по поводу контроля над турецкими проливами, территориальные претензии на турецкий Азербайджан, а также попытка присоединить к СССР Северный Иран, не выполнив союзнический договор о выводе всех иностранных войск из страны в течение шести месяцев после окончания войны. Аналогичными начинаниями были советское требование принять участие в оккупации Японии и публичная претензия на частичный контроль над колониальными владениями Италии, настаивание на установлении международного контроля над Рурской областью, а также чрезмерные советские требования получить репарации с западных зон Германии.

Предлагаемое мною объяснение этого вопроса основывается на стремлении воспользоваться возможностью, которая никогда не вернется. Сталин хорошо понимал ситуацию, сложившуюся после Первой мировой войны, когда интересы победителей привели к установлению мира, перекроившего карту Европы. В то время Советская Россия была квазипобежденной страной, капитулировавшей перед Германией, которая сама потерпела поражение несколько месяцев спустя. Рассматриваемая как государство нон грата, Советская Россия не была приглашена на мирную конференцию, поэтому у нее не было шансов на территориальные приобретения; напротив, она потеряла огромные территории на своих западных границах. Советские лидеры никогда не признавали ни этих потерь, ни самих Версальских договоров, но - в отличие от Венгрии, а затем и Германии - не разворачивали открытой ревизионистской пропагандистской кампании. Тем не менее, их тихий ревизионизм, терпеливо дожидавшийся подходящего случая, оказался весьма эффективным, сначала временно в 1939-40 годах, а затем окончательно в 1945 году.

После окончания Второй мировой войны положение Советского Союза и его международный авторитет выросли до немыслимых пределов благодаря действиям Советской Армии, и Сталину казалось логичным в полной мере отстаивать интересы своей страны через послевоенное мирное урегулирование. Он также предполагал, что, как и после Первой мировой войны, оно будет достигнуто за пару лет, так что за это время можно успеть многое, а что успеть, то успеть. На данный момент все находилось в таком гибком состоянии, что такие попытки казались малорискованными. Кроме того, Сталину было ясно, что наиболее прочными элементами любого мирного договора являются государственные границы; таким образом, после заключения такого соглашения дальнейшие территории - главный критерий в соответствии с принципом "большая территория равна большей безопасности" - могут быть получены только в результате серьезного конфликта, дальнейших войн и даже будущей мировой войны. Зубок и Плешаков обратили внимание на очень важную вещь: эти попытки, которые так испытывали терпение западных держав, на самом деле не были агрессивными экспансионистскими усилиями или требованиями. Обратите внимание, что большинство из них просто исчезли бы позже, в течение относительно короткого периода времени. Если какая-то попытка наталкивалась на достаточно упорное сопротивление, Советы отказывались от нее. Так, весной 1946 года они вывели войска из Северного Ирана и перестали угрожать Анкаре, как только советская разведка узнала, что Соединенные Штаты обдумывают военные шаги в защиту Турции. Аналогичным образом они отказались от своих претензий на оккупацию Японии и итальянских колоний. Незначительное, но стратегически очень важное советское приобретение, о котором сейчас уже почти забыли, также было сдано в марте 1946 года: они эвакуировали датский остров Борнхольм на западном краю Балтийского моря, который был оккупирован советскими войсками в 1945 году.

Хотя такое довольно гибкое отношение свидетельствовало о действительных намерениях Сталина, в западном восприятии все эти начинания выглядели как реальные, агрессивно направленные экспансионистские усилия, и поэтому они стали основными эскалационными элементами в возникающей конфронтации, несмотря на первоначальные намерения Сталина.

Поэтому можно утверждать, что экспансионистские усилия Сталина демонстрировали дихотомию:

1. Некоторые из них были цинично-прагматичными идеями, ориентированными на сиюминутные отношения власти и союзничества и призванными максимально увеличить шансы реальной политики.

2. Другие были нереалистичными попытками, предпринятыми на основе проб и ошибок, во многом схожими с более поздними смелыми внешнеполитическими начинаниями Хрущева.

Что касается первой категории, то прежде всего это означало, что в 1940 году, во время переговоров Молотова в Берлине, когда непосредственной заботой был германский союз, советская сфера интересов выглядела совсем иначе, чем в середине или в конце войны. Тогда целью был контроль над турецкими проливами, Персидским заливом и Аравийским морем, а также возвращение Северного Китая. Позднее, во время и после войны, Персидский залив и Аравийское море даже не рассматривались как части советской сферы влияния. Эти территории рассматривались как "достижимые" во время переговоров Сталина с Гитлером, поскольку они входили в сферу интересов третьей стороны - Великобритании, находившейся в состоянии войны с Германией. Характерно, что интерес Советского Союза к Восточно-Центральной Европе - впоследствии важнейшему региону с точки зрения экспансии - на этом этапе ограничивался Болгарией, и даже эта претензия была тесно связана с желанием СССР установить контроль над турецкими проливами. Это не было случайностью, поскольку большая часть Восточно-Центральной Европы тогда считалась квазипотенциальным германским Lebensraum, что неявно зафиксировано в секретном протоколе пакта Молотова-Риббентропа, заключенного в августе 1939 года. Документ содержит раздел "сфер влияния в Восточно-Центральной Европе" между Германией и Советским Союзом, но в действительности, помимо раздела Польши, в нем указана только советская часть сделки путем перечисления стран и территорий, входящих в советскую сферу. Это, очевидно, означало, что все остальные государства региона относились к германской сфере. Об этом также свидетельствует включение - по требованию СССР - специального пункта, призывающего обратить внимание на "интерес Советского Союза к Бессарабии", принадлежавшей в то время Румынии. Немаловажным фактором является и то, что на этом этапе не было выдвинуто никаких требований к Советскому Союзу относительно южной части Сахалина или Курильских островов, которые впоследствии будут занимать важное место среди советских экспансионистских амбиций, поскольку это ущемило бы интересы Японии, которая была союзником Германии.

Но все кардинально изменилось после нападения Германии на Советский Союз в июне 1941 года. Новая система союзов означала, что советское руководство должно было установить новые приоритеты и в политике интересов. Теперь внимание Сталина быстро переключилось на Восточно-Центральную Европу. Была надежда, что по мере улучшения перспектив войны этот регион, до сих пор являвшийся частью Lebensraum отступающей Германии, освободится. Это давало отличный шанс укрепить безопасность на всегда уязвимых западных границах Советского Союза, создав там зону дружественных государств. К концу 1941 года в источниках все чаще встречаются упоминания об идее, которая будет концептуально оформлена в плане, подготовленном в январе 1944 года комиссией под руководством Ивана Майского.²⁰ Эта идея предусматривала как желательное для советской безопасности создание нейтральной зоны в послевоенной Северной Европе, а желательные будущие отношения со странами вдоль западной границы рассматривались в терминах, аналогичных тем, которые возникнут между Советским Союзом и Финляндией после 1948 года.І¹ Всего этого, надеялся Сталин, можно будет достичь без конфликта с западными союзниками, поскольку тогда, как и в Берлине в 1940 году, Советский Союз намеревался расширить свою сферу влияния за счет третьей стороны - Германии, смертельного общего врага, только что потерпевшего поражение.

Экспансионистские цели сталинской внешней политики в этот период, однако, сопровождались также осторожностью и умеренностью. Сталин категорически избегал вмешательства в сферу прямых интересов Запада. Известные примеры - отказ советского руководства от поддержки коммунистических партизан в Греции и, в конечном счете, от территориальных претензий Югославии на Италию и Австрию. Западные коммунистические партии того времени были обставлены политикой народного фронта, одной из их главных задач было эффективное участие в восстановлении страны, а не попытка захвата власти. Еще более важным было то, что Сталин не поддержал Мао в гражданской войне в Китае, поскольку опасался, что, поскольку Китай входил в сферу влияния США, поддержка коммунистов и их приход к власти приведут к столкновению с Соединенными Штатами.²³ Даже в 1949 году Сталин делал явные ссылки на Ялтинское соглашение и выражал именно такую озабоченность.

Действительно, как мы увидим, даже процесс советизации в Восточно-Центральной Европе проходил под влиянием такой осторожности. В первую очередь это видно по тому, как Советский Союз призывал или позволял местным коммунистическим партиям занять решающие позиции во власти до 1947 года, в основном там, где местные условия были благоприятны и движение могло быть осуществлено относительно мирными средствами.

О роли и ответственности США в развязывании холодной войны главный вопрос обычно формулируется следующим образом: Были ли это американские меры, ущемлявшие интересы советской безопасности и тем самым провоцировавшие советские контрмеры, или же американская политика была лишь реакцией на советские шаги, склонявшие к конфронтации? На мой взгляд, исключительного ответа на этот вопрос быть не может, поскольку оба утверждения по сути верны.

Действительно, ряд шагов или политических мер, предпринятых Соединенными Штатами в этот период, стали непреднамеренными источниками конфликта в отношениях с Советским Союзом в силу непримиримости и принципиально разных характеров двух политико-экономических систем и их последующих стратегических интересов. Одним из важнейших факторов стали американские представления об устройстве послевоенного мира: "концепция одного мира", принцип открытых рынков, распространение либеральной демократии. Все это с самого начала противоречило советским интересам и не способствовало росту доверия Москвы к Соединенным Штатам. Согласно этим американским идеям, создаваемые Всемирный банк и Международный валютный фонд предполагали рыночную экономику, поэтому Советский Союз не мог присоединиться к этим институтам и рассматривал американские планы как часть мирового экономического экспансионизма Вашингтона. Это, в свою очередь, усиливало и без того существующее недоверие к западным партнерам и создавало перспективу будущего распада четырехдержавной коалиции.

Еще одним важным событием, которое, несмотря на первоначальные намерения, в конечном счете и неизбежно способствовало усилению противостояния в холодной войне, стала разработка и само существование атомной бомбы, поскольку в глазах Сталина это супероружие, изначально созданное против держав оси, нарушило сложившийся к концу войны баланс сил, что вынудило советских руководителей принять контрмеры. В Москве это справедливо расценили как начало атомного века, поэтому радикальная реакция была бы неизбежна, даже если бы Трумэн решил не сбрасывать бомбу на Хиросиму и Нагасаки. Действительно, эффективная московская разведка принесла первые новости о бомбе, и к 1943 году Советы уже проводили собственные эксперименты. В августе 1945 года Сталин отдал приказ о превращении страны в ядерную сверхдержаву и выделил неограниченные ресурсы на реализацию проекта. В формирующейся биполярной системе, основанной на противостоянии двух сверхдержав, действия вызывали реакцию, и последовавшая за ними советско-американская гонка вооружений неизбежно ускорила усиление тенденций к конфронтации.

Внезапное и неожиданное прекращение поставок по ленд-лизу Советскому Союзу в апреле 1945 года было не просто недружественным актом по отношению к ожесточенно сражающемуся союзнику, но даже время принятия этого решения вызывало сомнения. В то время как война в Европе только подходила к концу, обеспечение участия СССР в освобождении оккупированных Японией больших территорий в Китае все еще оставалось сильным интересом США, а прогнозируемое радикальное воздействие А-бомбы не могло быть рассчитано до первого испытания в июле. Поскольку условия бурного роста американской экономики никак не оправдывали его, этот шаг был фактически преждевременным политическим сигналом о начале рассмотрения Советского Союза в качестве будущего противника.

Москве было нетрудно истолковать отказ Вашингтона на советскую просьбу о предоставлении кредита на восстановление в размере от 3 до 6 миллиардов долларов в 1945-46 годах как аналогичный признак неблагонадежности США.²⁵ В принципе, Сталин мог справедливо ожидать, что его богатый партнер поддержит восстановление его страны, разрушенной в ходе совместной борьбы с Германией, и действительно, со стороны американских партнеров были даны туманные обещания на этот счет. Однако вынужденный союз США и Британии с советским диктатором потерял свою первоначальную мотивацию после разгрома Германии и Японии - то есть они больше не нуждались в его услугах по неограниченным военным потерям. К осени 1945 года союзники постепенно начали превращаться в противников, поэтому вполне логичной была попытка ограничить предоставление западных ресурсов Москве. Все это, таким образом, выставляло Соединенные Штаты в советском восприятии неблагодарным и ненадежным партнером.

Двуличное отношение Запада к Восточно-Центральной Европе также усугубляло ситуацию. Несмотря на признание жизненно важной роли Советского Союза в войне и права Советов контролировать Восточную Центральную Европу, США и Великобритания постоянно сталкивались с давлением внутреннего общественного мнения, которое не знало о негласном соглашении, и поэтому раз за разом, пусть и половинчато, они, казалось, пытались умерить советские амбиции в регионе. Эти интервенции в виде дипломатических нот, резко осуждающих антидемократические шаги и действия коммунистов или советских властей в регионе, обычно оказывали запланированное положительное влияние на их собственные общества, "доказывая", что западные великие державы не подведут эти злополучные страны за формирующимся "железным занавесом". В то же время от Москвы ожидали, что она поймет игру и не будет принимать эти шаги за чистую монету. Однако Кремль, неспособный оценить серьезность этих шагов, часто интерпретировал эти сообщения Запада как реальное вторжение в советские внутренние дела, нарушающее негласное соглашение о регионе, что еще больше усиливало его подозрения относительно надежности западных союзников и их готовности к сотрудничеству.

В то же время в 1946-47 годах произошел целый ряд событий, которые, по мнению Запада, свидетельствовали об агрессивной экспансионистской советской политике, что вызвало жесткую реакцию США. Как мы уже видели, некоторые из этих действий были лишь ошибочно восприняты как угроза безопасности Запада, в то время как другие действительно несли в себе опасность конфликта между союзниками. Таким образом, реалистичное и ошибочное восприятие вместе определяли политику США в отношении Советского Союза.

Политика Сталина в отношении Ирана значительно усилила недоверие Запада. Хотя в марте 1946 года, после решительных требований Америки, Советы наконец вывели свои войска из северной части Ирана, сам факт того, что Сталин пытался уклониться от соглашения, которое должно было связать все стороны, имел далеко идущее значение, значительно снижая доверие к советскому сотрудничеству. Советское давление на Турцию и ультиматумы, предъявляемые ей в 1945-46 годах, рассматривались как еще одно свидетельство экспансионистских устремлений, направленных на расширение советской сферы на территории, принадлежащие Западу. Хотя Сталин, стремясь избежать конфронтации с Западом, воздержался от поддержки коммунистических партизан в гражданской войне в Греции, потенциальная опасность того, что греческие коммунисты победят - даже без прямой советской поддержки - и тем самым приведут Грецию под советское влияние, угрожала европейскому статус-кво 1945 года.

Все это привело к провозглашению американской политики сдерживания в виде доктрины Трумэна в марте 1947 года, в которой Соединенные Штаты обещали остановить любую дальнейшую коммунистическую экспансию в мире. Это можно считать чрезвычайно проницательной инициативой и отличным современным PR-успехом, поскольку это означало не что иное, как неявное институционализирование негласного соглашения о сферах интересов Востока и Запада, при этом официально не признавая - более того, отрицая - его существование.

Возможно, гражданская война в Китае не оказала прямого влияния на отношения между Востоком и Западом, но в глобальной перспективе она, безусловно, усилила тревогу Запада. Победа коммунистов в Китае, если судить по военной ситуации, была близка в 1946-47 годах, даже без существенной советской поддержки. Это создавало угрозу того, что самая густонаселенная страна мира, имевшая огромное стратегическое значение на все более важном Дальнем Востоке, станет частью советской империи. Когда это произошло в конце гражданской войны в 1949 году, это также означало первый и довольно впечатляющий провал еще совсем свежей американской политики сдерживания.

Среди факторов, усугублявших все более острые противоречия между союзниками и приведших в конечном итоге к распаду антифашистской коалиции, "германский вопрос" был самым важным. Переговоры между Советским Союзом и западными великими державами по германскому вопросу были, пожалуй, самым очевидным местом, где разногласия приближались к непримиримости. Руководители союзников начали обсуждать будущее Германии и возможность ее раздела, как только на горизонте показалось окончание войны. Как и столетие назад, немецкое национальное единство стало центром европейской политики. На этот раз, как центральный элемент молодых "отношений Восток-Запад", германский вопрос приобрел глобальное значение, которое он сохранит почти на полвека. Однако победа - или, точнее, окончательное географическое положение союзных армий в соответствующих оккупационных зонах в конце войны - не приблизила решение, а парадоксальным образом создала неразрешимую ситуацию.

Примечательно, что хотя официально и Советы, и их западные союзники поддерживали идею единой Германии, прийти к общему согласию им не удалось. В действительности все усилия послевоенного урегулирования по восстановлению немецкого единства были обречены на провал уже в силу того, что одна часть Германии была оккупирована Советским Союзом.

Сталин склонялся к воссоединению, поскольку видел опасность возрождения немецкого реваншизма в случае длительного сохранения разделенной страны, но, по понятным причинам, он не хотел отпускать Восточную Германию, самое западное и, возможно, самое ценное завоевание своей страны, без адекватной компенсации. Ему нужна была слабая в экономическом и военном отношении объединенная Германия, которая не представляла бы больше угрозы для Советского Союза, и нейтральная, не способная принять участие в каком-либо последующем антисоветском союзе. Москва также надеялась, что нейтралитет уменьшит влияние Запада. Это, а также смягчение послевоенного экономического кризиса и безденежья, значительно облегчило бы жизнь немецкой коммунистической партии, через которую советское влияние могло бы распространиться на всю страну. Сталин, вероятно, предполагал в качестве конечной цели не советизированную, а "финляндизированную" Германию, поскольку это как нельзя лучше отвечало его требованиям безопасности. Тем более что он вряд ли мог надеяться, что западные великие державы, в частности Соединенные Штаты, будут безучастно наблюдать за тем, как там строится коммунистическая система.

Нейтралитет объединенной Германии, однако, был явно неприемлем для Запада, поскольку, помимо того, что он подвергал страну советскому влиянию через Германскую коммунистическую партию и другими тайными средствами, он сохранял бы вакуум власти в самой середине континента, представляя непредсказуемую опасность для европейской стабильности. Именно такого сценария хотели избежать западные государства. В итоге они пришли к выводу, что лучше согласиться с разделом Германии, чтобы западные оккупационные зоны могли быть восстановлены в сильное, экономически жизнеспособное буферное государство. Таким образом, американская администрация решила спасти то, что могла, и уже с 1946 года работала над созданием отдельной Западной Германии.

Таким образом, основное стратегическое противоречие их германской политики заключалось в том, что США и Великобритания планировали восстановить сильную Германию, а Советы хотели превратить страну в слабое и безобидное государство. При таком радикально отложенном подходе трудно было представить себе длительное сохранение в Германии гармоничного совместного оккупационного режима четырех держав, установленного на Потсдамском саммите, а перспективы объединения страны и заключения мирного договора уже с самого начала практически отсутствовали. В сложившихся обстоятельствах реальным столкновением вокруг Германии стало не будущее страны, а вопрос о репарациях. Если западные державы молчаливо приняли безжалостную политику Москвы по вывозу из советской зоны оккупации практически всех предметов первой необходимости, то конфликт возник из-за неумолимых требований Москвы получить значительную долю от западных зон. Это были не только гораздо более промышленно развитые части Германии, но и Рурская область, центр немецкой тяжелой промышленности. Неудивительно, что Сталин боролся за установление международной опеки над этой областью, но это было расценено как незаконная попытка расширить советское влияние за пределы молчаливо признанной сферы интересов и было отвергнуто его партнерами в Потсдаме.Поскольку он был доволен завоеванием восточной части Германии, но в то же время считал, что ему не повезло с беднейшей частью потенциально богатой страны, он не терял надежды, что, постоянно оказывая на них давление, союзники вознаградят его за огромные жертвы, понесенные Советским Союзом ради победы в войне, предоставив значительные репарации из своих зон. В Потсдаме они действительно согласились на 10-процентную долю, что было далеко от ожиданий Сталина, но в 1946 году даже эти поставки были приостановлены. Как уже говорилось, после поражения Германии и Японии и особенно после постепенного ухудшения отношений между союзниками Соединенные Штаты вполне логично пытались ограничить экономическую поддержку Москвы со стороны Запада. С другой стороны, такое же нежелание было справедливо расценено советской стороной как неблагодарность и, более того, нарушение существующих между партнерами договоренностей. Если обе стороны были правы и яростно отстаивали свои интересы, то теперь эти интересы начали становиться совершенно непримиримыми, и поэтому борьба за репарации с Западной Германией все больше способствовала потере доверия и эскалации подозрительности в отношении надежности другой стороны с обеих сторон, тем более что все это выявило различия в стратегических целях союзников в отношении будущего Германии: консолидация против нейтрализации.

Немецкий элемент также был важным фактором в отказе Сталина от плана Маршалла. План восстановления и оживления немецкой тяжелой промышленности при поддержке США явно означал для Советов, что в Европе готовится создание западного блока, центральным элементом которого станет будущая Западная Германия, находящаяся под сильным американским влиянием. Это было не только нарушением Потсдамского соглашения о совместном управлении Германией четырьмя державами, но и лишало Сталина надежд на получение ресурсов из западных зон и, в более широкой перспективе, на распространение там советского влияния. Таким образом, эта перспектива заставила его окончательно отказаться от идеи "финляндизированной" Германии, а вместе с ней и от надежды распространить особый вариант советского влияния за демаркационную линию 1945 года - то есть за "железный занавес" - на Западную Европу. Хотя коммунистические партии были сильны во Франции и Италии, казалось невозможным установить в этих странах коммунистический режим ни парламентским путем, ни путем насильственного захвата власти, не вызвав прямого столкновения с западными державами, поскольку эти государства полностью принадлежали к сфере интересов Запада. Недаром Сталин приказал итальянским коммунистам воздержаться от попыток захвата власти в 1948 году. В разделенной Германии, однако, у Сталина был ценный козырь: восточная часть страны. Здесь, по крайней мере теоретически, существовал шанс объединить страну как нейтральное государство, где советское влияние могло бы работать, как в Финляндии на протяжении всей холодной войны: при сохранении западного типа парламентской политической системы, внешняя политика страны тайно контролировалась бы Москвой. С включением западных зон Германии в план Маршалла все подобные надежды для Сталина были обречены.

Наконец, отношения между Востоком и Западом были еще более обобщены в ходе переговоров, направленных на заключение мирных договоров с небольшими союзниками по оси. Созданные в Потсдаме конференции Совета министров иностранных дел и совещания заместителей министров иностранных дел с сентября 1945 года, а также состоявшаяся в следующем году Парижская мирная конференция, несмотря на все намерения, не достигли своей главной цели: подготовить почву для успешного заключения мирного договора с Германией и Японией.Хотя заключение мирных договоров с Италией, Финляндией, Венгрией, Румынией и Болгарией можно считать успехом, это объяснялось главным образом тем, что, за исключением Италии, эти бывшие союзники Германии находились в советской сфере, а значит, любые конфликты между ними должны были решаться исключительно Москвой. Это, однако, также основывалось на так и не закрепленном негласном понимании, которое побуждало западных участников время от времени пытаться изменить жесткую советскую позицию в крайних случаях, таких как вопрос о венгеро-румынской границе. Подобные вмешательства рассматривались Советами как нелегитимное вмешательство в их "внутренние дела". В действительности единственная серьезная ссора во время мирного урегулирования возникла из-за Триеста, итальянского города, оккупированного совместно партизанами Тито и новозеландскими войсками в мае 1945 года. Поскольку на город претендовали и Италия, и Югославия, это дело превратилось в настоящий конфликт между Востоком и Западом. Примечательно, что Советы поддержали Тито лишь наполовину, не рискуя вступать в конфликт с западными союзниками, и в итоге согласились на компромисс. В январе 1947 года резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН спорная территория была объявлена Свободной территорией Триест и разделена на зону А - с Триестом под британским и американским военным командованием и зону Б под югославским управлением. В октябре 1954 года по Лондонскому меморандуму зона А была передана Италии, а зона Б - Югославии.

Советизация Восточной и Центральной Европы

Хотя споры по этому вопросу ведутся с конца 1940-х годов, мы можем утверждать, что советизация Восточной Центральной Европы не была ни причиной, ни следствием зарождающейся холодной войны. Западные союзники, как уже говорилось в предыдущем разделе, с самого начала молчаливо согласились с советским завоеванием Восточной Центральной Европы, хотя они, конечно, надеялись, что Сталин не будет пытаться советизировать регион "в одночасье", как он это сделал с прибалтийскими странами, а довольствуется гарантиями безопасности в виде своего рода финляндизации региона. Но им оставалось только надеяться, поскольку у них не было эффективных средств влияния на события в Восточно-Центральной Европе, если бы они не хотели развязать войну с Советским Союзом, что ни в коей мере не отвечало их интересам. Сталинская команда рассматривала этот регион как имеющий первостепенное стратегическое значение, и теперь мы знаем, что она была готова вступить в войну, чтобы удержать его.

Поскольку мы до сих пор практически ничего не знаем о конкретных планах Сталина относительно будущего региона, эксперты пытаются реконструировать их по планам Майского и Литвинова, обычно делая вывод, что в этих материалах не видно никаких краткосрочных планов советизации.³⁹ Но это ошибочная предпосылка, поскольку это материалы экспертов, и нет никаких доказательств того, что они хотя бы частично отражают точку зрения Сталина. План Литвинова содержит поразительно нереалистичное желание классифицировать нейтральную Швецию как часть советской зоны в январе 1945 года, а предложение Майского удивительно скромно тем, что предполагает лишь финляндский тип наблюдения за этой территорией со стороны Москвы в январе 1944 года в краткосрочной перспективе, когда после Тегеранской конференции в ноябре-декабре 1943 года было ясно, что эта территория будет освобождена Красной армией. Возможно, они этого не знали, но теперь мы знаем, что сказал Сталин Миловану Джиласу в апреле 1945 года: "Эта война не такая, как в прошлом; кто оккупирует территорию, тот навязывает ей свой общественный строй. Каждый навязывает свою систему, насколько это позволяет его армия. Иначе и быть не может"⁴⁰ А для Советского Союза эта война началась в 1941 году. (Кстати, это пророчество оказалось верным и для США: бывшие фашистско-нацистские государства Италия и Западная Германия приняли демократическую модель западного типа; первая отменила монархию и стала республикой, а вторая, формально федерация, но фактически сильно централизованное государство с 1871 года, напрямую следовала федеративной структуре, схожей с американской). Следовательно, планы Майского и Литвинова нельзя рассматривать как доказательство того, что у Москвы не было намерений советизировать регион в период до 1947 года, а значит, не было и реальных шансов, стоявших за послевоенным стремлением Запада к "финляндизированной" Восточно-Центральной Европе.

Советизация Восточной и Центральной Европы не оказала прямого влияния на развитие отношений между Востоком и Западом, и, хотя многие до сих пор утверждают обратное, она не была причиной холодной войны. Этот аргумент подтверждается реакцией Запада на постепенное приход к власти коммунистов на освобожденных и оккупированных Советским Союзом территориях. Это не рассматривалось как реальный casus belli; в противном случае доктрина Трумэна, объявленная в марте 1947 года для предотвращения дальнейшей коммунистической экспансии, должна была бы вступить в силу в 1945 или, самое позднее, в 1946 году. Современные исследования показывают, что независимо от формальных конституционных условий или политического устройства - в большинстве случаев это многопартийная система и коалиционное правительство - местные коммунистические партии всех стран региона уже в 1945-46 годах занимали господствующее положение во всем регионе.Поэтому я использую новую категорию квазисоветизированных стран (Албания, Болгария, Польша, Румыния и Югославия) и досоветизированных государств (Венгрия и Чехословакия), а не термины "демократическая интерлюдия" или "ограниченная парламентская демократия", как предлагается в других источниках.

Тем не менее, в переносном, косвенном смысле на тенденции западной политики в отношении Советского Союза в определенной степени повлияло ухудшение ситуации в Восточно-Центральной Европе. Западные политики не могли признать перед общественностью свое молчаливое согласие с тем, что Восточная Центральная Европа теперь полностью принадлежит советской сфере влияния и что у них просто нет эффективных средств, чтобы остановить продолжающуюся советизацию региона. Поэтому, чтобы удовлетворить моральные ожидания своих обществ, они периодически вынуждены были выступать с жестким публичным осуждением тех или иных радикальных, агрессивных шагов местных коммунистов или советских властей. Последовавшие за этим жесткие ответы из Москвы укрепляли существующие на Западе подозрения в том, что советское руководство ненадежно, агрессивно и озабочено только собственной безопасностью - не та сила, с которой стоит работать или сотрудничать.

С другой стороны, мы не можем согласиться и с ревизионистским аргументом, все еще популярным на Востоке и Западе, что советизация Восточно-Центральной Европы стала прямым следствием распада великодержавной коалиции и объявления доктрины Трумэна и плана Маршалла - иными словами, что до 1947 года Сталин не планировал навязывать советскую модель странам региона. Объявление плана Маршалла и ловушка, которую он заложил для Москвы, безусловно, послужили причиной ускорения и завершения коммунистического захвата, объединения в один лагерь стран, часто враждовавших друг с другом, и создания Коминформа для ускорения процесса создания советского блока. Однако сам процесс советизации, как мы увидим, начался сразу после того, как Красная армия начала освобождать и оккупировать страны региона - летом 1944 года, и это было сложнейшее явление.

Те, кто отрицает планы Москвы по советизации до 1947 года, часто ссылаются на скудность информации о намерениях Сталина, которую местные коммунистические лидеры получали в первые пару послевоенных лет, согласно последним исследованиям, и на то, что никакого плана смены режима не появилось.⁴⁴ Это может быть правдой, но на самом деле местные коммунистические лидеры достаточно четко представляли себе свои задачи и действовали соответственно. Прямой целью был не захват власти, а формальное сохранение/создание системы демократических институтов, сохранение фасада многопартийной парламентской демократии, при одновременном создании/завоевании доминирующего положения в политической структуре данной страны, которое позволило бы постепенно, мирно, плавно, в принципе незаметно и особенно без возникновения гражданской войны внедрить советскую систему с позиций номинального меньшинства местной коммунистической партии. Как точно сформулировал лидер восточногерманских коммунистов Вальтер Ульбрихт, "все предельно ясно - все должно выглядеть демократично, но мы должны все держать под контролем".

Модифицируя термин, использовавшийся советской стороной для обозначения проницательной политики и трудно выявляемых действий антикоммунистических сил во время Пражской весны 1968 года, мы можем назвать процесс советизации скрытой революцией. Сталин был полон решимости осуществить все это на основе сотрудничества с западными союзниками; для него было крайне важно заручиться экономической поддержкой США для восстановления Советского Союза, обеспечить сотрудничество Запада в решении германского вопроса и других территориальных претензий, а также для заключения мирных договоров с европейскими союзниками Германии. Сталин знал о функционировании западных демократий, в которых общественное мнение является важным фактором принятия решений, поэтому он предложил своим партнерам негласную сделку: процесс советизации начнется в восточно-центральноевропейских странах после их оккупации, но он будет выглядеть как можно более демократичным. Эта стратегия значительно облегчала игру для США и Великобритании, которые могли таким образом поддерживать сотрудничество со Сталиным, постоянно представляя ситуацию в Восточной Центральной Европе своей собственной общественности не такой хорошей, как хотелось бы, но и не такой плохой, какой она могла бы быть (например, как ситуация в странах Балтии).

Стратегия постепенной советизации, таким образом, преимущественно отвечала интересам западных держав и, в действительности, была великодушным жестом Сталина, демонстрировавшим его готовность пойти на серьезные уступки в обмен на сотрудничество. Если бы это было не так, он мог бы полностью советизировать весь регион за несколько месяцев, хотя, возможно, на местах возникло бы сопротивление, особенно в Польше.

В качестве политической основы постепенной советизации Советы использовали стратегию, которая в 1930-е годы в Западной Европе частично доказала свою эффективность в борьбе с фашистскими тенденциями: политику Народного фронта.⁵¹ В регионе, оккупированном Советской Армией, эта переработанная стратегия основывалась на вынужденном сотрудничестве левых и центристских политических сил, сформировавших широкое коалиционное правительство, открыто (или, в некоторых случаях, незаметно) контролируемое Коммунистической партией и тайно, но очень эффективно поддерживаемое советскими властями.

Процесс, сроки, характер и само содержание советизации Восточно-Центральной Европы до сих пор являются предметом научных дискуссий, причем мнения специалистов в этой области существенно различаются. Поэтому стоит рассмотреть основные факторы, сыгравшие ключевую роль в обеспечении двойной стратегической цели Сталина: с одной стороны, он был настроен на сохранение сотрудничества с западными державами и поэтому строил режимы с фасадом демократии, но, с другой стороны, эти же системы должны были быть готовы в любой момент превратиться в советскую модель без особых трудностей, и особенно избегая гражданской войны. Достижение этих непримиримых на первый взгляд целей требовало очень тонкой, сложной и проницательной политики. Создание демократического фасада на самом деле было довольно сложной задачей, требующей применения широкого спектра средств.

1. Сохранение парламентской системы. В отличие от стран Балтии, где парламенты были ликвидированы в 1940 году, когда они были присоединены к Советскому Союзу, парламенты в Восточной и Центральной Европе были формально сохранены в 1945 году. Этот старый европейский конституционный институт резко контрастировал с советской моделью, с ее системой Советов (советов), поэтому он казался многообещающим знаком сохранения/создания демократических условий, особенно для невинной западной общественности. Однако в реальности парламенты обычно не были форумами для принятия важных политических решений, и в большинстве случаев правительства правили, издавая указы. В Румынии премьер-министр Петру Гоза полностью проигнорировал законно существующий парламент и в июне 1946 года просто ликвидировал верхнюю палату, Сенат, правительственным указом. В Польше Сенат был упразднен в результате фальсифицированного референдума в том же месяце, а функции парламента выполнял Национальный совет, в котором доминировали коммунисты, вплоть до выборов в январе 1947 года.

2. Сохранение многопартийной системы. Эта особенность новых демократий в Восточно-Центральной Европе разительно отличалась от советского однопартийного режима, и это также давало многим надежду на сохранение или создание/улучшение демократической системы. Однако политический спектр с самого начала был радикально ограничен советской властью. Традиционные правые партии просто не допускались к деятельности; таким образом, существующими партиями были коммунисты, социал-демократы, различные аграрные партии и, как правило, небольшие либеральные партии. Изначально это не обязательно противоречило желаниям западных союзников, поскольку во время войны американцы и британцы сами планировали демократизацию послевоенных режимов в регионе. Политическое поле, ограниченное левыми и центристскими силами, было тогда довольно выгодным для коммунистов в их попытках построить доминирующее положение.

3. Коалиционные правительства. Советы приказали создать широкие (а в некоторых случаях и большие) коалиции в каждой стране региона, что казалось логичным шагом в связи с огромной задачей национального восстановления после войны. Действительно, такие широкие коалиции существовали в то время и в Западной Европе, куда входили даже коммунисты, как, например, во Франции, Италии и Бельгии. Ялтинская декларация об освобожденной Европе также выступала за формирование "временных органов власти, широко представляющих все демократические элементы населения"; таким образом, эта модель была поддержана и западными союзниками.

Однако стратегия создания широких коалиционных правительств стала для Советов отличным средством достижения своих целей двумя разными способами.

A. Она дала коммунистам прекрасную возможность пользоваться гораздо большим политическим влиянием, чем их номинальное представительство и реальная социальная поддержка в то время. Это было особенно верно в странах, где присутствовала Советская армия, которая оказывала им подпольную поддержку различными способами после окончания войны.

B. И наоборот, эта стратегия могла быть использована для создания иллюзии более демократического правления и, таким образом, снятия опасений Запада, когда в некоторых странах власть коммунистической партии уже была слишком сильна в ранний послевоенный период. В качестве примера можно привести включение политиков-эмигрантов из лондонского эмигрантского правительства в руководство Югославии и Польши в 1945 году.

Кроме того, "традиция" (начавшаяся в декабре 1944 года) сохранения коалиционного правительства была хорошим прикрытием для сокрытия неожиданного поражения коммунистов на выборах в Венгрии в ноябре 1945 года. После 57-процентной победы Партии мелких землевладельцев они могли - и в нормальные времена должны были - править самостоятельно, однако по приказу СССР пришлось сформировать коалиционное правительство с постоянным участием Венгерской коммунистической партии (ВКП). В целом модель вынужденных широких коалиционных правительств, особенно в 1945-46 годах, значительно облегчила коммунистам создание доминирующих позиций, используя рычаги постоянной советской поддержки и оказывая давление на оппонентов таким образом, который был едва различим и не воспринимался внешним миром.

Система межпартийных конференций давала коммунистам дополнительные средства для достижения своих целей. Многие ключевые политические решения принимались не на заседаниях правительства, а на регулярных тайных встречах, состоящих, как правило, из двух-трех делегатов от партий, входящих в коалицию. В Венгрии эта модель ab ovo обеспечила ВКП 25-процентное представительство в четырехпартийной коалиции, в то время как на выборах 1945 года она получила только 17 процентов. Более того, на этих заседаниях коммунисты могли проводить в жизнь свою программу, опираясь на "просьбы" - часто явные требования или даже угрозы - маршала Ворошилова, советского главы Союзной контрольной комиссии, гораздо более открыто, чем на заседаниях правительства, что во многих случаях заставляло противников ВКП отступать или капитулировать. Всему этому в немалой степени способствовала тайная полиция, в которой доминировали коммунисты, собиравшая от своих агентов информацию о руководстве других партий и передававшая ее ВКП до начала межпартийных встреч.

4. Выборы. В Ялте Сталин согласился провести "свободные выборы" в Восточно-Центральной Европе как можно скорее после окончания войны, и действительно, в конце 1945 года выборы состоялись в пяти странах региона (из восьми), включая Австрию. Благодаря великодушному отношению США и Великобритании к этому обещанию не было приложено никакого международного контроля или сроков, что значительно облегчило реализацию планов Сталина. Таким образом, в 1945 году выборы разрешили проводить только в тех странах, где ожидался положительный исход для коммунистов и их союзников. "Победа" на этих выборах не требовала абсолютного успеха коммунистов; на самом деле все было как раз наоборот. Благодаря советскому нововведению, партии коалиционных правительств были вынуждены участвовать в выборах совместно, как члены избирательного блока, и избиратели могли голосовать только за (или против) этот общий список, но не за отдельные партии внутри блока. Эта модель давала двойное преимущество: скрывала относительно слабые позиции коммунистов в Болгарии и одновременно создавала "демократический" фасад для выборов в Югославии и Албании, где коммунисты уже тогда занимали доминирующее положение, но на выборах побеждали не их партии, а "демократический блок". Единственный просчет произошел в Венгрии в ноябре 1945 года. Здесь Советы изначально настаивали на создании избирательного блока, но в итоге разрешили "настоящие" выборы. Эта роковая уступка была вызвана отчасти сопротивлением США и Великобритании, которые грозились не признать новое правительство, сформированное в результате выборов по типу блока в Венгрии, и лидеров Партии мелких собственников, которые рассчитывали на хороший результат для себя. Но главным фактором, убедившим Сталина пойти на риск, стали сверхоптимистичные прогнозы венгерских коммунистов. Во Временном национальном собрании, созданном Советами в декабре 1944 года на основе "назначений", а не выборов, ВКП имела поразительное 39-процентное перепредставительство. Возможно, это было одной из причин их неправильного восприятия ситуации. По какой бы причине они ни рассчитывали на 30-процентную долю своей партии перед выборами, что стало бы впечатляющим доказательством большой народной поддержки партии, насчитывавшей всего несколько тысяч подпольщиков и начавшей свою деятельность с нуля осенью 1944 года. Хотя тот факт, что венгерские выборы были единственными свободными выборами в советской сфере в 1945 году, хорошо известен, история о том, как Сталин тайно вмешался, чтобы исправить нежелательный результат, до сих пор почти не известна. Сталин приказал Ворошилову укрепить позиции коммунистов, инициировав создание двух новых должностей вице-премьеров в правительстве - одной для ВКП и одной для Социал-демократической партии (СДП), которые должны были занять лидеры этих партий - Ракоши и Арпад Сакашиц, соответственно. Если этот шаг не встретил особого сопротивления, то другое требование было труднее провести в жизнь. Сталин был возмущен тем, что Ворошилов не проявил должной бдительности, позволив занять пост министра внутренних дел партии мелких собственников, в то время как везде в советской сфере этот пост должен был быть занят коммунистами. Таким образом, после ожесточенных дебатов правительству пришлось отменить свое прежнее решение и назначить на этот пост Имре Надь из ХКП вместо лидера Партии мелких собственников Белы Ковача.

Сталин извлек урок из венгерских выборов и в будущем соглашался на проведение выборов только тогда, когда ожидаемый результат был уверен. В Чехословакии, где КПКЧ (Коммунистическая партия Чехословакии) была легальной партией в межвоенный период и обычно получала на выборах около 10 процентов, перспективы были хорошими с самого начала.На выборах в мае 1946 года мечты Сталина оправдались благодаря 38-процентному результату партии, который сделал КПКЧ самой сильной партией в Чехословакии, а ее лидера Клемента Готвальда - премьер-министром. Примечательно, что это был также самый высокий результат на выборах для отдельной коммунистической партии в советской сфере в 1945-1947 годах. Прогнозы в Румынии, однако, были менее радужными, поэтому Сталину пришлось самому давать подробные инструкции (а также 1 миллион долларов США, который был размножен на черном рынке) румынским коммунистическим лидерам о том, как и когда организовать фальсифицированные выборы, чтобы обеспечить убедительную победу правительственного блока.⁶¹ Правильная подготовка принесла успех; правда, сначала выборы были перенесены с весны на ноябрь 1946 года, когда в итоге Блок демократических партий набрал 70 % голосов. Наконец, в Польше, самой проблемной стране советского пространства, даже фальсифицированные выборы пришлось отложить до января 1947 года, когда правительственный блок под руководством коммунистов одержал 80-процентную победу.

Скрытая революция: Двуликая стратегия коммунистических партий

В рамках стратегии Народного фронта коммунистические партии были вынуждены конкурировать за политическое влияние с другими партиями. На самом деле в ряде стран они сотрудничали в основном с теми же силами во время войны в рамках совместных антигерманских движений сопротивления, поощряемых Москвой с 1941 года и особенно после роспуска Коминтерна в 1943 году. Тогда их задачей было бороться за национальное освобождение и забыть о классовой борьбе и тем более о захвате власти. Теперь их целью было развеять серьезные опасения общества, что их стратегия военного времени была лишь временной уступкой, и сделать вид, что Москва и коммунисты окончательно отказались от цели установления диктатуры пролетариата в странах, освобожденных Советской Армией. Теперь они должны были изображать из себя одну из демократических партий, работающих на восстановление страны, и бороться за ряд широких демократических и национальных целей, выступая, таким образом, в довольно конструктивной роли. Поэтому в большинстве отсталых стран региона с многочисленным или даже преобладающим аграрным населением они выступили с широкими буржуазно-демократическими программами, предусматривавшими многие популярные меры, такие как земельная реформа и раздача земли бедным крестьянам, демократическое избирательное право, впервые позволившее женщинам голосовать, национализация банков и шахт. В то же время коммунистические партии должны были предстать в качестве национальных партий, что резко контрастировало с их межвоенным имиджем агентов международного коммунизма, направляемого из Москвы. В некоторых случаях, например, в Болгарии, Венгрии и Румынии, партии были переименованы из интернационалистской модели, использовавшейся во времена Коминтерна, чтобы продемонстрировать свой национальный характер; так, Коммунистическая партия Румынии стала Румынской коммунистической партией. В большинстве случаев эти партии были активными сторонниками, а иногда и инициаторами даже самой радикальной националистической политики своих правительств, включая этнические чистки с изгнанием в общей сложности десяти миллионов немцев из Польши и Чехословакии, а также меньшего числа немцев из Венгрии и Югославии.

Среди коалиционных партий коммунисты были самой организованной, самой сплоченной и самой радикальной динамичной силой. Поскольку их фактическая политическая программа и деятельность сводились к реализации ранее упомянутых общих и, по сути, своевременных реформ, их популярность росла огромными темпами и повсеместно.

В противовес этой конструктивной роли другая сторона двуличной стратегии коммунистов требовала от них быть готовыми к будущему захвату власти в любой момент, когда из Москвы поступит соответствующий приказ. Для этого они должны были с самого начала занять доминирующее положение в политической жизни своих стран. Если в Югославии и Албании благодаря их роли в движении сопротивления это не представляло проблемы, то в большинстве других стран коммунистическим партиям (КП) пришлось создавать себя с нуля, поскольку до конца войны они были маргинальными и, в большинстве случаев, подпольными политическими силами. Все это требовало довольно изощренной и сложной стратегии, которая включала в себя целый набор политических средств.

1. КП должны были получить стратегические позиции в правительстве, способствующие достижению их текущих и будущих целей. Так, министерство внутренних дел, министерство юстиции и министерство сельского хозяйства должны были принадлежать им, в то время как традиционно более важные посты, такие как посты премьер-министра или министра иностранных дел, могли быть легко уступлены их попутчикам или другим партиям. Это давало дополнительное преимущество: для западной общественности такие правительства казались более демократичными, чем они были на самом деле, что было важным соображением для Сталина. Таким образом, до мая 1946 года из семи стран советской сферы только Югославия и Албания имели коммунистических премьер-министров. Коммунисты с самого начала получили контроль над тайной полицией в каждой стране, они также должны были контролировать армию и ключевые экономические позиции (но не обязательно министерства), например, Национальный экономический совет в Венгрии.Тайная полиция напрямую служила интересам коммунистических партий: она прослушивала лидеров других партий и даже премьер-министра и передавала всю необходимую информацию лидерам КП.⁶⁵ С конца 1946 года Венгрия играла ключевую роль в устранении самого главного политического противника, Партии мелких землевладельцев, путем фабрикации антиреспубликанского заговора.

2. Создание сильных позиций для местных коммунистических партий значительно облегчалось присутствием Советской армии в большинстве стран. Это, по словам Сталина, давало коммунистам "такую силу, что даже если вы скажете, что 2 умножить на 2 равно шестнадцати, ваши противники подтвердят это"⁶⁶ Хотя в Югославии и Албании эта дополнительная поддержка не понадобилась, Советская Армия поддерживала местных коммунистов везде, наиболее заметно в Польше, но даже в Чехословакии в период становления до декабря 1945 года, когда она была выведена из страны. Тайные каналы связи с советскими властями, и особенно с возглавляемыми СССР союзными контрольными комиссиями в Болгарии, Венгрии и Румынии, давали КП огромные рычаги влияния.

3. Проникновение в другие партии было еще одним очень эффективным средством подрыва противников коммунистов. Существовало два основных вида этой деятельности: (а) тайные члены КП вступали в другие партии и стремились занять высокие посты, или (б) ведущие левые политики партнеров по коалиции тайно вербовались для работы на коммунистов. И те, и другие назывались "криптокоммунистами", и хотя существование таких "двойных агентов" было общеизвестно в то время, доказать такое сотрудничество было невозможно.

4. Организация левых блоков в правительственной коалиции также использовалась как мощный инструмент для проведения радикальных мер и изоляции политических оппонентов коммунистов. В Венгрии в марте 1946 года был создан левый блок с участием ХКП, СДП, Национальной крестьянской партии (НПК) и профсоюзов. Блок потребовал исключения из парламента 21 депутата от Партии мелких землевладельцев, которых коммунисты называли "реакционерами". Хотя на выборах в ноябре 1945 года Партия мелких землевладельцев набрала 57 % голосов, а премьер-министр и президент республики принадлежали к ней, партия в конце концов уступила давлению объединенных левых и исключила депутатов, тем самым "добровольно" начав самоуничтожение партии, что в конечном итоге привело к ее полной гибели к 1948 году.

5. Использование непарламентских методов, то есть организация массовых демонстраций против "реакционных сил", было одним из самых абсурдных средств, которые использовали коммунисты, поскольку эти протесты были направлены непосредственно против Партии мелких собственников, партии, которую ГКЧП возглавляла и с которой находилась в коалиции. Поскольку ГКП все больше контролировала профсоюзы, мобилизация рабочих была простым способом запугивания политических оппонентов. В то же время козырный термин "реакционер" мог быть применен и, действительно, был применен к любому, кто выступал против политики коммунистов.

6. Применение тактики "салями", то есть устранение политических противников одного за другим, как при нарезке салями, было, пожалуй, самым проницательным и эффективным средством создания доминирующих позиций для коммунистов. Эта тактика обычно приписывается Матьяшу Ракоши, который действительно ввел этот термин позже; однако она использовалась всеми коммунистическими партиями в советской сфере. Направление было справа налево, начиная с крупных аграрных партий, которые изначально имели большую социальную поддержку, и заканчивая поглощением социал-демократических партий путем принудительного объединения двух рабочих партий в 1947-48 годах.

Несмотря на то что подробная тактическая директива за подписью Сталина о способах захвата власти (своего рода "маленькая красная книжечка о том, как советизировать Восточно-Центральную Европу") до сих пор не обнаружена (и, скорее всего, никогда не появится), в определенном смысле мы можем с полным правом считать речь лидера венгерских коммунистов Матьяша Ракоши, произнесенную на заседании Центрального комитета Венгерской коммунистической партии 17 мая 1946 года, недостающим чертежом для скрытой революции. С 28 марта по 2 апреля 1946 года Ракоши находился с секретной миссией в Москве, где пытался добиться лучших условий для Венгрии на предстоящей мирной конференции, и 1 апреля 1946 года он отчитался перед местными партийными лидерами о своих переговорах со Сталиным и Молотовым.

В своей речи Ракоши подробно излагает тактику, которой необходимо придерживаться для укрепления позиций компартии по отношению к различным коалиционным партиям, в отношении профсоюзов, крестьянства и так далее. В этой области наибольший интерес представляет концепция, согласно которой предложение об объединении двух рабочих партий должно быть выдвинуто уже сейчас, игнорируя тот факт, что в краткосрочной перспективе даже левое крыло социал-демократической партии не поддержало слияние. Не исключено, что эта идея тоже исходила из Москвы и была частью общей тенденции: как известно, в советской зоне Германии объединение двух рабочих партий действительно состоялось в феврале 1946 года, а в 1945 году подобную попытку предприняла и Французская коммунистическая партия.

Поднятие идеи о слиянии двух рабочих партий весной 1946 года означало, что в то время ГКП экспериментировала с моделью получения власти, которая отличалась от той, что была реализована позже. Как четко объяснил Ракоши, объединенная рабочая партия с 35 % голосов представляла бы собой гораздо большую политическую силу, чем две партии с 17 %, и могла бы предпринять более эффективные действия против подавляющего парламентского превосходства Партии мелких собственников. Таким образом, согласно этому провальному плану, главной мишенью и первой жертвой тактики "салями" ГКП должен был стать не политический оппонент, расположенный справа от коалиции, - Партия мелких землевладельцев, а ее основной союзник - левая Социал-демократическая партия.

Доминирующую роль ГКП в политической структуре и ее твердую уверенность в себе хорошо иллюстрирует и то, как Ракоши говорил о том, как коммунисты должны "преобразовать" внутриполитические отношения своего главного оппонента - Партии мелких землевладельцев: он раскрыл свои планы, как с помощью встроенных в руководство криптокоммунистов превратить Партию мелких землевладельцев не в правую, а в левую партию. "Мы постараемся одновременно снизу и сверху форсировать прогресс влево и тем самым добиться того, чтобы опасность, которая сегодня становится все сильнее, что правое крыло Партии мелких собственников поглотит центр Партии мелких собственников, а вместе с ним и основную массу Партии мелких собственников, была обращена вспять, чтобы левое крыло Партии мелких собственников поглотило центр Партии мелких собственников, и мы тем самым предотвратили поворот этой крупнейшей партии вправо".

Речь также содержит три чрезвычайно важные сведения о текущих приоритетах советской внешней политики, исходящие непосредственно от Сталина: советское руководство в то время уже планировало создание новой коммунистической всемирной организации (иными словами, идея создания Коминформа не была ответом на план Маршалла); в ближайшие двадцать-тридцать лет новой мировой войны не будет; и в области международной классовой борьбы возникла новая ситуация.

Таким образом, мы знаем, что весной 1946 года Сталин не ожидал новой мировой войны в ближайшие двадцать-тридцать лет. Примечательно, что это конфиденциальное заявление было сделано спустя примерно два месяца после его печально известной предвыборной речи 9 февраля 1946 года. Западные СМИ представили эту речь как доказательство разрыва Советов с западными союзниками, сообщив, что Сталин предсказал неизбежность новой войны с Западом. Многие и сегодня считают эту речь началом холодной войны. Предсказание Сталина было сделано через месяц после речи Черчилля о "железном занавесе" в Фултоне; как видно, оно ничуть не повлияло на Сталина в сторону конфронтации. Хотя публично он резко отреагировал на речь Черчилля в интервью "Правде" в марте 1946 года, месяцем позже он раскрыл свои истинные чувства в беседе с румынскими коммунистическими лидерами: "Народы и армии устали от войны. Может быть, то тут, то там будут происходить небольшие стычки. Англичане кричат, но они не смогут поднять против нас даже 100 000 человек". В своей фултонской речи Черчилль хотел шантажировать и запугивать нас. Я ответил ему так резко, потому что хотел показать, что не боюсь". Действительно, Сталин хорошо знал, что Черчилль говорил только о реальном положении дел с разделом Европы. Другими словами, весной 1946 года Сталин все еще был настроен на сохранение сотрудничества с западными союзниками и считал это вполне реальной возможностью.

Часть речи Ракоши от 17 мая 1946 года, касающаяся новой ситуации в области классовой борьбы, ввиду ее выдающегося значения, стоит процитировать полностью:

Изменится точка зрения, которая была широко распространена в Третьем Интернационале, например, что мы должны ждать, пока условия для революции появятся хотя бы в нескольких странах, и что только тогда мы сможем начать революцию.... Одна из частей этой концепции заключается в том, что в этих изменившихся обстоятельствах, когда в стране будут достигнуты условия для освобождения пролетариата или для социализма, это будет осуществлено, без учета того, находится ли данная страна в капиталистическом окружении или нет. Это также новая перспектива, которая просто означает, что в стране, где в результате работы коммунистической партии имеются эти условия, они должны быть реализованы. Это новый стимул для всех коммунистических партий, потому что теперь от их работы будет в основном зависеть, будут ли созданы условия для освобождения пролетариата в их собственной стране.

Все это означало, что в тех странах, где коммунистическая партия сама сможет создать благоприятные внутренние условия для плавного и мирного захвата власти, ей будет позволено это сделать. Однако на данном этапе Сталин, по-прежнему стремясь сохранить сотрудничество с западными союзниками, не планировал допускать силового захвата власти, опирающегося на прямую советскую поддержку или подразумевающего гражданскую войну.

Это "ободрение", поступившее из Москвы весной 1946 года, имело свои последствия и в Венгрии: период консолидации и набора сил закончился, и именно с этого времени можно датировать начало полного захвата власти коммунистами во всем регионе. Итак, если зеленый свет для завершения захвата власти в советской сфере был дан из Москвы учредительной конференцией Коминформа в сентябре 1947 года, то послание в апреле 1946 года можно рассматривать как желтый свет.

Затем, начиная с лета 1946 года (то есть за год до принятия плана Маршалла), повсеместно началась подготовка к политическим, полицейским и судебным акциям, направленным на устранение политических оппонентов в духе тактики "салями". В результате с конца 1946 года и особенно в течение 1947 года тайная полиция под руководством коммунистов "раскрыла" ряд антиправительственных "заговоров", которые привели к арестам и заключению в тюрьмы многих лидеров некоммунистических партий правой части политического спектра, наиболее непримиримых противников коммунистов: Национальной крестьянской партии в Румынии, Партии мелких собственников в Венгрии, Польской народной партии. Против политических оппонентов применялись самые разнообразные средства: от запугивания, шантажа и подкупа противников до принудительной эмиграции, тюремного заключения и даже казни. Эта всеобщая коммунистическая кампания привела в 1947 году к устранению всех высших политических противников: Премьер-министра Надь в Венгрии шантажом вынудили эмигрировать, вице-премьер Миколайчик "добровольно" покинул Польшу, Юлиу Маниу был заключен в тюрьму (и в конце концов умер в тюрьме) в Румынии, а Никола Петков, лидер оппозиции, был казнен в Болгарии. В результате к концу 1947 года все оппозиционные партии были ликвидированы или превращены в нейтрализованных попутчиков в советской сфере, за исключением Чехословакии, где это произошло только в первые месяцы 1948 года.

Таким образом, одна часть сталинской концепции была выполнена почти до мелочей: к середине 1948 года советизация Восточно-Центральной Европы была практически завершена - и, более того, без гражданской войны. Однако в итоге все произошло не так, как планировалось, поскольку сотрудничество с западными союзниками не могло продолжаться одновременно. Однако, как уже говорилось выше, разрыв был вызван не советской позицией. В действительности в процессе советизации Москва уделяла большое внимание особым условиям, существовавшим в странах советской сферы на протяжении всего времени, и проявляла большую гибкость. Поэтому Советский Союз проводил дифференцированную политику и играл в этом процессе балансирующую роль: с одной стороны, умеренную, чтобы сохранить сотрудничество с Западом, а с другой - стимулирующую, чтобы обеспечить необходимый уровень политического влияния на ту или иную страну. Когда югославский радикализм угрожал западным отношениям Москвы, Сталин был готов заставить даже своего самого верного союзника Тито "замедлить" темпы прихода к власти, то есть пойти на уступки буржуазным силам, приняв в 1945 году на пост министра иностранных дел Ивана Шубашича из лондонского эмигрантского правительства. С другой стороны, когда, исходя из стратегических интересов, необходимо было укрепить позиции местных коммунистов, они не оставались в стороне от самого жесткого политического вмешательства, как в марте 1945 года, когда открытые угрозы в адрес короля Румынии привели в итоге к назначению дружественного Москве правительства Грозы.

План Маршалла, Коминформ и раздел Европы

Сегодня известно, что настоящим поворотным пунктом в советско-американских отношениях стало объявление плана Маршалла, а не доктрины Трумэна. План Маршалла стал примером того, как политика США определялась стремлением предотвратить опасность, которую представляло собой любое распространение советского влияния на западную часть Европы. Официально план был направлен на восстановление Европы, но на самом деле одной из его главных задач было исключить потенциальное советское влияние из разоренной войной Западной Европы, в частности, западных зон Германии, а также Франции и Италии, где коммунистические партии пользовались большой поддержкой населения и были очень влиятельны. План Маршалла фактически стал одной из первых и наиболее эффективных мер американской политики сдерживания. Все это, однако, не должно было привести к разрыву между двумя сверхдержавами, о чем свидетельствует реалистичное и сдержанное принятие Москвой запрета на ее экспансию в Турции и Греции, объявленного доктриной Трумэна. Однако сама идея плана Маршалла непреднамеренно создала ситуацию двойной ловушки: ловушки и для США, и для Советского Союза. Если бы Соединенные Штаты открыто решили ограничить программу помощи Западной Европой, вина за разделение Европы была бы явно возложена на Вашингтон, чего американцы явно хотели избежать. Предложив ее в конечном итоге всем европейским государствам, включая Советский Союз и страны Восточной и Центральной Европы, они фактически вынуждены были пойти на обман, поскольку с самого начала знали, что условия плана будут неприемлемы для Москвы, да и вообще он не предназначался для них. Сталин также рассматривал это как стратегическую ловушку, в которой он мог только проиграть. Если бы он принял предложение, то западное влияние сохранилось бы и закрепилось в его восточноевропейской сфере влияния, а этого нельзя было допустить. Но если бы, отклонив предложение, он исключил Восточно-Центральную Европу из программы и ее потенциальных положительных эффектов, ему самому пришлось бы взять на себя ответственность за раскол Европы на две части, чего он хотел избежать любой ценой, чтобы сохранить сотрудничество с Западом. Поскольку Сталин не мог избежать этой великой дилеммы, он, после некоторых колебаний, принял решение в пользу разрыва, осознавая при этом последствия.

Долгое время ученые спорили о том, когда возникла идея создания новой международной коммунистической организации после Второй мировой войны. В отсутствие соответствующих источников преобладает классическая трактовка, согласно которой эта идея была прямой реакцией СССР на план Маршалла, представленный летом 1947 года, а после отказа Советского Союза от этого плана создание Восточного блока и его "исполнительного комитета" - Информационного бюро коммунистических и рабочих партий (Коминформа) - стало логичным следующим шагом в разрыве отношений с Западом. Удивительно, но в российских архивах с момента их частичного открытия в 1991 году не появилось никаких свидетельств, касающихся этой важной темы. Однако документы, обнаруженные российским ученым Леонидом Гибянским в архиве Тито в Белграде, показывают, что идея создания такой организации уже обсуждалась во время переговоров между Сталиным и югославским лидером в Москве в мае-июне 1946 года. Рассказ Ракоши на заседании ЦК ВКП(б) 17 мая 1946 года - как уже упоминалось - подтверждает, что советский план восстановления международной коммунистической организации был разработан уже в марте 1946 года. Однако из его рассказа также следует, что Сталин подходил к этому вопросу гибко, поэтому реализация плана была отложена, чтобы избежать его возможных негативных последствий в ходе предстоящих выборов во Франции, Чехословакии и Румынии, а также в ходе продолжающегося европейского мирного урегулирования, особенно заключения мирных договоров с бывшими европейскими союзниками Германии. Все это доказывает, что замысел создания позднего Коминформа не был простой реакцией на план Маршалла, а изначально являлся частью более широкой советской схемы, направленной на постепенное и мирное содействие приходу к власти коммунистов в Восточно-Центральной Европе при сохранении советско-западного сотрудничества.

Ракоши подробно изложил идеи Сталина относительно новой организации. Он подробно проанализировал, как, по мнению Сталина, Коминтерн, созданный в 1919 году и распущенный в 1943 году из-за своей чрезмерной централизации, на самом деле не помогал, а мешал развитию и эффективной деятельности различных коммунистических партий. Он заявил, что теперь советское руководство - то есть не позднее марта 1946 года - вновь планирует создание международной коммунистической организации, но действовать она должна будет на совершенно иных началах: "Это не будет исполнительный орган, его задачей будет составление, помощь в возражениях, передача хорошего или плохого опыта коммунистической партии одной страны коммунистической партии другой страны, чтобы они учились на опыте и потерях своих соседей"."⁸¹ Иными словами, модель, подробно описанная Ракоши, во многом соответствовала Коминформу, созданному позже, в сентябре 1947 года, хотя в то время еще не было ясно - по крайней мере, из речи Ракоши этого не следовало, - что новая организация, в отличие от Коминтерна, не стремится к глобальной солидарности коммунистических партий, а будет региональной, или организацией прежде всего формирующегося советского блока.

В речи Ракоши было еще два важных момента, касающихся Коминформа: во-первых, он упомянул, что во время недавних секретных переговоров между венгерскими и югославскими коммунистическими лидерами последние жаловались на то, что Коминтерн, "не зная местных условий, иногда требовал совсем не то, что им было нужно". Парадоксально, но хотя Тито и югославские лидеры теперь стали сторонниками новой коммунистической высшей организации, а Белград стал штаб-квартирой Коминформа, их окончательный разрыв с советским блоком и изгнание из него были вызваны отчасти тем же самым советским отношением. Во-вторых, Ракоши рассказал, как на недавней встрече с лидерами Чехословацкой коммунистической партии ВКП было рекомендовано публично нападать на чехословацкую партию за ее националистическую политику, а они в свою очередь будут нападать на венгерскую партию. Это абсолютно циничное отношение проливает свет на ту важную роль, которую национальный вопрос играл в политике коммунистических партий в Восточно-Центральной Европе, направленной на подготовку к будущему захвату власти.

Вскоре после окончательного решения Сталина отказаться от участия в плане Маршалла Москва распорядилась о создании Коминформа на конференции в Шклярской Поребе, Польша, в сентябре 1947 года. Однако, как ни странно, истинная цель конференции - создание новой коммунистической международной организации - была раскрыта для созванных участников встречи из стран советского пространства, включая польских хозяев, а также представителей итальянской и французской коммунистических партий, только во время ее проведения.Создание новой организации преследовало двойную цель: (1) завершение процесса советизации в зоне безопасности Москвы в Восточно-Центральной Европе и (2) создание единого блока с советским доминированием из государств региона, которые часто конфликтовали друг с другом, ⁸⁵ таким образом устраняя все элементы неопределенности, чтобы обезопасить себя от возможного нападения Запада. В Венгрии и Чехословакии, где до этого момента господство коммунистов было еще не так заметно, как в других странах региона, это означало полный захват власти коммунистами.

Ирония истории заключается в том, что, отвергнув план Маршалла, Сталин публично отказался от "предложения", которого на самом деле не существовало, и он знал об этом. Теперь мы знаем, что план Маршалла был разработан таким хитрым образом, что Советскому Союзу было просто невозможно принять его с указанными условиями. Это привело к парадоксальной ситуации: хотя раскол Европы был фактически вызван началом американской программы помощи, создавшей де-факто западный блок, именно Москва должна была взять на себя одностороннюю ответственность за раскол, создав де-юре свой собственный восточный блок.

К этому времени Сталин понял, что американская помощь в стиле VIP для восстановления разрушенного Советского Союза, которую он ожидал с конца войны, так и не поступит, и решил провозгласить стратегию опоры на собственные силы. Поскольку план Маршалла (хорошая вещь) должен был быть представлен странам советской сферы как плохая вещь и, более того, как опасная американская попытка подчинить себе западную часть Европы, иррациональная схема, объявленная на учредительной конференции Коминформа и известная впоследствии как доктрина Жданова, была готова: мир теперь был разделен на два враждебных лагеря: империалистический лагерь под руководством США, готовившийся к новой войне, и лагерь миролюбивых восточно-центральноевропейских государств во главе с еще более миролюбивым Советским Союзом.

Глава 2. Путь Венгрии в советский блок

Pax

Sovietica

: ловушка Сталина и венгерский мирный договор

В Венгрии на первых после окончания Второй мировой войны выборах, состоявшихся в ноябре 1945 года, абсолютное большинство голосов - 57 % - получила Партия мелких землевладельцев, представитель буржуазно-демократического политического течения. Хотя советский председатель Союзной контрольной комиссии в Венгрии маршал Климент Ворошилов сделал все возможное, чтобы повлиять на результаты выборов в пользу коммунистов, попытавшись заставить их составить общий избирательный список, этот план был заблокирован жестким противодействием США и Великобритании.¹ Таким образом, выборы в Венгрии в ноябре 1945 года стали одним из тех немногих примеров в Восточно-Центральной Европе, когда официальный результат голосования соответствовал воле общества.

Венгерская коммунистическая партия получила на выборах 17 процентов, что, по сути, было очень хорошим результатом, учитывая, что предыдущие двадцать пять лет они вынуждены были работать в подполье, а число членов партии за это время не превышало нескольких тысяч человек. Тем не менее, лидеры партии ожидали гораздо лучших результатов, как и Советы, которые были весьма недовольны выступлением венгерских коммунистов. Несмотря на абсолютное большинство Партии мелких землевладельцев, коалиционное правительство пришлось сохранять под давлением советской власти, поскольку это было ключевым элементом стратегии советизации. Кроме того, в условиях, вызванных особыми потребностями восстановления разрушенной страны, было бы очень рискованно править с рабочими партиями в оппозиции, и западные великие державы также выступали за сохранение коалиции, в которой участвовали все основные партии.

С этого момента главной политической целью коммунистических лидеров стало исправление, как они говорили, результатов выборов, то есть использование всех возможных средств для получения гораздо большей доли политической власти, чем та, которую они смогли получить легитимным путем. Анализируя причины провала на выборах, они пришли к выводу, что одной из главных ошибок предвыборной кампании партии была недооценка важности национального вопроса, и именно поэтому они не смогли в достаточной степени подчеркнуть национальный характер коммунистической партии. В результате защита национальных интересов была монополизирована партией мелких собственников, что, как отмечалось, в значительной степени способствовало их победе. Поэтому уже в конце ноября 1945 года лидер компартии Ракоши на заседании Центрального комитета провозгласил новую линию политики, направленную на укрепление национального характера партии путем концентрации на вопросах, которые считались важными с точки зрения венгерского общественного мнения. К таким вопросам относились решительная позиция против преследования венгерского меньшинства в Чехословакии, призыв к освобождению венгерских военнопленных из Советского Союза и требование возвращения национального имущества, вывезенного на австрийские и немецкие территории в конце войны.

Реализация этой новой политики, однако, оказалась довольно сложной. После того как стало известно о запланированной на декабрь 1945 года встрече американских, британских и советских министров иностранных дел в Москве для обсуждения перспектив мирных договоров с бывшими европейскими союзниками Германии, в газетах мелких собственников стали появляться статьи, призывавшие сформулировать венгерские мирные цели. В то же время они предлагали расширить правовые претензии Венгрии до этнических границ, то есть вернуть территории Румынии, Югославии и Чехословакии, где венгерские меньшинства жили компактными блоками вдоль границы. Теоретически эти претензии были законны, поскольку эти территории были отделены от Венгрии в результате игнорирования самого основного руководящего принципа мирного урегулирования после Первой мировой войны: принципа самоопределения - или, другими словами, этнического принципа. С другой стороны, с точки зрения реальной политики такие надежды венгров были совершенно нереальны, поскольку мирное урегулирование после Второй мировой войны не основывалось на принципе восстановления исторической справедливости, а определялось исключительно реальными политическими и стратегическими интересами великих держав. Парадоксально, но если применение этнического принципа после Первой мировой войны отвечало интересам миротворцев (в большинстве случаев), поддерживая национальные амбиции более мелких союзников победивших держав Антанты, то использование того же принципа после Второй мировой войны было бы выгодно самим побежденным государствам, особенно Германии и Венгрии. Неудивительно, что этнический принцип, берущий начало в "Четырнадцати пунктах" президента Вильсона в 1918 году, был сразу же дискредитирован в 1945 году союзниками, использовавшими политику Гитлера по отношению к этническим немцам в Чехословакии в качестве прекрасного предлога.

С этой точки зрения, учитывая роль страны в войне, Венгрия находилась в наихудшем положении среди пяти бывших союзников Германии, готовившихся к заключению мирных договоров.

Руководители венгерских коммунистов хорошо понимали реалии и знали, что у Венгрии нет шансов против Югославии и Чехословакии, которые принадлежали победившим союзным державам. Что касается Румынии, бывшего сателлита самой Германии, то в этот ранний период политическая стабильность просоветского правительства Грозы представлялась венгерским коммунистам более важной, чем попытки вернуть населенные венграми территории. (Примечание: в то время судьба правительства меньшинства Грозы зависела от обладания Северной Трансильванией). Они также понимали, что выдвигать нереальные претензии по поводу границ было бы очень опасной игрой для коммунистов, поскольку решающая роль Советского Союза в спорных вопросах в Восточно-Центральной Европе к тому времени становилась все более очевидной, и общественное мнение, скорее всего, в конечном итоге обвинит венгерских выразителей интересов Москвы в несбывшихся надеждах. Поэтому коммунисты, несмотря на только что провозглашенную новую политику по национальной линии, заняли крайне жесткую позицию в дискуссии, развернувшейся в прессе по поводу возможных венгерских мирных целей в декабре 1945 - январе 1946 года.

Таким образом, руководство ВКП взяло на себя очередную непопулярную задачу, а сам главный идеолог партии Йожеф Реваи написал в рождественском номере ежедневной газеты ВКП "Szabad Nép" довольно грубую статью против возникновения ненужных и опасных иллюзий относительно мирных целей, в которой назвал выдвижение каких-либо территориальных претензий "национально-уничтожающим шовинизмом"."Он заявил, что, приняв участие в войне на стороне Германии, Венгрия потеряла право отвоевывать какие-либо территории у соседних государств. Поэтому, вместо того чтобы ставить под угрозу хорошие отношения с этими странами, поднимая вопрос о границе, венгерское правительство должно сосредоточиться на защите гражданских и коллективных прав венгерских меньшинств в этих странах.

Статья Реваи вызвала страстные публичные дебаты в пока еще более или менее свободной прессе между всеми четырьмя коалиционными партиями, в которых коммунистам удалось заручиться поддержкой только Социал-демократической партии (СДП), да и то лишь на время, оставив ХКП в полной изоляции с ее гиперреалистической позицией. В этом не было ничего удивительного, так как она была крайне непопулярна в Венгрии в период, когда национальные чувства пронизывали общественное мнение во всем восточно-центральноевропейском регионе, и в то же время было очевидно, что две из трех соседних стран - Чехословакия и Румыния - сами проводили резко националистическую политику. Опрос общественного мнения, проведенный в январе 1946 года, показал, что большинство венгерского населения, явно не заботясь о политических реалиях, надеялось на восстановление своих этнических границ. Большинство населения ожидало от мирного урегулирования возмещения исторической несправедливости, допущенной Трианонским договором 1920 года; следовательно, реалистическая позиция ВКП рассматривалась как простое безразличие к венгерским национальным интересам. В таких условиях провозглашение этой жесткой, хотя и реалистичной позиции обернулось для коммунистов новым фиаско в их борьбе за завоевание большей поддержки в венгерском обществе. Наконец, под давлением коммунистов дебаты в прессе пришлось запретить в административном порядке, но это не сильно помогло ВКП: эти дебаты означали для нее очередное политическое поражение. Партия потеряла даже свое прежнее влияние, значительная часть сочувствующих стала отворачиваться от коммунистов, а многие члены, в основном интеллектуалы, даже вышли из партии.

Лидеры партии вскоре нашли способ справиться с кризисом: в январе 1946 года коммунисты начали генеральную атаку на Партию мелких собственников, своего главного противника, чтобы ослабить сильные позиции, завоеванные ею на выборах, и одновременно расширить коммунистическое влияние в стране. В сотрудничестве с советским руководством Союзной контрольной комиссии они выдвинули против мелкобуржуазной партии экономические и политические требования, среди которых самым важным и опасным было давление на партию с требованием исключить двадцать одного ее представителя в парламенте, объявленного коммунистами реакционерами. Коммунистическая партия подкрепила эти требования организацией массовых демонстраций и в итоге в начале марта создала так называемый левый блок с участием партий коалиции (ГКП, СДП и НПП) и профсоюзов, естественно, исключив из него "Мелких собственников". Общая история создания этого блока достаточно хорошо описана историками, однако тот факт, что коммунисты использовали случай с мирным договором для достижения своих политических целей в этой игре, был раскрыт только после того, как после 1989 года исследователям стали доступны ранее совершенно секретные партийные документы.

Вскоре после неудачи в попытках убедить общественное мнение в реальности потенциальных мирных целей Венгрии, коммунистические лидеры проявили значительную гибкость и пересмотрели свою позицию. Они пришли к выводу, что в сложившихся обстоятельствах партия не может не поддерживать какие-то территориальные претензии. Поэтому, вместо того чтобы и дальше затягивать с такими требованиями, в их интересах было выяснить, есть ли надежда заручиться советской поддержкой таких претензий, и если да, то Коммунистическая партия сама должна сделать из этого вопроса капитал. Поэтому в конце января 1946 года Ракоши начал предварительные переговоры с Москвой, в результате которых была заключена следующая сделка: венгерским коммунистам было разрешено использовать потенциальное советское обещание относительно мирного договора в качестве средства в борьбе с Партией мелких землевладельцев в ходе продолжающегося политического кризиса. Согласно этому обещанию, если мелкие землевладельцы примут политические и экономические требования левых, советские лидеры будут готовы принять в Москве делегацию венгерского правительства во главе с премьер-министром Ференцем Надьем для обсуждения вопроса о подготовке мира и других экономических вопросов. Было также указано, что в этом случае Советы благосклонно отнесутся к претензиям Венгрии на незначительную полосу территории площадью от четырех до десяти тысяч квадратных километров, населенную преимущественно венграми, вдоль венгерско-румынской границы.

Судя по имеющимся источникам, весьма вероятно, что предложение об этой сделке было передано Ференцу Надь лично Ракоши. Цена, которую нужно было заплатить, была велика, но и вызов должен был быть большим для политика из Малых земель. Для него возможность возглавить делегацию в Москве и провести переговоры со Сталиным и другими лидерами, первыми среди некоммунистических политиков Восточной и Центральной Европы, означала надежду на осуществление главной цели его внешней политики, то есть надежду на то, что Советы не только юридически, но и практически признают его правительство и будут готовы принять некоммунистическую систему в Венгрии в долгосрочной перспективе.

Все это вполне соответствовало внешней политике кабинета Ференца Надь, которая, по сути, определялась четким и прагматичным осознанием сложившейся ситуации. С одной стороны, политики, принадлежавшие к центру мелких землевладельцев, питали надежды на то, что после подписания мирного договора с Венгрией советские войска будут выведены из страны, и это откроет путь к свободному определению курса развития страны - то есть, пользуясь сегодняшней терминологией, к построению и поддержанию рыночной экономики и парламентской демократии. Однако они также хорошо понимали, что Советский Союз, внезапно ставший мировой державой (а также новым соседом Венгрии), придавал огромное значение региону Восточно-Центральной Европы, который играл ключевую роль в его интересах безопасности. Поэтому с самого начала лидеры Партии мелких землевладельцев прилагали искренние усилия, чтобы завоевать доверие Сталина: они хотели, чтобы Советы рассматривали их партию как надежного и заслуживающего доверия партнера, чтобы Москва строила свою венгерскую политику на основе их партии, имевшей здоровое большинство в парламенте, а не на основе коммунистической партии, как это было в большинстве других стран советского пространства. Тем самым они хотели убедить Советы в том, что их долгосрочные интересы безопасности могут быть гарантированы в будущем некоммунистическим, но дружественным правительством во главе с Партией мелких собственников так же хорошо, как и режимом советского типа.⁹ Это было не что иное, как инстинктивная формулировка "финской модели"; поэтому не будет лишним сказать, что если бы в 1947-48 годах удалось каким-то образом избежать окончательной советизации Венгрии, то в последующие десятилетия даже "свободная Венгрия", скорее всего, проводила бы разумную внешнюю политику - в основном определяемую близостью Москвы, - проявляя большую сдержанность, подобно квазинейтралитету Финляндии в годы холодной войны.

Как бы то ни было, 12 марта 1946 года Партия мелких землевладельцев заявила, что принимает требования левого блока и исключает из партии двадцать представителей правого крыла. В тот же день, спустя всего несколько часов, Политический комитет Коммунистической партии принял резолюцию о том, что советскому правительству следует предложить принять венгерскую делегацию во главе с премьер-министром Ференцем Надьем для обсуждения вопроса о подготовке мира. Таким образом, исходя из имеющихся источников, можно с большой долей вероятности предположить, что сделка между Ракоши и Ференцем Надь, наряду с другими соображениями, в значительной степени способствовала первому членовредительству партии мелких землевладельцев, то есть отрезанию первого куска салями (по печально известной терминологии Ракоши), что впоследствии оказалось роковым шагом, приведшим в итоге к распаду партии и тем самым значительно облегчившим советизацию страны.

Ракоши не терял времени даром. В конце марта он отправился в Москву с секретной миссией, чтобы подготовить почву для правительственной делегации. 1 апреля он встретился со Сталиным и Молотовым, и все это свидетельствует о том, что Советы придавали большое значение вопросу поддержки венгерских коммунистов в создании как можно более сильных позиций.¹⁰ Выслушав историю успеха Ракоши, советские лидеры согласились принять венгерскую делегацию, но венгерскому правительству предстояло выполнить еще одно важное условие: менее чем за две недели подписать соглашения о создании шести совместных венгерско-советских компаний в области судоходства, гражданской авиации, нефти и добычи бокситов.¹¹ Переговоры экспертов продолжались уже несколько месяцев, но приемлемого для венгров решения к этому времени выработать не удалось, тем не менее соглашения о компаниях, которые заложат основу для советского экономического проникновения в страну, должны были быть подписаны до отъезда делегации.

Во время необычно продолжительного десятидневного визита венгерской делегации в Москву с 9 по 18 апреля советские власти сделали все, чтобы гости считали, что с ними обращаются как с равными.¹² Их принимали с церемониями, они участвовали в изнурительных и хорошо организованных экскурсионных программах, неоднократно встречались со Сталиным, Молотовым и другими правительственными чиновниками. Но поскольку венграм "посоветовали" не брать с собой в Москву экспертов, делегация была дипломатически совершенно не подготовлена; на самом деле переговоры были далеки от настоящих дипломатических переговоров. В вопросе о венгерских военнопленных и некоторых экономических вопросах, включая репарации, Советы пошли на незначительные уступки, но в области подготовки к миру они применили очень тонкую обманную тактику. Когда делегация представила свои альтернативные предложения о минимальном и максимальном изменении венгеро-румынской границы (11800 и 22000 км² соответственно), несмотря на потенциальное обещание советской поддержки, данное ранее Ракоши, единственной реакцией было то, что Советский Союз признал право венгерского правительства представить это требование на мирной конференции. В то же время Венгрии было предложено начать двусторонние переговоры с Румынией по этому вопросу, хотя Советы прекрасно понимали, что любая потеря территории приведет к падению правительства Грозы, поэтому рассчитывать на урегулирование между двумя странами было абсолютно безнадежно. Более того, для цинизма советской политики очень характерно, что во время самого визита венгерской делегации Грозу заверили, что советское правительство не допустит изменения существующей румыно-венгерской границы.

Сталин и его коллеги вели аналогичную двойную игру в отношении преследования венгерского меньшинства в Чехословакии. Сталин заявил, к удовлетворению венгерской делегации, что венгры там должны иметь свои гражданские права; поэтому советское правительство поднимет этот вопрос и попытается достичь мирного урегулирования. Однако в то же время, в процессе подготовки мира между великими державами, Советы полностью поддержали идею принудительного переселения 200 000 венгров из Чехословакии, и эту точку зрения в итоге публично изложил заместитель министра иностранных дел СССР А. Я. Вишинский на Парижской мирной конференции в сентябре 1946 года, назвав Венгрию плохой матерью за нежелание принять своих детей, вернувшихся домой.

Подводя итог, можно сказать, что московские переговоры были довольно успешными - но только для одной из сторон, и это были не венгры. Во время переговоров и встреч Сталин и его коллеги создали атмосферу, которая заставила неопытных венгерских политиков поверить, что в обмен на политические и экономические уступки и просоветскую внешнюю политику Советский Союз примет некоммунистическое правительство в Венгрии в качестве долгосрочного партнера. Более того, они заставили венгров поверить, не давая никаких конкретных обещаний, что Советы благосклонно отнесутся к мирным целям Венгрии и даже будут готовы поддержать незначительные территориальные претензии по отношению к Румынии.

После возвращения делегации не только мелкие политики лелеяли большие иллюзии относительно советской благосклонности. Сами коммунистические лидеры до поры до времени не понимали, что, выполняя роль сводников в этой политической игре, они сами использовались Советами в качестве марионеток. Как и премьер-министр Ференц Надь, министр иностранных дел Янош Дьёндьёши и другие мелкие чиновники, коммунисты делали довольно оптимистичные заявления - как конфиденциальные, так и публичные - о потенциальной советской поддержке венгерских мирных целей. Ракоши был настолько уверен в личном обещании Сталина, что 15 апреля, еще до возвращения правительственной делегации, он сообщил британскому посланнику в Будапеште, что "есть некоторая надежда, что Венгрия вернет себе часть Северо-Западной Трансильвании", поскольку Советский Союз положительно смотрит на этот вопрос и, по его информации, Англия и Америка не будут возражать против такой корректировки.¹⁵ Более того, они были настолько уверены в себе, что даже факт тайной миссии Ракоши и его посреднической роли был раскрыт, поскольку теперь коммунисты тоже хотели иметь свою долю в ожидаемом успехе. ВКП стремилась не только убедить венгерскую общественность в своей решающей роли в решении этого важного вопроса, но и конфиденциально проинформировать лидеров венгерского меньшинства в Румынии о скорых территориальных приобретениях. После московской поездки Миклош Васархели, журналист Szabad Nép, был направлен Реваи с этой миссией в Трансильванию. Более того, второй человек в ВКП, Эрнё Герё, провел тайную встречу с Георгиу-Деем и другими румынскими коммунистическими лидерами по этому вопросу в Трансильвании, но там последние решительно отвергли даже идею обсуждения территориального вопроса.¹⁸

Период больших ожиданий, однако, длился недолго. Публично объявленное решение Совета министров иностранных дел в Париже 7 мая 1946 года о восстановлении границ 1939 года между Венгрией и Румынией подействовало как холодная вода на венгерскую общественность и политиков. Ференц Надь попытался объяснить ситуацию, заявив, что это не окончательное решение великих держав по данному вопросу (конечно, это было так) и что оно может быть изменено позже в рамках мирной конференции.

Ракоши, должно быть, был еще больше удивлен таким неожиданным поворотом событий. Тем не менее, благодаря своему большому опыту в коммунистическом движении, он быстро понял, что у него нет другого выбора, кроме как подчиниться советскому решению и быть достаточно изобретательным, чтобы найти свой собственный путь выхода из кризиса. С тех пор он продолжал утверждать, что решение Парижа было принято по вине западных великих держав (что, конечно, не соответствовало действительности) и что именно венгерские реакционные силы следует винить в ухудшении международного положения страны.

Сами венгерские коммунисты выступали в роли марионеток в игре, где единственной целью Советов было использовать как своих союзников, так и врагов, чтобы создать более благоприятные условия для будущего захвата власти. Эта история - хороший пример того, как Советы использовали не только коммунистические партии в этих странах, но и все возможные средства, включая некоммунистические политические силы, то есть самих политических противников, для достижения своей главной стратегической цели: создания наиболее благоприятных политических и экономических условий для будущего коммунистического захвата власти.

Включение Венгрии в советский блок

Сталинское "стимулирование" в апреле 1946 года ускорило процесс советизации не только в Венгрии, но и во всей советской зоне. Впоследствии действия, направленные на устранение политических оппонентов, стали более интенсивными практически повсеместно в регионе. В духе тактики "салями" этот процесс начался с правых сил и закончился насильственным слиянием социал-демократических партий в Коммунистическую партию в 1948 году.

В Венгрии левый блок против Партии мелких землевладельцев послужил политической основой для устранения оппозиции, особенностью которой было то, что ХКП всегда управляла страной в коалиции с мелкими землевладельцами. С конца 1946 года традиционная политическая борьба вышла на новый уровень, а разоблачение "заговора против республики" послужило отличной платформой для смещения некоторых ключевых лидеров мелкобуржуазных партий. В феврале 1947 года арест советской тайной полицией Белы Ковача - генерального секретаря и сильного человека партии мелких землевладельцев - уже ясно указывал на то, что теперь коммунисты, при необходимости сотрудничая с Москвой, могут использовать любые средства против своих оппонентов. Вынужденная отставка премьер-министра Надь в июне 1947 года окончательно открыла путь для полного захвата власти ГКЧП: на основании ложного признания Ковача Надь был заподозрен в том, что сам знал о заговоре; поэтому, чтобы избежать ожидаемого ареста, он не вернулся домой из отпуска в Швейцарии и подал в отставку.¹⁹ Это был первый случай в регионе, когда некоммунистический (и открыто дружественный Западу) премьер-министр был снят "законными средствами". Кроме того, мы знаем о личной роли Сталина в этом деле, как это описано в мемуарах Матьяша Ракоши. По словам Ракоши, после того как он предложил советскому руководству арестовать Ференца Надь, по указанию советского посланника в Будапеште ему пришлось срочно ехать в Арад, расположенный недалеко от границы с Румынией. В Араде председатель Союзной контрольной комиссии в Румынии Иван Сусайков передал ему запечатанный конверт с посланием Сталина, в котором тот предупреждал Ракоши, что, по информации советских властей, Надь отправился в Швейцарию не на отдых, а для переговоров с "врагом" об исключении коммунистов из правительственной коалиции.²⁰ Хотя достоверность описания Ракоши некоторыми ставится под сомнение, именно на основании почти невероятно авантюрных обстоятельств можно предположить, что в рассказе описываются реальные события, не говоря уже о том, что Москва часто вмешивалась в вопросы венгерской политики гораздо меньшего масштаба; поэтому крайне маловероятно, что столь серьезная акция была бы предпринята без консультации с Советами.

Сильно ослабленное состояние Партии мелких землевладельцев, лишившейся своих непримиримых лидеров, а также все более неограниченный характер советского влияния хорошо характеризует тот факт, что Советы даже не доверили Ракоши избрание преемника Надь; вместо него В. П. Свиридов, глава Венгерской союзной контрольной комиссии, предложил отдать этот пост Лайошу Диньешу из Партии мелких землевладельцев, которого справедливо считали коммунистической марионеткой.

Все это подготовило почву для выборов в августе 1947 года, на которых благодаря новому избирательному закону, различным ограничительным мерам и фальсификации выборов ХКП стала крупнейшей партией с 22 процентами голосов, но левый блок смог набрать лишь 45 процентов голосов.І³ Таким образом, для создания правительственной коалиции им по-прежнему требовалось большинство от Партии мелких собственников.

Однако на тот момент она уже не являлась серьезным препятствием для полного захвата власти коммунистами. Осенью 1947 года при активном использовании тактики "салями" оппозиционные партии были либо дисквалифицированы, либо ликвидированы, а весной 1948 года произошла полная нейтрализация Партии мелких собственников. В своеобразном соответствии с ожиданиями Сталина, даже осенью 1947 года против оппозиции пришлось применять "законные" средства. Важно отметить, что с апреля 1946 года по сентябрь 1947 года углубление процесса советизации по-прежнему оставалось целью; ускорение и завершение этого процесса было предписано на учредительном заседании Коминформа. Но вскоре стало ясно, что полное поглощение должно быть завершено во всех странах региона как можно скорее. В Венгрии это произошло в июне 1948 года в результате насильственного слияния двух рабочих партий: ВКП и СДП.

К лету 1948 года в регионе произошел полный захват власти коммунистами. После этого непрерывное военно-политическое сотрудничество было обеспечено сетью двусторонних договоров о дружбе и взаимопомощи между Москвой и государствами Центральной и Восточно-Центральной Европы, непосредственно вошедшими в сферу советских имперских интересов. Стороны обязывались оказывать военную помощь в случае нападения на одну из них Германии или союзных ей государств и обязывались не участвовать в союзе против стороны, подвергшейся нападению. Советский Союз уже заключил подобное соглашение с Чехословакией в 1943 году и с Югославией и Польшей в 1945 году, поскольку эти государства считались союзниками во Второй мировой войне. С бывшими вражескими государствами - Болгарией, Венгрией и Румынией - договоры были подписаны только в 1948 году. Государства-члены советского блока, возникшего в 1947 году, также должны были заключить аналогичные соглашения друг с другом, так что в общей сложности пятнадцать таких двусторонних соглашений образовали созданную таким образом особую систему безопасности.

Образование НАТО в апреле 1949 года бросило серьезный вызов советскому блоку, однако при жизни Сталина не возникло мысли о создании аналогичного военно-политического многостороннего органа в восточно-центральноевропейском регионе. Логично возникает вопрос, почему такая организация не была создана в 1949 году, сразу после образования НАТО. Логика холодной войны диктовала бы это, и во многих других случаях модель "действие-реакция" была ответом: за планом Маршалла в 1947 году последовало создание Коминформа, а в 1949 году - Совета экономической взаимопомощи (Comecon); в 1948 году за провозглашением государства Южная Корея последовало создание Корейской Народно-Демократической Республики; а на основание Федеративной Республики Германия в мае 1949 года последовал ответ в виде Германской Демократической Республики в том же году. В большинстве случаев советская реакция занимала не более пары месяцев. В 1949 году, за восемь лет до западноевропейской экономической интеграции и создания общего рынка, был создан Комекон - организация экономического сотрудничества Советского Союза и стран Центральной и Восточно-Центральной Европы. Иными словами, идея интеграции как таковой была не чужда сталинскому руководству, но отношения между центром в Москве и его союзниками в эту классическую эпоху холодной войны характеризовались прямым ручным управлением и в основном строго централизованной военной экономикой. Многосторонний механизм принятия решений, даже в формальном варианте, несомненно, внес бы путаницу в работу этой машины. Поэтому создание многосторонней военно-политической организации, регулярно проводящей встречи и состоящей из государств-членов, теоретически обладающих равным статусом, не вписывалось в политическую философию Сталина. Таким образом, отношения, регулируемые двусторонними отношениями с союзниками, больше соответствовали реальной иерархии между центром и государствами периферии.

Созданный в январе 1949 года, Комекон стал первой интеграционной организацией государств советского блока, но во времена Сталина он фактически не работал. Вместо этого каждая страна проводила автаркическую экономическую политику, а существовавшая незначительная двусторонняя торговля характеризовалась бартером. Таким образом, создание Коминформа на раннем этапе было скорее символическим шагом, свидетельствующим об объединении советского блока. Коминформ также не сыграл той координирующей роли, которая была отведена ему на учредительной конференции в сентябре 1947 года. Во-первых, это была организация коммунистических партий, а не государств, но, что более важно, с конца 1949 года и до своего роспуска в апреле 1956 года Коминформ не провел ни одного значимого мероприятия, за это время не состоялось ни одного заседания. После инаугурационного заседания было созвано всего две конференции: первая, в Бухаресте в июне 1948 года, была посвящена критике югославской партии, а на последней, в ноябре 1949 года, задачей было окончательное исключение Тито и Югославии из советского блока. Правда, секретариат Коминформа в принципе существовал в Москве, но о его работе до сих пор известно не так много. Самым заметным проявлением организации стал журнал "За прочный мир, за народную демократию! Это был официальный орган организации, издававшийся во всех странах блока на местном языке, а также на английском, французском и испанском, и вскоре он стал одним из главных рупоров международной пропаганды, направляемой из Москвы.

До смерти Сталина в 1953 году даже саммит лидеров советского блока был созван лишь однажды, но тогда ставки были высоки. Секретное совещание в Москве с участием партийных лидеров и министров обороны с 9 по 12 января 1951 года было созвано Сталиным спустя чуть более полугода после начала Корейской войны, чтобы скоординировать наращивание военного потенциала стран блока.В своей "программной речи" Сталин дал диалектический анализ состояния отношений между Востоком и Западом: Соединенные Штаты хотели бы начать войну, но пока не могут ее начать; поэтому к тому времени, когда Соединенные Штаты смогут начать войну, примерно через два-три года, государства советского блока должны иметь мощные армии, сдерживающие агрессора от действий:

В последнее время возникло мнение, что Соединенные Штаты - непобедимая держава и готовы развязать третью мировую войну. Однако, как выяснилось, США не только не готовы начать третью мировую войну, но и не в состоянии справиться даже с небольшой войной, такой как война в Корее. Очевидно, что США необходимо еще несколько лет для подготовки. США увязли в Азии и останутся там прижатыми в течение нескольких лет. Тот факт, что США увязнут в Азии на ближайшие два-три года, является очень благоприятным обстоятельством для нас, для мирового революционного движения. Эти два-три года мы должны умело использовать. У США есть атомная мощь, у нас она тоже есть. У США большой флот, но их флот не может играть решающей роли в войне. У США есть современные военно-воздушные силы, но их военно-воздушные силы слабы, слабее наших. Наша задача - использовать имеющиеся в нашем распоряжении два-три года для создания современных и мощных вооруженных сил. Мы способны это сделать, у нас есть все предпосылки для этого. Китай создал лучшую армию, чем армии стран народной демократии. Ненормально, что у вас слабые армии. Эту ситуацию необходимо переломить. Вы, народные демократии, должны в течение двух-трех лет создать современные и мощные армии, которые должны быть боеспособными к концу трехлетнего периода.

После выступления Сталина министры обороны представили подробные отчеты о готовности своих вооруженных сил. Из докладов следовало, что ни один из союзников Москвы по советскому блоку не был готов к войне. Маршал Рокоссовский, министр обороны Польши, предположил, что в случае с его страной они смогут оправдать эти ожидания, но гораздо позже запланированного срока (1953 год): к концу 1956 года. Червенков, лидер болгарской партии, выразил аналогичные опасения. Однако Сталин коротко заявил, что если поляки (и болгары) не могут гарантировать, что третья мировая война не разразится до 1953 года, то они должны выполнить это указание.

По предложению Сталина была создана плановая комиссия под руководством министра обороны СССР маршала Александра Васильевского, в которую вошли представители всех стран-участниц. 10 и 11 января комитет составил подробные планы развития отдельных государств в здании штаба Советской Армии, согласно которым преимущественно отсталые страны должны были в течение трех лет создать при советской помощи передовую военную промышленность и боеспособную современную армию. Комитет также определил предполагаемое количество солдат в каждой стране:

Польша: 350 000 в мирное время, 900 000 в военное время

Чехословакия: 250 000 в мирное время, 700 000 в военное время

Венгрия: 150 000 в мирное время, 400 000 в военное время

Румыния: 250 000 в мирное время, 600 000 в военное время

Болгария: 140 000 в мирное время, 400 000 в военное время

Всего: 1 140 000 в мирное время, 3 000 000 в военное³²

В то время как другие находили численность своей страны чрезмерной, Ракоши, который хотел бы стать лучшим учеником Сталина, был недоволен численностью венгерской армии в мирное время. Он позаботился о том, чтобы эта проблема была решена, и к 1952 году численность венгерской армии составила 210 000 человек.

В ответ на румынское предложение на совещании было принято решение о создании постоянного органа для координации военных и армейских разработок. На пленарных заседаниях Сталин неоднократно решительно поддерживал этот план, так что можно справедливо подозревать, что за ним стояло предварительное советско-румынское секретное соглашение. Председателем комитета был избран Николай Булганин, который работал в Москве с двумя постоянными представителями от каждой страны (один военный и один гражданский). На данный момент, однако, мы по-прежнему мало знаем о деятельности комитета, что довольно удивительно, учитывая, что в большинстве стран бывшего советского блока соответствующие документы стали открыты для изучения после 1989 года. Таким образом, этот комитет нельзя считать предшественником Организации Варшавского договора, созданной в 1955 году, тем более что Сталин подчеркивал, что этот комитет должен работать в условиях строгой секретности.

Несмотря на то, что записи этой встречи многие рассматривают как свидетельство планов Сталина по войне с Западом, на самом деле Сталин не формулировал намерений СССР в отношении войны; напротив, он провозгласил свою стратегию сдерживания. Другими словами, он заявил, что единственный способ избежать войны, которую могут развязать американцы, - это создать сильную и мощную армию в советском блоке: "Напомню, что три года в нашем распоряжении не для того, чтобы спать, а для того, чтобы вооружаться, и вооружаться хорошо. Почему это необходимо? Это необходимо в связи с образом мыслей империалистов: они имеют привычку нападать на безоружные или слабо вооруженные страны, чтобы ликвидировать их, но они держатся в стороне от хорошо вооруженных стран. Вот почему вам нужно вооружиться во время этой передышки, и вооружиться хорошо, чтобы империалисты уважали вас и держались от вас подальше". То есть на секретном коммунистическом саммите в январе 1951 года Сталин фактически пересмотрел свой прежний тезис о неизбежности войны. Это даже не удивительно в свете того, что всего месяц спустя в интервью "Правде" он публично высказал тезис о том, что войны между Востоком и Западом можно избежать. Все это можно рассматривать даже как теоретическую основу для процесса разрядки, начавшегося после 1953 года: Послание Сталина Западу было направлено на то, чтобы корейская война не рассматривалась как подготовка к советскому вторжению в Западную Европу, поскольку Кремль по-прежнему был заинтересован в сохранении европейского статус-кво, установленного в 1945 году. Той же цели могла служить речь легендарного советского пропагандиста Ильи Эренбурга, произнесенная несколькими месяцами ранее, в ноябре 1950 года, в которой он провозгласил важность мирного сосуществования.

Интеграция Венгрии в советский блок, формально установленная осенью 1947 года, могла быть осуществлена без особых трудностей после августовских выборов 1947 года. На международном уровне это означало, прежде всего, присоединение к определенному виртуальному военному пакту, состоящему из двусторонних договоров. В 1947-1949 годах Венгрия заключила двусторонние договоры о дружбе и сотрудничестве со всеми странами-членами советского блока: с Югославией - в декабре 1947 года, с Румынией - в январе 1948 года, с Советским Союзом - в феврале 1948 года, с Польшей - в июне 1948 года, с Болгарией - в июле 1948 года. С Чехословакией договор был подписан только в апреле 1949 года из-за репрессивной политики пражского правительства по отношению к венгерскому меньшинству.

Во внутренней политике объединение двух рабочих партий в июне 1948 года открыло путь для адаптации сталинской политико-экономической модели. Введение однопартийной системы и плановой экономики - полная национализация промышленности, банковского сектора и торговли - было завершено к 1949 году. Советизация образования, культуры и науки была завершена к 1950-51 гг. Все эти преобразования поддерживались привлечением большого числа советских советников. Примечательно, однако, что странам Центральной и Восточно-Центральной Европы не пришлось полностью перенимать советскую модель - в них сохранялись парламенты и действовали зонтичные организации типа Народного фронта, имитировавшие многопартийную систему. (В СССР такого не было.)³⁸ Кроме того, в некоторых странах, таких как Польша, Чехословакия и ГДР, даже некоторые из так называемых партий-попутчиков могли продолжать свою деятельность, им "всего лишь" нужно было принять руководство Коммунистической партии и "программу построения социализма". Подобные партии, такие как Национальная крестьянская партия и Партия мелких землевладельцев, все еще участвовавшие в выборах 1949 года, не были официально запрещены и в Венгрии, однако, по современным понятиям, они просто "канули в Лету".

С осени 1947 года возможности для внешнеполитического маневра Венгрии резко сократились, а с 1948 года внешние отношения страны стали характеризоваться полным подчинением Советскому Союзу. Параллельно с формирующимся культом личности Ракоши его привилегией стала связь с "Центром" в Москве, то есть со Сталиным. Основным средством связи после 1949 года была телеграфная связь, а также специальная секретная телефонная линия без подслушивания. В то же время Ракоши посчастливилось неоднократно лично консультироваться со Сталиным: в период с 1949 по 1953 год нам известно о девяти таких встречах, в основном в Москве или в других местах Советского Союза.

Из имеющихся документов вырисовывается образ особо инициативного Ракоши, как будто пытающегося просто подтвердить современный лозунг "Ракоши - лучший венгерский ученик Сталина". На самом деле он старался не обращать внимания на прилагательное "венгерский", поскольку действительно хотел играть видную роль во всем советском блоке. Его амбиции были не совсем беспочвенны: согласно принципу "одноглазый - король среди слепых", после 1949 года в советском блоке было не так много соперников. Болгарин Димитров, герой Лейпцигского процесса 1933 года, игравший видную роль в международном коммунистическом движении, умер в 1948 году. Югослав Тито, благодаря своей выдающейся роли и военным успехам во Второй мировой войне, втайне мечтал о должности гауляйтера региона. Однако теперь он стал более ненавистным врагом, чем сам американский президент Трумэн. Восточный немец Вальтер Ульбрихт также имел заметную историю рабочего движения, но, к его несчастью, в 1949 году он стал лидером советского марионеточного государства ГДР, которое не было признано никем за пределами советского блока и поэтому не имело большого международного авторитета. Георге Георгиу-Деж в Румынии был "домашним" коммунистом, никогда не жившим в Советском Союзе, что всегда считалось большим недостатком в Кремле, тем более что он вел постоянную междоусобную борьбу с фракцией москвичей в своей партии, которая закончилась только в 1952 году, со смещением Аны Паукер. Наконец, Бирут в Польше и Червенков в Болгарии были новичками; оба стали лидерами только в 1948 году, сменив Гомулку и Димитрова соответственно.

В то же время Ракоши мог похвастаться известным международным героическим прошлым: он был членом руководства недолговечной Венгерской советской республики 1919 года, а с 1920 по 1924 год представлял Коминтерн в нескольких европейских странах, занимая с 1921 года пост одного из секретарей этой организации. В 1924 году он нелегально вернулся в Венгрию, где в 1925 году был приговорен к восьми годам тюремного заключения. Его речь, произнесенная в последнем слове на суде, сделала его всемирно известным, а лозунг "Освободите Ракоши" стал широко популярным требованием европейского рабочего движения. В общей сложности он провел в тюрьме в Венгрии шестнадцать лет. Поскольку в то время, после пакта Молотова-Риббентропа от августа 1939 года, Советский Союз был квази-союзником нацистской Германии, Сталин хотел сделать дружеский жест в сторону венгерского правительства, поэтому в октябре 1940 года Ракоши был освобожден (вместе с Золтаном Вассом) в обмен на знамена, захваченные в качестве добычи во время Освободительной войны 1848-49 годов царской армией.⁴¹ После освобождения Ракоши чествовали в Москве как героя международного рабочего движения, а на церемонии 7 ноября ему выпала честь стоять рядом со Сталиным на трибуне на Красной площади. Хотя ни Ракоши, ни его коллеги по советскому блоку не имели высшего образования, Ракоши выделялся среди них тем, что говорил на четырех языках, включая английский. Таким образом, он был единственным членом венгерской правительственной делегации, посетившей Вашингтон в июне 1946 года, который мог говорить с президентом Трумэном без переводчика. Он также был единственным коммунистическим лидером в регионе, который лично беседовал с американским президентом и премьер-министрами Великобритании и Франции.

Все это, вероятно, придавало Ракоши политические амбиции, которых не было у других, поэтому он чувствовал ответственность за судьбу коммунистической системы не только в своей стране, но и в других государствах блока. Поэтому, стараясь во всем следовать политике Сталина, он часто пытался играть активную роль в международных делах. Связь со Сталиным была довольно односторонней, поскольку советский лидер редко отвечал на предложения и планы Ракоши, а также на предпринятые или запланированные им действия. Это давало Ракоши некую относительную автономию: он мог проявлять инициативу, и пока не было четкого запрета или отказа со стороны Москвы, проблем не возникало. Таким образом, с 1948 года Ракоши снабжал чехословацкое руководство секретной информацией о ненадежных, "предательских" элементах в их кругах. Летом 1949 года, во время подготовки процесса над Райком, он составил документ о шести коммунистических партиях на основе признаний американца Ноэля Филда, обвиняемого по этому делу, который он лично представил Сталину в Москве. Генерал Шандор Ногради, ветеран гражданской войны в Испании, был направлен в Варшаву, а Габор Петер, глава АВХ, венгерской секретной службы, отправился в Бухарест, чтобы предоставить секретную информацию местному руководству и просветить их о том, кого он считал их "врагами"⁴² Очевидно, целью Ракоши было предоставить достаточно боеприпасов для все еще колеблющихся братских партий, чтобы организовать собственные показательные процессы против Тито, подобно Албании и Венгрии. Он также смело вторгался в вопросы более широкого международного масштаба; так, в августе 1949 года он сообщил Сталину о своих подозрениях, что Луис Вайншток, один из лидеров Коммунистической партии США, находившийся в то время с визитом в Будапеште, был провокатором и был связан с процессом Райка. В июле 1950 года, вскоре после начала Корейской войны, он обратился к Сталину с амбициозным планом оказания Венгрией медицинской помощи "атакованной" Северной Корее и сразу же предложил отправить целый госпиталь, на что получил согласие.⁴³ Военный госпиталь, построенный, финансируемый и управляемый венгерскими врачами и персоналом, был создан в 1950 году в городе Саривон и логично назван в честь Матьяша Ракоши.

С лета 1948 года, когда после резкой критики политики Белграда на бухарестском заседании Коминформа можно было ожидать исключения Тито из советского блока, основные усилия Ракоши были направлены на радикальное изменение его собственного отношения к Югославии. Венгеро-югославские отношения с 1945 года были на редкость хорошими, особенно в свете серьезных конфликтов с Чехословакией. Не только межгосударственные отношения были прекрасными, но и лидеры венгерской коммунистической партии, включая самого Ракоши, часто тайно посещали для консультаций Тито, который считался потенциальным региональным лидером благодаря своему международному авторитету. В декабре 1947 года Тито совершил четырехдневный официальный визит в Будапешт, где его приняли с большими церемониями. В беседе с Молотовым 29 апреля 1947 года Ракоши искренне признался, что отношения Венгрии с Югославией лучше, чем с Советским Союзом. Поэтому неудивительно, что в декабре 1947 года, во время визита Тито, Венгрия подписала с Югославией первый в советском блоке договор о дружбе и сотрудничестве.

Таким образом, параллельно с углублением советско-югославского конфликта, с 1949 года Ракоши делал все возможное, чтобы его собственное дружественное Югославии прошлое было забыто, и в качестве компенсации пытался играть роль лидера антититовской кампании во всем советском блоке. Это привело к тому, что главным "обвиняемым" на процессе Райка - первом сталинском показательном процессе в Венгрии в сентябре 1949 года - на самом деле был сам Тито, а настоящие обвиняемые были ответственны за раскрытие его дьявольских планов в своих сфабрикованных признаниях.

Венгерское руководство также активно участвовало в осуществлении и поддержании экономической блокады Югославии. Так, Ракоши не стеснялся вмешиваться во внутренние дела братского государства ради святой цели; в марте 1949 года он направил через Москву Клементу Готвальду послание, в котором сообщал, что остановил поставки чехословацких военных материалов в Югославию, которые шли через венгерскую территорию.

Одним из главных событий антититовской пропаганды стала третья, и последняя, конференция Коминформа, на которой была поставлена единственная задача - исключить Югославию из советского блока. Встреча состоялась 16-19 ноября 1949 года в Венгрии, на курорте Галятетё в горах Матра. Возможно, выбор места рассматривался как "игра в награду" Ракоши за успешное проведение процесса над Райком и его выдающиеся результаты в пропагандистской кампании против Тито. Как правило, точное место проведения встречи держалось в секрете на протяжении десятилетий; в официальных документах говорилось лишь о том, что встреча состоялась в Венгрии.

В период с 1949 по 1953 год венгеро-югославские отношения достигли небывалого апогея. Население было переселено из приграничной зоны, была создана герметичная система охраны границы, подобная австрийской, с минным полем, и даже мелкие вооруженные инциденты на границе стали частыми. Постановление Коминформа от ноября 1949 года классифицировало Югославию как союзника империалистических держав, готовящегося к новой войне, и фактически Белград стал главным врагом не только для Венгрии, но и для всего советского блока. Ракоши заявил, что в этой ситуации "опасность войны представляет прежде всего Югославия". Уже в то время венгерская армия начала подготовку к отражению нападения Югославии и к успешному контрнаступлению.

Лишь несколько лет назад исследователи обнаружили, что в период с 1949 по 1953 год на шестисоткилометровой венгерско-югославской границе была построена - за огромные деньги - крепостная система, которую мы с полным правом можем назвать венгерской линией Мажино, то есть между Венгрией и ее коммунистическим южным соседом была установлена гораздо более сильная пограничная защита, чем между Венгрией и ее капиталистическим западным соседом, Австрией. Это противоречие, конечно, объясняется не только антиюгославской паранойей того времени, но и тем, что восточная часть Австрии до осени 1955 года находилась под советской оккупацией, а значит, Венгрии не нужно было готовиться к нападению с этого направления.

Несмотря на все это, дипломатические отношения между двумя странами не были разорваны, но были сведены к минимально возможному уровню. Правда, в 1951 году Ракоши взял инициативу в этом вопросе на себя и попытался получить у Сталина разрешение на разрыв дипломатических отношений с Югославией. Согласно венгерским источникам, в марте 1951 года было совершено публичное нападение на венгерского поверенного в делах в Белграде, причем нападавшие напали на него и его водителя. В последующем обмене дипломатическими нотами Ракоши попытался обострить ситуацию, даже предложил Сталину объявить югославского поверенного в делах в Будапеште "заложником", не только лишив его дипломатического иммунитета, но и не допустив его выезда из страны. Однако Сталин, обычно проявлявший сдержанность по отношению к Белграду, посоветовал ему не "обострять вопрос с югославами". В конце концов оба дипломата вернулись домой, а дипломатические миссии были сокращены до одного административного сотрудника.

После 1949 года отношения с Западом были радикально ухудшены, а контакты между будапештским представительством и венгерским правительством сведены к минимуму с целью поддержания лишь формальных дипломатических отношений. Экономическое эмбарго, применявшееся США с 1948 года против стран советского блока (с 1949 года в рамках Координационного комитета по многостороннему экспортному контролю поначалу не представлял собой серьезного спада в традиционно слабых венгеро-американских экономических отношениях. Серьезное ухудшение отношений в 1948-1949 годах было спровоцировано венгерским правительством путем организации показательных судебных процессов с целью добиться национализации принадлежащих США компаний MAORT и Standard Electric без выплаты компенсации. Несколько венгерских руководителей этих компаний, а также американец Роберт Фогелер и британец Эдгар Сандерс были приговорены к серьезным тюремным срокам за шпионаж в феврале 1950 года, а двое венгерских руководителей были казнены. В ответ Соединенные Штаты закрыли венгерские консульства в Нью-Йорке и Кливленде, запретили своим гражданам въезд в Венгрию и приостановили работу венгерского реституционного комитета в американской зоне в Германии, который отвечал за обнаружение и возврат венгерских товаров. Великобритания уже прекратила текущие торговые переговоры в декабре 1949 года и ввела экономическое эмбарго против Венгрии.

В то время в американском представительстве работали 70 американских сотрудников (из них 22 дипломата, в том числе 7 военных) и 103 венгерских сотрудника, то есть всего 173 человека. По сравнению с размерами и значимостью страны эта цифра была чрезвычайно высока, поэтому неудивительно, что в 1950 году - в самый холодный период холодной войны - по требованию венгерского правительства это число пришлось сократить вдвое. С конца 1949 года главной задачей американского представительства было добиться освобождения Фогелера. В ходе секретных переговоров между правительствами двух стран венгерская сторона проявила серьезные амбиции: за освобождение американского "шпиона" они требовали не только отмены санкций, введенных Вашингтоном, но и возвращения венгерской короны, которая стала "военнопленной" в американской зоне Германии и с тех пор охранялась в США. Кроме того, они добивались изменения частоты "Голоса Америки", который мешал внутреннему вещанию. План в целом удался, так как в итоге Вашингтон, кроме возвращения короны, удовлетворил все венгерские требования; таким образом, Фогелер смог покинуть страну в апреле 1951 года. Активное поведение Ракоши, о котором говорилось ранее, подтвердилось его попытками привнести мировые политические аспекты даже в такое двустороннее дело о заложниках: он заявил Москве, что освобождение Фогелера было бы возможно раньше, но он принял во внимание интересы советского блока в связи с развитием Корейской войны.

В апреле 1952 года, в разгар Корейской войны, в Москве состоялась международная экономическая конференция, главной темой которой стало развитие экономических отношений между Востоком и Западом. Помимо лидеров стран советского блока, на встрече присутствовал ряд западных экономических игроков, которые надеялись открыть "восточные" рынки, хотя западные правительства пытались воспрепятствовать их участию. История этого важного международного форума была известна лишь недавно, когда о нем написал Михаил Липкин. Хотя серьезного прорыва на этой встрече не произошло, советское руководство не теряло надежды. Важным сигналом стало и то, что в октябре 1952 года в своей речи на Девятнадцатом съезде КПСС Георгий Маленков решительно призвал к расширению торговых отношений между Востоком и Западом. Особое значение с точки зрения развития отношений между Востоком и Западом имеет тот факт, что тезис о мирном сосуществовании уже был включен в официальные подготовительные материалы конференции, хотя в итоговые документы он еще не был включен.⁵⁶ В то же время, как мы видели, этот тезис уже появился в ноябре 1950 года в полуофициальной версии в речи Ильи Эренбурга в Варшаве, которая свидетельствовала о том, что советское руководство постоянно работает над тем, чтобы как-то улучшить отношения между Востоком и Западом. Хотя на Московской экономической конференции в апреле 1952 года не было достигнуто серьезного прорыва, эта встреча также свидетельствовала о том, что до смерти Сталина в марте 1953 года уже начались процессы, направленные на снижение напряженности холодной войны и восстановление в той или иной форме сотрудничества между Востоком и Западом.

Венгерское руководство также включилось в осторожный процесс открытия Западу, когда с начала 1952 года оно попыталось хотя бы частично восстановить экономические отношения с западными государствами, которые после 1949 года находились на низшей точке. Наиболее перспективными были отношения с Великобританией. В 1949 году Великобритания приостановила торговые отношения с Венгрией из-за заключения в венгерскую тюрьму британского бизнесмена Эдгара Сандерса, поэтому ситуация казалась относительно простой. Уже в феврале 1950 года, когда был вынесен приговор Сандерсу, руководство Ракоши начало тайные переговоры с британским правительством. В принципе, венгерское руководство было готово освободить заключенного в обмен на снятие торгового эмбарго. Однако переговоры не увенчались успехом, поэтому в ноябре 1952 года венгерская сторона изменила тактику, подчеркнув, что дело Сандерса не будет обсуждаться вместе с экономическими вопросами. В январе 1953 года было объявлено, что в обмен на Сандерса британцы должны освободить малайзийского коммуниста Ли Менга, приговоренного к смерти по обвинению в терроризме в своей стране, бывшей в то время британской колонией.⁵⁹ В своих мемуарах Ракоши пишет, что идея исходила от Молотова, с которым он встретился в октябре 1952 года на Девятнадцатом съезде КПСС в Москве.⁶⁰ Таким образом, Советы пытались придать сделке аспект холодной войны, а для публики они хотели обозначить ее как "обмен пленными", что также свидетельствовало бы о бескорыстной помощи советского блока колониальным народам, борющимся за свою свободу. Примечательно, что, апеллируя к "сложной позиции" британцев, венгерская сторона пыталась добиться и частичной отмены списка КОКОМ, ограничивавшего экспорт стратегических товаров в коммунистические страны. Британское правительство, изначально настроенное на сделку с Сандерсом, отказалось принять идею обмена заключенными, поэтому в марте 1953 года переговоры были приостановлены.

Однако в августе 1953 года пришедшее к власти правительство Имре Надь, приняв одно из первых внешнеполитических решений, безоговорочно освободило Сандерса. В ответ британское правительство немедленно отменило экономическое эмбарго, и осенью 1953 года началась дипломатическая подготовка к возобновлению венгеро-британских финансовых и торговых переговоров, что в итоге привело к заключению финансового соглашения в июне 1956 года.⁶¹ Это был значительный результат в данных обстоятельствах, поскольку аналогичный договор между Венгрией и США был заключен только в 1973 году.

Глава 3. Восточно-Центральная Европа и первая фаза длительной разрядки, 1953-1956 гг.

Разрядка заново: Взаимозависимость и вынужденное сотрудничество

Существует несколько интерпретаций разрядки, но в мейнстримной науке преобладает идея, что это период между 1969 и 1975 годами, когда ослабление напряженности в отношениях между Востоком и Западом дало впечатляющие результаты, включая урегулирование германского вопроса, американо-советское соглашение об ограничении вооружений и двустороннее сотрудничество, в конечном итоге завершившееся подписанием Хельсинкского заключительного акта. Однако существуют убедительные доказательства того, что на самом деле разрядка началась в 1953 году и действовала непрерывно вплоть до распада Советского Союза в 1991 году. Доказательство этого тезиса, который может многих удивить, безусловно, нуждается в подробном объяснении.

Эпоха между 1953 и 1956 годами до сих пор остается спорным вопросом с точки зрения ее значения в мировой политике, отмеченная целым рядом политических событий и тенденций, таких как начало разрядки, многообещающая попытка снять напряженность между Востоком и Западом в "женевском духе", с одной стороны, и исторически важный Двадцатый съезд Коммунистической партии Советского Союза, с другой, серьезные конфликты, такие как восстание в Восточной Германии в 1953 году, война в Индокитае, кризис в Тайваньском проливе," и исторически важный ХХ съезд КПСС, с одной стороны, и серьезными конфликтами, такими как восстание в Восточной Германии 1953 года, война в Индокитае, кризис в Тайваньском проливе, восстание в Познани в июне 1956 года, октябрьские события 1956 года в Польше, Венгерская революция и Суэцкий кризис 1956 года, с другой стороны. Поскольку в эти годы в отношениях между Востоком и Западом не было достигнуто впечатляющих и ощутимых результатов (соглашений) - за исключением окончания Корейской войны, урегулирования в Индокитае и завершения Австрийского государственного договора, - принято считать, что этот короткий период был ранней неудачной попыткой улучшить отношения между Востоком и Западом, но логика холодной войны превалировала до следующего десятилетия, и настоящая разрядка началась только в середине или конце 1960-х годов.

Однако анализ некогда совершенно секретных документов с самых высоких уровней принятия решений делает все более очевидным, что важнейшей тенденцией в отношениях между Востоком и Западом в период становления между 1953 и 1956 годами было - несмотря ни на какие тревожные события или пропаганду - взаимное и постепенное осознание и понимание того факта, что два господствующих военно-политических блока и идеологии должны жить бок о бок и терпеть друг друга, чтобы избежать третьей мировой войны, неизбежно развязанной с применением термоядерного оружия, которая непременно приведет к полному уничтожению человеческой цивилизации.

Осознание этого означало столь решительные перемены в отношениях между Востоком и Западом, что не будет лишним выделить две принципиально разные фазы холодной войны: до и после 1953 года. Я считаю период между 1953 и 1956 годами - вопреки тому, что многие думают и сегодня, - не только многообещающей, но неудачной попыткой реализовать политику разрядки, но и важной вехой, после которой холодная война стала означать нечто иное, чем прежде.

На мой взгляд, главной особенностью отношений конфликтующих сверхдержав после 1953 года стала, несмотря на постоянно усиливающееся соперничество в гонке вооружений, постоянная взаимозависимость и вынужденное сотрудничество Соединенных Штатов и Советского Союза и их соответствующих военно-политических блоков, хотя имманентный антагонизм, безусловно, сохранялся. Конкуренция, конфликт и конфронтация оставались постоянными элементами структуры холодной войны, но теперь они всегда были подчинены и контролировались элементами разрядки: взаимозависимостью и вынужденным сотрудничеством с целью избежать прямой военной конфронтации сверхдержав любой ценой.Эта модель начала формироваться в 1953 году, активизировалась в 1955-56 годах, а затем дала более впечатляющие результаты, начиная с середины 1960-х годов, превратившись в порой почти циничное сотрудничество сверхдержав, которое время от времени нарушалось как реальными, так и (чаще) псевдокризисами, вызывавшими временное напряжение в отношениях между Востоком и Западом, а иногда и не очень.

Справедливо возникает вопрос, почему 1953 год следует считать переломным. Возможно, и раньше лидеры сверхдержав, включая Сталина, фактически не планировали нападения на другую сторону, хотя и не исключали возможности развязывания войны своим противником. Таким образом, фундаментальные изменения были связаны не со смертью Сталина, а с развитием технологий. Испытание H-бомбы было проведено Соединенными Штатами в 1952 году, за ним последовало советское испытание в 1953 году. В действительности опыт беспрецедентной разрушительной силы атомной бомбы в 1945 году не привел к радикальным изменениям в стратегическом мышлении относительно будущих войн. Даже после того, как в 1949 году Советский Союз стал ядерной державой, предполагалось, что в случае массированного применения А-бомб обеими сторонами в вооруженном конфликте противник может быть побежден в третьей мировой войне. Тревожная мысль о том, что такой конфликт может привести к полному уничтожению человеческой цивилизации в результате разрушений и длительного ядерного излучения, распространяющегося по всему земному шару, возникла только после изобретения Н-бомбы. Именно серия испытаний H-бомбы с постоянно растущей мощностью в 1952-1955 годах показала политикам, что новую войну, развязанную термоядерным оружием, выиграть невозможно. Поэтому неудивительно, что шокирующая идея MAD (взаимного гарантированного уничтожения) была "изобретена" Джоном фон Нейманом в середине 1950-х годов, хотя сам термин и доктрина стали общеупотребительными лишь десятилетие спустя. Осознание всего этого привело к раннему пониманию того, что в таких обстоятельствах другая сторона просто не может хотеть начать войну, и вскоре, как самый важный результат встречи четырех держав на высшем уровне в Женеве в июле 1955 года, стало очевидно, что она действительно не хочет начинать войну.

Традиционные концепции разрядки основаны на линейной и эксклюзивной интерпретации отношений между холодной войной и разрядкой. Эти интерпретации в основном применяют модель, согласно которой - с некоторым упрощением - в каждый конкретный момент времени существовала либо холодная война, либо разрядка. То есть, когда отношения между сверхдержавами были плохими, этот период можно назвать холодной войной; когда они были хорошими, это была разрядка. На самом деле эти отношения вовсе не были линейными, и эти две категории, конечно, не были взаимоисключающими. Они не могли и не заменяли друг друга. Стоит отметить, что традиционные трактовки по сути - и непроизвольно - следуют логике политиков эпохи холодной войны. После 1953 года и особенно после Женевского саммита в июле 1955 года Москва и ее союзники были убеждены, что холодная война закончилась и на смену ей пришло мирное сосуществование. То есть они явно использовали эти две категории в исключительном смысле. Это хорошо видно на примере случаев, когда в своем внутреннем дискурсе они отождествляли конфликтные ситуации между Востоком и Западом с холодной войной и часто утверждали, что западные державы хотят вернуть холодную войну или стиль холодной войны в отношения между Востоком и Западом.⁶ Та же логика была заметна и с другой стороны: в июне 1969 года, когда разворачивалась новая волна советско-американского сближения, Генри Киссинджер говорил о холодной войне как о категории, принадлежащей прошлому, по сравнению с которым отношения теперь вступят в конструктивную фазу.

По сути, разрядка была не простым тактическим ходом, приведшим к временному ослаблению напряженности в отношениях сверхдержав, как это обычно изображается, а системой серьезной и постоянной взаимозависимости, основанной на взаимной ответственности за сохранение человеческой цивилизации, которая вынуждала сверхдержавы сотрудничать, чтобы избежать прямого военного конфликта. Таким образом, разрядка стала новой моделью вынужденного сосуществования Востока и Запада, характерной для второго этапа холодной войны после 1953 года, которая работала как автомат, контролируя и определяя действия политических лидеров обеих сторон. В то же время разрядка была неотъемлемой частью биполярной международной структуры времен холодной войны, которая исчезла только после распада Варшавского договора и Советского Союза в 1991 году, а значит, эти два явления не исключают друг друга. Поэтому нельзя говорить о разрядке как о "преодолении холодной войны"⁸, поскольку первая не заменила вторую, они просто сосуществовали. Точно так же не было "второй холодной войны" в период с 1979 по 1985 год, как считают многие, поскольку это подразумевает, что первая холодная война закончилась когда-то раньше, а это явно не так. Необходимо четко понимать, что антагонизм между двумя мировыми системами существовал с момента большевистской революции 1917 года и до распада Советского Союза. Таким образом, на протяжении всей эпохи холодной войны, с момента окончания Второй мировой войны и до 1991 года, она рассматривалась как игра с нулевой суммой, основанная на их взаимоисключающих идеологиях: обе стороны рассматривали друг друга как вечного врага, предполагая, что в долгосрочной мирной конкуренции между капитализмом и коммунизмом их собственная система в конечном итоге восторжествует, а другая, соответственно, погибнет. Однако опасность холодной войны заключалась не в идеологическом, а в военном антагонизме, в котором не было развязки даже в самый впечатляющий период сближения сверхдержав в первой половине 1970-х годов. Напротив, с 1945 по 1987 год с обеих сторон развертывался все более мощный арсенал ядерных и обычных вооружений. Военные планы НАТО и Варшавского договора рассматривали друг друга как смертельных врагов, подлежащих уничтожению в случае вооруженного конфликта. В обоих союзах проводились военные учения и военные игры против другого блока, а главное, вплоть до самого конца холодной войны в 1991 году огромное количество межконтинентальных и баллистических ракет средней дальности с ядерным потенциалом, способным сделать жизнь человека на Земле невозможной, были нацелены не только на военные объекты и инфраструктуру друг друга, но и на все крупные города, с очевидной целью уничтожить все население противника.Это означает, что, хотя лидеры обеих сверхдержав сделали все возможное, чтобы успешно избежать фатального военного столкновения, третья мировая война могла случайно разразиться во время подписания Хельсинкского заключительного акта в августе 1975 года, в самый момент триумфа разрядки.

Механизм вынужденного сотрудничества, однако, не был виден современникам. Тем не менее сейчас мы знаем, что именно молчаливое признание европейского статус-кво и сфер влияния объясняет бездействие Америки во время внутренних кризисов советского блока, которые, соответственно, можно считать лишь псевдокризисами в отношениях между Востоком и Западом. Более того, реальные кризисы того времени, особенно второй Берлинский кризис и Кубинский ракетный кризис, можно было решить мирным путем с помощью тайной дипломатии - в последнем случае, полностью игнорируя позицию собственных союзников с обеих сторон, - что как раз и является механизмом вынужденного сотрудничества, направленного на поиск компромиссного решения и даже прямого содействия противнику в сохранении лица во избежание эскалации кризиса. Хотя на постоянное присутствие элементов сотрудничества и конфронтации во время холодной войны указывал Раймонд Гартхофф,¹¹ эта новая теория утверждает, что механизм вынужденного сотрудничества не только играл важную роль в периоды, когда элемент сотрудничества доминировал в отношениях между Востоком и Западом, но и был важнейшим средством разрешения кризисов именно во время самых серьезных противостояний, таких как Берлинский кризис 1958-61 годов и Кубинский ракетный кризис 1962 года.

Подобные случаи вездесущего механизма вынужденного сотрудничества сверхдержав можно упомянуть на всех этапах отношений между Востоком и Западом с 1953 по 1991 год. Эта новая интерпретация разрядки также объясняет, как стало возможным, что всего через несколько лет после предполагаемой "смерти/гибели/падения разрядки" в конце 1970-х годов произошло беспрецедентное сближение между сверхдержавами - с приходом Горбачева, начиная с 1985 года. Хотя новая волна гонки вооружений во второй половине 1970-х годов и советское вторжение в Афганистан привели к антиразрядной риторике в США, они фактически не изменили сути отношений между сверхдержавами, которые определялись сложившейся взаимозависимостью.

Это также означает, что, несмотря на традиционную трактовку, датирующую эпоху "классической холодной войны" 1945/1947-1962 годами, я утверждаю, что этот ранний этап, основанный на идее тотальной конфронтации, продлился лишь до 1953 года. С точки зрения логики отношений, то, что наступило после, можно назвать эпохой вынужденного сосуществования. Этот термин описывает эти отношения более точно, чем первоначальное "мирное сосуществование", использовавшееся Советами сначала с середины 1950-х, а затем, с 1960-х годов, в целом, тем более что сосуществование двух лагерей в действительности было мирным только в Европе.¹⁵ В других частях мира столкновения и военные конфликты между представителями или доверенными лицами двух блоков происходили регулярно вплоть до конца эпохи холодной войны.

Новая стратегия мирного сосуществования была внедрена старым и новым советским коллективным руководством, появившимся после смерти Сталина, начиная уже сразу после похорон своего бывшего начальника, в марте 1953 года. Поэтому важно подчеркнуть, что эта политика не была инициирована на ХХ съезде КПСС в феврале 1956 года, как утверждается в большинстве исследований на эту тему. На этом форуме она была возведена в ранг долгосрочной доктрины, основанной на тезисе о том, что война между социалистическим и капиталистическим лагерями не является неизбежной, поэтому оба лагеря могут и должны сосуществовать. Что особенно важно, эта доктрина действовала вплоть до распада Советского Союза. Это означало гораздо более гибкую внешнюю политику, направленную на радикальное ослабление напряженности в отношениях между Востоком и Западом и постоянное углубление политического и, особенно, экономического сотрудничества с Западом, с очевидной целью снизить издержки гонки вооружений и тем самым повысить шансы Советского Союза выжить в условиях обострения конкуренции между двумя противостоящими блоками.

Для лидеров советского блока это означало мирную конкуренцию между двумя блоками, в которой, конечно, в конечном итоге победит коммунистический блок. Это не означало отказа от классовой борьбы как таковой; это лишь означало, что фокус классовой борьбы был перенаправлен из Европы - самой важной территории для продвижения коммунизма - в третий мир, где поддержка преимущественно местных освободительных движений создавала шанс для расширения советского влияния.¹⁹ Проникновение в третий мир, следовательно, началось уже в 1953 году, а не в конце 1950-х или начале 1960-х годов, как предполагали многие. Мирное сосуществование также не означало отказа от гонки вооружений, поскольку главной целью СССР было достижение и последующее поддержание ядерного паритета любой ценой с Соединенными Штатами, что обеспечило бы Советскому Союзу долгожданный статус равной сверхдержавы. Конечно, мирное сосуществование было действительно мирным в том смысле, что лидеры советского блока стремились сохранить мир любыми средствами и, насколько мы можем судить по имеющимся источникам, никогда не хотели начинать войну против Запада.

Поэтому с середины 1950-х годов Москва пыталась закрепить территориальные завоевания Второй мировой войны, предложив Западу сделку по легализации европейского статус-кво и, в свою очередь, предоставив Западной Европе гарантии от возможного нападения советского блока, а также молчаливо осудив любые дальнейшие стремления использовать коммунистические партии на Западе для захвата власти. Хотя план Хрущева-Молотова по созданию панъевропейского пакта безопасности был представлен западным державам без какой-либо подготовки в 1954 году и затем, что неудивительно, был отвергнут как пропагандистское средство, эта идея вновь возникла всего десятилетие спустя, что в конечном итоге привело к подписанию Хельсинкского заключительного акта.

Советская внешняя политика после смерти Сталина

После смерти Сталина новое советское руководство попыталось внести существенные изменения как во внутреннюю жизнь, так и во внешнюю политику империи. В конце 1940-х годов Советский Союз, экономика которого все еще не оправилась от травм Второй мировой войны, начал тратить огромные средства, чтобы не отстать от Соединенных Штатов в наращивании вооружений, начавшемся с началом холодной войны. По формуле, доказавшей свою эффективность в 1930-х годах, капитал, необходимый для производства оружия, должен был быть создан за счет широкого отвлечения ресурсов из сельскохозяйственного и потребительского секторов экономики. Именно по этой причине новое советское руководство, особенно в период премьерства Маленкова с марта 1953 по февраль 1955 года, пыталось смягчить внутренние волнения путем создания более сбалансированной экономической структуры, характеризующейся снижением акцента на тяжелую промышленность, особенно на производство вооружений. Однако советский план по сокращению расходов на вооружение мог быть реализован только в контексте общего улучшения отношений между Востоком и Западом, которые до этого момента основывались на взаимном страхе перед предстоящей прямой конфронтацией сверхдержав.

Соответственно, начиная с марта 1953 года советская внешняя политика стала гораздо более гибкой, и впервые с завершающего этапа Второй мировой войны Советский Союз проявил серьезную готовность к переговорам и компромиссам с западными державами. Это изменение советской позиции в конечном итоге открыло путь к прекращению Корейской войны и достижению урегулирования в Индокитае, а также в Австрии. Все это привело к столь значительному снижению напряженности между Востоком и Западом за очень короткий период времени, что середину 1950-х годов даже в традиционной мейнстримной литературе называют первым периодом разрядки.

В советской внешней политике в годы, предшествовавшие 1956 году, наблюдались четыре основные тенденции.

1. Прежде всего, она ознаменовалась попытками сближения с Великобританией, Францией и остальными странами Западной Европы, а также с США без серьезного рассмотрения вопроса об изменении европейского статус-кво. С началом разрядки отношения Советского Союза с Западом, основанные на растущем паритете в балансе сил, а также на взаимном уважении статус-кво в Европе, сложившегося после Второй мировой войны, должны были получить новое определение. Хотя Москва действительно уважала неприкосновенность европейских сфер влияния на протяжении даже самых холодных лет холодной войны, западноевропейцы, тем не менее, были постоянно обеспокоены возможностью советского нападения. Новый курс советской внешней политики привел к усилению чувства безопасности в Западной Европе. Усиление склонности СССР к переговорам во многом объяснялось и тем, что, хотя с созданием водородной бомбы он в значительной степени догнал США в гонке вооружений, разное геополитическое положение двух стран по-прежнему оставляло Советский Союз в уязвимом положении, поскольку он не был способен на прямое нападение на американский континент вплоть до создания межконтинентальной баллистической ракеты в конце 1950-х годов. Советский переход к более примирительной внешней политике имел и другую, более конкретную мотивацию: он надеялся предотвратить перевооружение Западной Германии, посеяв раздор в западном альянсе.

Тем не менее, Советский Союз четко определил границы компромиссов, на которые он был готов пойти в течение всего периода переговоров с Западом, и вскоре стало очевидно, что он готов обсуждать только такие вопросы, как статус Германии и Австрии, по которым западные великие державы так и не смогли договориться между собой. Непримиримость советской и западной позиций по вопросу объединения Германии в конечном итоге не позволила сторонам достичь какого-либо соглашения, а после вступления Западной Германии в НАТО в мае 1955 года вопрос об объединении Германии как о серьезной возможности был снят с повестки дня вплоть до осени 1989 года. Тем не менее, решение австрийского вопроса в 1955 году продемонстрировало готовность советского руководства к торгу с Западом: в обмен на обещание вывести свои войска из страны Советский Союз смог добиться от западных держав согласия на постоянное поддержание строгого нейтралитета Австрии и на вступление в ООН тех стран Восточной и Центральной Европы, которые еще не были ее членами. Однако Советы никогда не считали вопрос о странах-сателлитах предметом переговоров; более того, поскольку ратификация Советским Союзом Австрийского государственного договора в 1955 году лишила бы его юридического основания для дальнейшего присутствия войск в Венгрии и Румынии, Советский Союз использовал эту возможность для укрепления интеграции внутри своей империи, создав военный союз коммунистического блока, Варшавский договор, за день до подписания Австрийского государственного договора.

2. Хотя само советское руководство с уважением относилось к послевоенному европейскому статус-кво, это не означало, что оно отказалось от идеи расширения сферы влияния Советского Союза в целом. В центре советских экспансионистских амбиций теперь находились новые страны, возникшие в результате стремительного распада колониальных империй после Второй мировой войны, то есть страны третьего мира. В отличие от методов силового давления, которые он использовал для подчинения Восточно-Центральной Европы после Второй мировой войны, Советскому Союзу удалось мирным путем вовлечь в свою политическую орбиту многие из этих преимущественно арабских и азиатских стран. Население этих слаборазвитых стран, где существовала сильная и естественная потребность в ускоренной модернизации, часто привлекала советская социально-экономическая модель, подчеркивающая равенство и централизованное планирование. Начиная с середины 1950-х годов советская внешняя политика была направлена на использование возможностей для идеологической экспансии в третий мир посредством интенсивной пропаганды и, при необходимости, экономической помощи. К этому времени Советский Союз также начал незаметно предоставлять некоторым из этих стран оружие и военных советников. Советское благоразумие в этой области было доказано позднее, во время Суэцкого кризиса в октябре-ноябре 1956 года: Советский Союз не только полностью исключил возможность оказания прямой военной поддержки Египту, но и немедленно покинул страну, чтобы не оказаться даже косвенно втянутым в конфликт с западными державами.І³ Через несколько дней, когда стало ясно, что Соединенные Штаты сами вынудят Великобританию и Францию прекратить вооруженное нападение на Египет, Советы возобновили свою пропагандистскую стратегию, изображая себя защитниками независимости арабских стран и народов третьего мира в целом.

3. Одной из главных внешнеполитических целей нового советского руководства было восстановление единства социалистического лагеря, нарушенного в 1948 году обострением советско-югославского конфликта. Хрущев и Булганин стремились примирить Тито, посетив Белград в мае 1955 года, где в ухудшении отношений между двумя странами обвинили прежнюю советскую политику (упомянув вначале лишь личную роль уже казненного Берии). В 1955-56 годах Советский Союз сделал еще несколько позитивных жестов, направленных на возрождение дружбы, например, открыто признал югославскую доктрину о существовании других способов построения социализма, кроме советской модели. Однако советские лидеры, все еще способные мыслить только категориями военных блоков, восприняли это далеко не всерьез. Их политической целью была постепенная реинтеграция Югославии в социалистический лагерь мирными средствами, даже если это требовало уступок, а конечной целью - вступление страны в Варшавский договор. Только весной 1958 года Советам стало ясно, что югославы настроены против этого и намерены играть все более активную роль в движении неприсоединения. Вследствие этого двусторонние партийные отношения снова начали охлаждаться, но в последующие десятилетия связи между двумя государствами стабилизировались на вполне удовлетворительном уровне.

4. Главной целью СССР в отношениях с коммунистическими странами Восточно-Центральной Европы было сохранение политической стабильности любой ценой. Поскольку это, по сути, предполагало решение судьбы стран региона, этому вопросу стоит посвятить отдельный раздел.

Возникающая эмансипация: Изменение отношений между СССР и Восточной Европой

Допустимые темпы и масштабы послесталинских политических реформ в Восточно-Центральной Европе во многом зависели от того, какая фракция одерживала верх в непрекращающейся борьбе за власть в советском руководстве, но в Москве никогда не сомневались, что государства-сателлиты должны оставаться в составе советской империи.

В то же время советские лидеры были готовы выработать и использовать более работоспособную, гибкую, надежную и эффективную модель сотрудничества, которая была бы более предсказуемой для обеих сторон в "нормальных" повседневных отношениях между Москвой и государствами Восточной Центральной Европы, чтобы сохранить политическую стабильность. Если раньше это, как правило, означало прямые контакты между Сталиным и высшими руководителями каждой восточно-центральноевропейской страны - местными маленькими Сталиными, то теперь коллективное советское руководство делало все возможное для укрепления местного коллективного руководства в каждой стране и поддерживало контакты через них. Еще одним новшеством стало то, что прежние эпизодические специальные консультации были заменены регулярными двусторонними и многосторонними консультациями между высшими руководителями в надежде достичь лучших результатов в сотрудничестве.

Уже в июне 1953 года на переговорах с венгерскими лидерами в Москве Советы недвусмысленно заявили, что хотят коренным образом обновить отношения с союзниками. По словам Берии, эти отношения "не были правильными, и это привело к негативным последствиям". Праздничные встречи и аплодисменты составляли эти отношения. В будущем мы создадим новый тип отношений, более ответственный и серьезный". Маленков прямо заявил, что "эти отношения будут полностью отличаться от тех, что были в прошлом". Берия добавил, что Москва "проинформирует товарищей об этом", возможно, намекая на подготовку специального документа с директивами для союзников на эту тему.²⁵ Хотя такое положение было опубликовано только 30 октября 1956 года в рамках декларации советского правительства, в источниках имеются разрозненные упоминания о подготовке такого документа в период с 1953 по 1956 год, а в июне 1956 года британское посольство в Москве располагало информацией о заявлении по советско-восточноевропейским отношениям, которое должно было быть опубликовано в ближайшее время. Действительно, практика сотрудничества Москвы с союзниками в период с 1953 по 1955 год претерпела значительные изменения. Однако это не означало радикального изменения состояния подчиненности, а лишь регулировало и рационализировало эти отношения, делая их более эффективными. Всякий раз, когда советские лидеры считали, что могут добиться своей цели только путем грубого политического вмешательства, они резко отчитывали лидеров стран Восточной и Центральной Европы в авторитарном тоне, который часто превосходил даже Сталина. В январе 1955 года, когда венгерские лидеры были в очередной раз вызваны в Москву для консультаций, Хрущев практически пригрозил премьер-министру Имре Надь расправой: "Вы не лишены заслуг. Но ведь и Зиновьев с Рыковым тоже были не без заслуг; возможно, они были более заслуженными, чем вы, и все же мы без колебаний принимали решительные меры против них, когда они становились угрозой для партии". А в условиях чрезвычайного положения, когда речь шла о защите советских имперских интересов, они не гнушались использовать самые радикальные средства. В октябре 1956 года они пригрозили местным лидерам в Польше военной интервенцией, а в начале ноября советское военное вторжение положило конец революции в Венгрии.

В то же время в духе политики всеобщего примирения московские лидеры приложили немало усилий, чтобы сделать отношения между Советским Союзом и его союзниками более гибкими, а также более регулируемыми. Созданный в мае 1955 года Варшавский договор в то время многими рассматривался как средство создания тесного единства и укрепления советского господства в советском блоке. Однако сам военно-политический союз постепенно стал играть роль катализатора в новом типе отношений между СССР и Восточно-Центральной Европой. Для создания формального паритета Варшавский договор был создан на основе организационной структуры НАТО; таким образом, формально организация представляла собой союз суверенных и равноправных государств, основанный на добровольном сотрудничестве. Формирование Варшавского договора означало также институционализацию многосторонней и регулярной военно-политической координации внутри советского блока, что само по себе означало качественное изменение по сравнению с прежними условиями. Ранее проводились лишь двусторонние консультации, как правило, по инициативе Советов; многосторонние переговоры или коммунистические встречи на высшем уровне могли быть инициированы только Москвой. С формальной точки зрения положение союзников становилось еще более перспективным: они могли участвовать в формировании политики советского блока как партнеры, обладающие "равными правами" как в Варшавском договоре, так и в Комеконе, который пробудился от дремоты весной 1956 года.

Доктрина "активной внешней политики", объявленная весной 1954 года, также была призвана повысить приспособленность союзников к жизни в международном обществе и возможности маневрирования всего советского блока.²⁹ С этого момента Москва призывала союзников как можно эффективнее использовать свою международную репутацию, достигнутую или планируемую при советской поддержке, для повышения авторитета и влияния восточного блока на международной политической арене. В ходе урегулирования ситуации в Индокитае Польша стала первым советским союзником, который приобрел важную роль в мировой политике: после заключения Женевских соглашений в 1954 году страна стала членом Международной контрольной комиссии, созданной для наблюдения за выполнением договоренностей. В результате сделки, заключенной сверхдержавами по вопросу о Государственном договоре Австрии в 1955 году, Албания, Болгария, Венгрия и Румыния в декабре того же года были приняты в ООН; таким образом, за исключением Германской Демократической Республики, европейские государства советского блока достигли минимального уровня пригодности для жизни в международном обществе.³⁰ Все эти меры постепенно и значительно повысили международную репутацию союзников, которых до этого на Западе называли просто "советскими государствами-сателлитами". Это новое развитие ознаменовало начало процесса постепенной эмансипации в трех направлениях: в отношениях с Советским Союзом, с Западом и с государствами третьего мира. В результате государства Восточно-Центральной Европы могли становиться все более приемлемыми акторами международной политики, что позволяло им более успешно продвигать политические цели советского блока в области отношений между Востоком и Западом, а также в третьем мире.

С этого времени, и особенно с середины 1960-х годов и вплоть до краха коммунистических режимов в Восточно-Центральной Европе, данная стратегия стала эффективной моделью сотрудничества между государствами советского блока в области внешней политики. В духе этой политики с 1954 года Москва интенсивно и широко информировала своих союзников, частично по двусторонним каналам, о советской позиции по тем или иным вопросам международной политики, а зачастую и о том, какие шаги Советский Союз планирует предпринять в формировании отношений между Востоком и Западом.

Требование интенсивной координации привело и к радикальным изменениям в практике проведения многосторонних встреч на высшем уровне: между последней сессией Коминформа в ноябре 1949 года в Венгрии и смертью Сталина состоялась лишь одна известная нам встреча на высшем уровне, состоявшаяся в январе 1951 года, тогда как за два года, с ноября 1954 по январь 1957 года, было проведено семь таких встреч.На конференции в Москве в июне 1956 года было прямо заявлено, что нет необходимости в создании нового координационного органа для коммунистических партий социалистических стран и в будущем конференции этих партий могут созываться по инициативе любой из них.

В заключение следует отметить, что концепция Хрущева заключалась в том, чтобы заложить новые основы для отношений Советского Союза и его союзников, по сути, изменив эти отношения в терминах доминиона, а не колонии. Это было тесно связано с другим важнейшим элементом хрущевской концепции: осознавая огромный потенциал реально существующего ныне западного блока, он планировал создать из группы подчиненных государств восточный блок с хотя бы формально равными возможностями, чтобы он мог успешно участвовать в грандиозном историческом (и мирном) соревновании между советской и западной моделями.

Интеграция на Востоке: Создание Варшавского договора

Начиная с 1948 года, бесперебойное военно-политическое сотрудничество было гарантировано двусторонними договорами о дружбе и взаимопомощи между Советским Союзом и государствами Центральной и Восточно-Центральной Европы, вошедшими в сферу его влияния. Хотя в январе 1949 года был создан Комэкон, а с того же года существовало НАТО, при жизни Сталина, как уже объяснялось выше, не планировалось создание военно-политического союза для советского блока.

После смерти Сталина старое-новое советское руководство разработало новую впечатляющую концепцию представления интересов Москвы в международной политике, и, соответственно, в сфере отношений между Востоком и Западом появился гораздо более гибкий подход. Очевидно, что они стремились умиротворить конфликты, возникшие в результате окончания Второй мировой войны или системы "холодной войны" в Юго-Восточной Азии, а также на Дальнем Востоке и в Европе. Для этого в середине и второй половине 1950-х годов Советы использовали очень большой объем дипломатии. Во-первых, они стремились создать стабильные условия на довольно горячих театрах холодной войны в Азии. Они помогли завершить Корейскую войну и способствовали урегулированию ситуации в Индокитае, а затем начали работать над политической стабилизацией важнейшего региона - Европы.

В 1954 году, воспользовавшись благоприятным международным климатом, созданным мирным урегулированием в Азии, Советский Союз предложил создать систему коллективной европейской безопасности и пошел на значительный великодержавный компромисс, заключив Австрийский государственный договор, за которым последовал вывод его войск из восточной части Австрии. Первая со времен Потсдамской конференции 1945 года встреча на высшем уровне между Востоком и Западом, состоявшаяся с участием четырех великих держав в Женеве в июле 1955 года, уже ясно указывала на решимость СССР добиться международной кодификации европейского статус-кво, установленного в 1945 году, - советская мечта, которая осуществится два десятилетия спустя с подписанием Хельсинкского заключительного акта в 1975 году.

Предлагая создать систему коллективной европейской безопасности, они исходили из того, что безопасность Советской империи не была гарантирована международным правом из-за отсутствия мирного договора с Германией. Поэтому их приоритетом было закрепление восточной границы Германии, установленной на Потсдамской конференции, путем ее признания западными державами и особенно ФРГ, даже ценой значительных компромиссов. По иронии судьбы, поскольку эта граница проходила между ГДР и Польшей, они стремились добиться легализации Западом границы, проходящей по территории советского блока. Западные державы, однако, отвергли советскую инициативу, поскольку были убеждены, что она служит лишь пропагандистским целям, и поэтому не пытались проверить реальные намерения Москвы.

После этого отказа подозрения Запада, казалось, были подкреплены решением советского руководства о создании военно-политического союза восточного блока по образцу НАТО. Этот шаг поставил вопрос о том, были ли Хрущев и другие советские лидеры серьезно заинтересованы в ослаблении напряженности в международной политике. Если да, то почему они решили создать военно-политическую организацию советского блока в то время, когда многие их инициативы и действия, казалось, подтверждали их серьезное намерение и решимость углубить диалог и сотрудничество между Востоком и Западом? Создание Варшавского договора было однозначно воспринято на Западе как агрессивный шаг, поскольку оно полностью противоречило текущей советской внешнеполитической линии, проповедующей разрядку.

Однако, как бы то ни было, создание новой организации в конечном итоге пошло на пользу Советам, как в переговорах с западными великими державами, так и при формировании новой федеративной системы в рамках советского блока. Можно выделить пять основных причин, по которым советские лидеры приняли решение о создании Варшавского договора в мае 1955 года.

1. В 1954-55 годах развитие германского вопроса приняло неблагоприятный с советской точки зрения оборот. Вступление Западной Германии в НАТО создало для Москвы новую ситуацию, связанную с европейской безопасностью и вопросом о границах. До этого времени НАТО фактически не рассматривалась как организация, серьезно угрожающая безопасности Советского Союза, поскольку советские руководители знали, что западный военный альянс был создан для противодействия потенциальной советской угрозе Западной Европе.

Учитывая опыт Второй мировой войны и нерешенность германского вопроса, Советы рассматривали ФРГ не просто как еще одну страну-члена НАТО, а как новый потенциальный источник опасности, актора международной политики, стремящегося изменить европейский статус-кво, с которым до сих пор молчаливо соглашались и Восток, и Запад. Примечательно, что вступление Турции и Греции в НАТО в 1952 году, несмотря на то, что первая имела общую границу с Советским Союзом, обе были соседями Болгарии, а Албания граничила с Грецией, не вызвало резкой реакции со стороны Москвы.

ФРГ была фактически единственным европейским государством, которое открыто отвергло границы, согласованные союзниками на Потсдамской конференции 1945 года, то есть границу между ГДР и Польшей (линия Одер-Нейсе) и между ГДР и ФРГ, так называемую внутригерманскую границу. Теоретически Бонн ставил под сомнение даже границы собственно Советского Союза, поскольку бывшая немецкая провинция Восточная Пруссия была разделена между Польшей и Советским Союзом, в результате чего северная часть области, Калининградская (бывшая Кенигсбергская) область, стала советским эксклавом. Такая позиция была удобна тем, что мирный договор с Германией не был заключен, и Германия была бы вынуждена признать эти границы. Таким образом, западногерманские политики могли справедливо указывать на временный характер Потсдамского соглашения, которое изначально должно было стать постоянным в результате заключения мирного договора.

Более того, Бонн с самого начала не считал Мюнхенское соглашение недействительным, а значит, потенциально ставил под вопрос и границу между ФРГ и Чехословакией. Все это оценивалось в Москве как серьезная угроза безопасности зоны безопасности советской империи, созданной в Центральной и Восточно-Центральной Европе в 1945 году, которая еще более усугублялась быстро растущей экономической мощью ФРГ.

Таким образом, именно вступление ФРГ в НАТО изменило в советском восприятии статус западного альянса с раздражающего на опасный, и, чтобы компенсировать эту ситуацию, логично возникла идея создания военно-политической организации советского блока, включающей три "угрожаемые" страны Центральной и Восточно-Центральной Европы, для демонстрации единства и силы. Германская угроза была воспринята Москвой всерьез.

2. Создание Варшавского договора, как отмечает Войтех Мастны, также было, по-видимому, частью дипломатического маневра.³⁶ Первоначальный план Хрущева был направлен не на создание хорошо функционирующей мощной военно-политической организации, а на создание устройства, с помощью которого он мог бы оказывать давление на западные великие державы с целью создания системы коллективной безопасности в Европе по советскому вкусу. В этом контексте создание Варшавского договора было необходимо прежде всего для того, чтобы иметь организацию, "равноценную" НАТО, которой можно было бы "пожертвовать" в ходе торга с Западом, предложив одновременный и взаимный распад обоих союзов. Таким образом, создание Варшавского договора было продиктовано в первую очередь политическими, а не военными соображениями.

3. Следует также отметить, что до этого момента политика блока - политическая, экономическая и военная интеграция - была в основном частью политических инструментов Запада. К 1955 году существовал целый ряд западных или контролируемых Западом союзов: НАТО, Монтаньон, Западноевропейский союз, Балканский пакт, СЕНТО и СЕАТО. Однако из-за своей жестко централизованной политики Советский Союз не использовал даже рамки двух существующих совместных организаций - Коминформа и Комекона. Первая провела всего три конференции - в 1947, 1948 и 1949 годах, после чего была распущена в апреле 1956 года, а Комекон практически не функционировал до 1954 года. Таким образом, создание Варшавского договора можно рассматривать как логическую реакцию на процесс непрерывного формирования блоков на Западе.

4. В основном повторяя организационную модель НАТО, Варшавский договор послужил отличной основой для продвижения новой политики советского руководства по повышению авторитета сателлитов в сфере международной политики. Если раньше на Западе их считали не более чем колониями Советского Союза, то теперь они формально стали равноправными членами могущественного военно-политического альянса, возглавляемого ядерной сверхдержавой. В действительности это ознаменовало начало многостороннего развития советского блока, которое привело к постепенной эмансипации восточно-центральноевропейских государств в трех направлениях: по отношению к Москве, Западу и странам третьего мира.

5. Наконец, после заключения Австрийского государственного договора 15 мая 1955 года правовая основа для размещения советских войск в Венгрии и Румынии перестала существовать. Хотя в уставе Варшавского договора, опубликованном после учредительной конференции в Варшаве, не было пункта, позволяющего советским войскам оставаться на территории других стран-участниц, представляется вероятным, что Москва планировала использовать рамки Варшавского договора для удовлетворительного урегулирования этого важнейшего вопроса. В заявлении членов Варшавского договора о создании объединенного командования вооруженными силами содержалось расплывчатое упоминание о размещении советских войск на территории стран-участниц: "Размещение объединенных вооруженных сил на территории договаривающихся государств будет происходить по соглашению между этими государствами и в соответствии с потребностями взаимной обороны".

Очевидно, что между заключением этих двух договоров существовала прямая связь: проект устава Варшавского договора был разослан будущим странам-участницам всего через несколько дней после успешного завершения советско-австрийских переговоров в Москве в марте 1955 года, а сам договор был подписан 14 мая в Варшаве, всего за день до подписания австрийского Государственного договора. Таким образом, создание Варшавского договора было продиктовано несколькими причинами; тем не менее, это был результат длительного процесса, в котором возможность заключения сделки с западными великими державами играла центральную роль.

23 октября 1954 года западные державы подписали так называемые Парижские договоры, которые предусматривали вступление Федеративной Республики Германии в НАТО, назначенное на 5 мая 1955 года. В тот же день советский министр иностранных дел Вячеслав Молотов внес предложение министрам иностранных дел четырех великих держав начать подготовительные переговоры о созыве общеевропейской конференции по безопасности. Согласно советской идее, такая конференция могла бы привести к созданию системы коллективной европейской безопасности, что привело бы к роспуску НАТО, поскольку новая структура лучше гарантировала бы безопасность Западной Европы. После того как Запад отверг эту идею без серьезного рассмотрения, Москва пригрозила созвать такую конференцию самостоятельно. В итоге так и произошло, и представители европейских коммунистических стран, за исключением Югославии, провели встречу 29 ноября - 2 декабря 1954 года в Москве. В рамках новой советской доктрины - так называемой доктрины активной внешней политики - направленной на содействие более широкому официальному участию восточно-центральноевропейских коммунистических государств с начала 1954 года, официальное обращение о созыве конференции было обнародовано совместно Советским Союзом, Чехословакией и Венгрией по советскому запросу. Как и ожидалось, резолюция, принятая на конференции, содержала двоякое послание: она по-прежнему призывала к созданию коллективной европейской системы безопасности, но также указывала, что в случае ратификации Парижских договоров Советский Союз и его союзники в Восточной Центральной Европе предпримут необходимые шаги для укрепления собственной безопасности.

Таким образом, этот шаг можно рассматривать как предтечу двуединого решения НАТО о размещении евроракет, принятого в декабре 1979 года. В действительности же Советы использовали несуществующее образование в качестве разменной монеты, предложив не создавать Варшавский договор, если вступление Германии в НАТО будет окончательно предотвращено. После формирования военно-политической организации советского блока в мае 1955 года предложение было изменено на предложение о взаимном и одновременном роспуске НАТО и Варшавского договора - предложение, которое в той или иной форме время от времени всплывало в советской пропаганде вплоть до 1991 года.

Однако западные державы отвергли советскую инициативу, поскольку были убеждены, что это всего лишь пропаганда, и поэтому даже не попытались проверить подлинные намерения Москвы. Подозрительность Запада подкреплялась тем, что после отклонения советского предложения о создании системы коллективной европейской безопасности руководители Советского Союза решили, что восточный блок также должен создать свой собственный военно-политический союз, подобный НАТО.

Весьма поучительна реакция венгерского руководства на ситуацию, вызванную созданием Варшавского договора, и на прогнозируемые последствия этого шага. Руководство Венгерской рабочей партии (ВРП) причудливо интерпретировало ситуацию, полагая, что она не только не укрепляет напрямую безопасность Венгрии, но даже может ее ослабить. Политический комитет ВРП обсудил проект договора о военном союзе, полученный из Москвы 5 мая 1955 г.⁴⁸ Члены Политбюро не стали вступать в настоящую дискуссию по поводу документа, и даже технические изменения, не имеющие большого значения, не были предложены, в отличие от Восточной Германии, Польши и Румынии.

Серьезная дискуссия возникла только по поводу толкования одного пункта проекта договора, в котором довольно туманно намекалось на будущее размещение объединенных вооруженных сил на территории отдельных стран. Министр обороны Иштван Бата предположил, что за выводом советских войск из Австрии может последовать вывод войск из Румынии и Венгрии. Он утверждал, что венгерских вооруженных сил недостаточно для обороны страны, поэтому необходимо обеспечить, чтобы в стране оставался хотя бы один корпус Советской Армии. Эрнё Герё заверил своих коллег, что им не стоит беспокоиться по поводу распространяемых на Западе новостей, согласно которым, вопреки положениям Парижского мирного договора, советские войска не покинут Венгрию. Он добавил: "Пусть они кричат до хрипоты; достаточное количество войск все равно должно остаться здесь". Ракоши также выразил оптимизм, объяснив, что советские войска из Австрии не будут выведены до конца года, поэтому "еще есть сотни вариантов, чтобы определить, что [войска] просить остаться здесь". Беспокойство венгерского руководства, очевидно, не имевшего достоверной информации о советских намерениях, оказалось преждевременным, поскольку Москва в тот момент не собиралась выводить свои войска из региона. Аналогичная дилемма возникла и в Румынии, но в совершенно ином ключе. Руководство Бухареста предложило вывести советские войска из страны в августе 1955 года, но Хрущев грубо отверг это предложение.

После того как лидеры восточно-центральноевропейских союзников одобрили проект договора, учредительная конференция новой военно-политической организации в середине мая 1955 года в Варшаве прошла без каких-либо существенных обсуждений. На ней были созданы Политический консультативный комитет (ПКК) и Верховное командование объединенных вооруженных сил, однако реальное формирование организации произошло только на первом заседании ПКК, состоявшемся в Праге 26-28 января 1956 года.

Политика Запада в отношении Восточно-Центральной Европы

Международные события эпохи между 1953 и 1956 годами действительно оказали большое влияние на то, что происходило в мировой политике в последующие десятилетия, но необходимо помнить, что основой сотрудничества сверхдержав, начавшегося в 1953 году и значительно усилившегося в 1955-56 годах, был европейский статус-кво, установленный по окончании Второй мировой войны, то есть молчаливое согласие с тем, что Советский Союз включил Восточно-Центральную Европу в свою империю.

Первоначальная реакция Запада на новую международную ситуацию, сложившуюся после смерти Сталина, была неоднозначной, а между позицией Соединенных Штатов и их западноевропейских союзников существовало четкое разделение. Новый американский президент-республиканец Дуайт Д. Эйзенхауэр, вступивший в должность в начале года, в апреле 1953 года объявил о "наступлении мира", однако содержание этого послания было не более чем политикой выжидания. В то же время позиция британского правительства отражала больше прагматизма и инициативы. Премьер-министр Уинстон Черчилль уже в мае 1953 года в своей речи в Палате общин выразил глубокое стремление Запада к сближению с новым советским руководством, предложив провести встречу на высшем уровне четырех лидеров великих держав, а также прямо указав на право Советского Союза на сохранение своей зоны безопасности в Восточной и Центральной Европе.⁵⁵ В этот период британские власти, как и французское правительство, продолжали прилагать серьезные усилия для ослабления напряженности между Востоком (имея в виду прежде всего Советский Союз) и Западом и достижения политической разрядки. Уже в июле 1954 года Черчилль предложил советским лидерам совершить официальный визит в Москву. Его преемник Энтони Иден на саммите в Женеве в июле 1955 года подготовил план безопасности для воссоединения Германии, который, по сути, означал бы закрепление существующего европейского статус-кво для остальной части континента путем признания взаимных интересов безопасности. Такая уступка, какой бы значительной она ни была в принципе, была немыслима для американцев в то время. Не говоря уже о том, что правительство Федеративной Республики Германия также наложило вето на эту идею, поэтому план Идена никогда не мог быть официально представлен в Женеве. Однако это предложение, безусловно, доказывает, что западноевропейские политики уже в середине 1950-х годов начали осознавать, что фактическое принятие статус-кво должно быть заменено его юридическим принятием, чтобы снять напряжение холодной войны и укрепить безопасность Европы. В эти годы не только возникло несколько идей и предложений по дальнейшему развитию отношений между Востоком и Западом, некоторые из которых впоследствии были реализованы на практике (например, предложение Эйзенхауэра об открытом небе), но даже корни самого важного результата политики разрядки - Хельсинкского соглашения 1975 года - уходят в период 1953-56 годов.

Политика первой администрации Эйзенхауэра (1953-56 гг.) в отношении стран Восточно-Центральной Европы, попавших в советскую сферу влияния после Второй мировой войны, отличалась своеобразной двойственностью. Эйзенхауэр и его будущий госсекретарь Джон Фостер Даллес сделали так называемое мирное освобождение плененных стран неотъемлемой частью своей предвыборной президентской платформы в 1952 году; они заявили, что политика администрации Трумэна по простому сдерживанию коммунизма не подобает Соединенным Штатам как лидеру свободного мира и что в конечном итоге только более наступательная позиция заставит Советский Союз отказаться от своих восточноевропейских владений. Эта новая риторика, демонстрирующая американскую уверенность в себе и обещающая более агрессивную политику по отношению к Советскому Союзу, безусловно, способствовала победе республиканцев. Тем не менее, самый большой парадокс этого довольно спорного тезиса заключался в том, что Эйзенхауэр и Даллес провозгласили эту политику в самом конце Первой холодной войны, когда эпоха открытого противостояния должна была смениться новой эрой вынужденного сотрудничества сверхдержав. "Мирное освобождение порабощенных народов", как это представлял себе Эйзенхауэр, в действительности означало не более чем моральное обязательство, с которым Соединенные Штаты будут "бороться" мирными средствами - то есть словами или, в крайнем случае, оказывая политическое давление. Можно утверждать, что "мечта" Эйзенхауэра о пленных народах все-таки сбылась, хотя и несколько десятилетий спустя, во время мирного самоосвобождения Восточно-Центральной Европы, которое произошло без какого-либо участия Америки и при полном попустительстве СССР в 1989 году. В то же время в благоприятном международном климате после смерти Сталина новая американская администрация, как и советская, была серьезно заинтересована в снятии паранойи холодной войны, ослаблении напряженности и, что более ощутимо, в сдерживании галопа гонки вооружений.

Однако после вступления в должность Эйзенхауэру было трудно просто игнорировать крайне идеологизированное, но на деле становившееся все более неудобным предвыборное обещание. В конце концов администрация нашла решение, начав проводить двойную политику "риторики и реальности". Соответственно, американское правительство выделяло значительные суммы на финансирование подрывных радиостанций и других подобных учреждений, а также эмигрантских организаций из Восточной и Центральной Европы. Упоминание об освобождении пленных народов - хотя как именно оно должно было быть осуществлено, никогда не уточнялось - было обязательным компонентом всех политических заявлений американцев высокого уровня вплоть до октября 1956 года, которые затем передавались в Восточно-Центральную Европу через различные пропагандистские организации, в частности радио "Свободная Европа" и "Голос Америки". Все это создавало иллюзию не только в Восточно-Центральной Европе и США, но и во всем мире, что Соединенные Штаты, которые на самом деле никогда не проявляли реального интереса к этому региону, сделали освобождение этих народов краеугольным камнем своей внешней политики и отношений между Востоком и Западом в целом.

Однако в действительности американская внешняя политика той эпохи основывалась на глубоком прагматизме, характеризующемся признанием сложившегося после Второй мировой войны европейского статус-кво и преобладающего баланса сил с Советским Союзом, а также стремлением любой ценой избежать конфликта сверхдержав. Соединенные Штаты вместе с другими западными державами пытались использовать новый настрой послесталинского советского руководства, чтобы начать переговоры по вопросам, которые они считали жизненно важными для своих интересов, таким как окончание Корейской войны, урегулирование в Юго-Восточной Азии, разоружение, воссоединение Германии и статус Австрии.

Таким образом, особенно после того, как американское правительство обнаружило, что Советы неожиданно быстро продвинулись в создании межконтинентальной баллистической ракеты, особенно в 1955-1956 годах, Соединенные Штаты попытались смягчить политическую напряженность между Востоком и Западом, найдя приемлемый modus vivendi с Советским Союзом.

Коммунистические страны Восточно-Центральной Европы изначально не играли заметной роли в этом процессе, поскольку Соединенные Штаты, придерживаясь типично "великодержавного" образа мышления, считали Советский Союз своим единственным легитимным партнером по переговорам. То, что Соединенные Штаты вообще не планировали освобождать страны-сателлиты, стало ясно из решения Совета национальной безопасности (NSC 174), принятого еще в декабре 1953 года. Следующим документом, зафиксировавшим восточноевропейскую политику США, стал NSC 5608, принятый после Познаньского восстания в июле 1956 года. Эта политика открыто признавала, в результате разворачивающегося процесса разрядки, что в обозримом будущем нет шансов на восстановление независимости государств-сателлитов, поэтому вместо революционных изменений она поощряла эволюционное развитие. Таким образом, актуальной задачей стало продвижение югославского пути в этих странах и формирование национальных коммунистических правительств, которые должны были получать поддержку и помощь со стороны Соединенных Штатов.

В этот период примирения и сближения между Востоком и Западом западные державы время от времени пытались поставить вопрос о так называемых государствах-сателлитах на стол переговоров с Советами - в основном для успокоения собственной совести и удовлетворения общественного мнения в своих странах.Однако быстро стало очевидно - особенно во время Женевского саммита в июле 1955 года и в период, предшествовавший официальному визиту Хрущева и Булганина в Великобританию в апреле 1956 года, - что Советский Союз, который в некоторых отношениях уже превзошел Соединенные Штаты в гонке вооружений, готов вести переговоры только с позиции силы. Таким образом, Советы были готовы обсуждать только те вопросы, которые еще не были решены с их точки зрения, а любое упоминание об их прежних завоеваниях в Восточно-Центральной Европе продолжало вызывать рефлекс отторжения. Поэтому западные политики пытались найти альтернативные решения, которые позволили бы избавиться от этой проблемы и не создавать угрозу многообещающему развитию отношений между Востоком и Западом, минимизируя при этом потери престижа.

Поэтому Соединенные Штаты и другие западные державы считали вопрос о Восточной Центральной Европе второстепенным по сравнению с вопросом об общей разрядке между Востоком и Западом, и эта позиция вполне объяснима, если смотреть на нее с точки зрения международной политики. Хотя они не теряли надежды на то, что народы Восточной Центральной Европы в отдаленном будущем вернут себе независимость, к осени 1956 года западные политические деятели пришли к выводу, что на данный момент югославская политическая модель "национального коммунизма" предоставляет этим странам наибольшие возможности для обретения определенной степени как внутренней, так и внешней автономии.

Реакция западных стран на политику открытости советского блока после смерти Сталина была в целом положительной. К 1953 году двусторонние отношения между Востоком и Западом были сведены к минимуму, хотя официальные дипломатические отношения сохранялись. Такая ситуация рассматривалась большинством западных государств как ненормальная, поэтому в 1953-1956 годах экономические, политические, культурные и другие (например, спортивные) связи с Восточной Центральной Европой начали медленно, но уверенно развиваться.

Таким образом, западные державы, вопреки тому, что должно было стать одним из главных элементов коммунистической пропаганды в последующие десятилетия, не только не способствовали разжиганию Венгерской революции или сопротивления Польши Москве, но даже не предполагали, что в одном из советских государств-сателлитов может вспыхнуть открытый конфликт, не говоря уже о вооруженном восстании. У западных держав не было никакой заранее разработанной стратегии - за исключением того, что военное вмешательство было абсолютно исключено при любых обстоятельствах, - рассчитанной на такое неожиданное событие. Поэтому известие о событиях в Будапеште 23 октября 1956 года было совершенно неожиданным как для политиков, так и для широкой общественности. В действительности венгерское восстание было откровенно неудобным и неловким для западных держав, поскольку полностью противоречило целям их политики, направленной на достижение компромисса с Советским Союзом путем взаимного согласия с существующим статус-кво.

Таким образом, прямой ответственности Запада за начало венгерской революции быть не может. Однако косвенная ответственность за это лежит на администрации США: ее двуличная политика на протяжении нескольких лет способствовала тому, что социальные волнения в Венгрии приняли наиболее радикальную форму - вооруженного восстания. Молодые рабочие, которые, рискуя жизнью, взялись за оружие против превосходящих сил Советской армии и венгерских сил государственной безопасности, были во многом убеждены массированной американской освободительной пропагандой. Эти рабочие верили, что Соединенным Штатам не нужно искать лучшего случая для выполнения своих обещаний, чем поддержка их борьбы за самоосвобождение.⁶⁸ Это также объясняет, почему многие и сегодня считают, что Запад, и особенно США, бросил и предал Венгрию в 1956 году.

Доктрина активной внешней политики

Доктрина активной внешней политики, провозглашенная весной 1954 года - как уже говорилось, - была призвана повысить пригодность союзников Москвы для международного общения и возможности маневрирования всего советского блока. С этого момента Кремль призывал своих союзников как можно эффективнее использовать свою международную репутацию для повышения авторитета и влияния восточного блока в мировой политике. Это должно было обеспечить значительные новые ресурсы для советской внешней политики, и союзники должны были способствовать успеху советских целей в Европе и еще больше в третьем мире, особенно в Азии, арабских странах и Латинской Америке. Если в Европе приоритет отдавался развитию экономических отношений с западноевропейскими государствами, то в третьем мире главной целью было содействие экономическому и политическому проникновению и прочному советскому влиянию.

В начале января 1956 года, менее чем за месяц до двадцатого съезда КПСС, в Москве состоялась самая важная после смерти Сталина встреча на высшем уровне с участием руководителей европейских коммунистических государств.⁷⁰ Со времени образования советского блока в 1947 году это была первая (и одновременно последняя) коммунистическая встреча на высшем уровне в "глобальном" стиле, где советские лидеры после серьезной подготовки провели подробный брифинг по текущим политическим, экономическим, внешнеполитическим и военным вопросам, затрагивающим весь советский блок. Кроме того, европейским союзникам был представлен глубокий анализ будущих перспектив коммунизма и желаемых направлений мирового развития.

На встрече Хрущев недвусмысленно подчеркнул важность новой внешнеполитической доктрины, известной как "активная внешняя политика":

Все страны социалистического лагеря должны активизировать свою внешнеполитическую деятельность, укреплять международные отношения. В этой области мы недостаточно используем свои возможности. Обычно происходит так, что Советский Союз выступает как главная сила нашего лагеря, а затем страны народной демократии поддерживают его. Действительно, Советский Союз - большая сила нашего лагеря, но если бы мы организовали нашу работу более гибко, Советскому Союзу не пришлось бы всегда действовать первым. В определенных ситуациях та или иная страна народной демократии могла бы предпринять действия, и тогда Советский Союз поддержал бы эту страну. Есть вопросы, в которых страны народной демократии могли бы действовать лучше. Это опровергло бы утверждение наших оппонентов о том, что народно-демократические государства не имеют самостоятельности, ибо они всегда придерживаются того же мнения, что и Советский Союз, и поддерживают только ее позицию. Конечно, неверно давать такую трактовку единству стран нашего лагеря. На самом деле наши страны едины, потому что у них общая теоретическая база, потому что они защищают одинаковые классовые позиции, и, следовательно, нет вопросов, которые могли бы породить между ними конфликты. Это правильно, и было бы трагично, если бы было иначе. Но это не значит, что мы не можем лучше использовать наши возможности, что мы не должны стараться более разумно использовать наши силы, чтобы еще больше усилить влияние нашего лагеря. Это должно учитываться во внешнеполитической деятельности каждой страны.

Как явствует из речи Хрущева, это не означало "зеленого света" для союзных государств на проведение независимой от Советского Союза внешнеполитической линии, но побуждало их играть гораздо более активную роль в мировой политике. Суть новой доктрины заключалась в том, что эти страны - разумеется, всегда в тесном, но конфиденциальном сотрудничестве с Москвой - должны стремиться выступать в качестве самостоятельных акторов международной политики и проявлять инициативу в международных организациях. Цель заключалась в том, чтобы создать из сателлитов реальных и ценных союзников, которые могли бы выступать в качестве презентабельных партнеров на международной арене, чтобы западный военно-политический альянс, НАТО, мог столкнуться с единым и хорошо функционирующим или, по крайней мере, выглядящим таковым восточным блоком. С этого времени, и особенно с середины 1960-х годов и до краха коммунистических режимов в Восточно-Центральной Европе, данная стратегия стала эффективной моделью сотрудничества между государствами советского блока в области внешней политики. Парадоксально, но к моменту достижения первоначальной цели в начале 1960-х годов, когда "советские сателлиты" стали именоваться на Западе "советскими союзниками", доктрина активной внешней политики исчезла из лексикона дипломатии восточного блока, постепенно превратившись в практику повседневной работы.

В общем, целью Хрущева было достижение военной, политической и экономической интеграции советского блока в кратчайшие сроки. Именно поэтому весной 1954 года была начата реформа Коминтерна, а создание в мае 1955 года военно-политической организации Восточного блока - Варшавского договора - в основном служило той же цели. Во второй половине 1950-х годов советская внешняя политика характеризовалась двойным посланием Московской конференции, предложившей в ноябре-декабре 1954 года создать европейскую систему коллективной безопасности. В этой комбинированной политике провозглашалось, что советский блок сделает все возможное для укрепления собственной безопасности, но в то же время союзникам Москвы по Восточно-Центральной Европе предлагалось внести свой вклад в нейтрализацию германской угрозы мирным путем, улучшив отношения не только с западными капиталистическими странами в целом, но и с Западной Германией и Австрией в частности.

Хотя в то время работа над решением германского вопроса казалась исключительной обязанностью Советского Союза, новое исследование проливает свет на роль, которую сыграли в этом некоторые государства Восточной и Центральной Европы. Одним из ранних и особенных этапов советской политики, призывавшей к открытости Западу, была попытка нормализовать отношения между ФРГ и странами Восточной и Центральной Европы в той или иной форме, параллельно с процессом установления дипломатических отношений между Москвой и Бонном в сентябре 1955 года. Однако это оказалось непростой задачей, и не только из-за доктрины Халльштайна, согласно которой ФРГ не устанавливала дипломатические отношения ни с одним государством, признавшим ГДР. Венгрия, а также Румыния и Болгария относились к тем социалистическим странам, у которых не было серьезных нерешенных вопросов с ФРГ, но они были тем более заинтересованы в восстановлении своих экономических связей, разорванных после Второй мировой войны, поэтому для них эта новая возможность была скорее положительным вызовом. Используя благоприятный попутный ветер, венгерский министр иностранных дел уже в конце июня 1955 года подготовил предложение о том, что Венгрия - в зависимости от результатов предстоящих переговоров канцлера Западной Германии Аденауэра в Москве - должна вступить в дипломатические отношения с ФРГ. Соответственно, в июле 1955 года Политбюро ХВП приняло постановление о том, что после консультаций со странами советского блока этот шаг должен быть сделан. В то же время у Польши, Чехословакии и ГДР были серьезные конфликты с ФРГ, правительство которой не желало признавать восточные границы, созданные после Второй мировой войны, поэтому их ничуть не обрадовало, что другие члены лагеря вслед за Советским Союзом готовы безоговорочно установить дипломатические отношения с ФРГ. Поэтому, вероятно, эти страны довольно интенсивно лоббировали против установления отношений, так что запланированный шаг не мог быть сделан. Именно эти противоречивые интересы внутри лагеря показали, что сразу после создания Варшавского договора сотрудничество внутри организации не будет гладким в будущем. Прежде всего, они сигнализировали о качественно новом развитии событий, отражая тот факт, что в этой новой развивающейся модели многосторонней политической координации, помимо противостояния и столкновения интересов Советского Союза и его союзников, следует ожидать серьезных конфликтов и лоббистской борьбы между странами-участницами.

Именно в это время, в 1955-56 годах, советская дипломатия, стараясь сохранить активность в отношении Запада в целом, начала уделять особое внимание нейтральным и неприсоединившимся странам. В Москве была общая иллюзия, что "движение за нейтралитет" растет не только в Азии и на Ближнем Востоке, но даже в странах НАТО, таких как Западная Германия, Дания и Норвегия. Была переформулирована и сама категория нейтралитета: в отличие от традиционного западного типа нейтралитета (Швеция, Швейцария), теперь финская модель из доселе уникальной превращалась в общеприменимую: это был восточный тип нейтралитета. Главным объектом этой новой политической линии стала Австрия после заключения государственного договора и объявления нейтралитета в 1955 году. Советские руководители искренне верили, что существует серьезный шанс, что эта страна последует финской модели в своей внешнеполитической ориентации. Конечно, для этого требовалось немало убеждений и уговоров, а также заманчивые перспективы советской экономической поддержки и выгодных торговых отношений со странами Восточного блока. Соседней Венгрии, бывшему партнеру Австро-Венгерской монархии, в этом процессе отводилась видная роль. Так, уже весной 1955 года венгеро-австрийские отношения демонстрировали многообещающее развитие, настолько, что летом 1956 года на повестку дня встал вопрос о приглашении австрийского канцлера Юлиуса Рааба посетить Будапешт. Еще более значимым стало известное в то время, но сейчас во многом забытое событие - ликвидация технического барьера, включая минное поле - "железного занавеса" - на венгерско-австрийской границе, которая началась весной 1956 года и была завершена к сентябрю. Историческое значение этого события трудно переоценить, поскольку хорошо известно, что аналогичное техническое открытие границы произошло в момент крушения коммунистической системы летом 1989 года, когда "железный занавес" был совместно снят министрами иностранных дел Австрии и Венгрии в форме символической церемонии.⁷⁶ Большое значение имеет и то, что в результате своеобразного поворота истории эта печать границы исчезла как раз перед началом венгерской революции в октябре 1956 года, поэтому, когда восстание провалилось, около двухсот тысяч человек смогли спокойно бежать из страны на Запад. Чтобы остановить поток беженцев, минное поле было восстановлено в период с января по май 1957 года. В политических отношениях с капиталистическими странами двадцатый съезд КПСС в феврале 1956 года выдвинул принципиально новую парадигму: в будущем дипломатия социалистических стран должна была рассматривать правительственные круги принимающей страны и другие потенциальные правящие политические силы как партнеров. Это, казалось бы, очевидное заявление на деле означало радикальное изменение: до этого времени посольства и легации в западных странах строили свои отношения на местах на классовой основе, то есть, помимо поддержания формальных дипломатических связей, дипломаты коммунистических государств имели содержательное общение почти исключительно с лидерами компартии страны и других "прогрессивных общественных сил". Поддержание хороших рабочих отношений с государственными чиновниками фактически вызывало подозрения органов государственной безопасности, которые бдительно следили за любой подобной деятельностью. Для выполнения этой важной задачи примерно 30-40 % сотрудников миссий работали в органах государственной безопасности. Еще более важное доктринальное изменение затронуло само мировоззрение руководителей советского блока. Двадцатый съезд КПСС также заменил печально известную теорию двух лагерей Жданова 1947 года на гораздо более гибкий тезис теории двух зон, хотя эта важнейшая модификация советской внешней политики в значительной степени упускается из виду в международной литературе о холодной войне. Если доктрина Жданова выделяла две враждебные военно-политические группировки, расположенные в Евразии и на североамериканском континенте, то новая теория делила весь мир на две части: одна из них принадлежала империалистическому блоку под руководством США, в который помимо членов НАТО входили все союзники США на всех континентах. Другая, гораздо большая часть называлась "зоной мира" и включала в себя не только социалистические страны, но и все страны мира, проводящие антиимпериалистическую политику, в том числе все бывшие колонии, ставшие теперь независимыми неприсоединившимися государствами в Африке и Азии. Более того, в эту категорию попали и нейтральные государства, такие как Австрия и Швеция, не говоря уже о Финляндии, которая с 1948 года действительно действовала в качестве "члена-корреспондента" советского блока. Это означало провозглашение решающего изменения в союзнической политике советского блока. Отныне правило гласило: "Кто не против нас, тот с нами". (Интересно, что этот знаменитый лозунг, который обычно ассоциируется с внутренней политикой Яноша Кадара с начала 1960-х годов, на самом деле был придуман Хрущевым). Новая политика была призвана в первую очередь привлечь на свою сторону страны третьего мира в борьбе между двумя военно-политическими блоками за приобретение экономического и политического влияния в этих регионах, возникшей в середине 1950-х годов. В процессе трансформации внутриблоковых отношений заметную роль можно отвести событиям 1956 года. Во-первых, долгосрочное экономическое сотрудничество между странами-участницами было положено в основу майской встречи Комекона в Берлине, ставшей настоящим прорывом, где было достигнуто соглашение о долгосрочной программе специализации промышленного производства. Также именно в 1956 году началось согласование пятилетних планов стран блока.⁸⁰ Хотя Варшавский договор был основан в мае 1955 года, создание организационной структуры союза произошло только на первом заседании ПКК в Праге в январе 1956 года. Помимо принятия устава объединенного вооруженного командования, были созданы постоянный секретариат и комитет по координации внешней политики, хотя решение о двух последних органах не было реализовано. За "глобальным" саммитом в Москве в январе 1956 года вскоре последовал еще один важный брифинг в советской столице в июне. Эта встреча, состоявшаяся сразу после исторического двухнедельного визита Тито в Советский Союз, обычно представляется как посвященная урегулированию отношений с Югославией. В действительности же, хотя делегации получили подробный отчет о визите Тито, конференция была посвящена преимущественно обсуждению проблем экономического сотрудничества в рамках блока и особенно сотрудничества в области военной промышленности. На встрече советские лидеры впервые дали понять, что хотя эти вопросы уже некоторое время стояли на повестке дня многосторонних форумов, теперь к ним следует относиться очень серьезно. Первым впечатляющим результатом такого сотрудничества стало создание в марте 1956 года в подмосковной Дубне совместного центра ядерных исследований социалистических стран. 1956 год не только принес значительные изменения в отношениях Москвы с ее союзниками, но и ознаменовал начало трансформации и глубокого улучшения горизонтальных отношений между странами Восточно-Центральной Европы, опять же по инициативе Москвы. Еще в феврале 1955 года в декларации Верховного Совета СССР было предложено, чтобы в целях укрепления мирного сосуществования государства мира направляли делегации своих парламентов в страны друг друга. В качестве наглядного примера такие обмены были начаты в первую очередь между странами советского блока, и, особенно в 1956 году, было осуществлено множество визитов. Двусторонние отношения между "братскими" партиями и правительствами, а также правительственными учреждениями и общественными организациями, такими как профсоюзы, все больше расширялись. В то время между странами блока также начали зарождаться более тесные двусторонние экономические отношения. Двусторонняя торговля в довольно ограниченном масштабе, основанная на бартере, существовала и ранее, но теперь были предприняты первые шаги по налаживанию промышленной кооперации и координации поставок сырья. Тем временем начала трансформироваться внутренняя система отношений внутри советского блока. Если после 1949 года народы "братских" стран были почти герметично закрыты друг от друга, то начиная с лета 1956 года ряд мер значительно облегчил туристическое сообщение, а обязательная визовая система была отменена - за исключением Советского Союза. Таким образом, одно из самых впечатляющих позитивных изменений коснулось условий поездок граждан стран блока. По инициативе СССР в июне 1956 года в Софии представители болгарского, чехословацкого, польского, венгерского, румынского и советского правительств заключили соглашение о введении взаимных безвизовых поездок. В принципе, это означало, что граждане этих государств теперь могли пересекать границы стран блока без паспорта, просто по специальной карточке, прикрепленной к удостоверению личности. Это был настоящий прорыв: раньше выезд в соседние страны был крайне затруднен даже при наличии визы, а теперь вдруг была введена новая политика, которая в принципе превосходила современный либерализм западноевропейской практики. Однако в реальности ситуация оказалась сложнее: договаривающимся государствам Софийского соглашения пришлось регулировать условия поездок в двусторонних договорах. Тем не менее, этот шаг позволил значительно активизировать контакты и прямые связи между обществами Восточно-Центральной Европы, что сыграло важную роль в революционных событиях, разразившихся осенью того же года. После падения Венгерской революции эта позитивная тенденция на несколько лет затормозилась, и развитие туризма в советском блоке достигло уровня, установленного осенью 1956 года, только к началу и середине 1960-х годов.

Венгрия и дух Женевы

Уникальной особенностью венгерской политики в этот период было то, что во внутренней и внешней политике наметились противоречивые тенденции. В период с июля 1953 по март 1955 года Имре Надь, новый премьер-министр, назначенный по "совету" Москвы, провел значительные политические и экономические преобразования, приведшие к либерализации сталинского режима в рамках венгерской версии "нового курса", продвигаемого Кремлем. Однако в области внешней политики в этот период был достигнут лишь относительно скромный прогресс. Отчасти это объяснялось следованием советской политической линии, вступившей в силу в марте 1953 года. В период сразу после смерти Сталина советское руководство было занято, прежде всего, урегулированием кризиса в восточно-центральноевропейских государствах и стремлением избежать подобных ситуаций. Поэтому они пока не стимулировали значительных инициатив, однако Москва способствовала ликвидации ненормальной ситуации и восстановлению уровня отношений с западными государствами и Югославией, существовавшего до 1949 года. В апреле 1955 года Имре Надь был понижен в должности, и во внутренней политике началась частичная реставрация с Ракоши во главе, который стремился обратить вспять процесс либерализации и восстановить прежние условия. Парадоксально, но в области внешних отношений - опять же в полном соответствии с текущими советскими намерениями - в те же месяцы началось самое интенсивное открытие Запада.

В июле 1953 года первые внешнеполитические инициативы пришедшего к власти правительства Имре Надь были направлены на срочное урегулирование явно враждебных отношений с Югославией и Великобританией. Первая стала результатом ярой антититовской кампании Ракоши после суда над Райком в 1949 году, а отношения с Великобританией ухудшились в результате ареста английского бизнесмена Эдгара Сандерса в 1949 году. Сандерс был безоговорочно освобожден в августе 1953 года, что было незамедлительно отмечено прекращением экономического эмбарго против Венгрии со стороны британского правительства. Уже через несколько недель началась дипломатическая подготовка к началу финансовых и торговых переговоров между двумя государствами. В конце 1954 года Великобритания и Венгрия подписали временное коммерческое и финансовое соглашение, которое позволило возобновить торговлю между двумя странами, приостановленную в 1949 году. Культурные, научные и спортивные отношения также постепенно улучшались, а победа венгерской футбольной команды над сборной Англии в Лондоне в ноябре 1953 года со счетом 6:3 оставила глубокий след в общественной памяти обеих стран. После нескольких лет переговоров в июне 1956 года было подписано финансовое и торговое соглашение между Венгрией и Великобританией. Особое значение этого соглашения заключалось в том, что венгерское правительство обязалось выплатить компенсацию за ущерб, нанесенный войной, возместить убытки за экспроприированную британскую собственность в ходе земельной реформы 1945 года и вернуть государственные займы, взятые до Второй мировой войны, на общую сумму 4,5 миллиона фунтов стерлингов. (С Соединенными Штатами аналогичное финансовое соглашение было подписано почти два десятилетия спустя, в 1973 году.)⁹⁰ Это соглашение значительно способствовало развитию двусторонних отношений, особенно в экономической сфере, о чем свидетельствует и тот факт, что вскоре после этого британское правительство предложило Венгрии техническую помощь в ряде областей.

В более спокойном международном климате, сложившемся после саммита четырех держав в Женеве в июле 1955 года, у некоторых стран Восточно-Центральной Европы появилась возможность более быстрыми темпами нормализовать отношения с западными государствами. Венгерское правительство в это время также выступило с серьезными инициативами, в частности, в отношении Австрии, Франции и других стран, что привело к постепенному улучшению отношений с большинством западноевропейских государств. Одним из самых значительных достижений стало то, что летом 1956 года были установлены дипломатические отношения между Венгрией и Грецией, членом НАТО.

Парадоксально, но в венгеро-американских отношениях в тот же период возникла значительная напряженность. Хотя с 1955 года обе стороны подчеркивали необходимость улучшения отношений, нормализация ситуации усугублялась несколькими факторами. Венгрия продолжала оставаться одной из ключевых мишеней американской пропагандистской кампании, направленной на "освобождение пленных народов". Помимо вещания радиостанции "Свободная Европа" на родных языках региона, наиболее эффективным "средством массовой информации" была отправка тысяч беспилотных воздушных шаров из Западной Германии над восточно-центральноевропейскими странами, сбрасывавших миллионы листовок с антикоммунистическими посланиями. Эта кампания достигла своего пика в 1955-56 годах, что привело к регулярным протестам со стороны венгерского правительства.

С венгерской стороны нормализация отношений осложнялась назревающим конфликтом между местными властями: в 1955-56 годах Министерство иностранных дел уже было настроено на нормализацию отношений и с США, однако Министерство внутренних дел, отвечающее за вопросы государственной безопасности, стремилось саботировать процесс открытия, особенно своей чрезмерной активностью по "надзору" за американским представительством. В 1955 году два венгерских сотрудника американской миссии в Будапеште были арестованы и осуждены за шпионаж. В результате в сентябре 1955 года правительство США ограничило информационную и культурную деятельность венгерского представительства в Вашингтоне. В феврале 1956 года были арестованы еще два венгерских сотрудника американской миссии. В ответ Вашингтон запретил гражданам США посещать Венгрию.

Эндре Мартон и его жена, корреспонденты американских информационных агентств UP и AP, были арестованы ранее - в 1954 и 1955 годах соответственно - и осуждены за шпионаж в пользу Соединенных Штатов. Оба журналиста были венгерскими гражданами и с конца 1940-х годов регулярно отправляли в США репортажи о Венгрии. Поэтому в их случае загадка заключается в том, почему они не были арестованы до 1953 года, когда для того, чтобы "стать" американским шпионом, не требовалось никаких реальных доказательств, и многие попадали в тюрьму из-за подобных обвинений. Супруги Мартон, напротив, поддерживали тесные и очень дружеские отношения с дипломатами американского представительства в Будапеште, включая министров, и хотя за ними велось строгое наблюдение, за ними следили и о них сообщали многие из их ближайших друзей, они были арестованы в то время, когда официально провозглашенная политика Венгрии была направлена на нормализацию отношений с Вашингтоном.⁹⁵ Имеющиеся документы до сих пор не объясняют эту загадку, поэтому мы можем только предположить, что это было связано с желанием Ракоши эффективно блокировать процесс нормализации, "официально" следуя советской линии на сближение.

Однако после Двадцатого съезда КПСС, состоявшегося в феврале 1956 года, ситуация существенно изменилась. Теперь, когда Москва вновь стала поощрять все восточно-центральноевропейские страны, развитие отношений между Востоком и Западом стало важным приоритетом. В то же время постепенный процесс переоценки происходил и во внешней политике Вашингтона, суть которого заключалась в том, что руководство страны все более охотно признавало реальность и стремилось работать над урегулированием отношений с правительствами советских государств-сателлитов.

В венгеро-американских отношениях серьезный сдвиг произошел в мае 1956 года, когда на встрече американского министра Равндала и Лайоша Ача, секретаря ЦК ХВП, стороны договорились устранить препятствия, мешающие нормализации отношений между двумя странами.В программном документе, подготовленном к заседанию Коллегии МИД 4 июня 1956 года, была представлена комплексная программа решения проблемы. В документе, чтобы устранить мешающий разведывательный надзор за американской легацией и западными миссиями в целом, предлагалось создать совместный комитет из представителей МИД и МВД.

Желая предотвратить главное препятствие на пути к нормализации отношений, предложение также требовало освобождения всех задержанных сотрудников американского легата. Что еще более важно, в документе излагалась довольно сложная модель развития венгеро-американских отношений, которая в действительности характеризовала бы отношения между двумя государствами с середины 1960-х годов. Кроме того, для решения давно назревших финансовых и имущественных вопросов предлагалось всерьез рассмотреть возможность заключения торгово-финансового соглашения с США, аналогичного тому, что недавно было подписано с Великобританией. Главным препятствием на пути развития экономических отношений было наличие значительного венгерского долга, возникшего в результате военных реституционных претензий и национализации американской собственности. Поэтому на тот момент из-за больших финансовых обязательств венгерское руководство не могло и, по сути, не хотело урегулировать эти вопросы с Вашингтоном.

Урегулирование споров, включая освобождение сотрудников легации, состоялось только в октябре 1956 года, но летом и осенью с обеих сторон было много признаков того, что условия для нормализации венгеро-американских отношений уже созрели. В августе было объявлено об отмене ограничений на поездки сотрудников американского представительства в Будапеште. В то же время с другой стороны была предпринята неожиданная и довольно удивительная инициатива: Государственный департамент направил официальное приглашение Эрнё Герё, преемнику Ракоши, посетить Вашингтон, чтобы в качестве наблюдателя ознакомиться с президентскими выборами, которые должны были состояться в начале ноября. Новый лидер ХВП не принял приглашение, хотя он еще не мог знать, что в эти же дни ему предстоит выполнять функции наблюдателя в столице другой сверхдержавы, где в Кремле в обстановке строжайшей секретности состоятся чрезвычайные "выборы премьер-министра" его собственной страны, Венгрии.

Весной 1956 года в рамках советской внешней политики, направленной на умиротворение потенциальных врагов как на Западе, так и на Востоке, был поднят вопрос о нормализации отношений с Японией. Несмотря на огромное расстояние между двумя государствами, Венгрия в течение короткого времени играла активную роль в процессе сближения. В то время у Москвы была иллюзия, что в Японии позитивные внутриполитические события могут в конечном итоге привести к повороту страны к нейтралитету. Такой удачный поворот означал бы выход Японии из сферы интересов США, что, очевидно, стало бы крупным стратегическим выигрышем для Кремля. Однако Советский Союз не имел дипломатических отношений с Японией; более того, по окончании Второй мировой войны между двумя государствами не было заключено соглашение о перемирии, что означало, что по международному праву они все еще находились в состоянии войны. С другой стороны, бывшая союзница Оси Венгрия, как выяснилось к большому удивлению сотрудников МИДа, никогда официально, ни в 1945 году, ни позже, не разрывала дипломатических отношений с Японией; об этом просто забыли в то время. Таким образом, в данном случае задача заключалась не в установлении дипломатических отношений, необходимо было лишь возобновить официальную связь между двумя государствами. Поэтому в мае 1956 года Москва поставила перед венгерским руководством задачу как можно скорее восстановить отношения с Японией. Такой успешный шаг мог быть использован Советским Союзом и другими союзниками в качестве прецедента для нормализации отношений.

Венгерская партия приняла необходимые меры, и переговоры были поручены ветерану-политику Золтану Шанто. Он должен был отправиться сначала в Китай, а затем в Токио. В сентябре он достиг первой станции своей миссии, но переговоры были внезапно отменены, и, как мы теперь знаем, Советский Союз напрямую связался с японским правительством, и 19 октября 1956 года между двумя государствами было подписано соглашение о перемирии, что означало установление дипломатических отношений.

Можно утверждать, что в период с января по октябрь 1956 года во внешней политике Венгрии начался процесс радикальной переоценки и политика открытости как внутри советского блока, так и в отношении Запада и третьего мира, что полностью соответствовало современной советской политике. В действительности это новое направление было основано на тех же принципах, которые впоследствии станут ориентирами довольно прагматичной венгерской внешней политики, проводившейся с начала 1960-х годов. Этот новый подход был четко проработан в общих внешнеполитических директивах и в специальных руководствах для отдельных стран, разработанных министерством иностранных дел весной 1956 года.

О растущем значении Министерства иностранных дел в сфере внешних сношений, а также о решимости приступить к частичной коррекции внешнеполитических ориентиров говорит тот факт, что самым важным персональным изменением на правительственном уровне после отстранения Ракоши стало назначение нового министра иностранных дел. В августе Яноша Болдочки, необразованного кадровика из рабочего класса, известного своей безоговорочной советской дружбой, сменил профессиональный дипломат Имре Хорват, глава венгерского легата в Лондоне. В том же месяце Министерство иностранных дел ввело практику проведения раз в две недели пресс-конференций для иностранных СМИ, что означало качественные изменения в отношениях правительства с общественностью. Конференция "послов и министров", впервые проведенная в августе 1956 года для руководителей венгерских дипломатических представительств за рубежом, представляла собой консультационно-ознакомительный форум, на котором участники получили подробный и обстоятельный брифинг по актуальным вопросам внешней политики от ведущих политиков, включая нового лидера ХВП Эрнё Герё.

В связи с новыми правилами передвижения, введенными в советском блоке летом 1956 года, Венгрия заключила соглашения с Польшей и Румынией о безвизовых поездках, так что граждане могли передвигаться с невиданной доселе легкостью, имея при себе только удостоверение личности. Все это имело большое значение, особенно в Румынии, поскольку с августа по октябрь 1956 года большое количество этнических венгров, проживавших в Румынии, посетили Венгрию, затем вернулись домой с опытом дореволюционного брожения, а в октябре-ноябре многие из них приняли участие в различных демонстрациях в Трансильвании. Условия поездок в Чехословакию также были значительно улучшены, хотя и в меньшей степени.

Для общества, полностью отгороженного от западной части Европы с 1949 года, еще более значительным было открытие Запада. Единственная туристическая компания IBUSZ организовала первые групповые туры в Англию в 1956 году, а в августе-сентябре несколько венгерских туристических групп посетили Вену, совершив круиз по Дунаю. Однако этот сначала медленный, а затем все более быстрый эволюционный процесс был вскоре прерван социальным взрывом, который создал радикально новые проблемы и для венгерской внешней политики.

Глава 4. Кризисный год, 1956

Польша, Венгрия, Суэц

Процесс брожения, начавшийся после ХХ съезда КПСС, привел к социальному взрыву в двух странах советского блока в октябре 1956 года, но исход для каждой из них оказался роковым: в Польше местный коммунистический режим в итоге утихомирил ситуацию, используя собственные ресурсы и работая в существующих рамках коммунистической системы, хотя на момент вспышки прямой вооруженный конфликт между СССР и Польшей представлялся серьезной возможностью. В Венгрии же возникла антисоветская революция и война за независимость, охватившая всю страну, и в течение двух недель произошла подлинная политическая трансформация, в результате которой в стране в короткие сроки могла бы сложиться парламентская демократия западного типа, если бы не вмешательство извне. Таким образом, коммунистическая система, оказавшаяся на грани гибели, могла быть спасена Советами только благодаря вмешательству Советской Армии.

Польский Октябрь

В Польше ситуация с начала года была переменчивой. Лидер польского сталинизма Бьерут заболел, находясь на Двадцатом съезде КПСС, и умер в марте в Москве. Его преемник, Эдвард Очаб, выбранный лично Хрущевым, казался оптимальной кандидатурой для реализации советской политики десталинизации. В апреле в духе контролируемой либерализации была объявлена всеобщая амнистия, несколько тысяч политических осужденных были освобождены, а многие реабилитированы, и в том же месяце депутаты парламента провели настоящую дискуссию по важным вопросам страны на парламентской сессии.Владыслав Гомулка, бывший лидер партии, в отличие от ряда других жертв высших сталинских процессов в других странах, пережил чистку и был освобожден из тюрьмы, поэтому предстояло решить вопрос, может ли он вернуться к руководству, и если да, то на каких условиях. С начала 1955 года в партии и обществе начался процесс брожения, в ходе которого постепенно снимались барьеры, и - в основном в результате широкой огласки секретной речи Хрущева в апреле 1956 года - публичная критика стала касаться не только экстремистских проявлений сталинской системы в общественном дискурсе, таких как культ личности или массовый террор, но и ряда общих вопросов еще большей важности, таких как политическая свобода и отсутствие национального суверенитета.

Тем временем советское руководство начало беспокоиться о ходе внутренних событий в Восточно-Центральной Европе. Опасения были небезосновательны, ведь 28 июня 1956 года в польском промышленном городе Познань вспыхнуло вооруженное восстание, в ходе которого рабочие вступили в настоящую схватку с польскими военными и войсками государственной безопасности. События разворачивались по модели, которую до этого наблюдали в Пльзене и Восточном Берлине: массовая демонстрация, начавшаяся с требований повышения зарплаты, за несколько часов переросла в антикоммунистическое восстание. Повстанцы захватили полицейское управление, где вооружились, затем ворвались в прокуратуру, штурмовали тюрьмы и освободили заключенных, а в завершение совершили штурм штаб-квартиры сил безопасности. Восстание было подавлено польскими военными, в результате боев погибли семьдесят три гражданских лица и восемь военнослужащих, несколько сотен человек были ранены.

Сразу после июньского Познаньского восстания события в Польше набирали обороты. Общество становилось все более радикальным, потребность в реформах и переменах выражало все большее число людей, а националистические тенденции становились все более интенсивными. Таким образом, существовала реальная опасность того, что если руководство, вовлеченное во внутренние конфликты между различными фракциями, не сможет разрешить критическую ситуацию, то политический взрыв может поставить под угрозу всю страну. К октябрю 1956 года руководство Польской объединенной рабочей партии наконец-то решило избрать дискредитировавшего себя Гомулку первым секретарем и исключить просоветски настроенных чиновников из высшего руководства партии. Радикальные персональные изменения были одобрены VIII пленумом партии, который начался 19 октября. Этот шаг означал полную победу реформистских сил в партии, что давало возможность сгладить социальное недовольство и успешно умиротворить страну, так как избрание Гомулки было воспринято с большим энтузиазмом по всей стране.

Однако советские лидеры, с которыми не посоветовались по поводу этого фундаментального изменения - довольно беспрецедентного и смелого шага в советском лагере, - назвали этот шаг началом падения коммунистической системы, что было грубым искажением ситуации. На самом деле их тревожила возможность превращения Польши во вторую Югославию, которая в итоге может выйти из советского блока. По этой причине 19 октября Хрущев и кремлевская делегация высшего уровня совершили неожиданный визит в Варшаву, чтобы противостоять польским властям и, в случае необходимости, отдать приказ о вмешательстве Советской Армии. Тем временем советские войска, размещенные в Польше, на данный момент в качестве демонстрации силы, начали двигаться к Варшаве, что создавало явную вероятность того, что кризис может привести к вооруженному конфликту между Москвой и ее самым густонаселенным союзником, который собрал самую большую армию в Варшавском договоре, уступающую только Советской Армии. Однако в драматическом противостоянии Гомулке удалось убедить Хрущева пойти на компромисс: Советы приняли новое польское руководство, а Гомулка дал гарантии, что политические реформы, которые будут проведены в Польше, не будут угрожать ни местному коммунистическому правлению, ни единству советского блока.

Народ Польши выразил свою поддержку политике нового руководства и Гомулки на многотысячных массовых митингах и демонстрациях по всей стране, что было значительным успехом, так как большинство польского общества было настроено скорее антисоветски и по сути антикоммунистически. Одна из причин успеха заключалась в том, что народ Польши рассматривал защиту "польского пути социализма" как смелый антисоветский шаг.Вполне вероятно, что в результате этого большинство польского общества хотя бы в какой-то степени приняло тезис о том, что коммунизм может иметь версию, "пригодную для хорошего общества", что впоследствии облегчило постепенное смирение с неизменной ситуацией и создание самоуспокаивающего образа "самого счастливого барака в советском лагере".

В то же время Гомулка ловко разыграл националистическую карту иного характера: хотя в Польше вывод советских войск был общим требованием, как и в Венгрии, о чем стало известно несколько дней спустя, Гомулке удалось убедить народ, ссылаясь на "государственные интересы Польши", что защиту ее западных границ может гарантировать только Советский Союз и его войска, размещенные в Польше.

Надежды и иллюзии в Венгрии

После Познаньского восстания Советы стремились избежать новых вспышек социального недовольства в регионе, применяя средства политического вмешательства. Именно поэтому в июле 1956 года Москва решила сменить Ракоши на посту главы венгерской партии, чтобы снять политическую напряженность в стране. В Будапешт был направлен Микоян, по совету которого ЦК ХВП принял отставку Ракоши и избрал первым секретарем партии Эрнё Герё; при этом Микоян сообщил венгерским лидерам, что в случае возникновения в стране каких-либо непредвиденных событий Советский Союз без колебаний придет на помощь венгерской партии. Аналогичное послание Хрущев передал Тито через югославского посла в Москве Мичуновича, сообщив ему, что в случае дальнейшего ухудшения ситуации советское руководство готово использовать все возможные средства для преодоления кризиса в Венгрии, поскольку Советский Союз ни в коем случае не может допустить какой-либо бреши на фронте лагеря.

Действительно, ситуация в Венгрии оставалась крайне напряженной на протяжении всего лета 1956 года, поскольку руководство страны не хотело идти на значительные уступки обществу даже после замены Ракоши. В начале октября перезахоронение Ласло Райка и его соратников, казненных после показательного суда в 1949 году, стало практически молчаливой демонстрацией ста тысяч человек против сталинской системы. 16 октября студенты университета в Сегеде на массовом митинге создали независимую студенческую организацию, а 22 октября их сокурсники в Будапеште на аналогичном собрании изложили свои требования в шестнадцати пунктах. В дополнение к некоторым элементам программы реформ партийной оппозиции - например, назначению Имре Надь премьер-министром и созыву внеочередного партийного съезда - эти пункты включали несколько весьма радикальных требований, таких как вывод советских войск, свободная пресса и свобода слова, свободные многопартийные выборы.

23 октября студенты университета провели в Будапеште мирную демонстрацию в поддержку реформ в Польше, которая к вечеру переросла в вооруженное восстание. Местное руководство обратилось к советским войскам, дислоцированным в Венгрии, с просьбой вмешаться в подавление восстания, на что Президиум КПСС после долгих колебаний дал свое согласие. Однако этим шагом они добились прямо противоположного: вместо быстрого успокоения ситуации первоначально единичные вооруженные инциденты переросли в широкую антисоветскую борьбу за свободу.

Для историка теперь очевидно, что судьбу революции решила международная политика - прежде всего, решения советского руководства, действовавшего в контексте общей мировой политики. Чтобы понять эти шаги, необходимо рассмотреть международные последствия всего того, что произошло в Венгрии после 23 октября. Если события предшествующих лет были связаны с изменениями в мировой политике, то после начала вооруженного восстания и советской интервенции судьба Венгрии стала полностью зависеть от реакции Москвы. В действительности венгерская революция стала ярким примером псевдокризиса в отношениях между Востоком и Западом, который не привел к столкновению интересов сверхдержав. Однако мировое общественное мнение, включая западную прессу и СМИ, в соответствии с господствующей американской освободительной риторикой, тем не менее, представило ее как один из самых серьезных кризисов холодной войны на тот момент.

Основные внешнеполитические требования венгерского общества в период революции в большинстве своем не были основаны на осознании мировых политических реалий. Это объясняется отчасти тем, что широкие слои населения питали иллюзии, которые мешали, а в некоторых случаях даже исключали возможность четкой оценки международного положения Венгрии, а отчасти общей склонностью людей выдвигать нереалистичные требования во время революционных потрясений и волнений.

Значительная часть венгерского общества ошибочно полагала (и до сих пор полагает), что сферы влияния, установившиеся в Европе после Второй мировой войны, были лишь временными договоренностями и что революция предоставила западным державам исключительную возможность изменить их. Большинство венгров смогли воспринять только те мировые политические тенденции, которые благоприятствовали их устремлениям. Хотя новая ориентация отношений между Востоком и Западом вела к сближению двух мировых сверхдержав, они продолжали верить неизменной американской пропаганде, подчеркивавшей, что Соединенные Штаты никогда не спишут со счетов так называемые пленные нации. Особенно на военную интервенцию рассчитывали вооруженные борцы за свободу, именно эти люди питали наибольшие иллюзии относительно мировой политической обстановки, хотя в целом осознавали, что без поддержки извне их борьба против значительно превосходящих советских сил не увенчается успехом. Поэтому повстанцы часто обращались как индивидуально к западным журналистам или дипломатам, так и массово в будапештские представительства западных держав с просьбами о политическом и военном вмешательстве, а также о предоставлении оружия и боеприпасов.

Важно отметить, что невоюющие политические структуры, возникшие в ходе восстания, такие как революционные и национальные комитеты, рабочие советы, как и реформистские политические партии, не обращались с подобными просьбами о прямой помощи к Западу. Отчасти это объяснялось общей склонностью к самоограничению, характерной для начальных этапов революции, - ведь большинство людей прекрасно понимали, что преувеличенное отречение от Советского Союза непременно спровоцирует немедленную советскую интервенцию, - а отчасти тем, что большинство этих революционных органов возглавляли интеллектуалы и рабочие, склонные выступать за социалистический "третий путь" для Венгрии, что исключало возможность западной военной интервенции.

Широко распространенные иллюзии относительно воли и способности Организации Объединенных Наций выступить посредником в урегулировании венгерского кризиса нашли четкое отражение в различных революционных организациях и прессе. Венгерские ожидания относительно посредничества ООН, тем не менее, носили самый разнообразный характер: одни надеялись, что Совет Безопасности или Генеральная Ассамблея смогут склонить Советы к мирному разрешению венгерского кризиса; другие шли еще дальше в своих ожиданиях, призывая к присутствию наблюдателей ООН или немедленному вмешательству военных сил ООН. И действительно, в начале ноября в прессе появились сообщения о прибытии в Венгрию первой группы наблюдателей.

После второй советской интервенции 4 ноября появилась общая надежда на то, что специальная сессия, результатом которой стала резолюция Генеральной Ассамблеи ООН, осуждающая советский шаг, приведет наблюдателей ООН к посредничеству между правительством Кадара и венгерским обществом. Характерно, что 16 ноября делегация Революционного комитета университета в составе трех человек разыскала Имре Надь в югославском посольстве, где он получил убежище, и предложила ему "пригласить ООН в Венгрию".

Все эти надежды вроде бы подкреплялись тем, что ООН (членство в которой Венгрия получила в 1955 году) могла рассматриваться как нейтральный международный форум по урегулированию кризисов, резолюции которого, следовательно, могли быть приняты самим Советским Союзом. С другой стороны, можно утверждать, что этот же форум оказался эффективным средством сдерживания коммунистической экспансии во время Корейской войны. На этом прецеденте основывались надежды многих, кто считал, что посредничество ООН может привести к "второму корейскому делу" в Венгрии. В действительности же ООН могла эффективно действовать только в тех случаях, когда конфликт, подлежащий урегулированию, не был конфликтом между сверхдержавами или их союзниками. Во время Корейской войны Советский Союз в первый и последний раз отказался участвовать в заседаниях Совета Безопасности ООН, что невольно открыло дорогу к созданию западной военной коалиции против северокорейской агрессии под эгидой ООН. Однако интервенция ООН в Корее оказалась исключительной возможностью, которая смогла лишь сдержать коммунистическую экспансию, но не была направлена на ее свертывание.

Практически с самого начала восстания в различных революционных программах особое место отводилось требованию вывода советских войск из Венгрии, что обычно рассматривалось как необходимое условие для общего восстановления независимости страны. Единственным вопросом, по которому единодушно согласились широкие массы революции, было требование суверенитета; они были менее уверены в том, что должно произойти после обретения независимости. Многие представляли свое будущее по югославскому образцу: своеобразный венгерский социализм, свободный от политических искажений сталинизма, параллельно с внешней политикой без обязательств. Эта концепция в то время была популярна преимущественно среди интеллигенции и в некоторой степени среди рабочих. Другие, однако, считали, что только парламентская демократия западного образца будет правильным решением: для них буржуазная конструкция правительства и политический нейтралитет Австрии, провозглашенный всего за год до этого, были наиболее привлекательными примерами. Однако нехватка времени и подавление революции не позволили выяснить, насколько популярны были эти концепции на самом деле.

Таким образом, венгерское общественное мнение было единодушно в вопросе о суверенитете, а все политические программы основывались на желании остаться вне блоков великих держав. Это желание нашло отражение в двух взаимосвязанных требованиях, которые к последним числам октября стали общими: выход из Варшавского договора и провозглашение нейтралитета Венгрии. Всеобщей популярности идеи нейтралитета во многом способствовала рациональная на первый взгляд (хотя, как оказалось, ошибочная) предпосылка, что Советский Союз не увидит в нейтральной Венгрии никакой повышенной угрозы безопасности. Кроме того, было распространено мнение, что, поскольку Советы согласились на вывод войск из Австрии в 1955 году путем переговоров, они вполне могут рассмотреть возможность сделать то же самое в Венгрии.

Однако соглашение по Австрии стало результатом подлинного компромисса великих держав, в котором обе стороны, как Восток, так и Запад, были удовлетворены достигнутыми результатами. Советы добились нейтрализации Австрии, которая не могла стать членом НАТО. Это вбило "нейтральный клин" (Швейцария и Австрия) между северным и южным флангами НАТО, что Советы восприняли как важный геостратегический выигрыш. Теперь мы знаем, что вопрос о государственном договоре с Австрией рассматривался Москвой как неотъемлемая часть всего германского вопроса, поскольку австрийцы для советского руководства были просто немецким народом. Поэтому еще одной важной советской целью было добиться окончательного отделения Австрии от Германии, чтобы она не смогла снова усилить (Западную) Германию. Не менее важной для них (и также оказавшейся иллюзорной) была идея, что, "поработав" над Австрией, можно добиться того, чтобы она приняла "восточную" (или финскую) модель нейтралитета.

С другой стороны, западные великие державы могли бы приветствовать отказ Москвы от своей зоны оккупации в восточной Австрии и обеспечить развитие страны как части западного мира. Однако признание Советским Союзом нейтралитета Венгрии, страны, на 100 % находящейся в советской сфере влияния, было бы огромной односторонней уступкой. Это, очевидно, с учетом стратегически важного географического положения Венгрии, совсем не соответствовало бы логике "холодной войны" и правилам игры, по которым играли великие державы. Примером того, как могут сохраняться мифы, может служить распространенное и сегодня предположение, что именно западные державы настояли на нейтралитете Австрии, поскольку это дало бы прецедент, на котором можно было бы основывать надежды на то, что их давление сможет добиться нейтралитета и Венгрии. На самом деле все было наоборот. Вечный нейтралитет Австрии был условием Москвы для вывода войск, и именно американские лидеры приняли его с неохотой.

Ветераны 1956 года, журналисты и политики за последние пятьдесят лет много писали о цели, сути и значении Венгерской революции: чего хотело и чего не хотело общество в 1956 году. Неудавшаяся, незавершенная, прерванная революция всегда дает людям хороший шанс оценить события и сделать выводы, соответствующие их собственному мнению. Что должен сделать историк, насколько это возможно, так это применить знание всех доступных источников и способности к тщательному анализу для реконструкции событий и исторических процессов с максимальной достоверностью. Но в задачи историка не входит практика "ретроспективной футурологии". Общество ожидает, что эксперты будут избегать вопросов типа "что было бы, если бы". Поэтому, если историки, пишущие о 1956 годе, вообще затрагивают вопрос о его возможных "итогах", они обычно довольствуются общими и довольно расплывчатыми оценками, говоря о том, что смена строя в 1989 году по сути выполнила главные цели революции 1956 года, установив демократию и независимость.

Однако сложно понять, как можно "прогнозировать" ретроспективно события, которые на самом деле не произошли. Революция не могла быть успешной в тогдашней мировой политической ситуации, но это не мешает нам моделировать процессы, которые по своей сути присутствовали в 1956 году. Надежная оценка прерванного, незавершенного революционного процесса не может быть основана только на взглядах, мнениях, политических намерениях и мотивах, озвученных в то время. Ключ лежит в тщательном изучении имманентных, латентных тенденций. Историк, пытающийся провести такую реконструкцию, должен сравнить события в Венгрии с аналогичными по сути событиями, происходившими в других странах мира в другое время. В странах Восточного блока было несколько восстаний, но особенно поучительным представляется процесс 1989-90 годов, в ходе которого были разрушены коммунистические режимы в Восточно-Центральной Европе. Можно сделать выводы и составить ретроспективный прогноз - наметить тенденцию, которая не могла возникнуть при данных обстоятельствах, но которую логика событий подсказывает как наиболее вероятную модель развития, если бы не вмешательство извне. Анализ исходит из едва ли опровержимого тезиса о том, что, если бы не советское вмешательство 4 ноября, в Венгрии вскоре были бы назначены свободные выборы. Требование их проведения существовало с самого начала, и революционное мнение было единым по этому вопросу 3 ноября, в последний день "мира". Правительство Имре Надь не давало прямых обещаний, но это можно рассматривать отчасти как осторожность в отношении интересов советской безопасности, и правительство не смогло бы противостоять такому требованию, если бы события развивались свободно. Помните, что общественная поддержка Венгерской социалистической рабочей партии, созданной 31 октября 1956 года на руинах Венгерской рабочей партии, была гораздо меньше, чем в момент смены системы, однако в последнем случае Венгерская социалистическая рабочая партия вскоре признала (в мае 1989 года), что исход переходного периода решат свободные выборы. Если бы такие выборы состоялись осенью или зимой 1956 года, то, согласно простой статистике, их результатом вполне могла бы стать решительная победа Партии мелких собственников. Большинство активных участников революции были рабочими, студентами и интеллигенцией, но по правилам демократии их заслуги не могли бы повлиять на ход выборов, где решающее слово досталось бы относительно пассивному сельскому населению, ведь большинство общества составляли крестьяне, сопротивлявшиеся попыткам коллективизации в ракосовский период. Партия мелких собственников (получившая 57 % голосов на свободных выборах 1945 года), несомненно, рассматривалась ими как средство восстановления социально-экономической системы, основанной на частной собственности, которая в наибольшей степени отвечала их интересам. Поэтому за выборами последовал бы процесс демократических, конституционных преобразований, как это произошло после выборов 1990 года или частично в течение лета и осени 1989 года, когда проходили переговоры в рамках Национального круглого стола.

Таким образом, институциональная система парламентской демократии была бы установлена быстро. Менее очевидно, как, исходя из той роли, которую играли различные революционные органы, повстанческие группы и, прежде всего, рабочие советы, эти "гражданские" силы могли бы институционализировать свои политические интересы в ходе трансформации. Можно представить их в двухпалатной системе, представленными в верхней палате парламента - такая структура обсуждалась в 1988-89 годах, - чтобы сравнительно быстро и просто "умиротворить" активных участников революции и облегчить переход от революции к повседневной демократии. Но все это не оказало бы существенного влияния на характер формирующейся демократической системы. Вероятно, на экономические преобразования и процесс рекапитализации сильнее, чем в 1989-90 годах, повлияли бы факторы, оторванные от экономических критериев. Конечно, было бы ошибкой недооценивать решительное противодействие приватизации со стороны рабочего класса. Ведь в 1956 году заводы должны были быть возвращены "капиталистам", часто лично известным рабочим и не слишком популярным до войны, что натолкнулось бы на сильную социальную оппозицию. Поэтому, по крайней мере в краткосрочной перспективе, выбор, вероятно, был бы сделан в пользу экономической модели с более высокой, чем обычно, ролью сохранения государственной собственности (национализация не была редкостью и в послевоенной Западной Европе) в сочетании с самоуправлением рабочих и использованием "купонной" приватизации в качестве более мягкой, более справедливой в социальном плане формы.

Что касается международного статуса страны в такой сказочной ситуации - если предположить, что советское руководство смирилось с потерей Венгрией статуса коммунистической страны, - то наиболее вероятным вариантом было бы появление нейтралитета по финской модели. Иными словами, Советский Союз, признавая буржуазно-демократический характер новой политической системы и принимая к сведению формальную независимость страны, рассматривал бы Венгрию как "члена-корреспондента" советского блока, принципиально определяя и ограничивая возможности ее скрытого маневрирования в международной политике.

Внешняя политика правительства Имре Надь

С того самого момента, как Имре Надь стал премьер-министром 24 октября, перед ним встали все более радикальные требования не только в отношении внутренней реорганизации венгерского общества, но и в отношении перестройки международного статуса страны, а именно ее положения в советском альянсе.

Хотя на момент начала революции об этом мало кто знал, Имре Надь в январе того же года распространил среди своих друзей теоретический трактат, в котором выразил поддержку Панчселу, или пяти основным постулатам движения неприсоединения в отношении мирного сосуществования: взаимное уважение национального суверенитета и территориальной целостности, невмешательство во внутренние дела, равенство, взаимная доброжелательность и братское сотрудничество. Само по себе это уже не было новшеством, поскольку в то время, чтобы произвести впечатление на неприсоединившиеся государства третьего мира, эти принципы были официально приняты и советским руководством.

Однако Надь отождествлял совокупность этих принципов с самим понятием национальной независимости. Надь также выразил свою убежденность в том, что национальная независимость - это не просто вопрос достижения международной автономии, но и социальное измерение. Если говорить более конкретно, Имре Надь считал, что именно югославская модель - то есть социалистический внутренний порядок в сочетании с неприсоединившейся внешней политикой - дает Венгрии наибольшие шансы на достижение национальной независимости. Важно отметить, что ни одно из рассуждений Имре Надь не основывалось на том, чтобы Венгрия предпринимала какие-либо односторонние действия; он надеялся, что обнадеживающие тенденции в международных политических отношениях, особенно после 1955 года, в конечном итоге приведут к распаду спорных блоков мировых держав, что позволит странам Восточной и Центральной Европы продолжить строительство социализма на новом фундаменте национальной независимости, равенства и невмешательства во внутренние дела.

Надь считал последний сценарий тем более возможным в свете очевидно дружественного отношения Советского Союза к движению неприсоединения, принявшего в то время пять принципов мирного сосуществования. Прежде всего, именно сближение Советского Союза с Югославией подпитывало общую иллюзию того, что Советы готовы принять принцип, согласно которому строительство социализма может основываться на иной модели, чем их собственная.

Неблагодарной задачей Имре Надь как премьер-министра было примирить свое взвешенное видение перестройки международных отношений Венгрии со все более радикальными требованиями революции. Надь всегда прекрасно осознавал, что судьба революции полностью находится в руках Советского Союза, и с самого начала переговоров с высокопоставленной советской делегацией по урегулированию кризиса, возглавляемой Анастасом Микояном и Михаилом Сусловым, Надь пытался убедить Советы в том, что при соответствующей поддержке он сможет стабилизировать внутреннюю ситуацию.

Мирное разрешение польского кризиса, вероятно, укрепило Надь в убеждении, что Советы заинтересованы в аналогичном урегулировании в Венгрии, даже если для этого им придется пойти на определенные уступки. Именно по этой причине уже 25 октября Надь предположил, что призыв к советской интервенции был ошибкой и что в интересах успокоения народных волнений было бы разумно объявить о намерениях правительства начать переговоры о выводе советских войск из Венгрии. Позже в тот же день Надь сделал это заявление, несмотря на энергичные возражения советской стороны, в ходе радиообращения. На следующий день Надь, подчеркивая крайнее социальное давление, под которым находилось венгерское руководство, попытался убедить советскую делегацию, что помимо подавления вооруженного сопротивления, наиболее эффективным способом взять под контроль царящие беспорядки было бы поставить партию во главе массового общественного движения, возникшего после революции.

Подобная тактика характеризовала поведение Имре Надь в отношении заявления венгерского правительства на заседании Совета Безопасности ООН 28 октября. Согласно легенде, родившейся во времена революции, но дошедшей до наших дней, заявление постоянного представителя Венгрии в ООН Петера Коша, зачитанное в Совете Безопасности 28 октября и гласившее, что венгерское правительство протестует против обсуждения венгерской ситуации, было не чем иным, как фальшивкой, выдвинутой "предателем" Петером Кошем по приказу Советов. Чтобы придать этому убедительность, революционная пресса немедленно выяснила, что дипломата на самом деле зовут Лев Кондукторов и что он является советским гражданином. Все это, казалось, подтвердилось, когда на следующий день Кош был освобожден от должности. Истина заключается в том, что Петер Кош никогда не был советским гражданином, хотя и носил фамилию Кондукторов до начала 1950-х годов, когда, став дипломатом, он сделал ее венгерской. Теперь мы знаем, что действительно, правительственное заявление, о котором идет речь, было инициировано в Москве, но ему предшествовали обычные каналы. 28 октября Советы через своего посла в Будапеште Юрия Андропова призвали венгерское правительство выступить с немедленным заявлением, в котором говорилось, что события в Венгрии являются исключительно внутренним делом страны и что правительство протестует против включения этого вопроса в повестку дня Совета Безопасности.

В Москве логично ожидали, что Надь, продемонстрировавший готовность сотрудничать с ними с самого начала восстания, будет готов отвергнуть попытку вмешательства ООН. Надь, чтобы сохранить доверие Кремля, действительно немедленно выполнил "просьбу", однако далеко не полностью. В то время как в подробном советском предложении категорически утверждалось, что развязывание событий было вызвано в основном "махинациями империалистических государств", декларация венгерского правительства, одобренная также Имре Надьем и направленная Кошу перед заседанием Совета Безопасности ООН 28 октября, не содержала этой ссылки. В ней просто говорилось, что события в Венгрии являются исключительно внутренним делом страны и поэтому правительство протестует против обсуждения этого вопроса в Совете Безопасности. Более того, согласно первоначальному советскому плану, декларация должна была быть опубликована в прессе и передана по радио до заседания Совета Безопасности - "просьба", которой правительство Надь также пренебрегло. После внутриполитического поворота 28 октября, политических событий последующих дней и особенно после телеграмм Надь генеральному секретарю ООН 1 и 2 ноября выступление правительства в Совете Безопасности ООН стало довольно неудобным. Таким образом, легенда о предателе Косе, широко разрекламированная в революционной прессе, послужила для руководства страны удобным предлогом для того, чтобы общество возложило всю ответственность на "советского агента" за заявление, ставшее неудобным в свете радикальных политических изменений, произошедших в стране к первым числам ноября.

События последних дней октября, казалось, оправдали политику Имре Надь в отношении Советов; его обещания упрочить положение в Венгрии были призваны добиться от них дальнейших уступок: 28 октября они согласились на переоценку событий как "широкого национально-демократического движения", объявили о прекращении огня, а 29 октября советские воинские части начали вывод войск из Будапешта.²⁵ Заявление советского правительства от 30 октября содержало прямое обещание заложить новые основы отношений между СССР и другими социалистическими странами, основанные на равноправии и невмешательстве во внутренние дела; кроме того, оно обещало рассмотреть решение о выводе советских войск из Венгрии. В тот же день Надь объявил о восстановлении многопартийной системы и реорганизовал на этой основе внутренний кабинет своего правительства - и все это с одобрения кризисных менеджеров Микояна и Суслова.

Однако почти в то же время признаки реальных намерений Советского Союза стали множиться с угрожающей скоростью: начиная с 31 октября появились сообщения о том, что в страну входят новые советские войска, занимают все важные стратегические объекты, включая аэропорты, и окружают города. Именно в этот момент, когда стало ясно, что советское вторжение с очевидной целью свержения и похищения венгерского правительства неизбежно, кабинет решил предпринять героическую последнюю попытку спасти революцию: 1 ноября он объявил о выходе Венгрии из Варшавского договора и заявил о намерении страны придерживаться нейтралитета.

Выход из Варшавского договора и Декларация о нейтралитете

Выход из Варшавского договора и объявление венгерского нейтралитета были самыми спорными и часто критикуемыми мерами правительства Надь, поэтому стоит подробно рассмотреть, после каких событий было принято это радикальное внешнеполитическое решение, беспрецедентное в истории советского блока.

Требование вывода советских войск, которое еще за несколько недель до этого считалось бы крайней ересью, получило широкое распространение в стране уже в первые дни восстания. Поскольку Организация Варшавского договора рассматривалась многими как главный предлог для размещения советских войск в Венгрии, не было ничего неожиданного в том, что революционное общественное мнение рано или поздно обратится к необходимости выхода из военного союза.²⁸ Это произошло в очень короткий срок, и к концу октября не только различные революционные организации и рабочие советы, но и вновь созданные политические партии оказывали сильное давление на кабинет Имре Надь, требуя денонсировать Варшавский договор и объявить о нейтралитете страны. Требование нейтралитета выглядело логичным следующим шагом после поднятия вопроса о возможности выхода из военного союза; в этом отношении два упомянутых ранее фактора - выдающийся успех внеблоковой югославской внешней политики в 1955-56 годах и заключение Австрийского государственного договора и провозглашение постоянного нейтралитета страны - оказались весьма привлекательным примером.Однако, как уже отмечалось, в сложившихся международных условиях эти идеи не имели под собой реальной основы, поскольку статус Венгрии для Советов сильно отличался от статуса Югославии, не говоря уже об Австрии, а московским руководителям даже в голову не приходило рассматривать возможность выхода из советского блока какой-либо из стран-сателлитов, составлявших советский пояс безопасности на западной границе советской империи.

Таким образом, требование декларации о нейтралитете и денонсация Варшавского договора в 1956 году, какими бы благородными целями они ни мотивировались, были иррациональными и неразумными результатами самогенерирующейся революционной эйфории, которая усилила бы опасность новой советской интервенции и дестабилизации ситуации, даже если бы правительство Имре Надь отказалось их принять. В то же время требование нейтралитета продемонстрировало искреннее желание значительной части общества проводить политику вне системы блока, а также показало инстинктивно рациональную, самоограничительную природу иррационального и радикального массового движения. Так, практически любому было очевидно, что открытое заявление о намерении присоединиться к западному альянсу привело бы к немедленной советской интервенции, но статус нейтралитета вызывал у многих иллюзию, что нейтральная Венгрия может быть приемлема и для Советского Союза, поскольку она может обеспечить равные гарантии интересов безопасности Москвы. Аналогичная тенденция, основанная на рациональном самоограничении общества, преобладала в Венгрии в 1989 году во время политических преобразований. На начальном этапе весной зарождающаяся оппозиция единодушно утвердила нейтралитет в качестве желательной внешнеполитической ориентации страны среди двенадцати пунктов, провозглашенных 15 марта. Но к осени, когда выяснилось, что Советы готовы принять полный и неограниченный демократический переход, общей целью стало стремление к евроатлантической интеграции, то есть вступление в Европейские сообщества (предшественник Европейского союза) и НАТО.

Давление на правительство усиливалось еще и тем, что 31 октября Трансданубский национальный совет в Дьёре, организованный по региональному принципу и представлявший, таким образом, всю западную часть страны, а многими рассматривавшийся как центр потенциального контрправительства, принял резолюцию с требованием выхода из Варшавского договора и объявления нейтралитета Венгрии. Поскольку главной целью Имре Надь было скорейшее упрочение ситуации, так как это была единственная надежда на то, что Советы дадут согласие на уже произошедшие политические изменения, к концу октября он сам пришел к выводу, что общество не может быть умиротворено без выполнения этих требований, наиболее значимых в отношении национальной независимости. Его мнение разделяли не только некоторые лидеры недавно созданной Венгерской социалистической рабочей партии, в том числе Геза Лошончи, Ференц Донат и Янош Кадар, но и бывший президент республики Золтан Тильди, лидер реорганизуемой Партии мелких землевладельцев, который сыграл ключевую роль в сформированном 30 октября тесном кабинете министров.

Таким образом, венгерское руководство попало в ловушку: желая предотвратить советскую интервенцию, оно согласилось на одно из самых важных и радикальных требований общества, но этой меры было достаточно для того, чтобы московские лидеры приняли решение о вооруженном урегулировании в целях сохранения единства советского блока. Значительный вклад в превращение простых соображений в программную позицию внесла опубликованная в тот же день декларация советского правительства, признавшая ошибки, допущенные ранее в отношениях между СССР и странами Восточной и Центральной Европы, в которой говорилось, что "Советское правительство готово вступить в соответствующие переговоры с правительством Венгерской Народной Республики и другими членами Варшавского договора о пребывании советских войск на территории Венгрии".

Сегодня мы знаем, что советское руководство действительно имело в виду то, что говорило 30 октября; хотя об этом стало известно только в 1996 году с публикацией записок Малина, на том же заседании Президиума КПСС было принято единогласное решение о выводе советских войск из страны по требованию венгерского правительства. В то же время в декларации советского правительства не было даже намека на то, что Варшавский договор как организация должен быть реорганизован, тем более не было упоминания о возможности отказа от договора со стороны какой-либо из стран-участниц.

Имре Надь, однако, вместе с некоторыми другими, мог подумать, что если бы удалось заставить Советы принять несколько значительных политических изменений в критической ситуации, которые еще несколько дней назад считались бы верхом ереси, то открыто объявленная гибкая позиция московских лидеров могла бы способствовать признанию запланированной декларации о нейтралитете, особенно если бы это привело к быстрой консолидации ситуации в Венгрии.

Все эти соображения привели к тому, что решение в ближайшем кабинете созрело к 31 октября, и в тот же день во второй половине дня Надь выступил с речью перед публикой, собравшейся перед парламентом, в которой заявил, что "с сегодняшнего дня мы начали переговоры о выводе советских войск из страны и отказе от обязательств, лежащих на нас как на членах Варшавского договора". Однако он также добавил: "Прошу вас всех проявить терпение.... Я считаю, что результаты, которых мы достигли, заслуживают некоторого терпения с вашей стороны". Отвечая на вопросы западных репортеров после этой речи, Надь сделал еще более решительное заявление: "У Венгрии теперь есть возможность выйти из этого союза самостоятельно, без общего разрыва Варшавского договора, и мы будем твердо стоять на этой нашей позиции" Неизвестно, на чем основывалось это заявление, ведь в уставе Варшавского договора фактически не было предусмотрено никаких вариантов одностороннего выхода из организации. Скорее всего, это обещание было направлено в первую очередь на успокоение революционной общественности, поскольку теперь правительство - если оно действительно согласилось представлять эти радикальные требования - должно было подкрепить свою позицию какими-то "фактами", чтобы доказать, что стремление к этой цели не является абсолютно нереальным. Создание "легитимного" варианта выхода, правда, теоретически было возможно, но для этого потребовалось бы изменить устав Варшавского договора. Такой вариант, в свете заявления советского правительства от 30 октября, включавшего поистине удивительное обещание "пересмотреть вопрос о советских войсках, размещенных на территории" Венгрии, Румынии и Польши,³⁶ не казался венгерским лидерам совершенно невозможным.

Мы также знаем, что в сентябре 1968 года Албания - правда, уже после разрыва отношений с советскими странами в 1961 году - в знак протеста против вторжения Варшавского договора в Чехословакию в одностороннем порядке вышла из Варшавского договора, и хотя юридически это было невозможно, страны-члены Варшавского договора были вынуждены принять это решение к сведению.

Однако вряд ли можно предположить, что в конце октября 1956 года правительство Имре Надь рассматривало такой радикальный вариант. Стоит также отметить, что в своей речи Надь не использовал термин "нейтралитет", хотя, конечно, это было неявное послание общественности. Теперь мы знаем, что несколько часов спустя, вечером 31 октября, Надь и Янош Кадар встретились с польским послом Адамом Вильманом, которому сообщили, что после предполагаемого вывода советских войск из Венгрии страна выйдет из Варшавского договора. Здесь же они сообщили, что правительство "изучает вопрос о венгерском нейтралитете австрийского или швейцарского типа или сосуществовании по югославскому типу" и что они "консультируются с Югославией по поводу последнего".

Поэтому в это время еще не было речи о радикальном одностороннем шаге, который венгерское правительство должно было предпринять на следующий день в безвыходной ситуации; вместо этого обсуждались возможные длительные переговоры с Советским Союзом о независимом статусе как вероятном результате выгодного соглашения. Целью открытого заявления Надь, несомненно, было заручиться поддержкой революционного общественного мнения того времени и продемонстрировать, что политическое руководство одобряет основные требования общества; однако от общества, в свою очередь, теперь ожидалось, что оно примет переговорный характер обретения нейтралитета и безоговорочно поддержит правительство в укреплении ситуации в стране.

К концу октября, однако, в связи с политическими изменениями, которые уже произошли в стране (восстановление многопартийной системы, роспуск Полиции государственной безопасности, развал партийного руководства, пассивность вооруженных сил, периодические случаи насилия толпы над людьми АВХ и коммунистами, все более некоммунистический поворот в политике правительства, существование абсолютно свободной революционной прессы), советские руководители пришли к выводу, что "вопрос социализма", то есть советского типа коммунистической системы, в Венгрии вступил в окончательный кризис; поэтому на заседании Президиума КПСС 31 октября было принято решение о восстановлении порядка военной силой.

В результате к 1 ноября советско-венгерские отношения претерпели радикальные изменения. Если к 30 октября в результате достигнутого между сторонами соглашения советские войска покинули Будапешт, то начиная с 31 октября (как уже говорилось ранее) в страну входили все новые и новые советские войска, занимая важнейшие стратегические пункты, окружая города и захватывая все аэропорты. Ответы Андропова на протесты венгерского правительства делали очевидным, что назревает новая советская интервенция, направленная на подавление восстания и свержение венгерского правительства. Именно в этой безнадежной ситуации венгерское правительство пошло на радикальный шаг и в одностороннем порядке немедленно вышло из Варшавского договора, объявив страну нейтральной.

На переговорах с посланниками по урегулированию кризиса Микояном и Сусловым, проходивших в Будапеште с 24 по 31 октября, Имре Надь все это время пытался добиться от московских лидеров значительных уступок, отчасти опираясь на давление общественности, но в то же время он прилагал все усилия, чтобы сохранить доверие Советов. Как политик, слишком хорошо знавший советскую имперскую политику, он прекрасно понимал, что судьба революции зависит от того, как долго Москва сможет терпеть перемены в Венгрии и когда придет к решению, что шансы на политическое урегулирование потеряны окончательно. Так что в подобной ситуации Надь вряд ли, по собственному желанию или под давлением общественности, пошел бы на столь односторонний и откровенно провокационный шаг, если бы видел хоть какой-то шанс договориться с Советами. К началу ноября ситуация стала настолько безнадежной, что никакие меры венгерского правительства не могли ее ухудшить. Таким образом, мнения о том, что денонсация Варшавского договора и декларация о нейтралитете были непродуманными и поспешными, бросающими вызов новой советской интервенции, оказались бы несостоятельными. Напротив, парадокс ситуации заключается в том, что решение, принятое правительством 1 ноября, было настолько же рациональным - просто потому, что теперь уже нечего было терять, - насколько иррациональным и нереальным было требование общественности к кабинету Надь пойти на такой шаг.

Однако правомерно спросить, на что Надь рассчитывал после этого беспрецедентного за всю историю советского блока шага и каким образом он на самом деле пытался предотвратить полный крах. Естественно, вряд ли существовал шанс, что советские лидеры всерьез воспримут венгерский нейтралитет и, пусть и нехотя, смирятся с неизбежным и выведут свои войска из страны, раз и навсегда оставив Венгрию на произвол судьбы. Хотя в своих посланиях, направленных генеральному секретарю ООН 1 и 2 ноября, венгерский премьер-министр просил помощи у четырех великих держав для защиты нейтралитета страны, в действительности он не возлагал особых надежд на поддержку Запада или ООН. Сегодня совершенно ясно, что Надь, которого раньше часто характеризовали как нерешительного политика, плывущего по течению, прозорливо ухватился за единственную возможность, которая сулила хотя бы минимальный шанс на выживание: он пытался оказать давление на Советы косвенным путем.

Фактически, такое же отношение характеризовало его действия 1 ноября: услышав новость о вводе новых советских войск в страну, он дважды лично и один раз по телефону говорил с послом Андроповым в то же утро, пытаясь убедить его дать хоть какие-то гарантии того, что операция будет отменена и дальнейшие войска не будут пересекать границу. Однако, поскольку поведение Андропова дало Наги понять, что он больше не пользуется доверием Советов и что они пытались ввести его в заблуждение, в то же утро он созвал кабинет министров для обсуждения критической ситуации. Они приняли единогласное политическое решение, что правительство должно объявить о нейтралитете страны. Поскольку этот пункт был опущен в ранее известном протоколе заседания, текст стоит привести полностью:

В целях прекращения вооруженных столкновений и обеспечения полной и окончательной независимости страны кабинет министров обсудил вопрос о нейтралитете. Кабинет единогласно согласился с позицией, согласно которой правительство должно объявить о нейтралитете страны. Пока что [кабинет] воздерживается от решения, какую форму нейтралитета следует выбрать (Швейцария, Австрия или Югославия). В этот же день Геза Лосончи подготовит проект коммюнике для публичного объявления, а также одновременно информационную записку для дипломатического корпуса, проект телеграммы генеральному секретарю ООН и, наконец, объявление для прессы и радио.

Единственным конкретным решением кабинета, однако, было обращение к премьер-министру с призывом немедленно заявить Андропову протест против последнего вмешательства советских войск, а дальнейшие шаги зависели от реакции посла на этот протест; иными словами, было принято предварительное решение о том, что в случае неудовлетворительного ответа протест будет направлен во все дипломатические миссии, а также в ООН, и коммюнике по нему будет обнародовано.

Сразу после заседания кабинета министров Надь вызвал Андропова и выразил решительный протест против вмешательства советских войск. В своем ответе, направленном Наги через несколько часов, Андропов заявил, что Советский Союз направил в Венгрию часть войск государственной безопасности лишь для восстановления порядка и дисциплины среди войск, уже размещенных в стране.

Учитывая чрезвычайную ситуацию, Надь вновь созвал кабинет во второй половине дня 1 ноября, куда был приглашен и Андропов. Тем самым премьер-министр, скорее всего, хотел, чтобы посол убедился в том, что правительство едино оценивает ситуацию; таким образом, в результате планируемой интервенции Советам придется считаться не только с сопротивлением венгерского общества, но и с оппозицией единого руководства. Поскольку члены кабинета не сочли объяснения Андропова по поводу новой интервенции советских войск удовлетворительными, по предложению Надь орган принял единогласное решение (включая Яноша Кадара) о том, что Венгрия должна выйти из состава Варшавского договора, объявить о нейтралитете страны и обратиться за помощью в ООН, попросив четыре великие державы оказать содействие в защите нейтралитета страны и в то же время потребовав срочно включить венгерский вопрос в повестку дня ООН.

Сразу после заседания кабинета Надь отправил телеграмму генеральному секретарю ООН Дагу Хаммаршельду с просьбой к четырем великим державам помочь защитить нейтралитет Венгрии и срочно включить этот вопрос в повестку дня предстоящей Генеральной Ассамблеи.⁴⁶ Таким образом, правительство Имре Надя обратилось к западным великим державам и Организации Объединенных Наций - с идеалом нейтралитета австрийского образца - в последней попытке остановить растущую угрозу советского вторжения. Сам Надь, тем не менее, прекрасно осознавал крайнюю маловероятность активной помощи со стороны западных великих держав или ООН; он также был хорошо знаком с советской имперской политикой и поэтому понимал, что в существующем международном политическом контексте также очень маловероятно, что советское руководство, для которого подавление революции никогда не было вопросом более чем логистики, откажется от одного из своих стратегически важных доминионов только потому, что правительство там объявило о своей независимости.

Таким образом, Надь прилагал все усилия, чтобы сохранить возможность переговоров с Советами даже в самой безнадежной ситуации. Даже в этот драматический момент он приготовил сюрприз: прекрасно оценив ситуацию в том смысле, что единственной помехой для Советов в данных условиях могло стать участие ООН, он сказал Андропову, что, если Советский Союз остановит дальнейшее продвижение своих войск и отведет их к своим границам, венгерское правительство в свою очередь незамедлительно отзовет запрос, направленный в ООН, но страна при этом сохранит нейтралитет. После встречи Надь еще полчаса пытался убедить Андропова, что, несмотря на решение кабинета, он все еще верит, что "возникшие очень серьезные конфликты могут быть разрешены путем прямых переговоров"⁴⁷ Он сказал Андропову, что советские лидеры должны дать ему шанс сделать это. Хотя Андропов обещал передать его просьбу, ответа из Москвы не последовало, поскольку советские лидеры уже были заняты созданием контрправительства для ликвидации революции.

Тот же тактический маневр прослеживается и в формулировке его послания, направленного генеральному секретарю ООН. Хотя кабинет принял решение потребовать срочного включения венгерского вопроса в повестку дня, в телеграмме Надя от 1 ноября говорится, что венгерское правительство просит ООН включить этот вопрос в повестку дня следующего очередного заседания Ассамблеи, назначенного на 12 ноября, тогда как Совет Безопасности ООН начал обсуждать венгерскую ситуацию уже 28 октября, а специальная сессия Генеральной Ассамблеи была созвана на 1 ноября для обсуждения кризиса на Ближнем Востоке. Скорее всего, Надь хотел дать Советам время на рассмотрение его предложения о заключении соглашения, переданного через Андропова, поскольку согласие Советов на него - по крайней мере, в принципе - давало гораздо больше перспектив на будущее, чем любая резолюция ООН. Для этого, однако, необходимо было предотвратить любые быстрые действия ООН, поскольку скорая резолюция, осуждающая Советский Союз в Совете Безопасности и тем самым передающая вопрос на рассмотрение специальной сессии Генеральной Ассамблеи - хотя сегодня мы знаем, что такой опасности не было - уничтожила бы выгодное предложение Надья.

В пользу этого предположения говорит и тот факт, что первый черновик телеграммы включал пункт о том, что "Венгерская Народная Республика подверглась вооруженной агрессии" со стороны Советского Союза, поэтому венгерское правительство просит "немедленных действий со стороны Совета Безопасности Организации Объединенных Наций"⁵⁰ Эта часть была в итоге исключена из послания, отправленного генеральному секретарю с согласия Надь, поскольку, по логике Надь, она значительно повысила бы вероятность нежелательно быстрого действия ООН.

2 ноября Надь снова вызвал Андропова и выразил решительный протест против повторного усиления советских войск, но в то же время объяснил, что Венгрия намерена поддерживать долгосрочные дружеские отношения с Советским Союзом. Он сказал послу, что венгерское правительство проинформирует все дипломатические представительства в Будапеште и Совет Безопасности ООН о последних событиях.

И действительно, в тот же день премьер-министр отправил еще одну телеграмму генеральному секретарю ООН, но в ней он по-прежнему не требовал "немедленного вмешательства" Совета Безопасности; скорее, он просто просил генерального секретаря призвать четыре великие державы признать нейтралитет Венгрии, а Совет Безопасности - приказать венгерскому и советскому правительствам немедленно начать переговоры о выводе советских войск.⁵³ Ведь главной целью Надь было не осуждение ООН продолжающейся советской интервенции, а, используя давление Совета Безопасности, убедить Советы начать переговоры с его правительством.

2 ноября советское правительство направило ответ на запрос венгров от 31 октября: в нем говорилось, что Советский Союз готов к переговорам и просит венгерское правительство назначить комитет для обсуждения политических вопросов, связанных с Варшавским договором, и создать военный комитет для обеспечения технических условий вывода советских войск. В меморандуме, однако, ничего не говорилось о новых войсках, которые постоянно вливались в страну, а военная ситуация тем временем изменилась в худшую сторону; таким образом, намерение вести переговоры с их стороны было, мягко говоря, сомнительным. Однако у правительства не было особого выбора. Кроме того, с этими переговорами была связана некоторая надежда - впоследствии оказавшаяся ложной - на то, что советская интервенция не состоится, пока ведутся переговоры. Поэтому в тот же день венгерское правительство направило положительный ответ на советский меморандум, и 3 ноября в парламенте начались переговоры о выводе войск.

3 ноября премьер-министр направил телеграммой Яношу Сабо - временному руководителю венгерской делегации в ООН - распоряжение решительно потребовать от Совета Безопасности на его нынешнем заседании "призвать великие державы признать нейтралитет Венгрии и незамедлительно обратиться к советскому и венгерскому правительствам с призывом начать переговоры". "Сабо также должен был рассказать о переговорах между штабами двух армий по техническим условиям отвода войск, а также о том, что советская делегация пообещала, что больше никакие войска не будут пересекать венгерскую границу. Поэтому в последний момент Надь предпринял еще одну отчаянную попытку использовать ООН - через венгерского и.о. представителя ООН - для предотвращения советской интервенции. Информирование Совета Безопасности об обещании советской делегации, вероятно, преследовало непосредственную цель создать как можно больше проблем для Советов, если они решат нарушить свое обещание. Если это так, то ожидания Надь не оправдались: Сабо, который, предположительно, проконсультировался с советским представителем в ООН Аркадием Соболевым о возможных событиях, ожидаемых на следующий день, намеренно передал на заседании Совета Безопасности 3 ноября только "позитивное" содержание послания премьер-министра, связанное с началом переговоров, даже не упомянув о вопросе нейтралитета. Это существенно облегчило выжидательную политику американских и югославских представителей После короткого обсуждения заседание Совета было перенесено на 5 ноября.

В первых числах ноября Надь вызвал послов социалистических стран, в первую очередь советского посла Юрия Андропова, чтобы попытаться убедить их в правильности своей политики. Надь также потребовал немедленной аудиенции с высшим советским руководством - просьба, которую Советы незамедлительно отклонили. Наконец, в ходе переговоров, состоявшихся в Будапеште с делегацией румынской партии 3 ноября, Надь попытался согласовать план, согласно которому Георгиу-Деж обратится к Хрущеву с просьбой о проведении советско-венгерской встречи на высшем уровне. Однако в тот же день советское руководство проводило в Москве встречу на высшем уровне совсем иного характера с Яношем Кадаром с целью координации насильственного свержения венгерского революционного правительства.

4 ноября началось массированное вторжение советских войск в Венгрию, в результате которого через несколько дней революция была подавлена. Было установлено контрправительство во главе с Яношем Кадаром, а Надь и его соратники временно укрылись в югославском посольстве.

Советский Союз и Восточный блок

Теперь ясно, что исход событий в Венгрии зависел (как утверждали многие) не от поведения Запада, а от того, как советские лидеры справились с политическим кризисом, разразившимся 23 октября. Хотя Тито в своей речи в Пуле 11 ноября 1956 года, как известно, назвал первую советскую интервенцию 24 октября ошибочным шагом, при взвешивании исторических шансов удивительно мало внимания уделяется тому, как Советы, и только Советы, были в реальном положении, чтобы принять решение 23 октября 1956 года - что тогда они еще могли решить иначе.

Противоречит прежним представлениям тот факт, что советское руководство, озабоченное польским кризисом, разразившимся 19 октября 1956 года, с явной неохотой подчинилось требованию Эрнё Герё и направило советские войска, дислоцированные в Венгрии, для разгона будапештской демонстрации 23 октября. Окончательное решение о вмешательстве было принято после неоднократных обращений за помощью в течение вечера и, прежде всего, под давлением посла Андропова, который оценил ситуацию как очень серьезную.

Президиум КПСС обсудил этот вопрос поздно вечером 23 октября. К этому времени в Будапеште произошли вооруженные столкновения, и советские руководители считали, что ситуация в Венгрии гораздо серьезнее, чем в Варшаве. Даже не возникло мысли о том, чтобы отложить обсуждение до следующего дня, когда союзники СССР могли бы проконсультироваться на московском саммите, изначально созванном для обсуждения ситуации в Польше, и вместе решить, следует ли размещать советские войска в Венгрии, как того требовало руководство страны. Тем временем, однако, по польскому кризису был достигнут компромисс: Москва отказалась от идеи вооруженного вмешательства, а Гомулка заверил Советы, что предполагаемые реформы не поставят под угрозу власть коммунистов и единство советского блока. Действительно, польский сценарий мог быть применен и в Венгрии, несмотря на вспыхнувший там ограниченный вооруженный конфликт.

На заседании президиума об этом очень четко сказал Микоян, один из ключевых членов советского руководства, лучше всех знавший венгерскую ситуацию: "Невозможно овладеть движением без [Имре].

Надь, а значит, и для нас это будет дешевле.... Что мы можем потерять? Пусть венгры сами наведут порядок. Давайте попробуем политические меры и только после этого введем наши войска"⁵⁹ В действительности это была единственная рациональная альтернатива в данной ситуации, но президиум стоял на своем и в конце концов принял решение отдать приказ советским войскам, дислоцированным в Венгрии, вмешаться и войти в столицу.

Решая мировые политические проблемы прагматично с 1953 года и даже в последний момент разрешив польский кризис, не поддавшись рефлексам холодной войны прибегнуть к вооруженному вмешательству по идеологическим и эмоциональным мотивам, советское руководство оказалось неспособным выждать время и проявить подобную сдержанность в случае с Венгрией. Тем самым Хрущев и его соратники приняли наихудшее с их точки зрения политическое решение и породили процесс, последствия которого были бы именно такими, от которых должно было избавить вооруженное вмешательство. Другими словами, они добились прямо противоположного тому, чего хотели: не быстрого умиротворения, а эскалации спорадических вооруженных действий в широкую антисоветскую освободительную войну, не имеющую аналогов в истории советского блока.

Рациональное предложение Микояна, несмотря на то что оно было отвергнуто его коллегами по президиуму, заслуживает особого внимания, поскольку его по праву можно назвать "доктриной Микояна". Оно заключалось не в чем ином, как в закладывании основ будущей советской стратегии управления кризисом в случае возникновения серьезного кризиса в одной из стран советского блока. Это означало, что сначала нужно было попытаться найти политическое решение по восстановлению порядка (если потребуется, в сочетании с использованием вооруженных сил), осуществляемое только местными силами, и таким образом любой ценой избежать советского военного вмешательства. Хотя предложение Микояна по этому поводу было отклонено Президиумом КПСС в 1956 году, в действительности советские лидеры хорошо усвоили этот урок. В своей стратегии управления кризисами во время последующих конфликтов они всегда стремились изначально и инстинктивно использовать эту доктрину: в 1968 году в Чехословакии в течение восьми месяцев и в Афганистане в 1979 году в течение более чем полутора лет.⁶² Хотя эти попытки в итоге не увенчались успехом, первое успешное применение "доктрины Микояна" произошло в декабре 1981 года, когда генерал Ярузельский ввел военное положение в Польше.

Фактически мы можем утверждать, что почти в каждом моменте своего отношения к кризису 1956 года в Венгрии Хрущев и его соратники действовали против собственных интересов и совершили три основные ошибки: (1) Они не обратили внимания на ожидания общества относительно более терпимой версии коммунизма, обещанной ХХ съездом КПСС, и слишком поздно приняли решение об отставке Ракоши, тогда как в Болгарии они без колебаний сместили Червенкова в апреле 1956 года. (2) Когда в середине июля Ракоши все-таки сняли с должности, его заменили не Яношем Кадаром или каким-то другим, менее известным, но приемлемым лидером, а Эрнё Герё, правой рукой Ракоши, в равной степени виновным в прошлых сталинских преступлениях и, следовательно, совершенно не подходящим для умиротворения общества. Известно, что он также работал на советский НКВД и отвечал за кровавое уничтожение некоммунистических политических противников во время гражданской войны в Испании. Кроме того, его характер казался еще более негативным, чем у Ракоси, так как из-за болезни желудка он никогда не улыбался. Поэтому, если его предшественник мог иногда играть роль веселого диктатора и производить впечатление даже на западных дипломатов, то Герё был просто суровым диктатором. Так что в действительности Советам удалось найти худший из возможных вариантов замены Ракоши.⁶⁴ Действительно, во время революции Хрущев признался на заседании президиума, что "мы с Микояном совершили ошибку, когда предложили Герё вместо Кадара. Мы попались на удочку Герё" (3) Наконец, решение о военном вмешательстве 23 октября означало, что у событий было только одно направление. Вопреки ожиданиям Кремля, быстрое советское вмешательство радикализировало массы до такой степени, что все шансы на политическое урегулирование были рассеяны. Кроме того, Советы невольно ввели венгерское общество в заблуждение своим методом вмешательства: изначально они намеревались умиротворить ситуацию демонстрацией силы, но на самом деле продемонстрированная ими военная сила была весьма ограниченной и неэффективной, тем более что советским войскам было приказано стрелять только в случае нападения на них. Такой "мягкий" вариант военного вмешательства мог показаться разумным с политической точки зрения, но стратегия вмешательства с человеческим лицом в итоге дала обратный эффект. Если бы Москва сразу же 24 октября восстановила порядок с помощью таких масштабных и радикальных военных действий, которые она собиралась предпринять 4 ноября, тем самым четко обозначив свою безоговорочную решимость сохранить коммунистическую систему любой ценой, революционные события 24 октября - 3 ноября, вероятно, не последовали бы.

Поэтому можно утверждать, что, как это ни парадоксально, Москва могла избежать революции в Венгрии двумя противоположными способами: применив доктрину Микояна и воздержавшись от использования советских войск для восстановления порядка, или начав подавляющее военное вторжение.

Вместо того чтобы выбрать один из этих двух рациональных вариантов, Хрущев и его соратники оказались в ловушке своего первоначального ошибочного решения. Теперь они пробовали сочетать военное и политическое решение, что революционная общественность восприняла как слабость и неуверенность. Это заблуждение, довольно часто встречающееся в ходе восстаний против диктатур, лишь еще больше радикализировало общество.

Первые успехи повстанческих отрядов в борьбе с плохо организованными советскими частями и постоянные уступки со стороны правительства Надь и Кремля в конце концов создали общую иллюзию, что революционная ситуация действительно имеет революционные возможности: необходимо лишь упорство, чтобы достичь даже конечной цели - парламентской демократии западного типа и полной независимости страны. Однако современное знание о намерениях советской власти ясно показывает, что судьба революции была предрешена еще до ее начала, к 22 октября. Семя окончательной катастрофы было посеяно в требовании свободных выборов, уже в одном из шестнадцати пунктов, составленных студентами Технического университета, и в течение нескольких дней стало всеобщим требованием, поскольку далее существовало только две возможности: либо общество вовремя поймет, что требование чрезмерно, и добровольно снизит свои требования до терпимого уровня - такое редко случается во время революции, что и делает ее революцией в первую очередь, либо те, кто осуществляет власть на практике, в данном случае Советы, решат положить конец неопределенности и применить силу, чтобы донести до восставших их ошибку в том, что они думали, что есть хоть какой-то шанс на коренные изменения.

Президиум КПСС на своем заседании 23 октября поставил на повестку дня не только ограниченное вооруженное вмешательство в дела Будапешта, но и некоторое содействие политическому развитию. Изучив опыт Гомулки, члены президиума решили, что Имре Надь может вернуться к власти в качестве премьер-министра, надеясь, что его престиж и популярность позволят Венгерской рабочей партии упрочить ситуацию. Они также решили направить в Будапешт делегацию из четырех человек для содействия эффективному управлению кризисом, что, несомненно, было рациональным шагом в сложившихся исключительных обстоятельствах. В состав советской делегации, прибывшей в Будапешт 24 октября, входили члены президиума Микоян и Суслов, глава КГБ Иван Серов и заместитель начальника Генштаба Михаил Малинин.

В течение нескольких дней после начала вооруженного конфликта Хрущев и все советское руководство продолжали надеяться, что вновь назначенный премьер-министр Имре Надь эффективно подавит царящие беспорядки и что венгерский кризис в конечном итоге можно будет разрешить в рамках тех же компромиссов и переговоров, которые оказались успешными в Польше. На переговорах с Надьем и остальным венгерским руководством 26 октября Микоян и Суслов определили внешние границы возможных советских уступок, выразив готовность допустить в правительство некоторых политиков, ранее принадлежавших к некоммунистическим партиям (возможность многопартийной системы на тот момент даже не рассматривалась), и вернуть советские войска в свои гарнизоны после восстановления порядка, подобно тому, как это произошло в Польше. Они также предупредили венгерское руководство, что дальнейшие уступки вполне могут привести к свержению коммунистической системы, что, по мнению советской делегации, вызовет энергичный ответ Москвы. Советское руководство не допускало ни малейшей мысли о восстановлении парламентской системы в Венгрии, опасаясь, что это приведет к дезинтеграции жизненно важной зоны безопасности в Восточной Европе.

Существовали также значительные идеологические факторы, побудившие Советы подавить венгерскую революцию. Как уже говорилось, в эти годы советские попытки расширить влияние мировой коммунистической империи были сосредоточены на странах третьего мира, и именно в это время разворачивалась интенсивная пропагандистская кампания в сочетании с политикой оказания экономической помощи. Советское руководство вполне могло представить, какой ущерб может быть нанесен этим попыткам расширения, если в Венгрии менее чем через десять лет после установления коммунистического режима произойдет восстановление многопартийной демократии западного типа путем антисоветского восстания.

Советский Союз считал, что для сохранения коммунистической системы в странах-сателлитах Восточной и Центральной Европы первостепенное значение имеют следующие элементы: компетентное и единое руководство коммунистической партии, мощный и решительный аппарат государственной безопасности, лояльные и дисциплинированные вооруженные силы и военное руководство, а также жесткий партийный контроль над всеми средствами массовой информации. Любой намек на беспорядки в любом из этих четырех институтов немедленно вызывал тревогу в советском механизме принятия решений; развал всех четырех из них сразу, как это произошло в Венгрии в 1956 году, оставлял Советам только один выход: вооруженное вмешательство.

Однако в краткосрочных интересах Советского Союза использовать этот радикальный вариант только в том случае, если все возможные мирные средства разрешения кризиса были исчерпаны; стремление СССР сохранить единство коммунистического блока и процесс сближения с Югославией, улучшить положение коммунистических партий на Западе и пропагандистские усилия в третьем мире, а также найти мирное решение польского кризиса - все это перевешивало против варианта вооруженного вмешательства.

Тактические соображения заставили Советы пойти и на дальнейшие уступки: 28 октября они согласились на прекращение огня, согласились вывести свои воинские части из Будапешта, не уничтожив предварительно группы вооруженных повстанцев, и согласились на переоценку событий как "широкого национально-демократического движения". Они не стали официально оспаривать содержащееся в новой декларации правительства заявление о начале переговоров о возможном выводе советских войск из Венгрии, хотя всего тремя днями ранее, 25 октября, эта идея была резко отвергнута советскими эмиссарами. Декларация советского правительства от 30 октября содержала дальнейшие обещания изучить возможность вывода войск из Венгрии.

Как многие подозревали в то время, советские лидеры с самого начала вели серьезные дебаты по поводу венгерской ситуации. О серьезности ситуации, несомненно, говорит тот факт, что с 23 октября по 4 ноября Президиум заседал почти каждый день; главным вопросом было, в какой степени и каким образом они должны пойти на компромисс с правительством Имре Надь, чтобы оно смогло закрепить кризис таким образом, чтобы социальная система Венгрии и место страны в советском союзе остались неизменными. Поэтому они единодушно согласились с тем, что отделение Венгрии от социалистического блока просто немыслимо и должно быть предотвращено любой ценой.

Вероятно, наибольшим возможным компромиссом стало то, что 30 октября, как уже говорилось, было принято решение о том, что для мирного примирения будет целесообразнее вывести советские войска из Венгрии, если венгерское правительство сможет обеспечить необходимые условия. Это решение, однако, ни в коем случае не означало отказа Москвы от Венгрии, как полагают некоторые исследователи; на самом деле все было как раз наоборот.⁷⁰ Полный вывод советских войск был бы максимальной политической уступкой, на которую они были готовы пойти, при условии, что правительству Надь удастся (1) консолидировать ситуацию, сохранив коммунистическую систему, и (2) сохранить членство в советском блоке.

Более того, в записках Малина можно найти множество конкретных доказательств того, что вопрос о выводе войск рассматривался бы только при соблюдении этих двух условий: сохранения коммунистической системы и единства советского блока. Пока, пожалуй, достаточно упомянуть только два наиболее ярко сформулированных или документально подтвержденных мнения. Министр иностранных дел Шепилов объяснил свою поддержку единогласного решения Президиума 30 октября следующим образом: "С согласия правительства Венгрии мы готовы вывести войска. Нам еще долго придется вести борьбу с национал-коммунизмом". Характерно, что последствия сохранения статус-кво любой ценой в самых недвусмысленных выражениях изложил именно Микоян, который в остальном последовательно представлял наиболее либеральную точку зрения в руководстве на Венгрию: "Мы просто не можем допустить, чтобы Венгрия была удалена из нашего лагеря", - заявил он на заседании президиума 1 ноября, через день после принятия решения о необходимости интервенции, а тем временем пытался убедить остальных, что возможность политического решения еще не полностью исчезла и что следует подождать еще десять-пятнадцать дней до вторжения.

Таким образом, предполагаемым результатом советской уступки 30 октября было не согласие на реставрацию капиталистической системы, а закрепление ситуации, подобной польской, то есть согласие на создание реформированной коммунистической системы, проявление большей независимости внутри страны, но сохранение лояльности Москве и в рамках советского блока.

Ирония истории заключается в том, что если в начале венгерской революции, 23 октября, Микоян был единственным членом советского руководства, который рационально оценивал ситуацию, выступая за выжидательную тактику, то 1 ноября он показал, что был единственным, кто не смог понять (или признать), что события действительно вышли за пределы допустимого для Советского Союза. Сегодня ни у кого не вызывает сомнений, что к самому концу октября в стране развернулся необратимый переход к демократии, который неизбежно привел бы к полной ликвидации коммунистической диктатуры в короткие сроки без внешнего вмешательства. События 1-3 ноября только подтвердили эту оценку; не случайно на заседании Президиума 3 ноября сам Микоян предложил Яношу Кадару стать главой созданного в Москве контрправительства.

Таким образом, можно утверждать, что в записках Малина нет ни одного факта или информации, которые указывали бы на то, что советское руководство или кто-либо из его членов был бы готов принять изменения в Венгрии, которые все больше свидетельствовали об отказе от коммунистического режима и приходе к демократической системе. Если задуматься, то это не так уж и удивительно. Позвольте мне снова обратиться к общеизвестному факту: давно известно, что на острове Бриони в ночь со 2 на 3 ноября Тито, ведя переговоры с Хрущевым и Маленковым, согласился с советским планом интервенции для спасения коммунистического режима в Венгрии, а позже подтвердил свою позицию и публично. Нет сомнений, что на международной арене именно Тито был наиболее заинтересованным лидером в становлении национального коммунистического режима в Венгрии, что, очевидно, означало бы поддержку правительства Имре Надь. Поэтому, если, несмотря на свою изначально позитивную предвзятость и поддержку Надь, к началу ноября он тоже считал (справедливо), что коммунистическая диктатура в Венгрии находится в смертельной опасности, было бы очень странно, если бы советские лидеры, которые ранее под тяжестью кризиса соглашались на гораздо более скромные изменения в рамках системы, теперь демонстрировали отношение более снисходительное, чем югославское.

Из записок Малина также ясно, что советские лидеры нисколько не боялись вмешательства Запада в дела Венгрии, хотя этот циничный аргумент беспечно выдвигался в дебатах с венгерскими лидерами как способ давления на них, и занял видное место в советской пропаганде. Но в записях заседаний президиума нет никаких признаков существенных материалов по этому вопросу. Если бы советские лидеры действительно считали, что существует риск западной интервенции, они должны были бы обсуждать этот вопрос не только серьезно, но и почти исключительно. Потребовались бы немедленные эффективные меры безопасности, включая полную мобилизацию армии, авиации и военно-морского флота, ведь это означало бы не что иное, как прямой риск начала третьей мировой войны. В отличие от этого, Хрущев на встрече 31 октября говорил об ожидаемых международных последствиях советской интервенции в лаконичной форме, точно отражающей мировые политические реалии: "Большой войны не будет".

Период оптимизма в советском руководстве закончился уже через день после принятия 30 октября решения о выводе войск, поскольку радикализация политической ситуации в Венгрии вынудила Кремль принять новое решение. Тщательный анализ и переосмысление событий 28-30 октября и сложившейся ситуации (оценка событий как революции, восстановление многопартийной системы, роспуск полиции государственной безопасности (ПГБ), дезинтеграция партийного руководства, пассивность вооруженных сил, нередкие случаи насилия толпы над людьми из ÁVH и коммунистами, все более некоммунистический поворот в политике правительства и существование абсолютно свободной революционной прессы) окончательно убедили советских руководителей в том, что коммунистическая система ленинско-сталинского типа в Венгрии находится в опасности и без советского вооруженного вмешательства ее не спасти. Стало ясно, что Имре Надь, которого уже оценили как оппортуниста и колеблющегося, подхвачен течением событий и уже не в состоянии или, что еще хуже, не хочет сдерживать процессы, грозившие разрушить советскую систему. Для них эта оценка означала, что шансы на мирное урегулирование кризиса исчерпаны, и на заседании президиума 31 октября было принято политическое решение о необходимости вооруженного вмешательства - то есть о подготовке операции "Вихрь".

Президиум также решил проинформировать о плане китайских, чехословацких, румынских и болгарских лидеров и провести личные переговоры с поляками и югославами. Поскольку это означало отход от обычного внутреннего механизма принятия решений в советском блоке, стоит подробнее рассмотреть коммуникации между Москвой и ее союзниками во время Венгерской революции.

Обсудив критическую ситуацию в Польше, Президиум ЦК КПСС на заседании 20 октября принял решение о необходимости срочного проведения многосторонней встречи, для чего "пригласил в Москву представителей коммунистических партий Чехословакии, Венгрии, Румынии, Болгарии и ГДР"⁸¹. Было также принято решение о личном информировании китайского руководства путем направления в Пекин представителя Центрального Комитета. Фрагментарные протоколы заседания Президиума показывают, что уже через день после возвращения советской группы по урегулированию кризиса с переговоров в Варшаве общее мнение сводилось к тому, что с ситуацией в Польше "надо кончать". Это подтверждают и намеченные меры, которые в аналогичных кризисах явно предвещали силовое решение или замену тогдашних лидеров, казалось бы, законным способом - отстранением их от должности и назначением новых: "Военные учения. Подготовить документ. Соберите комитет".

Коммунистический саммит, спешно созванный в Москве 24 октября, изначально предназначался для подготовки и координации советской военной интервенции в Польше. Очевидно, что политическая консультативная роль полуторагодичного Варшавского договора все еще не была значительной, поскольку не было даже предложено достичь соглашения путем созыва его ПКК, созданного в январе 1956 года, хотя Варшавский договор обеспечил бы необходимую правовую базу. Урегулирование кризиса по-прежнему осуществлялось традиционным способом - вызовом партийных лидеров в Москву. Из-за короткого срока и чрезвычайной ситуации только чехословаки, восточные немцы и болгары смогли прислать своих представителей 24 октября. Эрнё Герё был задержан событиями в Будапеште, а румынское руководство во главе с Георге Георгиу-Деем 20-27 октября находилось с покаянным визитом в Белграде. Тем временем ситуация кардинально менялась. Первоначальный план интервенции в Польшу был снят с повестки дня, поскольку новый лидер польской компартии Владислав Гомулка заверил Хрущева по телефону, что коммунистической диктатуре в Польше ничего не угрожает и интересы безопасности советского блока могут быть гарантированы. Это означало, что страна останется лояльным членом Варшавского договора и не будет поднимать вопрос о выводе советских войск. Но ситуация достигла критической точки в Венгрии, где мирная демонстрация 23 октября, призывавшая к реформам, к вечеру переросла в вооруженное восстание. Поэтому Хрущев представил на саммите 24 октября факты, которые имели место.

В тот же день в Москву прибыла китайская делегация во главе с Лю Шаоци, также для обсуждения кризиса в Восточной Центральной Европе. Суть того, что обсуждали Советы и китайцы, теперь более или менее известна, но почти нет источников, позволяющих сказать, было ли достигнуто соглашение с союзниками по Восточной Центральной Европе, и если да, то какого рода. Из обнаруженных источников следует, что до начала ноября им приходилось опираться в основном на информацию, которую можно было почерпнуть из советской прессы. Дальнейшие консультации были проведены только после того, как 31 октября президиум принял решение подавить венгерскую революцию, начав вторую советскую интервенцию. Тогда же было решено, что Хрущев, Молотов и Маленков встретятся на следующий день, 1 ноября, с польскими лидерами в Бресте, после чего Хрущев и Маленков отправятся в Югославию, где вечером того же дня обсудят с Тито подготовку к интервенции.⁸⁵ Таким образом, к тому времени еще не было предложено провести срочные личные консультации с другими лидерами, их просто проинформировали. Это удивительно еще и потому, что в случае с Польшей, как мы видели, Москва созвала союзников, когда советское вмешательство стало серьезной возможностью, но решение еще не было принято. Теперь же советские лидеры явно решили в одиночку подавить венгерское восстание и назначить контрправительство, несмотря на непредсказуемые последствия, которые это имело бы для советского блока в целом. Неотложными задачами оставались лишь консультации с "проблемными" поляками и обеспечение нейтралитета югославов.

На переговорах в Бресте, на советской стороне границы с Польшей, Гомулка, Чиранкевич и Очаб выступили против интервенции, как и предсказывали Советы, подчеркнув, что венгры должны сами урегулировать ситуацию. Новое руководство во главе с Гомулкой, вышедшее из октябрьского кризиса, первоначально решительно поддержало усилия Имре Надь по консолидации ситуации и осудило первую советскую интервенцию. Это означало, что польская общественность, единственная в советском блоке, могла открыто выражать свою солидарность с венгерской революцией в массовых демонстрациях, заявлениях, кампаниях по сбору донорской крови и помощи, а пресса могла беспристрастно освещать события. В конце октября в Будапешт отправилась партийная делегация в составе двух человек с целью получить прямую информацию о ситуации от венгерских лидеров, в частности от Надь и Кадара, и попытаться убедить их в том, что реальные шансы добиться чего-то существуют только через "польское решение". Но политические изменения в Венгрии в первых числах ноября польское руководство наблюдало с растущей тревогой. Выход из Варшавского договора и декларация о нейтралитете рассматривались польскими лидерами как угроза геополитической структуре, возведенной после 1945 года, и, возможно, даже польско-германской границе. Поэтому Гомулка был вынужден принять к сведению советское решение о вмешательстве для спасения коммунистического режима, вероятно, надеясь, как и Надь, что в последнюю минуту его удастся избежать каким-то чудом. Так, в коммюнике, с которым коммунистическая партия обратилась к польскому народу 1 ноября, после Брестской встречи, содержалось заявление о том, что задача защиты социализма в Венгрии принадлежит венгерскому народу, а не внешнему вмешательству. Тем не менее, советские лидеры были уверены, что поляки лояльно примут реалии после интервенции.

Возникает вопрос, почему вопреки первоначальному плану были проведены консультации с румынскими, чехословацкими и болгарскими лидерами. Молотов вернулся из Бреста в Москву, как и планировалось, но Хрущев и Маленков, вместо того чтобы сразу отправиться на встречу с Тито, полетели в Бухарест, где провели переговоры с румынским и чехословацким руководством, одобрившим запланированную интервенцию, для которой румыны даже предложили вооруженную поддержку.⁸⁸ Чехословацкие лидеры, вероятно, сделали аналогичное предложение, поскольку вечером 2 ноября, после возвращения Новотного и Сироки, Политбюро Чехословацкой коммунистической партии приняло резолюцию, в которой говорилось, что Чехословакия, "если возникнет необходимость", будет активно сотрудничать в борьбе против венгерской "контрреволюции" в защиту народно-демократического строя.Еще более удивительно, что Хрущев и Маленков вылетели из Бухареста в Софию для встречи с болгарскими лидерами, которые по каким-то причинам не смогли присутствовать на бухарестской встрече.⁹⁰ То, что было обнаружено до сих пор, может подтвердить предположение, что Советы рассмотрели бы предложения Румынии и Чехословакии, если бы у них было больше времени на подготовку к интервенции.

Такое поспешное информирование союзников бросается в глаза не только потому, что Советский Союз никогда ранее не делал ничего подобного, но и потому, что в постановлении Президиума от 31 октября, как мы видели, ничего подобного не предусматривалось.⁹¹ Одно из возможных объяснений состоит в том, что после встречи с поляками было решено, что полезно проконсультироваться и с другими союзниками, тем более что не было сомнений, что чехословаки, румыны и болгары (в отличие от поляков) окажут планируемым мерам решительную поддержку. Не исключено также, что напутственный совет дала китайская делегация во главе с Лю Шаоци, покинувшая Москву 31 октября, мотивируя это тем, что консультации повысят легитимность советской интервенции. Наконец, нельзя исключать, что Хрущев мог вспомнить о правительственном заявлении от 30 октября, поскольку всего за пару дней до этого был сделан новый акцент на переводе отношений между Советским Союзом и его союзниками на новую основу "партнерства". Вряд ли этому соответствовало бы вмешательство в дела одной из стран Варшавского договора без консультаций с другими членами. Безусловно, этот инцидент предвещал медленное, но неизбежное развитие процесса многостороннего согласования. Два кризиса в Восточно-Центральной Европе косвенно помогли Варшавскому договору "определить себя", а также развить свою политическую консультативную функцию и, в некоторой степени, полицейскую роль.

После того как Хрущев и Маленков посетили Бухарест и Софию, вечером 2 ноября они в полном изнеможении прибыли на остров Бриони, где провели переговоры с Тито, Александром Ранковичем, Эдвардом Карделем и югославским послом в Москве Велько Мичуновичем. Советы были готовы осуществить план, даже если бы югославская точка зрения была отрицательной, но они все же провели переговоры, так как знали, какое сильное влияние югославская пропаганда оказала на радикальную партийную оппозицию в Венгрии, особенно в 1955-56 годах, и, таким образом, косвенно на интеллектуальную подготовку к венгерской революции. Кроме того, в письме Тито центральному руководству Венгерской рабочей партии от 29 октября содержалось обещание поддержать правительство Имре Надь и его новую политику переоценки событий, хотя в нем и содержалось суровое предупреждение об опасности контрреволюции. Однако Тито надеялся, что Венгрия пойдет по югославскому пути, и был разочарован событиями в Венгрии в последующие дни. Вместо этого он обнаружил, что новая система сделала два шага за раз и стала напоминать австрийскую модель, которую Тито считал неприемлемой. Поэтому для Хрущева и Маленкова было большим облегчением узнать, что югославские лидеры согласились с необходимостью вмешательства и даже пообещали помочь убрать группу Имре Надь с политической сцены.

Китайское руководство, которое только начинало переоценивать свои отношения с Советским Союзом как ведущей силой в социалистическом лагере, поначалу с пониманием отнеслось к событиям в Польше и Венгрии, надеясь, что они ограничат влияние Советского Союза в Восточно-Центральной Европе и усилят собственное влияние Китая. Октябрьские события в Польше предоставили прекрасную возможность проверить это на практике. Москва, первоначально желавшая проинформировать китайскую компартию, направив в Пекин своего представителя, в итоге пригласила китайских товарищей для консультаций в Москву, куда 23 октября прибыла делегация во главе с Лю Шаоци. Мао Цзэдун уже 19 октября направил послание лидерам КПСС, в котором прямо высказался против военного решения польского кризиса. Первоначально предполагалось, что китайские делегаты будут играть посредническую роль в польско-советском конфликте, но к моменту их прибытия ситуация полностью изменилась. Советы отменили военную интервенцию в Польше, но решили направить силы Советской Армии на подавление вооруженного восстания, вспыхнувшего в Будапеште. В период с 24 по 31 октября советское руководство неоднократно обсуждало свои взгляды с пекинской делегацией, а последняя присутствовала также на нескольких заседаниях Президиума КПСС.⁹⁶ Китайские делегаты не ограничивались только кризисом момента; они резко критиковали ошибки, допущенные Москвой в отношениях с союзниками в сталинские времена, и призывали к отношениям нового типа, основанным на Панчселе (пяти принципах). Первоначально они в корне соглашались с действиями СССР в Венгрии, даже с интервенцией 24 октября, но 29 октября высказали мнение, что советские войска должны быть выведены из Венгрии, чтобы дать возможность консолидировать ситуацию и тем самым спасти коммунистическую систему в стране. Как мы видели, Президиум КПСС также пришел к этому решению на своем заседании 30 октября, и наши нынешние знания позволяют предположить, что мнение китайцев сыграло в этом важную роль. Однако в тот же день в Пекине произошла решительная перемена в оценке ситуации. До сих пор китайцы призывали к политическому решению событий в Польше, а затем в Венгрии, подчеркивая в обоих случаях, что изменения означают лишь обновление коммунистической системы. Но 30 октября Пекин дал новую оценку: в основе польских событий лежал антисоветизм, а венгерских - антикоммунизм. Таким образом, китайские лидеры на день опередили Советы в признании истинной природы венгерской революции, в конце октября назвав ее контрреволюцией, которой она логично являлась с их точки зрения, а роль Имре Надь в ней - предательством. В связи с этим Лю Шаоци на заседании президиума 30 октября рекомендовал не выводить советские войска из Венгрии.

Очевидно, что "упущенная" историческая возможность в 1956 году, которую многие ищут и сегодня, не может заключаться в том, что венгерская революция победила бы при более удачных условиях, и демократия и национальная независимость были бы восстановлены. Один примечательный аспект, отличающийся от прежних знаний, заключается в том, что советские лидеры все равно были бы готовы 30 октября 1956 года вывести свои войска из Венгрии, если бы правительство Надь каким-то чудом смогло быстро остановить процесс демократизации. Историческое значение этого решения заключается в том, что на тот момент Москва все еще была готова пойти на большую уступку в отношении Венгрии, чем в отношении Польши, где вопрос о выводе советских войск никогда всерьез не поднимался. Теперь же Кремль был готов предоставить привилегию относительного внутреннего или внешнего самоопределения (разумеется, при условии сохранения коммунистической системы и единства советского блока) конкретной стране: Венгрии. Столкнувшись с этой необычайно критической ситуацией, Хрущев и его команда пошли бы на сложную уступку, на которую советское руководство больше никогда не пошло бы в ближайшие десятилетия. Москва действительно терпела в десятилетия после 1956 года относительно независимый и более либеральный, чем в других странах советского блока, тип внутреннего развития Венгрии и Польши, но ценой этого была лояльность во внешней политике. Румынии, с другой стороны, было позволено подобие внешнеполитической независимости, но ее внутренняя система оставалась во многих отношениях более репрессивной, чем постсталинская советская. Имперские интересы диктовали, что нельзя допускать квазинезависимой внутренней и внешней политики в одной и той же стране-союзнице. Анализ первой советской интервенции 24 октября показал, что исторические шансы для революции были лишь теоретическими, поскольку советское предложение от 30 октября зависело от сохранения двух основных вещей: коммунистической системы и единства советского блока, что правительство Имре Надь - или любое другое правительство или лидер - не имело шансов сделать в условиях масштабных радикальных революционных изменений, вызванных первой советской интервенцией.

Западный мир, Суэцкий кризис и Организация Объединенных Наций

Западная общественность, испытывавшая определенную вину за трагедию восточноевропейских "порабощенных народов", с самого начала восприняла известия о польских и, что еще важнее, венгерских событиях октября 1956 года с заметным сочувствием. Не только в Европе и Северной Америке, но и, за исключением советского блока, почти по всему миру проходили небольшие или более масштабные мероприятия - протесты и демонстрации, организованные с целью выразить сочувствие венгерской революции. Венгерская революция также стала первым крупным медийным событием холодной войны за пределами "железного занавеса". Пресса и электронные СМИ, благодаря репортажам западных корреспондентов и съемочных групп, которые могли спокойно работать в Будапеште вплоть до начала второй военной интервенции Советов 4 ноября, впервые сообщили из первых рук о вооруженном восстании, которое происходило в стране-члене советского блока. Западная общественность со смесью восхищения и тревоги наблюдала за борьбой революционеров, которые сражались с превосходящими по численности советскими войсками с помощью стрелкового оружия и бутылок с зажигательной смесью. Что касается правительства Имре Надь, то до 28 октября они в основном осуждали его. Однако после того, как правительство и повстанцы достигли соглашения, которое, похоже, принял и Советский Союз, общая атмосфера на Западе стала атмосферой надежды и ожидания, и многие посчитали немыслимое вдруг правдоподобным - что советское государство-сателлит может освободить себя без внешней помощи.

В то же время западные правительства - в отличие от общественного мнения, которое с самого начала выразило горячую солидарность с венгерским восстанием, - прекрасно понимали, что их возможности для маневра в рамках существующего европейского статус-кво крайне ограничены, и с самого начала реагировали на восстание в Венгрии с большой осторожностью, а в большинстве случаев доходили до того, что открыто поддерживали принцип невмешательства. За реакцией Запада на венгерскую революцию стояло осознание того, что в сложившихся международных политических условиях любая военная интервенция Запада в Венгрию содержала неявную угрозу войны с Советским Союзом, вполне возможно, с применением термоядерного оружия, что, скорее всего, привело бы сначала к уничтожению тех самых народов Восточно-Центральной Европы, которые интервенция была призвана освободить, а затем и всего остального мира.

Тем не менее, между вооруженным вмешательством и полной пассивностью могли быть альтернативные решения, особенно для трех великих держав, с помощью которых они могли бы попытаться повлиять на принятие решений в СССР в положительном направлении. Вопрос в том, рассматривали ли вообще правительства США, Великобритании и Франции эти возможности, и повлиял ли вооруженный конфликт на Ближнем Востоке в конце октября, в который были активно вовлечены Великобритания и Франция, на внешнюю политику трех великих держав в отношении Венгрии, и если повлиял, то в какой степени.

Соединенные Штаты Америки

События, произошедшие в Польше и, особенно, в Венгрии в октябре 1956 года, застали американское правительство врасплох, хотя оно было прекрасно информировано о политических изменениях, происходивших в этих странах. Государственный секретарь Джон Фостер Даллес уже публично дистанцировал администрацию от возможности вооруженного вмешательства во время польского кризиса, хотя эта информация так и не дошла до тех, кого кризис затронул больше всего. Выступая 21 октября в популярной телевизионной политической программе Face the Nation, Даллес заявил, что Соединенные Штаты не пошлют войска в Польшу даже в случае советского вооруженного вмешательства. Американское правительство было исключительно удовлетворено тем, что оно считало позитивным развитием польского кризиса в последующие дни, поскольку оно произошло без какого бы то ни было участия Америки. Более того, вопреки всем пессимистическим прогнозам, Советы не стали вмешиваться в ситуацию военным путем и в итоге согласились принять новое польское руководство.

Поэтому американцы восприняли известие о восстании в Венгрии с тем большей тревогой, что у американского правительства не было заранее подготовленной стратегии действий в случае столь маловероятного события. Именно в это время администрация Эйзенхауэра столкнулась с тем, что, вопреки одной из главных тем массированной освободительной пропаганды, которую она вела на Восточно-Центральную Европу с 1953 года, даже у Соединенных Штатов, величайшей военной державы мира, были лишь крайне ограниченные возможности в отношении любого вмешательства в советскую сферу влияния. Тем не менее Соединенным Штатам было очень важно скрыть это бессилие, чтобы сохранить свой международный престиж; именно по этой причине 24 октября Даллес предложил президенту Эйзенхауэру вынести вопрос о советской интервенции на рассмотрение Совета Безопасности (что и произошло 28 октября, после того как три западные великие державы потребовали включить этот вопрос в повестку дня Совета).

26 октября высший консультативный орган Соединенных Штатов, Совет национальной безопасности, в первый и последний раз за время Венгерской революции собрался на заседание, чтобы оценить события, происходящие в Восточно-Центральной Европе, и определить, какое официальное послание следует направить в отношении политики США в этом регионе. Среди общей неразберихи, царившей на заседании, было одно разумное предложение, сделанное Гарольдом Э. Стассеном, советником президента по вопросам разоружения: Стассен предположил, что было бы целесообразно предоставить Советам гарантии того, что Соединенные Штаты не будут стремиться использовать возможную независимость стран-сателлитов каким-либо образом, который мог бы угрожать безопасности Советского Союза. Хотя это предложение было быстро отвергнуто Советом национальной безопасности, на следующий день сторонникам плана удалось добиться того, что президент одобрил расширенный вариант первоначального предложения Стассена. Согласно этому плану, Соединенные Штаты через Тито или по другим дипломатическим каналам попытаются убедить Советы, что зона строго нейтральных стран, не входящих в НАТО, политически схожая с Австрией, обеспечит им такую же безопасность, как и существующий буфер из стран-сателлитов. Основная логика этого предложения заключалась в том, что во время переговоров по Австрийскому государственному договору именно Советы настаивали на том, чтобы Австрия стала строго нейтральной и не была допущена к НАТО. Конечно, к восточноевропейским странам-сателлитам СССР не применялись те же возможности для компромисса, что и к Австрии, но в жестких рамках, ограничивавших возможности Соединенных Штатов для маневра, план, претендующий на возможность взаимных уступок, такой как предлагавшийся в то время, был предпочтительнее полной пассивности. В итоге Эйзенхауэр поручил государственному секретарю Даллесу включить это послание Советам в предвыборную речь, которую Даллес должен был произнести в Далласе 27 октября. Даллес, который, однако, с самого начала выступал против этого предложения, поскольку считал, что оно предлагает Советам преувеличенные идеологические уступки, смягчил его - частично с согласия президента, частично по собственной инициативе, - исключив любые упоминания о нейтралитете и запрете на членство в НАТО. В итоге послание американского госсекретаря Советам состояло, в общем, из следующей знаменитой фразы: "Мы не рассматриваем эти страны как потенциальных военных союзников".

Этот кардинально измененный вариант первоначального предложения Стассена не достиг своей первоначальной цели - умиротворения Советов - или, что, возможно, более точно, достиг ее в преувеличенной степени. Если первоначальная идея заключалась в том, чтобы попытаться склонить Советский Союз к уступкам путем прямого признания его интересов безопасности, то пересмотренный вариант носил явно оборонительный характер, что, по логике Советов, означало, что Соединенные Штаты не собираются предпринимать никаких действий в защиту независимости стран Восточной и Центральной Европы. Тем не менее американское руководство приложило максимум усилий, чтобы убедиться, что послание дошло до адресата: 28 октября Генри Кэбот Лодж, представитель США в ООН, процитировал Представитель США в ООН Генри Кэбот Лодж процитировал на заседании Совета Безопасности те места из речи Даллеса, которые касались стран-сателлитов; 29 октября американский посол в Москве получил инструкции конфиденциально повторить основные положения речи советскому руководству, включая маршала Жукова; а 31 октября сам Эйзенхауэр повторил ранее процитированный отрывок в ходе телеобращения.

Заявление администрации, несмотря на то, что обычно подчеркивается ее роль в умиротворении Советов, имело историческое значение, даже в таком радикально измененном варианте. До этого все официальные заявления администрации Эйзенхауэра в отношении стран-сателлитов основывались на предположении, что в случае обретения независимости эти государства будут присоединены к западному миру, что в данном контексте автоматически означало членство в НАТО. Поэтому заявление о том, что Соединенные Штаты не рассматривают эти государства в качестве потенциальных военных союзников, фактически означало отказ от прежнего мнения и начало процесса, определявшего их политику в последующие десятилетия, процесса, который в конечном итоге избавился от двуличного характера американской внешней политики, очистив ее от остатков освободительной пропаганды.

В конце октября в специальном докладе National Intelligence Estimate, подготовленном совместно ЦРУ, Госдепартаментом и организациями военной разведки, было определено, что у Советов есть только два варианта: либо уступить стремлению Венгрии к независимости и рискнуть развязать аналогичные силы во всех странах-сателлитах, либо насильственно восстановить свое господство над страной. Авторы доклада, тем не менее, не оставляли сомнений в том, какой вариант выберет московское руководство в чрезвычайной ситуации.¹⁰⁵ Что касается возможной американской политики в отношении кризиса, то в докладе консультативного комитета Совета национальной безопасности по анализу последних событий в Восточно-Центральной Европе, завершенном к 31 октября, в основном выражалось мнение, что перспективы конкретных действий США крайне ограничены.В нем содержалось одно обоснованное предложение о компромиссе с Советским Союзом, согласно которому, если Советы выведут свои войска из Венгрии, американцы в обмен на это пропорционально сократят численность своих войск, размещенных в Западной Европе.

Повестка дня заседания Совета национальной безопасности на 1 ноября предусматривала обсуждение этого документа, однако еще до начала заседания президент Эйзенхауэр по настоянию Даллеса решил отложить обсуждение вопроса о Восточно-Центральной Европе на более поздний срок, чтобы совет мог посвятить все свое время и силы рассмотрению Суэцкого кризиса, переросшего 29 октября в вооруженный конфликт.¹⁰⁷ Американское руководство не было склонно вновь заниматься событиями, происходящими в Венгрии, до момента второй советской интервенции 4 ноября. Эйзенхауэр и Даллес справедливо решили, что, поскольку у Соединенных Штатов не было эффективных средств влияния внутри советской сферы, их силы должны быть сосредоточены на разрешении Суэцкого кризиса, где им предстояло установить закон - не с соперничающей сверхдержавой, а со своими военными и политическими союзниками, Великобританией и Францией. Несмотря на все сложности, это было гораздо более легким и реальным делом, и уже через несколько дней решительные действия США, в частности экономическое давление на Британию, принесли свои плоды.

НАТО, приобретавшая в эти годы все большее значение в западноевропейской интеграции, с июня 1956 года была озабочена вопросом о том, как Запад должен реагировать на вызов, брошенный изменениями в Восточно-Центральной Европе, произошедшими после 1953 года. 24 октября совет НАТО должен был обсудить только что завершенное после долгих месяцев подготовки предложение о своей политике в отношении стран-сателлитов. Однако из-за польских и венгерских событий, произошедших за несколько дней до этого, не было возможности для проведения дебатов, поэтому изумленные делегаты прежде всего подчеркнули, что в исследовании, очевидно, неправильно оценивается роль титоизма как единственной эволюционной возможности для стран Восточной Центральной Европы добиться большей независимости. Совет провел еще несколько заседаний во время венгерской революции, на которых, с одной стороны, пытались оценить текущую ситуацию, а с другой - рассмотреть возможности действий. В конце концов, однако, единственным пунктом, по которому они согласились, было то, что НАТО не должна корпоративно принимать чью-либо сторону в этом вопросе, потому что это только предоставит Советскому Союзу основу для дальнейшего вмешательства.

Таким образом, единственным международным политическим форумом, который, очевидно, был готов уделить достойное внимание венгерскому кризису, стала Организация Объединенных Наций. Однако упомянутый ранее конфликт интересов, возникший между западными великими державами в момент одновременного начала двух международных кризисов, уже через несколько дней после включения венгерского вопроса в повестку дня начал проявляться и в ООН.

Великобритания, Франция и Суэцкий кризис

Правительства Великобритании и Франции, которые уже были заняты подготовкой к нападению на Египет, также были застигнуты врасплох событиями в Восточно-Центральной Европе. Более того, из-за их первостепенного желания добиться успеха на Ближнем Востоке реакция британцев и французов на советскую интервенцию в Венгрии была даже более осторожной, чем привычно сдержанная реакция западных правительств на события в Восточной и Центральной Европе.

Вопреки известности цитировавшегося ранее обращения американского госсекретаря в Далласе, малоизвестным фактом является то, что представители британского и французского правительств выступили с аналогичными посланиями Советскому Союзу, которые подразумевали признание советских интересов безопасности в Восточно-Центральной Европе. 26 октября министр иностранных дел Франции Кристиан Пино, выступая перед журналистами, подчеркнул, что хотя западные державы приветствуют события, происходящие в Восточной Центральной Европе, было бы неразумно пытаться использовать их в своих военных и политических интересах; кроме того, Пино настаивал, что поднимать вопрос об отношениях между Западом и Восточной Центральной Европой еще опасно преждевременно и что Франция ни при каких обстоятельствах не будет вмешиваться в дела Польши или Венгрии. Британцы были еще более категоричны, стремясь избежать даже случайной провокации Советов и, кроме того, не дать им повода обвинить Запад в том, что он каким-либо образом спровоцировал вспышку венгерской революции. Согласно меморандуму от 27 октября, написанному сэром Джоном Уордом, заместителем заместителя государственного секретаря, сверхсекретные источники сообщили британцам, что Советы готовятся к западной интервенции в Венгрии.¹¹¹¹ Соответственно, 1 ноября правительство заявило в парламенте: "Мы не имеем ни малейшего намерения пытаться использовать события, происходящие в Восточно-Центральной Европе, для того, чтобы подорвать безопасность Советского Союза".

Поразительная одновременность Суэцкого и Венгерского кризисов неизбежно поднимает вопрос о том, повлияла ли вспышка Венгерской революции на сроки нападения на Египет, которое было запланировано в ходе секретных переговоров между Великобританией, Францией и Израилем, проходивших в Севре между 22 и 24 октября. Монографии и первоисточники, опубликованные после 1989 года, показывают, что дата нападения Израиля на Египет (29 октября) почти наверняка была определена в первый день Севрских переговоров. Когда этот условный график был установлен, министры иностранных дел Великобритании и Франции сразу же дали понять, что они хотели бы, чтобы нападение Израиля было назначено на еще более раннюю дату. Основанием для этого послужило не предположение, что Советский Союз будет занят кризисом в Венгрии, как это принято считать, поскольку венгерская революция вспыхнула только на следующий день. Однако польский кризис, разразившийся несколькими днями ранее, 19 октября, мог оказать определенное влияние на выбор времени нападения - такое предположение встречается в различных израильских источниках. Но самой важной причиной поспешности британцев и французов, несомненно, было то, что их экспедиционные силы находились в состоянии полной готовности - состояние, которое не могло сохраняться бесконечно долгое время, - и просто ждали политического "зеленого света" для начала атаки на Египет.

Официальный протокол, содержащий результаты секретных Севрских переговоров, был окончательно подписан 24 октября. В этом протоколе день израильского нападения был конкретно назначен на 29 октября; таким образом, факт начала венгерского восстания накануне не вызвал ни малейших изменений в существующей стратегии и, вопреки прежним предположениям, не послужил переносу даты военной акции на Ближнем Востоке. Имеющиеся источники даже вызывают сомнения в том, что тема Венгрии вообще поднималась в последний день переговоров 24 октября, когда новости о восстании в Будапеште вполне могли дойти до партнеров по переговорам. Согласно дневнику израильского премьер-министра Бен Гуриона, он узнал о начале венгерской революции и предполагаемом ее подавлении Советским Союзом только после возвращения в Израиль, где-то в полдень 25 октября.

Венгерский вопрос в Совете Безопасности ООН

Американская администрация, руководствуясь прежде всего соображениями престижа, решила 25 октября, что совместно со своими союзниками она инициирует обсуждение в ООН вопроса о венгерском восстании.¹¹⁶ Британцы и французы поначалу выразили неохоту, когда 26 октября Даллес предложил трем странам выступить с совместной инициативой по созыву заседания Совета Безопасности. Поскольку решение о суэцкой акции уже было принято, британское и французское руководство опасалось, что если вопрос о советской интервенции в Венгрии будет внесен в повестку дня и обсужден в ООН, это может послужить прецедентом для аналогичной процедуры в отношении совместного израильско-британско-французского нападения на Египет, которое должно было состояться в конце октября. Но поскольку они не проинформировали США о своих планах, то были вынуждены уступить американскому давлению, и 27 октября США, Великобритания и Франция подали совместный запрос о созыве Совета Безопасности для изучения ситуации в Венгрии.

С этой даты и до 3 ноября представители трех западных великих держав постоянно встречались за кулисами, чтобы выработать стратегию ООН, с которой все могли бы согласиться; поведение США, Великобритании и Франции во время трех сессий Совета Безопасности, посвященных венгерскому вопросу, 28 октября и 2 и 3 ноября было полностью спланировано заранее в ходе этих секретных переговоров.

В дни, предшествовавшие израильскому нападению на Египет, представители трех западных великих держав в ООН согласились с тем, что крайне важно выступить с резким публичным осуждением советской интервенции и что помимо этого действия они будут проводить выжидательную политику до тех пор, пока запутанная ситуация в Венгрии не станет более прозрачной. Следствием такой политики стало то, что три западные державы, поставившие венгерский вопрос на повестку дня, даже не внесли проект предложения на заседании Совета Безопасности 28 октября. После расширения вооруженного конфликта на Ближнем Востоке с вступлением в него Великобритании и Франции 31 октября, тенор переговоров между западными великими державами относительно Венгрии полностью изменился. Эйзенхауэр и Даллес, придававшие все большее значение установлению хороших отношений с арабским миром с целью расширения американского влияния на Ближнем Востоке, гневно отреагировали на действия своих европейских союзников. Они не только публично осудили Суэцкую акцию, но и поручили американскому представителю в ООН представить проект предложения, призывающего к немедленному прекращению всех военных операций на Ближнем Востоке. Это предложение привело к обстоятельству, не имевшему прецедента в истории ООН: представители США и Советского Союза проголосовали согласованно против Великобритании и Франции.

В результате внезапного ухудшения отношений между западными державами последующие дискуссии между ними по венгерскому вопросу проходили во все более ледяной атмосфере, в которой партнеры по переговорам были не столько заинтересованы в осуждении и тем более препятствовании советской интервенции, сколько хотели использовать венгерский кризис во имя своих собственных, в данном случае кардинально противоречивых, великодержавных интересов. Начиная с этого времени, британцы и французы предприняли попытку добиться переноса венгерского вопроса из Совета Безопасности на чрезвычайную сессию Генеральной Ассамблеи, которая была созвана для обсуждения Суэцкого кризиса 31 октября, где, как они надеялись, одновременное рассмотрение двух вопросов приведет к смягчению порицания, которому они подвергались. Передача венгерского вопроса на рассмотрение Генеральной Ассамблеи принесла бы случайную пользу силам перемен в Венгрии, поскольку в Генеральной Ассамблее отсутствует право вето, что оставляло хотя бы теоретическую возможность того, что ООН примет резолюцию, положительно влияющую на исход событий в Венгрии. Единственной целью американского руководства в сложившихся условиях было урегулирование ближневосточного кризиса, поэтому оно сделало все возможное, чтобы сорвать вышеупомянутую стратегию британцев и французов: до 4 ноября американцам удалось не допустить внесения проекта предложения по венгерскому вопросу в Совет Безопасности и далее заблокировать передачу вопроса на чрезвычайную сессию Генеральной Ассамблеи по процедуре "единения во имя мира".

После второй советской интервенции 4 ноября американский представитель в ООН Генри Кэбот Лодж в одностороннем порядке реализовал прежнюю британско-французскую стратегию, не обращаясь за содействием к своим западноевропейским союзникам в Совете Безопасности, с которыми он накануне прервал переговоры по Венгрии в качестве наказания за действия Великобритании и Франции в Суэце. Когда 4 ноября Совет Безопасности был созван после получения известий о возобновлении советской интервенции, Лодж инициировал процедуру "объединения во имя мира", которая фактически обошла советское вето и передала венгерский вопрос непосредственно на вторую чрезвычайную сессию Генеральной Ассамблеи. Во второй половине того же дня подавляющее большинство членов этого органа проголосовало за принятие проекта резолюции, представленного в одностороннем порядке представителем США, который осуждал интервенцию Советского Союза, призывал его вывести свои войска из Венгрии и признавал право венгерского народа на правительство, которое будет представлять его национальные интересы.

В то же время в этой резолюции не было даже упоминания о признании нейтралитета Венгрии, к которому так настойчиво призывал Имре Надь в своих посланиях генеральному секретарю ООН 1 и 2 ноября, хотя британцы и французы с самого начала поддерживали эту идею, надеясь, что столь важный вопрос поможет перенести венгерскую проблему из Совета Безопасности в Генеральную Ассамблею. Возможно, отчасти это объясняется тем, что нейтралитет Венгрии был неприемлем для ведущих деятелей американского руководства. Концепция венгерского нейтралитета нашла широкую поддержку в Государственном департаменте, где она стала предметом обсуждения еще за несколько дней до того, как Надь обратился с призывом в ООН. Однако Даллес, который испытывал серьезные сомнения в отношении набирающего силу движения неприсоединения и поэтому в целом был недоброжелательно настроен к идее нейтралитета, не удивительно, что в отношении Венгрии он выступил против этой идеи. Даллес твердо верил, что, если Венгрия и добьется успеха в борьбе за освобождение от советского господства, Соединенные Штаты не должны довольствоваться нейтралитетом этой страны, когда существует реальная возможность включить ее в западную сферу влияния. Сам президент Эйзенхауэр симпатизировал идее создания зоны нейтральных государств в Восточно-Центральной Европе, но он надеялся достичь этой цели путем переговоров с Советами в широких рамках общей реконструкции отношений между Востоком и Западом. Парадокс истории заключается в том, что, хотя эволюционные взгляды Эйзенхауэра и Имре Надь на нейтралитет, как мы видели, были очень похожи, венгерское решение, принятое в экстраординарной ситуации, просто не могло быть поддержано Вашингтоном при рассмотрении политических последствий. Открытая поддержка одностороннего радикального шага венгерского правительства, то есть признание его нейтралитета, таила в себе опасность того, что американское правительство возьмет на себя международную ответственность, от которой будет крайне трудно избавиться после подавления венгерского восстания, которое, казалось бы, было уже совсем близко. Однако еще более важным для Эйзенхауэра было то, что подобный дипломатический шаг из-за вероятной резкой реакции Советского Союза поставил бы под серьезную угрозу хорошо налаживающиеся советско-американские отношения и, косвенно, весь процесс разрядки.

Ранним утром 4 ноября Соединенные Штаты, тем не менее, горячо осудили возобновление советской интервенции в Венгрии - Эйзенхауэр даже направил личное послание с протестом Булганину - и таким образом сумели заставить мир поверить, что с самого начала играли конструктивную роль в попытках урегулировать как суэцкий, так и венгерский кризисы.

Реальное столкновение противоположных точек зрения в ООН, вопреки прежним интерпретациям, происходило не между западными державами и Советским Союзом на заседаниях Совета Безопасности, где высказывания обеих сторон предназначались прежде всего для публичного потребления, а за кулисами, в ходе секретных переговоров между представителями США, Великобритании и Франции.

В результате разногласий, возникших в отношениях между западными великими державами из-за Суэцкого кризиса, ООН оказалась не в состоянии предпринять решительные шаги по урегулированию венгерского вопроса в тот момент (с 1 по 3 ноября), когда обстоятельства в Венгрии, например, просьба Надь о посредничестве ООН, делали такие шаги возможными.

Однако не стоит переоценивать потенциальное влияние любой резолюции чрезвычайной сессии Генеральной Ассамблеи ООН, осуждающей советскую интервенцию, - эта мера оставалась вполне вероятной вплоть до 3 ноября. Советский Союз, учитывая свой статус мировой сверхдержавы и обнадеживающие обещания, полученные от Соединенных Штатов, отнюдь не был склонен позволить моральному авторитету резолюций ООН помешать ему в случае необходимости осуществить военное вмешательство для восстановления порядка в стране, находящейся в сфере его собственного влияния.

Разлад между западными державами, возникший в результате ближневосточного конфликта, несомненно, облегчил положение Советов, хотя можно с уверенностью сказать, что и без Суэцкого кризиса они проводили бы аналогичную политику. Чтобы убедиться в этом, достаточно рассмотреть обстоятельства интервенции в Чехословакию в 1968 году. В то время, когда свобода передвижения западного альянса не была ограничена никакими внутренними конфликтами, Запад все же отреагировал на вторжение, направленное на спасение коммунистического режима, с той же пассивностью, что и в 1956 году. Более того, теперь мы знаем, что президент США Линдон Б. Джонсон, который в конце августа 1968 года осудил интервенцию в Чехословакию в громкой декларации для общественности, спустя всего несколько недель (в сентябре) предложил по дипломатическим каналам провести встречу на высшем уровне с Брежневым, чтобы обсудить Вьетнам, ситуацию на Ближнем Востоке и вопрос о противоракетных системах.

Таким образом, пассивность Запада в 1956 году была вызвана не Суэцким кризисом, а ограничением его возможностей в Восточно-Центральной Европе, заложенным в сложившемся европейском статус-кво и понятии сфер влияния. Суэцкий кризис просто послужил удобным оправданием, особенно для Соединенных Штатов, чтобы объяснить, почему после многих лет освободительной пропаганды они не в состоянии оказать даже минимальную поддержку восточноевропейской стране, которая поднялась с оружием в руках в попытке освободиться от советского господства.

На этом фоне становится очевидным, что Соединенные Штаты не могут быть виноваты в том, что не оказали вооруженной помощи венгерской революции. В условиях холодной войны проведение политики невмешательства было, по сути, единственно возможным рациональным решением, поскольку вмешательство создало бы прямую угрозу развязывания третьей мировой войны. Однако потенциальные инструменты политического давления также были принципиально ограничены сложившейся в 1945 году системой сфер влияния, поскольку добиться от Советского Союза каких-либо серьезных уступок можно было только путем значительной компенсации. Чарльз Гати рассматривает вопрос об оккупационных войсках как таковой и предлагает Вашингтону предложить в обмен на вывод советских войск из Венгрии вывод своих войск из одного из западноевропейских государств. Но само по себе присутствие советских войск в союзной стране не могло иметь никакого значения для сохранения коммунистического режима: в Болгарии советских войск не было с конца 1947 года, в Чехословакии - с 1945 по 1968 год, в Румынии - с 1958 года, однако ни в одной из этих стран коммунистическая система не рухнула. И, как мы видели, решение Президиума КПСС от 30 октября о выводе советских войск из Венгрии было принято без какого-либо давления со стороны Запада, поскольку на очень короткий исторический момент в Москве посчитали, что эта уступка может способствовать умиротворению ситуации и укреплению коммунистической системы, оказавшейся на грани краха.

Если довести дело до абсурдной крайности, то, если бы Запад действительно хотел добиться от Москвы "отказа" от Венгрии, страны, входившей в состав советской империи, ему следовало бы предложить компенсацию равной стоимости. Тогда обменной стоимостью уступки такого масштаба могла бы стать "добровольная" советизация меньшего государства-члена НАТО - например, Дании, Нидерландов или Греции - и передача этой страны в советскую сферу влияния. Легко понять, что такой вариант не был бы привлекательным ни для западных политиков, ни даже для общественности.

Поэтому после начала восстания у американского правительства не было политических средств, с помощью которых оно могло бы повлиять на ход событий и способствовать победе венгерской революции. Парадоксально, но у Вашингтона был исторический шанс внести свой вклад в предотвращение революции. Теперь мы знаем, что взрыв в Венгрии произошел в основном по внутренним причинам, а также из-за серьезных ошибок, допущенных Советами в их стратегии управления кризисом в 1956 году. Однако на характер восстания могла повлиять американская освободительная пропаганда, неустанно проводившаяся с 1953 по 1956 год, - а именно, что социальные волнения приняли самую радикальную форму: вооруженное восстание и война за независимость против Советской армии. Вместо того чтобы раздавать эти изначально благонамеренные, но в итоге трагически безответственные обещания, Вашингтону следовало бы применить гораздо более дифференцированный подход, по крайней мере после подавления Познанского восстания в июне 1956 года, которое ясно показало опасность, присущую американской освободительной риторике. Они должны были поощрять восточно-центральноевропейские общества не к активному сопротивлению, а к принятию реальности и работе по либерализации своих режимов, как это и произошло позже, начиная с 1960-х годов.

Эта, несомненно, пораженческая и в то же время реалистическая позиция позволила бы понять то, что для многих в 1956 году было еще совершенно непонятно: восстание в советской империи было обречено на провал, и помощи извне ждать не приходилось.

Глава 5. Международное влияние польских и венгерских восстаний

Отношения между Востоком и Западом: Подтверждение статус-кво

Тщательное исследование международных последствий Венгерской революции с использованием многоархивных источников еще предстоит провести. Однако, опираясь на имеющиеся в настоящее время источники и уже проделанную работу по данной теме, стоит попытаться сделать набросок влияния венгерских (и польских) событий октября-ноября 1956 года на международную политику, особенно на отношения между Востоком и Западом.

Наиболее очевидным результатом неудавшейся революции в международно-политическом плане было то, что отсутствие реакции западных государств раз и навсегда доказало их безоговорочное согласие с послевоенным европейским статус-кво, несмотря на всю предшествующую пропаганду. Это было большим утешением для советского руководства: помимо молчаливого соглашения, которого они придерживались с западными государствами до этого момента, отсутствие реакции Запада в ноябре 1956 года давало им полную гарантию того, что в случае возникновения любого будущего конфликта в границах их империи, они будут иметь полную свободу действий, не опасаясь вмешательства Запада. В этом отношении венгерская революция была выгодна советскому государству. Фактор неопределенности, внушаемый американской психологической войной, то есть провозглашенная администрацией Эйзенхауэра цель добиться "освобождения порабощенных народов", которая, как казалось, угрожала буферной зоне Советского Союза в Восточно-Центральной Европе, практически исчез.

Очевидно также, что венгерская революция и ее репрессии не вызвали настоящего кризиса в мировой политике. Проще говоря, она не привела к прямому конфликту между двумя противоборствующими сверхдержавами и их военными блоками. Однако широкая общественность считала и до сих пор считает, что эти события представляли собой серьезный кризис; ярая освободительная пропаганда, которую американцы вели с такой интенсивностью вплоть до октября 1956 года, заставила многих поверить, что такое событие, как революция, обязательно приведет к конфликту и политическому кризису между Востоком и Западом. Твердая публичная позиция администрации Эйзенхауэра против советской интервенции, дебаты и резолюции чрезвычайной сессии Генеральной Ассамблеи ООН, одновременный Суэцкий кризис и советские ракетные угрозы наводили многих наблюдателей на мысль, что венгерская революция на самом деле была серьезным кризисом в отношениях между сверхдержавами.

Таким образом, реальное значение Венгерской революции с точки зрения международной политики так и не было четко осознано общественностью ни в западных странах, ни в восточном блоке. Напротив, параллельные события в Венгрии и Польше, а также Суэцкий кризис способствовали и продолжают способствовать мифическим интерпретациям бездействия Запада. Эти объяснения, вместо того чтобы рассматривать отсутствие реакции Запада как результат общего принятия постъялтинского европейского статус-кво, пытаются представить его как обусловленное той или иной исключительной ситуацией, применимой только к конкретному случаю венгерской революции. Так, были придуманы часто цитируемые аргументы: то кризис на Ближнем Востоке помешал западным государствам выступить единым фронтом против Советского Союза, то американское руководство было занято предстоящими президентскими выборами, то госсекретарь Даллес попал в больницу в самые критические дни, то американские войска не могли быть введены в Венгрию только из-за географии.

Венгерская революция и ее подавление на короткое время нарушили процесс разрядки, развивавшийся с 1953 года, но в целом не остановили его и даже не повлияли на его дальнейшее развитие. Напряженность, которую вызвала советская интервенция и последовавшие за ней упреки Запада, в основном ограничилась уровнем пропаганды на сессиях Генеральной Ассамблеи ООН. Все это не повлияло на готовность США (или Франции и Великобритании) и Советов к переговорам, и поэтому весной 1957 года возобновился взаимный политический дискурс. К концу того же года началась интенсивная подготовка к саммиту четырех держав по женевскому образцу.

Однако за эти несколько месяцев отношения двух сверхдержав претерпели радикальные, беспрецедентные изменения, полностью изменившие мировую политику.¹ К лету 1957 года Советский Союз разработал первое поколение межконтинентальных баллистических ракет, в августе провел первое успешное испытание этих ракет, а в октябре запустил свой первый спутник, Спутник. Новые советские ракеты представляли угрозу не только для Западной Европы, но и непосредственно для территории Соединенных Штатов, стратегическая неуязвимость которых исчезла в одночасье. Таким образом, до сих пор теоретический баланс сил начал становиться реальным, и с этого момента гонка вооружений сводилась лишь к вопросу о том, какая из сторон сможет угрожать своему противнику большим количеством ракет. Такой поворот событий почти до иррациональной степени повысил самоуверенность советских лидеров, в первую очередь Хрущева. Хотя они были готовы к переговорам и даже часто инициировали их, они, по сути, стояли на другой земле и вели переговоры с гораздо более сильной позиции. В 1955-1956 годах, когда советско-американские отношения претерпели самое впечатляющее улучшение с 1945 года, Советский Союз был заинтересован в достижении соглашения с Соединенными Штатами, особенно в области контроля над вооружениями, даже если это требовало значительных компромиссов. С середины 1957 года, напротив, Советы пытались использовать переговоры только для получения политической выгоды и улучшения собственного положения. Резко изменившаяся стратегическая ситуация, а главное - новая уверенная позиция Советов, привела к отказу от часто звучавших в конце 1950-х годов призывов к "полному разоружению" и, наконец, к бешеной гонке вооружений 1960-х и 1970-х годов.

Учитывая все это, возможно, не будет совсем уж голословной гипотеза о том, что если бы венгерская революция не нарушила процесс разрядки, остановив переговоры на эти решающие несколько месяцев, то сверхдержавы могли бы прийти к соглашению, которое привело бы к снижению уровня вооружений и, соответственно, к снижению напряженности в мире в последующие десятилетия. Есть, однако, и другой аргумент, который также основан на вопросе о том, что могло бы произойти, если бы процесс разрядки не был временно прерван событиями 1956 года. Согласно этой линии рассуждений, тяготы гонки вооружений, продиктованные американцами, были бы предотвращены или, по крайней мере, смягчены и отложены. Эта гонка вооружений, продолжает аргумент, практически искалечила советскую экономику и в конечном итоге привела к ее полному краху. Такое политическое развитие событий, следовательно, могло бы продлить эпоху застоя на десятилетия, и, естественно, заключает эта линия, падение коммунистических режимов в Восточной и Центральной Европе не могло произойти в конце 1980-х годов. Оба аргумента имеют убедительные элементы, и, как и в случае со всеми историческими вопросами "что, если", нет возможности узнать, какой сценарий был бы реализован.

Организация Объединенных Наций и Третий мир

Единственным форумом международных отношений, где подавление венгерской революции приобрело значительное значение, была Организация Объединенных Наций. Вторая чрезвычайная сессия Генеральной Ассамблеи (первая была посвящена Суэцкому кризису) 4 ноября 1956 года, инициированная США, и одиннадцатая сессия Генеральной Ассамблеи в ноябре и декабре приняли несколько резолюций, призывающих Советский Союз вывести свои войска, а правительство Кадара - принять генерального секретаря ООН и наблюдателей ООН. Поскольку венгерское правительство отказалось сотрудничать, у ООН не было возможности изучить ситуацию на месте. Чтобы обойти эту проблему, в январе 1957 года ООН создала специальный комитет, который должен был составить отчет о точном ходе и характере событий в Венгрии, основываясь на рассказах тех, кто принимал участие в революции и затем бежал на Запад, а также на любых других источниках, доступных на тот момент. В докладе, завершенном к июню 1957 года, восстание оценивалось как спонтанное и инстинктивное выражение стремления венгерского народа к свободе. Генеральная Ассамблея одобрила доклад подавляющим большинством голосов в сентябре. Тем не менее, ей неоднократно не удавалось провести в жизнь какие-либо решения, касающиеся Венгрии, и венгерский вопрос бесплодно продолжал стоять на повестке дня ООН из года в год вплоть до декабря 1962 года.

За политикой ООН в отношении Венгрии стояло, прежде всего, намерение американской дипломатии вернуть себе часть престижа, который она потеряла во время революции из-за своего бездействия. Администрация Эйзенхауэра хотела показать миру и американской общественности, что, хотя она не могла пойти на прямой конфликт сверхдержав, чтобы помочь делу венгерской революции, после ее подавления она готова взять на себя все обязательства, чтобы сделать ее последствия в какой-то степени сносными. Но все это нужно было сделать тонко, чтобы осуждение советской интервенции не поставило под угрозу процесс разрядки, который к октябрю 1956 года дал столь многообещающие результаты и который правительство США было намерено развивать и дальше. Генеральная Ассамблея ООН представляла собой идеальную площадку для этой политической игры на качелях, поскольку ее резолюции были далеки от принудительных мер, особенно когда они осуждали сверхдержаву или ее союзников. Поскольку это было хорошо известно в Москве, американцы надеялись, что Советы, которые ранее не проявляли особого беспокойства по поводу международного общественного мнения, не будут серьезно расстроены.

При таких обстоятельствах венгерский вопрос должен был стоять на повестке дня в течение нескольких месяцев, может быть, даже нескольких лет, но уж точно не до начала 1960-х годов. Тем не менее, два важных фактора в международной политике, оба усиливавшие стратегические позиции Советского Союза, направили ООН в другое русло. Один из них, Суэцкий кризис, не был фактическим конфликтом между двумя противоборствующими военными блоками, однако его последствия должны были оказать значительное влияние на отношения сверхдержав в долгосрочной перспективе. Исправление шаткой ситуации на Ближнем Востоке, несмотря на то, что львиная доля участия в этом процессе принадлежала Соединенным Штатам, в конечном итоге неожиданно обернулось в пользу Советов. Большинство африканских и азиатских развивающихся стран, заявивших о своей солидарности с Египтом, также осудили интервенцию в Венгрии, но на самом деле их интересовало, как определенные державы отреагируют на "империалистическую агрессию" Запада против уязвимой развивающейся страны. Тот факт, что Соединенные Штаты впервые в истории западного альянса публично выступили в ООН против Великобритании и Франции, оказал на страны третьего мира гораздо менее значительное влияние, чем советские ракетные угрозы 5 ноября 1956 года, которые были осуществлены с блестящим чувством времени. Как только по реакции американских лидеров стало ясно, что израильско-британско-французская коалиция будет вынуждена отступить из-за США, Советский Союз предпринял самый крупный политический блеф эпохи холодной войны: Премьер-министр Булганин направил телеграммы своим британским и французским коллегам с требованием безотлагательно прекратить огонь, косвенно пригрозив обоим государствам ракетным ударом по Лондону и Парижу в случае их отказа. В то же время в телеграмме, направленной израильскому правительству, содержалась явная ссылка на потенциальную возможность поставить под вопрос само существование Израиля как государства. Эти ракетные угрозы, казалось, говорили о том, что Советский Союз не боится ввязываться в военный конфликт с Западом, когда на карту поставлена свобода государства третьего мира, хотя Москва решилась на отправку этих телеграмм только тогда, когда американское политическое вмешательство уже сделало очевидным, что кризис будет разрешен без лишних слов.

Другим важным фактором, обусловившим длительное пребывание венгерского вопроса в повестке дня ООН, стал запуск спутника Sputnik в октябре 1957 года, который продемонстрировал всему миру, что Советский Союз превзошел США в важнейшей области научно-технического развития. Советский Союз и так демонстрировал свою склонность к мирным отношениям между Востоком и Западом, но это событие повысило его международный престиж до уровня, сравнимого только с популярностью Красной армии во время Второй мировой войны. Эти два фактора - ракетная угроза во время Суэцкого кризиса и запуск Спутника - создали настолько благоприятные условия для усиления своего влияния в Африке и Азии, что Советы не могли не воспользоваться ситуацией. Американское руководство, с другой стороны, было, что вполне понятно, глубоко обеспокоено таким поворотом событий. Как говорилось в главе 3, администрация Эйзенхауэра никогда не рассматривала возможность освобождения стран Восточной и Центральной Европы силой, но она придерживалась общей политики администрации Трумэна по "сдерживанию" расширения коммунистического влияния и несколько раз действовала в этих рамках (например, в Гватемале, на Тайване и в Ливане). Во второй половине 1950-х годов они оказались перед лицом неминуемой опасности, что Советский Союз воспользуется своим новым улучшенным положением и расширит свое влияние мирным путем, используя собственную политику Соединенных Штатов по оказанию экономической и финансовой помощи. Именно поэтому, начиная с 1956 года, основной целью внешней политики США стало сдерживание развития советского влияния в третьем мире и соответствующее увеличение американского присутствия там. Идеальную арену для этого предоставляла Генеральная Ассамблея ООН, и американцы держали венгерский вопрос в повестке дня как средство достижения этой политической цели. Жаркая полемика в Генеральной Ассамблее на протяжении многих лет не должна была заставить Советский Союз изменить свои взгляды - вероятность того, что "ответчик", признав свою вину, выведет свои войска из Венгрии и оставит страну на произвол судьбы, была ничтожно мала. Вместо этого предполагалось убедить "присяжных" - то есть неприсоединившиеся государства - и склонить их к принятию или сохранению западной политической идеологии. Это правдоподобное объяснение того, почему чехословацкая интервенция 1968 года - поскольку она не способствовала бы подобным западным замыслам - так и не стала "чехословацким вопросом" в ООН.

Исходя из официальной и спонтанной реакции общества на Западе на подавление революции и приверженности Генеральной Ассамблеи ООН к венгерскому вопросу, многие могли подумать, что режим Кадара не сможет надолго укрепить свои отношения с Западом. Действительно, каждый год вплоть до 1962 года "венгерский вопрос" включался в повестку дня Генеральной Ассамблеи ООН и обсуждался.⁴ В ходе дебатов и Советский Союз, и правительство Кадара снова и снова осуждались за советское вмешательство в ноябре 1956 года и за последующие репрессии против участников революции.

В то же время все это означало частичную и относительную дипломатическую изоляцию Венгрии, особенно со стороны западных государств. В ноябре 1956 года прием верительных грамот венгерской делегации в ООН был приостановлен, однако страна не была исключена из организации. Более того, ни одна из стран-членов западной альянсовой системы - даже Соединенные Штаты, главный координатор ее мероприятий в ООН, - не разорвала дипломатических отношений с правительством Кадара. Что касается экономических показателей западных стран, то уже к концу 1957 года был восстановлен status quo ante, то есть уровень оборота до октября 1956 года. О своем намерении стабилизировать отношения с Венгрией еще весной 1957 года заявили и англичане - правда, пока, учитывая обстоятельства, только для "внутреннего пользования". Однако такая ситуация, несомненно, означала частичную дипломатическую изоляцию Венгрии, а также препятствовала стремительному развитию политических отношений с западными странами, что явно раздражало Кадара - тем более что он стремился к систематической реабилитации коммунистического режима, начавшейся сразу после ноября 1956 г.⁷ Он пытался создать систему, которая избавилась бы от излишеств сталинского прошлого и эффективно работала, предлагая гораздо лучшие условия жизни для населения - что в теории должно было быть более привлекательным даже с точки зрения Запада. Главная проблема заключалась в том, что режим Кадара хотел реализовать специфически венгерский вариант постсталинской системы одновременно с немыслимо жестокой и широкомасштабной кампанией возмездия после революции, ⁸ на которую западные политики отреагировали с морально праведным негодованием. Рассуждая здраво и учитывая интересы безопасности Советского Союза, они признали необходимость умиротворения и восстановления правопорядка; тем не менее, отчасти под давлением общественного мнения внутри страны, они ожидали, что венгерское правительство простит "преступников" и "девиантов" так же великодушно, как и прагматично намеревалось привлечь большинство населения на сторону своей политики.

Такой исторический компромисс в действительности мог быть правдоподобным, поскольку главной целью внешней политики режима Кадара сразу после 1956 года было выйти из почти полной (западной) дипломатической изоляции и доказать, что даже с точки зрения Запада новая система, хотя ее концепция была далеко не безупречной, была не хуже, а то и лучше, чем у других коммунистических режимов. По мнению Кадара, новая система в Венгрии создавала лучшие и более либеральные условия для большинства населения, чем те, которые существовали в других странах советского блока - за исключением Польши, - и это должны были признать и западные державы. Согласно этой логике, Венгрия должна была заслуживать признания, а не негативной дискриминации, подвергающей страну международной изоляции.

Главным требованием Запада к режиму Кадара, помимо нереалистичного требования о выводе советских войск, было предоставление амнистии тем, кто был заключен в тюрьмы после 1956 года, в обмен на нормализацию отношений. Теоретически это могло бы стать основой для компромисса, однако обе стороны оказались идеологически жесткими и негибкими в этом вопросе. Учитывая внутриполитическую стабильность, Кадар считал освобождение "преступников" 1956 года слишком опасным до конца 1950-х годов, не говоря уже о том, что широкомасштабный процесс возмездия не был завершен до 1960 года. Частичные амнистии, объявленные в 1959 и 1960 годах, стали одновременно и важным шагом на пути к внутренней консолидации, и признаком более гибкого отношения, направленного на прекращение международной изоляции страны. Западный блок, с другой стороны, долгое время не считал, что давление на правительство Кадара на публичных форумах не приведет к решению проблемы. Поэтому, пожалуй, можно рискнуть предположить, что если бы Запад, и в первую очередь США, оказал давление на венгерское правительство, чтобы заставить его умерить пыл политического возмездия, напрямую, путем тайных переговоров, как это произошло позднее в 1960-62 годах, а не обращаясь к самой широкой общественности, например, на дипломатических форумах ООН, то они могли бы заставить венгерское правительство пойти на более серьезные компромиссы гораздо раньше. Это могло бы существенно повлиять на саму кампанию возмездия, смягчить ее суровость и тем самым непосредственно спасти множество человеческих жизней.

Однако для Соединенных Штатов повторяющийся вопрос о Венгрии в ООН был настолько важен в борьбе сверхдержав за влияние на третий мир, что прямые переговоры с венгерскими властями стали возможны только после того, как дебаты в ООН были явно исчерпаны к 1960 году.

Реакция Америки: От освобождения к либерализации

После революции правительство США оказалось под ударом западной прессы. Администрацию обвиняли в том, что она сначала подтолкнула венгров к восстанию, а затем бросила их на произвол судьбы. К середине ноября 1956 года американское руководство нашло ответ своим критикам в прессе, заявив, что, хотя правительственные чиновники всегда были глубоко обеспокоены судьбой "порабощенных народов" и постоянно выражали эту обеспокоенность, они никогда не поощряли самоубийственные восстания. Это объяснение вряд ли было убедительным, однако его значение не стоит недооценивать. Это было не что иное, как явное и открытое признание того, что в случае возникновения подобного восстания в будущем Восточно-Центральная Европа не может рассчитывать на помощь со стороны Соединенных Штатов. В то же время объяснение администрации продемонстрировало, что американская пропагандистская машина больше не может капризно чередовать темы "освобождения" и "мирного освобождения". После событий польского кризиса и венгерской революции политика США в отношении Восточно-Центральной Европы была переформулирована на новой, более прагматичной и сдержанной основе. По всей видимости, основные принципы этой новой политики - о чем говорилось в главе 3 - были заложены еще летом 1956 года. Венгерские и польские события (с их кардинально разными исходами) лишь подкрепили тот факт, что Соединенные Штаты были не в состоянии предпринять в регионе нечто большее, чем ограниченные тактические шаги. Таким образом, новый подход США к Восточно-Центральной Европе полностью отказался от теории освобождения народов региона: с этого момента целью стала либерализация и "смягчение" коммунистических режимов - политика, которая продолжалась до конца 1980-х годов.¹¹ Западные государства оказывали политическое влияние и давление на восточные правительства посредством экономической поддержки, пособий, займов, культурных и межгосударственных отношений - с целью побудить их проводить более либеральную внутреннюю политику и стать как можно более независимыми от Советского Союза во внешних делах. Но все это происходило в условиях официального - не только де-факто, но и все чаще де-юре - признания Западом европейского статус-кво. Поэтому "освобождение" порабощенных народов после 1956 года возникло лишь в особом ограниченном контексте, то есть в рамках длительной конкурентной борьбы между двумя противоборствующими политическими и экономическими системами. Идея заключалась в том, что в этом соревновании западные демократии в конечном итоге выйдут победителями, что неизбежно приведет к распаду Советского Союза, который, в свою очередь, естественным образом приведет к краху восточноевропейских режимов и тем самым обеспечит их "освобождение".

Американское руководство уже действовало в рамках этой новой прагматичной политики в ООН при решении венгерского кризиса. После нескольких лет безрезультатного осуждения США советской интервенции в Генеральной Ассамблее в 1960 году начались секретные переговоры между американским правительством и режимом Кадара. Прямым результатом этого диалога стало то, что администрация США позволила исключить венгерский вопрос из повестки дня Генеральной Ассамблеи в декабре 1962 года, в обмен на что венгерское правительство в марте 1963 года объявило всеобщую амнистию для большинства тех, кто был заключен в тюрьму за участие в революции 1956 года.

Уроки восстаний 1956 года для Советского Союза

Понятно, что Советы не одобряли место Венгрии в повестке дня ООН и поэтому, в своем ироничном стиле, обвинили западные страны во вмешательстве во внутренние дела Венгрии. Москва ожидала, что американское руководство будет публично демонстрировать безразличие к этому вопросу, так же как и прагматично признавать, что Советский Союз умиротворяет неспокойную ситуацию в стране, находящейся в сфере ее влияния. Следуя логичному предположению, которое впоследствии оказалось достаточно верным, что международная политика в будущем будет во многом определяться противостоянием двух сверхдержав, Советы надеялись, что Соединенные Штаты подчинят сравнительно незначительные вопросы, такие как случай с венгерской революцией, общим американо-советским отношениям.

Об этом свидетельствует телеграмма, которую советский премьер-министр Булганин направил президенту Эйзенхауэру 5 ноября 1956 года и в которой настаивал на совместных военных действиях сверхдержав для разрешения ближневосточного кризиса, одновременно отвечая на послание американского президента от предыдущего дня, в котором вопрос о советской интервенции в Венгрии рассматривался как исключительно внутреннее дело двух заинтересованных государств. Два дня спустя советский премьер-министр телеграммой поздравил Эйзенхауэра с переизбранием. Это не только было беспрецедентным событием в холодной войне, но и имело дополнительное значение, поскольку во время президентской кампании советская пропаганда "поддерживала" оппонента Эйзенхауэра от демократов, Адлая Стивенсона. Чтобы подчеркнуть свою заинтересованность в продолжении процесса разрядки, советские лидеры 17 ноября направили американскому правительству предложение, в котором предлагалось существенно сократить нынешние и будущие уровни вооружений. По ряду вопросов советская позиция казалась более гибкой, чем когда-либо. Естественно, эти своевременные политические шаги были призваны смягчить международное осуждение советской интервенции в Венгрии, однако было бы ошибкой счесть их простой пропагандой; на самом деле Советский Союз уже готовился к новому типу сотрудничества между сверхдержавами.

Однако условия этого сотрудничества были существенно подорваны дебатами по венгерскому вопросу в Генеральной Ассамблее ООН, где ведущие игроки, прежде всего США, были вынуждены осудить советскую интервенцию в Венгрии. Советские руководители, которых в сталинскую эпоху никогда не волновало международное общественное мнение, теперь находили весьма неудобным, что "миролюбивый Советский Союз" на протяжении месяцев и лет постоянно осуждался в ООН как агрессор. И опять же, это не раздражало Советский Союз с точки зрения его отношений с западным миром; его беспокоило, что сохранение венгерского вопроса в повестке дня неблагоприятно скажется на его до сих пор многообещающих отношениях с развивающимися странами. Однако в борьбе за влияние на третий мир Суэцкий кризис имел гораздо большее значение, чем Венгерская революция. Следовательно, Советы выиграли этот конкурс популярности, по крайней мере, в краткосрочной перспективе. Ожидания Запада, что жестокое подавление революции убедит развивающиеся страны в реальной природе советской власти, не оправдались. Напротив, советское влияние в африканских и азиатских странах достигло своего пика в 1960-е годы.

То, что произошло с Имре Надьем и его сторонниками после 4 ноября 1956 года, несомненно, нанесло ущерб советско-югославским отношениям. Югославское руководство решило сотрудничать с устранением этой группы с венгерской политической арены только для того, чтобы ускорить укрепление коммунистического режима, оказавшегося под угрозой. Тем не менее Тито рассматривал политическое убежище, которое он предоставил Имре Надь и его коллегам в югославском посольстве в Будапеште, как временное решение, чтобы убрать их с дороги. Он надеялся, что, как только порядок будет восстановлен и все вернется на круги своя, их снова примут и позволят участвовать в венгерской политике. Это желание объяснялось тем, что если Имре Надь вернется к руководству, то национал-коммунистическая, дружественная Тито политика, которую Надь проводил до октября 1956 года, будет в какой-то степени интегрирована в новую политическую систему.

Однако компромисс Кадара и Надь, который югославы считали историческим императивом, не мог быть реализован в тех обстоятельствах, а это означало, что предоставление убежища вскоре поставило Белград на политическое минное поле. Совместные махинации венгерского и советского руководства - депортация Надь и его коллег в Румынию сразу после их добровольного выхода из посольства в конце ноября 1956 года, несмотря на письменные гарантии Тито, - создали для Югославии опасную ситуацию в глазах международного общественного мнения. Югославы не могли не отреагировать на похищение Имре Надь и его сторонников. Вскоре между Белградом и Москвой, а также между Белградом и Будапештом последовал шквал дипломатических нот с резкими формулировками. В итоге обе стороны были неизбежно вынуждены встать на путь, который привел ко второму ухудшению советско-югославских отношений. Дело Имре Надь, однако, нельзя назвать более чем катализатором этого процесса, поскольку ухудшение отношений было в первую очередь следствием того, что к началу 1958 года Советы осознали, что Югославия никогда не вернется в советский блок, и, что еще хуже с точки зрения Москвы, того, что Белград начал требовать все более и более активной роли среди неприсоединившихся государств.

В Советском Союзе после Венгерской революции десталинизация на некоторое время приостановилась. Твердолобые в правительстве, ссылаясь на венгерский пример, смогли на время предотвратить дальнейшую либерализацию. Однако после неудачного переворота летом 1957 года Хрущев, укрепившись на своем посту, вновь начал проводить политику, начатую ХХ съездом КПСС. Результаты этой кампании либерализации были многочисленными, и в "строительстве социализма" произошли долговременные изменения, хотя основы сталинской политической и экономической системы оставались более или менее нетронутыми вплоть до падения первого секретаря в 1964 году. Таким образом, провал процесса десталинизации, который обычно ассоциируется с Хрущевым и отставкой этого лидера, не был результатом временной антиреформаторской тенденции после Венгерской революции. Скорее, Хрущев потерпел неудачу из-за своего стиля руководства, то есть из-за его все более капризных и непредсказуемых политических шагов, которые ставили под угрозу внутреннюю и внешнюю стабильность Советского Союза.

Конечно, с моральной точки зрения революция показала, что Советский Союз, который в те годы прилагал немало усилий, чтобы предстать надежным и цивилизованным актором в международной политике, смог восстановить свою власть в Венгрии лишь с холодной силой, напоминающей сталинскую эпоху. Однако, несмотря на эту очевидную черную метку в послужном списке, международная репутация Советов почти не пострадала. На самом деле престиж Советского Союза в гораздо большей степени определялся процессом, начавшимся в 1955-56 годах и достигшим своего пика в 1960-х, в ходе которого он превратился в надежного сверхдержавного соперника/партнера Соединенных Штатов. Открытое признание американцами европейского статус-кво в 1956 году способствовало возникновению новых отношений между сверхдержавами. Как следствие этой тенденции, намерения двух сверхдержав и состояние их отношений все больше определяли развитие международной политики.

Последствия в советском блоке

Анализируя международные последствия Венгерской революции, крайне сложно определить, как и в какой степени подавление восстания повлияло на отношения между Советским Союзом и другими восточно-центральноевропейскими коммунистическими государствами. Несомненно, после 1956 года между Советским Союзом и его союзниками возникли отношения нового типа, но это нельзя приписать венгерской революции. Практика новой конфедеративной политики, соответствующей постсталинской модели, складывалась с 1953 года, а основные принципы были четко сформулированы в декларации советского правительства от 30 октября 1956 года. Таким образом, декларация - вопреки прежним интерпретациям - не была просто импровизированным жестом, призванным умиротворить кризисы в Польше и Венгрии. Документ, который готовился в течение нескольких месяцев, был призван по-новому определить отношения между союзными государствами и был лишь скорректирован в соответствии с конкретной ситуацией того октября.

На самом деле декларацию 30 октября можно условно считать "конституцией" постсталинской модели альянса. Она дала союзникам Советского Союза по Восточно-Центральной Европе широкое представление об их возможностях и ограничениях и установила новые уравнения для политического контроля и экономического сотрудничества. Руководящие принципы для стран блока, установленные Советским Союзом в октябре 1956 года, оставались в силе вплоть до конца 1980-х годов. Декларация обещала не что иное, как твердую политику, реализующую ленинский принцип равноправия наций. Это включало в себя уважение суверенитета отдельных государств и учет исторического прошлого и национальных особенностей каждой страны. В советском имперском языке это была кодификация политических отношений, более гибких, чем те, что существовали ранее, но все еще далеких от справедливости.

Новые отношения между Москвой и ее восточноевропейскими союзниками также включали в себя отзыв советских советников. После 1956 года система прямого советского контроля, осуществляемого через этих агентов на местах, была усовершенствована в более сложную систему "дистанционного контроля". Советы также заменили туманно замаскированные экономические договоренности, которые были не более чем советской эксплуатацией, на более равномерное распределение выгод и обязательств.

Конечно, наряду со всеми элементами новой советской гибкости, которые принесла декларация 30 октября, существовали четко установленные границы, определяющие, какие изменения будут возможны и какие реформы будут терпимы при условии сохранения коммунистической идеологии (т. е. советской большевистской системы) и конфедеративной структуры (т. е. советской империи). Именно поэтому подавление венгерской революции фактически соответствовало декларации советского правительства, что многие в то время отрицали. Этот аспект декларации был просто реализован на практике 4 ноября, поскольку к тому времени коммунистическая система действительно могла быть спасена только советской военной интервенцией.

Одна из конкретных статей декларации, обещавшая, что Советский Союз рассмотрит вопрос о размещении советских войск в Восточно-Центральной Европе, была включена в связи с польскими и венгерскими событиями октября 1956 года. Обещание, безусловно, задумывалось как политический транквилизатор, но впоследствии этот же вопрос, изначально принятый более или менее как реакция на кризисы, стал определяющим в политике советской конфедерации. Безоговорочное принятие западными государствами послевоенного европейского статус-кво и советской сферы влияния в Восточно-Центральной Европе в момент такой критической ситуации, как венгерская революция, значительно повысило безопасность Советского Союза и одновременно изменило обоснование размещения советских войск за рубежом. Именно поэтому советские войска могли быть выведены из Румынии в 1958 году: геополитическая ситуация в этой стране обеспечивала сохранение советской политической модели и сохранение Румынии как прочного члена советского блока.¹⁵ С другой стороны, в Чехословакии, где советские войска отсутствовали с конца 1945 года, политический кризис, разразившийся в 1968 году, советское руководство могло разрешить только с помощью военной оккупации. Для того чтобы оправдать эти действия, не требовалось никаких юридических оснований: Советам достаточно было заявить, что социалистическая система в Чехословакии находится под угрозой и поэтому нуждается в "защите".

За последние несколько лет ученые установили, что во время Венгерской революции и непосредственно после ее подавления почти во всех восточноевропейских государствах и в самом Советском Союзе происходили многочисленные события, демонстрировавшие значительную симпатию населения к венгерскому делу. Эти проявления политического инакомыслия, за исключением польских, наталкивались на различные формы возмездия: увольнение, исключение из партии, арест, задержание, тюремное заключение и даже казнь.

Реакция все более националистического режима в Румынии служит ярким примером кампаний, проводившихся по всей Восточно-Центральной Европе против тех, кто поддерживал восстание в Венгрии - или просто обвинялся в его поддержке. Правительство этой страны воспользовалось возможностью устранить ненадежные или недовольные политические элементы и использовало ситуацию для оправдания дальнейших преследований венгерского меньшинства. Румынское правительство казнило около 50 человек, арестовало 27 000 и заключило в тюрьму 10 000 человек, 170 из которых умерли в тюрьме. В целом жестокость репрессий была близка к венгерской, в то время как все, что произошло в Румынии в 1956 году, - это несколько отдельных демонстраций и эпизодические проявления симпатии к событиям в Венгрии.¹⁷ В Чехословакии не было серьезных демонстраций в поддержку венгерской революции, однако отдельные акции выражения солидарности имели место, особенно среди членов этнической венгерской общины. Репрессии со стороны властей также были гораздо мягче, чем в Румынии: около 665 человек были привлечены к ответственности за некую "контрреволюционную деятельность".

В последующие десятилетия после 1956 года Венгерская революция оставила в Восточной Центральной Европе несколько следов: во-первых, на примере Имре Надь и партийной оппозиции лидеры различных режимов поняли, что попытки радикальных реформ могут легко привести к краху коммунистической политической монополии; во-вторых, они узнали, что в таких случаях Советы без колебаний восстановят порядок, используя самые жестокие средства. Помимо этих основных уроков, Венгерская революция продемонстрировала, что руководство стран Восточно-Центральной Европы могло игнорировать социальные требования и общественное мнение только на свой страх и риск. Даже если они видели, что любой режим, находящийся под угрозой, может рассчитывать на советскую помощь в случае какого-либо политического кризиса, это руководство, которое будет нести ответственность, могло также рассчитывать разделить судьбу группы Герё в Венгрии, то есть быть замененным.

Таким образом, венгерская революция, подав столь радикальный пример, во многом способствовала успеху начавшейся на ХХ съезде КПСС в феврале 1956 года попытки построить постсталинскую модель коммунизма в Советском Союзе и во всей Восточно-Центральной Европе. Польский кризис октября 1956 года с его контрастным положительным примером также укрепил эту тенденцию; он продемонстрировал, что ограниченная кампания умеренных реформ, не угрожающая напрямую политической системе или косвенно безопасности восточного военного блока, может быть реализована даже вопреки воле советского руководства. Этот опыт, как ничто другое, мотивировал чехословацких коммунистов-реформаторов в 1968 году. Другое дело, что, в отличие от Гомулки, они не смогли ограничить социальные изменения до уровня, с которым могли бы смириться Советы.

Окончательное наследие событий 1956 года и последующих лет заключается в том, что они фактически положили конец любым идеям, все еще существовавшим в Восточно-Центральной Европе, что советское иго может быть сброшено путем активного восстания. Бездействие Запада, жестокость советской интервенции и, наконец, иррационально широкий масштаб ответных мер - все это развеяло иллюзии. В последующие десятилетия это понимание стало основой всей деятельности по саморегулированию реформ в странах Восточного блока. Сознательно принимая во внимание интересы безопасности Советского Союза, желающие перемен постепенно, но эффективно работали над либерализацией коммунистической системы. Они больше не стремились к ее свержению.

Доктрина Хрущева о совместном вмешательстве

Венгерская революция стала важным катализатором укрепления многосторонности советского блока. Если восстание 1953 года в Восточной Германии, восстание в июне 1956 года в Познани и польский кризис в октябре не ставили вопрос о том, должны ли другие страны региона каким-либо образом участвовать в восстановлении порядка и процессе консолидации после кризиса, то после ноября 1956 года этот вопрос был поставлен по-другому. Во-первых, как известно, и румынские, и чехословацкие лидеры предложили Советам свое участие в подавлении венгерской революции. Исходя из того, что известно сегодня, можно рискнуть предположить, что если бы у Советов было больше времени на подготовку к интервенции, они могли бы рассмотреть румынские и чехословацкие предложения и воспользоваться преимуществами совместных действий сил Варшавского договора. Однако после 4 ноября "братские" страны, такие как Румыния, Чехословакия, ГДР и Китай, оказали значительную экономическую помощь правительству Кадара во время ноябрьско-декабрьских забастовок, чтобы как можно скорее провести экономическую консолидацию. Взамен, однако, они претендовали на право давать "нерешительному" венгерскому руководству конкретные советы по восстановлению порядка и требовали сурово наказать людей, активно восставших против коммунистической системы.

Однако самый важный поворот произошел в начале января 1957 года, когда состоялся первый коллективный "трибунал" советского блока. В качестве возможного места проведения предлагались и Москва, и Будапешт, но в итоге, по предложению СССР, он был проведен в Будапеште. Более того, идея неполного саммита советского блока с участием Советского Союза, Венгрии, Чехословакии, Болгарии и Румынии исходила от самого Кадара, хотя вскоре выяснилось, что это было не то, на что он рассчитывал.

Потребность в региональной встрече в условиях напряженной ситуации в Восточной и Центральной Европе назревала уже несколько месяцев, за это время неоднократно менялись инициаторы, участники и темы для обсуждения. Лидеры Венгерской социалистической рабочей партии (ВСРП) обратились в КПСС еще 11 ноября 1956 года и предложили созвать коммунистическую встречу на высшем уровне для обсуждения национального вопроса с участием китайской и югославской партий.

На потенциальные шансы переговоров по этому вопросу, однако, мог существенно повлиять тот факт, что тем временем венгерское правительство собиралось в конце декабря выпустить декларацию о своих взглядах на будущее политическое и экономическое устройство и функционирование страны. Как и было характерно для этой переходной ситуации, руководство страны хотело тогда поручить экспертным комиссиям с участием представителей рабочих советов разработку экономических элементов правительственной программы и методов управления.²¹ Формировавшаяся концепция, по-видимому, отражала некоторые элементы политики национального и левого плебейского блока коалиционного периода 1944-1948 годов: она предусматривала возможность включения в правительство делегатов только номинальных партий, объединенных в избирательный союз, что явно подчеркивало национальное единство. В рамках подготовки Временный центральный комитет ХСВП 28 декабря 1956 года обсудил концепцию, которая предусматривала возможность легального функционирования других, некоммунистических партий в дополнение к коммунистической партии.І³ Эта концепция была особенно похожа на чехословацкую модель, в которой партии-партнеры не могли иметь членов и действующих организаций, но им разрешалось сохранять национальный центр и участвовать в выборах в составе своего рода левого блока - Патриотического национального фронта в Венгрии - вместе с ведущей/доминирующей коммунистической партией (т.е., ХСВП). Согласно сохранившимся документам, венгерские лидеры рассчитывали на участие двух партий: Независимой партии мелких землевладельцев и Национальной крестьянской партии.

Эта версия имитации многопартийной системы была далека от реальной демократизации, и вскоре стало очевидно, что даже это было слишком для советских лидеров. Эти концепции предполагали продолжение непреклонного сопротивления Москве, и советские лидеры не видели никаких убедительных доказательств того, что правительство Кадара отходит от концепций национальных реформ, выступающих за самоуправление, которые набирали силу в предыдущие два года. Москва опасалась, что под давлением общества вновь созданная ХСВП захочет добиться от этой запланированной квази-многопартийной системы большего, чем было желательно, и даже довольно большое число советских советников, присутствовавших в стране, не сможет этому помешать.

Москву могло беспокоить и то, что Кадар предложил Андропову в середине декабря: чтобы увеличить массовую базу партии, руководство планировало расширить правительство за счет беспартийных, а также членов других партий.²⁴ Таким образом, возможно, не случайно в конце декабря 1956 года Кадару пришлось столкнуться с неожиданным вызовом: румынские лидеры сообщили ему, что Золтан Шанто, один из членов группы Имре Надь, содержавшийся в плену в Румынии, скоро вернется в Венгрию. До этого времени Кадар мог считать свое положение надежным, поскольку в сложившейся ситуации было маловероятно, что Советы заменят его одним из двух его соперников - Ракоши или Имре Надь. Однако Шанто был не только опытным партийным лидером (его коммунистическое прошлое восходит к 1918 году), но и союзником Москвы и москвичом, работавшим в Коминтерне в 1930-е годы. Поэтому он мог показаться Советам гораздо более надежным, чем "домашний" коммунист Кадар, которого в возрасте сорока четырех лет Кремль считал слишком молодым и который не говорил по-русски. Кроме того, он провел много лет в тюрьме Ракоши, что стало значительной черной меткой в его партийном досье, хотя в Москве было хорошо известно, что он был осужден по ложному обвинению. И что было, пожалуй, самой важной проблемой в этом контексте, в ноябре-декабре 1956 года Кадара считали латентным титоистом. С другой стороны, Шанто не так уж много сделал для критики во время революции: он был членом третьего правительства Имре Надь, а также одним из тех, кто сбежал в югославское посольство. Таким образом, послание румынского руководства могло доставить много головной боли Кадару, который задавался вопросом, действительно ли идея возвращения Шанто в Венгрию была поднята Москвой. Поэтому 28 декабря он через своего офицера связи обратился к советским руководителям с просьбой созвать встречу между венгерской, советской и румынской партиями, на которой они могли бы обсудить возникшие вопросы и, с другой стороны, выработать совместную стратегию решения проблемы группы Имре Надь. Хотя положительный советский ответ вскоре пришел, Кадара это не удовлетворило.

Хрущев также выступил с неожиданным предложением о созыве чрезвычайного экстренного совещания, но его главной проблемой в повестке дня было не прояснение вопроса о Шанто. Его гораздо больше волновала программа консолидации венгерского партийного руководства, которая уже формировалась. Временный центральный комитет ВСП на своем заседании 28 декабря постановил, что заявление по правительственной программе будет опубликовано 6 января 1957 года.

Президиум КПСС получил проект 29 декабря, но Москве не понравилось его содержание, поскольку в одном из пунктов говорилось о том, что ВСП хотела бы ввести особый вариант псевдо-многопартийной системы. Хотя этот пункт отсутствовал в проекте текста, отправленном в Москву, Кадар, зная, что это немаловажный момент, через своего сотрудника по связям направил недостающее содержание Борису Пономареву, заведующему отделом зарубежных коммунистических партий ЦК КПСС.

Москва была настолько обеспокоена этой возможностью, которая не была заранее обговорена с Советами, что в тот же день Президиум КПСС решил направить Хрущева и Маленкова в Будапешт 1 января, чтобы обсудить этот вопрос с помощью эффективных аргументов.³⁰ Когда Хрущев позвонил Кадару, чтобы сообщить ему об этом визите, лидер венгерской партии отказался от своего предложения о трехсторонней встрече и попросил пригласить также чехословацкую и болгарскую партии.

Намерение Кадара, вероятно, состояло в том, чтобы расширить круг тем, которые должны были быть затронуты на встрече - например, обсудить практические последствия заявления советского правительства от 30 октября. Кроме того, он хотел воспользоваться этой возможностью, чтобы вместе с другими лидерами советского блока попытаться найти решение по поводу судьбы группы Имре Надь, что было бы выгодно ему с точки зрения разделения ответственности. Встреча оказалась для него разочаровывающей; можно сказать, что он неправильно оценил ситуацию.

Встреча прошла в Будапеште с 1 по 4 января 1957 года с участием лидеров болгарской, чехословацкой, венгерской, румынской и советской партий.³¹ Как мы уже видели, главным мотивом встречи было обсуждение в Кремле готовящегося программного заявления правительства Кадара, которое включало и возможность сохранения особого типа многопартийной системы. Сам Кадар испытывал смешанные чувства в связи с этим ключевым предложением, которое превратилось в серьезную политическую проблему в руководстве венгерской партии. На своем заседании 28 декабря Временный центральный комитет ВСП не смог принять решение, поскольку его члены получили текст лишь за несколько часов до начала заседания. Поэтому было решено вновь собраться 3 января, чтобы доработать текст на основе поступивших за это время предложений. Однако из-за спешной организации встречи на высшем уровне заседание 3 января так и не состоялось, и, "очевидно", правительство не обсуждало свой собственный проект заявления; таким образом, ответственность за принятие решения была переложена на международную встречу. Советы и лидеры других сторон настаивали на встрече в верхах, чтобы этот пункт был исключен из текста заявления до его обнародования 6 января 1957 года. После всего этого неудивительно, что в итоговом заявлении даже не упоминался вопрос о многопартийной системе.

Другим важным вопросом, обсуждавшимся на встрече, который был главной мотивацией Кадара для того, чтобы вообще созвать встречу, была судьба группы Имре Надь. Хотя имеющиеся документы не раскрывают позицию каждого участника в деталях, кажется очевидным, что результатом встречи стало ключевое совместное решение, которое открыло путь к судебному разбирательству и, в конечном итоге, к осуждению и казни Имре Надь и его соратников. Другими словами, к этому вопросу больше не относились как к политическому, а скорее как к уголовному делу.

Эта встреча, безусловно, стала важным поворотом во внутренней политике Венгрии. На неполной встрече советского блока на высшем уровне в Будапеште советские, чехословацкие, болгарские и румынские лидеры наложили вето на планы ВСП, направленные на создание квазимногопартийной системы, помимо принятия решения о необходимости предъявления обвинений группе Имре Надь. Несмотря на свои намерения, венгерское руководство послужило катализатором советских усилий по обеспечению региональной интеграции, не порвав, несмотря на несколько предупреждений, с идеями венгерских реформ после 1953 года достаточно радикальным образом; более того, оно искало союзников для этих идей в советском лагере.

Все это заставляло советских лидеров и их союзников действовать против венгерского руководства в союзе и определять корректирующие границы и новые принципы сотрудничества на долгосрочную перспективу. В этой ситуации Кадар формировал венгерскую политику первых лет после революции. До встречи проект заявления ВСП предусматривал возможность создания особой национальной советской системы с долей реального участия общества, но участники январских консультаций 1957 года заставили венгерскую делегацию принять декларацию, которая давала очень мало возможностей для маневра. Кадару не удалось найти сторонников на пятисторонней встрече. Напротив, его партнеры по переговорам подняли все вопросы, которые могли вызвать подозрения: план предоставления права на деятельность партий, организация рабочих советов на профессиональной основе, ошибочно националистическая трактовка культуры, автономия университетов и даже план создания крестьянской ассоциации, который уже был отвергнут Временным центральным комитетом.Крайне фрагментарные источники свидетельствуют о том, что присутствовавшие на совещании руководители стран советского блока сочли венгерские идеи, направленные на создание особой советской системы, не только чрезмерными, но и опасными, даже в их укрощенном виде.

С другой стороны, с точки зрения квазисоюзнических отношений, эта встреча была важна тем, что это был первый случай в истории советского блока, когда члены Варшавского договора действовали сообща и напрямую вмешивались во внутренние дела одной из стран-участниц, прокладывая путь к политике, которую позже во всем мире стали называть "доктриной Брежнева". Таким образом, доктрина Хрущева, по мнению венгерского историка Мелинды Кальмар, стала одним из элементов многостороннего подхода, который обеспечивал поддержку общей системы управления как в военном, так и в правоохранительном смысле: она предполагала, что члены блока могут действовать сообща, если в каком-либо из государств советского блока возникнет угроза основным элементам и стабильности системы. В институциональном смысле это уже было сделано при создании Варшавского договора, а в теоретическом - подтверждало заявление советского правительства от 30 октября 1956 года, но принцип "совместных действий" был молчаливо принят на встрече в Будапеште в январе 1957 года. Таким образом, ответственность за сохранение власти была разделена и на супермакроуровне - между центром и подчиненными частями. В этом смысле встреча стала предтечей глобального процесса управления кризисом, в конце которого страны-члены Варшавского договора положили конец Пражской весне 1968 года путем военной интервенции. Советское руководство, не сумев добиться политического решения, прибегло в 1968 году к прямому совместному вмешательству, поэтому после интервенции в Чехословакию этот подход стал называться "доктриной Брежнева".

Примечательно и то, что, согласно официальному заявлению, опубликованному после встречи, участники обменялись мнениями об основных принципах отношений между социалистическими странами, изложенных в декларации советского правительства от 30 октября 1956 года, и нашли эти принципы полностью соответствующими интересам заинтересованных стран.⁴⁰ К сожалению, это все, что мы знаем об этой ключевой встрече. С другой стороны, важно, что венгерским лидерам в итоге удалось убедить Советы подтвердить коммунистическую "Магна Карту". Заявление советского правительства от 30 октября рассматривалось как временная уступка после подавления революции как на Востоке, так и на Западе, которую Москва предприняла, чтобы подлить масла в мутную воду под давлением польского и венгерского кризисов. Поэтому публичное подтверждение принципов декларации, поставившей отношения между Советским Союзом и его союзниками на новую основу, спустя всего три месяца после подавления венгерской революции и первой после кризиса встречи на высшем уровне советского блока, представляло собой чрезвычайно важное событие для будущего всей системы альянса. Что еще более важно, между двумя документами имелись существенные различия. Если заявление советского правительства включает все пять возвышенных принципов, формально взятых из Панчселя (взаимное уважение территориальной целостности и суверенитета друг друга, взаимное ненападение, взаимное невмешательство во внутренние дела, равенство и взаимная выгода, мирное сосуществование), то совместное коммюнике, опубликованное после будапештского саммита, включает только следующие: уважение интересов и равноправия наций, невмешательство и ленинские принципы пролетарского интернационализма. Кроме того, в коммюнике подчеркивалось, что применение основных принципов, изложенных в заявлении советского правительства от 30 октября 1956 года, приведет, в частности, к укреплению единства советского лагеря. Иными словами, заявление 30 октября стало "конституцией" постсталинской союзной системы, и в этом отношении совместное коммюнике от января 1957 года было скорее исполнительным декретом акта, детально определяющего прагматические пределы применения этих возвышенных принципов. Другой важный аспект этого вопроса заключается в том, что, хотя заявление советского правительства от 30 октября 1956 года не часто использовалось в качестве точки отсчета в развитии отношений между СССР и Восточно-Центральной Европой, оно никогда не было отозвано официально, так что фактически действовало вплоть до 1991 года.

Общественное мнение на Западе

Советская интервенция в Венгрии оказала сильнейшее воздействие на тех представителей западных обществ, которые питали иллюзии в отношении Советского Союза, то есть на тех, кто придерживался левых взглядов. Большинство из них рассматривали Советский Союз как модель или сторонника социалистического общества; таким образом, венгерская революция стала проверкой того, возможно ли реализовать социалистическую систему, которая смогла бы включить в себя практику западной политической демократии и принципы общей собственности и социального равенства.

Именно поэтому жестокое подавление венгерской революции оказало негативное влияние не только на западноевропейские коммунистические партии, но и на левые крылья социалистических и социал-демократических партий. Отчасти вследствие 1956 года "новые левые" 1960-х годов и более поздние еврокоммунистические движения решительно отстранились от советского влияния и искали другие модели для своего идеала социализма.

В западных странах существовало два типа левых: члены коммунистической партии и так называемые "попутчики". В 1950-х годах коммунистические партии в Западной Европе функционировали легально, и особенно во Франции и Италии - хотя они и были оппозиционными партиями, но являлись влиятельными и важными элементами политической структуры, набирая от 20 до 25 % голосов на национальных выборах. Западные коммунистические партии поддержали советское подавление венгерской революции, поскольку считали ее контрреволюцией. Тем не менее, многие люди разочаровались в коммунистических партиях, и многие покинули их. Однако сила и влияние коммунистических партий не уменьшились в 1960-е годы.

Попутчики были гораздо более широкой частью общества и состояли из людей, мыслящих левыми категориями, которые имели какие-то представления о более справедливом обществе, чем западные общества того времени. Многие также верили, что существует третий путь между капитализмом и социализмом. Подавление венгерской революции стало большим ударом для этих попутчиков, особенно для интеллигенции, потому что они осознали, что Советский Союз, который до этого времени считался непререкаемым образцом для подражания в том, как должна строиться коммунистическая система, не позволит маленькой стране реформировать свою коммунистическую систему и избавиться от излишеств сталинизма. Именно так они расценивали события в Венгрии.

Кроме того, существовала общая тенденция процесса десталинизации, который начался после 1953 года и усилился после секретной речи Хрущева на Двадцатом съезде КПСС в феврале 1956 года. В этой речи Хрущев разоблачил Сталина и представил его как преступника, что стало большим шоком, особенно для левых на Западе. Многие отреагировали так: "Сталин не был богом? Мы ликовали и восхищались преступником? Все, во что мы верили, теперь ложь?" Вскоре после секретной речи, которая стала известна на Западе к лету, возникло огромное чувство изумления. Таким образом, негативное восприятие, сложившееся у коммунистических партий и попутчиков в Западной Европе после 1956 года, было вызвано двумя основными факторами - последствиями десталинизации и Венгерской революции. Однако невозможно сказать, какой из них и в какой степени повлиял на них.

За исключением левых, большинство на Западе рассматривало венгерскую революцию как инстинктивную борьбу угнетенного народа за свободу и демократию, как антисоветское и антикоммунистическое восстание. Соответственно, эти люди, участвовавшие в зачастую жестоких демонстрациях, осуждавших советскую интервенцию, протестовали не столько против советского вторжения - что, в конце концов, было ожидаемой реакцией со стороны сверхдержавы, - сколько против пассивности своих собственных правительств. Длительная освободительная пропаганда Соединенных Штатов - ведущей державы западного мира - заставила многих поверить в то, что Запад, естественно, будет помогать любым попыткам обрести свободу за железным занавесом, каковой и была венгерская революция. Вполне понятно, что западная общественность была ошеломлена, наблюдая за бедственным положением венгерского народа, который никогда не мог рассчитывать на такое сочувствие из-за роли Венгрии во Второй мировой войне, когда он восстал против безмерно превосходящей мощи мировой империи, подвергая опасности свои жизни, существование и семьи в героической, трагической и - согласно политической логике и здравому смыслу - иррациональной борьбе за свободу, и при этом правительства стран Запада практически ничего не делали.

Свобода была самым абстрактным идеалом западного мира и одновременно самым важным, хотя и тем, ради чего гражданам консолидированных послевоенных государств больше не нужно было жертвовать своими жизнями. Широкой общественности Запада пришлось признать, что их правительства, проводя пассивную внешнюю политику и защищая интересы собственных обществ, не справились со своей ролью образцов свободы. Стало очевидно, что Запад с его прагматичными политическими соображениями не пойдет на риск конфликта ради идеала свободы.

Неспособность Запада действовать в 1956 году принесла многим разочарование от осознания того, что самосозданный социально-политический имидж западных демократий - что они являются абсолютными сторонниками универсальных демократических принципов - не совсем соответствует действительности. Возможно, это пробуждение отчасти подстегнуло радикализацию в 1960-х годах некоторых элементов западного общества, особенно среди молодых поколений. Таким образом, Венгерская революция с ее короткой историей триумфа, трагедии и окончательного разочарования косвенно, но с большой долей уверенности способствовала последнему "антикапиталистическому бунту": студенческим движениям конца 1960-х годов.

Глава 6. Венгрия и советский блок в эпоху хрущевских экспериментов, 1956-1964 гг.

Упущенная возможность: План вывода советских войск из Венгрии в 1958 году

Короткий период времени между 1956 и 1964 годами стал самой динамичной эпохой в истории Советского Союза. Главным стимулом для советской позиции стал внезапный рост беспрецедентной уверенности в себе, связанный с тем, что в области ракетных технологий советская наука временно, пусть и на несколько лет, опередила американцев. Укреплению советских позиций способствовал и другой фактор: гарантия сверхдержавности, полученная в 1956 году, по сути, гарантировала Советскому Союзу, что в будущем Соединенные Штаты, несмотря на свою жесткую пропаганду, не будут вмешиваться во внутренние дела советской империи, что бы ни происходило за "железным занавесом".

Эти два значимых изменения конца 1950-х годов коренным образом повлияли на советскую внешнюю политику и косвенно способствовали укреплению двух параллельных, но противоположных тенденций. Двойственность этой политики заключалась в том, что она постоянно провоцировала/испытывала противника и в то же время искала возможность консенсуса. Таким образом, главной особенностью внешней политики Хрущева стало настойчивое выдвижение инициатив в двух принципиально разных направлениях. С одной стороны, используя свое временное преимущество в области разработки межконтинентальных ракет, он поощрял рискованные и явно дестабилизирующие шаги, продиктованные политикой силы и подразумевавшие конфронтационную позицию или даже бринкманство, направленное на достижение односторонних уступок. В случае с Берлинским кризисом это означало попытку изменить европейский статус-кво 1945 года, попытавшись ликвидировать любое западное военное присутствие в Западном Берлине, а в случае с Кубинским ракетным кризисом были очевидны усилия по изменению глобального стратегического баланса в пользу Москвы. Вторая тенденция, однако, носила ярко выраженный конструктивный характер, и это оказалось определяющим фактором для исторических процессов. Она подразумевала продвижение политики вынужденного сосуществования и поиска консенсуса, что гармонировало с процессом разрядки, начавшимся после 1953 года и широко распространившимся с 1963 года. Хрущев выдвинул радикальные предложения в области разоружения, контроля над вооружениями и сокращения ядерного оружия, но, что самое поразительное, он пошел на впечатляющие односторонние уступки, особенно в отношении сокращения и вывода войск, в то время как его преемники вплоть до конца 1980-х годов не считали допустимыми ни подобные, ни даже сопоставимые шаги. Таким образом, в долгосрочной перспективе огромный рост доверия после 1956 года способствовал процессу эмансипации, в ходе которого Советский Союз к концу 1960-х годов стал равноценной сверхдержавой по отношению к Соединенным Штатам с военно-стратегической точки зрения. Это, однако, косвенно способствовало возникновению тенденции к сотрудничеству, которая привела к углублению новой волны политики разрядки с середины 1960-х годов и в конечном итоге привела к подписанию Хельсинкского заключительного акта в 1975 году. Этот акт не только означал признание де-юре европейского статус-кво 1945 года, но и мог рассматриваться как "конституция" праксиса вынужденного сосуществования, который к тому времени был принят не только на Востоке, но и на Западе.

Довольно конструктивная политика односторонних уступок должна была доказать явно мирные намерения Советского Союза и всего Варшавского договора. Именно этой цели в 1958 году служил план объявления о выводе всех советских войск из Венгрии и Румынии. Такой эффектный шаг должен был оказать большое влияние не только на западных политиков, но и на общественность, поскольку от противоположной стороны не ожидалось аналогичных уступок в ответ. Всего тремя годами ранее заключение Австрийского государственного договора и последующий вывод союзных войск из этой страны стали результатом классического великодержавного компромисса. На этот раз Советская Армия планировала оставить две восточноевропейские страны, оккупированные в ходе Второй мировой войны, без какого-либо quid pro quo с западной стороны. Более того, теперь мы знаем, что этой инициативе не предшествовали никакие просьбы или давление, как это было в 1955 и 1956 годах, во время Венгерской революции, когда румынское руководство потребовало вывода советских войск.² Поэтому очевидно, что это была собственная инициатива Хрущева, и она была частью его большого плана, направленного на создание благоприятных условий для его политики сближения с Западом. Вполне вероятно также, что он рассчитывал, что этот шаг станет важной картой, которую можно будет использовать на предстоящей, но так и не состоявшейся встрече на высшем уровне четырех держав по типу Женевского саммита летом 1958 года, активная подготовка к которой велась еще весной.

Полный вывод советских войск из Венгрии и Румынии также повысил бы престиж Советского Союза как законопослушной державы с точки зрения международного права, поскольку после такого шага советские войска были бы размещены только в тех странах (ГДР, Польша), где, в отсутствие германского мирного договора, правовые основания были предоставлены все еще действующим Потсдамским соглашением трех союзных держав. Это объясняется тем, что правовые основания для размещения войск в Венгрии и Румынии истекли после подписания Австрийского государственного договора в мае 1955 года и вывода советских войск из восточной части Австрии. Изначально эти войска были введены для охраны коммуникаций между оккупированной советскими войсками зоной Австрии и Советским Союзом, как это было предусмотрено Парижскими мирными договорами, подписанными с Венгрией и Румынией в феврале 1947 года. Однако, согласно положениям этих договоров, через девяносто дней после вывода советских войск из Австрии после заключения мирного договора они должны были покинуть также Венгрию и Румынию. В соответствии с этим вывод войск должен был состояться осенью 1955 года. Однако 14 мая 1955 года, за день до подписания австрийского государственного договора, в польской столице был создан военно-политический союз советского блока - Варшавский договор (ВП). Хотя в обнародованном в то время учредительном уставе Варшавского договора не было пунктов, которые позволяли бы размещать советские войска на территории других стран-участниц, представляется возможным, что позднее, как уже говорилось в главе 2, они хотели использовать организационные рамки ВП для создания правовой основы для дальнейшего размещения советских войск в Венгрии и Румынии.³ Такое решение, однако, оказалось бы односторонним шагом и серьезным нарушением международных обязательств, взятых советским правительством ранее в мирных договорах. Таким образом, решение Хрущева в действительности было направлено на то, чтобы из необходимости сделать добродетель, а именно, чтобы вывод войск из двух восточно-центральноевропейских стран, которые в любом случае были стратегически менее важны, выглядел как односторонняя уступка и акт укрепления доверия, направленный на радикальное улучшение отношений между Востоком и Западом.

В целом венгерское руководство с энтузиазмом поддержало инициативы Хрущева по разоружению, потому что Кадар - как лидер небольшой и не слишком развитой страны - действительно считал армию необходимым злом и старался как можно меньше тратить на оборону. Он прекрасно понимал, что увеличение военных расходов поставит под серьезную угрозу его политику уровня жизни, направленную на умиротворение общества после 1956 года. В действительности он ожидал, что Советский Союз обеспечит защиту Венгрии, поскольку союзники Москвы даже в совокупности не представляли собой значительной силы против НАТО. Поэтому в течение нескольких лет после 1956 года венгерское руководство постоянно говорило о дополнительном бремени масштабной экономической реконструкции после "контрреволюции", а также о необходимости постоянного повышения уровня жизни населения, чтобы вернуть доверие народа к новому руководству и тем самым обеспечить политическую стабильность в стране. Тем самым они могли бы добиться временного особого статуса, при котором Венгрия могла бы иметь значительно меньший оборонный бюджет, чем другие страны-члены WP.

По всей вероятности, именно это стало главной причиной того, что весной 1958 года Кадар отверг предложение Хрущева, когда первый секретарь ЦК КПСС предложил, как и в Румынии, вывести все советские войска из Венгрии. Это важнейшее предложение, державшееся в строжайшем секрете до конца правления Кадара, было сделано во время визита советской партийно-правительственной делегации в Будапешт 2-10 апреля 1958 года.⁵ Тогда же советское руководство сделало аналогичное предложение и Румынии, и, как известно, в июне 1958 года советские войска были полностью выведены из страны.⁶ Спустя несколько месяцев Хрущев в беседе с Мао Цзэдуном интерпретировал события аналогичным образом, что подтверждает серьезность его предложения: "Когда я был в Венгрии, я предложил Кадару вывести войска. Он не согласился и согласился только на сокращение одной дивизии. Они разместили наши войска вдоль австрийской границы, но австрийцы нам не угрожают. Я считаю, что ситуация в Венгрии очень хорошая. Кадар - хороший человек".

Согласно известным на сегодняшний день документам, Кадар сам, не посоветовавшись с руководством ВСП, отклонил это предложение, мотивируя это тем, что, хотя внутренняя ситуация в стране стабильна, одна венгерская армия не сможет гарантировать безопасность страны в случае внешней угрозы.⁸ Если первая часть аргумента была просто неправдой весной 1958 года, то вторая часть в действительности относилась и к любому другому несоветскому члену Восточного блока; это очень слабое оправдание, должно быть, было результатом импровизации Кадара, когда ему пришлось реагировать на неожиданное предложение. По-настоящему большая загадка заключается в том, почему Хрущев принял это объяснение и позволил Кадару одним эффектным движением сорвать великий план вывода советских войск из всех стран, где не было законных оснований для их размещения. Как ни парадоксально, главной причиной этого могут быть исключительно близкие личные отношения между двумя лидерами, и вполне вероятно, что в аналогичной ситуации Хрущев не пошел бы на подобную уступку ни одному другому лидеру советского блока. Другим мотивом может быть то, что это было явно временное соглашение, поэтому вывод войск из Венгрии мог состояться несколько лет спустя, создавая еще одну меру укрепления доверия, которая могла бы быть использована на более позднем этапе разворачивающегося процесса разрядки. Это тем более вероятно, что на февральском заседании ПКК ЗП 1960 года Хрущев вновь поднял вопрос - возможно, тогда лишь в теоретическом смысле - о выводе советских войск из Венгрии и даже из Польши.

Поскольку имеющиеся источники подтверждают, что это было серьезное предложение со стороны Советов, можно утверждать, что Янош Кадар, а косвенно и все руководство венгерской партии, приняли решение по этому важнейшему вопросу в полном противоречии с национальными интересами страны, исходя исключительно из сиюминутных интересов, и за это поведение Кадар несет серьезную историческую ответственность. Можно также утверждать, что это было самое безответственное внешнеполитическое решение Кадара за все время его долгого правления.

Правда, вывод войск для румынского общества не принес однозначно положительных результатов; более того, местное руководство использовало несколько расширившиеся возможности для маневра для усиления репрессивной функции коммунистической диктатуры на протяжении последующих десятилетий. Однако в случае с Венгрией вопрос встает совершенно иначе. Если бы вывод советских войск произошел в 1958 году, он, несомненно, имел бы огромное значение для венгерского общества. Прежде всего, с моральной точки зрения, продолжающаяся советская оккупация - особенно в годы сразу после революции - была одним из самых больших моральных оскорблений для людей, особенно потому, что она априори не вытекала из того, что приходилось жить в условиях коммунистической диктатуры: в середине 1950-х годов советских войск не было ни в Чехословакии, ни в Болгарии. Сам по себе вывод советских войск не стал бы решающим фактором в повышении уровня жизни, да и независимость страны он бы не восстановил. Но в Венгрии такой шаг значительно улучшил бы психологическое состояние населения и, косвенно, качество жизни в коммунистической стране, где всего за два года до этого большинство граждан однозначно требовали вывода советских войск и где коммунистическое руководство в любом случае считало главным вопросом чувство материального удовлетворения населения. Я считаю, что эту потенциальную и долгосрочную выгоду нельзя сравнивать с краткосрочным и довольно ограниченным материальным преимуществом, которое давал тот факт, что в период с 1956 по 1961 год Венгрии пришлось потратить на военные разработки значительно меньше, чем другим членам блока.

Таким образом, если в Венгрии полного вывода советских войск не произошло, то при выводе войск из Румынии в июне 1958 года контингент в Венгрии был сокращен на одну дивизию. Это произошло потому, что после отъезда Хрущева из страны Кадар частично изменил свое мнение и предложил вывести одну дивизию и из Венгрии. Скорее всего, его беспокоила реакция общественности, которая наверняка не смогла бы понять, почему при полном выводе советских войск из Румынии в Венгрии невозможно даже сокращение. Первоначально оно планировалось на сентябрь, но в итоге, ради большего международного эффекта, произошло одновременно с выводом советских войск из Румынии.¹¹ Все это было сделано в рамках грандиозной односторонней инициативы по разоружению, призванной доказать мирные намерения советского блока, которая была официально одобрена ПКК WP на московском заседании в мае 1958 года.¹² Тогда страны-члены WP дали обещание о сокращении 119 000 военнослужащих. Румыния сократила численность своей армии на 55 000 человек, и даже Албания символически сократила свои вооруженные силы на 1 000 человек. Непосредственно перед встречей Советский Союз объявил о сокращении войск на 300 000 человек. Характерно для состояния венгерской армии в период дестабилизации 1956 года, что Венгрия была единственной страной-членом WP, которая не объявила о сокращении на этой конференции.

В каком-то смысле это был момент, когда Варшавский договор стал взрослым, потому что с момента основания организации впервые важные решения, влияющие на международную политику, принимались не Советским Союзом или некоторыми его союзниками, а коллективными членами военно-политической организации советского блока, о чем стало известно после заседания ПКК. Правда, само совещание было созвано в результате типично хрущевской импровизации, поскольку лидеры стран-союзниц изначально приехали в Москву на заседание Комэкона. На встрече приглашенным было сказано, что раз уж они все равно собрались вместе, то и ПКК ЗП должен провести встречу. Помимо формального одобрения сокращения армий, был одобрен советский проект, который предлагал подписать пакт о ненападении между ЗП и НАТО.

В эти годы Хрущев, явно пытаясь найти правильную функцию Варшавского договора в отношении роли союзных армий, проявлял исключительную фантазию в отношении того, как они могли бы способствовать достижению общих советских политических целей. В марте 1957 года он поднял вопрос о том, что страны Варшавского договора, "включая Венгрию, могли бы направить свои войска в Советский Союз, возможно, на Дальний Восток, для охраны социалистического лагеря от японцев. Возможно, некоторые подразделения можно было бы перебросить и в Москву. Это не ослабит единства между нашими странами. Мы воспитываем наш народ в духе этого единства".¹³ О своей смелой идее он сообщил Кадару.

Экстемпорализация, свидетельствующая о благородных намерениях Хрущева, в дальнейшем не рассматривалась, однако в том же году другая подобная идея была почти реализована. Он предложил Кадару для демонстрации единства социалистического лагеря принять участие в торжественных мероприятиях на Красной площади в Москве в честь сороковой годовщины Октябрьской революции 1917 года 7 ноября отборные воинские части социалистических стран. В соответствии с доктриной активной внешней политики, развиваемой Хрущевым в эти годы, они договорились, что это предложение будет представлено ХСВП как венгерская инициатива другим родственным партиям.¹⁴ Это действительно произошло в июле 1957 года, но до этого, для порядка, Временный исполнительный комитет ХСВП (так до июня 1957 года назывался Политический комитет/Политбюро) принял резолюцию об этом на своем заседании 2 апреля. Затем в своем письме в ЦК КПСС Кадар официально выдвинул это предложение и, "к своему удивлению", получил положительный ответ из Москвы. Однако развитие мировой политики не благоприятствовало реализации этого плана: в октябре 1957 года советское руководство, которое было все больше заинтересовано в продолжении политики разрядки, в итоге отказалось от этого предложения, заявив, что противник сочтет это демонстрацией силы, которая помешает нормализации отношений между Востоком и Западом.

Берлинский кризис и советский блок

Как это ни удивительно, но механизм вынужденного сотрудничества сверхдержав можно наглядно продемонстрировать, изучив историю двух самых серьезных конфликтов эпохи Восток-Запад - Берлинского и Кубинского ракетных кризисов; более того, мирное разрешение этих кризисов как раз и стало результатом такого сотрудничества.

Модель обоих кризисов была схожей: советское руководство начало наступление с целью изменить статус-кво в свою пользу, что вызвало острый конфликт сверхдержав, и, чтобы избежать эскалации кризиса, Москва была вынуждена отступить. Администрация США, также крайне заинтересованная в том, чтобы любой ценой избежать вооруженного конфликта, помогла своему противнику в успешном отступлении. В итоге был достигнут компромисс, который не только означал возврат к прежнему положению вещей в отношении интересов сторон, но и позволял признать рациональные советские интересы, что дало возможность Хрущеву представить капитуляцию СССР как частичную победу его собственного блока.

После того как летом 1958 года попытки провести саммит четырех держав по женевскому образцу провалились, Хрущев, уступив давнему давлению восточногерманского руководства, решил попытаться решить проблему Берлина в одностороннем порядке. Десятилетием ранее, в 1948 году, Сталин отдал приказ о блокаде Берлина в первую очередь ради престижа, а не потому, что его вынудили к этому внешние факторы. Осознав, что мирный договор с Германией, который должен был положить конец оккупации города союзниками, не будет заключен в обозримом будущем, он планировал заставить западные державы покинуть западные зоны города. Таким образом, Сталин надеялся избавиться от капиталистического анклава, который изначально задумывался как временная мера, рассчитанная на короткий период перемирия, но вклинился, как злокачественная раковая опухоль, в оккупированную советскими войсками зону Восточной Германии. Однако с начала 1950-х годов новый фактор все сильнее побуждал советское руководство как можно скорее найти решение берлинского вопроса, даже ценой определенного риска. К концу десятилетия около двухсот тысяч человек в год бежали из страны в ФРГ через практически открытую границу между восточным и западным секторами Берлина. Это вызвало серьезный политический и экономический кризис в ГДР, тем более что большинство беженцев были высококвалифицированными специалистами, интеллектуалами и квалифицированными рабочими.

Стремление к урегулированию ситуации было в значительной степени мотивировано тем, что к тому времени советское руководство отказалось от идеи объединения Германии и предполагало решение германского вопроса на основе существования двух немецких государств. Таким образом, укрепление политической и экономической стабильности ГДР стало ключевым вопросом не только для Советского Союза, но и для всего советского блока. В ноябре 1958 года Хрущев направил ноту трем западным державам, в которой предложил начать переговоры о провозглашении Западного Берлина свободным городом. Он также заявил, что если соглашение не будет достигнуто в течение шести месяцев, то Советский Союз передаст оккупационные права на Берлин властям ГДР. Это предложение стало известно общественности, а также в историографии холодной войны как "ультиматум" Хрущева по Берлину, хотя сегодня очевидно, что советское руководство на самом деле пыталось решить вопрос путем переговоров. Несмотря на угрожающую риторику, Хрущев пошел на односторонние шаги только после нескольких лет безуспешных попыток. Что касается тактики переговоров, разработанной советской дипломатией перед конференцией министров иностранных дел четырех великих держав в мае 1959 года, то для советского блока был приемлем любой из трех вариантов: (1) западные оккупационные державы выводят свои войска из Западного Берлина, а ООН гарантирует особый статус этой части города; (2) контроль берут на себя войска нейтральных государств; или (3) нынешние оккупационные державы сохраняют в Западном Берлине вооруженные силы, имеющие символическое значение. В любом случае Советы хотели передать контроль над дорогами, ведущими в город из ФРГ в Берлин, властям ГДР.

Во время Берлинского кризиса вопрос о мирном договоре с Германией был возобновлен, но только как важный инструмент в борьбе за международное признание ГДР. Согласно новой советской идее, союзные державы должны подписать мирный договор с двумя германскими государствами. Успешная реализация этого плана принесла бы советскому блоку положительные результаты в двух отношениях: это означало бы признание линии Одер - Нейсе в качестве восточной "немецкой" границы и "легализацию" ГДР как государства.

На самом деле Советы не надеялись на принятие этого предложения, а считали вопрос о мирном договоре важным с пропагандистской точки зрения. Поэтому с 1958 года и до середины 1960-х годов, в том числе и под давлением руководства ГДР, они постоянно муссировали мысль о том, что если соглашение не будет достигнуто, то Советский Союз и страны Восточного блока подпишут с ГДР отдельный мирный договор. На самом деле они не рассматривали всерьез и этот вариант, поскольку это означало бы грубое нарушение договоренностей четырех держав по Германии по итогам Второй мировой войны, что поставило бы под угрозу формирование отношений между Востоком и Западом. Поэтому, несмотря на угрожающую риторику Хрущева, этот шаг так и не был предпринят.

В 1959-1961 годах советское руководство пыталось добиться одобрения вышеупомянутой программы представителями западных держав, прежде всего США, на различных переговорах на высшем уровне, например, во время визита Хрущева в Америку в сентябре 1959 года, а также на саммите сверхдержав с Кеннеди в Вене в июне 1961 года. Страны-участницы Варшавского договора единодушно поддержали как общую советскую кампанию, так и самостоятельные шаги руководства ГДР. Запад, однако, с самого начала отверг этот план, поскольку он был воспринят - и вполне обоснованно - как изменение европейского статус-кво, созданного в 1945 году, и, кроме того, без какой-либо взаимности. Кроме того, Западный Берлин имел символическое значение с точки зрения защиты и распространения западного образа жизни, поэтому Запад считал сохранение нынешних позиций особенно важным. В соответствии с этим в июле 1961 года Кеннеди публично заявил, что Соединенные Штаты при необходимости защитят Западный Берлин с помощью оружия.

Коренные изменения, приведшие к огромному росту числа восточногерманских беженцев, произошли в 1961 году, что, несомненно, привело к возникновению критической экономической ситуации в стране: в первой половине года в ФРГ бежало более двухсот тысяч человек; таким образом, можно было предположить ежегодный 100-процентный рост.Это также означало, что в перспективе только в 1961 году ГДР покинули бы около четырехсот тысяч человек.²⁰ Главной целью заседания ПКК WP в марте 1961 года была подготовка стран-членов к ситуации, возникшей в результате односторонних шагов Москвы или восточногерманского руководства. В связи с этим была принята резолюция о значительном увеличении оборонного бюджета и интенсивном развитии кооперации военной промышленности в рамках советского блока. Участники встречи также обсудили вопрос о мирном договоре с Германией. Советские представители выступили с предупреждением: готовиться нужно уже сейчас, так как через "определенный период времени" ФРГ и Запад в целом выступят за экономический бойкот социалистических стран. В качестве ответных мер предлагалось, с одной стороны, ужесточить экономическое сотрудничество внутри блока, а с другой - перестроить западные экономические отношения стран блока таким образом, чтобы положить конец доминирующей роли ФРГ.

Кризис достиг своего пика, когда 13 августа 1961 года власти Восточной Германии, державшие подготовку к акции в строжайшем секрете, перегородили границу между восточным и западным секторами Берлина проволочным заграждением, а через несколько дней начали возводить Берлинскую стену. Руководство ГДР долгое время добивалось одобрения Хрущева на этот шаг, но это стало возможным только после того, как в июне на саммите с Кеннеди в Вене стало ясно, что США ни при каких обстоятельствах не согласятся на создание мирного договора, который должен быть подписан с двумя немецкими государствами.

В случае с Берлинским кризисом основным мотивом одностороннего "наступательного" шага ГДР было прекращение потока восточногерманских беженцев, поскольку его нынешние масштабы серьезно угрожали экономической и политической стабильности ГДР.І³ Решение, предложенное Советами, - сделать Берлин свободным городом - не устраивало Запад, поскольку не было никаких гарантий, что после вывода западных оккупационных войск ГДР не аннексирует Западный Берлин, что привело бы к радикальному изменению европейского статус-кво. В итоге единственным рациональным решением стало возведение Берлинской стены. Не случайно к началу августа 1961 года сам Кеннеди также считал это решение наиболее эффективным. "Он [Хрущев] должен что-то сделать, чтобы остановить поток беженцев - может быть, стену?" - риторически спросил он своего советника Уолта Ростоу. Услышав о закрытии границы сектора в Берлине, он отреагировал с большим облегчением и сказал, что это "не очень приятное решение, но стена чертовски лучше, чем война".

В действительности его публичное заявление, сделанное в конце июля, было направлено именно на то, чтобы облегчить такой вариант. В своей речи он, по сути, ограничил американские политические цели только защитой Западного Берлина, неявно отказавшись от права Запада контролировать весь Берлин. Хрущев понял послание и поступил соответствующим образом. В свою очередь, Запад заплатил серьезную цену с моральной точки зрения, поскольку, спасая Западный Берлин, он подвел восточных немцев, которые до тех пор пользовались особым положением "нации наибольшего благоприятствования": в советском блоке, герметично отгороженном от Запада железным занавесом с 1949 года, только они могли свободно эмигрировать в ФРГ. Теперь странный феномен государства-тюрьмы с открытой границей с Западом был исчерпан; ГДР превратилась в "нормальное" государство советского блока. Таким образом, хотя Запад в целом и Соединенные Штаты в частности не были ответственны за "распродажу" Восточно-Центральной Европы в Ялте, как многие считают и сегодня, и точно так же не предавали Венгрию, не вмешиваясь во время революции 1956 года, в действительности они теперь предавали большинство восточных немцев. Негласная сделка, предложенная Кеннеди Хрущеву, привела к сохранению свободы 2,5 миллиона жителей Западного Берлина, которые, не стоит забывать, изначально были восточными немцами. Однако ценой этой свободы стало сотрудничество с Советами в установлении "железного занавеса" посреди Берлина и, таким образом, прекращение свободной эмиграции семнадцати миллионов "настоящих" восточных немцев на Запад. Но был ли у Кеннеди другой вариант, кроме этой исторической сделки? Можно утверждать, что в действительности это был наилучший компромисс в сложившихся обстоятельствах. Возведение Берлинской стены было наиболее приемлемым решением и с точки зрения реальной политики, поскольку оно не нарушало европейский статус-кво, а значит, интересы западных держав существенно не пострадали. Хотя формально это также было нарушением соглашения по Берлину, заключенного на Потсдамской конференции в 1945 году, поскольку город должен был управляться совместно четырьмя оккупационными державами, в действительности совместное управление уже прекратилось к моменту блокады Берлина в 1948 году. Символический контроль Запада над советской зоной Берлина также не был затруднен, и западные военные патрули действительно продолжали регулярно наведываться в восточную часть города.

Западные державы могли бы с полным правом принять ответные меры из-за одностороннего характера решения, как ожидали многие в то время, в том числе и лидеры советского блока, которые ожидали введения западного экономического эмбарго. Вместо этого американское руководство рационально признало интересы безопасности советского блока, зная, что в аналогичном случае они действовали бы точно так же. Их целью было не углубление конфликта, а как раз наоборот: содействие мирному разрешению кризиса и сохранение возможности сотрудничества между Востоком и Западом. Поэтому, хотя в западной пропаганде Берлинская стена быстро стала символом разделенной Европы, в реальности этот шаг был оценен в Вашингтоне как лучшее из возможных решений проблемы.

Между 3 и 6 августа 1961 года, спустя всего несколько месяцев после мартовского заседания ПКК ЗП, лидеры стран ЗП были вновь созваны в Москве для обсуждения германского вопроса. Теперь ясно, что Хрущев и лидер Восточной Германии Вальтер Ульбрихт еще до встречи договорились о закрытии некоторых участков границы в Берлине, но из имеющихся документов до сих пор не ясно, были ли участники встречи проинформированы о фактическом решении построить стену в Берлине.²⁸ На переговорах было обсуждено и принято советское предложение, согласно которому до конца года должен быть подписан мирный договор о Германии, если это возможно, с обоими немецкими государствами, а если нет, то с ГДР отдельно. Эту резолюцию, вошедшую в коммюнике, принятое по итогам встречи, можно считать жестом в сторону руководства ГДР, поскольку после возведения Берлинской стены Советы фактически не хотели создавать новые источники конфликта. В данной ситуации даже пропагандистское значение этого вопроса было не таким, как раньше. Главной целью встречи была, прежде всего, подготовка стран-членов ЗП к действиям в новой международной ситуации, возникшей в результате предстоящего одностороннего шага властей ГДР. Это означало, что советский блок должен был подготовиться к серьезным контрмерам в области экономических отношений, поскольку из советских разведывательных источников было известно, что, несмотря на одностороннюю акцию, Запад не планирует никаких военных действий. На конференции, однако, государства ЗП по советской инициативе приняли решение о значительном увеличении своего оборонного бюджета. В основу этого решения был положен принцип, согласно которому "единые действия и надлежащая военная готовность являются необходимыми условиями для того, чтобы избежать войны".

Таким образом, государства Восточного блока понимали, что готовиться к военной конфронтации не нужно. Характер мероприятий по повышению боеготовности в Венгрии в период Берлинского кризиса также подтверждает, что государства Варшавского договора не ожидали развития военной ситуации. Приказ о всеобщей мобилизации не был отдан, а на основании директивы ЗП объединенных вооруженных сил от 17 августа 1961 года - помимо других распоряжений - в армии были приостановлены увольнительные и призвано всего 3092 резервиста, в том числе 258 офицеров.

В то же время они были убеждены, что должны готовиться не только к "простой" экономической блокаде Запада, но и к "экономической войне" между Востоком и Западом в качестве ответной меры. Для руководства и контроля над совместной "экономической войной" в рамках Комекона был создан специальный комитет, а также было решено создать специальные комитеты для координации работы в нескольких смежных областях. Как выяснилось позже, слишком пессимистичный прогноз, предрекавший экономическую войну, был основан скорее на нечистой совести руководителей советского блока, чем на реалистичном анализе вероятной реакции Запада. На этом заседании ПКК ЗП венгерская делегация также внесла "конструктивный" вклад в улучшение чрезвычайной ситуации: она предложила, чтобы каждая партия назначила члена своего Политического комитета офицером связи и таким образом создала виртуальный специальный комитет, отвечающий за обеспечение быстрых и эффективных многосторонних консультаций по германскому вопросу.

В заключение следует отметить, что строительство Берлинской стены, какими бы негативными ни были его последствия с моральной точки зрения, оказалось наиболее рациональным способом решения проблемы. На самом деле в Берлине действовали жесткие правила холодной войны, согласно которым коммунистическое полицейское государство не должно иметь открытых границ. В действительности ситуация стала ненормальной не после возведения Берлинской стены, а до этого. В сложившихся обстоятельствах ГДР, потерявшая с 1948 по 1961 год 20% населения, просто не могла позволить себе больше иметь открытые границы с Западом, иначе пришлось бы считаться с постепенным опустошением страны.

В то же время оккупационные права и интересы западных держав в Берлине не были нарушены. Охрана путей сообщения не перешла в руки восточногерманских властей, социальная система и автономия Западного Берлина не изменились. Именно поэтому, вопреки всем предыдущим предупреждениям и угрозам, Запад в основном быстро и легко принял новую ситуацию. На уровне риторики они, естественно, осудили и ГДР, и Советский Союз за этот односторонний и незаконный шаг, но на этом ответные меры, по сути, и закончились.

Берлинский кризис и принятые в связи с ним решения повлияли на Венгрию в основном в трех областях: (1) ускоренное развитие вооруженных сил, (2) подготовка к экономическому эмбарго Запада и (3) централизация правительства в преддверии периода длительной международной напряженности. Из кампании военного развития и модернизации, принятой на заседании ПКК ЗП в марте 1961 года и подкрепленной конференцией партийных лидеров стран Восточной и Центральной Европы, проходившей в Москве с 3 по 6 августа, венгерская армия больше не была исключением: страна должна была ликвидировать свое отставание - и сделать это в ускоренном темпе. Так, наконец, закончился исключительный статус Венгрии, при котором страна, ссылаясь на экономические трудности восстановительного периода после 1956 года, тратила на оборону значительно меньше, чем другие страны-члены WP&

Численность армии была увеличена с 78 000 человек, утвержденных в марте 1961 года, до 85 000, а в сентябре 1962 года было принято решение о дальнейшем увеличении. Целевая численность армии составляла 88 000-90 000 человек после осени 1965 г. и 92 000-95 000 человек к 1970 г. Были определены и основные направления развития армии: прежде всего противовоздушная оборона и бронетанковые силы. Оказалось, что вооружение венгерской армии, как и ее организационная структура, крайне устарели, поэтому для повышения военной эффективности необходимо было создать новое армейское командование, разделив и перераспределив функции Министерства обороны. Кроме того, учитывая напряженную международную обстановку, все эти шаги должны были быть выполнены в короткие сроки; таким образом, новая организационная структура армии была создана к 3 августа 1961 года.³⁶ Маршал Гречко, верховный главнокомандующий Объединенными вооруженными силами Варшавского договора, также указал, что в обозримом будущем венгерская армия может быть оснащена ракетами с ядерными боеголовками.

Помимо реструктуризации армии, руководство венгерской партии беспокоило будущее развитие экономических отношений. Возможность "экономической войны", спрогнозированная Берлинским кризисом, казалось, ставила под серьезную угрозу благоприятное развитие экономических отношений, поддерживаемых с Федеративной Республикой Германия. На заседании ЦК ВСП 1 августа 1961 года Янош Кадар заявил, что примерно 30 % внешней торговли страны осуществляется с западными странами, и четверть этого объема приходится на ФРГ. Другими словами, ФРГ была самым важным западным экономическим партнером Венгрии. "Конечно, вот что означает для нас германский вопрос", - отметил Янош Кадар, обращаясь к сути проблемы на заседании ЦК за два месяца до этого.

Венгерское руководство ожидало, что Берлинский кризис приведет к развитию постоянной напряженности в международной политике, и особенно в отношениях между Востоком и Западом, и что реагирование на новую ситуацию будет более сложной задачей, чем это было ранее. Они полагали, что прогнозируемая "экономическая война" между Востоком и Западом затруднит развитие ключевых западных экономических отношений Венгрии, а предполагаемую потерю внешней торговли с ФРГ будет особенно трудно восполнить. Чтобы иметь возможность проводить венгерскую внешнюю политику, отвечающую требованиям новой международной ситуации, была проведена централизация правительства. В новом правительстве, сформированном 12 сентября 1961 года, Янош Кадар занял пост премьер-министра вместо стареющего Ференца Мюнниха, тем самым объединив функции партийного лидера и премьера и вернув модель, применявшуюся в 1956-1958 годах, которая в то время казалась временной. Другим мотивом для Кадара могло быть желание последовать примеру своего наставника, поскольку сам Хрущев занимал эти два поста с 1958 года. На пост министра иностранных дел был назначен человек, чья карьера была довольно уникальной для коммунистического государства. Янош Петер получил образование на Западе, в Париже и Глазго, и в 1935 году стал протестантским пастором. В 1945 году он поступил на службу в Министерство иностранных дел, работал в отделе, отвечавшем за подготовку к заключению мирного договора, и был членом венгерской делегации на Парижской мирной конференции в 1946 году. С 1949 по 1956 год он был протестантским епископом, а с 1950 года - одним из представителей Венгрии во Всемирном совете мира. В феврале 1958 года он стал первым заместителем министра иностранных дел, а 13 сентября 1961 года был назначен министром иностранных дел. У него были гораздо более широкие международные (особенно западные) связи, чем у его предшественника, и за время работы в министерстве (1961-73 гг.) он проявил себя как самый амбициозный и изобретательный венгерский руководитель внешнеполитического ведомства эпохи холодной войны.

Вызов ранней Остполитики, 1962-1963 гг.

Как известно, после возведения Берлинской стены не последовало ни "экономической войны", ни даже всеобщего западного эмбарго. Напротив, экономические отношения членов ЗП с Западной Германией в последующие годы даже приобрели значение. В основном это было связано с постепенным изменением позиции руководства ФРГ. Первым шагом на пути к новому подходу к отношениям с советским блоком, позже получившему название Ostpolitik, стал обмен торговыми миссиями с Болгарией, Венгрией, Польшей и Румынией осенью 1963 года, что привело к заметному улучшению экономических отношений в последующие годы.

К началу 1960-х годов советский блок четко разделился на ориентированный на экономику (Венгрия, Румыния и Болгария) и озабоченный безопасностью субблок (ГДР, Польша и Чехословакия) в том, что касается немецкого вопроса. Венгрия, а также Болгария и Румыния не имели серьезных неурегулированных вопросов с ФРГ, поэтому они были серьезно заинтересованы в экономическом сотрудничестве, расширении торговли и перенимании передовых технологий. В случае с Венгрией ФРГ была важнейшим западным экономическим партнером страны с середины 1950-х годов и сохраняла это положение до 1989 года. Поэтому ФРГ сыграла решающую и особую роль в восстановлении экономических связей Венгрии с западными странами. Эти отношения были обусловлены рядом важных факторов, таких как географическая близость, существующие традиционные экономические связи, доминирование немецкого языка среди венгерских экономических экспертов и даже схожесть системы стандартизации, которая в то время была создана по немецкому образцу. С другой стороны, это была та самая Западная Германия, которая в пропаганде советского блока начала и середины 1960-х годов представлялась как самый опасный европейский "сателлит" американского империализма, нацеленный на обретение ядерного оружия, и как "реваншистская" держава, стремящаяся к пересмотру европейского статус-кво 1945 года. Таким образом, венгерское руководство проводило двойственную политику: в германском вопросе оно лояльно следовало общей политической линии советского блока, а в области экономических отношений пыталось использовать благоприятную ситуацию, сложившуюся в результате наметившейся с 1953 и особенно с 1955 года разрядки.

С этой точки зрения 1963 год стал явной цезурой для венгерской внешней политики, как в символическом, так и в практическом смысле. После снятия венгерского вопроса с повестки дня Генеральной Ассамблеи ООН окончательно завершился период международной изоляции Венгрии после Венгерской революции 1956 года. Именно так Венгрия смогла стать частью впечатляющего результата первой Ostpolitik осенью 1963 года, когда в результате секретных переговоров, инициированных ФРГ в апреле 1962 года, были созданы взаимные торговые миссии с Болгарией, Венгрией, Польшей и Румынией. В случае с Венгрией и Польшей во Франкфурте с 1946 года действовали польское и венгерское коммерческие бюро, поэтому соглашение 1963 года позволило ФРГ открыть аналогичные представительства в Будапеште и Варшаве, а сами представительства получили дипломатический статус. Этот шаг, несомненно, открыл новую главу в отношениях между Венгрией и Западной Германией.

Уроки кубинского ракетного кризиса в советском блоке

Не прошло и года после пика Берлинского кризиса, как из-за установки советских ядерных ракет на Кубе разразился масштабный конфликт между Востоком и Западом, приведший мир к самому близкому прямому столкновению сверхдержав в эпоху холодной войны. Уникальность кубинского ракетного кризиса октября 1962 года заключалась в том, что в данном случае изначально идея изменить статус-кво путем экспорта революции на Кубу никогда не приходила в голову советскому руководству, однако она все же возникла, причем на собственной почве, благодаря победе революции под руководством Фиделя Кастро.

Теперь мы знаем, что в ходе урегулирования кризиса обе стороны проявили большую ответственность, гибкость и способность к выработке компромиссного решения, хотя в то время это было публично заметно только с советской стороны. На категоричный ответ американцев Хрущев быстро отступил, как только ему стало ясно, что в противном случае существует серьезная угроза прямого столкновения сверхдержав. В своем послании от 28 октября Хрущев пообещал вывести ракеты, и это действительно произошло относительно скоро (по крайней мере, ракеты средней и промежуточной дальности, в отличие от тактического ядерного оружия, которое все еще оставалось по сути необнаруженным), в начале ноября.

Теперь мы знаем, что Советы отступили бы без всяких условий, но американское руководство, не зная об этом и будучи крайне обеспокоенным возможной эскалацией кризиса, способствовало еще большему отступлению СССР: Кеннеди, помимо публичного заявления о том, что Соединенные Штаты не будут нападать на Кубу, сделал и другую, секретную уступку: он пообещал в течение четырех-пяти месяцев вывести американские ракеты "Юпитер" из Турции. Это означало не что иное, как то, что американская администрация заключила тайный договор с Советами за спиной своих союзников по НАТО. Неудивительно, что в обмен на это Кеннеди попросил, чтобы с американской стороны не было никаких письменных следов этой сделки. Теперь настала очередь советской стороны: Посол Добрынин после некоторых колебаний в конце концов согласился отозвать советское письмо, в котором содержалось американское обещание.

Можно утверждать, что мирное разрешение кризиса стало одновременно и победой, и фиаско для обеих сверхдержав. Соединенные Штаты успешно предотвратили создание советских ядерных ударных сил на американском континенте, но вынуждены были отказаться от вторжения на Кубу и, таким образом, мириться с существованием коммунистического плацдарма в непосредственной близости от США. Для Советов это стало значительной потерей престижа с точки зрения международной политики, так как им пришлось вывести свои ракеты с Кубы; тем не менее, они достигли одной из своих главных целей: обеспечили выживание кубинского коммунистического режима. Таким образом, максимальная цель не была достигнута, но минимальный проект удался.

Исходя из всего этого, можно утверждать, что в ходе урегулирования Берлинского и Кубинского кризисов, которые до сих пор считаются наиболее опасными с точки зрения мира во всем мире, угроза начала третьей мировой войны на самом деле была не столь велика, как это представлялось в мировом общественном мнении того времени. И именно потому, что, разрешая кризисы, лидеры сверхдержав проявили большое чувство ответственности и умеренности. Урок этих двух тяжелых кризисов был очевиден для обеих сторон: в будущем необходимо любой ценой избегать возникновения подобных опасных конфликтов, которые могут привести к прямому столкновению сверхдержав и тем самым угрожать гибелью человеческой цивилизации, прежде всего путем совершенствования сотрудничества между Вашингтоном и Москвой. Пожалуй, мирное урегулирование Берлинского и Кубинского кризисов стало еще одним успешным испытанием механизма вынужденного сотрудничества между сверхдержавами. Все это в значительной степени способствовало созданию новых, более эффективных институционализированных форм сотрудничества сверхдержав и успеху новой волны процесса разрядки, развернувшегося с начала 1960-х годов. Первыми впечатляющими результатами этого взаимопонимания стали установление "горячей линии" между Белым домом и Кремлем и заключение договора о частичном запрещении ядерных испытаний в июле и августе 1963 года соответственно.

Во время проведения кубинского ракетного кризиса политика Москвы в отношении своих союзников была прямо противоположна той, которой она придерживалась при решении берлинской проблемы. Тогда советское руководство постоянно и часто консультировалось со странами-членами ЗП, а с наиболее обеспокоенной ГДР координация была прямо-таки интенсивной. Однако на этот раз советские действия готовились в строжайшей тайне, более того, во время кризиса они не информировали о возможном развитии событий даже кубинцев. Именно поэтому известие о развивающемся кризисе, полученное из средств массовой информации, застало страны Восточно-Центральной Европы врасплох и неподготовленными.

В Будапеште беспокойство вызывала не только опасность прямого военного конфликта между Востоком и Западом и страх перед новой мировой войной. Тревогу вызывало и то, что даже в случае мирного разрешения кризиса в обществе может развиться военная истерия, которую руководству будет трудно контролировать. Такой поворот мог бы серьезно нарушить ход внутреннего умиротворения, успешно продолжавшегося после потрясений (революции и советского вторжения) 1956 года.

На основании имеющихся на сегодняшний день источников невозможно составить точную картину действий венгерского руководства, а также того, какой информацией и когда оно располагало во время кризиса. В 10 часов утра 23 октября министр обороны Венгрии получил по военным каналам следующую телеграмму от маршала Андрея Гречко, главнокомандующего Верховным командованием объединенных вооруженных сил Варшавского договора: Принимая во внимание заявление президента США Д. Кеннеди. В связи с провокационным заявлением 23 октября 1962 года и возросшей опасностью начала войны, вызванной западными агрессорами, я предлагаю:

1. Ввести повышенную боеготовность всех войск служб вооруженных сил, подчиненных Верховному главнокомандованию [Объединенных вооруженных сил].

2. Пожалуйста, сообщите о мерах, принятых вами 24 октября.

Это "предложение" было введено в действие в тот же день, и в Венгрии в основном были приведены в боевую готовность ВВС и части ПВО.⁴⁹ В тот же день ПК ХСВП провел очередное заседание, но, согласно стенограмме заседания, ситуация на Кубе даже не упоминалась. Заседание, вероятно, закончилось к тому времени, когда новость о телеграмме Гречко дошла до политического руководства.

Однако некоторое время спустя, после того как в Будапешт пришло известие о пространной декларации советского правительства,⁵¹ специальная группа высших руководителей под руководством Яноша Кадара, включая заместителей премьер-министра и министра иностранных дел, составила краткую декларацию от имени венгерского правительства, в которой осуждала агрессивные действия США, угрожающие независимости Кубы. Само правительство, однако, было созвано лишь два дня спустя, 25 октября, когда члены кабинета должны были задним числом утвердить это заявление. Однако в руководстве, видимо, были значительные колебания - возможно, они надеялись получить больше информации из Москвы по дипломатическим или партийным каналам, - поэтому декларация была опубликована не на следующий день, 24 октября, а 25-го в ежедневной газете ХСВП Népszabadság. На заседании Совета министров 25 октября Кадар, который с сентября 1961 года занимал посты премьер-министра и первого секретаря ХСС, проинформировал членов кабинета о ситуации на Кубе, вероятно, основываясь на информации, полученной от маршала Гречко.⁵³ Его доклад, однако, как мы теперь знаем, был очень неполным. Проанализировав действия американцев, Кадар заявил, что в Советском Союзе был отдан приказ о боевой готовности, но резервы не были призваны. Значительное количество новых советских войск было переброшено на территорию ГДР, Польша усилила войска на границе Одера и Нейсе, а Болгария - на границе с Турцией и Грецией. Помимо этих мер, в каждой стране-участнице Варшавского договора военные были приведены в боевую готовность. Кадар также сообщил правительству, что по "просьбе" маршала Гречко венгерское военное руководство приняло необходимые меры; так, в Венгрии в боевую готовность были приведены в основном ВВС и части ПВО. Это было явным признанием того факта, что венгерская армия фактически была мобилизована непосредственно Москвой, без ведома местного партийного руководства. Поэтому Совету министров теперь пришлось задним числом одобрить действия "чрезвычайного кабинета" - так теперь эвфемистически называли импровизированное экстренное заседание нескольких высших руководителей 24 октября.

Хотя венгерское руководство явно не обладало достаточной информацией о ситуации, Кадар справедливо оценил кризис как самый серьезный международный конфликт со времен Второй мировой войны. Не имея, очевидно, информации из первых рук, он, будучи прагматиком и хорошо зная мышление Хрущева, пришел к выводу, что конфликт, скорее всего, будет разрешен мирным путем. Этот вывод основывался главным образом на двух факторах: не было столкновения между советскими и американскими кораблями, "когда блокада и корабли должны были столкнуться", а Советский Союз тем временем объявил, что Москва готова принять участие во встрече на высшем уровне.

В соответствии с этим правительство уполномочило "чрезвычайный кабинет", в состав которого теперь входил министр обороны, принять необходимые меры в связи с кризисом. В последующие дни, скорее всего, этот специальный орган по управлению кризисом занимался решением проблем, возникших в результате кризиса, хотя никаких документов, касающихся его деятельности, не обнаружено. Официальные органы венгерской партии не занимались ситуацией, связанной с кубинским кризисом, согласно протоколам заседаний ПК и секретариата, состоявшихся 2 ноября. До этого, 25 октября, секретариат путем мгновенного голосования принял решение о направлении в Гавану репортера MTI (Венгерского агентства новостей). Это также говорит о том, что руководство уже на том этапе исключило возможность столкновения сверхдержав. Похоже, что идея созыва внеочередного заседания Центрального комитета, которое было бы логичным шагом в такой серьезной ситуации, также не возникла; во всяком случае, такого заседания не было. В сложившейся ситуации венгерское руководство мало что могло сделать, поскольку не могло оказать какого-либо влияния на ход событий, хотя возможный результат кризиса, если бы он был неблагоприятным, кардинально повлиял бы и на судьбу Венгрии. Поэтому единственным полем для деятельности стала пропаганда: государственные и партийные власти пытались усилить сочувствие населения к Кубе и организовывали митинги солидарности на фабриках и заводах.

Самый зрелищный и масштабный массовый митинг состоялся 26 октября в Спортивном зале Будапешта, где главными ораторами были заместитель премьер-министра Дьюла Каллай и посол Кубы Кинтин Пино Мачадо. На митинге было принято обращение к исполняющему обязанности генерального секретаря ООН У Тану с просьбой о посредничестве в разрешении кризиса. В качестве еще одного важного жеста солидарности Янош Кадар принял кубинского посла вместе с двумя журналистами из кубинской газеты Revolution, и их беседа была опубликована на первой странице Népszabadság рядом с заявлением венгерского правительства 25 октября. Тем не менее, поразительно, что когда 31 октября Кадар выступал на партийной конференции в Будапеште, готовясь к Восьмому съезду ВСП, состоявшемуся в конце ноября, в его речи не было ни слова о Кубе или каком-либо другом международном вопросе. Согласно конфиденциальным отчетам о настроениях народа в момент кризиса, в стране не было военной паники; население верило, что Советский Союз успешно предотвратит опасность сильного пожара. Все это вполне правдоподобно, тем более что руководство страны делало все возможное, чтобы народ как можно меньше понимал истинную природу кризиса.

Значительная советская информация из первых рук поступила к венгерскому руководству только в начале ноября. На специальном закрытом заседании ПК ВСП 5 ноября Янош Кадар сообщил, что во время утреннего телефонного разговора с Хрущевым они договорились о том, что Кадар немедленно отправится в Москву. В первые дни ноября многие лидеры советского блока посетили советскую столицу,⁶⁰ поэтому логичным выглядит объяснение Кадара, согласно которому о встрече попросил он сам, поскольку "народ мог неправильно понять", если бы венгры не участвовали в таких консультациях. Однако возможно и другое объяснение: 2 ноября британский подданный Гревилл Уинн был арестован по обвинению в шпионаже в Будапеште во время посещения Будапештской международной ярмарки. 14 числа он был передан советским властям с объяснением, что большинство его преступлений было совершено против Советского Союза. Действительно, Уинн был британским предпринимателем и частым гостем в Москве, выступая в качестве посредника для известного советского шпиона Олега Пеньковского, который продавал военные секреты британской разведке. В мае 1963 года Уинн был приговорен за шпионаж к восьми годам тюрьмы. В 1964 году он был освобожден в обмен на советского шпиона Гордона Лонсдейла, отбывавшего в Великобритании двадцатипятилетний срок заключения. Мы не знаем ни одного подобного случая ни из прежних, ни из более поздних времен, поэтому не исключено, что эта важная международная проблема была, по крайней мере, одной из главных причин визита Кадара в советскую столицу 7-10 ноября. Полученная в Москве информация о кубинском кризисе была не намного обширнее той, что уже была известна венгерским руководителям: Советский Союз достиг своей цели, поскольку, по сути, ему удалось получить американскую гарантию того, что существование кубинского коммунистического режима будет терпимым.

Руководители стран Варшавского договора извлекли серьезный урок из кубинского ракетного кризиса, внезапно осознав степень своей беззащитности и уязвимости. Им было особенно трудно понять, что если советские руководители считали Берлинский кризис, вызвавший значительно меньшую международную напряженность, достаточно важным, чтобы проводить регулярные консультации с союзниками, то как могло случиться, что третья мировая война едва не разразилась, а члены восточного военного блока просто стояли и ждали развязки, не имея никакой существенной информации? Если бы они знали, что, вопреки утверждениям хрущевской пропаганды, на момент кризиса не Советский Союз, а Соединенные Штаты имели значительное превосходство в межконтинентальных ракетах! Именно румынское руководство сделало самый радикальный вывод из случившегося: в октябре 1963 года министр иностранных дел Румынии, требуя соблюдения строжайшей секретности, сообщил своему американскому коллеге, что Румыния останется нейтральной в случае ядерной мировой войны. Исходя из этой позиции, он попросил американцев не ставить Румынию в качестве цели для ядерного удара. Таким образом, румынскую "тенденцию" к проведению девиантной политики, которая появилась в экономической сфере еще в 1958 году и была официально объявлена в 1964 году, можно объяснить, по крайней мере в значительной степени, влиянием Кубинского ракетного кризиса.

Польское руководство было не менее возмущено произошедшим; кроме того, оно считало, что советские лидеры не понимают значения этого дела и что Кремль и впредь будет считать предварительные консультации с союзниками несущественными. Помимо прочего, польские лидеры возражали против отсутствия консультаций Москвы со странами Варшавского договора по поводу договора о запрещении ядерных испытаний, тем более что им пришлось подписывать его уже после того, как договор был заключен. Во время переговоров в Будапеште в ноябре 1963 года Гомулка заявил, что Куба намерена присоединиться к Варшавскому договору, что будет представлять значительную угрозу безопасности восточного блока, а также миру во всем мире& Поэтому он твердо заявил, что в случае официального представления запроса Польша наложит вето на прием Кубы. Аналогичная негативная позиция Польши помешала другому союзнику по советскому блоку, Монголии, присоединиться к Варшавскому договору в том же году. Этот план рассматривался в Варшаве как явно антикитайский шаг, который должен был серьезно обострить отношения советского блока с Пекином и сделать китайско-советский раскол необратимым. Польская позиция основывалась на юридическом аргументе, что Варшавский договор - это европейский оборонительный союз, поэтому его распространение на Азию было бы нарушением устава организации. Чтобы избежать подобных неожиданных вызовов, польские лидеры предложили активизировать предварительные консультации в рамках Варшавского договора и значительно повысить политическую роль отдельных стран-участниц.

Восточногерманские лидеры также критиковали поведение СССР во время кубинского ракетного кризиса. Спустя годы Вальтер Ульбрихт жаловался румынским лидерам: "Само собой разумеется, что мы должны внести улучшения, поскольку не хотим, чтобы произошло то же самое, что в 1962 году, во время кризиса в Карибском море. Если мы являемся пактом, предназначенным для обороны и совместной борьбы, то шаги, которые должны быть предприняты, должны быть результатом воли каждого".

Хотя венгерское руководство было гораздо более осторожным в критике советского поведения, чем поляки, оно в основном соглашалось с польскими взглядами на характер будущего сотрудничества в рамках Варшавского договора. На это ясно указывает тот факт, что Кадар во время своего визита в Москву в июле 1963 года предложил создать Комитет министров иностранных дел задолго до того, как планы реформирования Варшавского договора были официально поставлены на повестку дня в 1965-66 годах.⁶⁸ Явной целью этой инициативы было поставить советское руководство под давление необходимости консультаций и предоставления информации, а также обеспечить многосторонний характер процесса принятия решений. Кадар четко заявил Хрущеву: "Вопрос в том, что не должно быть такого случая, когда советское правительство публикует различные заявления, а другие правительства читают их в газетах.... Я думал о предварительных консультациях. Я также сказал [Хрущев]^ что, как показал опыт, лучше спорить раньше, чем позже"⁶⁹ Предложение было отвергнуто советскими лидерами, которые сами выступили с той же идеей два года спустя, под тем предлогом, что в период, когда разразилась "болезнь суверенитета" (имелась в виду Румыния), реакция стран-членов будет неправильной, и они лишь неправильно поймут намерения.

Интересно, что советские лидеры, которые фактически предложили эту идею у истоков создания Варшавского договора в январе 1956 года и затем поддерживали ее с 1965 года, категорически отвергли это предложение. Аргумент Хрущева был основан на предлоге, что румынская оппозиция блокировала этот план; Румыния, однако, выступала только против институционализации координации внешней политики и фактически сама настаивала на предварительных консультациях, что было ясно представлено на встрече заместителей министров иностранных дел в Берлине в феврале 1966 года.

Пересмотр конфликтов холодной войны: Реальные и кажущиеся кризисы

После Второй мировой войны, и особенно до середины 1960-х годов, общественное мнение как Востока, так и Запада определялось идеологическим и стратегическим противостоянием Восток-Запад, поэтому все крупные внутренние кризисы внутри восточного блока, а также другие конфликты отношений Восток-Запад без дифференциации автоматически квалифицировались как кризисы Восток-Запад (т.е. холодная война). Что еще более важно, эту схему применили и ученые, включив все эти конфликты в общую историю отношений между Востоком и Западом. Однако многонациональные архивные данные, доступные сегодня ученым, убедительно доказывают, что не все кризисы, произошедшие в эпоху холодной войны, были обусловлены ею по своему характеру. Поэтому международные конфликты эпохи холодной войны следует разделить на две разные категории: реальные и псевдокризисы. Так, прежде всего, все внутриблоковые конфликты советского блока не были в этом смысле настоящими кризисами, поскольку не выходили за ранее очерченные рамки сотрудничества сверхдержав, вопреки утверждениям их пропаганды, а именно не создавали реальной угрозы интересам противостоящего военно-политического блока. Они не бросали вызов европейскому статус-кво, сложившемуся после Второй мировой войны, и, следовательно, не нарушали отношений между Востоком и Западом. Такими псевдовосточно-западными кризисами, имевшими эффект только на уровне общественного мнения и пропаганды, были восстание в Берлине в 1953 году, события 1956 года в Польше и Венгрии, вторжение в Чехословакию в 1968 году и польский конфликт 1980-81 годов. Безусловно, это были серьезные внутренние кризисы как в странах, где они происходили, так и в советском блоке как таковом. Хотя эти конфликты были укоренены во внутренней ситуации, они не были изолированы от международного влияния. Фактически они происходили в констелляции "холодной войны", и поэтому их начало и ход были частично затронуты, а их исход в основном определялся "холодной войной". Современное общественное мнение (но не политики) как на Востоке, так и на Западе воспринимало их как реальные конфликты между Востоком и Западом, и эта оценка сохранилась в общественной памяти даже после окончания холодной войны. В этом ограниченном смысле (и только в этом) их можно назвать кризисами холодной войны, но они не были кризисами отношений между Востоком и Западом.

Сюда же следует отнести Суэцкий кризис 1956 года - серьезный конфликт, произошедший одновременно с Венгерской революцией, но не оказавший влияния на отношения между Востоком и Западом. Скорее, это был внутриблоковый конфликт в рамках западного альянса, поскольку советское руководство реалистично оценило ситуацию и решило не ввязываться в него, так как не желало напрямую противостоять Западу в защите Египта.

Принципиально отличными от этих конфликтов были те кризисы, которые действительно привели к серьезному столкновению интересов Востока и Запада, а некоторые из них привели к возможности общей военной конфронтации между Востоком и Западом. Такими реальными кризисами холодной войны были два Берлинских кризиса (в 1948-49 годах и затем в 1958-1961 годах), Корейская война, кризис китайских офшорных островов в середине и конце 1950-х годов, а также Кубинский ракетный кризис. Война во Вьетнаме и советское вторжение в Афганистан были особыми случаями реальных кризисов. Эти кризисы представляли реальную угрозу миру во всем мире и оказали длительное влияние на отношения между Востоком и Западом, как в свое время, так и в долгосрочной перспективе, в отличие от ранее упомянутых псевдокризисов.

Подобным образом новая интерпретация сущности холодной войны может объяснить противоречие, которое, казалось бы, трудно разгадать: почему самая откровенная и прямая военная угроза всей эпохи ("ракетные ноты" советского премьера Булганина) произошла во время ближневосточного псевдокризиса 1956 года, а новейшие источники показывают, насколько сдержанными на самом деле были лидеры сверхдержав, проявляя сильное чувство ответственности и благонамеренности, когда речь шла об устранении кубинского кризиса, самой большой угрозы миру во всем мире на сегодняшний день.

Доктрина Кадара: Переход от хрущевской к брежневской эпохе

14 октября 1964 года пленум ЦК КПСС освободил Хрущева от постов лидера коммунистической партии и главы правительства, заменив его Леонидом Брежневым на посту первого секретаря, и избрал Алексея Косыгина премьер-министром. Янош Кадар, лидер ХСВП и премьер-министр с 1961 года, находившийся в то время с официальным визитом в Польше, был шокирован этой новостью, поскольку решение было совершенно неожиданным.

Для Кадара свергнутый советский лидер был не просто его нынешним "боссом" в Москве; за годы, прошедшие с 1956 года, между ними сложились настоящие дружеские отношения, хотя венгерский лидер был на восемнадцать лет моложе своего наставника. Одним из редких источников, освещающих характер этих отношений, является "любовное письмо" Кадара от 21 июня 1961 года, адресованное Хрущеву, в котором приводится следующее высказывание: "У меня тоже хватает дел и забот. Поэтому Ваш последний звонок вызвал у меня теплые чувства, но в то же время и смутил меня. Я был удивлен, что Вы, имея неизмеримо больше дел, помимо других забот, нашли время и внимание, чтобы поздравить меня с днем рождения. Ваша забота наполняет меня глубокой благодарностью, за что я вас и благодарю. Я не могу и не хочу Вам льстить, но и без красивых слов Вы должны знать и чувствовать, каково мое отношение к Вашей персоне".⁷⁵ Кадар, действительно, не был льстецом, и ни одному из преемников своего наставника, включая Горбачева, он не написал подобного письма.

Поскольку "особые отношения" Кадара с Хрущевым были общеизвестны, "лучший ученик" теперь справедливо опасался, что перемены в советской политике, начало возможного процесса ресталинизации, могут поставить под угрозу всю ту политику, которую он до сих пор проводил в своей стране. Позже он честно признался Брежневу, что в тот момент "некоторые венгерские интеллектуалы даже ставили перед собой вопрос: кто вернется домой первым, Кадар или Ракоши?"⁷⁶.

Таким образом, смещение Хрущева привело к первому со времен венгерской революции 1956 года серьезному кризису в отношениях КПСС и ВСП, который стал достоянием гласности. Информация о событиях в Москве появилась в номере партийной газеты Népszabadság от 17 октября 1964 года под заголовком "Вперед по ленинскому пути", и заслуги Хрущева были упомянуты в ней, пусть и в полуфразе. Беспрецедентным было и то, что сразу после снятия Хрущева и КПСС, и ВПШ подвергли взаимной цензуре пресс-коммюнике друг друга. Советы опустили из коммюнике те части заявления ХСВП, которые содержали заслуги Хрущева, а венгры удалили из советского заявления то, что они считали преувеличением ошибок Хрущева.

Поэтому, чтобы заручиться политической поддержкой своей позиции, Кадар созвал 23 октября заседание ЦК ХСВП, а на следующий день, сославшись на состоявшееся там обсуждение, обратился с письмом к Брежневу. В письме Кадар заявил, что руководство ХСВП согласно с решением, принятым КПСС на основе информации, полученной из Москвы, но не одобряет способ снятия Хрущева, поскольку его заслуги не были упомянуты.⁷⁷ По другим каналам он также сообщил, что хотел бы поехать в Москву в середине ноября на два-три дня для консультаций с новым советским руководством по "вопросам, которые касаются двух братских партий"⁷⁸.

Однако 29 октября 1964 года Китайская коммунистическая партия (КПК), расценив смещение своего главного оппонента, "ревизиониста" Хрущева, как прекрасную возможность вернуть новое советское руководство на "правильный путь", неожиданно сообщила КПСС, что на сорок седьмую годовщину Октябрьской революции она хотела бы направить в Москву партийно-правительственную делегацию под руководством премьер-министра Чжоу Эньлая. КПК также предложила, чтобы по этому случаю ЦК КПСС пригласил партийные и правительственные делегации всех социалистических стран. Новое советское руководство, посоветовавшись с партиями европейских социалистических стран, включая ВСП, заявило, что поддерживает китайское предложение, надеясь, что эта неожиданная возможность будет способствовать улучшению отношений советского блока с Китаем.⁷⁹ Таким образом, первая уточняющая встреча Кадара с новым советским руководством состоялась во время этого визита в Москву, 9 и 10 ноября.

Кадар понимал, что дискуссии с новыми советскими лидерами будут иметь решающее значение для будущего советско-венгерских отношений, и чувствовал, что впервые сможет вести переговоры с относительно сильной позиции. Хотя у него были близкие личные отношения с Хрущевым, это не означало, что он когда-либо имел возможность говорить с ним как с равным партнером из-за его выдающегося международного авторитета как лидера сверхдержавы, а также мирового коммунистического движения. С другой стороны, Брежнев и Косыгин, как сам первый открыто признался во время переговоров, "по сравнению с Хрущевым еще молодые люди, у них нет такого авторитета"⁸⁰.

Кадар же, хотя ему было всего пятьдесят два года, стал единственным лидером в советском блоке, которому удалось успешно провести политическую и экономическую консолидацию после "контрреволюции" в своей стране. К 1964 году, всего через восемь лет после восстановления политической стабильности, большинство политических заключенных были освобождены, сельское хозяйство было не только полностью коллективизировано, но и эффективно, уровень жизни населения неуклонно повышался, а международная репутация страны после долгих лет бойкота со стороны Запада поднялась до уровня других стран советского блока. Все это привело к тому, что за сравнительно короткий срок Венгрия превратилась из "слабого звена" в историю успеха, что, соответственно, сделало Кадара, помимо Гомулки, самым успешным лидером советского блока к середине 1960-х годов.

Поэтому Кадар, чувствуя свою относительно сильную и относительно слабую позицию партнеров, не ограничивался жалобами на то, что Хрущева убрали, а хотел создать tabula rasa и построить советско-венгерские отношения и, косвенно, советско-восточноевропейские отношения на новом фундаменте. В соответствии с этим, при сохранении ведущей и доминирующей роли Советского Союза, государствам - членам советского блока должна быть предоставлена ограниченная партнерская позиция, а их интересы и положение должны восприниматься Москвой гораздо серьезнее, чем это было ранее. В будущем результаты и уроки строительства социализма должны стать предметом взаимного обмена между странами лагеря, а не ограничиваться следованием советскому опыту, как это было в прошлом.

Чтобы придать своей позиции более серьезный вид, венгерская делегация во главе с Кадаром подготовила письменный меморандум, содержащий четырнадцать пунктов по темам, которые они хотели обсудить, и который был представлен в ЦК КПСС 9 ноября 1964 года.⁸¹ Эти пункты были фактически сформулированы как краткие тезисы, представляющие позицию ХСВП по ряду важных вопросов.

Однако, хотя венгры рассчитывали на встречу с Брежневым на следующий день, они неожиданно получили приглашение начать переговоры за тридцать минут до их начала. Таким образом, на встрече Кадар сделал акцент на том, что позиция венгерской делегации основывалась на резолюции ЦК КПЧ от 23 октября, в которой обсуждалась реакция на резолюцию ЦК КПСС от 14 октября в Венгрии. Трудно сказать, была ли нумерология, включающая два важных элемента, относящихся к венгерской революции 1956 года, простым совпадением, или это была прямая или неосознанная ссылка Кадара: 23 октября - годовщина начала революции, а самому восстанию предшествовал большой студенческий митинг в Будапеште, составивший их политические требования в шестнадцати пунктах (в одной из распространенных версий - в четырнадцати). В любом случае, на предыдущих встречах с руководством КПСС венгерская делегация никогда не представляла свои пункты до переговоров в письменном виде. Поскольку венгерский меморандум был передан всего несколькими часами ранее, в этот раз переговоры по существу были невозможны, и на следующий день была назначена другая встреча.

На второй встрече 10 ноября Брежнев сообщил венгерской делегации, что накануне вечером он обсуждал меморандум с Микояном, Косыгиным, Подгорным, Сусловым, Андроповым и Пономаревым, и все они считают, что письмо Кадара написано в духе дружбы, братства и уважения.⁸²

Брежнев согласился с тем, что дружба между Советским Союзом и Венгрией должна укрепляться в будущем как по содержанию, так и по форме. В мире так много проблем, что эффектные встречи партийных и правительственных делегаций раз в три года не могут считаться единственным и наиболее подходящим способом контактов, продолжал он, и руководители двух государств должны чаще встречаться в неформальной обстановке. Стараясь продемонстрировать значительную открытость и готовность к сотрудничеству, он заявил, что руководители КПСС осознают, что в одиночку им не под силу решить все вопросы, поэтому они нуждаются в помощи и инициативе братских партий.⁸³

Брежнев согласился со вторым пунктом меморандума, с разъяснениями по основному направлению деятельности партий. Они неизменно стоят в русле решений ХХ съезда КПСС. На двухдневном заседании Президиума были подчеркнуты заслуги Н.С. Хрущева по развитию Двадцатого, Двадцать первого и Двадцать второго съездов. Затем Брежнев объяснил, что ошибка Хрущева заключалась в том, что он слишком много говорил о резолюциях ХХ съезда, но недостаточно сделал для их воплощения в жизнь. Например, Хрущев утверждал, что Сталин виноват в нехватке картофеля, но Сталина уже двенадцать лет как нет в живых. Меньше говорить и больше делать, чтобы воплотить в жизнь резолюции ХХ съезда - вот главная задача партии сейчас.

Советский лидер заявил, что в двусторонних отношениях между двумя странами преобладало самое лучшее товарищеское сотрудничество, а Брежнев выразил уверенность в том, что эта дружба будет укрепляться и в будущем. Отношения, поведение и чувства советских лидеров по отношению к Венгрии не изменились и не изменятся. В ответ на замечания венгров о том, как Хрущев был смещен со своего поста и о его ошибках, Брежнев заявил, что он понимает ситуацию в ВСП, но просит, чтобы венгры также поняли ситуацию в КПСС. Если бы он был на месте Новотны или Кадара, он бы тоже сначала удивился.⁸⁴ Хрущев пользовался большим авторитетом в мире, и последовательность событий увеличила его популярность. Однако симпатии, проявленные в мире к Хрущеву, были вызваны не только его личными качествами; это было признание силы Советского Союза, советской партии и величия народа, а также доказательство правильности выработанной коллективно политики.

Далее Брежнев заявил, что Хрущев, несомненно, был популярен среди венгерского народа, поскольку поддерживал политику венгерского правительства. Однако помощь в подавлении "контрреволюции" была не только личной заслугой Хрущева, он также выполнял постановление Президиума. Внешний мир воспринимал его по-другому, он не знал о многом внутри Советского Союза. Отставка Хрущева была связана исключительно с внутренними делами, хотя он допускал ошибки и во внешней политике, но ни Президиум, ни Центральный Комитет не обсуждали этого.

Брежнев заявил, что Хрущев отошел от принципа коллективного руководства. Он грубо отвергал или подавлял мнения других членов. Он навязывал свою волю Президиуму и Центральному комитету. Он издевался над товарищами, высказывавшими свое несогласие, и унижал их. В президиуме сложилась такая атмосфера, что его члены были вынуждены голосовать без собственного убеждения за обескураживающие эксперименты и идеи. За одиннадцать лет не было ни одного настоящего заседания ЦК, они напоминали съезды, жаловался Брежнев. За шесть лет сельскохозяйственное производство выросло всего на 1,6 процента. Хрущев страдал от необходимости реорганизации; своими насильственными шагами он дезорганизовал народное хозяйство Советского Союза. Брежнев заявил, что вопрос об отставке Хрущева является исключительно внутренним делом КПСС. Решение его вопроса происходило в соответствии с ленинскими принципами и на основе демократии. Они заранее уведомили Хрущева, что хотели бы обсудить методы его руководства на ближайшем заседании Президиума. Хрущев согласился. На двухдневном заседании президиума он председательствовал до конца, контролировал, кто выступает. Все члены президиума и секретариата критиковали Хрущева в соответствии с линией партии. Критика была свободна от отдельных личных выпадов и не задевала достоинства Хрущева ни по содержанию, ни по форме. Каждый выступающий высоко оценивал прошлую деятельность и заслуги Хрущева.

В конце двухдневного заседания, по словам Брежнева, Хрущев понял, что он уже не в состоянии изменить себя и свою выработанную позицию по решению вопросов, да и возраст не позволяет, поэтому он попросил об отставке. Брежнев добавил, что за последние несколько лет Хрущев несколько раз говорил о том, что его посещают мысли об отставке. В последнее время он говорил, что после двух часов работы чувствует усталость.

Брежнев сказал, что знает Хрущева с 1938 года, и ему лично есть за что его благодарить. Хрущев повысил его в должности до секретаря обкома. Брежнев никогда не отступал от той политической линии, в разработке которой Хрущеву принадлежала значительная роль. Так было и во время двадцатого съезда.

Затем Брежнев рассказал о своей личной роли в изгнании "антипартийной группы" летом 1957 года. Он рассказал, что всего за три дня до решающего заседания ЦК у него случился тромбоз сердца. По желанию Хрущева и вопреки предписаниям врачей он отправился на заседание ЦК. Он выступал вторым, и хотя ничего не видел перед собой, говорил более часа, страстно защищая Хрущева и его правильную политику от оппозиции. Однако, по словам Брежнева, впоследствии Хрущев совершил ошибки, которые привели к его освобождению с постов главы партии и премьер-министра, но это произошло демократическим путем. Брежнев попытался нейтрализовать основную критику венгров, подчеркнув, что хотя в публичном общении о заслугах Хрущева не говорилось, на самом деле они подробно рассматривались на заседании Президиума. В своем докладе на заседании ЦК Суслов также пространно их оценил. Тот факт, что Хрущев остался членом ЦК, также означал, что его заслуги были признаны. Брежнев также пытался убедить венгерскую делегацию, что эта часть истории не может быть предана гласности из-за антихрущевской атмосферы, сложившейся на заседании ЦК, которое формально освободило его от должности. Там, если бы Президиум не смягчил действия членов ЦК, была бы принята гораздо более жесткая резолюция. Брежнев объяснил, что в такой атмосфере не могло быть публичного упоминания о заслугах Хрущева, хотя и признал, что если бы они были перечислены, то резолюция, несомненно, была бы воспринята за рубежом гораздо лучше. Он добавил, что, возможно, в будущем они найдут способ упомянуть о заслугах Хрущева.

Брежнев пришел к выводу, что большинство братских партий также правильно истолковали отставку Хрущева. Отсутствие консенсуса по поводу метода можно было обнаружить только в некоторых братских партиях. Для КПСС вопрос о Хрущеве был закрыт, они не хотели возвращаться к нему, и он пообещал, что они не начнут кампанию против Хрущева.

В своем пространном ответе Кадар, подробно изложив один за другим четырнадцать пунктов меморандума от 9 ноября, подчеркнул, что подобной ситуации в отношениях двух стран не было уже много лет, поэтому важно, чтобы советские товарищи правильно поняли венгерскую позицию. Венгерская сторона признала необходимость отставки Хрущева и теперь полностью понимала ее. Он признал, что отставка - внутреннее дело КПСС, но при этом обратил внимание Брежнева на глобальную ответственность КПСС. "Сегодня нет Коминтерна, но мы по-прежнему управляем нашим движением как единая всемирная партия, поэтому мы не можем быть равнодушными к тому, что происходит в другой братской партии. Это касается, в частности, КПСС. Советский Союз занимает такое положение в мире, что, что бы он ни делал, это отзывается во всем мире, и советские руководители никогда не должны забывать об этом. Что касается формы, то отставка Хрущева - это только внутренний вопрос, но он касается всех в политическом, моральном и эмоциональном плане, а значит, касается и венгров". Это было не меньше, чем формулирование доктрины Кадара, нравится им это или нет, но суверенитет Москвы также ограничен, поэтому, даже принимая решения внутри страны, руководители Советского Союза должны учитывать интересы всего советского блока.

Кадар рассказал, что после того, как ХСВП получила директиву КПСС, они должны были объяснить отставку Хрущева, не забывая при этом о мыслях венгерского народа. Хрущев не обидел ПК ВСП, не развалил партийные организации и не реорганизовал венгерское сельское хозяйство. Венгры знали и другую сторону его действий. Они были знакомы с его ролью в выработке линии ХХ съезда, оказании помощи во время венгерских событий 1956 года, развитии сотрудничества между двумя странами. Его визиты в Венгрию укрепляли дружбу двух народов и престиж Советского Союза и КПСС. В этих событиях ВПШ не могла найти недостатков.

Кадар отметил, что с политической точки зрения отставка Хрущева имела серьезные последствия для Венгрии. Возникла неопределенность. Люди задавались вопросом: изменится ли венгерская или советская политика? ХСВП объяснил, что изменений не будет. Используя директиву КПСС, она внутренне пролила свет на причину отставки. Она также сообщила общественности, что у Хрущева действительно есть заслуги.

Затем Кадар начал просвещать новых советских лидеров, заявив, что, вопреки их критике на этот счет, на Хрущева вовсе не бросали тень, когда он появлялся на зарубежных визитах в сопровождении жены или кого-то из членов семьи. Напротив, "простые люди, живущие в капиталистических странах, больше симпатизируют тем политикам, в которых они видят человеческую сторону, человеческие черты. Люди больше верят тем политикам, которые говорят о необходимости мира, когда знают, что у них есть дети и внуки".

Реагируя на то, что Брежнев долго рассказывал об ошибках Хрущева, Кадар поставил Брежнева перед проблемой: все, что происходило в Советском Союзе, рассматривалось странами советского блока как коллективная ответственность руководства. "Мы не были знакомы с частью ошибок товарища Хрущева, вернее, мы не знали, в какой степени те или иные решения отражали его личную точку зрения или мнение ЦК КПСС. Мы всегда читали в газетах, что резолюции были приняты ЦК КПСС". Говоря это, он открыто намекал, что на самом деле за все ошибки, в которых сейчас обвиняют только Хрущева, несет ответственность все советское руководство.

Кадар сказал Брежневу, что отставка Хрущева вызвала огромное удивление и шок в Венгрии, где он был очень популярен, и люди сочувствовали ему. Они считали, что он боролся за дело социализма и, возможно, совершил несколько ошибок; но КПСС должна была хотя бы сказать, что он сделал и несколько хороших вещей. С трудом скрывая, что считает способ удаления нецивилизованным, он объяснил, что "в нашей стране, где общественные отношения находятся в переходном состоянии, для популяризации системы необходимо решать человеческие вопросы гуманным способом". Затем он привел пример западных государств, сказав, что "буржуа избавляются от своих престарелых лидеров более элегантным способом". Черчилль и Эйзенхауэр были когда-то лидерами империалистов. Черчилль тоже постарел, у него было много навязчивых идей, и он, конечно, совершил много ошибок. Тем не менее, с ним мило попрощались, отправили на пенсию, и даже королева приняла его.

Далее он объяснил, что способ, которым был уволен Хрущев, создает проблемы с человеческой точки зрения, поскольку некоммунисты критически оценивают коммунистов. "Они также знают, что коммунисты работают день и ночь, работают даже с тромбозом сердца, полностью отложив свою личную жизнь, до тех пор, пока они в состоянии это делать. Если мы выбрасываем этих людей, как выжатый лимон, когда они не могут выдать максимальный потенциал или совершают ошибки, это плохо, потому что люди, простые люди не могут этого понять".

Затем он предупредил Брежнева, что осуждение деятельности Хрущева может привести к обратному результату: "Мы не можем отрицать, что он был нашим человеком, лидером нашей системы. Мы можем говорить что угодно, но простые люди ставят свои ошибки на счет нашей системы".

Затем Кадар подробно остановился на проблеме культа личности, утверждая, что нынешняя советская позиция порождает недоразумения. Нельзя называть ошибки Хрущева культом личности. Культ Сталина был чужд коммунистической системе, и он нанес ей огромный ущерб. Устранив культ личности Сталина, было бы ошибкой объявлять, что после него наступил культ личности Хрущева. Люди подумают, что культ личности действительно присущ системе". Он объяснил, что венгерская партия пользуется уважением масс, потому что она противостояла и контрреволюции, и культу личности. "Наш народ спокоен [выделено мной], потому что видит, что есть гарантия против возвращения культа личности". Это была едва скрытая отсылка к революции 1956 года, когда люди восстали против сталинской системы и вовсе не были спокойны.

Затем Кадар выдвинул сценарий, который, по его мнению, был бы правильным решением проблемы: было бы очень хорошо, если бы в первой резолюции об отставке прозвучала мысль о том, что, хотя Хрущев всегда работал на благо советской власти, он постарел, приобрел дурные привычки и совершал ошибки, а потому уже не в состоянии полноценно работать на благо общего дела. Можно было также предположить, что он сам признал это и просил уволить его с учетом возраста и состояния здоровья. Можно было также заявить, что КПСС неизменно следует линии ХХ, ХХI и ХХII съездов, духу резолюций 1957 и 1960 годов и с неослабевающей энергией борется за мир. Резолюция такого рода была бы принята лучше.

Кадар заключил, что, несмотря на позицию КПСС, ВСП оценивает работу Хрущева на протяжении всей его жизни как положительную. Он посвятил всю свою жизнь общему делу. "Мы уважаем его за это. Если бы мы увидели его на улице, мы бы не отвернулись от него. Мы не можем переходить от одного дня к другому и плевать на такого человека, как он, который всегда боролся с нами. Исключение составляет человек, перешедший с одной стороны на другую, ставший предателем. В случае с Имре Надь мы не колебались и поступили с ним должным образом".

Наконец, Кадар еще раз повторил "диалектическую" позицию венгерской партии: "Мы говорим, что считаем всю работу товарища Хрущева положительной. Мы видим разные стороны деятельности товарища Хрущева. Мы никогда больше не будем возвращаться к этому вопросу. Мы понимаем обоснование КПСС своего решения и согласны с ним".

Хотя Брежнев вряд ли был удовлетворен венгерской позицией, он поблагодарил Кадара за подробное объяснение и оценку, а также за его открытость и честность. Он сказал, что благодаря рассказу Кадара он лучше понимает, как возникла эта проблема в Венгрии. КПСС с удовлетворением приняла резолюцию ВСП; по ее мнению, это честная, дружественная позиция. Он выразил уверенность, что отношения двух родственных партий и лидеров двух стран в будущем будут более интенсивными и дружественными.

Помимо отставки Хрущева, на встрече обсуждались и другие острые вопросы, среди которых наиболее важным было дело о возможном возвращении в Венгрию бывшего сталинского лидера Матьяша Ракоши, проживавшего в эмиграции в Советском Союзе после снятия его с должности в июле 1956 года. Это было удобное, но временное решение для венгерской партии, что стало очевидным, когда при известии о падении Хрущева Ракоши немедленно обратился к венгерской и советской партиям, настаивая на своем освобождении из ссылки и возвращении в Венгрию. Такое развитие событий крайне обеспокоило Кадара, и он хотел решить эту проблему раз и навсегда, получив от новых советских лидеров абсолютную гарантию того, что Ракоши никогда не будет позволено покинуть Советский Союз. Во-первых, он напомнил Брежневу, что с осени 1957 года между двумя руководствами не было никаких разногласий по поводу личности и роли Ракоши. Затем он привел проницательный аргумент, заявив, что если Советам в тягость держать его там, то ХСВП готова согласиться на его возвращение. Кадар заявил, что они не боятся Ракоши и могут устроить ему спокойную жизнь в каком-нибудь тихом районе. Прекрасно зная, что он не останется пассивным, Кадар добавил, что если он решит бороться против партии, они публично разоблачат его, и в конце концов он предстанет перед судом. План сработал, и Брежнев заявил, что мнение КПСС об оценке способностей и позиции Ракоши ничуть не изменилось с ноября 1957 года. Он заверил Кадара, что изгнание Ракоши в Советский Союз теперь будет постоянным решением. Таким образом, величайший противник Кадара умер там в 1971 году, всего за несколько месяцев до смерти бывшего наставника Кадара, Хрущева.

Наконец, Брежнев и Кадар обсудили новую ситуацию в отношении Китая. Кадар попытался сыграть роль посредника, подчеркнув, что было бы разумно использовать неожиданный позитивный настрой КПК и положить конец открытой полемике между Китаем и советским блоком. Признавая, что и после 14 октября сосуществовать с китайцами будет нелегко и можно ожидать долгих дебатов, он подчеркнул, что в коллективных интересах советского блока, чтобы дебаты проходили не так, как это было до сих пор. Кадар посоветовал Брежневу, что, если китайцы хотят сделать свои позиции более разумными, "давайте не будем усложнять им задачу. Мы должны на некоторое время сохранить фактическое перемирие".

Чтобы способствовать успешному сближению КПСС и КПК, Кадар также пытался убедить Брежнева отложить заседание подготовительного комитета большой встречи коммунистических и рабочих партий, запланированной на 15 декабря, поскольку было ясно, что китайцы не примут в ней участия.⁹² Наконец, он призвал Брежнева ответить на визит КПК взаимностью, направив в Пекин делегацию КПСС.⁹³.

Брежнев подробно рассказал о трех встречах КПСС с китайской делегацией. Его вывод заключался в том, что поездка лидеров КПК в Москву носила ознакомительный характер и что в результате переговоров не появилось больших надежд на преодоление раскола между Китаем и советским блоком. Китайцы ожидали, что после смещения Хрущева КПСС изменит свою политическую линию, и хотели выяснить, в каком направлении и в какой степени это произойдет. Они с сожалением увидели, что ничего нового не произошло, поскольку КПСС не изменила свою прежнюю политику. Они даже открыто угрожали новым советским руководителям, что если они будут придерживаться старой линии в политике, то "им тоже будет легче". По мнению КПК, единство могло быть укреплено только в том случае, если КПСС изменит свои политические позиции.

Кадар последовательно проводил политику борьбы на два фронта: убеждая Советы воспользоваться возможностью сближения с китайским руководством, он в то же время стремился не допустить, чтобы китайцы, надеявшиеся на изменение советской политики в "правильном направлении", превратили церемонию 7 ноября в антихрущевскую демонстрацию. Согласно первоначальному китайскому и советскому замыслу, лидеры стран-гостей, присутствовавших на мероприятии, также должны были выступить с речами, но Кадар, ссылаясь на резолюцию, принятую на заседании ПК ВСРП 30 октября, в письме, написанном Брежневу в тот же день, прямо предложил не произносить таких речей. В качестве объяснения он сказал: "Затрагивание известных теоретико-политических вопросов дискуссии даже в скрытой форме сделало бы поездку бесполезной, поскольку целью ее будет демонстрация готовности стремиться к единству". А затем, обращаясь к китайцам, он сказал: "В свете недавнего смещения товарища Хрущева было бы чрезвычайно вредно для нашего общего дела, если бы кто-нибудь намекнул "как победители", что у них "теперь" лучшие условия". Независимо от вышеупомянутых причин, вероятно, существовал и третий, невысказанный мотив: если уж лидерам братских стран пришлось выступать, они, очевидно, не могли не выразить в той или иной форме свое одобрение решения о смещении Хрущева и, естественно, поклясться в верности новому руководству, что было бы очень трудно сделать Кадару после столь короткого периода времени, прошедшего после шокирующих событий. В итоге рекомендация венгров была принята, и речи родственных партий на торжествах не произносились.

Отношение Кадара к Хрущеву хорошо продемонстрировал тот факт, что венгерская делегация привезла подарки Хрущеву среди других советских лидеров, хотя, правда, для спокойствия они назвали в качестве официального адресата жену Хрущева. Тем не менее, это вызвало большой переполох, и ответственный административный работник сказал, что он должен сообщить об этом. "Мы сказали, что он может не стесняться сообщить об этом".

Кадар не отрекся от своего бывшего наставника и позже. В своем письме от 8 декабря 1967 года лидеру венгерской партии (отправленном обычной почтой) Хрущев выразил соболезнования в связи со смертью бывшего премьер-министра Ференца Мюнниха. Кадар, хотя и был удивлен инициативой, ответил на письмо, но для порядка ответ и просьбу переслать две подарочные коробки отправил Брежневу. Однако советский партийный лидер, сославшись на то, что "ЦК и аппарат КПСС не имеют прямой связи с Хрущевым", предложил венгерскому посольству в Москве отправить груз адресату. Это действительно произошло 4 февраля 1968 года.

Прочитав новым советским лидерам лекцию об их ответственности за страны советского блока, Кадар не стал фаворитом Брежнева, а отношения между двумя лидерами так и не приблизились к тем, что были между Кадаром и Хрущевым. Парадоксально, но в брежневскую эпоху возможности для маневра у Венгрии не уменьшились, а наоборот: начиная с середины 1960-х годов они постепенно расширялись как во внутренней политике страны, так и в международных отношениях. Это развитие явно не зависело от личных чувств; скорее, оно было результатом процесса эмансипации стран советского блока, который начался в середине 1950-х годов и более или менее завершился к концу 1960-х.

Глава 7. Основные черты внешней политики кадастров

Внешняя политика и национальные интересы

При ближайшем рассмотрении венгерской коммунистической модели на предмет наличия в этом режиме атрибутов, органичных для "традиционной" демократии, вскоре выясняется, что таковые в нем отсутствуют, а значит, парламентская демократия и коммунистическая диктатура после 1948 года просто несовместимы. Поэтому вполне понятно, что сегодня глубокие исторические исследования и анализ режима в той или иной ситуации фокусируются прежде всего на характеристиках модели внутренней диктатуры.

В отличие от этого, в отношении оценки внешней политики такого сравнительного консенсуса среди исследователей не существует. На мой взгляд, категории внешней политики, независимой внешней политики и суверенитета, а также понятие национального интереса могут быть оценены только в рамках данного режима, а не применительно к традиции и состоянию демократического государства. Принимая во внимание это утверждение, не составит труда доказать, что страны советского блока не могли проводить независимую внешнюю политику, и, следовательно, было бы пустой тратой энергии предлагать академическое подтверждение этого. Следовательно, вопрос следует сформулировать так: принимая отсутствие свободы и независимости как данность и учитывая очевидную советскую зависимость и детерминированность, какие варианты использования имеющегося внешнеполитического пространства для маневра были у соответствующих лидеров, и в какой степени они хотели или могли преследовать национальные интересы в рамках данных ограничений? Вероятно, еще важнее установить, в какой степени каждая страна в отдельности и совместно могла влиять и формировать отношение сменявших друг друга советских руководителей к международной политике и особенно к отношениям между Востоком и Западом. Для того чтобы дать достоверные ответы на эти вопросы, необходимо провести более тщательные исследования во всех странах бывшего советского блока, поскольку результаты такого рода исследований появляются только сейчас в виде академических публикаций. Хотя сравнительные исследования имели бы больший вес в оценке деятельности отдельных стран в области истории внешней политики, они все еще находятся в зачаточном состоянии. Как следствие, в общественном мнении и даже в научных подходах преобладают стереотипы. Когда говорят о международных отношениях советского блока, всем на ум приходит девиантное внешнеполитическое поведение Румынии. Оно действительно было впечатляющим, и отсюда следовал логический вывод, что такое поведение было единственным или, по крайней мере, наиболее эффективным методом реализации собственных интересов внутри блока. Однако, принимая во внимание результаты международных исследований, все более вероятным кажется, что это был лишь один из вариантов. Более того, если отбросить выражение девиантности как ценности как таковой, то преимущества, полученные румынским обществом благодаря такой "независимой" внешней политике, весьма сомнительны. Напротив, сложная, но во многом неоспоримо позитивная роль Румынии в Варшавском договоре, Комеконе и выработке общей политики, особенно в 1970-е и 1980-е годы, только начинает проясняться.

Поэтому я уверен, что исследование других квазимоделей, таких как восточногерманская, польская, венгерская или даже болгарская, может дать не менее поразительный результат. Специфическая роль ГДР подвергается тщательному исследованию на Западе и дает основания для повышения значимости политики ГДР в плане ее решающего влияния на повседневную советскую политику. Иными словами, ряд событий, которые ранее трактовались как инициированные советским руководством, на самом деле были спровоцированы руководством ГДР; в частности, доказанным фактом является решающая роль восточногерманского руководства в ходе Берлинского кризиса. Таким образом, сегодня можно с уверенностью утверждать, что способность руководства ГДР отстаивать свои собственные интересы была в целом гораздо более эффективной, чем у румынских лидеров.

Один из важнейших уроков, извлеченных из изучения венгерской внешней политики, заключается, прежде всего, в создании международных условий для достижения главных приоритетов этой внешней политики: поддержания политической стабильности любой ценой и проведения относительно автономной внутренней и экономической политики. Что касается состава правительства Кадара, пришедшего к власти 4 ноября 1956 года, то здесь прослеживается явная преемственность с руководством, реорганизованным после отставки Ракоши в июле 1956 года. Однако вскоре стало очевидно, что выполнение поставленной задачи - обновление коммунистической диктатуры для долгосрочного функционирования - может быть эффективно достигнуто только путем применения новых методов после революции. Главным средством создания политической стабильности и умиротворения общества стала недавно введенная Кадаром политика особого качества жизни, которая практически мгновенно обеспечила гораздо лучшую и терпимую жизнь подавляющему большинству тех, кто был готов отличиться от революции, а тех, кто был признан "виновным" или сопротивлялся, сурово наказывала.Однако постоянно растущий уровень жизни мог быть гарантирован только хорошо функционирующей экономикой, поэтому вскоре стало ясно, что долгосрочное развитие венгерской экономики, которая очень сильно зависела от внешних источников и внешней торговли, может быть достигнуто только в том случае, если руководство страны сможет эффективно использовать как восточные, так и западные связи. В отношении Советского Союза это означало, прежде всего, стабильное обеспечение венгерской экономики сырьем и энергоресурсами по "дружественным" ценам (то есть значительно ниже мировых), а в отношениях с Западом - хотя бы частичное (повторное) включение в мировые экономические процессы путем внедрения передовых технологий, необходимых для модернизации и более эффективного функционирования.

Уроки, извлеченные из опыта революции, обстоятельства рождения режима Кадара и политические взгляды венгерских лидеров в совокупности привели к тому, что главным принципом венгерской внешней политики стала середина пути.⁴ С одной стороны, эта политика постоянно декларировала лояльность Советскому Союзу, а с другой - стремилась к более эффективному использованию пространства для маневра, к реализации национальных интересов (естественно, в понимании руководства) при условии, что она не будет открыто противостоять интересам СССР.

Международная обстановка для реализации этой осторожной, но прагматичной внешней политики была благоприятной не только в 1960-е годы, но и, в некотором смысле, в течение всех лет после 1956 года. Хотя частичная международная изоляция Венгрии в период с 1956 по 1963 год, казалось бы, противоречит этому, определяющие и долгосрочные факторы положительно влияли на возможности руководства страны для маневрирования. В этом отношении наиболее важным событием было то, что в Советском Союзе - особенно после неудавшегося путча против Хрущева в июне 1957 года - процесс десталинизации и строительство постсталинской системы продолжались и даже ускорились под руководством Хрущева. Кроме того, политика мирного сосуществования в международной политике была подтверждена на Московской конференции коммунистических и рабочих партий в 1960 году, а также на Двадцать первом и Двадцать втором съездах КПСС в 1959 и 1961 годах соответственно. Помимо нового заявления о предотвращении третьей мировой войны, это означало мирное соперничество двух лагерей, встречи политиков, переговоры, развитие экономических и культурных связей между двумя блоками. Все это привело к постепенному формированию почти нормальных отношений по сравнению с антагонистическими различиями между двумя идеологиями. В этот период заметный рост международного престижа Советского Союза, в основном усиленный "шоком Спутника", в значительной степени способствовал проведению этой политики.

Все это позволило советскому руководству продолжить трансформацию отношений с союзниками, начавшуюся еще в 1953 году. Теоретической основой этого шага стала декларация советского правительства от 30 октября 1956 года, и хотя политика равенства и невмешательства во внутренние дела, заложенная в этом документе, так и не была реализована в реальности, в постсталинскую эпоху эти отношения претерпели значительные изменения. Решения по стратегическим вопросам оставались в руках СССР, однако в вопросах тактики - в определенных границах, включая и формирование внутреннего развития - союзники получили более значительную независимость, чем раньше. Таким образом, к началу 1960-х годов они приобрели своего рода статус ограниченного партнерства. Начавшийся в 1953 году процесс постепенной эмансипации государств советского блока продолжился и ускорился в начале-середине 1960-х годов по трем направлениям: в отношениях с Советским Союзом, с западными странами и с государствами, не являющимися союзниками. Советские советники были отозваны, прежнее ручное управление было заменено сложной системой дистанционного контроля. Не было создано ни одной коммунистической всемирной организации, даже региональной, каким был Коминформ; текущие вопросы обсуждались на регулярных встречах руководителей социалистических стран на высшем уровне, на заседаниях Варшавского договора и Совета экономической взаимопомощи. Там представители стран-участниц нередко брали на себя инициативу в организации серьезных дискуссий, ставкой в которых было представление специфических интересов каждой страны. В экономических отношениях на смену прежней, едва скрываемой советской эксплуатации пришел хорошо известный, но, конечно, по-другому названный принцип и практика взаимных преимуществ и недостатков. После венгерской революции важнейшей целью для Москвы стало сохранение политической стабильности, что позволило бы укрепить советский контроль над странами Восточного блока. Для этого не только выдавались пособия, но и время от времени предоставлялась экономическая помощь союзникам, столкнувшимся с серьезными внутренними проблемами. По этой же причине советское руководство, как бы оно ни было недовольно, смирилось с тем, что в большинстве стран Восточно-Центральной Европы уровень жизни населения будет значительно выше, чем в Советском Союзе. Это явно означало появление новой модели: обратных отношений между империей и колонией. Помимо улучшения условий жизни в зависимых государствах, структура экономических отношений также демонстрировала абсурдный поворот: Советский Союз поставлял своим союзникам дотируемые сырьевые и энергетические ресурсы, за которые они получали в основном промышленные товары.

Таким образом, следование советскому стандарту становилось для союзников все более добровольным и основывалось на признании того, что, поскольку шансов вырваться из советской сферы интересов не было (см. пример Венгерской революции), самое большее, что можно было сделать, - это использовать предоставленное пространство для маневра наиболее эффективным образом. Появление отдельной китайской политической линии после 1956 года, последующие публичные дебаты с 1960 года и, наконец, разрыв с Советским Союзом лишь подчеркнули важность более гибких возможностей, предоставляемых постсталинской моделью советского союза. Это также способствовало тому, что, кроме Албании, Пекину не удалось переманить ни одно другое государство из советского блока.

От состава и темперамента партийного руководства каждого члена советского блока зависело, как они будут маневрировать и в соответствии с какими приоритетами проводить свою политику. В этом отношении, с точки зрения поиска эффективной стратегии, Кадар и его команда начали вполне успешно, поскольку опыт венгерской революции дал огромный импульс к построению уникальной венгерской постсталинской модели. Как следствие, новая политика для большей части населения - наряду с широко распространенными репрессиями - обеспечила значительно лучшие условия жизни уже в 1957 году.⁸ Венгерский историк Мелинда Кальмар применила термин реконструкция (szanálás) для раннего периода правления Кадара, который явно лучше отвечает требованиям научного анализа, чем ранее использовавшиеся понятия реставрации и консолидации, которые непреднамеренно имели противоположный политический подтекст.

В период с 1956 года до середины 1960-х годов спокойствие советско-венгерских политических отношений, помимо неизменно лояльного поведения венгерского руководства, обеспечивалось прежде всего особенно тесной дружбой между Никитой Хрущевым и венгерским лидером Яношем Кадаром. Несмотря на совершенно разные характеры и большую разницу в возрасте между ними, их идеи относительно модернизации функционирования коммунистической диктатуры были настолько схожи, что из всех лидеров советского блока Кадар был наиболее способен идентифицировать себя с политикой Хрущева. В то время Ракоши желал лишь стать лучшим учеником Сталина. Однако к середине 1960-х годов Кадар успешно превратил Венгрию в государство хрущевской модели, чего советский лидер так и не смог добиться в своей собственной стране.

Таким образом, Хрущев смог представить Венгрию как образцовую страну, добившуюся наибольшего прогресса в десталинизации в советском блоке, где всего через несколько лет после 1956 года была достигнута полная политическая стабильность, а уровень жизни постоянно повышался.¹² Возможно, еще более примечательно, что позиция Венгрии номер один в отношении достижений в десталинизации была также признана в меморандуме Белого дома в апреле 1964 года.

После замены Хрущева в октябре 1964 года Кадар разъяснил и удовлетворенно признал, что в отношениях между Советским Союзом и Венгрией не произойдет никаких негативных изменений. В обмен на лояльность страна могла рассчитывать на сохранение своей относительной внутренней независимости, а дальнейшая советская экономическая помощь могла быть предоставлена в индивидуальном порядке.

На пути к эмансипации

1963 год стал для Венгрии несомненной цезурой: в декабре 1962 года венгерский вопрос был окончательно снят с повестки дня Генеральной Ассамблеи ООН в результате секретной сделки между США и Венгрией, за которой последовал визит Генерального секретаря ООН У Тана в Будапешт в июле 1963 года - символическое действие, фактически завершившее период дипломатической изоляции Венгрии после венгерской революции 1956 года.

Этот исторический компромисс создал благоприятные условия для нормализации отношений Венгрии с западными странами. И это произошло как раз в тот момент, когда возникла серьезная потребность в развитии связей со странами Восточно-Центральной Европы, причем не только со стороны Великобритании, Франции и США, но и со стороны Федеративной Республики Германии, которая ранее принципиально держалась в стороне от этого. На основании достижений во внутриполитической жизни Венгрия имела особенно большие шансы в этом соревновании, поскольку в подготовленном в апреле 1964 года для президента Джонсона меморандуме США о содействии развитию двусторонних отношений утверждалось, что "Венгрия, пожалуй, дальше всех других сателлитов продвинулась в десталинизации коммунистической системы и движение в этом направлении продолжается".

Впечатляющая серия дипломатических успехов, последовавших за выходом Венгрии из международной изоляции, началась с двухдневного визита Генерального секретаря ООН У Тана в июле 1963 года. В конце года начался процесс, в ходе которого отношения Венгрии с западными странами, с которыми существовали дипломатические связи, были повышены до уровня посла: Великобритания, Франция и Греция (1963); Австрия, Швеция, Италия, Канада, Дания и Япония (1964); Нидерланды и Норвегия (1965); Исландия, Люксембург и США (1966); Бельгия и Турция (1967).

В 1963 и 1964 годах Венгрия - первая в советском блоке - начала интенсивные переговоры с Ватиканом о нерешенных церковных вопросах и, прежде всего, об урегулировании дела Миндшенти. Об изменившихся условиях свидетельствует тот факт, что венгерская дипломатия обратилась к США за посредничеством, чтобы помочь убедить Святой Престол достичь соглашения. В первую очередь из-за жесткости позиции кардинала Миндшенти, соглашение было достигнуто только в 1971 году, благодаря чему он смог покинуть здание американского посольства в Будапеште и выехать за границу. Наконец, успешно завершились переговоры с Ватиканом. Таким образом, из советского блока Венгрия первой подписала в сентябре 1964 года соглашение, которое, хотя и оставляло открытым ряд вопросов, сыграло важную роль в улучшении условий деятельности венгерской католической церкви.

Хотя Венгрия установила дипломатические отношения с ФРГ, важнейшим западным торговым партнером страны, только в декабре 1973 года, после общего урегулирования германского вопроса, с помощью торгового соглашения, заключенного осенью 1963 года, о чем говорилось в главе 6, две страны установили межправительственные отношения и договорились о создании торговых представительств в странах друг друга, что привело к быстрому развитию экономических отношений в последующие годы.

Дипломатические отношения значительно активизировались: министры, правительственные делегации, представители различных общественных организаций регулярно наносили визиты на взаимной основе, а западные журналисты, общественные деятели, ученые и художники регулярно приезжали в Венгрию. Прорыв произошел и в сфере туризма: начиная с 1964 года количество туристов с Запада значительно увеличилось, а в том же году выезд венгерских граждан на Запад был законодательно урегулирован. С этого момента венгерским гражданам разрешалось ездить на Запад раз в три года, а в восточно-центрально-европейские социалистические страны - за исключением Советского Союза - они могли ездить без визы. На основе американской оценки, упомянутой ранее, в 1964 году начался процесс нормализации отношений с Соединенными Штатами. С одной стороны, это облегчило президенту Джонсону проведение политики "наведения мостов", объявленной в июле 1966 года; с другой стороны, соглашение между двумя странами осложнялось такими проблемами, как проблема Миндшенти, вопросы имущественного права, на основании которых США требовали значительную сумму в качестве компенсации за имущество своих граждан, а также за разрушения, причиненные во время Второй мировой войны, и убытки, вызванные национализацией. После эскалации вьетнамской войны в феврале 1965 года условия переговоров еще более ухудшились, так как венгерское правительство, наряду со странами советского блока, резко осудило бомбардировки Северного Вьетнама. Однако оценка вьетнамского конфликта социалистическими странами в гораздо меньшей степени основывалась на идеологии, чем можно было бы предположить, исходя из бесчувственности современной пропаганды. Это объясняет, почему, хотя в венгеро-американских отношениях оставался открытым ряд экономических вопросов, в декабре 1966 года, в самый разгар американской бомбардировочной кампании, дипломатические отношения между двумя странами были подняты до уровня посольства, хотя американский посол был инаугурирован только в октябре 1967 года, а венгерский - в августе 1968 года.

Все это означало, что в период с 1963 по 1968 год Венгрия совершила двойную эмансипацию. Во-первых, изоляция Запада, вызванная подавлением венгерской революции, была полностью прекращена, и страна вновь стала рассматриваться как просто один из членов советского блока. В то же время эмансипация стран советского блока (за исключением ГДР) к этому времени была в основном завершена - в их отношениях с Западом, со странами третьего мира и с Советским Союзом. В отношении последнего, разумеется, это означало не равный статус, а особое положение относительного партнерства.

Трехсторонний детерминизм венгерской внешней политики

Венгерская внешняя политика в течение десятилетий после революции 1956 года все еще обычно представляется как определяемая исключительно зависимостью от Советского Союза. Однако обширные архивные исследования в этой области, проведенные мною с 1990 года, показывают, что ее можно правильно объяснить и понять только в рамках новой теоретической концепции: "трехсторонний детерминизм".²² Если (1) принадлежность к советской империи якобы подразумевала вынужденные ограничения, то (2) зависимость от Запада в отношении передовых технологий, торговых контактов и последующих займов создавала не менее прочную связь. В то же время (3) венгерская внешняя политика должна была балансировать между достижением конкретных национальных целей и борьбой за всевосточно-центрально-европейское лобби. Хотя этот тройственный детерминизм венгерской внешней политики всегда существовал в той или иной форме и масштабе, с середины 1960-х годов значение трех факторов стало относительно одинаковым. Эту теорию можно также интерпретировать в более широком контексте и, с определенными ограничениями, применить ко всему советскому блоку. Эти три определения справедливы для венгерской, польской, румынской, восточногерманской и, в меньшей степени, чехословацкой и болгарской внешней политики, особенно с начала середины 1960-х годов.

1. В отношениях с Советским Союзом Венгрия - даже после внезапной смены покровителя Яноша Кадара, Никиты Хрущева, в октябре 1964 года и вплоть до 1989 года - играла роль верного, надежного и предсказуемого партнера. Два основных фактора оправдывали убежденность Кадара в том, что сохранение этой политической линии наиболее выгодно. Один из них был связан с необходимостью укрепления западных экономических связей, которые имели ключевое значение для модернизации венгерской экономики. В 1960-е годы этот процесс требовал подтверждения непоколебимой лояльности Венгрии, а также неделимости блока, поскольку Л. И. Брежнев на заседании ПКК ЗП в Варшаве в январе 1965 года целенаправленно подчеркивал, что "империалисты пытаются расширить свои контакты с социалистическими странами, чтобы повлиять на их внутреннюю жизнь в выгодном для них направлении и подорвать их единство, предлагая экономические, технологические и научные стимулы. Поэтому крайне важно предотвратить их идеологическое проникновение и подрывные начинания."²⁵ Вторым, не менее важным фактором была подготовка к реформированию хозяйственного механизма. Планы реформирования венгерской экономики оказались самым значительным структурным изменением в советском блоке с момента установления коммунистической системы сталинско-ленинского типа, и поэтому было крайне важно заверить советское руководство в том, что реформы касаются исключительно сферы экономики. Поэтому внешняя политика Венгрии в венгеро-советских отношениях была направлена на применение политики "конструктивной лояльности". Основные черты такого поведения предполагали предотвращение конфликтов, прежде всего по политическим вопросам, доверие, предсказуемость, гибкость и приспособление к советским требованиям, а также готовность к сотрудничеству. В этом контексте Венгрия на протяжении всего этого периода играла посредническую роль в Варшавском договоре, в Комеконе и на многосторонних переговорах, чтобы поддержать вечные советские цели. Однако конструктивная лояльность подразумевала, что, несмотря на все эти факторы, ограничения могут быть и фактически постоянно проверяются и постепенно ослабляются. Содержание этого принципа до 1988 года подразумевало, что "что не запрещено, то (возможно) разрешено". Другой важный аспект этой политики заключался в том, что венгерское руководство, пользуясь статусом доверия, приобретенным благодаря лояльности, постоянно пыталось повлиять на советское руководство и добиться уступок в рамках двусторонних отношений, что в большинстве случаев отвечало конкретным интересам Венгрии, а также других стран Восточно-Центральной Европы. И хотя эти усилия не всегда приносили результат, в ряде случаев удавалось оказывать позитивное влияние на московское руководство по принципиальным вопросам, влияющим на улучшение отношений между Востоком и Западом. Конструктивная лояльность давала и другой результат. Поскольку основные и вечные цели венгерского руководства после 1956 года предполагали сохранение условий для относительно независимого внутреннего развития, первостепенное значение имели советско-венгерские экономические отношения и, прежде всего, гарантия бесперебойных поставок советского сырья и энергоносителей по "дружественной" цене для поддержания отечественной экономики. В обмен на открытое предотвращение конфликтов в политических вопросах со стороны венгерского руководства Советы в большинстве случаев закрывали глаза на то, что специалисты, добивавшиеся более выгодных условий, были крайне жесткими партнерами на двусторонних экономических переговорах, и в целом им удавалось выторговать экономические уступки в обмен на политическое сотрудничество.

Хотя, возможно, Венгрия была примером для подражания, политику конструктивной лояльности в советско-восточноевропейских отношениях можно в определенном смысле применить ко всем несоветским членам Варшавского договора (за исключением Румынии), хотя, конечно, реализация этой политики существенно отличалась в каждом государстве и даже в разные периоды. С одной стороны, это означало лояльное следование советской линии во всех публичных заявлениях и на международной арене, избегание открытых дебатов с Москвой на многосторонних форумах советского блока (за исключением Комекона), а также гибкость, постоянное приспособление к советским требованиям и готовность к сотрудничеству. С другой стороны, это означало постоянное тестирование границ советской терпимости, в основном по двусторонним каналам, лоббирование и борьбу за свои национальные интересы (как их определяли коммунистические лидеры данного государства), а также инициативы по конфиденциальному продвижению своих собственных целей, которые часто существенно отличались от советских интересов.

2. С начала 1960-х годов экономические потребности Венгрии диктовали постоянное укрепление отношений с Западом. В основе этого стремления лежало осознание того факта, что только функционирующая и постепенно развивающаяся экономика обеспечит политическую стабильность и постоянный рост уровня жизни, как это предусматривала кадаистская политическая концепция. Стремительно развивающиеся современные технологии играли все большую роль в формирующейся глобальной экономической среде. Однако в этом вопросе страна бесспорно зависела от связей с Западом, поскольку, за исключением военной техники и космических исследований, советские технологии отставали от западных, по крайней мере, настолько, насколько это было в начале 1950-х годов, и этот разрыв постепенно увеличивался.²⁸ В силу особенностей экономики дефицита даже те товары, которые соответствовали требуемым стандартам, не всегда были доступны, и поэтому Советский Союз просто не мог их поставлять.

Поскольку Венгрия не обладала значительными запасами сырья и энергоресурсов, экономика страны была одной из самых открытых в советском блоке, и поэтому она в значительной степени зависела от внешней торговли. Хотя основная часть коммерческой торговли велась со странами Коминтерна, с начала 1960-х годов постоянно растущая потребность в твердой валюте (необходимой для противодействия импорту с Запада), а также в кредитах стала движущей силой стремления Венгрии развивать экономические и торговые отношения с капиталистическими государствами, особенно в Западной Европе.

Политика селективного западного экономического эмбарго (КОКОМ), проводимая в отношении стран восточного блока, также стала стимулом для развития отношений с Западом, поскольку венгерское руководство могло рассчитывать на снятие ограничений только в случае радикального, позитивного изменения отношений между Востоком и Западом. Таким образом, с середины 1960-х годов Венгрия - в рамках преобладающего порога советской толерантности - интенсивно расширяла отношения с западноевропейскими странами и стала одним из главных сторонников политики сближения.

3. Анализ участия Венгрии во всевосточно-центрально-европейском конкурсе лобби - задача более сложная, чем анализ ее отношений с Западом и Советским Союзом. С начала 1960-х годов среди европейских союзников Советского Союза сложилась чрезвычайно сложная и переменчивая система отношений. Различные страны стремились реализовать свои экономические, политические и стратегические интересы в борьбе не только с Москвой, но и друг с другом. В результате постоянного лоббирования и междоусобиц, проявлявшихся для международного сообщества только в отклоняющемся от нормы пути Румынии, в советском блоке сформировалось несколько постоянных и множество временных виртуальных коалиций. Речь идет о виртуальном сотрудничестве группы государств, имеющих схожие интересы в определенном вопросе, без явного выражения этого сотрудничества. Члены такой коалиции не вступали в многосторонние или даже двусторонние переговоры друг с другом для согласования своих интересов, поскольку любая подобная деятельность могла быть расценена Москвой как опасное дробление. Тем не менее они признавали свои общие интересы и действовали соответственно. Иными словами, общие интересы представлялись индивидуально на заседаниях многосторонних форумов советского блока, в двусторонних отношениях с Москвой и другими странами советского блока, а также по отношению к западным государствам. Таким образом, деятельность подобных виртуальных коалиций никогда не была сформулирована или артикулирована в какой-либо официальной форме; более того, само их существование даже не осознавалось в период холодной войны.

Две особенно важные и прочные группы были сформированы на основе экономического и социального развития: более развитая группа включала Чехословакию, Польшу, Венгрию и ГДР, а Болгария и Румыния составляли менее развитую группу. Но даже такое деление было не совсем простым. Внутри более развитой группы относительно неразвитые Польша и Венгрия были склонны вставать на сторону других членов группы в вопросах, касающихся направления развития Комекона и интеграции, но эти две страны часто вставали на сторону менее развитых стран, когда это было необходимо для защиты их собственных экономических интересов.

С начала 1960-х годов решающим вопросом для советского блока стало урегулирование германского вопроса. Как уже говорилось в главе 6, к началу 1960-х годов советский блок четко разделился на ориентированный на экономику (Венгрия, Румыния и Болгария) и озабоченный безопасностью субблок (ГДР, Польша и Чехословакия) в том, что касается германского вопроса. Венгрия, а также Болгария и Румыния не имели серьезных неурегулированных вопросов с ФРГ, поэтому они были серьезно заинтересованы в экономическом сотрудничестве, расширении торговли и перенимании передовых технологий. В вопросе европейской безопасности мнения разделились по аналогичному принципу, что отражало тот факт, что решение германского вопроса было центральным элементом этой проблемы. Таким образом, в рамках советского блока Венгрия проводила политику создания коалиций, основанную на прагматизме и руководствуясь своими интересами по мере их возникновения. Довольно сложная система взаимоотношений может быть проиллюстрирована несколькими примечательными примерами в исследуемый период.

На протяжении всего периода польско-венгерские двусторонние отношения были отличными, и оба руководства, как правило, придерживались одинаковых взглядов на международную политику и отношения между Востоком и Западом. Однако во многих случаях их позиции существенно расходились. Так, например, на ранней стадии подготовки к конференции по европейской безопасности венгерская дипломатия объединяла усилия с советской, чтобы сорвать слишком амбициозные усилия Польши.

В случае с Румынией все было наоборот: двусторонние отношения на протяжении всего периода страдали от серьезных проблем - прежде всего от жестокой дискриминации 1,7-миллионного венгерского этнического меньшинства в Румынии, - вследствие чего венгерское руководство проявляло антипатию к Румынии, граничившую с националистическим негодованием, хотя и только в закрытом кругу Политбюро. Тем не менее, в области отношений между Востоком и Западом и в вопросе европейской безопасности, а также, время от времени, во многих областях политического и экономического сотрудничества в рамках советского блока, интересы двух лидеров совпадали или были схожи. Хотя венгерское руководство воздерживалось от открытой поддержки привычной позиции Румынии на многосторонних переговорах, Венгрия, тем не менее, часто использовала тактику благожелательного нейтралитета, замаскированного под пассивность, чтобы облегчить усилия Румынии. В рамках венгеро-советских двусторонних отношений венгерские партнеры по переговорам часто поддерживали предложения, которые служили продвижению таких общих интересов.

Отношения между Венгрией и ГДР также носили своеобразный характер. В отношении экономической и внутренней политики Венгрии на протяжении всего периода наиболее жесткая критика, как правило, исходила от ГДР, наряду с Советским Союзом. В то же время отношения Венгрии с ГДР в экономической сфере были достаточно сбалансированными. Более того, в рамках Восточного блока именно эти отношения оказались наиболее ценными для Венгрии с точки зрения получения (относительно) передовых технологий.

Координация внешней политики в Варшавском договоре и попытки реформ

Как известно, при подписании договора о создании Варшавского договора в мае 1955 г. не было создано никакой структуры военно-политического союза советского блока - за исключением формального учреждения Политического консультативного комитета.³⁴ Хотя будущая функция новой организации должна была проясниться для самих советских руководителей в последующие годы, в течение года "женевского духа" стало очевидно, что в блоке должна быть создана более эффективная модель координации внешней политики.

Поэтому не случайно на первом заседании ПКК Варшавского договора, состоявшемся в Праге 28 января 1956 года, всего через несколько недель после саммита советского блока в Москве в начале января, было принято решение о создании Совета министров иностранных дел и постоянного секретариата в качестве вспомогательного органа ПКК. Как известно, в Варшавском договоре в 1956 году не было создано ни одного подобного органа, да и вообще не было до тех пор, пока не прошло ровно двадцать лет, в 1976 году. Хотя очевидно, что с середины 1960-х годов оппозиция Румынии блокировала подобные планы, необходимы дальнейшие исследования, чтобы показать, почему советское руководство не выполнило эти резолюции в период между 1956 и 1961 годами, когда оно еще было "полномочным" хозяином советского блока. Это тем более интересно, что теперь мы знаем, что в этот же период в советском блоке происходил невиданный ранее интенсивный процесс координации политики.

После кризисного 1956 года в области координации внешней политики в советском блоке произошел переход от многосторонней модели 1953-56 годов к смешанной модели двусторонних и многосторонних консультаций. После неудавшегося переворота в июне 1957 года Хрущев укрепил свою власть и с 1958 года занимал одновременно пост премьер-министра и первого секретаря КПСС. В отличие от Сталина, он любил путешествовать и до своего падения в октябре 1964 года совершил множество визитов в страны Восточного блока. В 1957-1964 годах координация внешней политики на многостороннем уровне становилась все более интенсивной; за эти восемь лет было проведено пять встреч на высшем уровне, пять заседаний ПКК ЗП, пять саммитов Комекона (с участием высших руководителей), одна встреча министров иностранных дел и три встречи министров обороны - всего пятнадцать саммитов плюс четыре консультации на высшем уровне.

На этих встречах не происходило серьезных дебатов - за исключением Комекона. В основном все сводилось к тому, что Хрущев подробно информировал о международной ситуации и позиции Советского Союза. Практика этих лет, однако, задала модель координации политики советского блока, которая стала более интенсивной, включая серьезные внутренние дебаты, начавшиеся сразу после падения Хрущева. Период интенсивной координации политики внутри советского блока в 1956-61 годах, и особенно во время второго Берлинского кризиса 1958-1961 годов, создал иллюзию, что лидеры стран Восточной и Центральной Европы теперь являются важными - пусть и не равноправными - партнерами Москвы. Поэтому советская политика предоставления союзникам нулевой информации о Кубинском ракетном кризисе в 1962 году вызвала настоящий шок в советском блоке.

К середине 1960-х годов стало очевидно, что эффективность функционирования Варшавского договора не устраивает ни советское руководство, ни страны-участницы, поэтому - особенно после Кубинского ракетного кризиса - усилия по реформированию организации проявлялись все более решительно. Таким образом, те страны-участницы Варшавского договора, которые были готовы к модернизации организации и укреплению сотрудничества - особенно Венгрия и Польша - были заинтересованы в создании более эффективной и демократической структуры, в которой страны-участницы получили бы значительно более серьезную роль. Эти страны мыслили в русле полудемократических реформ, к которым Советский Союз проявлял, по крайней мере, некоторую готовность. Идея создания Совета министров иностранных дел в Варшавском договоре теперь предоставляла верным союзникам Москвы возможность регулярных предварительных консультаций по вопросам внешней политики - именно ту практику, которую они лоббировали.

Давление союзников, требовавших регулярных консультаций, в конечном счете оказалось сильнее, чем ожидалось, поэтому спустя всего полгода после вмешательства Кадара, 2 января 1964 года, сославшись на требования о консультациях со стороны "отдельных братских партий", под которыми подразумевались венгерская и польская партии, Хрущев сам выступил с предложением об организации регулярных встреч министров иностранных дел стран Варшавского договора или их заместителей. Это было первое упоминание о возможности установления координации внешней политики в Варшавском договоре на более низком уровне, чем первоначально назначенный Совет министров иностранных дел, то есть на уровне заместителей министров иностранных дел. Первая встреча заместителей министров иностранных дел состоялась в Варшаве в декабре 1964 года, и с тех пор они проводили свои заседания все более и более регулярно, зачастую несколько раз в год. Эти встречи постепенно превратились в важнейший рабочий форум по координации внешней политики в рамках Варшавского договора вплоть до распада союза в 1991 году.

Постепенно развивались и другие форумы для консультаций, и в итоге сложился более или менее отлаженный механизм регулярного информирования Москвой своих восточно-центральноевропейских союзников по важным международным вопросам на заседаниях ПКК ЗП (с 1956 года), Совета министров обороны (с 1969 года) и Совета министров иностранных дел (с 1976 года). Кроме того, начиная с конца 1960-х годов, проводились консультации секретарей ЦК правящих партий по иностранным делам.

Организационные преобразования и институционализация Варшавского договора стояли на повестке дня с самого начала. Уже на первой сессии ПКК в Праге в январе 1956 года было принято решение о создании Комитета министров иностранных дел и постоянного секретариата в качестве вспомогательного органа ПКК.⁴¹ Тем не менее, советские руководители долго не могли понять, для чего можно использовать эту организацию, поскольку первоначальный план Хрущева использовать Варшавский договор для переговоров и торга с Западом провалился. Хотя румынские девиантные тенденции не способствовали активизации сотрудничества, Варшавский договор к середине-концу 1960-х годов - даже в рамках данной организационной структуры - превратился в многостороннюю консультативную, поддерживающую и принимающую решения организацию стран Восточного блока.

Однако вопрос об организационных преобразованиях Варшавского договора был официально поставлен на повестку дня только на заседании ПКК в январе 1965 г. в Варшаве. В результате сопротивления румынских руководителей, выступавших против преобразований без всякого рассмотрения, кроме обсуждения вопроса, никакого реального решения тогда принято не было, хотя все стороны, кроме румын, поддержали советское предложение о создании Комитета министров иностранных дел. Обсуждалась также работа Верховного Главнокомандования объединенных вооруженных сил, и, несмотря на то, что большинство стран-участниц уже давно настаивали на проведении важных организационных изменений в этой области, из-за румынской оппозиции решение по этому вопросу принято не было. Главная стратегическая цель - демонстрация единой позиции Варшавского договора против плана НАТО по созданию многосторонних ядерных сил - создавала благоприятную ситуацию для девиантной румынской политики, и Советы в конце концов отказались от попыток провести организационные изменения в обмен на согласие Румынии.

Сессию ПКК, состоявшуюся в Варшаве, можно, однако, считать важной вехой в истории организации. Впервые на ней состоялся реальный обмен мнениями по наиболее важным текущим вопросам, а решения принимались не по старинке, то есть в соответствии с повесткой дня, предложенной Советами, как это было принято раньше. Немалую роль в этом сыграл и тот факт, что это была первая сессия ПКК после замены Хрущева в октябре 1964 года. Представители государств-членов предполагали, что новое и "молодое" советское руководство, завоевавшее значительно меньшее уважение, будет, по сути, более гибким к усилиям государств-членов по получению большего влияния в организации. Поэтому после сессии ПКК в Варшаве государства-члены продолжили форсировать организационные изменения, особенно в военной организации.

Повседневное сотрудничество, однако, затруднялось тем, что не были прояснены важные вопросы, касающиеся полномочий и организации, а существующая практика координации - ручное управление из Москвы - не позволяла руководству национальных армий выполнять сложные задачи. Не говоря уже о том, что в случае войны практически не существовало никакой модели или регламентации сотрудничества, и эта ситуация - особенно после берлинского и кубинского кризисов - не выглядела обнадеживающей. Таким образом, те члены WP, которые были готовы к модернизации организации, выступали за ограниченные реформы, что казалось приемлемым и для Москвы. Румыны же - по принципу "все или ничего" - настаивали на полной "демократизации" Варшавского договора. Поскольку шансы на достижение этой цели были не слишком велики, румыны были заинтересованы в сохранении существующей довольно нерегулируемой структуры, поскольку она гораздо больше подходила для обоснования их конкретной политики.

Военная реформа

Венгерское руководство настаивало на преобразовании военной организации Варшавского договора, и венгерская делегация выдвинула соответствующее предложение на сессии ПКК в июле 1963 года. Министр обороны Лайош Чинеге сообщил ПК ВСВП в ноябре 1964 г., что он безуспешно пытался поднять эту проблему непосредственно в Верховном командовании. После того как этот вопрос был официально включен в повестку дня на сессии ПКК в Варшаве в январе 1965 г., ПК ВСВП обсудил его 27 апреля 1965 г. ПК ВСВП принял доклад и предложения министра обороны относительно организационных изменений. Основные статьи отчета следующие:

1. Недопустимо, чтобы главнокомандующий Верховным Главнокомандованием был одновременно заместителем министра обороны Советского Союза и чтобы заместители главнокомандующего были министрами обороны государств-членов, то есть подчинялись заместителю министра другого государства. Поэтому главнокомандующим должен быть назначен советский генерал, не имеющий должности в своей стране. Заместители главнокомандующего должны назначаться из генералов, не имеющих другой должности у себя дома, делегированных от государств-членов.

2. Военный совет армий государств-членов учреждается как совместная руководящая организация, членами которой могут быть министры обороны государств-членов, возможно, также их начальники генеральных штабов, а также заместители и начальник главнокомандующего.

3. Для оказания помощи главнокомандующему необходимо создать правильно организованный и укомплектованный штаб.

4. Должно быть разработано организационное положение о Военном совете и штабе Верховного главнокомандования с целью закрепления их обязанностей и сферы полномочий.

Янош Кадар ознакомил с этими предложениями советское руководство, и оно приняло значительную их часть. Таким образом, венгерский проект реформы военной организации Варшавского договора послужил основой для выработки общей позиции тесно сотрудничающих сторон, поэтому его основные пункты были включены в проект резолюции, разработанный для сессии ПКК, которая должна была состояться в июле 1966 года в Бухаресте. Вопрос о политической реформе Варшавского договора, однако, стал жертвой очередной сепаратной сделки Советов с Румынией, поскольку приоритетом Москвы было единогласное принятие предложения о созыве конференции по европейской безопасности. Таким образом, дискуссия об организационной реформе, подготовленная ценой напряженной работы, но против которой выступали румыны, была снята с повестки дня заседания ПКК еще до его начала.

Политическая реформа

Вопрос о преобразовании политической организации Варшавского договора вновь обсуждался на заседании заместителей министров иностранных дел в феврале 1966 года в Берлине, состоявшемся после сессии ПКК в январе 1965 года.⁴⁶ На последующем совещании первых секретарей партии на высшем уровне, состоявшемся 7 апреля во время XXIII съезда КПСС в Москве, было принято решение о вынесении этого вопроса на очередную сессию ПКК. После заседания руководство ГДР обобщило предложения стран-участниц, и в июне это резюме было направлено братским партиям. На основе этого письма на встрече министров иностранных дел, состоявшейся в июне в Москве, было поручено согласовать окончательные предложения. Тесно сотрудничающие стороны предложили проводить сессии ПКК через регулярные промежутки времени и учредить Комитет министров иностранных дел, а также постоянный секретариат со штаб-квартирой в Москве. Все эти предложения были отвергнуты румынами, и согласие было достигнуто лишь по нескольким менее важным вопросам: (1) сессии ПКК в дальнейшем будут проводиться в столицах стран Варшавского договора; (2) на основе предварительного соглашения представители государств, не входящих в организацию, могут быть приглашены в качестве наблюдателей; (3) предварительная повестка дня сессии ПКК и касающиеся ее вопросы будут своевременно направляться государствам-членам.⁴

ПК ВСВП обсуждал вопрос о преобразовании Варшавского договора на своих заседаниях 21 и 28 июня 1966 года. Основываясь на опыте, полученном во время встречи министров иностранных дел в Москве, Янош Петер объявил, что в отношении сессии ПКК, которая должна состояться в Бухаресте в июле, нельзя ожидать никаких результатов, поскольку в отношении реформы сложилась патовая ситуация. Запланированные изменения не могли быть реализованы из-за румынской оппозиции. Кроме того, проблема отчасти была вызвана тем, что устав Варшавского договора, подписанный в 1955 году, не соответствовал современным требованиям, поскольку определял ПКК как консультативный орган, а не как орган, принимающий решения. Таким образом, заключил министр иностранных дел, румыны имели формальное право настаивать на первоначальной трактовке. Члены ПК прогнозировали, что Советы, вероятно, приложат усилия для достижения компромисса с румынами в Бухаресте, чтобы ПКК мог принять декларацию о конференции по европейской безопасности на основе советского предложения.

Члены ПК ХСВП правильно поняли, что в Варшавском договоре сложилась новая ситуация. Румыны и раньше неоднократно мешали и затрудняли работу организации, но, чтобы сохранить единство, обе фракции воздерживались от открытых разногласий даже на закрытых форумах Варшавского договора. Теперь же некоторые члены ПК считали конфликт неизбежным, и предлагали спровоцировать румын на открытое выражение своей позиции в начале встречи на закрытом заседании. Другие предлагали отложить встречу. Дьюла Каллай возразил, что Советский Союз предоставил Румынии слишком много уступок, и было высказано мнение, что не будет иметь значения, если Румыния не подпишет декларацию. Несмотря на эти факты, ПК ВСРП принял решение, основанное на предложении Яноша Кадара, что наиболее важной целью в данных обстоятельствах является дальнейшее сохранение видимости единства, то есть Варшавский договор не должен выпускать декларацию без Румынии.

События развивались в соответствии с прогнозами ПК ХСВП - чтобы достичь компромисса, вопрос об организационной трансформации в последний момент был снят с повестки дня бухарестской сессии ПКК. Можно констатировать, что с тех пор усилия по реформированию и обеспечению функционирования организации не прекращались и сопровождались острыми проблемами вплоть до распада Варшавского договора в 1991 году. Существенные изменения были осуществлены только в 1969 и 1976 годах путем создания Комитета министров обороны и Комитета министров иностранных дел, соответственно.

Венгерское тайное посредничество во время войны во Вьетнаме

Хорошо известно, что американо-советская и советско-западногерманская закулисная дипломатия сыграла решающую роль в урегулировании германского вопроса и успехе процесса в золотые годы разрядки в 1969-1975 годах, приведшие к подписанию Хельсинкского заключительного акта, но такая же готовность к сотрудничеству была заметна уже во время эскалации войны во Вьетнаме в 1965-66 годах. Публично Советы и их союзники резко осуждали американскую агрессию, поэтому официальные советско-американские отношения были довольно напряженными. Однако Кремль, заинтересованный в сближении с США, осознавал искренность стремления администрации Джонсона найти мирное решение кризиса. Поэтому Москва поручила некоторым странам советского блока, в частности Польше и Венгрии, провести тайные переговоры с лидерами Северного Вьетнама и убедить их вступить в переговоры с Вашингтоном и в конечном итоге согласиться на раздел Вьетнама. Эти посреднические попытки не увенчались успехом из-за китайских лидеров, которые к тому времени имели преобладающее влияние на Ханой и призывали северовьетнамцев бороться до окончательной победы над американцами. Влияние Пекина на Ханой было особенно решающим в критический период 1965-66 годов, когда эскалация военного конфликта могла быть остановлена переговорами, по крайней мере, в принципе.На встрече с венгерским лидером Кадаром в мае 1965 года сам Брежнев выразил убеждение, что китайцы хотят использовать конфликт в Индокитае, чтобы вызвать прямой военный конфликт между СССР и США, и добавил, что Москва сделает все возможное, чтобы помешать этому коварному плану. "Похоже, что с помощью войны во Вьетнаме китайцы хотят вынудить Советский Союз и США вступить в прямой конфликт. Эта провокация будет отвергнута Советами.... Советский Союз окажет всяческую поддержку Вьетнаму, но не допустит перерастания конфликта в мировую войну."⁵³ Брежнев также признался, что

со времен существования Советского Союза они никогда не участвовали в боях, где не знали тактики, стратегии и цели. Впервые они не имеют представления о планах вьетнамцев и, более того, китайцев, и это очень плохо сказывается. Следует добавить, что они не винят в этом вьетнамцев. Несмотря на это, они будут помогать везде, где только смогут.... У них складывается впечатление, что пауза в бомбардировках была не просто тактическим ходом со стороны американцев, но показывает, что они сами не знают, как им выйти из этой ситуации. Их намерение вести переговоры следует воспринимать как серьезное.

Как ни странно, китайская позиция, озвученная Дэн Сяопином на его встрече с Чаушеску в тот же период, в июле 1965 года, в основном подтверждает советскую точку зрения.

Недавно мы получили точную информацию, из которой следует, что США все еще раздумывают, стоит ли им бомбить Ханой и Хайфон, поскольку это означало бы бомбардировку баз управляемых ракет Советского Союза. Однако в ходе дипломатических контактов между Советским Союзом и Соединенными Штатами Америки последние были официально проинформированы о местонахождении советских баз управляемых ракет. Вот что означают эти совместные действия! Действовать совместно с ними?! Советы хотели, чтобы мы действовали совместно с ними под эгидой решения вьетнамского вопроса на основе сотрудничества между Соединенными Штатами Америки и Советским Союзом. Это их настоящая цель.

Дэн Сяопин был прав: к 1965 году советское руководство было полно решимости начать кампанию по легализации европейского статус-кво, сложившегося после Второй мировой войны, и прекрасно понимало, что это невозможно без сближения с другой сверхдержавой - Соединенными Штатами.

Это означает не что иное, как необходимость пересмотра доминирующей в основной литературе оценки характера вьетнамской войны, а именно: рассматривать ее как конфликт между двумя сверхдержавами - СССР и США - в форме локальной войны, аналогичной Корейской войне. Как видно из источников, китайцы, взявшие под контроль вьетнамскую партию еще в начале 1960-х годов, хотели предотвратить любое советско-американское сближение в мировой политике путем эскалации конфликта и попытки спровоцировать предположительно реальный конфликт сверхдержав. Это означает, что реальным главным действующим лицом вьетнамского конфликта был Китай, а мир ничего не подозревал о деструктивной роли Пекина. Более того, советское руководство не было заинтересовано в том, чтобы все раскрыть, поскольку в этом случае ему пришлось бы публично признать, что северовьетнамский режим принимал от Москвы только экономическую и военную поддержку, а политические заказы исходили от Пекина.

Таким образом, Советы попали в ловушку. С одной стороны, они считали поддержку своего союзника - вьетнамского коммунистического государства, подвергшегося нападению "американских империалистов", - своим интернационалистским долгом, а с другой - прилагали все усилия, чтобы столкновение не переросло в прямой конфликт с Соединенными Штатами.

Именно в этих условиях первый секретарь советской партии Брежнев в мае 1965 года обратился к венгерским руководителям с просьбой направить во Вьетнам делегацию, чтобы попытаться убедить Хо Ши Мина и его компанию в необходимости мирного урегулирования. Кадар и венгры предложили свои услуги, но и они сразу же перевыполнили свою миссию. На своем заседании 22 июня 1965 года Политбюро не только приняло решение об отправке этой делегации, но и дало указания министру иностранных дел Яношу Петру перед его визитом в Лондон обсудить с партнером мирное урегулирование конфликта путем переговоров. Таким образом, было предпринято несколько попыток как на Востоке, так и на Западе, а во второй половине года переговоры были продолжены непосредственно с руководством США. Венгерские и советские лидеры (а также польские, которые вели аналогичное посредничество) были удивлены тем, что американцы готовы к мирному урегулированию, и с этой целью приостановили бомбардировки с конца декабря до конца января. В то же время вьетнамские лидеры, запрограммированные Китаем, не проявляли особого желания вести переговоры - хотя и подавали несколько знаков готовности к ним, - поскольку, согласно китайским приказам, это станет возможным только тогда, когда США потерпят сокрушительное поражение. Таким образом, попытки посредничества Венгрии и Польши в январе 1966 года зашли на мель из-за твердой позиции, занятой братским союзником в Азии. Венгерские лидеры предприняли еще одну попытку посредничества осенью 1966 года: в сентябре министр иностранных дел Янош Петер нанес тайный визит в Ханой, где беседовал с вьетнамскими лидерами, в том числе с Хо Ши Мином. В октябре, во время работы Генеральной Ассамблеи ООН, он провел переговоры с американским госсекретарем Дином Раском, но и эта попытка не увенчалась успехом из-за бескомпромиссного подхода вьетнамских лидеров.

Тем не менее, попытки Венгрии принесли некоторые положительные результаты: и Польша, и Венгрия были выбраны в качестве представителей советского блока в международном наблюдательном комитете, созданном в рамках мирных переговоров, начавшихся в Париже в 1968 году, и отвечавшем за наблюдение за прекращением огня во Вьетнаме в 1973-1975 годах.

Посредничество Кадара во время Пражской весны 1968 года

Реформаторское движение в Чехословацкой Социалистической Республике, начавшееся в январе 1968 года, совпало по времени с внедрением "нового экономического механизма" в Венгрии. Венгерское руководство видело три возможных сценария, на которых можно было строить прогноз относительно потенциальных последствий пражских событий для Венгрии. В лучшем случае чехословацкие реформы останутся умеренными; они, пусть и неохотно, будут приняты Советами, что будет аналогично тому, что произошло в Польше в октябре 1956 года. В этом случае Венгрия и Чехословакия, две ведущие реформистские страны в советском блоке, смогли бы поддержать друг друга и послужить примером для других стран. Это напоминало бы первую половину 1960-х годов, когда Венгрия и Польша сыграли ведущую роль в десталинизации. Во втором сценарии далеко идущие политические реформы в Праге могут оказаться неприемлемыми для Москвы, в результате чего венгерскому курсу умеренной реструктуризации, не грозящей политической дестабилизацией, будет дан зеленый свет как меньшему из двух зол. Сравнение этих двух разных по своим целям процессов могло бы даже пробудить в советском руководстве определенную симпатию к откровенно умеренным венгерским реформам, которые официально были направлены на повышение экономической эффективности и косвенно отвечали советским интересам. Собственно, именно этот сценарий и воплотился в реальность в 1968 году и последующие годы. Советское руководство, проявив вначале терпимость, в начале 1970-х годов оказало существенное давление на венгерское руководство, чтобы реформы не привели к дестабилизации страны, и добилось в эти годы устранения ведущих реформаторов, однако наиболее важные меры венгерской экономической реформы были оставлены в силе. В худшем случае, который в то время казался весьма вероятным, чехословацкие реформы, носящие прежде всего политический характер, рано или поздно - возможно, даже вопреки первоначальным намерениям их инициаторов - вышли бы за рамки, установленные советским руководством. В конечном итоге это привело бы к вооруженной интервенции по образцу Венгрии 1956 года и в то же время могло бы серьезно дискредитировать и поставить под угрозу все инициативы и реформы в советском блоке, отклоняющиеся от советской модели, в том числе и венгерские экономические реформы.

С начала 1968 года главной задачей Кадара и венгерского руководства было сделать все возможное, чтобы реализовать первый сценарий. Если это не удавалось, следующим по степени предпочтительности был второй; третьего, дискредитации и запрета всех реформ, следовало избегать любой ценой. Эта решимость стала движущей силой, побудившей Кадара в период с января по сентябрь 1968 года предпринять интенсивные посреднические усилия между Прагой и Москвой, а также другими странами советского блока. Таким образом, он пытался убедить чехословацких лидеров быть осторожными, замедлить темпы реформ, признать реальность и уважать уровень терпимости Москвы, в то время как он упорно работал вплоть до середины июля и даже после этого, чтобы убедить Кремль и других лидеров советского блока проявить больше понимания и терпения, поскольку дело социализма в Чехословакии еще не находилось под критической угрозой.

Примечательно, что во время их интенсивного взаимодействия Дубчек, коммунистический лидер "мягкого" типа, создавал союз с Кадаром, коммунистом "жесткого" типа, несмотря на то, что к концу 1960-х годов его как лидера "мягкой" диктатуры Венгрии на Западе считали либеральным коммунистом. Главное различие между этими двумя типами заключалось в том, что лидер "мягкой" коммунистической диктатуры не хотел и не мог применить грубую силу против общества в условиях кризиса, чтобы подавить процесс демократизации, в то время как "жесткий" коммунист сделал бы это без колебаний. Кроме Дубчека, к мягкому типу принадлежали венгерский Имре Надь или польский Станислав Каня в 1980-81 годах, а самым известным мягким коммунистом, безусловно, является Горбачев. Если исходить из этой классификации, то к жестким коммунистам с большим послужным списком относятся Новотны, Ульбрихт, Очаб, Циранкевич, Герё, Хрущев, Кадар, Тито, Кастро, Мао, Брежнев, Гомулка, Пол Пот, Ярузельский, Чжао Цзыян и Чаушеску.

Посредническая роль Кадара проистекала из его собственных убеждений, но это было также поручение Брежнева, который с самого начала видел, что единственным лидером в лагере, способным успешно повлиять на Дубчека, был Кадар. Посредничество Кадара осуществлялось в ходе большого количества двусторонних и многосторонних встреч. В период с января по август 1968 года Кадар встречался с Дубчеком девять раз, пять раз на двусторонней основе (в трех случаях тайно) и четыре раза на многосторонних встречах. Двусторонние переговоры были следующими: Топольчанки, 20-21 января; Комарно, 4 февраля; Будапешт, 13-15 июня; Комаром, 13 июля; и Комарно, 17 августа. Два лидера также встречались на следующих многосторонних встречах: празднование двадцатой годовщины прихода к власти коммунистов в Чехословакии, Прага, 22-24 февраля; заседание ПКК WP, София, 6-7 марта; встреча "шестерки" (члены WP без Румынии), Дрезден, 23 марта; и встреча "шестерки", Братислава, 3 августа. Помимо встреч на высшем уровне с лидерами пяти других стран "шестерки", Брежнев поддерживал с ними регулярные телефонные контакты и очень часто звонил Кадару для обмена информацией и консультаций. В среднем он разговаривал с Кадаром не реже одного раза в неделю, а иногда и дважды в день.

Разница во взглядах между Кадаром и Советами или другими социалистическими лидерами не касалась вопроса о том, имели ли Советский Союз и страны-члены Варшавского договора право на вмешательство в случае попытки реставрации капитализма в Чехословакии. Таким образом, разница заключалась не в степени лояльности к коммунистической системе, а в оценке ситуации, то есть в выборе правильного момента, когда стало очевидно, что шансов на политическое урегулирование больше нет, а удержать Чехословакию в социалистическом лагере можно только путем военного вторжения. Однако в этом вопросе он упорно придерживался формулы, которая была для него проверенной на собственном опыте: вооруженная интервенция является методом выбора только тогда, когда контрреволюция уже одержала верх. Если бы такое нежелательное развитие событий действительно имело место, то Советский Союз был в состоянии восстановить коммунистический строй в течение нескольких дней. Именно поэтому вначале официальная венгерская позиция в отношении событий в Чехословакии подчеркивала, что, несмотря на негативные тенденции, контрреволюционной опасности пока не существует, а целью является лишь исправление прежних ошибок.

К началу мая 1968 года Кадар тоже осознал опасность контрреволюции и серьезность ситуации и соответствующим образом изменил свою позицию. С этого момента он подчеркивал, что контрреволюция, по крайней мере, еще не победила. На варшавском совещании "пятерки" в июле Кадар в принципе одобрил план совместного вторжения и заявил о готовности Венгрии принять в нем участие, но продолжал делать все, чтобы не допустить радикального решения. В конце концов он склонился перед неизбежным, и 21 августа Венгрия приняла участие в военных действиях, "официально" направив одну дивизию.⁶⁷ Даже тогда Кадар придерживался позиции, что Чехословакия, в отличие от Венгрии 1956 года, в августе 1968 года еще не достигла контрреволюционной фазы, поэтому вмешательство было преждевременным. Однако в данном случае оценка ситуации Кадаром была ошибочной. Ибо мы должны развеять все еще сохраняющийся миф о "социализме с человеческим лицом": действительно, с исторической точки зрения теперь ясно, что Пражская весна привела бы к восстановлению парламентской демократии без иностранного вмешательства, как это в конечном итоге произошло в 1990 году. Советское руководство в действительности проявило чрезвычайное терпение и сдержанность в течение восьми месяцев кризиса, поскольку насильственное решение было бы нерациональным с их имперской точки зрения уже в марте, после отмены цензуры в Чехословакии. С этого момента оставалось мало надежды на то, что местное руководство сможет загнать джинна демократии обратно в бутылку. Однако, извлекая уроки из своей роковой ошибки, когда они слишком рано вмешались в ситуацию в Будапеште, в самом начале венгерской революции 1956 года, они теперь пытались найти политическое решение для восстановления порядка в соответствии с кремлевскими нормами, только местными силами, и таким образом избежать советского военного вмешательства. Так, во время чехословацкого кризиса на первом этапе это означало убедить руководство Дубчека осознать пределы терпимости Москвы, а затем надеяться на то, что восстановление будет осуществляться "здоровыми силами" по советской линии. В конце концов, однако, у них не осталось другого выхода, кроме как использовать доктрину Брежнева и остановить опасный процесс политических преобразований военным вторжением.

Следовательно, вопрос о возможном альтернативном ходе истории заключается не в том, могла ли Пражская весна сохраниться при других обстоятельствах, а в следующем: если Янош Кадар, самый ненавистный человек сразу после кровавого подавления революции 1956 года в Венгрии, смог разработать довольно либеральную версию коммунистической диктатуры, которая могла вызвать даже относительную популярность в обществе и которую к тому же все это время терпели Советы, то почему та же модель не могла быть применена к Чехословакии Густава Гусака?

Широкая общественность как внутри страны, так и за рубежом справедливо подняла вопрос, который актуален и сегодня: что было бы, если бы Венгрия не присоединилась к коалиции вторжения? С моральной точки зрения этот политический шаг имел неисчислимые последствия. Хотя все знали, в том числе и жители Чехословакии, что это решение не было добровольным со стороны законного венгерского правительства, грехопадение было очевидным. Участие Венгрии в оккупации Чехословакии было серьезным историческим преступлением, которое нельзя исправить никакими последующими извинениями. Более того, одна из стран-членов советского блока, Румыния, не приняла участия во вторжении - хотя, правда, ее туда и не приглашали. Более того, Чаушеску открыто осудил эту акцию, но для Румынии она не имела никаких ощутимых негативных последствий. Действительно, венгерское руководство также могло принять решение не участвовать во вторжении, несмотря на советское давление. Сегодня мы также знаем, что, несмотря на первоначальные планы, армия ГДР не участвовала в интервенции не потому, что Ульбрихт не хотел этого, а, наоборот, по просьбе сотрудничавших чехословацких лидеров, которые напомнили Советам об исторических прецедентах, так что советские лидеры в последний момент отозвали разрешение на участие Восточной Германии. Однако в социалистической пропаганде весь Варшавский договор, с ГДР во главе, с гордостью заявлял на протяжении десятилетий, что войска ГДР также были там. Поскольку отсутствие Румынии было очевидным фактом, отрицательное решение Кадара об участии автоматически поставило бы его в один лагерь с Чаушеску. Это не было бы привлекательной альтернативой не только потому, что Кадар был в плохих отношениях с румынским лидером, но и потому, что главный принцип венгерской внешней политики полностью противоречил румынской. В своей "девиантной" политике румыны стремились к максимально возможной публичности в каждом случае, поэтому им удавалось "продать" Западу больше отклонений, чем было на самом деле. Однако для Кадара самым важным критерием была предсказуемость и надежное партнерство в международных отношениях - как с Востоком, так и с Западом. Этот доверительный статус, который Кадар создавал с 1956 года, оказался бы под серьезной угрозой, если бы Венгрия отказалась от участия во вторжении. Он боялся, что потеря доверия советского руководства окажет сильное негативное влияние на политическое и экономическое развитие Венгрии. Первой жертвой стали бы проводимые в то время экономические реформы, которые спустя несколько лет все же вызвали неодобрение Москвы и, как следствие, были существенно сдержаны. Смещение Кадара также могло быть логичным вариантом, поскольку Дубчек был заменен по советскому убеждению в апреле 1969 года, Ульбрихт - в мае 1971 года, а Станислав Каня - десятилетие спустя, в октябре 1981 года, за гораздо меньшие отклонения, тогда как Гомулка был вынужден уйти в отставку, прежде всего по внутренним причинам, в декабре 1970 года.

В целом можно сказать, что Кадар, возможно, и попытался бы удержаться от вторжения, но он как лидер, по своей психической конституции, не подходил для столь радикального шага против Советского Союза. Если бы он это сделал, то, вероятно, Венгрия не смогла бы добиться той относительной независимости, которую венгерским лидерам удалось обеспечить в 1970-1980-х годах в советском лагере, причем именно на основе надежности. Другими словами, Венгрия, "самый счастливый барак в советском лагере", была бы менее счастливой и отнюдь не самой счастливой. Скорее всего, Венгрия оказалась бы на политической линии "ни рыба, ни мясо", что было бы похоже на период "нормализации" в Чехословакии. Таким образом, в моральном смысле Венгрия заплатила высокую цену за вторжение, но в материальном смысле она, вероятно, оказалась в лучшем положении.

Глава 8. Германский вопрос и процесс СБСЕ

Координация внешней политики и борьба лобби в советском блоке, 1964-1975 гг.

Проблема европейской безопасности

Результаты новых исследований истории холодной войны, развернувшихся после архивных революций в Восточно-Центральной Европе в период после 1989 года, все более ясно показывают, что ключевой задачей советской Westpolitik уже с середины 1960-х годов было создание европейской безопасности в соответствии с интересами советского блока. Это означало прежде всего урегулирование международной ситуации, сложившейся после Второй мировой войны, то есть закрепление европейского статус-кво, установленного в 1945 году, по окончании войны. В центре проблемы стоял германский вопрос, и среди задач, которые предстояло решить, были такие непреодолимые проблемы, как признание границы по Одеру и Нейсе и ГДР, статус Западного Берлина, отношения между двумя германскими государствами и установление дипломатических отношений с ФРГ со стороны государств советского блока.

Как уже говорилось в главе 3, советские лидеры предложили создать систему коллективной европейской безопасности еще в 1954 году. Хотя западные державы отвергли советскую инициативу, которую они сочли пропагандистской уловкой, Москва не отказалась от этой идеи в долгосрочной перспективе. Однако период после создания Варшавского договора в мае 1955 года был полон бурных событий в мировой политике, которые не способствовали подобным начинаниям. Тем не менее, в 1959 году по инициативе руководства ГДР был создан "Постоянный комитет по изучению вопросов европейской безопасности" с участием соответствующих академических институтов СССР, ГДР, Чехословакии и Польши. Комитет организовал конференции в Праге в 1961 году и в Восточном Берлине в 1964 и 1965 годах. Венгрия присоединилась к комитету в сентябре 1965 года.

Идея начать кампанию за проведение общеевропейской конференции по безопасности вновь возникла спустя всего десятилетие после неудачной инициативы Хрущева и Молотова в 1954 году. На этот раз она возникла как проект польского руководства, которое подняло этот вопрос в конце 1964 года. В своем выступлении на Генеральной Ассамблее ООН 14 декабря Адам Рапацкий, министр иностранных дел Польши, предложил созвать конференцию по европейской безопасности с участием США и Канады.

Затем это предложение было официально выдвинуто на сессии ПКК WP, состоявшейся в польской столице в январе 1965 года, но без какой-либо специальной подготовки или предварительных консультаций с государствами-членами. Хотя изначально этот вопрос даже не был включен в повестку дня заседания, участники поддержали импровизированное предложение единогласно. Так, в декларацию, опубликованную по итогам заседания, был включен специальный пункт о том, что страны-участницы Варшавского договора считают необходимым созвать "конференцию европейских государств для обсуждения мер по обеспечению коллективной безопасности в Европе".

Однако это послание - хотя его и можно считать отправной точкой процесса, который в итоге привел к подписанию Хельсинкского заключительного акта, - было представлено в документе довольно скупо. Это объясняется хаотичным характером сессии ПКК, состоявшейся всего через несколько месяцев после падения Хрущева и ставшей первой подобной встречей с 1956 года, на которой состоялись реальные дебаты между представителями стран-членов. На встрече пришлось обсуждать множество вопросов, более важных в то время, но исторически менее актуальных. Прежде всего, это реакция Восточного блока на западный план создания многосторонних ядерных сил (МЯС).Соответственно, в декларации, помимо заявления о том, что в случае реализации плана МЯС Варшавский договор "будет вынужден принять необходимые меры обороны", выдвигался ряд ранее выдвинутых предложений по укреплению доверия, таких как создание безъядерной зоны в Центральной Европе, заключение пакта о ненападении со странами НАТО и обязательство о безъядерном статусе двух Германий.

Во второй половине 1965 года советская дипломатия взяла на себя решение вопроса о возможной конференции по европейской безопасности. С этого времени данный вопрос - в тесной взаимосвязи с усилиями Москвы по урегулированию германского вопроса - стал центральной проблемой периода, продолжавшегося до середины 1970-х годов.

Поэтому следующая сессия ПКК ЗП, состоявшаяся в Бухаресте в июле 1966 года, была целиком посвящена вопросу о конференции по безопасности. В отличие от импровизационного характера нескольких предыдущих и многих последующих заседаний ПКК, этой сессии предшествовал очень длительный процесс интенсивной многосторонней координации, включая самую продолжительную в истории альянса сессию министров иностранных дел, длившуюся около двух недель. У Советов был амбициозный план для встречи КПК: с одной стороны, они хотели осуществить организационную трансформацию альянса, на которой уже давно настаивали некоторые страны-члены, такие как Польша и Венгрия, и в то же время выпустить мощную декларацию, теперь сосредоточенную исключительно на конференции по европейской безопасности. Приоритетом Москвы было последнее, и это ясно продемонстрировала заключенная в последнюю минуту специальная сделка с Румынией, которая решительно выступала против реформ. Из-за этой договоренности реформа политической и военной организации была снята с повестки дня прямо перед встречей. В свою очередь, Бухарестская декларация Варшавского договора была принята единогласно. Крайне объемный семистраничный документ призывал лидеров государств континента начать предварительные переговоры о проведении конференции по европейской безопасности.

В то же время, однако, были определены и предварительные условия Восточного блока: Запад должен был признать существование двух германских государств, а ФРГ - отказаться от претензий на единственное представительство немецкого народа и признать существующие восточные границы. Кроме того, документ под давлением Румынии требовал вывода иностранных войск с территории европейских государств и ликвидации иностранных военных баз, а также призывал к одновременному распаду двух военно-политических союзов: НАТО и Варшавского договора. Это обращение бухарестской сессии ПКК ЗП стало первой серьезной инициативой Восточного блока по институциональному урегулированию отношений между Востоком и Западом и одновременно первым важным шагом на пути к подписанию Хельсинкского заключительного акта в 1975 году.

Реакция на декларацию не была полностью неблагоприятной и на Западе, но предварительные условия, касающиеся созыва конференции, еще не могли быть приняты большинством заинтересованных государств. Тем не менее, в основном это были требования оборонительного характера, и на самом деле они были далеко не иррациональны. Это хорошо видно на примере того, что всего несколько лет спустя, во время общего урегулирования германского вопроса в 1970-1973 годах, ФРГ и Запад в целом приняли все предварительные условия, выдвинутые в Бухаресте. В то же время Бухарестская декларация имела очень жесткий антиамериканский и антифранцузский тон, в ее тексте совершенно открыто содержался призыв к западноевропейским странам избавиться от влияния США.⁹ Хотя эта идея могла совпадать с желаемым многими в обществе и даже в правительственных кругах ряда западноевропейских стран, такой тактический совет, исходящий, так сказать, с "другой стороны Луны", вряд ли мог способствовать успеху инициативы советского блока. В действительности же, как мы увидим, именно сотрудничество этих двух государств - США и ФРГ - стало ключевым фактором в конечном итоге успеха процесса, приведшего к подписанию Хельсинкского заключительного акта.

Таким образом, Бухарестская декларация стран Варшавского договора, призывавшая к созыву общеевропейской конференции по безопасности, выглядела преждевременной инициативой, которая не привела к реальному процессу подготовки к такому собранию - по крайней мере, с точки зрения общественной реакции. Бухарестская декларация сразу же дала толчок серьезному, но, конечно, конфиденциальному процессу многосторонней переоценки в НАТО, который привел к принятию в 1967 году доклада Хармеля. Это новое политическое руководство устанавливало двойную цель - безопасность силой, с одной стороны, и разрядка и сотрудничество, с другой, - в отношениях западного альянса с советским блоком. Общий кооперативный тон доклада, подготовленного при активном участии нескольких небольших стран НАТО, намекал на то, что и на Западе к настоящему моменту существует реальная готовность к признанию геополитических реалий Европы, сложившихся после Второй мировой войны. Таким образом, урегулирование между Востоком и Западом на основе исторического компромисса выглядело в 1967 году гораздо более вероятным, чем это представлялось в государственной политике западной стороны.

Учитывая положительную или, по крайней мере, нейтральную реакцию на Бухарестскую декларацию в ряде западных стран, а также тщательно проанализировав реакцию Запада на инициативу Восточного блока, Советы пришли к выводу о необходимости развернуть масштабную и всеобъемлющую политическую кампанию, чтобы убедить Западную Европу в своей позиции, как на правительственном уровне, так и на уровне общества.

В работе с населением они могли рассчитывать прежде всего на помощь коммунистических партий Западной Европы. В этот период эти партии уже гораздо менее охотно выполняли приказы Москвы, чем перед Второй мировой войной или в 1950-е годы. Процесс десталинизации при Хрущеве уже стал серьезным испытанием для большинства из них, а в 1960-е годы им пришлось столкнуться с различными вызовами и влияниями, такими как маоизм и другие новые левые идеологии, теория полицентризма, конвергенция и движение несоюзников, а также некоторые протоеврокоммунистические тенденции. Таким образом, для западноевропейских коммунистических партий единство в старом понимании уже уходило в прошлое, и у Советов были все основания беспокоиться о том, удастся ли им вновь выстроить эти партии на "поле боя", на этот раз с целью кодификации европейского статус-кво. В конце концов, все участники конференции европейских коммунистических и рабочих партий, состоявшейся в апреле 1967 года в Карловых Варах в Чехословакии, приняли советское предложение, а в принятой по ее итогам декларации единогласно одобрили созыв общеевропейской конференции по безопасности.

С тех пор и до марта 1969 года Бухарестское обращение Варшавского договора и Карловарская декларация совместно использовались странами Восточного блока в качестве главной основы для дальнейших шагов в отношении конференции по безопасности.

Чтобы убедить политические и правительственные круги Западной Европы, Советы вновь прибегли к инструментам политики децентрализации. После Бухарестского обращения РГ Москва стала очень настойчиво убеждать страны-члены альянса в необходимости двусторонних переговоров с западноевропейскими странами, чтобы убедить их в значимости этой инициативы для развития отношений между Востоком и Западом. Главной целью этой кампании было продвижение важнейшей стратегической цели Советов - созыва конференции по европейской безопасности для подтверждения европейского статус-кво, установившегося после Второй мировой войны. Однако в качестве побочного продукта этого процесса, который не стоит недооценивать, восточно-центральноевропейские государства получили шанс укрепить свои западные отношения "юридически". Выполняя поставленную Советским Союзом задачу, они в ходе интенсивных двусторонних переговоров приобрели обширные знания и опыт, благодаря чему смогли быстро эмансипироваться в структуре отношений Восток-Запад. Если до начала 1960-х годов в обиходе, а также во внутренних конфиденциальных политических документах на Западе они считались просто "советскими государствами-сателлитами", то к концу десятилетия - за исключением ГДР - они смогли представить себя в качестве легитимных партнеров в международной политике. Это было не просто дополнительным следствием разворачивающегося процесса разрядки, радикально изменившего отношения между Востоком и Западом, а качественно новым статусом, приобретенным этими странами самостоятельно, что стало возможным благодаря серии двусторонних переговоров с западными государствами, призванных подготовить почву для проведения конференции по европейской безопасности.

Разумеется, социалистические страны Восточно-Центральной Европы и раньше, особенно с начала 1960-х годов, вели переговоры с западными странами один на один, но это были прежде всего двусторонние переговоры в классическом понимании этого термина, ориентированные в основном на развитие экономических отношений. Однако до этого времени Советский Союз в основном имел привилегию представлять Восточный блок по наиболее важным вопросам мировой политики. Теперь же, начиная с этого времени, советское руководство стремилось предоставить своим союзникам больше пространства для маневра на арене мировой политики, и впоследствии у него не было иного выхода, кроме как рассматривать их в качестве партнеров, хотя и в ограниченном смысле.

Результатом этого развития стало активное участие некоторых стран Восточно-Центральной Европы на беспрецедентном уровне - особенно Польши, Венгрии и Румынии - в международной политике, что способствовало их ускоренной эмансипации как в рамках собственного союза, так и в отношениях между Востоком и Западом в целом.

Эти переговоры способствовали ослаблению международной напряженности, постепенному росту доверия между представителями двух сторон и развитию общеевропейского сознания в долгосрочной перспективе. Активное и интенсивное участие в разворачивающемся диалоге между Востоком и Западом, касавшемся до этого момента в основном общих вопросов, подготовило эти страны к той роли, которую они впоследствии сыграют в процессе, инициированном Будапештской декларацией ПКК ЗП, принятой в марте 1969 года. В результате европейские союзники Советского Союза участвовали в переговорах по подготовке к Хельсинкской конференции не просто как исполнители советской политики, а в ряде случаев и во многих областях - как самостоятельные субъекты, зачастую игравшие важную роль в формировании общего процесса.

Как уже говорилось в главе 6, к середине 1960-х годов советский блок разделился на экономически ориентированный (Венгрия, Румыния и Болгария) и заботящийся о безопасности (ГДР, Польша и Чехословакия) субблок в том, что касается германского вопроса. У стран первой группы не было серьезных неурегулированных вопросов с ФРГ, поэтому они были серьезно заинтересованы в экономическом сотрудничестве, расширении торговли и перенятии передовых технологий. Таким образом, именно они в первую очередь пострадали от отсутствия дипломатических отношений с Западной Германией. Теперь им было все труднее безоговорочно отождествлять себя с интересами озабоченного безопасностью субблока, рассматривающего ФРГ как угрозу безопасности, поскольку общественность их стран с трудом принимала тот факт, что их страна не может установить дипломатические отношения со своим важнейшим западным экономическим партнером.

Однако существование двух субблоков не было заметно общественности, они не были выделены в рамках советского блока, а их члены не вели многосторонних переговоров друг с другом для согласования своих интересов. Субблоки фактически функционировали как виртуальная коалиция: их признанные общие интересы представлялись по отдельности на заседаниях многосторонних форумов советского блока, в двусторонних отношениях с Москвой и другими странами советского блока, а также по отношению к западным государствам.

В случае с Венгрией к началу 1960-х годов около 30 % внешней торговли страны осуществлялось с западными странами, и четверть этого объема приходилось на ФРГ. В действительности ФРГ была важнейшим западным экономическим партнером Венгрии с середины 1950-х годов и сохраняла это положение до 1989 года. Таким образом, ФРГ сыграла решающую роль в восстановлении экономических связей Венгрии с западными странами. В современной пропаганде советского блока, однако, Западная Германия была представлена как опасная реваншистская держава, нацеленная на пересмотр европейского статус-кво 1945 года. Поэтому венгерскому руководству пришлось проводить двойственную политику: в отношении Бонна лояльно следовать генеральной линии советского блока, а в области экономических отношений пытаться использовать благоприятную ситуацию, сложившуюся, особенно с начала 1960-х годов.

Что касается вопроса европейской безопасности - центральным вопросом было урегулирование германского вопроса, - то позиции в советском блоке были примерно такими же, как и при предыдущем уравнении. Таким образом, Венгрия проводила в советском блоке особую прагматичную политику, которая определялась постоянными интересами страны. Соответственно, работа на разрядку стала важным приоритетом для венгерского руководства с середины 1960-х годов, а одной из главных внешнеполитических целей стала борьба за то, чтобы процесс разрядки стал необратимым.

Первый программный документ по международным отношениям Венгрии, отражающий эту решимость, был подготовлен всего через полгода после Бухарестской декларации ПК ЗП. В январе 1967 года министр иностранных дел Янош Петер представил ПК ЗСВП комплексную концепцию, предлагая Венгрии важную роль в интенсификации процесса разрядки и радикальном улучшении отношений между Востоком и Западом.¹⁶ Для активной работы по созыву конференции по европейской безопасности он предлагал установить интенсивные официальные и личные отношения прежде всего с Австрией, Великобританией и Францией, а также с другими небольшими западноевропейскими странами, такими как Бельгия, Дания, Нидерланды и Норвегия. Наиболее радикальным тезисом концепции стало предложение о создании основы для тесного сотрудничества между "странами долины Дуная и государствами Центральной Европы" (Венгрией, Чехословакией, Югославией и Австрией).

По всей вероятности, Янош Петер был единственным министром иностранных дел Венгрии за всю эпоху после 1945 года, который считал свой пост не просто политической функцией, а профессией, не зависящей от обстоятельств, и которого поэтому по праву можно назвать венгерским Рапацким. Его идея "Дунайской долины" была почти выразительно направлена на практическое восстановление регионального единства бывшей Австро-Венгерской монархии, которое когда-то во многих отношениях оказалось рациональной и эффективной моделью сотрудничества. Все это указывало на то, что уже в начале 1967 года он мог дать прогноз такой радикальной трансформации отношений между Востоком и Западом, которая сделала бы возможным тесное сотрудничество, охватывающее различные социальные системы. Янош Петер, который, вероятно, считал лоббирование этой идеи своим личным делом, вплоть до начала 1970-х годов предпринимал многочисленные попытки убедить советское руководство, в том числе с помощью утонченных рассуждений о том, что нейтральная Австрия может быть сближена с Восточным блоком. Хотя в последующие годы разрядка привела к невиданному доселе сближению двух лагерей, идея "Дунайской долины" не стала приемлемой ни тогда, ни позже для Москвы, поскольку советское руководство инстинктивно опасалось возможных негативных последствий любой конкретной региональной координации в Восточно-Центральной Европе. Неуступчивость Петера в отношении его любимого проекта вполне могла послужить причиной того, что в декабре 1973 года он был освобожден от должности министра иностранных дел.

Однако план января 1967 года недвусмысленно сигнализировал о стремлении венгерских внешнеполитических деятелей активно и весьма новаторски участвовать в процессе трансформации отношений между Востоком и Западом. Как следствие, после принятия в июле 1966 года в Бухаресте декларации ПКК ЗП венгерская дипломатия, также поощряемая советским руководством, развернула широкомасштабную кампанию по проведению двусторонних переговоров с западноевропейскими партнерами, продвигая идею конференции по европейской безопасности. В период с 1966 по 1969 год были проведены переговоры со многими государствами на уровне министров иностранных дел, заместителей министров иностранных дел и экспертов по внешней политике. Именно в этот период, в марте 1968 года, состоялся первый с 1946 года визит венгерского премьер-министра в Западную Европу: Енё Фок провел в Париже переговоры с президентом де Голлем и премьер-министром Жоржем Помпиду.

Таким образом, наметившийся в середине 1960-х годов советский курс на улучшение отношений между Востоком и Западом полностью совпал с интересами венгерского руководства. Явная цель кампании советского блока заключалась во всеохватывающем стремлении привести в движение одну из важнейших стратегических целей того периода - проведение конференции по европейской безопасности и, таким образом, утверждение европейского статус-кво после Второй мировой войны. Тем временем в ходе интенсивных двусторонних переговоров восточно-центральноевропейские государства, включая Венгрию, смогли "легально" расширить свои связи с Западом и приобрели переговорную компетенцию, которой раньше у них не было. С этого момента, по мере того как советское руководство пыталось повысить роль своих союзников в мировой политике, Москва сама стала рассматривать их как партнеров, хотя и в ограниченном смысле. Такое развитие событий привело к беспрецедентной международной активности некоторых стран Восточно-Центральной Европы - особенно Польши, Венгрии и Румынии, - что, в свою очередь, способствовало их эмансипации как внутри собственного союза, так и в отношениях между Востоком и Западом в целом.

Это событие также повысило роль Венгрии в Восточном блоке. Если в начале своего существования Венгрия находилась в невыгодном положении из-за событий 1956 года, то к середине 1960-х годов это отставание практически исчезло, и страна стала образцовым государством для Запада в условиях десталинизации и относительного внутреннего либерализма в коммунистической стране. Помимо Советского Союза, Польши и Румынии, венгерская дипломатия также стала играть важную роль в международной политике, и эта позиция еще больше укрепилась, когда Венгрия стала непостоянным членом Совета Безопасности ООН на два года, начиная с января 1968 года. Несмотря на участие Венгрии во вторжении в Чехословакию, Запад оценивал ее по результатам деятельности до августа 1968 года. Таким образом, Венгрия постепенно заняла важное место наряду с Румынией и Польшей в контексте развития отношений между Востоком и Западом и продвижения идеи европейской конференции по безопасности - и, кроме того, к этому времени с некоторым преимуществом: венгерская экономическая реформа, начатая в январе 1968 года, была воспринята на Западе как переход к рыночной экономике и поэтому оценивалась положительно. В то же время антисемитская кампания, развернувшаяся в Польше после войны 1967 года на Ближнем Востоке, несомненно, нанесла ущерб международному авторитету варшавского руководства, а проблемы безопасности страны по отношению к Западной Германии также серьезно ограничивали ее международное пространство для маневра.

Упущенная возможность: Проблема установления дипломатических отношений с ФРГ, 1966-1967 гг.

Когда вопрос о решении германского вопроса встал на заседаниях ПКК Варшавского договора в январе 1965 и июле 1966 года, венгерское руководство лояльно приняло советскую позицию, а также полностью поддержало начатую борьбу за международное признание ГДР. Однако совместная позиция ЗП, выработанная на Бухарестской конференции ПКК, была истолкована в Будапеште как стимул для борьбы против доктрины Халльштейна, что в конечном итоге укрепило бы позиции и ГДР, поэтому в то время она была поддержана восточными немцами.

Поэтому, когда в декабре 1966 года новое западногерманское правительство Большой коалиции, в которую теперь входили социал-демократы, начало тайные предварительные переговоры с Чехословакией, Венгрией, Румынией и Болгарией с целью установления дипломатических отношений с этими государствами, венгерское руководство с готовностью откликнулось на этот вызов. Этот шаг означал коренной перелом во внешней политике ФРГ, поскольку он явно означал добровольный отказ от доктрины Халльштайна, что было бы расценено как победа над советским блоком. В обмен на эту значительную уступку они попросили рассматривать "московскую модель" в качестве основы урегулирования отношений, что означало, что ни одна из сторон не могла выдвигать предварительных условий. Таким образом, восточно-центральноевропейские партнеры должны были молчаливо принять давно представленную позицию ФРГ по германскому вопросу. В связи с этим, казалось бы, настало время созвать консультативную встречу, как это предлагал Гомулка в октябре в Москве, но румынская оппозиция помешала этому. Таким образом, заинтересованные страны, согласовывая свои позиции с Москвой, принимали решения самостоятельно. Помимо Советов, Венгрия проинформировала о переговорах и все остальные страны-члены WP, но получила неоднозначные ответы, если таковые вообще были. Тем не менее, ни от одной из сторон не было получено отказа. Венгерское руководство расценило это как одобрение, и поэтому на сессии ПК ВСВП 10 января 1967 года была принята резолюция о начале официальных переговоров с ФРГ. На основании этого разрешения 23-26 января 1967 года Рольф Лар, ведущий сотрудник западногерманского МИДа, провел переговоры в Венгрии. В результате венгерское руководство было готово к установлению дипломатических отношений.

В то время советское руководство также считало желательным урегулировать отношения на основе московской модели. Однако восточногерманское и польское руководство истерически отреагировало на такую возможность и немедленно начало лоббировать с советскими руководителями, чтобы заблокировать этот план. В конце января 1967 года на встрече в восточной Польше Гомулка попытался шантажировать Брежнева, угрожая, что такой шаг приведет к распаду Варшавского договора. Более того, он призвал советского лидера созвать заседание ПКК Варшавского договора, если Москва не сможет предотвратить запланированные шаги союзников. В конце концов Брежнев уступил и пообещал, что в течение нескольких дней будет созвана встреча министров иностранных дел стран Варшавского договора.

В этот момент совершенно неожиданный шаг нарушил процесс урегулирования кризиса: 31 января 1967 года, без каких-либо консультаций со странами-членами ЗП, было неожиданно публично объявлено, что Румыния договорилась с ФРГ об установлении дипломатических отношений. Что еще хуже, румынское решение было открыто раскритиковано в прессе ГДР, что вызвало публичный спор между Восточным Берлином и Бухарестом - беспрецедентная акция в рамках Варшавского договора. Поэтому, чтобы справиться с назревающим серьезным внутриблоковым кризисом, в Варшаве была созвана чрезвычайная встреча министров иностранных дел.²⁶ Янош Петер, министр иностранных дел Венгрии, принял участие в конференции с мандатом, согласно которому по тактическим соображениям установление дипломатических отношений с ФРГ может быть временно отложено вследствие одностороннего шага Румынии, но в то же время члены WP должны достичь соглашения о том, как другие страны-члены могут вступить в дипломатические отношения позднее, возможно, через несколько месяцев. Вместо того чтобы принять это гибкое тактическое предложение, под жестким давлением ГДР и Польши (при советской поддержке) и без предварительной информации участникам был предъявлен ультиматум, вынуждающий их принять секретный протокол, который можно назвать "варшавским диктатом".

В этом протоколе говорилось, что в случае восточно-центральноевропейских стран, которые до сих пор не имеют дипломатических отношений с ФРГ, условия не подходят для установления таких отношений. Предпосылки для ФРГ сводились к шести пунктам:

1. Отказ от принципа единоличного представительства немецкой нации

2. Признание ГДР

3. Признание существующих границ - включая линию Одер-Нейсе

4. Признание особого статуса Западного Берлина и того, что он не принадлежит ФРГ

5. Отказ от обладания ядерным оружием

6. Признание недействительности Мюнхенского соглашения с самого начала²⁷

Согласно восточногерманской и польской точке зрения, при должном упорстве ФРГ можно было бы заставить в течение нескольких лет признать ГДР, отказаться от претензий на единственное представительство немецкого народа и принять европейские границы, установленные после Второй мировой войны.

Венгерское руководство было шокировано, когда осознало, что их планам помешали союзники. На заседании ПК ВСВП 13 февраля 1967 года развернулась бурная дискуссия по поводу варшавского диктата и возможной реакции на эту унизительную ситуацию.²⁹ Они привыкли к тому, что их заставляли следовать определенным шагам советского руководства, даже если они не были с ними согласны, но это был первый случай, когда столь серьезная жертва стала результатом давления не Кремля, а союзников, которые были подвластны Москве так же, как и Венгрия. Не будет преувеличением сказать, что для венгерского руководства это был самый серьезный кризис в отношении альянса с 1956 года.³¹ В ходе последовавших дебатов в Политбюро стало очевидно, что никто из его членов не считал шесть пунктов Варшавского диктата реалистичными. В конце концов ПК ВСРП решил, что для сохранения единства Варшавского договора соответствующие стороны должны быть проинформированы об особой венгерской позиции: они будут лояльно выполнять совместную резолюцию, принятую в Варшаве, но ВСРП не соглашался с основным тезисом протокола, поскольку консультации по вопросу установления дипломатических отношений с ФРГ должны были оставаться открытыми. В любом случае, все это существенно не меняло ситуацию, поэтому венгерский план нормализации отношений с Бонном был принесен в жертву общим интересам советского блока.

Однако, как это ни парадоксально с точки зрения исторической перспективы, можно сделать вывод, что в данном случае жесткая и упорная позиция ГДР и Польши в конечном итоге была оправдана ходом истории, поскольку результаты, на которые они рассчитывали, были достигнуты за относительно короткий срок. Если бы ФРГ открыла отношения с этими тремя странами по описанному сценарию, более чем вероятно, что такое развитие событий существенно повлияло бы на зарождающийся процесс общего урегулирования германского вопроса. Даже сам исход западногерманских выборов в сентябре 1969 года, то есть победа Социал-демократической партии, мог бы быть поставлен под сомнение; более того, можно было бы с полным правом утверждать, что если бы удалось одержать столь важную дипломатическую победу в области Ostpolitik, проводя гибкую политику, но не идя на принципиальные уступки, то это могло бы стать моделью для успешной стратегии ФРГ и в будущем. Это, в свою очередь, вполне могло бы повлиять на весь процесс разрядки.

Предпосылки, изложенные в Варшавском протоколе, были публично подкреплены в декларации конференции европейских коммунистических и рабочих партий в апреле 1967 года в Карловых Варах (Чехословакия); таким образом, казалось, что у венгерского руководства было мало надежд на изменение совместной позиции советского блока в краткосрочной перспективе. Тем не менее, в последующие несколько лет лидеры ВСП время от времени пытались ускорить процесс, выдвигая соответствующие предложения на многосторонних и двусторонних переговорах, но, в конце концов, они лояльно придерживались обязательного графика блока. В конце концов, 21 декабря 1973 года Венгрия стала последней страной-членом WP, установившей дипломатические отношения с ФРГ. Таким образом, была отклонена и важная, доселе неизвестная инициатива канцлера ФРГ Вилли Брандта: перед досрочными всеобщими выборами 1972 года Брандт доверительно обратился к венгерскому руководству и попросил о встрече с Яношем Кадаром, чтобы попросить его поддержать победу Социал-демократической партии скорейшим установлением дипломатических отношений. В то же время в эти годы обе стороны придерживались мнения, что двусторонние экономические отношения не могут быть лучше, даже в случае наличия дипломатических отношений.

Прорыв: Создание Будапештского призыва

В этот момент перед Венгрией открылась еще одна прекрасная возможность благодаря неожиданному ускорению процесса СБСЕ, в котором Будапешт сыграл важную роль. Как известно, Будапештское обращение Варшавского договора, принятое на сессии ПКК 17 марта 1969 года, стало важной вехой в истории отношений между Востоком и Западом, поскольку эта инициатива советского блока положила начало процессу, приведшему к подписанию Хельсинкского заключительного акта в 1975 году. Это было одновременно и новшеством, и успехом, поскольку, в отличие от Бухарестской декларации 1966 года, она призывала европейские страны провести конференцию по безопасности, не выдвигая никаких предварительных условий.

Декларация стран-членов Варшавского договора, которая, наконец, положила начало процессу подготовки к конференции по европейской безопасности, была опубликована в великолепном неоготическом здании венгерского парламента на Дунае, построенном по образцу Дома парламента в Лондоне. Официальная церемония подписания декларации 17 марта 1969 года была открыта для прессы, что стало беспрецедентным медийным событием в истории Варшавского договора. Таким образом, активная роль венгерской дипломатии в поддержке советского проекта была вознаграждена тем, что Будапешт мог стать местом проведения самого важного заседания ПКК ЗП с момента создания союза - по крайней мере, так это воспринималось в ретроспективе.

Теперь мы знаем, что Будапештский призыв на самом деле не был результатом хорошо продуманной и подготовленной синхронной акции, как это казалось общественности, основываясь на беспрецедентном освещении событий в СМИ в то время. На самом деле это был документ, опубликованный странами-членами WP в конце удивительно короткого процесса политической координации, включавшего множество импровизированных элементов в результате беспрецедентно ожесточенных дебатов между участниками.

Документы, касающиеся многосторонней подготовки к сессии, проливают новый свет на генезис этой исторически важной декларации. Во-первых, за исключением Берлина, Будапешт был единственной столицей, где до этого времени не проводилось ни одного заседания ПКК, поэтому, исходя из системы ротации, действовавшей с 1965 года, было вполне логично провести следующее заседание именно там. Во-вторых, в повестке дня сессии, которая первоначально должна была состояться в декабре 1968 года, до последнего момента значился только один вопрос: создание законной военной структуры ЗП на мирное время.В начале февраля 1969 года советский лидер Леонид Брежнев сказал Кадару в Москве, что будет большим достижением, если, помимо необходимых изменений в военной структуре, в Будапеште будет единогласно принята общая политическая декларация по основным вопросам международной политики (первое заседание ПКК, последовавшее за военной интервенцией ЗП в Чехословакию, публично осужденной в то время Румынией).

Основываясь на доступных в настоящее время источниках, мы по-прежнему мало знаем об обстоятельствах, при которых советское руководство приняло решение о призыве к проведению конференции по европейской безопасности на встрече в Будапеште. С начала 1969 года, и особенно до заседания ПКК, произошло несколько важных событий, каждое из которых могло внести свой вклад в принятие решения. Ричард Никсон, вновь избранный президент Соединенных Штатов, вступил в должность в январе 1969 года. Во время своей предвыборной кампании Никсон уже дал понять, что готов предпринять значительные шаги для улучшения советско-американских отношений, и в феврале по его инициативе между правительствами двух стран был установлен "черный канал" в результате секретных переговоров, которые вел советник президента по национальной безопасности Генри Киссинджер. Поскольку американцы были готовы включить в переговоры европейские вопросы, у Советов появилась надежда, что Соединенные Штаты также поддержат вопрос о проведении конференции по европейской безопасности, за которую Советский Союз выступал на протяжении многих лет в общих рамках улучшения отношений между Востоком и Западом.

2 марта 1969 года, чуть более чем за две недели до встречи в Будапеште, на реке Уссури на советско-китайской границе произошел вооруженный инцидент, который вызвал опасность открытого военного конфликта между двумя странами, разорвавшими отношения в начале 1960-х годов. Поскольку восточные границы Советского Союза теперь казались под серьезной угрозой, было вполне логично, что Советы должны предпринять новые усилия, чтобы закрепить окончательные границы империи на Западе, то есть закрепить статус-кво, установленный после Второй мировой войны. Главным противником этого начинания до сих пор было западногерманское правительство. Однако 5 марта 1969 года президентом ФРГ был избран социал-демократ Густав Хайнеман. Хотя его должность не могла сравниться с американским или французским президентом, тот факт, что он был избран за полгода до предстоящих в сентябре 1969 года всеобщих выборов, сулил социал-демократической партии и ее кандидату в канцлеры Вилли Брандту хорошие перспективы. Будучи министром иностранных дел в правительстве Большой коалиции, пришедшем к власти в 1966 году, Брандт уже предоставил достаточно доказательств того, что в случае прихода к власти он готов пойти даже на радикальные шаги по улучшению отношений с государствами Восточно-Центральной Европы. Как уже было замечено, советское руководство давно готовилось продвигать вопрос о проведении конференции по европейской безопасности, и в начале марта 1969 года оно столкнулось с немедленным давлением на Востоке и большими возможностями на Западе. Эти факторы, возможно, усилили осознание советскими руководителями того, что предстоящая конференция ПКК ЗП в Будапеште станет для них прекрасной возможностью убедиться в том, что условия для проведения конференции по европейской безопасности действительно улучшились в результате усилий, предпринятых после принятия Бухарестской декларации, и последних событий в международной политике. Для этого также требовалось одобрение их союзников, которых можно было убедить в том, что в этом "пасхальном пакете подарков" есть что-то для всех участвующих сторон. Доля румын заключалась в повторном объявлении Бухарестской декларации от июля 1966 года, призывающей к проведению конференции по безопасности - на этот раз без каких-либо условий, что приветствовалось и венгерскими хозяевами. Поляки и восточные немцы понимали, что столь важное для них решение германского вопроса может быть достигнуто только при наличии единого Варшавского договора, торгующегося с Западом, а это единство можно сохранить, лишь пойдя на уступки Румынии.

Идея принятия декларации о европейской безопасности на встрече в Будапеште была высказана в письме советского руководства от 7 марта 1969 года Яношу Кадару. Уже тогда, за десять дней до начала заседания, было ясно, что декларация должна была стать второстепенным вопросом повестки дня, поскольку Советы планировали выпустить общий документ с оценкой наиболее важных вопросов мировой политики.

После этого события набрали значительную скорость. 9 марта заместитель министра иностранных дел СССР Николай Фирюбин направил венгерскому руководству два документа. Один из них представлял собой проект общеполитического заявления с оценкой основных проблем на международной арене в соответствии со старой проверенной практикой. В нем была сформулирована позиция советского блока в отношении НАТО, ФРГ, ситуации на Ближнем Востоке, войны во Вьетнаме и нарушения китайцами советской границы. Другой документ представлял собой проект обращения о созыве общеевропейской конференции по безопасности; в тексте предлагалось создать оперативный подготовительный комитет. Помимо военных документов, которые должны были быть подписаны на заседании ПКК, это были два официальных проекта, которые были представлены в качестве венгерских предложений государствам-членам. Это было тем более интересно, что венгерское руководство имело принципиальные возражения против первого документа, который рассматривался как довольно конфронтационный проект.

13 марта Фирюбин прибыл в Будапешт для подготовительных переговоров с венгерскими лидерами о предстоящей встрече. Янош Кадар решительно высказался за одновременное принятие военных документов и декларации о европейской безопасности. Однако он предупредил Москву, что это возможно только в том случае, если румынам будут сделаны серьезные уступки по таким деликатным вопросам, как Китай, ФРГ и Израиль, поскольку в противном случае Бухарест не подпишет общий внешнеполитический документ. Венгерское предложение было принято Москвой, и таким образом была выработана виртуальная советско-венгерско-румынская совместная позиция. Однако для принятия единого решения в рамках альянса всего этого было недостаточно: теперь настала очередь польских и восточногерманских лидеров, которые вели ожесточенную борьбу за свои особые интересы. В ходе дискуссий заместителей министров иностранных дел и партийных лидеров, предшествовавших заседанию ПКК, поляки и восточные немцы настаивали на более сильной формулировке осуждения ФРГ, в то время как румыны стремились к более короткому и менее воинственному тексту.

Таким образом, венгерское тактическое предложение в итоге стало основой компромисса, который позволил решить две задачи: одновременное подписание военных документов и призыв к проведению конференции по европейской безопасности. Этого удалось достичь, окончательно отказавшись от общего внешнеполитического заявления по текущим политическим вопросам. Этот результат был достигнут в ходе очень интенсивного переговорного процесса, который можно охарактеризовать скорее как драматический, чем рутинный.

15 марта заместители министров иностранных дел стран-участниц ЗП начали подготовительные переговоры, в ходе которых обсудили содержание планируемого документа о мировой политике. Польская сторона представила предложение, которое было даже более резким по тону, чем первоначальный советский проект, но вскоре отозвала его. В ходе длительных переговоров, продолжавшихся до раннего утра 17 марта, поляки и восточные немцы энергично настаивали на том, чтобы сделать текст длиннее и использовать гораздо более жесткие формулировки - особенно в отношении ФРГ, - но румыны выступали за более примирительный тон и более короткий вариант. Утром 16 марта, после прибытия делегаций, венгерские переговорщики - Янош Кадар, Енё Фок, Бела Бишку и Золтан Комучин - сели за стол переговоров с советскими руководителями. Мнения двух сторон полностью совпали. Особенно потому, что Брежнев к тому времени полностью принял позицию Венгрии при посредничестве Фирюбина и заявил, что в интересах единства необходимо сосредоточиться на подписании военных документов. Что же касается политического заявления и призыва к европейской безопасности, то в случае необходимости следует пойти на уступки. Ознакомившись с делегациями перед встречей, Брежнев также предсказал, что главной проблемой будет убедить лидеров Восточной Германии и Польши. Кадар предложил в худшем случае - если не удастся достичь компромисса - просто отказаться от идеи совместного политического заявления в интересах единства и вместо этого выпустить краткое общее коммюнике. Брежнев одобрил это предложение и заявил: "Вполне возможно, что краткое коммюнике и обращение в конце концов будут приняты". Как мы увидим, именно так и произошло.

Худшее для советской делегации было еще впереди. 16 марта Брежнев провел весь вечер и большую часть ночи, посещая различные делегации в их номерах в Гранд-отеле на острове Маргарет в попытке достичь компромисса, но его усилия не увенчались успехом.⁴⁷ Во время этих встреч он дважды встретился с румынами и болгарами и по одному разу с чехословацкими, польскими и восточногерманскими лидерами. Между двумя и половиной третьего ночи советские руководители поделились с Кадаром и Комучиным информацией, собранной ими во время ночного патрулирования. Они сообщили, что, как и ожидалось, поляки и восточные немцы настаивали на ужесточении тона политической декларации и осуждении ФРГ, Израиля и нарушений китайской границы, в то время как румыны заняли гораздо более гибкую позицию по этим вопросам. Среднюю позицию советско-венгерского дуэта лояльно поддержали только Чехословакия и Болгария. Учитывая неординарную ситуацию, Кадар и Брежнев в конце концов согласились перенести время предстоящей встречи с десяти утра на три часа дня, чтобы у Советов была еще одна возможность побеседовать с руководителями делегаций. Утром 17 марта Советский Союз вновь сел за стол переговоров с чехословацкой, болгарской и польской делегациями. Поскольку переговоры с поляками затянулись, существовала опасность, что ПКК не сможет собраться в назначенное время во второй половине дня, что вполне оправданно вызывало опасения принимающей делегации за успех встречи. "Было уже ближе к половине двенадцатого, а мы все еще ждали результатов. Тогда мы решили действовать", - вспоминал Янош Кадар о драматических событиях, происходивших на заседании Политбюро ВСП 24 марта. "Советские товарищи все еще вели переговоры с польской делегацией, и мы сказали, что товарищ Кароли Эрдели должен пробраться в комнату переговоров и сказать им, что мы предлагаем, чтобы первые секретари и премьер-министры собрались в два часа, чтобы обсудить, как мы можем начать переговоры в три. Предложение было принято." В конце концов, кризис удалось разрешить, только разрубив гордиев узел: на внеочередном заседании лидеры партии и премьер-министры приняли решение, что запланированный внешнеполитический документ не будет издан вообще. Это была серьезная уступка с советской стороны, поскольку Брежнев находился под сильным внутренним давлением, требуя резкого осуждения недавних китайских шагов на встрече в Будапеште, а теперь сессия ПКК ЗП ничего не скажет по этому вопросу.

После всего этого участники двухчасового заседания ПКК уже не испытывали никакого волнения. Заседание проходило под председательством Александра Дубчека, и к речи маршала Якубовского было сделано всего два замечания: одно - Кадаром и одно - Брежневым. Затем были подписаны пять военных документов. Краткое коммюнике и текст обращения к конференции по европейской безопасности были единогласно приняты всеми сторонами без каких-либо замечаний, как и было оговорено ранее. Сговорчивый и цивилизованный тон обращения был достигнут в первую очередь благодаря усилиям румынских лидеров, которые неоднократно выступали с предложениями о внесении соответствующих поправок. Кроме того, именно румынские лидеры убедили поляков на утренней встрече Гомулки и Чаушеску принять более примирительную оценку ФРГ.

Таким образом, видимый и довольно эффектный результат встречи - проведение первой реформы в военной структуре Варшавского договора и обнадеживающий призыв к созыву конференции по европейской безопасности - был основан на виртуальной коалиции Советского Союза, Венгрии и Румынии.

Главным достижением встречи стало то, что советское и венгерское предложение, предусматривающее отсутствие каких-либо предварительных условий для созыва конференции по европейской безопасности, в итоге было принято всеми сторонами, хотя первоначально польские и восточногерманские лидеры категорически возражали против этого варианта. Учет этой позиции в обращении стран Варшавского договора впоследствии станет решающим фактором в успешном инициировании процесса СБСЕ.

Венгерские лидеры, сыгравшие важнейшую посредническую роль в достижении этого исторического компромисса, тем не менее первоначально не осознали реального значения Будапештской декларации в формировании мировой политики, даже оценив ее успех. Они осознали заложенный в инициативе потенциал лишь спустя некоторое время после сессии, особенно когда в конце марта Советы начали новую кампанию, связанную с конференцией по безопасности. В этот момент венгры осознали, что декларация - при благоприятной обстановке - может стать основой для запуска процесса, который приведет к проведению общеевропейской конференции по безопасности.

Поэтому в июле 1969 года Политбюро ВСП приняло резолюцию об отношениях Венгрии с ФРГ, признав, что путь к нормализации отношений с Западной Германией лежит через общее урегулирование германского вопроса. В то же время, воодушевленная успехом Будапештского призыва, венгерская внешняя политика стала уделять особое внимание продвижению вопроса о проведении общеевропейской конференции по безопасности. Было очевидно, что между проектом СБСЕ и германским вопросом существует серьезная взаимосвязь, поэтому они надеялись, что прогресс на конференции по безопасности повысит шансы Венгрии на нормализацию отношений с ФРГ.

Хотя подписание итогового документа состоялось только в 1975 году, на основании имеющихся источников можно утверждать, что основы процесса были заложены в полуторагодовой период между двумя будапештскими сессиями: ПКК и совещанием министров иностранных дел стран-членов ЗЕС в июне 1970 года.

Вопрос о конференции по безопасности занял исключительное положение в результате длительной подготовительной работы на конференции, проведенной через несколько месяцев в Москве в июне 1969 года коммунистической и рабочей партиями, а также в итоговом документе конференции. Однако именно позитивные изменения на другой стороне (на Западе) сделали возможной реализацию плана. После вступления в должность президента в январе 1969 года Ричард Никсон, как уже говорилось, установил обратный канал связи с Москвой через Генри Киссинджера, а чуть позже на апрельской сессии Совета НАТО он положительно отозвался о новой возможности сближения Востока и Запада.⁵⁵ Не менее важное событие произошло, когда Социал-демократическая партия вместе с либеральной Свободной демократической партией сформировали правительство после выборов в сентябре 1969 года в ФРГ и вскоре после этого объявили о новой Ostpolitik. Таким образом, два ключевых игрока, определявших поведение Запада, а именно США и Западная Германия, значительно сместились по сравнению со своей прежней позицией, что повысило шансы на реализацию инициатив Восточного блока.

В кампании советского блока по интенсивному продвижению идеи общеевропейской конференции по безопасности, развернувшейся после Будапештского призыва, венгры стали одними из ближайших соратников советской дипломатии, поскольку их интересы в основном совпадали с советскими в деле радикального сближения в отношениях между Востоком и Западом. Венгерские лидеры, в отличие от Польши, Чехословакии и ГДР, не выдвигали никаких предварительных условий в отношении европейского урегулирования и поэтому могли только выиграть от успеха этого процесса. К этому моменту они наладили контакты с западной частью Европы и приобрели определенный престиж как сторонники разрядки. Венгры были новаторами и готовы взять на себя инициативу, но они также были гораздо более лояльными, надежными, гибкими и послушными партнерами в деле максимального удовлетворения постоянных советских тактических требований, чем гораздо менее управляемые восточные немцы и поляки, которые часто жестко придерживались своих собственных идей относительно потенциальной повестки дня конференции по безопасности, не говоря уже о румынах.

Повестка дня СБСЕ для советского блока: Координация внешней политики и борьба лобби

В конце сентября 1969 года Советы сообщили своим союзникам, что в октябре они проведут конференцию министров иностранных дел стран ЗП, главной задачей которой должно было стать формирование согласованной позиции в отношении Конференции по европейской безопасности. С 1964 по 1972 год советский блок планировал назвать конференцию именно так, что явно указывало на приоритет европейской безопасности, то есть легализации европейского статус-кво. Слово "сотрудничество", за которое выступали западные государства, было добавлено только в январе 1972 года на заседании ПКК ЗП в Праге.

Для предварительной проверки мнений отдельных государств несколько заместителей министров иностранных дел СССР одновременно посетили страны-участницы, а 26 сентября в Будапеште состоялись переговоры Леонида Ильичева с министром иностранных дел Венгрии Яношем Петером. Согласно советскому предложению, двумя основными пунктами повестки дня должны были стать отказ от применения силы и декларация, призывающая к развитию экономического, торгового и научно-технического сотрудничества между европейскими государствами. После этого на сессии ПК ВСРП 7 октября Министерству иностранных дел было поручено разработать венгерскую позицию. Меморандум, который был готов к середине октября, содержал значительное количество самостоятельных предложений, которые, по мнению министерства, служили цели "представить... идеи европейских социалистических стран в более привлекательном и содержательном виде" и облегчить убеждение неопределившихся государств. В документе предлагалось в качестве дополнения к первому пункту повестки дня провести дебаты по системе европейской безопасности и ее институтам, рассмотрев следующие темы:

- подписание двусторонних и региональных соглашений (например, между странами Дунайской долины)

- подготовка соглашения о европейской безопасности, предложенного поляками

- организация серии конференций по европейской безопасности

- создание Европейского совета безопасности, отвечающего за вопросы европейской безопасности и объединяющего Европейский экономический совет с Европейским советом безопасности

Что касается второго пункта повестки дня, то в качестве дополнения к документу было предложено следующее:

- разработка системы европейского экономического сотрудничества (которая будет включать в себя объединение европейских систем электро-, газо- и нефтеснабжения, почтовой связи и телекоммуникаций, согласованное совершенствование европейских транспортных сетей, развитие промышленного сотрудничества, гармонизацию стандартов, отмену торговых барьеров и поощрение туризма)

- создание Комитета по европейскому экономическому сотрудничеству или обеспечение функционирования Европейского экономического комитета ООН в соответствии с руководящими принципами конференции по европейской безопасности

- созыв конференции мэров европейских столиц в Будапеште для обсуждения вопросов улучшения сотрудничества между столицами и общих муниципальных проблем

Наконец, для укрепления координации внешней политики план предлагал после пражской сессии министров иностранных дел стран-членов ЗП организовать встречу секретарей компетентных центральных комитетов государств-членов по поводу конференции по европейской безопасности.

В венгерских предложениях были сформулированы довольно амбициозные и далеко идущие идеи относительно европейского сотрудничества. Многочисленные пункты были направлены на такие пути сотрудничества, которые должны были быть реализованы только после смены политической системы в 1989-90 годах или даже после вступления Венгрии в Европейский Союз в 2004 году. Как мы видели, венгерский проект действительно представлял собой средне- и долгосрочный "пакет", а не ограниченную программу, удовлетворяющую тактическим требованиям начального этапа.

Еще один момент, заслуживающий внимания, заключается в том, что если польские, румынские и восточногерманские предложения были направлены на укрепление европейской безопасности, то венгерские - почти исключительно на развитие европейского сотрудничества; иными словами, венгерская дипломатия, лишь формально совпадая с советскими намерениями, по сути, следовала западной стратегии, делая акцент на сотрудничестве.

В предложениях это (естественно) не оговаривалось, но легко понять, что, возможно, самым важным "отношением", в котором эти амбициозные планы были бы реализованы, были венгеро-французские отношения, основанные на статусе ФРГ номер один среди западных экономических партнеров Венгрии в то время.

Однако тем временем в результате предварительных двусторонних консультаций Советам стало очевидно, что добиться единой позиции на предстоящей встрече министров иностранных дел стран ЗП будет не так просто, и это касалось не только ожидаемой позиции Румынии на этот раз. Поэтому 17 октября заместитель министра иностранных дел СССР Семенов обратился к венгерской стороне с просьбой срочно провести личные консультации, а на следующий день заместитель министра Карой Эрдели провел переговоры со своим партнером в Москве.⁵⁹ Советы серьезно опасались, что из-за предложений Польши, Румынии и Восточной Германии, которые были квалифицированы как чрезмерные, они не смогут достичь консенсуса, в результате чего Варшавский договор, несмотря на благоприятные международные обстоятельства, не сможет контролировать инициативу в отношении конференции по безопасности. Поэтому в рамках складывающихся в это время "особых отношений" Советы попросили венгерское руководство выступить в роли модераторов в нейтрализации чрезмерных польских, восточногерманских и румынских предложений на предстоящей встрече министров иностранных дел стран ЗП в Праге 30-31 октября 1969 года, которая была созвана для пересмотра политики Варшавского договора в свете победы социал-демократической партии в Западной Германии в сентябре.Польские предложения были направлены на признание территориального статус-кво и существующих европейских границ, а также на признание ГДР де-юре. Румыны хотели включить в совместные документы призыв к роспуску военных блоков, выводу иностранных войск из Европы, ликвидации иностранных военных баз и отказу от демонстрации силы. Восточногерманские предложения были направлены на признание ГДР на конференции по безопасности.

Кроме того, для облегчения переговоров венграм было рекомендовано не представлять свои собственные предложения, хотя им и предлагалось повторно представить их на более позднем этапе подготовительного процесса. По мнению московского руководства, ключ к успеху лежал в постепенности, и, следовательно, переговоры должны были сосредоточиться на двух ранее упомянутых пунктах, поскольку эти вопросы были благосклонно восприняты Западом.

В результате советской просьбы о венгерском посредничестве 21 октября ПК ВСП одновременно обсуждал окончательно сформированное предложение министра иностранных дел и результаты недавних консультаций заместителя министра иностранных дел Кароли Эрдели в Москве. Янош Кадар был весьма возмущен этой процедурой и настаивал на том, чтобы вместо выработки окончательной позиции на встрече министров иностранных дел предложения, высказанные на ней, были представлены соответствующим партийным руководствам для обсуждения и одобрения. В конце концов, после некоторых дебатов ПК ВСРП, как это часто бывало раньше, смирился с ситуацией и уполномочил министра иностранных дел занять "конструктивную" позицию на встрече министров иностранных дел, чтобы удовлетворить советские запросы. В итоге к "дружеской просьбе" прислушались, и венгерская делегация сыграла важную посредническую роль на заседании министров иностранных дел в Праге 30-31 октября 1969 года.

На встрече вновь разгорелась бурная дискуссия. На предшествовавшей встрече заместителей министров иностранных дел, где обсуждались различные варианты конференции по безопасности, польские, румынские и восточногерманские делегаты упорно отстаивали свои особые интересы.В конце концов, однако, подготовленный советско-венгерский гамбит восторжествовал, и в конце заседания был достигнут консенсус в соответствии с советско-венгерской позицией.⁶⁶ На заседании были одобрены два документа: (1) открытая декларация и (2) меморандум, которые были переданы соответствующим западным правительствам. Последний также содержал проект полуторастраничного заключительного документа планируемой конференции по безопасности, который отражал значительный оптимизм; однако сегодня мы можем утверждать, что это была лишь ошибочная наивность. Лидеры Восточного блока были столь же оптимистичны в отношении возможных сроков проведения конференции: впоследствии практически на каждой встрече они настаивали, что конференция может быть созвана в течение шести месяцев или максимум через один год.

Однако в обмен на сотрудничество в Праге венгерской дипломатии удалось представить на этом раннем этапе несколько важных предложений, которые впоследствии станут важнейшими элементами совместной политики WP в отношении процесса СБСЕ. Так, министры иностранных дел в Праге приняли идею о необходимости проведения серии конференций по безопасности и создания постоянного органа для координации подготовительной работы. Также было решено создать в рамках WP группу экспертов по вопросам европейского экономического сотрудничества, работу которой должно координировать венгерское министерство иностранных дел. Это свидетельствовало не только о явной заинтересованности венгерского руководства в том, чтобы быть движущей силой развития экономических отношений между Востоком и Западом, но и о растущем международном статусе страны.

Главным результатом встречи министров иностранных дел стало заявление о том, что государства WP предлагают обсудить на конференции по безопасности две основные темы:

1. вопросы европейской безопасности и отказ от насилия в отношениях между государствами

2. расширение торговых, экономических и технологических отношений, основанных на равенстве, служащих политическому сотрудничеству между европейскими государствами

Важнейшим достижением Пражской конференции министров иностранных дел стран ЗП в октябре 1969 года стало последующее начало серии интенсивных двусторонних диалогов Восток-Запад при активном участии стран Восточно-Центральной Европы. До июня 1970 года Венгрия проводила консультации на уровне министров иностранных дел с Бельгией, Швецией, Нидерландами, Норвегией и Италией, а также на уровне заместителей министров иностранных дел и глав департаментов с министерствами иностранных дел Великобритании, Франции, Западной Германии, Австрии и Турции по вопросам конференции по безопасности.

В это время процесс СБСЕ вступил в свою интенсивную фазу, которая стала важной вехой не только с точки зрения конкретных событий в западных политических отношениях Венгрии, но и с точки зрения влияния на венгеро-советские отношения. В частности, к 1969 году сложился особый механизм советско-венгерского партнерства, и, как уже говорилось, венгерское руководство оказалось идеальным партнером для Советов в этом чрезвычайно сложном процессе, поскольку убедить союзников зачастую было якобы сложнее, чем убедить другую сторону.

Впоследствии произошел качественный сдвиг в трансформации венгерской внешней политики. Старая модель формально осталась неизменной - в частности, каждый важный вопрос на уровне принятия решений оставался в руках ПК ВСВП. Однако в сфере принятия предварительных решений, реализации, инициирования, предложений и вспомогательной дипломатической работы произошли серьезные качественные изменения: значительно возросла роль аппарата МИД, интенсивность многогранных и разнонаправленных переговоров просто вырвалась из-под контроля Политического комитета, а по некоторым аспектам приобрела самостоятельную роль. Для повышения профессионального уровня дипломатической деятельности в 1971 году был создан Институт иностранных дел, ставший первым венгерским аналитическим центром, а в 1974 году начал выходить академический журнал "Внешняя политика" (Külpolitika). По идее, это стало отправной точкой процесса эмансипации в сфере венгерской внешнеполитической деятельности. Хотя в период с 1963 по 1969 год в ней происходило повествование, реальное качественное изменение венгерской дипломатии проявилось в той активной и интенсивной роли, которую она взяла на себя в процессе СБСЕ.

С этого момента судьба конференции по европейской безопасности стала животрепещущим вопросом для венгерского руководства, которое с середины 1960-х годов интенсивно стремилось к экономическим возможностям по отношению к Западу. Ведь помимо Румынии и, возможно, Польши, Венгрия больше всего могла рассчитывать на успешный исход процесса из-за его положительного влияния на эволюцию отношений между Востоком и Западом. Венгерское руководство правильно предположило, что эти цели должны быть достигнуты в рамках довольно разделенного Варшавского договора. Отсюда они сделали вывод, что для достижения успеха в большей степени, чем прежде, необходима более эффективная и более систематическая координация внешней политики в рамках советского блока. В этом отношении создание Совета министров иностранных дел, которое венгерское руководство неоднократно предлагало с 1958 года⁷², могло послужить подходящей платформой. Понятно, что Румыния выступала против создания этого органа; тем не менее, они надеялись, что в этом вопросе возобладает "ленинская постепенность", то есть один из двух предложенных вариантов будет "легким" - не официальный орган, а именно Совет министров иностранных дел, но обычная платформа министров иностранных дел. Во время визита в Москву в декабре 1969 года министр иностранных дел Янош Петер выдвинул это предложение Андрею Громыко, которое было быстро принято Советами, разрешившими венграм начать подготовку к необходимым двусторонним консультативным переговорам. В январе 1970 года заместитель министра иностранных дел Фридьеш Пуя посетил Бухарест, чтобы обсудить этот план, но миссия не удалась. Румыны согласились на создание Совета министров иностранных дел только в 1974 году и на разных условиях, а окончательно этот орган был учрежден в 1976 году.

К концу 1969 года стало ясно, что формирование правительства Брандта в Бонне привело к настоящему прорыву в вопросе европейской безопасности. Радикальное изменение западногерманской позиции привело к качественному сдвигу по сравнению с прежней ситуацией и предвещало возможность крайне важного (с точки зрения европейской безопасности) урегулирования германского вопроса. Советско-французские переговоры начались 8 декабря и привели к соглашению о проведении в ближайшее время консультаций между ФРГ и Польшей по вопросу о признании границы по Одеру и Нейсе.

По инициативе довольно растерянного руководства ГДР 3-4 декабря в Москве состоялась встреча на высшем уровне с участием партийных лидеров стран-членов ЗП для координации политики Варшавского договора в отношении ФРГ. Лидеры ГДР хотели сорвать подписание соглашения с ФРГ за своей спиной, более того, они также решительно выступали против запланированных польско-западногерманских переговоров. Однако в ходе встречи возникла виртуальная польско-венгерско-румынская коалиция для изучения ситуации, которую по существу поддержали и Советы; таким образом, по мнению большинства, существенные изменения в политике ФРГ давали хорошую надежду на урегулирование германского вопроса в соответствии с интересами советского блока. В результате саммита был выработан компромисс: не допускались радикальные изменения в отношениях стран-членов ЗП с Западной Германией, но они могли начать переговоры о двусторонних отношениях с Бонном. Однако дипломатические отношения не могли быть установлены до тех пор, пока ФРГ не признает ГДР с точки зрения международного права.

Таким образом, путь к прямым переговорам с ФРГ был вновь открыт после саммита советского блока в Москве в декабре 1969 года. В определенном смысле это был отход от все еще действующего Варшавского протокола от февраля 1967 года, в котором говорилось, что необходимые условия для вступления в дипломатические отношения с ФРГ не созрели для тех стран Восточно-Центральной Европы, которые еще не имели таких отношений с Западной Германией.

В начале 1970 года новые благоприятные события в международной политике свидетельствовали о том, что шансы на проведение конференции по безопасности значительно возросли. В своей речи перед Конгрессом США 18 февраля президент Никсон заявил, что Соединенные Штаты признают законные интересы Советского Союза в области безопасности в Восточно-Центральной Европе, и подчеркнул готовность американского правительства вести переговоры в интересах снижения международной напряженности и содействия сближению. Хотя резолюция, принятая НАТО на встрече 26-27 мая 1970 года в Риме, также содержала множество новых и позитивных элементов, в декларации, в частности, конкретно упоминалась конференция по безопасности и рассматривалась возможность проведения многосторонних переговоров при определенных условиях. Это также было многообещающим знаком того, что вопрос о сокращении войск в Европе не был связан с вопросом о СБСЕ.

Вслед за этими событиями настоящий переломный момент в отношении планов проведения конференции по европейской безопасности произошел на встрече министров иностранных дел стран ЗП в Будапеште в июне 1970 года, созванной по инициативе Венгрии. Это событие ознаменовало конец предварительных переговоров и начало периода прямого диалога между Востоком и Западом по вопросу проведения конференции по европейской безопасности. На встрече, как и на предшествовавшей ей сессии заместителей министров иностранных дел, развернулась динамичная дискуссия, а венгерские хозяева сыграли по меньшей мере столь же интенсивную посредническую роль, как и во время формулирования Будапештского призыва.

Конференция стала вторым крупным поворотным пунктом в процессе СБСЕ в рамках WP (первым было Будапештское обращение), прежде всего потому, что страны советского блока приняли два условия, выдвинутые западной стороной, без которых минимальный консенсус, необходимый для начала подготовительных переговоров, не был бы достигнут: (1) конференция признала право США и Канады на участие в конференции в качестве полноправных членов; (2) кроме двух пунктов повестки дня, предложенных WP, был включен третий: вопрос о культурных отношениях и исследовании окружающей человека среды. Хотя ранее Советский Союз и страны-члены WP прекрасно понимали, что проведение конференции невозможно без США и Канады, из тактических соображений они откладывали эту возможность до тех пор, пока им не удалось добиться участия ГДР в обмен. Тема культурных отношений была принята по инициативе Венгрии, что означало не что иное, как негласное включение этой "третьей корзины", как она была названа на более позднем этапе диалога Восток-Запад, в структуру многосторонних переговоров. Как известно, вопрос о "третьей корзине" сыграл ключевую роль на более позднем этапе, поскольку эта корзина содержала те компоненты, которые отражали основные интересы Запада в период великого европейского урегулирования. Этот фактор послужил основой для эволюции правозащитной кампании постхельсинкского периода, которая сыграет ограниченную роль в распаде восточно-центральноевропейских коммунистических систем в конце 1980-х годов.

На встрече министров иностранных дел в Будапеште было также принято решение о создании постоянного органа, который взял бы на себя ответственность за вопросы европейской безопасности и сотрудничества, а его главной задачей стала бы оценка различных вариантов сокращения вооруженных сил. Советский Союз согласился провести переговоры о сокращении европейских вооруженных сил параллельно с переговорами по европейской безопасности, что было явно шагом по укреплению доверия, хотя в первую очередь имело целью принизить значение сформулированного в то время предложения НАТО аналогичного содержания. Кроме того, министры иностранных дел направили западным правительствам проект документа об экономическом, научно-техническом и культурном сотрудничестве. Местом проведения конференции был выбран Хельсинки, после чего процедура, позволяющая аккредитованным послам проводить подготовительную работу в финской столице, стала официальным предложением.

Наконец, что не менее важно, на встрече в Будапеште министры иностранных дел стран-членов ЗП вновь заявили, что созыв конференции по европейской безопасности не имеет предварительных условий. Это было очень важно, поскольку польская, восточногерманская и чехословацкая стороны, как мы уже видели, в период после Будапештского призыва неуклонно настаивали на том, чтобы советский блок подчеркнул, что урегулирование германского вопроса должно быть конкретным предварительным условием. Другими словами, теоретически, под воздействием внутреннего давления ЗП могла пойти на тактический откат, что серьезно затруднило бы и затянуло процесс. Однако конкретное тесное сотрудничество советской и венгерской дипломатии в сочетании с фактической поддержкой румынской стороны позволило обойти эту возможность.

После конференции ПКК WP в Праге в январе 1972 года подготовительная работа в Варшавском договоре к Совещанию по безопасности и сотрудничеству в Европе набрала значительные обороты. С самого начала венгерские лидеры отводили особую роль вопросу европейского экономического сотрудничества, поскольку в этой области Венгрия могла ожидать наибольшего успеха от конференции. Поэтому уже в апреле 1970 года экономические эксперты провели в Будапеште конференцию экспертов, а в октябре 1971 года на основе предыдущих консультаций было подготовлено подробное резюме, которое было разослано всем странам-членам WP. А в феврале 1972 года было подготовлено двадцатишестистраничное руководство под названием "Потенциал экономического сотрудничества на общеевропейском уровне". Помимо нескольких примечательных предложений, одно из самых важных заключалось в том, чтобы сделать Европейский экономический комитет органом, ответственным за европейское экономическое сотрудничество после его надлежащей трансформации.⁷⁹ Особенностью этого предложения было то, что авторы документа полностью осознавали, что Советы были против предоставления этому органу ключевой роли после конференции.

В период с 27 ноября по 1 декабря 1972 года советская государственно-партийная делегация провела переговоры в Венгрии. На переговорах с Брежневым Кадар вновь поднял вопрос о дипломатических отношениях с ФРГ, проявив при этом значительную "гибкость", заявив, что считает правильным решение Польши установить дипломатические отношения с Бонном. Имея в виду переговоры между Чехословакией и ФРГ, он вновь попытался донести мысль о том, что Венгрия не должна ждать окончания этого процесса: "Не стоит слишком затягивать установление венгерско-западногерманских дипломатических отношений, потому что такой шаг может привести к обратному эффекту".

Брежнев не ответил на это предложение, но застал хозяев врасплох, когда дал общий анализ международной обстановки, решительно заявив, что, несмотря на достигнутые результаты разрядки, "большое внимание должно быть уделено повышению обороноспособности Варшавского Договора. Обороноспособность национальных вооруженных сил европейских социалистических стран должна быть повышена и обеспечена современной военной техникой, так как в этом отношении имеется явный недостаток. Защита Родины является вопросом номер один в Советском Союзе, и, соответственно, она имеет приоритет перед всем остальным при решении вопроса о распределении финансовых ресурсов".⁸² Хотя переговоры о сокращении войск в Центральной Европе, которые должны были начаться в Вене месяц спустя, упоминались на встрече лишь в общем контексте, после этих комментариев у Кадара не осталось никаких сомнений в том, что советская сторона не предпримет никаких реальных шагов по сокращению вооружений. Брежнев также пообещал, что в ближайшее время будет созван ПКК ЗП для обсуждения международной ситуации, на чем Кадар настаивал с начала года, но заседание состоялось только в апреле 1974 года.

Во время подготовительных переговоров в Хельсинки Венгрия - используя ключевой принцип венгерской внешней политики, конструктивную лояльность - активно участвовала в работе, постоянно ведя переговоры с Советами и другими странами-членами WP. Проводя политику, прямо противоположную румынской, венгры ни в коем случае не стремились к эффектным действиям, а пытались выступать посредниками между двумя лагерями, в основном тихо, но гибко и эффективно. Они прилагали усилия для популяризации позиции ЗП на переговорах с западными странами, а внутри Восточного блока старались изо всех сил "продать" любое рациональное западное предложение, которое казалось приемлемым.

Из всех речей, произнесенных на встрече в верхах 30 июля - 1 августа 1975 года по поводу подписания Хельсинкского заключительного акта, речь Яноша Кадара была, безусловно, одним из самых примечательных вкладов. Среди социалистических стран Кадар подробно остановился на вопросах третьей корзины, а также на теме европейского сотрудничества, что было высоко оценено и процитировано современной западной прессой. Примерно треть своей речи он посвятил культурному сотрудничеству и обмену информацией, причем сделал это в весьма позитивном смысле. Он продемонстрировал заинтересованность Венгрии в содействии зарубежным поездкам и связям между людьми, приведя данные, которые звучали весьма убедительно в данном контексте: по его словам, ежегодно в Венгрию приезжает восемь миллионов туристов, а более трех миллионов венгров выезжают за границу, и это при десятимиллионном населении страны. Упоминание этих действительно впечатляющих данных явно преследовало двойную цель: с одной стороны, Кадар выполнил задание, представив лучшие из имеющихся цифр по всем странам советского блока, тем самым создав обманчивый образ довольно "открытого" Варшавского договора, тогда как в действительности, за исключением Польши, все остальные члены WP были гораздо менее гибкими в продвижении туризма даже внутри блока, не говоря уже о поездках на Запад. С другой стороны, Кадар дал понять своим коллегам, что поддержание масштабных контактов между людьми внутри советского блока и даже с Западом вполне совместимо с управлением коммунистическим режимом.

В своей речи Кадар подчеркнул привязанность венгерской нации к Европе, и беспрецедентным было то, что лидер венгерских коммунистов открыто говорил о Трианонском синдроме, объясняя, что Венгрия потеряла две трети своей территории после Первой мировой войны.⁸⁴ Значение этого заявления состояло в том, что все знали, что большинство отторгнутых от Венгрии территорий достались четырем соседним (ныне социалистическим) странам, и три из них были членами Варшавского договора.

В Хельсинки Кадар довольствовался представлением широкой общественности простых исторических фактов, которые и так были довольно впечатляющими. Тремя годами ранее, в феврале 1972 года, он подробно объяснил Брежневу, что экономическая ситуация в Венгрии, открытость ее экономики и крайняя зависимость от внешней торговли были тесно связаны с серьезными земельными потерями, понесенными Венгрией в Трианоне. Таким образом, поддержка советской политики, направленной на легализацию европейского статус-кво и окончательное закрепление существующих границ, означала для венгерского руководства большую жертву и отказ от любых исторических прав на территориальный пересмотр навсегда. Взамен Кадар ожидал от советского руководства большей щедрости в удовлетворении экономических потребностей Венгрии.

Венгерское руководство не осталось безучастным и после подписания хельсинкского Заключительного акта. ПК ВСВП на своем заседании 15 августа 1975 года принял подробную резолюцию о скорейшем выполнении обязательств, вытекающих из подписания Заключительного акта. Резолюция исходила из того, что Венгрия находится в хорошем положении с точки зрения применения положений Заключительного акта, поэтому венгерское правительство может "активно и напористо" действовать в области двусторонних отношений. В соответствии с резолюцией, государственным органам должно было быть поручено разработать предложения по развитию экономических и культурных связей с западными государствами, а также необходимо было незамедлительно начать подготовку к серии переговоров, которые должны были состояться в Белграде в июне 1977 года. Вскоре после этого партия опубликовала 100 000 экземпляров полного текста Хельсинкского заключительного акта вместе с речью Кадара.

Глава 9. Разрядка в режиме ожидания

Венгрия как организатор отношений между Востоком и Западом

Влияние Хельсинкского процесса на отношения между Востоком и Западом

Германский вопрос был окончательно решен в соответствии с пожеланиями советского блока к концу 1973 года, что, несомненно, было расценено как большая победа на Востоке. Аналогичным образом, Хельсинкский заключительный акт рассматривался как долгожданная юридическая гарантия легализации европейского статус-кво. Ценой компромисса стало принятие третьей корзины с обещанием, что более свободное перемещение людей, информации и идей станет возможным и внутри советского блока. Следует, однако, помнить, что в Ялте в феврале 1945 года Сталин подписал Декларацию об освобожденной Европе, в которой прямо обещал провести свободные выборы в оккупированной советскими войсками Восточно-Центральной Европе. Результат этого обещания хорошо известен. Действительно, лидеры советского блока, осознавая проблему, были уверены, что их авторитарные режимы и закрытые общества эффективно блокируют попытки Запада и внутренней оппозиции использовать "третью корзину" для подрыва их режимов. Принцип невмешательства во внутренние дела других государств, также включенный в Декалог Хельсинкского заключительного акта, давал им удобную правовую основу для отказа от любого нежелательного вмешательства. Хотя широко распространено мнение, что "третья корзина" и кампания по защите прав человека, начатая президентом США Джимми Картером во второй половине 1970-х годов, внесли решающий вклад в окончательный крах коммунистических режимов в Восточно-Центральной Европе, в действительности эта роль была незначительной. С другой стороны, роль второй корзины обычно недооценивается, хотя постоянно расширяющееся экономическое сотрудничество между восточной и западной частями Европы в конечном итоге привело к серьезной экономической и финансовой зависимости от Запада и задолженности перед ним большинства государств советского блока. Можно утверждать, что экономическое сотрудничество, изначально рассматривавшееся на Востоке как средство консолидации экономики советского блока, особенно путем передачи развитых технологий, стало катализатором процесса дестабилизации коммунистических систем к концу 1980-х годов. Однако сам крах не был обусловлен ни экономическим, ни правозащитным фактором, а скорее стал следствием распада самого Советского Союза, который начался с середины 1988 года. Безусловно, экономический фактор был более важным из двух. Это также означает, что в то время как на Западе обычно ставят в заслугу политику США в завершении холодной войны, роль ФРГ обычно недооценивается. Будучи первым западным экономическим партнером большинства стран советского блока, ФРГ сыграла гораздо большую роль в дестабилизации обстановки в странах Восточно-Центральной Европы, чем считалось ранее. Ирония истории, однако, заключается в том, что все это не было преднамеренным; напротив, Бонн был заинтересован в реформировании и стабилизации коммунистических режимов еще летом 1989 года.

Для Советов Хельсинкский процесс был явно европейским проектом. Это важно подчеркнуть, поскольку участие Соединенных Штатов в СБСЕ привело к тому, что на Западе сложилось неверное представление о том, что стабилизация статус-кво между сверхдержавами - это сделка, эффективная во всем мире, а не только в Европе. Однако для Советов разрядка была абсолютно совместима с их проникновением в третий мир, тем более что в большинстве случаев их военная и экономическая поддержка оказывалась местным революционным движениям. В действительности Москва не ожидала жесткого сопротивления и критики со стороны Соединенных Штатов, поскольку соответствующие страны были одними из самых бедных в мире (например, Афганистан и Эфиопия), а их геополитическое положение было в основном периферийным в ядерный век. Можно добавить, что в ретроспективе американские лидеры должны были с удовлетворением наблюдать за тем, как Кремль растрачивает свои ограниченные ресурсы без какого-либо разумного вознаграждения. Действительно, советские лидеры сами загнали себя в стратегическую ловушку, не сумев устоять перед соблазном расширить свое влияние в глобальном масштабе, когда им следовало сосредоточить все усилия на спасении своей терпящей крах "внутренней империи", включая Восточно-Центральную Европу. Такие решения были приняты отчасти из-за абсурдной секретности в отношении реального состояния падающей советской экономики. От Горбачева - не из его мемуаров, а из документа, подготовленного в 1989 году, - мы знаем, что даже в начале 1980-х годов при Андропове государственный бюджет Советского Союза с реальными цифрами был недоступен даже для таких ключевых членов Политбюро, как Рыжков и Горбачев. "Некоторое время назад, когда я уже был членом Политбюро, я, по сути, не знал нашего бюджета", - сказал Горбачев Эгону Кренцу, только что назначенному руководителю партии Восточной Германии, 1 ноября 1989 года. "Однажды мы работали с Николаем Рыжковым по какому-то поручению Андропова, связанному с бюджетными вопросами, и мы, естественно, решили, что надо их изучить. Но Ю.В. Андропов сказал: "Не ходите туда, это не ваше дело". Теперь мы знаем, почему он так сказал. Это был не бюджет, а черт знает что"⁶ (Всего через несколько лет, в 1985 году, Горбачев занял пост генерального секретаря КПСС, а Рыжков стал премьер-министром).

Эта поистине сенсационная информация лучше, чем что-либо другое, демонстрирует крайнюю абсурдность советской системы, а также напоминает нам, что главный вопрос заключается не в том, почему Советский Союз распался, а в том, как он мог продержаться так долго. Таким образом, в конечном итоге Москве пришлось заплатить высокую цену за невыгодное расширение советской империи с 1970-х годов (включая войну в Афганистане), которое стало важным фактором последующего распада Советского Союза - наряду с огромными расходами на гонку вооружений, израсходовавшую резервы государства, и расходами на субсидирование союзников Москвы в Восточно-Центральной Европе.

Заключение Хельсинкского заключительного акта в 1975 году еще больше укрепило международный престиж Венгрии, прежде всего потому, что выполнение обязательств по правам человека, взятых на себя восточными странами без особого энтузиазма, доставило венгерскому руководству меньше всего хлопот. После Хельсинки становилось все более очевидным, что Венгрия извлекла наибольшую пользу из Хельсинкской конференции в советском блоке, а также из периода сближения, который развивался в это время. Успех процесса СБСЕ предоставил стране прекрасную возможность для непрерывного развития отношений с Западом, что стало одним из самых актуальных вопросов с точки зрения экономического выживания страны. Напротив, кампания по защите прав человека, начатая администрацией Картера после Хельсинки, затронула Венгрию меньше всего среди стран Варшавского договора, и, более того, постоянная оценка со стороны Запада привела к улучшению условий в Венгрии. Ожидания Запада, особенно вначале, были довольно ограниченными: освобождение политических заключенных, либеральная политика воссоединения семей и еврейская эмиграция. Тем не менее, эти требования создали серьезные проблемы для Советов и большинства коммунистических лидеров Восточной и Центральной Европы. Однако венгерскому правительству было относительно легко их выполнить.

Венгерская дипломатия быстро воспользовалась ситуацией. В 1976 году Венгрия - одна из стран советского блока - направила девятнадцати западным странам, включая США, пакет предложений, в котором предлагалось интенсивно развивать двустороннее, политическое, экономическое и культурное сотрудничество в рамках данных отношений. Вследствие этого отношения страны с Западом развивались динамично.

Со второй половины 1970-х годов состоялась серия визитов на высшем уровне: Янош Кадар посетил Бонн и Рим в 1977 году и Париж в 1978 году, премьер-министр Франции Раймон Барре нанес визит в Венгрию в 1977 году, а канцлер Западной Германии Гельмут Шмидт посетил Венгрию в 1979 году. Кроме того, было осуществлено множество визитов на уровне премьер-министров и министров.

К концу 1970-х годов существенно улучшились и венгеро-американские отношения. В 1972 году Венгрию посетил государственный секретарь США Уильям П. Роджерс, а в следующем году был подписан финансовый договор, окончательно урегулировавший давние споры между двумя государствами. Настоящий прорыв произошел в 1978 году, когда президент Картер, оценив достойный уровень соблюдения прав человека в стране по сравнению с другими государствами советского блока, принял решение вернуть "венгерской нации" Священную корону. В том же году Венгрии был предоставлен долгожданный статус наибольшего благоприятствования.

Кульминация Хельсинкского процесса означала не что иное, как возможность виртуального объединения Европы, в котором на основе долгосрочного признания европейского статус-кво ставилась задача создания цивилизованных отношений между восточной и западной частями Европы. С тех пор это признание стало лейтмотивом венгерской внешней политики, которая в корне определяла международные отношения страны вплоть до политических преобразований 1989 года. После Хельсинки начался постепенно развивающийся процесс, свидетельствующий о формировании общеевропейского сознания, и во все более интенсивном диалоге между Востоком и Западом Венгрия играла важную роль.

С конца 1970-х годов венгерская внешняя политика имела некий особый, относительно независимый статус. Одним из важных аспектов этого особого статуса было то, что благодаря новой волне открытости Западу, основанной на принятии в 1977 году новой внешнеэкономической стратегии, он позволил Венгрии развивать интенсивные экономические и политические отношения с западными государствами именно в те годы, когда, отчасти из-за постепенного отчуждения в конце 1970-х годов и советского вторжения в Афганистан, отношения сверхдержав находились на небывалом со времен кубинского ракетного кризиса низком уровне. Венгерское руководство, однако, добилось этого статуса не вопреки желаниям Москвы, а скорее с ее ведома и согласия. Кадару неоднократно удавалось убедить Брежнева и его преемников - и это было нелегко - что в условиях ухудшающейся экономической ситуации политическая стабильность Венгрии может быть сохранена только такими средствами. Все более широкое использование Венгрией западных кредитов временно показалось выгодным и Советскому Союзу, поскольку косвенно снимало нагрузку с советской экономики, а сам Кадар гарантировал Москве неоспоримую политическую лояльность.

Кризис на Востоке после советского вторжения в Афганистан

Взаимозависимость и вынужденное сотрудничество, о которых говорилось в главе 3, действовали не только на уровне сверхдержав, но и влияли на отношения между двумя союзами. Страны Варшавского договора не были вовлечены во вторжение в Афганистан, в отличие от случая с Чехословакией в 1968 году. Однако последовавший за этим кризис между Востоком и Западом своеобразно отразился на союзниках Москвы в Центрально-Восточной Европе. Яркий пример тому - история и итоги кризиса, последовавшего за советским вторжением в Афганистан в декабре 1979 года. В конце января 1980 года, вскоре после объявления о возможном бойкоте предстоящих Олимпийских игр в Москве, советское руководство обиделось и приказало странам Варшавского договора немедленно заморозить контакты с Западом. В ходе этой кампании Венгрии, Чехословакии и ГДР было приказано отменить предстоящие переговоры на высоком уровне с западными политиками. Этот неожиданный шаг вызвал серьезное столкновение интересов Советского Союза и восточноевропейских коммунистических государств, поскольку к тому времени все они были в той или иной степени и по-разному заинтересованы в развитии отношений с Западной Европой. Все это привело к внутреннему мятежу в советском блоке, который как нельзя лучше продемонстрировал действие стратегии конструктивной лояльности.

Поскольку Венгрия была твердым членом группы "тесно сотрудничающих социалистических стран" (члены ЗП за вычетом Румынии), ей ничего не оставалось делать, как принять советское объяснение и следовать общей линии блока в области пропаганды. Поначалу это не вызывало особых проблем, поскольку главной заботой Венгрии было сохранение хороших политических и, прежде всего, экономических отношений с Западом, особенно с Западной Европой, которые динамично развивались с середины 1970-х годов. На этот раз, в отличие от случая интервенции Варшавского договора в Чехословакию в августе 1968 года, Венгрия не была напрямую вовлечена в международный кризис вокруг Афганистана в качестве агрессора. Согласно официальной венгерской позиции, выработанной в первые недели после интервенции, советская поддержка афганских революционных сил была не внутренним делом Варшавского договора, а исключительно делом Советского Союза и Афганистана.

Хотя американская реакция на вторжение заставила многих беспокоиться за будущее отношений между Востоком и Западом, венгерских лидеров обнадеживало то, что и советские лидеры - после речи Брежнева 16 января - и большинство ключевых политиков в Западной Европе, включая канцлера Западной Германии Гельмута Шмидта, ясно дали понять, что они совместно заинтересованы в сохранении результатов разрядки. Эта венгерская надежда была доведена до сведения Госдепартамента США в ходе специальной миссии Дьюлы Хорна, заместителя руководителя Международного отдела ЦК ХСВП в начале января.¹⁴ Хорн посетил США и Канаду 7-20 января 1980 года официально в качестве "дипломатического курьера" венгерских посольств в Вашингтоне и Оттаве, чтобы посетить партийные организации в рамках подготовки к предстоящему съезду ХСВП. Однако дипломатические службы также были проинформированы о присутствии венгерского чиновника, поэтому Хорн был приглашен на переговоры с заместителями министров иностранных дел обеих стран.¹⁵ В Нью-Йорке его партнеры предупредили, что Советский Союз должен "готовиться к чрезвычайно тяжелой борьбе", и указали, что интервенция в Афганистане означает устранение последних барьеров на пути, который приведет к росту оборонительной мощи США и их союзников.¹⁶ Что касается двусторонних отношений, руководители Госдепартамента подчеркнули, что Соединенные Штаты по-прежнему используют дифференцированный подход в своей политике в отношении стран Восточно-Центральной Европы. Они подчеркнули, что в предстоящий тяжелый период, когда ожидается длительное ухудшение советско-американских отношений, эти государства приобретут важную роль и смогут обеспечить преемственность в проведении политики разрядки. Они обратили внимание на то, что американо-венгерские экономические отношения и, в частности, статус наибольшего благоприятствования, достигнутый всего двумя годами ранее, в 1978 году, в результате упорной многолетней работы, теперь будут зависеть от поведения Венгрии в отношении США.¹⁷ Они просили венгерскую сторону не делать шагов назад в области двусторонних отношений и в этой связи придали большое значение предстоящему визиту в США парламентской делегации во главе со спикером парламента и членом ПК ХСВП Анталом Апро.

Миссия Хорна также подтвердила убежденность венгерского руководства в том, что отдаление сверхдержав не обязательно приведет к сужению связей страны с Западом. Напротив, казалось, что в сложившихся обстоятельствах, помимо Польши, Венгрия имела наибольшие шансы использовать ситуацию в своих интересах. Поэтому было настоящим шоком, когда в конце января 1980 года Москва "потребовала" от Венгрии немедленно заморозить контакты с Западом на высоком уровне.

Объявленные в начале 1980 года американские контрмеры (включая ограничения на продажу Советскому Союзу фуражного зерна, замораживание культурных и экономических связей, запрет на передачу передовых технологий) пока не слишком травмировали советское руководство. Аналогичным образом, тот факт, что 5 января 1980 года Совет Безопасности ООН включил афганский вопрос в повестку дня, а на специальной сессии Генеральной Ассамблеи ООН советский шаг был осужден, не вызвал никаких изменений во внешней политике Москвы. Хотя возможность постоянного сохранения ООН "афганского вопроса" в повестке дня могла впоследствии способствовать усилению конфронтационной тенденции в советском руководстве, в речи Брежнева 16 января по-прежнему недвусмысленно подчеркивалась необходимость сохранения сотрудничества между Востоком и Западом. Однако в то же время президент США Джимми Картер призвал весь мир бойкотировать Олимпийские игры, которые должны были состояться в Москве летом того же года, если советские войска не будут выведены в течение месяца. Поскольку Олимпийские игры впервые проводились в социалистической стране, это событие рассматривалось как важный фактор завоевания международного авторитета для восточного лагеря.

Таким образом, в конце января 1980 года Москва обиделась и решила принять контрмеры. В ходе этой кампании Венгрии, Чехословакии и ГДР было приказано отменить предстоящие переговоры на высоком уровне с западными политиками. В результате были отменены два визита западногерманских политиков: Министр иностранных дел Ганс Дитрих Геншер должен был посетить Прагу, а канцлер Гельмут Шмидт - провести переговоры с Эрихом Хонеккером в Берлине. Хотя у болгар не было запланированных встреч с западными политиками, их тоже предостерегли от планирования подобных шагов.

Это вызвало серьезное столкновение интересов между Советским Союзом и восточноевропейскими коммунистическими государствами, все более заинтересованными в развитии отношений с Западной Европой. Дальнейшие исследования покажут, как именно этот конфликт повлиял на отношения отдельных стран с Москвой. Так, для Венгрии этот советский шаг стал одним из самых серьезных кризисов с 1956 года, как в венгерском руководстве, так и в сфере венгеро-советских отношений. Советы "попросили" отменить визит министра иностранных дел Венгрии Фридьеша Пуя в Бонн, который должен был состояться менее чем через неделю, а также отложить визит делегации парламента в США. На заседании ПК ВСРП 29 января, одном из самых драматичных в истории этого органа, венгерское руководство вплотную подошло к принятию политического решения об открытом неповиновении советской воле. В ходе жарких дебатов несколько членов Политбюро, в том числе такие сторонники жесткой линии, как Антал Апро, Дезшо Немеш и Карой Немет, предложили, учитывая крайне сжатые сроки и экономические интересы страны, проигнорировать советское требование, и, похоже, за эту позицию высказалось явное большинство.

Именно тогда, возможно, впервые с 1956 года, первый секретарь ХСВП Янош Кадар попал в ситуацию, связанную с отношениями с Советским Союзом, которые с самого начала считались определяющими, и его позиция полностью противоречила позиции главного руководящего органа партии. Более того, на этот раз в конкретных обстоятельствах, сложившихся в ходе дебатов, Кадар, который всегда стремился играть центристскую роль, был вынужден защищать политику, которую считал единственно возможной, как, по сути, "левый" девиант. Рутина внимательного выслушивания членов органа, а затем в конце заседания подведения итогов в собственной речи и провозглашения резолюции, которая хорошо работала на протяжении десятилетий, теперь принесла свое наказание. В своей довольно сбивчивой речи, изобилующей проклятиями, которые свидетельствовали о его сильном волнении, Кадар утверждал, что "мы снова оказались в ситуации, когда приходится выбирать из двух зол".

В качестве ожидаемого вывода он сразу же объявил, что визиты на высшем уровне в Бонн и Вашингтон должны быть отменены. Он считал, что Венгрия ничего не теряет, подчиняясь Москве; в худшем случае его, Кадара, на Западе будут называть "советским сателлитом". "На какие-то предполагаемые преимущества можно только надеяться, [но] Негативный эффект будет незамедлительным", - предупредил опытный партийный лидер членов ПК, имея в виду, что, утратив доверие кремлевских лидеров, страна может потерять очень многое.

Чтобы просветить тех, кто еще мог питать иллюзии относительно характера советской просьбы, он добавил: "Как вы думаете, как долго они будут вежливы с нами? Почему с нами, ... простите за выражение, с нашей маленькой паршивой жизнью и страной...., как долго они будут вести себя вежливо по отношению к нам?" Это отчаянное заявление лидера венгерской партии-ветерана стало, пожалуй, самым прямым и резким проявлением истинного характера отношений Венгрии с Советским Союзом за всю эпоху Кадара.

После драматической речи Кадара ПК принял резолюцию об отмене обоих визитов. В то же время в качестве меры укрепления доверия к Западу они попросили Советы отложить совместные советско-венгерские военные учения, которые должны были состояться в западной части страны 11-16 февраля.

В каком-то смысле это заседание Политического комитета означало начало процесса, приведшего к политическому падению Кадара. Хотя на тот момент лидеру партии-ветерану еще удавалось навязывать свою волю товарищам, можно с уверенностью сказать, что он выиграл битву, но проиграл войну. Несколько лет спустя, в связи со все более сложной экономической ситуацией в стране, этот конфликт во многом способствовал развитию ситуации, когда даже ближайшие соратники не хотели, чтобы он больше возглавлял партию.

Оба визита были отменены, но, как ни парадоксально, унижение, которое пришлось пережить Кадару в этом случае, в итоге способствовало развитию позитивных для его страны процессов. Это произошло благодаря ряду дипломатических маневров, направленных, с одной стороны, на оказание давления на Советы с целью заставить их изменить свою позицию, а с другой - на объяснение сложного положения Венгрии западным партнерам. На том же заседании Политбюро было принято решение обратиться к Москве с просьбой срочно провести многостороннюю консультативную встречу по вопросу о последствиях ситуации в Афганистане для отношений между Востоком и Западом. В Москву немедленно был направлен специальный посланник Андраш Гиенес, секретарь ЦК по иностранным делам, для личных консультаций, а сам Кадар направил письмо Брежневу. В письме он изложил твердую венгерскую позицию: в сложившейся ситуации необходимо регулярно консультироваться с союзниками о совместной политике советского блока в международной политике и сохранять результаты разрядки. Это было возможно только путем поддержания и укрепления отношений восточноевропейских стран с Западной Европой. Только так, заключил Кадар, можно предотвратить преобладание американского влияния в этих странах.

Брежнев в это время постоянно болел, поэтому обострилась внутренняя борьба между лобби в советском руководстве. Именно в таких условиях в Москву поступил венгерский запрос о необходимости срочных консультаций. Министр иностранных дел Громыко ответил на это предложение нервно, так как не понимал, о чем венгры хотят вести переговоры. Венгерское предложение о консультациях, однако, вскоре было принято, и встреча секретарей ЦК по иностранным делам "тесно сотрудничающих социалистических стран" была назначена в Москве на 26 февраля 1980 года.

На встрече секретарь ЦК КПСС по международным делам Борис Пономарев не только принял довольно проницательную венгерскую позицию, но и выдвинул тезисы Кадара в качестве актуальной линии КПСС, подчеркнув, что "социалистические страны должны максимально использовать возможности существующих отношений с западноевропейскими странами для противовеса внешнеполитической линии США".

Это была большая победа венгерской дипломатии. Мало того, что они получили зеленый свет для дальнейшего развития своих западных отношений, которые к тому времени были крайне важны для экономики страны, но замораживание этих отношений в 1980 году помешало бы Венгрии получить важнейший западный кредит в размере 1,7 миллиарда долларов в том году, а это, как мы теперь знаем, привело бы к неплатежеспособности страны.

В исторической перспективе еще более важно, что твердое личное вмешательство Кадара и эффективные венгерские дипломатические инициативы в конечном итоге помогли "либеральным" силам в советском руководстве - в основном ключевым членам аппарата ЦК, заинтересованным в сохранении разрядки, - одолеть своих противников во главе с Громыко, которые представляли более воинственное отношение к Западу. Как рассказал 16 июля 1980 года Гюле Хорну первый заместитель заведующего Международным отделом ЦК КПСС Вадим Загладин, "в течение нескольких месяцев в Политбюро КПСС шли жаркие споры о конкретных внешнеполитических шагах Советского Союза, об общей оценке международной обстановки и положении коммунистического движения."Он подчеркнул, что в этих дебатах "важную роль сыграло послание товарища Яноша Кадара советскому руководству". Доктрина Кадара сработала.

Параллельно с письмом Брежневу Кадар направил объяснительные послания председателю Социал-демократической партии Вилли Брандту и канцлеру Западной Германии Гельмуту Шмидту. В них он извинялся за отмену визита министра иностранных дел Венгрии в столь сжатые сроки и тонко объяснял сложное положение венгерского руководства. При этом он подчеркнул, что его страна твердо привержена сохранению результатов разрядки и развитию сотрудничества между Востоком и Западом. В ответном слове Гельмут Шмидт, который за год до этого был первым канцлером Германии, посетившим Венгрию, сформулировал исторический вызов, стоящий перед европейскими государствами, следующим образом: теперь от этих государств зависит, "позволят ли они втянуть себя в холодную войну, разжигаемую двумя сверхдержавами, или нет! Ни ФРГ, ни какая-либо другая западно- или восточноевропейская страна не сможет удержаться от этой [холодной войны] в одиночку. Это возможно только при сотрудничестве всех заинтересованных государств".

Несомненно, к началу 1980-х годов Венгрия, оставаясь все это время лояльным членом Варшавского договора, была вынуждена в силу своих экономических интересов все больше сближаться с этим виртуальным европейским сообществом. Поэтому разрешение этого внутреннего кризиса можно рассматривать как важный урок, касающийся пределов дипломатии малых государств в Варшавском договоре - или, в более общем смысле, шансов небольшого государства, входящего в группу "тесно сотрудничающих", оказать давление на Москву для достижения определенных политических целей. Хотя Венгрия оказалась не в состоянии открыто бросить вызов советской воле, последующие дипломатические маневры и личное вмешательство Кадара могли сыграть важную роль во внутренней борьбе в Кремле и тем самым повлиять на исход событий в соответствии с важнейшими интересами страны, а фактически всего международного сообщества.

Разрядка в режиме ожидания, 1979-1985 гг.

Новая интерпретация разрядки (изложенная в главе 3), подчеркивающая роль вынужденного сотрудничества и взаимозависимости, также объясняет, как стало возможным, что всего через несколько лет после предполагаемой смерти/падения/неудачи/исчезновения разрядки в конце 1970-х годов, с приходом Горбачева в 1985 году произошло беспрецедентное сближение между сверхдержавами. Вопреки мнению многих, между 1979 и 1985 годами не было (и не могло быть) "второй холодной войны", поскольку этот термин подразумевает, что первая холодная война закончилась несколько раньше.²⁸ Такие широко принятые, но ошибочные интерпретации предполагают, что с "победой" разрядки в 1969-1975 годах холодная война исчезла, а затем, в конце десятилетия, она снова возникла, пока полностью не растаяла при Горбачеве. Подобные объяснения можно отнести - как уже говорилось в главе 3 - к широко распространенной линейной и эксклюзивной интерпретации отношений между холодной войной и разрядкой. Эти интерпретации в основном используют модель, согласно которой - с некоторым упрощением - в определенное время существовала либо холодная война, либо разрядка. То есть, когда отношения между сверхдержавами были плохими, этот период можно назвать холодной войной, а когда хорошими - разрядкой. На самом деле эти отношения вовсе не были линейными, и эти две категории, конечно, не были взаимоисключающими. Они не могли и не заменяли друг друга; скорее, они просто сосуществовали. Поэтому трудно в общепринятом смысле оценивать период 1979-85 годов, поскольку ему одновременно предшествовала и за ним следовала разрядка. Его часто описывают как период, когда элемент конфронтации снова стал доминирующим, и "логично" называют "второй холодной войной", "малой холодной войной" или "мини-холодной войной", используя старые рефлексы, поскольку эта логика связывает холодную войну с периодом, когда отношения между сверхдержавами были напряженными. Однако в действительности все было не так. Во-первых, раньше в периоды противостояния конфронтационные намерения (по крайней мере, на пропагандистском уровне) были взаимными, то есть преобладали с обеих сторон. Однако теперь они появились только у американской стороны, в то время как советское руководство решительно настаивало на сохранении плодов разрядки. Во-вторых, впервые на этапе конфронтации европейские союзники США не пошли единым фронтом за Вашингтоном, а стремились сохранить диалог и сотрудничество между Востоком и Западом.³⁰ Более того, система альянса отреагировала подобным образом и на восточном направлении: страны восточного блока - Венгрия, прежде всего, руководствуясь своими особыми интересами, которые к тому времени становились все более независимыми от намерений Москвы, стремились сделать все возможное, чтобы сохранить достижения разрядки.

Именно поэтому Москва так отчаянно пыталась применить доктрину Микояна - а именно, использовать местные силы и избегать советского военного вмешательства - во время урегулирования кризиса в Афганистане. Хотя предложение Микояна об этом было отклонено Президиумом КПСС в 1956 году, советские лидеры хорошо усвоили этот урок. В своей стратегии урегулирования кризисов во время последующих конфликтов они всегда изначально и инстинктивно стремились использовать эту доктрину - например, в Чехословакии в течение восьми месяцев в 1968 году и в Афганистане в течение более чем полутора лет в 1979 году. Лидеры афганского коммунистического режима, установленного в апреле 1978 года, не менее четырнадцати раз до декабря 1979 года призывали советскую военную интервенцию для поддержки правительства против исламистских повстанцев. Однако Советы сделали все возможное для консолидации политической ситуации с помощью местных сил, оказывая экономическую, военную и логистическую поддержку, но категорически отказываясь от отправки боевых советских войск в соседнее государство. Таким образом, если вьетнамизация стала целью США на заключительном этапе войны в Индокитае, то Кремль, вероятно, пытался применить политику "афганизации" на начальном этапе афганского конфликта. Однако, согласно западной интерпретации, вторгнувшись в Афганистан, Москва нарушила негласное соглашение, основанное на европейской политике статус-кво с момента окончания Второй мировой войны. До этого момента Советский Союз не распространял свое военное присутствие ни на одно государство, которое не входило бы в негласно признанную советскую сферу влияния. Напротив, Советский Союз вывел свои войска из нескольких ранее оккупированных стран и военных баз (Чехословакия в 1945 году, Иран и Дания в 1946 году, Болгария в 1947 году, Корея в 1948 году, Австрия в 1955 году, Финляндия в 1956 году, Румыния в 1958 году) и не посылал войска для участия в Корейской или Вьетнамской войне.³³ Вторжение в Афганистан было воспринято Западом как тревожный шаг, начало новой советской политики, направленной на расширение советского влияния в мире путем отправки войск в союзные государства, если потребуется, где бы они ни были расположены. Однако в действительности это было не более чем применение (ограниченное) доктрины Брежнева, то есть спасение коммунистической системы в союзном государстве путем использования советских войск в качестве конечного решения.³⁴ Важно также понимать, что Афганистан фактически стал частью советской империи еще в апреле 1978 года, после захвата власти коммунистами, и не вызвал никаких протестов Запада; таким образом, сама советская военная оккупация этой страны не изменила статус-кво между Востоком и Западом.

В период с 1979 по 1985 год новая конфронтационная политика США (как при Картере, так и в первый срок администрации Рейгана) материализовалась в основном на пропагандистском уровне, в то время как механизм вынужденного сотрудничества продолжал отлично работать. Необходимость избежать столкновения между сверхдержавами была не менее убедительной, чем раньше. Политику Рейгана в 1981-1983 годах можно сравнить с двойственной политикой администрации Эйзенхауэра в 1953-1956 годах, когда реальной целью американской политики было нахождение modus vivendi с Советским Союзом, но это удобно сочеталось с благозвучной риторикой об освобождении "пленных народов" Восточно-Центральной Европы, которая, как теперь хорошо известно, не имела под собой реальной основы. В то время и даже в течение нескольких десятилетий этот секрет не мог быть подтвержден документально из первоисточников. Постепенно открывающиеся документы первого срока Рейгана, скорее всего, покажут американскую внешнеполитическую линию, следующую основному направлению реализма: традиционную политику, основанную на стратегии сдерживания, осознававшую необходимость вынужденного сотрудничества сверхдержав так же, как и ее предшественники. Имеющиеся источники, а также косвенные свидетельства убедительно подтверждают эту гипотезу, поскольку с 1983 года становится ясно, что администрация Рейгана стремилась к возобновлению сотрудничества сверхдержав.

Ухудшение отношений между советской и американской сверхдержавами, безусловно, произошло после принятия НАТО решения о двойном курсе и советского вторжения в Афганистан в декабре 1979 года. Однако впервые за эпоху холодной войны за этим не последовало автоматического ухудшения отношений между Востоком и Западом в целом. Взаимно заинтересованные в сохранении результатов разрядки, две части Европы стали тяготеть друг к другу, а не послушно следовать конфронтационной линии сверхдержав. Советские лидеры - с небольшими колебаниями в первой половине 1980 года - также были заинтересованы в сохранении этих результатов.

Вторжение в Афганистан предполагало определенный уровень критики со стороны Запада, но Советский Союз рассчитывал, что через некоторое время оно будет воспринято как свершившийся факт, подобно тому, как это произошло с Чехословакией в 1968 году. Они также полагали, что Запад вскоре забудет об афганской проблеме, полагая, что сохранение результатов разрядки является приоритетом, который отодвинет ее на второй план. Однако на этот раз Запад, особенно Соединенные Штаты, отреагировал иначе, поскольку правильно оценил ситуацию: впервые с 1945 года Советский Союз осуществил военную оккупацию страны, которая не входила в сферу советских интересов, молчаливо признаваемую Западом. Если во время восточно-центральноевропейских кризисов 1953, 1956 и 1968 годов Запад рационально признавал право Советского Союза на восстановление порядка внутри своей империи, то вторжение в Афганистан было расценено им как одностороннее и агрессивное расширение советской сферы интересов. Согласно западной интерпретации, Москва нарушила негласное соглашение, основанное на европейской политике статус-кво, которая успешно функционировала после окончания Второй мировой войны. Однако, учитывая геостратегическое положение Афганистана, захват этой территории нарушал лишь потенциальные интересы Запада, поэтому накал международного кризиса, вызванного советской агрессией, несмотря на чрезмерную официальную риторику США, так и не достиг уровня Берлинского и Кубинского кризисов начала 1960-х годов.

Так, вторжение в Афганистан, в котором несоветские страны Варшавского договора не участвовали, фактически способствовало укреплению представлений о Восточно-Центральной Европе, преследующей свои собственные интересы и обладающей особой идентичностью, существенно отличающейся от советской. Все это, как ни парадоксально, способствовало постепенному формированию общеевропейского сознания, которое складывалось с конца 1960-х годов: в эту постепенно формирующуюся фактически единую Европу непременно должна была войти Восточно-Центральная Европа, но не обязательно Советский Союз.

Советское управление кризисом во время польского кризиса 1980-81 годов также продемонстрировало, что Москва стремилась избежать нового советского вторжения, чтобы сохранить разрядку и шанс на продолжение диалога между Востоком и Западом. С самого начала они стремились применить доктрину Микояна, то есть сначала попытаться найти политическое решение, а затем осуществить военное решение силами местного населения, чтобы избежать использования советских войск, как это было в 1968 году в Чехословакии и в 1978-79 годах в Афганистане. Первое успешное применение доктрины произошло в декабре 1981 года, когда генерал Ярузельский ввел военное положение в Польше.³⁸ Во время польского кризиса 1980-81 годов советские лидеры применили иную стратегию ведения переговоров, чем в 1968 году, во время Пражской весны. Вместо того чтобы использовать Варшавский договор в качестве форума и организовывать многосторонние саммиты, теперь Москва хотела разрешить ситуацию в соответствии с советскими пожеланиями путем двусторонних переговоров с польским руководством. Хотя их усилия в конечном итоге увенчались успехом, важно уточнить, что существовал и план Б: если бы введение военного положения провалилось, для восстановления порядка были бы использованы советские войска.

Советские лидеры извлекли и другие уроки. Во время кризиса евроракет в декабре 1983 года Москва не повторила свою ошибку 1980 года после бойкота Олимпийских игр, а именно применение генеральной линии возмездия против Запада. Согласно директиве, направленной из Москвы лидерам советского блока: "В новых условиях важно тонко подходить к развитию отношений с различными западными странами. Страны, согласившиеся на размещение ракет, должны ощутить на себе политические последствия этого шага. Естественно, приоритет должен быть отдан странам, в которых такие ракеты размещены не будут. Представляется полезным активизировать наши отношения и контакты с нейтральными странами капиталистической Европы во всех отношениях и областях". Советская политика дифференциации теперь была четко направлена на поддержание диалога с максимально возможным числом партнеров на Западе.

Это же стремление стран советского блока продолжать политику разрядки и действительно улучшать сотрудничество между Востоком и Западом было продемонстрировано их отношением к конференции по выполнению решений СБСЕ, проходившей в Мадриде с сентября 1980 по сентябрь 1983 года. Поскольку встреча была созвана в довольно напряженной международной обстановке после советского вторжения в Афганистан, следовало ожидать, что резкие нападки на восточные страны за нарушения прав человека, которые были предприняты на первой конференции по выполнению решений СБСЕ в Белграде в 1977-78 годах, теперь будут умножены и дополнены обвинением в советской агрессии. С точки зрения пиара это выглядело проигрышным делом для советского блока. В такой ситуации логично было бы попытаться отложить или даже бойкотировать конференцию, чтобы избежать серьезной потери престижа. Однако советское руководство решило следовать первоначальной программе и вступить в борьбу. Во время работы конференции введение военного положения в Польше в декабре 1981 года еще больше обострило ситуацию. Однако к сентябрю 1983 года конференция принесла ощутимые результаты: были достигнуты договоренности по таким вопросам, как свобода вероисповедания и объединение семей. Самое главное, участники договорились о созыве трех важных встреч: конференции по правам человека в Оттаве в 1985 году, культурного форума в Будапеште в том же году и конференции по человеческим контактам в Берне в 1986 году.

Во второй половине 1970-х годов три государства Варшавского договора были самыми важными сторонниками разрядки в советском блоке: Польша, Венгрия и Румыния. Однако к началу 1980-х годов два из них - Польша и Румыния - были дисквалифицированы. Польша потеряла симпатии западных государств после введения военного положения в 1981 году, а Румыния перестала быть фаворитом Запада и особенно американской администрации из-за своей все более репрессивной внутренней политики. Таким образом, Венгрия стала фаворитом номер один в глазах Запада как наиболее презентабельная страна Восточного блока. Важным аспектом этого особого статуса было то, что он позволил Венгрии развивать интенсивные экономические и политические отношения с западными государствами именно в годы резервного этапа разрядки сверхдержав с 1979 по 1985 год.

В этот период, с момента вторжения в Афганистан до прихода к власти Горбачева в 1985 году, Венгрия служила образцовым примером, демонстрируя, как небольшое государство, руководствуясь своими экономическими интересами, могло - будучи "тесно сотрудничающим" членом Варшавского договора - поддерживать и усиливать политику разрядки, как будто между Соединенными Штатами и Советским Союзом ничего не произошло. На самом деле эти годы принесли динамичную и процветающую эру в развитии экономических и политических отношений страны с Западом: если в 1973 году Венгрия подписала Генеральное соглашение по тарифам и торговле, то в 1982 году она наконец смогла вступить в Международный валютный фонд (МВФ) и Всемирный банк. (Венгрия пыталась вступить в МВФ и Всемирный банк еще в 1967 году, но тогда, а также несколько раз позднее в 1970-х годах, этот план был заблокирован Москвой.) Более того, уже в 1981 году велись предварительные переговоры о возможном соглашении с Европейским экономическим сообществом. Позднее этому помешала не Москва, а канцлер Гельмут Шмидт, обеспокоенный возможным негативным влиянием такого шага на отношения его страны с Советским Союзом. Поэтому он прямо отговорил Кадара от этого плана во время его визита в Бонн в апреле 1982 года. В этот период контакты на высоком уровне с западными странами стали очень интенсивными. В 1977 году Кадар посетил Бонн и Рим, в 1978 году - Париж, в 1982 году - Бонн, а в 1985 году - Лондон. Венгрию, в свою очередь, посетили премьер-министр Франции Раймон Барре в 1977 году, канцлер Гельмут Шмидт в 1979 году, президент Франции Франсуа Миттеран в 1982 году и вице-президент США Джордж Буш в 1983 году. Во время этих визитов становилось все более очевидным, что альтернативы поддержанию и расширению диалога и сотрудничества между двумя частями Европы не существует.

Венгрия сыграла сдерживающую роль и во время польского кризиса 1980-81 годов. Будучи серьезно обеспокоенным потенциальным побочным эффектом этих событий, венгерское руководство постоянно общалось с польскими чиновниками на разных уровнях, включая профсоюзы. Янош Кадар играл посредническую роль, подобную той, что была в 1968 году, хотя интенсивность взаимодействия была значительно ниже. В то время как лидеры Восточной Германии, Болгарии и Чехословакии требовали восстановления порядка в Польше военным путем с осени 1980 года и были готовы участвовать в таком вторжении, Венгрия вместе с Румынией выступала за политическое решение, как публично, так и в ходе конфиденциальных двусторонних и многосторонних встреч вплоть до ноября 1981 года. Даже тогда для "спасения социализма" считалось приемлемым только использование польских сил, а от венгерской армии не ожидалось участия в любом потенциальном совместном маневре. На встрече министров обороны стран-членов ЗП в Москве всего за две недели до введения военного положения 13 декабря 1981 года именно венгерский министр по указанию Кадара заблокировал принятие предложения о включении в итоговое коммюнике фразы о возможном шаге Варшавского договора.

Самая яркая демонстрация венгерского посредничества в отношениях между Востоком и Западом произошла в разгар кризиса евроракет в 1984 году, когда Венгрию посетили три премьер-министра - Гельмут Коль, Маргарет Тэтчер и Беттино Кракси. Примечательно, что все три государства (ФРГ, Великобритания и Италия) находились в "черном списке" Советов, поскольку в предыдущем году дали согласие на размещение американских евроракет на своей территории.⁴⁷ Еще более интересным этот шаг Венгрии делает то, что он был совершен не путем девиантных внешнеполитических действий румынского типа, а путем убеждения советских лидеров в важности этих визитов для стабилизации экономики Венгрии, поскольку к тому времени страна все больше зависела от западных кредитов.⁴⁸ Поддержание контактов на высоком уровне с ключевыми лидерами блока НАТО через посредника в лице малого государства в действительности было выгодно и Москве, поскольку этот канал позволял советским лидерам вести двойную игру - "наказывать" страны, размещающие евроракеты, и одновременно держать открытой дверь для возобновления переговоров.

На конференциях по выполнению решений СБСЕ в Белграде, Мадриде и Вене венгерская дипломатия играла все более активную роль; так, не случайно единственной конференцией по выполнению решений, проходившей в государстве WP, был Европейский культурный форум, состоявшийся в Будапеште в 1985 году.

Глава 10. Советский Союз и Восточно-Центральная Европа, 1985-1990 гг.

В конце 1980-х годов, как и на протяжении последних нескольких столетий, судьба Восточно-Центральной Европы определялась великими державами и реалиями мировой политики. Не всегда это было невыгодно для стран региона: например, мирные договоры после Первой мировой войны явно отвечали интересам большинства из них, создавая национальные государства и удовлетворяя территориальные требования за счет побежденных стран. Однако после Второй мировой войны все государства региона были включены в состав советской империи и, за исключением Югославии и Албании, оставались в ее составе более четырех десятилетий, не надеясь на восстановление своей независимости. Таким образом, политические изменения 1989-91 годов не только привели к установлению демократии и восстановлению суверенитета, но и позволили восточно-центральноевропейцам после длительного периода насладиться социальным опытом, доказавшим, что соперничество между сверхдержавами и меняющиеся условия мировой политики могут оказывать положительное влияние на обеспечение их национальных интересов.

Имперский статус-кво, Имперское вооружение

Когда в марте 1985 года Михаил Горбачев был избран генеральным секретарем КПСС, перед ним встала не менее сложная задача - вдохнуть новую жизнь в социалистическую экономико-политическую модель, которая уже переживала серьезный кризис как в центре советской империи, так и на ее восточноевропейской периферии. Было бы интересно узнать, могли ли реформы, которые Горбачев проводил или только задумывал, оказаться эффективными несколькими десятилетиями раньше. Однако к середине 1980-х годов было уже слишком поздно. Гонка вооружений с США, необходимость поддерживать паритет в ядерной стратегии, расходы на нерационально разросшуюся имперскую периферию (Куба, Никарагуа, Афганистан, Эфиопия, Ангола и так далее), которая не приносила реальной прибыли, а также субсидирование союзников из Восточной и Центральной Европы настолько истощили экономические резервы Советского Союза, что шансы на консолидацию в социалистической экономической системе, которая в любом случае была крайне неэффективной, были весьма незначительны.

Кроме того, Горбачев и его соратники-реформаторы неадекватно оценили тяжесть надвигающегося кризиса, хотя и осознавали его неизбежность. Таким образом, вплоть до 1988 года реформы, изначально сформулированные с большой осторожностью в терминах перестройки и гласности, не привели к существенному улучшению ни политических условий, ни эффективности экономики. Хотя новое руководство с самого начала подчеркивало свою приверженность установлению нового международного порядка, который пришел бы на смену старому противостоянию времен "холодной войны", оно не смогло максимально использовать эту возможность, радикально и оперативно сократив расходы Советского Союза на вооружение. Хотя советско-американские переговоры по разоружению, которые с середины 1980-х годов становились все более интенсивными, принесли в декабре 1987 года замечательный результат - подписание Договора о ликвидации ядерных сил средней и малой дальности в Европе, вплоть до лета 1988 года советское руководство отказывалось от каких-либо односторонних шагов в области разоружения. Поскольку к середине 1980-х годов практически все остальные страны-участницы Варшавского договора находились в состоянии перманентного экономического кризиса, они остро нуждались в каких-то мерах помощи. Однако до середины 1988 года им не разрешалось облегчать ситуацию путем сокращения военных бюджетов. Только Румыния - откровенно отклоняющаяся от нормы "черная овца" блока, которая годами призывала к односторонним сокращениям, - несмотря на однозначную советскую "просьбу" об обратном, в 1986 году сократила свои вооруженные силы на 5 %.

Советское руководство не пошло на уступки, несмотря на то, что значительное преимущество СССР, особенно в обычных вооружениях, дало бы ему прекрасный шанс значительно сократить военные расходы уже на ранней стадии. Кроме того, это оказало бы положительное влияние на укрепление безопасности и доверия между Востоком и Западом, что Горбачев считал особенно важным. Следует также помнить, что гораздо менее дружелюбный Хрущев в конце 1950-х годов действительно очень эффективно использовал "оружие" односторонних сокращений и вывода войск в качестве мер укрепления доверия при сближении Востока и Запада. Из-за сопротивления советского военного лобби и консервативных членов руководства, а также традиционной имперской позиции, которая в значительной степени характеризовала взгляды даже реформаторов, реальный поворот смог произойти только на варшавской встрече ПКК ЗП 15-16 июля 1988 года. В своем выступлении все еще по должности оптимистичный Горбачев оценил роль социалистического лагеря в формировании мировой политики и его шансы на будущее как безусловно позитивные. С другой стороны, на закрытом заседании министров иностранных дел Эдуард Шеварднадзе открыто признал, что Советский Союз "оказался в критической ситуации" и больше не может позволить себе вести постоянную гонку вооружений с Западом, поскольку превосходит Восточный блок "во всех возможных отношениях". Поэтому он подчеркнул, что прекращение гонки вооружений должно быть абсолютным приоритетом, и необходимо использовать любой шанс, чтобы прийти к соглашению. По сути, это драматическое признание означало не что иное, как признание полного поражения в длившемся несколько десятилетий соревновании двух мировых систем. Поэтому этот момент можно считать началом конца для советского блока. Отныне соглашения, абсолютно необходимые для выживания блока, должны были достигаться не "нормальным" путем - то есть путем взаимных компромиссов на основе паритета, как в случае с Договором INF всего годом ранее, - а любой ценой. Это было решающее признание, которое привело к решению об объявлении значительных односторонних мер по разоружению. Таким образом, заседание ПКК ЗП в июле 1988 года в Варшаве можно считать важным поворотным пунктом и в истории холодной войны: с этого момента отношение советского блока к сближению с Западом уже не ограничивалось обязательным поиском паритета.

В связи с этим ПКК ЗП принял решение ускорить подготовку к предстоящим переговорам между Востоком и Западом по обычным вооружениям, преобразовать структуру и дислокацию вооруженных сил ЗП (в настоящее время предназначенных исключительно для удовлетворения оборонительных потребностей), разработать более гибкую стратегию ведения переговоров и, в частности, после изменения своей прежней позиции, предпринять односторонние шаги в области разоружения. Комитету министров обороны было поручено рассмотреть вопрос о том, как можно обнародовать реальные данные об армиях и вооружениях стран Варшавского договора. Однако на специальном заседании в Праге в середине октября 1988 года несоветские члены комитета были шокированы, узнав, что огромное численное превосходство Варшавского договора в обычных вооружениях на самом деле не выдумка западной пропаганды, как они сами искренне считали, а факт. Таким образом, комитет пришел к выводу, что признание преимущества ЗП в ряде областей до начала переговоров неблагоприятно отразится на позиции альянса. Поэтому этот шаг, который изначально предназначался для укрепления безопасности и доверия, был отложен до марта 1989 года, когда в Вене начались так называемые переговоры по ОВСЕ (обычным вооруженным силам в Европе).

Однако об односторонних шагах по разоружению Горбачев объявил задолго до этого, выступая 7 декабря 1988 года на Генеральной Ассамблее ООН. Тогда генеральный секретарь КПСС объявил, что Советский Союз сократит свои вооруженные силы на пятьсот тысяч военнослужащих и что это будет частично достигнуто за счет вывода части войск, размещенных в ГДР, Чехословакии и Венгрии. В общей сложности он планировал вывести из этих трех стран около пятидесяти тысяч советских военнослужащих. Об ухудшении к этому времени политико-экономической ситуации в СССР и значительно более гибком отношении к ней советского руководства свидетельствует тот факт, что за полгода до этого, на варшавском совещании ПКК ЗП в июле 1988 года, Горбачев утверждал, что общее сокращение советских войск может касаться лишь семидесяти тысяч военнослужащих и их вооружения.

Решение об одностороннем разоружении полумиллиона военнослужащих в то время казалось довольно радикальным для общественности, которая не знала, что это всего лишь около 10 процентов от общей численности советских вооруженных сил. Более того, это был довольно запоздалый шаг с точки зрения консолидации советской экономики, и он не был лишен непоследовательности. Сокращение численности вооруженных сил отнюдь не означало снижения военных расходов со стороны советского руководства. Напротив: как бы это ни казалось удивительным, летом 1988 года московские руководители намеревались увеличить оборонный бюджет на 43 %, в том числе за счет государственных резервов.⁶ Надвигающаяся программа всесторонней модернизации НАТО загнала Советы, которые по-прежнему стремились во что бы то ни стало сохранить стратегический паритет, в ловушку, из которой единственным выходом было провести неизбежное сокращение одновременно с ускоренной модернизацией Советской Армии или сразу после нее, что потребовало бы чрезвычайно больших краткосрочных затрат. Вполне вероятно, что именно этот вызов (или неспособность ответить на него), а не американская программа SDI "Звездные войны" в конечном итоге поставили Советский Союз на колени в гонке вооружений и тем самым привели к падению самой коммунистической системы.

Одним из наиболее примечательных результатов горбачевских реформ, несомненно, стало внедрение прагматичного подхода к формированию политики и уменьшение акцента на коммунистической идеологии как во внешней, так и во внутренней политике. Несмотря на эти стратегические изменения, почти ничего не было достигнуто в области, которая могла бы сравниться с тем, что могло бы принести Советскому Союзу наибольшую прибыль при наименьших инвестициях: сокращение имперской периферии. Горбачев был готов заменить советскую экспансионистскую политику, основанную на поддержке "освободительных движений" в третьем мире, на более современную стратегию экспорта революции через привлекательность новой социалистической модели, которая, как он надеялся, за это время была реформирована и стала функциональной. Однако из-за сопротивления консервативных членов руководства и необходимости учитывать престиж Советского Союза как мировой сверхдержавы до 1988 года было предпринято очень мало конкретных шагов в этом направлении. Хотя в начале того года начался вывод войск из Афганистана, а в январе 1989 года последовал вывод кубинских добровольцев из Анголы, они произошли слишком поздно. Даже в 1989 году финансирование имперской периферии, унаследованной в основном от брежневской эпохи, требовало огромных средств (только поддержание жизни Кубы обходилось в 27 миллиардов рублей ежегодно), ставя экономику на грань полного краха.

Такая негибкая имперская политика, предопределенная идеологическими соображениями, которые не позволяли своевременно отказаться от большинства ранее взятых обязательств, в конечном итоге привела к потере советского влияния на восточно-центральноевропейский регион. Кроме того, в результате постоянной экспансии, или исчерпания "радиуса действия" - проблемы, из-за которой в ходе истории рухнули несколько империй, - Советский Союз мог избавиться от непосильного экономического бремени поддержки своих союзников только путем собственного распада.

Советский Союз и Восточно-Центральная Европа

До сих пор наибольшее внимание привлекает вопрос о том, как советское руководство могло смириться с потерей региона, который ранее считался чрезвычайно важным и ради которого его предшественники шли на огромные жертвы на протяжении более чем четырех десятилетий. К моменту прихода Горбачева к власти советская политика продолжала отдавать сохранению Восточно-Центральной Европы как зоны безопасности Советского Союза тот абсолютный приоритет, которым она непрерывно пользовалась с 1945 года. Первоначально главной целью переходной политики, объявленной новым генеральным секретарем, было сделать экономическую систему более эффективной, а политическую - в ограниченном смысле демократичной, то есть модернизировать социалистическую модель, унаследованную от сталинской эпохи. Горбачев верил не только в то, что эта программа может быть успешно реализована в Советском Союзе, но и в то, что модернизация системы является "объективной необходимостью", вытекающей из существенных условий эпохи.¹⁰ Рано или поздно, утверждал он, страны Восточной и Центральной Европы по собственной воле последуют этому хорошему примеру, поскольку он представляет собой единственно возможное средство избежать надвигающегося кризиса или пережить его, когда он разразится.

В аналогичных ситуациях предки Горбачева, особенно отец кампании по десталинизации Хрущев, не гнушались опираться на принцип волюнтаризма, призывая партнеров последовать положительному примеру Советского Союза. Однако у Горбачева были веские причины не пытаться навязывать реформы своим союзникам. Он считал политическую стабильность ключевым фактором успешного перехода как в Советском Союзе, так и в Восточно-Центральной Европе. В то же время ситуация в этом отношении была довольно запутанной. В Венгрии и Польше, где приверженность реформам была вполне живой даже без советского влияния, тяжелые экономические условия, задолженность перед западными кредиторами и растущее социальное недовольство дали повод для серьезной тревоги уже в середине 1980-х годов. Однако в ГДР, Румынии, Чехословакии и Болгарии, в каждой из которых руководство было более консервативным, политическая ситуация, несмотря на очевидный застой, выглядела гораздо более благополучной. Таким образом, навязывание новой советской политики этим странам не только не соответствовало бы новому горбачевскому стилю, но и было бы сопряжено с риском дестабилизации обстановки в тех странах, в которых этой проблемы, по крайней мере, раньше не существовало. Поэтому во второй половине десятилетия Горбачев придерживался политики терпеливого убеждения и пытался добиться своих целей путем частых двусторонних и многосторонних переговоров, личных визитов и публичных выступлений.

На этих встречах Горбачев с самого начала пытался дать понять, что хочет установить отношения с союзниками из Восточной и Центральной Европы на новых началах, хотя принципы такой новой политики не были закреплены в каком-либо конкретном документе для общественности. Что касается принципов или обещаний этой политики, то здесь не было и не могло быть предложено ничего нового, учитывая, что декларация советского правительства от 30 октября 1956 года, сила которой никогда не была отменена, гласила, что социалистические страны могут "строить свои взаимоотношения только на принципах полного равенства, уважения территориальной целостности, государственной независимости и суверенитета, невмешательства во внутренние дела друг друга." Это не значит, что Горбачев, в отличие от своих предшественников, серьезно относился к этим высоким принципам или что он был готов отказаться от ведущей роли Советского Союза в социалистическом лагере. Очевидно, однако, что, в отличие от любого другого бывшего лидера, он всерьез верил в необходимость построения новых, более равноправных, чем в прошлом, отношений: таких, которые могли бы положить конец советской опеке,¹² которые могли бы достичь реальной взаимности в обмене идеями и опытом, которые признавали бы право на поиск собственного пути в рамках социалистической модели - как на практике, так и в принципе - и которые могли бы предоставить возможность относительно независимого формирования политики при условии соблюдения союзной системы. Можно даже сказать, что в 1985-1989 годах Горбачев предложил всему восточному лагерю союзную систему для длительного использования, которую хрущевское руководство, сбитое с толку событиями в Польше и Венгрии, считало приемлемой лишь на один день (30 октября 1956 года), да и то только для Венгрии.

Все это, однако, не означало отказа от брежневской доктрины, то есть признания того, что народы Восточно-Центральной Европы имели право на действительно свободный выбор, включая ликвидацию социалистической системы и восстановление западного типа парламентской демократии. Это необходимо подчеркнуть, поскольку некоторые бывшие соратники Горбачева полагали, что отказ от брежневской доктрины произошел, по сути, в 1985-86 годах или даже, как утверждают некоторые, в 1981 году, когда советская военная интервенция в Польше не состоялась.¹⁴ Однако на основании имеющихся на сегодняшний день источников можно четко установить, что до лета 1988 года никаких существенных изменений в советской позиции не произошло. Даже тогда, когда был принят тезис о том, что в случае потенциального кризиса в социалистических странах необходимо исключить возможность советского военного вмешательства, он был сформулирован в надежде, что результатом даже радикальных изменений станет новая модель социализма.

Все это было тесно связано с радикальными изменениями, произошедшими в Советском Союзе летом и осенью 1988 года. Прошедшая в июне Всероссийская конференция КПСС придала новый импульс перестройке, и с этого времени основным направлением реформ все больше становилась перестройка системы политических институтов, поскольку меры, которые уже были приняты в области экономики, принесли весьма плачевные результаты. В конце сентября Горбачев укрепил свои позиции в руководстве страны, и с этого времени он пользовался непререкаемым авторитетом, которым в мирное время должен был обладать каждый генеральный секретарь КПСС. За эти несколько месяцев в советской политике произошли качественные изменения по нескольким параметрам. На смену программе модернизации сталинской модели пришла попытка разработать новую модель социализма, которая могла бы сочетать в себе наиболее выгодные черты коммунистической и капиталистической систем, - новую модель, которая, благодаря своей способности к обновлению и, соответственно, популярности в обществе, могла бы обеспечить доминирующую роль коммунистической партии в политической жизни даже после свободных выборов. Эта "резиновая" концепция, на которую сильно повлияла теория конвергенции, пережила ряд переходов в 1989-90 годах. Никто не знал, что это такое на самом деле, пока не выяснилось, что это не что иное, как капитализм.

Именно в это время дуэт Горбачев-Шеварднадзе смог приступить к реализации собственных инициатив, на этот раз без каких-либо существенных препятствий. Это привело к настоящему прорыву в самой важной сфере - советско-американских отношениях, и между лидерами двух сверхдержав начали устанавливаться новые отношения, которые невозможно было представить даже несколькими годами ранее.

Учитывая горячие призывы Горбачева к построению нового мирового порядка, основанного на доверии, взаимной безопасности, мирном сосуществовании, сотрудничестве и ликвидации раскола Европы, нормализация отношений с ведущими державами Западной Европы приобрела исключительное значение. Хотя только летом 1989 года Генеральный секретарь нанес свои решающие визиты в Лондон, Париж и Бонн, интенсивный обмен мнениями начался раньше, и на смену серьезным оговоркам пришли качественные изменения в отношении советского правительства, особенно в отношении ФРГ. Это последнее событие в значительной степени было обусловлено вмешательством венгерского руководства, которое в течение некоторого времени культивировало прекрасные отношения с западными немцами, и было согласовано Кароли Грушем во время его московского визита в июле 1988 года по просьбе канцлера Коля.

Последнее оружие Горбачева: "плавающая" доктрина Брежнева

Что касается Восточно-Центральной Европы, то в этот период в советской политике произошли два фундаментальных изменения, в значительной степени определивших судьбу региона: принятие принципа "социалистического плюрализма" и внедрение новой стратегии в союз - "плавание" доктрины Брежнева, - термин, введенный этим автором. На конференции КПСС в июне 1988 года Горбачев без предварительной теоретической проработки провозгласил, что любой народ имеет право выбирать свою социально-экономическую систему. Канадский политолог Жак Левек называет три причины провозглашения этого очень важного (хотя и далеко не однозначного) тезиса. По его мнению, главной целью Горбачева было завоевать доверие Запада, поскольку, помимо его позиции по Афганистану, готовность Горбачева терпеть изменения в Восточно-Центральной Европе была главной основой, по которой Запад судил о его истинных намерениях. Другая цель состояла в том, чтобы подготовить советскую номенклатуру и партийный аппарат к переменам, чтобы они смогли избавиться от своих старых рефлексов. Третья цель, возможно, заключалась в том, чтобы предупредить коммунистических лидеров Восточно-Центральной Европы о том, что в будущем, в случае внутреннего кризиса, им не следует рассчитывать на автоматическую советскую помощь. Это можно рассматривать как своего рода политическое давление, направленное на то, чтобы подтолкнуть не желающих идти на реформы союзников.

Исходя из имеющихся на сегодняшний день источников, представляется вполне вероятным, что в июне 1988 года эти факторы оказывали на намерения Горбачева скорее инстинктивное, чем осознанное влияние. Важнейшей целью могло быть внедрение нового типа дискурса по все более острой теме отношений Советского Союза с государствами Восточной и Центральной Европы - дискурса, который мог бы предоставить руководителям советских реформ большее пространство и возможность для маневра, чем они имели до этого, и тем самым дать им возможность гибко реагировать на постоянно меняющуюся ситуацию. Этот тезис неоднократно и в разных формах повторялся Горбачевым и другими лидерами в течение 1988-89 годов и очень скоро был дополнен публичным обещанием прекратить применение военной силы. Более того, особенно в 1989 году, время от времени прямо заявлялось, что "доктрина Брежнева" больше не действует, что в принципе нельзя было истолковать иначе, чем то, что Москва больше не будет осуществлять военное вмешательство в дела союзных государств в случае внутреннего кризиса. Но так ли это было на самом деле? Теперь мы знаем, что по состоянию на лето 1988 года советское руководство отказалось от идеи военного варианта. Таким образом, хитрость заключалась в том, что с этого момента Горбачев хотел получить положительный международный эффект от этого благожелательного публичного обещания, но в то же время сделать все возможное, чтобы ввести в заблуждение коммунистических лидеров стран Восточной и Центральной Европы, заставив их поверить, что это предложение действительно только в том случае, если они смогут удержать реформы в рамках социалистической системы. Это и есть то, что мы можем назвать плавающей доктриной Брежнева. Следовательно, суть этих многофункциональных деклараций, одновременно адресованных всем заинтересованным сторонам и заведомо двусмысленных, заключалась в том, что, хотя они косвенно отвергали возможность военного вмешательства, в них никогда не говорилось категорически, что Советский Союз не будет вмешиваться во внутренние дела союзника, если политический переход выйдет за рамки новой модели социализма и, horribile dictu, приведет к полному отказу от социализма и восстановлению парламентской демократии западного типа.Иными словами, этот тезис о свободном выборе отдельных стран можно удобно интерпретировать в соответствии с собственными интересами и желаниями, но в то же время, учитывая неспокойную обстановку, его можно трактовать и прямо противоположным образом.

Что еще более важно, все это сопровождалось постоянными предупреждениями из Москвы лидерам восточно-центральноевропейских стран по секретным каналам и на конфиденциальных двусторонних переговорах. Посыл был таков: пределом преобразований является сохранение социализма. Иногда этот диалектический подход проявлялся в очень конкретной форме. Например, во время визита Кароли Груша в Москву в конце марта 1989 года Горбачев заявил, что "сегодня необходимо раз и навсегда исключить возможность повторения вмешательства во внутренние дела других социалистических стран", но, с другой стороны, он также подчеркнул, что "мы должны четко проводить границы, думая одновременно о себе и о других. Демократия очень нужна, и интересы должны быть согласованы. Однако пределом является сохранение социализма [выделено мной] и обеспечение стабильности" Что касается того, как интерпретировать "границы", то никто в Восточном блоке не имел в этом большего опыта, чем венгры, поскольку официальное объяснение советского вторжения 4 ноября 1956 года было основано на той же логике: "сохранение социализма" было невозможно без советского вмешательства.

Изначально инстинктивная, а затем все более осознанная тактика распространения "доктрины Брежнева" оказалась успешной и эффективной, по крайней мере временно. Она также оказала определенное стабилизирующее воздействие на ускорение переходного процесса как в Восточной Центральной Европе, так и в Советском Союзе и в значительной степени способствовала сохранению мирного характера перемен. Можно представить, что произошло бы с позицией советских реформаторов как в руководстве страны, так и в обществе, если бы в одночасье было сделано категорическое заявление о том, что Восточная Центральная Европа, за которую Советская Армия пролила столько крови, теперь может свободно определять свою судьбу, в том числе и возможность капиталистической реставрации. В то же время плавающая "доктрина Брежнева" имела то преимущество, что позволяла советскому руководству постепенно приучать общество, да и себя тоже, к мысли о том, что Советскому Союзу, возможно, придется смириться с неслыханными доселе радикальными переменами в Восточной Центральной Европе.

Эта тактика оказала аналогичное стабилизирующее воздействие на переходный процесс в регионе и, вероятно, сыграла ключевую роль в том, что, за исключением румын, коммунистические лидеры были слишком неопределенны в отношении советских намерений, чтобы решиться на какие-либо репрессии против массовых движений, возникших осенью 1989 года. Тот же блокирующий эффект, обусловленный неопределенностью, можно в целом наблюдать в политике оппозиционных сил, хотя он и проявился в разных формах в двух ведущих странах реформ: Польше и Венгрии.

Отклонение от польской модели и особый характер венгерского переходного периода хорошо отражены в том, что в начале 1989 года венгерское руководство было заинтересовано в ликвидации доктрины Брежнева не меньше, чем оппозиция, поскольку надеялось перевести основу своей легитимности с советской поддержки на потенциально положительный исход предстоящих выборов. Как ни странно, оппозиция ожидала, что ее политический соперник, ВСП, обеспечит внешние условия для мирного перехода и даст им гарантию того, что доктрина Брежнева больше не действует. Представители Круглого стола оппозиции задали прямой вопрос на эту тему министру обороны Венгрии Ференцу Карпати 30 августа 1989 года, когда он предоставил им конфиденциальную информацию по текущим военно-политическим вопросам.

Помимо всего прочего, с середины 1988 года плавающая "доктрина Брежнева" стала практически единственным оружием советского руководства, с помощью которого оно могло хотя бы на короткое время повлиять на политические процессы, протекавшие в Восточно-Центральной Европе. Ведь к этому моменту Горбачев и его соратники уже отказались от возможности военного вмешательства. В отличие от своих предшественников, ставивших перед собой куда более скромные цели, советские реформаторы, стремившиеся к радикальному переустройству отношений между Востоком и Западом и созданию нового мирового порядка, основанного на сотрудничестве, просто не могли позволить себе вооруженное вмешательство, направленное на восстановление порядка и старой системы без ущерба для уже достигнутого прогресса.Это не только представляло бы опасность для мировой политики, но и привело бы к потере доверия Запада к Горбачеву. В конечном счете это означало бы крах перестройки, программы преобразований, которая была главным приоритетом Горбачева.

Именно в это время судьба Восточно-Центральной Европы была подчинена двум факторам иного порядка: высокоамбициозным целям горбачевского руководства в мировой политике, с одной стороны, и успеху советского переходного периода - с другой. Последнее, исходя из имеющихся источников и знания последующих событий, вполне можно назвать борьбой за выживание Советского Союза "на жизнь и смерть". Таким образом, я считаю, что главной причиной того, что Советский Союз так легко согласился отпустить Восточно-Центральную Европу, было то, что впервые со времен гражданской войны в России советское государство - парадоксально, но в военном смысле все еще одна из двух сверхдержав биполярного миропорядка - оказалось в ситуации, когда на карту было поставлено его собственное выживание. Приоритет спасения имперского центра был логичным и необходимым шагом, по отношению к которому восточно-центральноевропейская периферия постепенно теряла свое значение. Если попытаться найти историческую параллель, то это можно описать как пример Брест-Литовского синдрома. В тот критический момент гражданской войны в марте 1918 года Ленин выступил за подписание мирного договора с немцами, который, хотя и требовал потери огромных территорий, тем не менее обеспечивал бы сохранение советского государства. Ленин оказался прав, но, как и сам Советский Союз, его последующий преемник Горбачев был превзойден историей.

Эта ленинская традиция означала, что в критической ситуации, чтобы защитить целостность имперского центра, Москва могла временно пойти даже на серьезные территориальные уступки. Но, как отмечает Мелинда Калмар, она не могла планировать эти отступления навсегда; имперский радиус мог быть отодвинут на некоторое время, чтобы затем снова расшириться. Примечательно, что территория, отданная Горбачевым в 1989 году (ГДР, Польша, Чехословакия, Венгрия, Румыния и Болгария), была того же порядка, что большевики передали Германии и Австро-Венгерской монархии по Брест-Литовскому мирному договору и, в связи с ним, Турции. Интересным совпадением является и то, что между 1918 и 1939/1940 годами, когда Москва вернула себе большую часть территорий, утраченных в 1918-1921 годах, прошло двадцать два года, а аннексия Крыма Россией произошла примерно через двадцать два года после распада Советского Союза.

Реакция Запада на изменения в Восточно-Центральной Европе

Приход к власти Горбачева, его реформы и инициативы в области международной политики и внутренних отношений бросили серьезный вызов администрации Рейгана, возглавлявшей Соединенные Штаты с 1981 года. В первые два года правления Рейгана его новая конфронтационная риторика утверждала, что историческая миссия Америки заключается в завершении холодной войны таким образом, чтобы новый виток гонки вооружений, возобновившийся во второй половине 1970-х годов, привел к банкротству Советского Союза. Главным средством реализации этой новой стратегии должна была стать программа "Звездных войн" (SDI), начатая в 1983 году. В действительности, как мы видели в главе 9, эта пропаганда предназначалась в основном для внутреннего потребления, демонстрируя необходимость "сделать Америку снова великой", тогда как на международном уровне она была направлена на то, чтобы убедить Советский Союз начать серьезные переговоры о контроле над вооружениями.

После выхода Горбачева на сцену становилось все более очевидным, особенно в течение 1987-88 годов, что динамичная личность Горбачева - это не просто очередной Хрущев и что к его инициативам, направленным на устранение конфронтации, следует относиться серьезно. В это время начала вырисовываться новая, довольно заманчивая альтернатива. Эта альтернатива предусматривала возможность соглашения и длительного сотрудничества, что позволило бы радикально сократить вооружения, а также снизить международную напряженность. Из-за дефицита бюджета Соединенные Штаты также были заинтересованы в сокращении военных расходов, хотя вполне вероятно, что при необходимости они смогли бы найти необходимые ресурсы для финансирования программы SDI, пусть и ценой больших жертв. Такой пакт между сверхдержавами имел бы также преимущество в укреплении лидирующих позиций Соединенных Штатов по отношению к Западной Европе, стоящей на пороге объединения в потенциальную третью державу. Шагом в этом направлении можно считать встречу Горбачева и Рейгана на высшем уровне в Рейкьявике в октябре 1986 года, которая вызвала резкую критику со стороны западных союзников Соединенных Штатов. К этой же категории встреч относится и саммит на Мальте между Бушем и Горбачевым, состоявшийся три года спустя. В политике Соединенных Штатов в Восточно-Центральной Европе до 1989 года не произошло существенных изменений. Эта политика предполагала различный подход к каждой из стран региона, а целью, реалистичной в данных обстоятельствах, было смягчение и либерализация коммунистических систем несколькими способами: оказанием экономического давления, постоянным призывом этих стран к ответственности за соблюдение прав человека и поддержкой оппозиционных движений. Как ни странно, в период с 1985 по конец 1988 года американские и советские взгляды на желаемый переход в регионе постепенно сближались. Для Советов все больше элементов могли рассматриваться как часть процесса демократизации и новой социалистической модели, в то время как для американцев все еще оставалось мало надежд на действительно радикальное изменение ситуации, то есть на восстановление парламентской демократии.

Первое важное изменение произошло весной 1989 года, после вступления в должность президента Буша в январе. Однако это было связано не с тем, что новое руководство заняло совершенно новый подход к вопросу, а с тем, что в это время в Восточно-Центральной Европе наметился поворот исторического значения. В начале февраля в Польше начались переговоры за круглым столом между правительством и юридически признанным профсоюзом "Солидарность". К апрелю они пришли к соглашению, и в июне удалось провести первые "полусвободные" выборы, которые завершились ошеломляющей победой оппозиции, получившей большинство мест на выборах. В Венгрии ЦК ХСВП на заседании 10-11 февраля принял введение многопартийной системы, а также занял позицию, что события 1956 года в Венгрии были народным восстанием, а не контрреволюцией. В июне начались переговоры за круглым столом между государственной партией и членами "Круглого стола оппозиции", а также состоялось перезахоронение бывшего премьер-министра Имре Надь и его соратников, казненных после венгерской революции 1956 года. Хотя позиции и социальная легитимность венгерской оппозиции были гораздо слабее, чем у польской, на карту было поставлено не меньше, чем полный снос партийного государства, восстановление конституционного государства и подготовка к свободным выборам.

Если оценивать это с американской точки зрения, то самым важным фактором было то, что эти события, которые еще год назад показались бы невероятными, произошли без какого-либо советского возмездия или даже признаков неодобрения. Весной 1989 года администрация Буша начала приучать себя к мысли, что старая американская мечта, заложенная президентом Эйзенхауэром, вот-вот сбудется: мирное самоосвобождение Восточно-Центральной Европы под одобрение Советского Союза. Все, что требовалось для успеха, - это чтобы Соединенные Штаты и Западная Европа в целом предоставили Советскому Союзу - насколько это было возможно - возможность достойного ухода из региона. Посещая Будапешт после поездки в Варшаву в июле 1989 года, президент Буш прямо подчеркнул на переговорах с лидерами венгерского правительства и ВСВП, что Соединенные Штаты будут придерживаться нейтральной позиции в отношении венгерского переходного периода.³⁶ По сути, та же позиция была озвучена на встрече с лидерами оппозиции, которая оставила у президента Буша довольно плохое впечатление. Он объяснил своим помощникам, что "это действительно не те парни, которые должны управлять этим местом. По крайней мере, пока".

На саммите на Мальте в декабре 1989 года Буш изложил Горбачеву суть своей политики в очень четких выражениях:

Надеюсь, вы заметили, что, пока происходили изменения в Восточной Европе, Соединенные Штаты не делали снисходительных заявлений, направленных на то, чтобы нанести ущерб [престижу] Советского Союза. В Соединенных Штатах есть люди, которые обвиняют меня в излишней осторожности. Это правда, я осторожный человек, но я не трус, и моя администрация будет стараться избегать действий, которые могли бы повредить вашему положению в мире. Но мне настойчиво советовали сделать нечто подобное - взобраться на Берлинскую стену и сделать широкие заявления. Моя администрация, однако, избегает этих шагов,

[как] Мы выступаем за сдержанное поведение.

В действительности в 1989-90 годах политика США в отношении переходного периода в Восточно-Центральной Европе была не просто нейтральной, время от времени Вашингтон по конфиденциальным каналам прямо призывал лидеров Польши и Венгрии проявлять умеренность и замедлить процесс политических преобразований. Все это было призвано поддержать реформы Горбачева и его позиции в Советском Союзе, не усугубляя его положение в странах Варшавского договора.

Выход Горбачева на сцену стал серьезным вызовом не только для Соединенных Штатов, но и для Западной Европы, по крайней мере, в двух аспектах. Самым важным вопросом была безопасность западной части Европы - то есть проблема потенциальной советской угрозы, которая с 1945 года была кардинальным вопросом для западных политиков и обществ. Новая советская политика, обещавшая устранение конфронтации и подлинно мирное сосуществование двух систем, а также горячие призывы к построению нового мирового порядка, основанного на доверии, взаимной безопасности, сотрудничестве, преодолении раскола Европы и нормализации отношений с ведущими державами Западной Европы, казалось, давала шанс на прочное решение этого вопроса.⁴⁰ Западноевропейские надежды на новую модель сосуществования с Востоком начали расцветать, особенно после подписания Договора INF, ликвидирующего ракеты малой и средней дальности в Европе в 1987 году; начала одностороннего сокращения вооруженных сил Советского Союза и Варшавского договора в декабре 1988 года; начала многообещающих переговоров в Вене о радикальном сокращении обычных вооружений в Европе в марте 1989 года.

Горбачевское видение "общего европейского дома" подразумевало, что объединенная Европа сможет играть более значимую роль в биполярном миропорядке, чем раньше, создавая потенциальную "третью силу". Поэтому многие политики и значительная часть общества в Западной Европе восприняли советские инициативы с большой симпатией, особенно в течение 1988-89 годов. Этому способствовало то, что горбачевская идея "общеевропейского дома" была крайне расплывчатой концепцией, допускавшей различные толкования и позволявшей легко рассматривать ее как реализацию постхелсинкской мечты многих западноевропейцев: практически единая Европа, где капиталистический Запад и государства коммунистического Востока с радикально реформированными и либерализованными (но все еще коммунистическими) политическими системами могли бы жить бок о бок и цивилизованно сотрудничать как "нормальные" партнеры до скончания веков.⁴² Историческая ирония заключается в том, что в советской оценке наиболее позитивная реакция исходила от двух главных врагов Советского Союза во время Второй мировой войны: ФРГ и Италии.

Важно подчеркнуть, что на готовность Горбачева сотрудничать с Западом сильно повлиял и проект Рейгана SDI, который должен был начать новый и неожиданно дорогостоящий качественно иной этап гонки ядерных вооружений сверхдержав. На этом новом этапе у Советского Союза с его разрушающейся экономикой не было шансов продолжать соревнование, в то время как с 1945 года и до этого момента Москва - хотя и ценой огромных жертв со стороны своего народа - всегда была способна ответить на новые американские вызовы. В плену у своего статуса сверхдержавы Москва была вынуждена все время поддерживать паритет, поэтому для нее было жизненно важно каким-то образом заблокировать разработку СОИ. Когда советскому лидеру стало ясно, что президент США не желает отказываться от своего плана "звездных войн", лицемерно называя его чисто "оборонительным проектом", у Горбачева остался единственный выход - обратиться к американским налогоплательщикам. Зачем им тратить чудовищные суммы на противоракетную систему космического базирования, если врага больше не нужно бояться? План сработал, и во время беспрецедентно интенсивных встреч на высшем уровне с 1985 по 1988 год между Рейганом и Горбачевым возникло настоящее партнерство. Ирония истории заключается в том, что к концу своего второго срока в 1988 году, когда Советский Союз находился на грани распада, Рейган, который изначально обещал разорить Советы с помощью новой волны гонки вооружений, сделал все возможное, чтобы стабилизировать власть своего оппонента Горбачева. Стоит также отметить, что эти исключительные отношения были основаны на постоянной игре двух превосходных актеров: Рейган, профессионал своего дела, использовал несуществующий проект, чтобы подтолкнуть Москву к сотрудничеству и разоружению, а Горбачев смог "продать" Советский Союз как мощную сверхдержаву, даже когда она была на грани развала.

Вплоть до 1989 года никто в Западной Европе не предполагал, что события в Восточно-Центральной Европе могут привести к полному краху коммунизма, а тем более к распаду Советского Союза; таким образом, судьба региона - как это всегда происходило на протяжении предыдущих десятилетий - была логически подчинена интересам западно-советских отношений, которые становились все лучше и перспективнее. Главным соображением для политиков, заинтересованных в успехе перестройки, было обеспечение интересов безопасности Советского Союза, и сохранение статус-кво в Восточно-Центральной Европе рассматривалось ими как ее главная гарантия. Хотя по моральным соображениям они поддерживали события, указывающие на демократические преобразования в этих странах, и оппозиционное движение, боровшееся за этот курс, сохранение стабильности любой ценой имело первостепенное значение. Такая позиция была продиктована не только опасениями по поводу возможной реакции СССР, но и тем, что полный крах восточно-центральноевропейских стран, оказавшихся на грани экономического банкротства, может привести к социальным взрывам, этническим конфликтам и т. д., что окажет негативное влияние и на Западную Европу. Такие конфликты поставят под угрозу процесс интеграции и, что еще важнее, поставят под угрозу стабильность всего континента.

Поэтому лидеры западноевропейских стран не просто хотели сохранять нейтралитет, они намеревались оказывать блокирующее и сдерживающее влияние на процесс перехода к восточно-центральноевропейской модели. Они представляли себе этот переход как медленный процесс, который будет длиться годами, как и предполагали коммунистические реформаторы. Поэтому, когда в первой половине 1989 года события в Венгрии и Польше ускорились - отчасти по инициативе реформаторов, - большинство западноевропейских лидеров сочли темпы перехода слишком быстрыми. Поэтому они намеревались оказывать сдерживающее влияние в двух разных направлениях: с одной стороны, они периодически заверяли советское руководство и самого Горбачева в том, что Запад не будет вмешиваться в события в Восточно-Центральной Европе и не предпримет ничего, что могло бы вызвать дестабилизацию в этих странах. С другой стороны, они стремились убедить как коммунистических, так и оппозиционных лидеров Венгрии и Польши в том, что им следует замедлить темпы перемен ради сохранения стабильности. На встрече с Горбачевым 12 июня 1989 года в Бонне канцлер Гельмут Коль прямо заявил: "Я не делаю ничего, что могло бы дестабилизировать ситуацию. Это относится и к Венгрии, и к Польше. Вмешиваться сейчас в чье-либо внутриполитическое развитие означало бы занять деструктивную линию, которая отбросила бы Европу назад во времена осторожности и недоверия".

На встрече с Горбачевым в Лондоне 6 апреля 1989 года премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер не только выразила убеждение, что Ярузельский - "выдающийся и честный политик", который "делает все возможное для своей страны на очень сложном этапе ее развития", но и заявила, что предупреждала лидеров "Солидарности" "искать диалог, не ограничиваться конфронтацией. Я сказала им, что никогда нельзя оставлять кресло для переговоров пустым, это ни к чему не приведет, и я вижу, что они прислушались к моему совету".

Руководство ФРГ настолько серьезно относилось к этой сдерживающей роли, что даже летом 1989 года считало, что желаемую стабильность можно сохранить, только избежав изменения всей системы, то есть самого политического перехода. На встрече с Горбачевым 14 июня 1989 года Гельмут Коль изложил свою позицию по венгерскому переходу следующим образом: "У нас довольно хорошие отношения с венграми. Однако мы также не хотим дестабилизации в этой стране. Поэтому, когда я встречаюсь с венграми, я говорю им: мы считаем реформы, которые проводятся в вашей стране, вашим внутренним делом, мы относимся к ним с пониманием. Однако, если вы хотите услышать наш совет, мы рекомендуем вам не ускоряться слишком сильно, потому что вы можете потерять контроль над своим механизмом, и он начнет работать на разрушение самого себя [выделено мной]."

Глава 11. Международный контекст политических преобразований в Венгрии

Политический переход и внешняя политика Венгрии

С конца 1970-х годов венгерская внешняя политика имела особый, относительно независимый статус. Одним из важных аспектов этого особого статуса было то, что он позволил Венгрии развивать интенсивные экономические и политические отношения с западными странами именно в те годы, когда отношения между сверхдержавами находились на низком уровне, невиданном со времен Кубинского ракетного кризиса (см. главу 9). После прихода на сцену Горбачева ситуация изменилась в той мере, в какой советское руководство взяло на себя роль основного инициатора диалога между Востоком и Западом. Инициативный и умеренный характер венгерской внешней политики сохранялся все это время, но теперь лишь в качестве второй скрипки.

Первый качественный поворот во внешней политике - как и переходный период внутри страны - произошел в 1988 году. Этот поворот не был связан ни с отстранением Кадара, ни с майской партийной конференцией, а скорее со значительными позитивными изменениями, которые могли бы обеспечить Венгрии роль своеобразного моста в отношениях между Востоком и Западом, основанных на новом мировом порядке сотрудничества. Эта концепция по-прежнему предполагала сохранение существующих рамок альянса (Варшавский договор, Комекон), но при этом ожидалось, что эти организации претерпят необходимые демократические изменения и, как следствие, перестанут препятствовать Венгрии в установлении отношений с другими странами или организациями, которые бы отвечали ее собственным национальным интересам.

Старая внешняя политика, зародившаяся в 1970-е годы, строилась на относительной автономии, что в просторечии означало: что не запрещено, то (возможно) разрешено. В свою очередь, новая концепция означала - заимствуя термины из правил дорожного движения, - что если полицейский говорит вам остановиться, то, вместо того чтобы падать духом, постарайтесь убедить его пропустить вас. Более того, если вы считаете это оправданным, вы можете даже рискнуть последующим предупреждением, проигнорировав офицера и просто проехав перекресток. Эта новая, динамичная и активная внешняя политика на практике была направлена на достижение своего рода квазинейтралитета, хотя этот тезис никогда не формулировался в явном виде ни для публичного, ни для конфиденциального использования. Однако сегодня мы можем утверждать, что именно так характеризовались усилия Венгрии в период между 1988 и всеобщими выборами 1990 года.

Вопрос в том, как этот новый подход повлиял на шесть важных областей: (1) венгеро-советские отношения, (2) конфликты со странами советского блока, (3) реорганизация Варшавского договора и вопрос нейтралитета, (4) сокращение военных расходов и вывод советских войск, (5) трансформация Комекона и (6) открытие для Запада и присоединение к процессам европейской интеграции.

Виртуальная коалиция Москва-Варшава-Будапешт

Венгеро-советские отношения характеризовались особой дихотомией в вопросах перестройки, гласности и реформ в целом. Венгрия одновременно выступала в роли лучшего ученика и учителя. Не случайно политика Горбачева была воспринята в Венгрии наиболее благосклонно, ведь венгры считали ее последующим оправданием реформ, которые шли с 1960-х годов в условиях неблагоприятных восточных ветров. Внимательно изучив венгерский опыт, Советы внесли ряд изменений и нововведений, таких как реорганизация сельского хозяйства, признание роли рынка в ограниченном смысле и принятие более чем одного кандидата на всеобщих выборах. Более того, осенью 1988 года, изучив то, чего добились венгры за несколько месяцев до этого, были сформированы различные специальные комитеты ЦК КПСС, в том числе новый Международный комитет во главе с Яковлевым.

В течение 1988-89 годов сформировалась неформальная виртуальная коалиция Москва-Варшава-Будапешт, которую в современных венгерских документах называют "тесно сотрудничающей"⁴ Лидеры трех стран пытались согласовать свои взгляды на экономические и политические реформы в ходе двусторонних переговоров, а поскольку в Варшавском договоре и Комеконе они были в численном меньшинстве, то стремились выработать единую позицию в рамках обеих организаций, чтобы иметь возможность оказывать давление на страны с консервативным руководством. Эти особые отношения, скорее всего, внесли значительный вклад в позитивное отношение и терпимость Советов к переходному периоду в Венгрии и новаторским усилиям внешней политики этой страны.

Однако тесное сотрудничество имело и свои недостатки. Скоординированные действия очень часто означали, что советское руководство просило поддержать позицию, которая, хотя и была более прогрессивной, чем позиция консервативного лагеря, не полностью или даже частично представляла интересы Венгрии, которая значительно опережала своих партнеров в переходном процессе. Венгрии был навязан значительный компромисс в отношении урегулирования венгеро-румынского конфликта, который стал достоянием гласности к 1988 году. В июле 1988 года Горбачев объяснил Каролю Грушу, новому лидеру ХСВП, во время его визита в Москву, что советское руководство, безусловно, принимает сторону Венгрии в дебатах, но не может представлять эту позицию официально, поскольку такой шаг - в отношении сепаратистских движений и этнических конфликтов внутри страны - может иметь непредсказуемые последствия для внутренней стабильности Советского Союза. Хотя Горбачев был абсолютно прав, он ошибся, убедив явно не желавшего этого генерального секретаря пойти на шаг - встречу с румынским лидером Чаушеску в Араде, - который не только уничтожил престиж Груша как лидера, но и подорвал позиции ВСП. Это произошло потому, что встречу, которую общественное мнение расценило как предательство венгерских национальных интересов, "естественно" нужно было продать как самостоятельное венгерское решение. Единственное возможное объяснение агрессивного вмешательства Горбачева в венгерскую политику заключается в том, что советский лидер был не просто обеспокоен возможным исходом открытого одобрения венгерской позиции, а рассматривал сам факт румыно-венгерского конфликта как источник опасности, способный еще больше подорвать и без того слабую внутреннюю сплоченность Варшавского договора и - что еще хуже - усилить центробежные силы в самом многонациональном Советском Союзе. Только в этом контексте можно понять, что заставило Горбачева просить своего близкого союзника пойти на столь неудачный компромисс с румынским руководством, которое уже обвинило Советский Союз в предательстве социализма и о котором сам советский генеральный секретарь был весьма невысокого мнения. На самом деле на карту было поставлено не что иное, как выживание имперского центра, которому, как мы видели, придавалось первостепенное значение.

В то же время весной 1988 года реформаторы из ХСВП полагали, что могут с полным правом рассчитывать на прямую советскую поддержку в деле смещения Яноша Кадара, который теперь стоял на пути радикальных перемен. Однако Кадар - после Горбачева - все еще оставался самым уважаемым и презентабельным лидером восточного лагеря на Западе. Учитывая его конкурентов, само по себе это не было выдающимся достижением, но именно так его расценивали советские лидеры, для которых попытка улучшить отношения между Востоком и Западом была важным фактором. Кроме того, несмотря на застой при Кадаре, венгерский переходный период все еще значительно опережал советские реформы. Таким образом, Горбачев изначально не был заинтересован в ускорении процесса реформ в Венгрии. Однако теперь мы знаем, что к весне 1988 года он убедился в том, что сохранение Кадара у власти может вскоре стать дестабилизирующим фактором, поэтому перед майской национальной партийной конференцией ХСВП Горбачев направил главу КГБ В. А. Крючкова в Будапешт для встречи с Кадаром. Хотя до сих пор ничего не известно об их беседе, из других документов ясно, что его задачей было убедить стареющего венгерского лидера уйти.

Первым важным событием в ходе венгерского переходного периода, на которое не было согласия СССР, стало интервью Имре Позсгая от 28 января 1989 года - точнее, его оценка октябрьских событий 1956 года как народного восстания. Это заявление становится еще более значимым, если учесть, что оно также было первым "антисоветским" шагом венгерского руководства, поскольку новая интерпретация событий означала, что 4 ноября 1956 года Советский Союз подавил демократическое национальное движение, а не контрреволюционное восстание. Этот тезис был настолько далек от современных советских взглядов, что, хотя чехословацкое вторжение 1968 года было осуждено в декабре 1989 года, подобный шаг так и не был предпринят за все время существования Советского Союза. Поэтому логичным шагом было бы осуждение венгерского руководства. Сегодня мы знаем, что проект письма был написан, но по прямому указанию Горбачева так и не был отправлен в Будапешт. Горбачев должен был прекрасно понимать, что этого джинна уже никогда не удастся загнать обратно в бутылку, и в то же время он мог надеяться, что позиции ВСПВ могут значительно укрепиться, если партия сама займется этим вопросом, а не позволит оппозиции извлечь из него политическую выгоду. Кроме того, правильный диалектический характер решения проблемы позволял избежать необходимости обращаться к прямой исторической ответственности Советского Союза. С формальной точки зрения эту потребность в основном удовлетворил текст заявления, опубликованного после заседания ЦК ВПШ 10-11 февраля, в котором говорилось, что 23 октября 1956 года вспыхнуло народное восстание, но что в связи с неизбежным исходом к концу октября начали разворачиваться контрреволюционные события.

Все это совпало с радикальным поворотом в ранее намеченной восточно-центральноевропейской политике Советского Союза, в результате которого четыре десятилетия жесткого контроля сменились автоматическим процессом, центральным элементом которого было плавание доктрины Брежнева и сознательное поддержание вытекающей из нее неопределенности. Этот поворот некоторое время не воспринимался даже теми, кто в нем участвовал, что, собственно, и было задумано. Мы уже обсуждали опыт Кароли Груша в этом отношении во время его визита в Москву в марте 1989 года. Лучший пример почти неразрешимой дилеммы, которую она поставила перед венгерскими лидерами, можно найти, сравнив два современных заявления Дьюлы Хорна. Будучи заместителем государственного секретаря Министерства иностранных дел, Хорн сказал следующее в своем выступлении во второй день заседания ЦК ВСВП 20-21 февраля 1989 года: "Сегодня вообще не может быть и речи об интервенции в рамках Варшавского договора - мы давно превзошли доктрину Брежнева, что хорошо видно на примере решения о многопартийной системе, которое было нашим собственным суверенным решением." Однако четыре месяца спустя, в конце июня, Хорн, уже в роли министра иностранных дел, предостерег членов Центрального комитета от иллюзий: "Не следует путать нашу ситуацию с ситуацией в любой другой демократической стране. В Венгрии нет ротации в политике.... Если ХСВП падет как правящая партия, это будет равносильно политическому переходу, другой политической системе. Интересно, будет ли это терпимо для системы альянса? Я так не думаю". Так предсказывал венгерский политик, который, скорее всего, обладал наибольшей информацией о намерениях советского руководства, после победы "Солидарности" на всеобщих выборах в Польше в июне. В конфиденциальном анализе, сделанном за несколько недель до этого, прямо говорилось, что "нынешние гарантии не исключают возможности того, что в случае отступления к старой системе [в Советском Союзе] односторонние или многосторонние военные действия должны произойти во имя защиты социализма [в Венгрии]"."¹² Успех советской тактики хорошо отражает тот факт, что спустя десять лет после событий Резшо Ньерс отметил июль 1989 года, а Имре Позсгай - ноябрь того же года как момент, когда они были уверены, что Советы не будут вмешиваться в дела Венгрии, даже если переход приведет к полному отказу от социализма.

Конфликты со странами советского блока

К 1988-89 годам структура конфликтов внутри Варшавского договора радикально изменилась. С начала 1960-х и до конца 1970-х годов основной раздел проходил между блоком, заботящимся о безопасности, и блоком, ориентированным на экономику. С середины 1960-х годов существовала еще одна разделительная линия - между лояльным большинством и девиантной Румынией. Теперь их заменила оппозиция между реформаторами (Советский Союз, Польша и Венгрия) и консерваторами (ГДР, Чехословакия, Румыния и Болгария). Однако даже летом 1989 года общественность почти ничего не знала об этих конфликтах благодаря огромным усилиям советских лидеров, которые все это время пытались всеми возможными способами сохранить хотя бы фасад единства блока. Парадоксально, но Венгрия, известная ранее своей лояльностью к советским интересам, одновременно взяла на себя двойную роль ведущего реформатора и главного возмутителя спокойствия в Восточном блоке. И дело не только в том, что Венгрия вступила в серьезный конфликт с тремя из четырех консервативных стран - Румынией, Чехословакией и ГДР, - но, что еще хуже, в том, что эти конфликты происходили открыто, на глазах у общественности.

С 1956 года, и особенно после прихода к власти Николае Чаушеску в 1965 году, права человека и коллективные права 1,6 миллиона представителей венгерского этнического меньшинства в Румынии были резко ограничены. Ситуация стала особенно серьезной после объявления в 1972 году программы национальной гомогенизации, направленной на полное уничтожение национальных меньшинств и создание румынского национального государства. К концу 1970-х годов это привело к серьезной напряженности в отношениях двух стран. Поскольку попытки венгров решить проблему на основе двусторонних переговоров закончились неудачей, венгерская внешняя политика попыталась добиться международного осуждения румынской политики на международных форумах, выдвинув на первый план вопрос о правах человека.

Эта тактика была продиктована двумя различными, но взаимосвязанными факторами: с одной стороны, она проводилась в то время, когда западные государства уделяли большое внимание вопросам прав человека и состоянию дел с правами человека в странах Восточного блока. С другой стороны, венгерское руководство могло воспользоваться своим особым положением страны, внутренняя ситуация которой в те годы наиболее полно соответствовала ожиданиям Запада. Первый открытый шаг был сделан в марте 1987 года на венской встрече по итогам Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, когда Венгрия присоединилась к предложению Канады, которое формально было направлено на укрепление прав европейских меньшинств, но по сути являлось призывом к странам-участницам осудить Румынию. Ситуация еще более ухудшилась в начале 1988 года, когда Румыния запустила свой так называемый проект систематизации, в рамках которого намеревалась уничтожить несколько тысяч деревень, в то же время массы венгров начали бежать из Румынии в Венгрию из-за усиливающейся дискриминации. Встреча генеральных секретарей двух партий в Араде, состоявшаяся 28 августа 1988 года под давлением и по инициативе СССР - Чаушеску дал венгерским лидерам два дня на рассмотрение вопроса о принятии его предложения о переговорах, - не принесла никаких улучшений в отношениях двух стран.

Эта неудачная акция имела фатальные последствия для ХСВП, несмотря на то, что впоследствии, во второй половине 1988 года и в 1989 году, венгерские официальные лица заняли твердую позицию по защите интересов венгров, проживающих в Румынии, и открыто признали свой конфликт с румынским руководством. Встреча в Араде бросила длинную тень на эти попытки. Таким образом, именно оппозиция, а не правящая партия, смогла воспользоваться реабилитацией национальных чувств и настроений.

Последняя попытка венгерского руководства разрешить конфликт путем двусторонних переговоров была предпринята на сессии ПКК ЗП в начале июля 1989 года в Бухаресте. На этот раз Чаушеску пригласил председателя ВСП Резшо Ньерса, премьер-министра Миклоша Немета и министра иностранных дел Дьюлу Хорна на выездную неофициальную встречу, которую венгерская делегация - возможно, опять по совету СССР - приняла. Хотя на встрече в Араде Кароли Груш был вынужден отступить в оборонительную позицию перед румынским лидером, на этот раз венгры смогли вести переговоры с другой позиции. Они выдвинули условия по урегулированию отношений между двумя странами: румынская сторона должна прекратить дискриминацию венгерского меньшинства, а также пропаганду и военные угрозы в адрес Венгрии, отказаться от реализации проекта систематизации в регионах, населенных венграми, впустить в страну венгерские культурные продукты и прекратить унизительное преследование масс венгерских туристов на венгерско-румынской границе. Кроме того, Дьюла Хорн заявил, что в случае необходимости Венгрия предложит международный контроль за положением национальных меньшинств и планом систематизации. Хотя в сложившихся обстоятельствах надежда на выполнение венгерских требований была невелика, чтобы продолжить перетягивание каната, стороны переговоров договорились о встрече премьер-министров. Кроме того, они договорились об обмене делегациями парламента и местных советов с условием, что венгерская делегация получит возможность посетить районы, населенные венграми, при изучении выполнения плана систематизации. Однако ничего этого не произошло из-за событий осени и зимы 1989 года. Таким образом, возобновление венгеро-румынских отношений произошло только после радикального поворота в декабре 1989 года.

В 1989 году в венгеро-чехословацких отношениях серьезную напряженность вызвали три фундаментальных вопроса: плотины Габчиково-Надьмарош, положение венгров в Чехословакии и переоценка интервенции 1968 года. В мае 1989 года венгерское правительство, отчасти по экономическим причинам, а отчасти в результате социального давления, которое усиливалось в течение многих лет, в одностороннем порядке остановило процесс строительства плотин на реке Дунай на основании договора, заключенного между двумя странами в 1977 году. Поскольку чехословацкое правительство, также ссылаясь на социальное давление, настаивало на том, что плотины должны быть построены в соответствии с планом, между двумя странами возник длительный конфликт по этому вопросу.

Венгерское меньшинство в Чехословакии не подвергалось жесткой политике дискриминации, подобной той, что проводилась в Румынии, но это отнюдь не означает, что венгры могли беспрепятственно осуществлять свои коллективные права меньшинства и права человека. Венгерские СМИ, которые с 1989 года становились все более независимыми и откровенными, довольно часто обсуждали этот вопрос, вызывая тем самым недовольство чехословацкого руководства. Опасаясь создания чехословацко-румынской оси, официальное венгерское руководство явно воздерживалось от рассмотрения этого вопроса и на двусторонних встречах подчеркивало, что его конфликт в основном связан с Румынией.

Однако наибольшую напряженность в отношениях между двумя странами вызвали венгерские события, связанные с Пражской весной и военной интервенцией в Чехословакию. Поскольку на карту была поставлена их собственная легитимность, у чехословацкого руководства были все основания для беспокойства. Сначала они выразили свое негодование по поводу интервью Александра Дубчека, показанного по венгерскому телевидению.⁹ Затем, в начале августа, они возмущенно возразили против интервью, в котором глава отдела иностранных дел ЦК ХСВП предполагал переоценку событий 1968 года. Чехословацкий посол в Будапеште, которому было поручено выступить посредником в этом вопросе, в качестве своего частного мнения также заявил, что руководство в Праге согласилось бы со сценарием, при котором Венгрия сначала поддержала бы политическое урегулирование проблемы, а затем, только при международных обстоятельствах, приняла бы решение об участии в интервенции. В официальном коммюнике, опубликованном руководством венгерской партии 17 августа, это предложение действительно было учтено. Хотя декларация была рассчитана на осторожность, тот факт, что государство-член WP, которое также принимало участие в интервенции, заявило, что "не отождествляет" себя с ней, несомненно, способствовал дестабилизации ситуации в Чехословакии несколько месяцев спустя.

Безусловно, решением, оказавшим наибольшее влияние на распад коммунистических систем Восточно-Центральной Европы, стало то, которое позволило гражданам ГДР, находившимся в Венгрии, выехать в ФРГ через Австрию 11 сентября 1989 года. Как ни парадоксально, но эта ситуация с немецкими беженцами была единственной, в которой венгерское руководство считало себя абсолютно невиновным, поскольку не было заинтересовано в разрушении отношений с ГДР, которые в данных обстоятельствах были достаточно сбалансированными. Однако косвенно этот конфликт был инициирован венгерской стороной, когда в начале мая 1989 года в соответствии с политикой открытости для Запада Венгрия решила убрать с австро-венгерской границы электронную систему сигнализации и колючую проволоку - "железный занавес"²¹.

Этому шагу, ставшему в перспективе историческим, предшествовал длительный процесс подготовки. Чтобы компенсировать населению все ухудшающуюся экономическую ситуацию, 19 мая 1987 года Политбюро ВСП приняло постановление о введении так называемого мирового паспорта, который позволял любому венгерскому гражданину с 1 января 1988 года свободно путешествовать в любую страну мира любое количество раз.ІІІ Таким образом, герметизация границ потеряла свое значение. Поэтому уже летом 1987 года было предложено снять техническую систему закрытия, а 28 февраля 1989 года Политбюро ВСП приняло решение снять системы закрытия на венгеро-австрийской и венгеро-югославской границах к 1991 году. В действительности работа была завершена гораздо раньше, к концу июня 1989 года. 2 мая 1989 года об этом решении было объявлено публично, а 27 июня министры иностранных дел Австрии и Венгрии вышли на первые полосы западных СМИ, торжественно перерезав забор из колючей проволоки на границе двух стран.

В результате десятки тысяч восточногерманских туристов отправились в Венгрию в надежде, что им удастся бежать через Австрию в ФРГ по открытой теперь "зеленой границе"²³ Примерно шестистам человек это удалось, большинство из них - во время Панъевропейского пикника - дружеской встречи двух деревень по разные стороны границы, организованной гражданскими группами 19 августа 1989 года возле города Шопрон. Однако после несчастного случая, когда в рукопашной схватке из пистолета пограничника был застрелен восточногерманский беженец, стало ясно, что для решения проблемы нужны политические средства. Руководство ГДР потребовало от Венгрии соблюдения секретного двустороннего договора 1969 года, на основании которого нарушители границы должны были быть депортированы обратно в свою страну. Однако в это время Венгрия - как первое и единственное государство в советском блоке - присоединилась к Конвенции ООН о беженцах в марте 1989 года, чтобы создать правовую основу для невозвращения венгров, бежавших из Румынии. Теперь они могли утверждать, что конвенция ООН, международный договор, является более сильным юридическим соглашением, чем секретный двусторонний договор между Венгрией и Румынией, и обязывает Венгрию уважать права беженцев; поэтому их нельзя было отправлять обратно на родину. Как непреднамеренное следствие, это обязательство теперь связывало Венгрию и по отношению к восточногерманским беженцам. Руководство страны, выстроившее к этому времени очень прочные отношения с ФРГ, не хотело возвращать восточногерманских "туристов", поскольку уже некоторое время надеялось, что два немецких государства придут к соглашению, чтобы разрешить кризис. После того как им это не удалось, а тайные двусторонние переговоры между Венгрией и Восточной Германией также закончились неудачей, премьер-министр Миклош Немет и министр иностранных дел Дьюла Хорн 25 августа 1989 года обсудили этот вопрос с канцлером Гельмутом Колем и министром иностранных дел Гансом-Дитрихом Геншером в замке Гимних под Бонном, где представили венгерский план, согласно которому венгерское правительство сделает возможным свободный выезд граждан ГДР из страны. В каком-то смысле этот шаг означал переход Рубикона, поскольку на карту был поставлен внутренний вопрос Восточного блока, и, согласно практике последних десятилетий, по такому важному вопросу следовало заранее проконсультироваться с Советским Союзом.

К лету 1989 года для радикальных изменений в международной политике стало характерным то, что, когда венгры договорились об урегулировании вопроса с одним из членов НАТО без консультаций с Советами, канцлер Коль, несмотря на обещание, данное венграм, позвонил Горбачеву, чтобы узнать, какой реакции СССР следует ожидать в отношении планируемого венгерского шага. "Миклош Немет, венгерский премьер-министр, хороший человек", - таков был неясный ответ, и, как выяснилось позже, он означал советское одобрение ситуации.

До сих пор возникает вопрос, почему Горбачев так слабо отреагировал на этот довольно серьезный вызов. Теперь на карту был поставлен не только вопрос о Восточно-Центральной Европе в целом, но и германский вопрос, который с 1945 года всегда считался краеугольным камнем внешней политики любого советского руководства. Скорее всего, они, как и другие участники игры, не оценивали возможных последствий такого решения и надеялись, что если разочарованные люди покинут ГДР, то это окажет скорее умиротворяющее, чем дестабилизирующее воздействие и даже сможет способствовать ускорению переходного процесса в стране в контролируемом режиме. Сегодня мы знаем, что произошло ровно обратное, и массовые движения, возникшие осенью 1989 года, привели не только к открытию Берлинской стены и распаду ГДР, но и к объединению Германии без существенных ограничений, включая членство в НАТО, что летом 1989 года большинство людей, даже в ФРГ, назвали бы иллюзорным.²⁶ Открытие границы Венгрией 11 сентября 1989 года было просто призвано решить серьезную внутреннюю проблему; однако этот непреднамеренный исторический шаг способствовал падению коммунистической системы в ГДР и, наконец, объединению Германии.

Как мы уже видели, участие Венгрии в таких открытых конфликтах не было продиктовано намерением нагнетать напряженность в любой из этих ситуаций. Напротив, во всех трех случаях венгерское руководство действовало только после долгих мучений и под влиянием внешних сил и давления. В целом каждый из этих шагов во внешней политике Венгрии стал новой вехой на пути к подлинной автономии; это были первые случаи, когда руководство страны решило поставить национальные интересы выше интересов союзной системы (а также Советского Союза). Однако все это имело и другое измерение: помимо косвенного содействия экспорту контрреволюции своим примером ведущего борца за реформы, Венгрия непосредственно способствовала процессу брожения и дестабилизации коммунистических систем в трех государствах советского блока.

Реорганизация Варшавского договора и проблема нейтралитета

Придя к власти, Горбачев не только пообещал новые отношения с союзниками из Восточной и Центральной Европы, но и с самого начала потребовал модернизации механизма сотрудничества в рамках Варшавского договора. Для этого уже в октябре 1985 года он предложил создать постоянный политический орган, задачей которого стало бы улучшение координации между странами-участницами. Однако существенных изменений в структуре ЗП не произошло вплоть до его роспуска в 1991 году. Результатом спонтанной демократизации под влиянием новой советской политики, подчеркивающей важность партнерства, стало, в частности, то, что помимо традиционной несогласной Румынии другие государства-члены стали гораздо эффективнее, чем раньше, отстаивать свои особые интересы. Так, например, предложение Горбачева, которое могло бы стать средством не только координации, но и централизации, не было принято венгерским руководством, которое все это время тесно сотрудничало с Советским Союзом, до июля 1988 года.

Как ни странно, настоящую дискуссию о реформировании Варшавского договора инициировало румынское предложение, поданное примерно в то же время. По сути, в нем предлагалось распустить ПКК ВК и превратить организацию в исключительно военный союз, полностью отказавшись от политических функций.²⁹ На варшавской сессии ПКК ВК в июле 1988 года была создана экспертная комиссия для изучения вопросов, связанных с реформированием организации, и на основе этой работы венгерское руководство сформулировало свою позицию к марту 1989 года.

К этому времени, однако, благодаря политическим изменениям в стране, вопросы, касающиеся отношений Венгрии с союзной системой, уже не находились в исключительной юрисдикции ХСВП. К весне 1989 года в Венгрии уже де-факто существовала многопартийная система; более того, после принятия в январе Закона о Скупщине оппозиционные партии, растущие по всей Венгрии, могли функционировать легально. В начале того же года Альянс свободных демократов предложил Венгрии попросить особый статус в Варшавском договоре и, следуя "французской модели", не участвовать в военном сотрудничестве этой организации. Затем, 16 апреля, руководящий совет Альянса свободных демократов в своем заявлении предложил правительству объявить о нейтралитете Венгрии.

Традиции революции 1956 года, по крайней мере в политической риторике, послужили отправной точкой для почти всех оппозиционных организаций, кроме того, декларация о нейтралитете от 1 ноября 1956 года (действовавшая в течение трех дней) некоторое время оказывала влияние на внешнеполитические идеи нескольких партий. Более того, единственной совместной декларацией, касающейся внешней ориентации страны, которая была одобрена всеми оппозиционными организациями в период политических преобразований, стал пункт 9 декларации под названием "Чего требует венгерская нация?", который был зачитан одним из видных деятелей на огромной демонстрации в национальный праздник 15 марта 1989 года и ставил целью достижение нейтралитета. Примечательно, что в том же пункте оппозиция совместно потребовала вывода советских войск из Венгрии; таким образом, этот "смелый" публичный шаг не был впервые сделан Виктором Орбаном 16 июня на перезахоронении Имре Надь и его соратников, как принято считать сегодня. Хотя требование нейтралитета можно рассматривать скорее как символическую позицию, основанную на эмоциональном подходе, чем как зрелый и скоординированный план оппозиции, у руководства ВСП были все основания для беспокойства, тем более что декларацию подписали и те исторические партии, с которыми они намеревались создать коалицию после всеобщих выборов. Хотя венгерское руководство рассматривало нейтралитет как возможность в долгосрочной перспективе - после распада двух военно-политических блоков - в краткосрочной перспективе оно считало его не реалистичной целью, а скорее фактором, ставящим под угрозу мирный переход в стране.³³ Это мнение было небезосновательным, поскольку на данном этапе Советский Союз и, что более важно, западные партнеры, которые в остальном поддерживали венгерский переход, последовательно посылали Венгрии сигналы, предупреждая, что в международной политике не следует ожидать одобрения подобных начинаний. Во время визита Кароли Груша в Москву в конце марта 1989 года Горбачев подчеркнул, что "в нынешних условиях главной целью должна быть модернизация ВП, а не нейтралитет". В апреле 1989 года Фолькер Рюэ, заместитель лидера парламентской группы ХДС/ХСС, также заявил своим венгерским партнерам по переговорам, что по ряду вопросов "венгры питают иллюзии, такие как вопрос нейтралитета, быстрый выход Венгрии из Варшавского договора и немедленная интеграция с Западом". Эгон Бэр, член президиума Социал-демократической партии, предупредил, что "сегодня Советский Союз признает суверенитет своих союзников и позволяет им самим выбирать курс внутреннего развития. Линия для Советского Союза проводится так, чтобы этот курс развития не ставил под угрозу единство Варшавского договора. Очень важно, чтобы все венгерские партии достигли консенсуса относительно того, чтобы не выходить за эту линию". В июле 1989 года Джованни Яннуцци, генеральный секретарь ЕЭС, отвечавший за политическое сотрудничество, сказал своему венгерскому партнеру по переговорам, что "ЕЭС не будет против, если в Венгрии будет правительство во главе с коммунистической партией, а также если Будапешт станет членом ЗП с особым статусом, подобным тому, который Франция имеет в НАТО". Он также предупредил венгерских лидеров, что для Венгрии "не только возможность, но и задача оставаться членом Варшавского договора", поскольку это требование необходимо для поддержания европейской стабильности."

Принимая во внимание эти сигналы, венгерское руководство заняло, по сути, прагматичную позицию по вопросу Варшавского договора. Они полагали, что, с одной стороны, ЗП - точнее, советский ядерный зонтик - будет продолжать обеспечивать безопасность страны, а с другой - позитивное отношение СССР позволит ей осуществить мирный переход. Таким образом, главной целью венгерской дипломатии должно быть обеспечение максимально возможной степени национального суверенитета, достижимой в данных условиях. В результате в венгерской позиции по статусу Варшавского договора приоритет отдавался благожелательному отношению Советского Союза, и хотя в любом случае советские идеи во многом совпадали с венгерскими предложениями, венгерская тактика была направлена на то, чтобы три "реформатора" могли эффективно представлять свою позицию против четырех "консерваторов". Поэтому они одобрили не только те предложения, которые были направлены на изменение политической природы организации, повышение ее эффективности, укрепление демократического процесса принятия решений и отмену принципа обязательного консенсуса, но и - вопреки их здравому смыслу - те, которые были направлены на создание постоянного политического органа или углубление сотрудничества между парламентами стран-членов.

В то же время весной 1989 года Министерство иностранных дел и Министерство обороны разработали несколько венгерских предложений, направленных на реформирование Варшавского договора: (1) Советские офицеры связи WP, размещенные в каждой из стран-участниц, должны быть отозваны. Вместо этого постоянным представителям государств-членов, находящимся в Москве, следует предоставить больше ответственности в вопросах координации. (2) Из текста мирных и военных резолюций Объединённых вооружённых сил ЗП необходимо исключить пункт, закрепляющий доктрину Брежнева. (3) Военный совет должен быть распущен.

Время от времени эта политика поиска компромиссов требовала и определенных жертв. В июне 1988 года венгерская сторона представила на варшавском заседании ПКК ЗП предложение о создании постоянного комитета из заместителей министров, ответственных за гуманитарные вопросы и права человека, что также способствовало бы постоянному контролю и обсуждению положения национальных меньшинств. Однако когда выяснилось, что Советский Союз готов воспрепятствовать румынскому плану, предложив посвятить отдельное заседание на июльской встрече 1989 года в Бухаресте вопросу об угрозе делу социализма в Венгрии и Польше, но Москва не поддержит предложение о комитете по правам человека, венгерское руководство решило отказаться от этой идеи, хотя все это время она считалась чрезвычайно важной.

Сокращение вооружений и вывод советских войск

С самого начала новое руководство Венгрии, пришедшее к власти в мае 1988 года, рассматривало сокращение военных расходов как главное средство выживания в условиях экономического кризиса. Это намерение, по счастливой случайности, совпало с июльским решением 1988 года, которое позволило предпринять односторонние шаги по сокращению вооружений. Это объясняет, почему после визита Кароли Груша в Москву Горбачев просто признал его заявление о том, что по экономическим причинам Венгрия не в состоянии выполнить соглашение о военном сотрудничестве ЗП, действовавшее до 1990 года, и одновременно вынуждена сократить военное производство на полмиллиарда рублей.В результате, не предавая этот факт огласке, военные расходы к концу 1988 года были сокращены примерно на 10 миллиардов форинтов. Затем, в конце того же года, было официально объявлено, что военный бюджет Венгрии на 1989 год будет сокращен на 17 процентов в реальном выражении по сравнению с предыдущим годом.

Поскольку эти скромные результаты в области сокращения военных расходов могли высвободить значительные финансовые ресурсы, в августе 1988 года венгерское руководство заявило Советам, что с удовольствием выступит инициатором и координатором сокращения вооружений стран-членов ЗП. За месяц до этого им уже удалось заручиться поддержкой Горбачева в отношении весьма перспективной конкретной инициативы. Венгерская дипломатия, проконсультировавшись с правительством Италии, члена НАТО, предложила Советскому Союзу вывести свои авиаполки, дислоцированные в Венгрии, если истребители F-16, которые должны были быть выведены из Испании, не будут размещены в Италии. В конце концов советская поддержка этой сложной политической игры была получена, однако она оказалась недостаточной, и это предложение потерпело неудачу из-за позиции Соединенных Штатов.

Еще одним особенно важным шагом для венгерской дипломатии стало сделанное в августе 1988 года публичное заявление о том, что предстоящее международное соглашение о сокращении обычных вооруженных сил в Европе должно распространяться на войска, размещенные в Венгрии уже на первом этапе. Однако такая возможность была возможна только в том случае, если Венгрия будет включена в состав Центрально-Европейского театра военных действий, что ни в коем случае нельзя было считать само собой разумеющимся. Поскольку Варшавский договор имел решающее преимущество в этом регионе, в интересах организации было сохранить Венгрию на южноевропейском театре военных действий, чтобы улучшить показатели соотношения, где НАТО имела преимущество. Однако в этом регионе именно западные союзники должны были пойти на значительные сокращения, поэтому венгерские усилия потерпели бы полное фиаско. Хотя венграм удалось заручиться поддержкой советского руководства в отношении своей позиции, различные интересы других стран-членов оказались существенным фактором неопределенности даже весной 1989 года.

Для советского поведения было характерно, что Горбачев положительно отреагировал на заявление премьер-министра Миклоша Немета во время его визита в Москву в марте 1989 года о том, что венгерское правительство решило сократить свою армию на 30-35 процентов к 1995 году. Он "всего лишь" попросил держать это в секрете, поскольку обнародование этого решения значительно ослабило бы позиции Варшавского договора на переговорах о сокращении вооружений в Вене.

Если сокращение национальных военных расходов было продиктовано в первую очередь экономическими соображениями, то призыв к выводу советских войск, размещенных в Венгрии, преследовал в основном политические цели. Вопрос был поднят в связи с заявлением СССР в 1988 году о том, что Советский Союз выведет все свои войска с чужой территории к 2000 году. Поэтому уже в августе и сентябре 1988 года венгерские эксперты по внешней политике пытались убедить своих советских партнеров в том, что скорейший вывод советских войск будет иметь для Венгрии весьма положительные политические, моральные и экономические последствия.

Необходимость частичного одностороннего сокращения уже была предложена и Советами, в результате чего в декабре 1988 года было объявлено о выводе из Венгрии около десяти тысяч советских военнослужащих и их технического оборудования, что и произошло в апреле-мае 1989 года. Подобный частичный вывод уже имел место ранее, в 1958 году, но он не привел к каким-либо значительным изменениям. Таким образом, реальный вопрос заключался в том, сможет ли венгерское руководство положить конец советской оккупации страны, которая была основной претензией для большинства населения на протяжении последних четырех десятилетий. Другой важный вопрос заключался в том, сможет ли ВСП в достаточной степени воспользоваться этим в период политических преобразований.

В результате настойчивой деятельности венгерских внешнеполитических деятелей, которые последовательно пытались укрепить элементы национального суверенитета, корректируя при этом свой курс действий в соответствии с советскими интересами, в середине мая 1989 года Москва дала понять, что на следующем заседании ПКК ЗП, которое должно было состояться в Бухаресте, Горбачев будет готов начать переговоры с венгерской делегацией о полном выводе советских войск. Настоящие переговоры наконец состоялись, когда в конце июля Москву посетили Карой Груш и Рецьо Ньерс, генеральный секретарь и председатель ВСП соответственно, и Горбачев согласился издать меморандум, в котором говорилось, что при соответствующих международных условиях уже осуществляемый отвод войск может привести к полному выводу советских войск. В августе начались дальнейшие переговоры между двумя правительствами, и в результате 10 марта 1990 года в Москве последним венгерским коммунистическим правительством было подписано соглашение о выводе примерно пятидесяти тысяч советских войск к 30 июня 1991 года. (Тем временем в ноябре 1989 года по просьбе премьер-министра Миклоша Немета из Венгрии в обстановке полной секретности были вывезены советские ядерные боеголовки, размещенные в стране Советской Армией с конца 1960-х годов). Процесс вывода не обошелся без споров, но Советы уложились в срок: последний советский солдат покинул страну 19 июня 1991 года. Таким образом, через год после прихода к власти первого свободно избранного правительства Венгрия полностью восстановила свой суверенитет.

Трансформация Комекона

Уже весной 1988 года советское руководство весьма критически оценивало деятельность Комэкона. Горбачев на заседании Политбюро КПСС 10 марта 1988 года охарактеризовал ситуацию следующим образом: "В Комэконе у нас почти нет торговли. Только примитивный обмен.... Нам стало чрезмерно трудно вести дела так, как мы это делали в течение последних десятилетий. Программа [социалистической интеграции] мертва".

Советские реформаторы считали, что разрешение кризиса Comecon должно вдохнуть свежую жизнь в организацию, чтобы она была способна коллективно ответить на вызовы западноевропейской интеграции, которая должна была завершиться в 1992 году. Это оказалось нелегкой задачей, поскольку среди стран-членов существовали очень разные взгляды на будущее организации. Помимо трех стран-реформаторов, за преобразования выступали Болгария и Чехословакия, но, за исключением венгерского руководства, все хотели достичь этой цели "сверху вниз", используя политические, а не экономические средства.

К началу 1989 года венгерские преобразования в экономике настолько опередили все остальные, что компромисс поставил бы под серьезную угрозу успех венгерских перемен. Поскольку венгерское руководство не желало этого делать, на заседании Политбюро ВСВП 14 марта 1989 года была принята резолюция, в которой приоритет отдавался полному открытию страны для мировой экономики и торговли.⁵¹ Неделю спустя был принят еще один базовый принцип интеграции в рамках Комекона, в котором говорилось, что Венгрия заинтересована в развитии сотрудничества в рамках Комекона в той мере, в какой это способствует открытию страны для мира. Что касается конкретной венгерской позиции, то Политбюро сформулировало следующие принципы: (1) механизм сотрудничества в рамках Комекона должен быть радикально изменен, и в этих рамках сотрудничество между странами-участницами должно строиться на двусторонних и многосторонних отношениях, а не на стремлении к консенсусу; (2) развитие экономической интеграции - задача, которую должны решать сами страны-участницы, а значит, любые идеи, начинания и институты, стоящие выше стран-участниц, должны быть отвергнуты; (3) единый социалистический рынок станет реальностью только тогда, когда национальные рынки уже будут созданы, а значит, в настоящее время эта цель нереальна; и (4) Комекон должен принять принцип, согласно которому "важнейшей предпосылкой трансформации социалистического экономического сотрудничества является модернизация внутренних рыночных сил на основе условий товаров и финансов"."

Венгерское руководство твердо отстаивало эту позицию во время внутренних споров о трансформации Комекона; более того, на последнем реальном саммите организации 9 января 1990 года в Софии премьер-министр Миклош Немет от имени тогда еще полностью автономного венгерского правительства пророчествовал, что если Комекон не будет способен к полной трансформации до основания, то он обречен на вымирание.

На тот момент долг Венгрии перед западными кредиторами составлял 20 миллиардов долларов, что принесло стране сомнительное звание самого задолжавшего государства в мире в расчете на душу населения. С конца 1970-х годов Венгрия постоянно находилась в состоянии неуверенности в том, что страна сможет выплачивать проценты по кредитам, и не раз случалось так, что до крайнего срока оставалось всего несколько недель, когда в итоге новый кредит помог решить проблему. Показательным примером такой ситуации стал случай, когда в 1982 году Венгрия должна была заплатить вступительный взнос в Международный валютный фонд, а недостающие 100 миллионов долларов удалось покрыть только за счет экстренного займа от китайского правительства. В общем, страна всегда была на шаг впереди неплатежеспособности, хотя как раз в момент политических преобразований ранней весной 1989 года пришлось разрешать похожую горячую ситуацию.

Открытие на Запад - к европейской интеграции

Ожидаемая к 1992 году интеграция Западной Европы стала серьезным вызовом и для венгерской внешней политики, поскольку на карту был поставлен не только вопрос о том, возможно ли сохранить необычайно хорошие позиции, которые она приобрела в отношениях с Западом. Если нет, то Венгрии, как и всем остальным странам восточного блока, придется столкнуться с опасностью отрыва от западного мира. Поэтому считалось значительным достижением, что благодаря упорной многолетней работе и, прежде всего, эффективной поддержке ФРГ Венгрия первой в социалистическом лагере заключила соглашение об экономическом сотрудничестве и в сентябре 1988 года вступила в дипломатические отношения с Европейским экономическим сообществом. Особенно тесные и плодотворные отношения между венгерским и западногерманским руководством были положительным моментом, многообещающим и имеющим хорошие перспективы на будущее, и в результате Венгрия получила в 1987-88 годах кредит в размере 2 миллиардов DEM на преобразование и модернизацию своей экономики. В июле 1989 года Бундестаг, совершив уникальный для западного мира символический акт, принял декларацию, одобряющую венгерские демократические преобразования.

В духе подготовки к ситуации после западноевропейской интеграции уже в январе 1989 года венгерское руководство разработало подробный анализ и план необходимых шагов, а на заседании Политбюро ВСВП 14 марта приоритет был отдан открытию для мировой экономики, что, по сути, ознаменовало начало смены экономической переориентации.

Этому открытию на Запад способствовали две успешные новаторские инициативы венгерской внешней политики, в результате которых в феврале 1989 года Венгрия установила дипломатические отношения с Южной Кореей, обменявшись послами, а в сентябре были восстановлены дипломатические отношения с Израилем, прерванные в 1967 году. Обоим шагам предшествовала длительная подготовительная работа, в ходе которой Венгрии постепенно удалось заручиться одобрением Советов. Даже в июле 1988 года Горбачев все еще подчеркивал Каролю Грушу, что в отношениях с Израилем "часы" должны быть синхронизированы; в то время как в случае с Южной Кореей он прямо предостерегал от установления дипломатических отношений на уровне посольств.⁵⁷ В обоих случаях венгерское руководство ожидало значительных экономических выгод от этих беспрецедентных шагов высокой важности. В случае с Южной Кореей предварительным условием было внесение в Венгерский национальный банк $1-$1,5 млрд, что должно было уменьшить проблемы с ликвидностью в стране. В случае с Израилем прежде всего надеялись, что этот "исторический" акт окажет положительное влияние на политику США в отношении Венгрии и в целом на западные финансовые круги, особенно на Всемирный банк.

Основываясь на отношениях, сложившихся в 1980-е годы, венгерская дипломатия также предпринимала активные попытки сыграть посредническую роль в содействии сближению Востока и Запада в 1988-89 годах. Зная об этом, весной 1988 года Советы обратились к венгерскому руководству с просьбой провести конференцию с участием европейских политических партий, которая, согласно первоначальному замыслу, должна была проложить путь ко "второй Хельсинкской" конференции, предложенной Советским Союзом. Конференция под названием "Европа и будущее европейского сотрудничества накануне 1990-х годов" прошла в Будапеште 11-13 мая 1989 года, и в ней приняли участие двадцать три различные партии. Выдающееся значение этой конференции заключалось в том, что впервые представители всех основных политических течений в парламентах государств, участвующих в процессе европейской безопасности и сотрудничества, получили возможность обменяться своими идеями и взглядами в неформальной обстановке: Коммунисты, социал-демократы, центристы, либералы, христианские демократы и консерваторы. Диалог между Востоком и Западом еще более усилился после того, как Варшавский договор принял венгерское предложение о том, чтобы представители тридцати пяти государств, подписавших Хельсинкский заключительный акт, в будущем регулярно проводили встречи на высшем уровне.

Весной 1989 года Венгрия предприняла шаги для установления официальных отношений между Варшавским договором и НАТО после того, как заместитель государственного секретаря по иностранным делам Дьюла Хорн - как первый представитель Восточного блока - принял участие и выступил с речью на сессии Политического комитета Североатлантической ассамблеи в Гамбурге в ноябре 1988 года. Кроме того, венгерское руководство время от времени предпринимало некоторые довольно конфиденциальные миссии: Карой Груш не только лоббировал интересы Горбачева от имени Западной Германии, но и, будучи премьер-министром, сыграл важную роль в содействии улучшению отношений между Польшей и ФРГ по просьбе канцлера Гельмута Коля.

Как и физическое устранение "железного занавеса", Совет Европы 8 июня 1989 года предоставил Венгрии - вместе с Югославией, Польшей и Советским Союзом - статус специального наблюдателя, что имело не только символическое, но и политическое значение. Несколько месяцев спустя, в ноябре 1989 года, венгерское правительство подало заявку на вступление в Совет. После свободных всеобщих выборов, состоявшихся весной следующего года, Совет признал демократические преобразования в стране исторической важности, и 6 ноября 1990 года Венгрия была принята в члены Совета. Символично, что для Венгрии это означало конец эпохи четырех десятилетий исключения.

Эпилог. Конец советского блока

В ходе первых свободных выборов, состоявшихся весной 1990 года, венгерское общество вновь обрело политическую свободу, но восстановление суверенитета, вывод советских войск и возвращение права выбора внешнеполитической ориентации - все это было задачами переходного периода.

С исторической точки зрения период с весны 1990 года до конца 1991 года можно считать историей успеха для государств Центральной и Восточно-Центральной Европы, поскольку за этот короткий срок произошли радикальные изменения в международной обстановке в регионе, которые в корне изменили судьбу этих стран. Германия была (вновь) объединена, Коминтерн и Варшавский договор были распущены по взаимному согласию, советские войска были выведены из Венгрии и Чехословакии, а в декабре 1991 года прекратил свое существование и Советский Союз - гегемон советского блока.

Однако в то время все это было далеко не предсказуемо, более того, сегодня мы знаем, что такой поворот событий не только не отвечал интересам советского руководства, но и не был поддержан западными державами. Соединенные Штаты и западноевропейские государства были в первую очередь заинтересованы в сохранении европейской стабильности, поэтому сохранение Горбачева у власти как можно дольше было для них главным приоритетом. Поскольку ценой стабильности было сохранение существующего статус-кво, политика Запада в отношении Восточно-Центральной Европы вновь оказалась - что вполне понятно - подчинена отношениям Запада с Советским Союзом.

Принятие внутриполитических изменений в Восточно-Центральной Европе отнюдь не означало, что Горбачев был готов отказаться от советской сферы влияния и в этом регионе. Этим усилиям в немалой степени способствовал тот факт, что до конца 1990 года западные державы, приветствуя внутриполитические преобразования, не поддерживали стремления к независимости государств региона даже в форме нейтралитета. Напротив, в этот короткий период НАТО и Варшавский договор рассматривались как фундаментальные столпы европейской системы безопасности. Следовательно, несмотря на то, что многие бывшие западные политики и дипломаты утверждают в своих мемуарах, демократические правительства в регионе, избранные в результате свободных выборов весной 1990 года, были призваны западными политиками сохранить членство в Варшавском договоре и Комеконе.² Иными словами, в 1989-90 годах не только Москва была заинтересована в региональной финляндизации Восточно-Центральной Европы; на том переломном историческом этапе западные державы также были готовы принять этот вариант - установление демократических систем при сохранении советской сферы влияния за счет сохранения существующих интеграционных организаций: Варшавского договора и Комекона. Запад считал сохранение союза стран советского блока с Советским Союзом справедливой ценой за "освобождение" этих государств в том, что касалось их политической системы. Такая позиция казалась довольно разумной, учитывая стремление Запада сохранить европейскую стабильность, поддержав горбачевские реформы. Однако последовавший за этим распад Советского Союза дал им возможность навсегда забыть об этой переходной сделке.

Этот консенсус сверхдержав парадоксальным образом открыл странам региона путь к тому, чтобы сыграть историческую роль в процессе перехода. Успешные демократические преобразования в регионе - несмотря на массовые движения в некоторых странах - стали результатом внешних условий, включая благоприятное развитие отношений между Востоком и Западом и, прежде всего, неизбежный, хотя в 1989 году еще не видимый, распад Советского Союза. В борьбе за независимость, начиная с июня 1990 года, заметную роль играло в основном венгерское и чехословацкое руководство, которое, присоединившись к полякам в августе, достигло своих целей к началу 1991 года, когда советское руководство, придавленное все более хаотичной внутренней ситуацией в СССР, в конце концов уступило давлению.

Это объясняет, почему к концу июня - началу июля 1991 года почти одновременно были распущены и Коминтерн, и Варшавский договор. Это был конец советского блока, что также означало коллективный выход из советской сферы влияния для стран Восточно-Центральной Европы. Однако этот процесс начался довольно сложно. Наиболее радикальный подход был принят правительством Анталла в Венгрии, пришедшим к власти в мае 1990 года. Желание выйти из Варшавского договора уже было включено в программу правительства, хотя и в не слишком категоричной форме. Однако эта цель, помня урок 1956 года, должна была быть достигнута не односторонними шагами, а постепенно и путем переговоров, причем первым шагом должен был стать выход из военной структуры Варшавского договора по французской модели.

На заседании ПКК ЗП в Москве в июне 1990 года венгерский премьер-министр Йожеф Анталл предложил радикальную реструктуризацию организации; он утверждал, что, поскольку военная организация ЗП больше не нужна в новой международной ситуации, она должна быть расформирована к концу 1991 года.Инициатором преобразования ЗП выступил сам Горбачев в своей вступительной речи, а представители Чехословакии выдвинули на этой сессии конкретные письменные предложения по радикальному демократическому преобразованию военной структуры, включая упразднение штаба объединенных вооруженных сил.

Парадоксально, но сама идея полной ликвидации ЗП была высказана самим советским лидером, хотя и в качестве риторического вопроса: "В какой мере структуры и формы нашего союза соответствуют современным вызовам и в каком смысле они должны быть перестроены? Возможно, настало время в одностороннем порядке объявить о роспуске Варшавского договора или, по крайней мере, его военной организации. Это вопросы, на которые мы должны найти ответы или по которым мы должны хотя бы обменяться мнениями". Горбачев сразу же решительно ответил на свой собственный риторический вопрос, подчеркнув, что в переговорах с Западом в переходный период сохранение ЗП будет играть ключевую роль. А чтобы убедить тех, кто может иметь другое мнение, ссылаясь на свои личные переговоры, он добавил, что все лидеры западных держав сами придерживаются точно такого же мнения. В этом контексте, однако, было очень важно, что премьер-министр одной из стран-членов выступил с предложением о ликвидации военной организации ЗП с указанием конкретных сроков в недалеком будущем. Чтобы продемонстрировать серьезность позиции Венгрии, в конце июня 1990 года парламент принял резолюцию, призывающую правительство начать переговоры о выходе страны из ЗП.

Планы по преобразованию организации должны были разрабатываться временным Комитетом представителей правительств, созданным по предложению Венгрии на заседании ПКК в Москве. Если на первом заседании комитета, состоявшемся в Праге в июле 1990 года, планы преобразований выглядели довольно умеренно, то на втором заседании, состоявшемся в Софии в сентябре, произошел настоящий прорыв. Это произошло благодаря венгерской инициативе: в августе в Будапеште состоялись секретные венгерско-чехословацко-польские переговоры на уровне послов, на которых стороны согласовали радикальный план преобразований. Это был небольшой переворот, поскольку советская делегация в Софии оказалась совершенно не готова к скоординированным действиям "тройки" и еще больше была удивлена их направленностью. Они были готовы обсуждать довольно умеренные планы, намеченные в Праге, но столкнулись с тем, что чехословацкие представители теперь отказались от всех своих предыдущих предложений.

Более того, выяснилось, что в Москве нет единой позиции по поводу будущего ЗП, поэтому Советы оказались в сложном положении на переговорах. В конце концов, они были вынуждены пойти на уступки, и было принято решение о том, что военная организация ЗП должна быть ликвидирована к 1 июля 1991 года. По предложению венгров было решено сохранить это решение в тайне. Как выяснилось, секретность удалось сохранить настолько хорошо, что до сих пор распространено мнение, что решение о роспуске военной структуры было принято на встрече министров иностранных дел и обороны ЗП в Будапеште в феврале 1991 года. В Софии в сентябре 1990 года венгерский представитель подчеркнул важность ликвидации Варшавского договора в целом, однако в то время эта позиция никем не была поддержана. Неофициально польские и чехословацкие эксперты сказали своему венгерскому коллеге, что они по-прежнему считают важным выживание модифицированного, "слабого" Варшавского договора.

В последующие месяцы главной целью "тройки" было кодифицировать решение в Софии, что первоначально должно было произойти на заседании ПКК WP, запланированном в Будапеште в ноябре. Однако Советы пытались саботировать выполнение решения, и поэтому заседание ПКК было отложено. Тем временем венгерское правительство предприняло дополнительные усилия, чтобы убедить двух своих партнеров в необходимости расформирования военной структуры ЗП, и так на встрече СБСЕ в Париже в ноябре 1990 года родилась инициатива о Вишеградском сотрудничестве. (Аналогичная неудачная попытка была предпринята 8 апреля 1990 года, когда по инициативе Чехословакии в Братиславе состоялась встреча президента Польши Войцеха Ярузельского, президента Чехословакии Вацлава Гавела и временного президента Венгрии Матьяша Шерёша).

Прорыв произошел в результате событий в Прибалтике в начале 1991 года: 21 января в Будапеште состоялась встреча министров иностранных дел Венгрии, Чехословакии и Польши, на которой было решено в срочном порядке добиться созыва давно назревшего заседания ПКК. На этот раз группа давления "тройки" добилась успеха, и 25 февраля 1991 года в Будапеште министры иностранных дел и обороны стран-участниц Варшавского договора приняли решение о ликвидации военной организации ЗП к 31 марта 1991 года - на три месяца раньше первоначального срока, установленного в Софии в сентябре 1990 года. Однако это не означало роспуска Варшавского договора как такового, поскольку в принципе еще можно было бы реформировать политический союз, поставив его на демократическую основу, хотя бы в качестве временного решения. Но теперь было уже слишком поздно. На тот момент большинство стран-участниц хотели прекратить ЗП, а в связи с нарастанием кризисных явлений, указывающих на приближающийся распад Советского Союза, даже Горбачев не видел смысла в продолжении борьбы. Хотя точная реконструкция событий требует дополнительных исследований, хорошо известно, что в первой половине 1991 года процесс дезинтеграции ускорился: 28 июня в Будапеште была распущена экономическая организация советского блока - Комекон. Через три дня, 1 июля, в Праге было объявлено о роспуске Варшавского договора, а 26 декабря прекратил свое существование сам Советский Союз. Многие считают, что холодная война закончилась на Мальтийском саммите между Горбачевым и Бушем в декабре 1989 года, когда генсек заявил, что Москва больше не считает США врагом.⁹ В действительности холодная война как международная система прекратила свое существование только тогда, когда в 1991 году исчезли один из ее главных действующих лиц - советский блок - и его главный архитектор - Советский Союз.

Некоторые страны региона - прежде всего Венгрия и Чехословакия, а также Польша - несомненно, сыграли в этом процессе историческую роль. Следует добавить, что на самом деле это была относительно историческая роль, ускорившая ход истории на полгода, но это нисколько не умаляет заслуг действующих лиц. Тогда, в 1990-91 годах, они не могли знать того, что мы знаем сейчас - что в декабре 1991 года распадется сам Советский Союз, а вместе с ним прекратят свое существование и Варшавский договор, и Комэкон.