@importknig

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Джонатан Кеннеди «Патогенез. История мира в восьми чумах»

Введение

Там, где заканчивается телескоп, начинается микроскоп.

-Виктор Гюго

Сквозь зазеркалье

По мнению Зигмунда Фрейда, в западной науке произошло три великих революции, и каждая из них нанесла удар по вере людей в свой особый статус - по тому, что он называл "наивным самолюбованием". Первой, начавшейся с Коперника, было открытие, что Земля - не центр Вселенной, а лишь одна из нескольких планет, вращающихся вокруг Солнца. После этой неудачи мы все еще могли утешать себя утверждением Книги Бытия о том, что Бог создал людей по своему образу и подобию и дал нам власть над сушей, морем и животными - пусть и в астрономически периферийном месте. Затем появился Чарльз Дарвин и указал, что человек - это всего лишь еще один вид животных и что у нас относительно недавно был общий предок с обезьянами. Третьей великой научной революцией, по мнению Фрейда, стало его собственное открытие бессознательного. Осознание того, что мы даже не контролируем свои мыслительные процессы, стало, по его мнению, "самым раздражающим оскорблением" для "человеческой мании величия".

Предположение Фрейда о том, что психоанализ более значим, чем революции Коперника или Дарвина, кажется немного эгоистичным. Но его общая мысль - что чем больше люди узнают о мире, тем более незначительными мы себя осознаем - проницательна. Например, современные телескопы показали, что Земля - это бесконечно малая скала, вращающаяся вокруг ничем не примечательной звезды в галактике, состоящей как минимум из 100 миллиардов звезд, которая сама является лишь одной из многих миллиардов галактик во Вселенной. Помимо этого, были и другие научные революции, которые еще больше подорвали высокое мнение нашего вида о себе. На мой взгляд, самая важная из них - открытие мира, столь же огромного, как космос, и в то же время столь крошечного, что его невозможно увидеть невооруженным глазом: царства бактерий, вирусов и других микробов.

В начале XVII века Галилей понял, что если изменить порядок линз в его телескопе, то станут видны очень маленькие предметы. Впервые в истории у человека появилась техническая возможность увидеть микробов. Но Галилей предпочел сосредоточить свои усилия на наблюдении за звездами и планетами на небе, и только через пятьдесят лет галантерейщик из Делфта (Нидерланды) начал исследовать микроскопический мир. Изначально Антони ван Левенгук создал свои линзы для проверки качества текстиля, который он покупал и продавал. Но через некоторое время он обратил свой взор на мир природы. В своих письмах в Лондонское королевское общество он описывает, что все, от капли воды до налета на зубах, живет тем, что он называл "анималькулами". Он был очарован: "Ни одно более приятное зрелище не представало перед моими глазами". Во всей истории открытие Левенгуком микроскопического царства, возможно, ближе всего к тому, чтобы провалиться в кроличью нору, пролезть сквозь зазеркалье или шагнуть в шкаф и очутиться в мире фантастических существ.

Лишь во второй половине XIX века - целых 200 лет спустя - ученые наконец начали осознавать значение нового мира, на который наткнулся Левенгук. И только совсем недавно исследователи начали понимать, как бактерии и вирусы выполняют широкий спектр функций, жизненно важных для функционирования нашей планеты, тела и даже разума. Человеческая жизнь - да и вообще сложная жизнь в любой форме - немыслима без микробов.

Древо жизни

Летом 1837 года, только что закончив пятилетнее кругосветное путешествие на корабле "Бигль", Дарвин сделал набросок в своем блокноте под надписью "Я думаю". На непритязательном рисунке, похожем на ветку дерева, четко отражены основные черты того, что впоследствии станет его теорией эволюции путем естественного отбора: когда популяции одного вида оказываются в разных условиях, случайные изменения в сочетании с естественным отбором признаков, обеспечивающих преимущество в каждой конкретной среде, в конечном итоге приводят к их разделению на отдельные виды. Этот процесс, повторяющийся снова и снова на протяжении сотен миллионов лет, объясняет калейдоскопическое разнообразие форм жизни на нашей планете, которое на бумаге выглядит как огромное дерево.

Если мы проследим древо жизни до основания его ствола, то обнаружим последнего универсального общего предка (LUCA): одноклеточный организм, похожий на бактерию, который является далеким прародителем всех живых существ, включая человека. Именно благодаря этому общему предку все живое - от синих китов до гигантских красных деревьев и бактерий - унаследовало такие общие черты, как ДНК для хранения генетической информации и молекулу АТФ, которая является универсальным источником энергии. Поднимаясь вверх по дереву, ствол разделяется на три ветви, которые представляют собой великие области жизни. Две из них состоят из невидимых невооруженным глазом организмов: бактерий и архей - одноклеточных микробов, похожих на бактерии. На третьей ветви изображены эукариоты, которые отличаются тем, что хранят свою ДНК в ядре и используют специализированные структуры, называемые митохондриями, для производства энергии. К этой категории относятся все сложные живые организмы, включая животных, растения и грибы, но они составляют лишь несколько маленьких веточек на огромном Древе жизни. На Земле насчитывается около 8,7 миллиона видов животных, растений и грибов, по сравнению с примерно 1 триллионом-1 миллионом видов бактерий и архей. Менее 0,001 процента всех видов на планете являются эукариотами.

Американский палеонтолог Стивен Джей Гулд утверждает, что "по любым возможным, разумным или справедливым критериям бактерии являются - и всегда были - доминирующими формами жизни на Земле". Одна из причин этого - длительность их существования. Наша планета образовалась около 4,6 миллиарда лет назад. Примерно через миллиард лет в окаменелостях появились первые свидетельства бактериальной жизни. Одноклеточные эукариоты появились примерно 1,8 миллиарда лет назад, но для развития самых древних многоклеточных животных потребовалось более миллиарда лет, и даже тогда они были крошечными, похожими на червей существами. Люди - относительные новички: мы произошли от шимпанзе между 6 и 8 миллионами лет назад, а самые ранние свидетельства существования Homo sapiens датируются примерно 300 000 лет назад. Такие огромные периоды времени человеческому мозгу трудно осмыслить, но если сжать 4,6 миллиарда лет в один календарный год, то бактерии развились в начале весны. Люди появились только за полчаса до полуночи 31 декабря.

Бактерии встречаются повсюду. Они обнаружены в ледниках Антарктиды и на дне океана, где кипящая горячая вода вытекает из центра Земли. Они живут в километрах под землей и в километрах над ней, где влияют на формирование облаков и, возможно, даже молний. Они настолько многочисленны, что, несмотря на их крошечный размер, общая масса всех бактерий на планете в тридцать пять раз превышает массу всех животных и в тысячу раз - массу всех людей. Но бактерии не просто вездесущи: они также оказали глубокое влияние на нашу планету.

Около 2,5 миллиарда лет назад наш мир был почти полностью погружен в воду, за исключением странных вулканических пиков, пробивающихся сквозь море. Метан в атмосфере создавал парниковый эффект, благодаря которому на планете было гораздо жарче, чем сейчас. В воде и воздухе практически не было свободного кислорода, так как он был заперт в других молекулах. Жизнь на Земле состояла из анаэробных бактерий. Затем мир начал меняться с появлением цианобактерий - сине-зеленых водорослей, использующих солнечные лучи для фотосинтеза. Благодаря этому цианобактерии стали гораздо эффективнее вырабатывать энергию, что дало им огромное эволюционное преимущество. Их численность резко возросла. В течение нескольких сотен миллионов лет они накачивали океаны и атмосферу огромным количеством кислорода - побочного продукта фотосинтеза.

Это Великое событие, связанное с выделением кислорода, изменило планету. Часть кислорода соединилась с метаном в воздухе и образовала углекислый газ, гораздо менее эффективный парниковый газ. По мере охлаждения планеты ледяные покровы проникали вплоть до тропиков. Уровень моря понизился, и из-под воды появилась суша. Эукариотические организмы появляются в ископаемом состоянии вскоре после того, как в атмосфере стало много кислорода. Это не случайное совпадение. Все растения и животные производят энергию с помощью аэробного дыхания, которое в двадцать раз эффективнее анаэробного, и поэтому гораздо лучше подходит для поддержания крупных многоклеточных организмов.

Микробы продолжают играть важнейшую роль в поддержании атмосферы, способной поддерживать сложную жизнь. Цианобактерии в океанах по-прежнему способствуют образованию кислорода в атмосфере. В целом на долю фитопланктона - фотосинтезирующих микроорганизмов в море - приходится не менее половины кислорода, производимого живыми организмами. Бактерии выполняют множество других жизненно важных функций. Они преобразуют углерод, азот, серу и фосфор в питательные вещества, которые могут быть использованы животными, растениями и грибами. Когда эти организмы умирают, они возвращают соединения в экосистему путем разложения. Не будет преувеличением сказать, что бактерии сделали планету пригодной для существования сложной жизни, включая человека. Это мир бактерий, а мы здесь просто сидим на корточках.

Вирусное распространение

Вирусы не принято включать в Древо жизни, поскольку они занимают амбивалентное положение между миром живого и неживого. В отличие от бактерий, архей и эукариот, они не состоят из клеток - основных строительных блоков жизни, способных вырабатывать энергию и воспроизводиться. Вместо этого вирусы состоят из генетического материала - ДНК или родственной ей молекулы РНК, покрытой белком. Сами по себе они представляют собой инертную материю. Но когда им удается проникнуть в клетку живого существа - или заразить ее, - они берут на себя управление ее механизмами и воспроизводят свои копии, врываясь в жизнь. Этот процесс часто оказывается смертельно опасным для хозяина.

Вирусы - крошечные, даже по меркам микробов. Они могут быть в сотни раз меньше, чем средняя бактерия. Вирусы настолько мизерны, что не оставили следов в летописи окаменелостей. Их происхождение остается неясным. Возможно, они возникли до, вскоре после или даже после появления ранних одноклеточных. Как бы то ни было, на протяжении почти всех 3,5 миллиардов лет существования жизни вирусы были способны заражать ее. Они встречаются везде, где есть жизнь, и значительно превосходят все формы жизни на Земле - даже бактерии. В литре морской воды содержится более 100 миллиардов вирусных частиц, а в одном килограмме высушенной почвы - около триллиона. Общее число вирусов на планете оценивается примерно в 1031 - то есть один, за которым следует тридцать один нуль. Но известно всего около 220 типов вирусов, способных заразить человека. Большинство из них - так называемые бактериофаги или фаги - от греческого "пожирать". Ежедневно фаги убивают от 20 до 40 процентов всех бактерий, что позволяет поддерживать баланс в различных экосистемах, от океанов до нашего собственного тела, благодаря тому, что ни один штамм бактерий не может стать слишком многочисленным.

Ретровирус - это особый тип вируса, который размножается путем вставки копии своей ДНК в геном клетки-хозяина. Но когда ретровирус заражает сперматозоид или яйцеклетку, происходит нечто удивительное: вирусная ДНК передается каждой клетке в каждом последующем поколении. Поразительные 8 процентов генома человека составляют такие гены. Многие из этих последовательностей ДНК, казалось бы, ничего не делают в человеческом организме, но ретровирусные инфекции позволили нашим далеким предкам приобрести способность выполнять функции, которые являются основополагающими для существования человека. Один из замечательных примеров - ген, унаследованный от ретровирусной инфекции около 400 миллионов лет назад, который играет важнейшую роль в формировании памяти. Этот ген кодирует крошечные белковые пузырьки, которые помогают перемещать информацию между нейронами, подобно тому, как вирусы передают свою генетическую информацию от одной клетки к другой. В лаборатории мыши, у которых этот ген был удален, не способны формировать воспоминания.

Еще один потрясающий пример функции, которую предки человека получили от ретровирусов, - способность к деторождению. Когда животные только появились на свет, они размножались, откладывая яйца, и большинство существ в животном царстве продолжают рожать таким образом. Затем, между 100 и 200 миллионами лет назад, у землеройки появилась способность вынашивать потомство в собственном теле - необычайное эволюционное достижение, поскольку зародышу гораздо безопаснее расти в теле матери. Это возможно только благодаря плаценте - временному органу, который прикрепляется к матке и позволяет питательным веществам и кислороду проходить от матери к ребенку, а углекислому газу и отходам - в обратном направлении, не вызывая разрушительной реакции со стороны иммунной системы матери. Такого интерфейса между плацентой и маткой нет больше нигде в нашем организме. Когда генетики изучили ген, отвечающий за его создание, они поняли, что он практически идентичен тому, который используется ретровирусами для производства белков, прикрепляющихся к заражаемым клеткам и не вызывающих иммунного ответа. Ученые пришли к выводу, что важнейшая функция плаценты не возникла постепенно в результате эволюции путем естественного отбора, а была приобретена внезапно, когда ретровирус вставил свою ДНК в геном нашего предка. Если бы один из наших далеких предков не был заражен вирусом сотни миллионов лет назад, люди размножались бы, откладывая яйца.

Перерисовывая древо жизни

Люди появились на планете, которую уже населяло огромное количество бактерий и вирусов. Они смогли выжить и процветать только благодаря развитию способности защищаться от потенциально опасных микробов. На самом деле инфекционные заболевания убили столько людей за всю историю человечества, что они являются одной из самых мощных сил, определяющих эволюцию человека. По оценкам специалистов, на долю вирусов, взаимодействующих с вирусами, приходится 30 процентов всех генетических мутаций, произошедших с момента расхождения нашего вида с шимпанзе. Черная смерть, вызванная Yersinia pestis, убила до 60 процентов населения, и многие из тех, кто выжил, сделали это благодаря наличию особых генов, повышающих иммунный ответ. С момента появления оседлого сельского хозяйства в Африке к югу от Сахары между 5 000 и 4 000 лет назад малярия убила столько людей, что стала "самой сильной известной силой эволюционного отбора в новейшей истории человеческого генома". Поэтому не самые сильные или самые умные представители нашего вида с наибольшей вероятностью выживали достаточно долго, чтобы передать свою ДНК следующему поколению; скорее это были люди с наиболее эффективной иммунной системой, чтобы справиться с натиском инфекционных заболеваний, или те, у кого были мутации, делавшие их клетки непригодными для микробов. Многие из этих мутаций не только обеспечивали устойчивость к патогенам, но и негативно влияли на функционирование клеток. Это позволяет предположить, что борьба людей за существование была борьбой с микробами, а не с альфа-самцами и хищниками.

Наше тело просто кишит микроскопической жизнью. В каждом из нас живет примерно 40 триллионов бактерий - то есть их количество немного превышает количество человеческих клеток. Вирусы? По крайней мере в десять раз больше. В целом человеческий микробиом - все микробы, живущие в нашем теле, - весит примерно столько же, сколько наш мозг, - от одного до двух килограммов. Подавляющее большинство этих бактерий и вирусов не вызывают у нас болезней. Более того, они эволюционировали вместе с нашими предками на протяжении миллионов лет, образуя тесные и взаимозависимые отношения друг с другом. Другими словами, люди передали некоторые важные задачи микробам. Это связано с тем, что бактерии могут быстрее адаптироваться к новым ситуациям, чем люди. В то время как наши клетки содержат от 20 000 до 25 000 генов, микробиом содержит примерно в 500 раз больше. Огромное количество генов, а также тот факт, что они размножаются гораздо быстрее, чем более сложные организмы, и способны передавать гены "по горизонтали" от одного вида к другому, позволяет бактериям эволюционировать гораздо быстрее, чем человек. Сотрудничество между микробами и людьми наиболее очевидно в кишечнике, где бактерии в изобилии питаются белками, жирами и углеводами, а взамен помогают в таких важных процессах, как переваривание пищи и выработка витаминов и минералов. Вирусы тоже поддерживают наше здоровье, особенно фаги, которые уничтожают вредные бактерии в нашем организме.

В настоящее время появляется все больше доказательств того, что микробиом кишечника оказывает важное влияние на человеческий мозг. Разумеется, мы уже давно ощущаем эту связь. Множество идиом в английском языке, кажется, связывают наш мозг и живот: вы можете испытывать интуицию или инстинкт в отношении чего-либо; бабочек, узлы или яму в животе; находить ситуацию изматывающей; или размышлять над проблемой. В недавней редакционной статье в журнале Nature отмечается: "Всего десять лет назад идея о том, что микроорганизмы в кишечнике человека могут влиять на мозг, часто отвергалась как дикая... Но это уже не так". В исследовании, которое вдохновило редакторов на написание этой статьи, анализировались бактерии в фекалиях более чем 2000 бельгийцев. Из более чем 500 штаммов бактерий, которые они тестировали, более 90 процентов были способны вырабатывать нейротрансмиттеры, такие как дофамин и серотонин, которые играют ключевую роль в регулировании настроения человека. Поскольку эта способность уникальна для бактерий, живущих в телах животных, похоже, что эти микробы за миллионы лет эволюционировали, чтобы создавать химические мессенджеры, позволяющие им общаться со своими хозяевами и влиять на них. Эволюционная причина, по которой бактерии производят химические вещества, улучшающие наше настроение, может заключаться в том, что это делает нас более склонными к стадному образу жизни и, следовательно, дает им возможность колонизировать других хозяев.

Затем исследователи сравнили микробиомы добровольцев, у которых была диагностирована депрессия, с теми, у кого ее не было, и обнаружили два типа бактерий - Coprococcus и Dialister, - которые были распространены в кишечнике здоровых участников, но отсутствовали у тех, кто страдал от депрессии. Обе эти бактерии вырабатывают вещества, известные своими антидепрессивными свойствами. Это не является убедительным доказательством связи между микробиомом кишечника и психикой, но это довольно хорошее начало - особенно если добавить к большому количеству исследований связи между мозгом и бактериями кишечника у "безмикробных" мышей и крыс. Это дало надежду на то, что пересадка кала от людей со здоровым микробиомом однажды станет более эффективным средством лечения депрессии, чем прозак или терапия.

Последствия всего этого просто ошеломляют. Мы не только произошли от бактерий и получили жизненно важные сегменты нашего генома от вирусов. Теперь ясно, что наши тела и даже мозг способны функционировать так, как они функционируют, только благодаря жизненно важному вкладу микробов, которые развивались вместе с нашими предками и внутри них. Открытие того, что микроскопические бактерии в наших кишках способны влиять на наши чувства и поведение неразличимыми, но важными способами, позволяет предположить, что люди не вполне контролируют свой разум. Но если бактерии и вирусы являются такой фундаментальной частью нашей сущности на индивидуальном уровне, то какую роль они играют на коллективном уровне? Или, говоря иначе, как микробы повлияли на эволюцию человеческих обществ и политику? Как они повлияли на историю?

История снизу, а не сверху

Одно достижение за другим в области естественных наук показывает, насколько ничтожен и бессилен наш вид в грандиозной схеме вещей. И все же люди не спешат реагировать на эти достижения. Большинство из нас по-прежнему придерживается антропоцентрического мировоззрения, согласно которому наш вид господствует над природой, несмотря на все доказательства обратного. Наша планета по-прежнему воспринимается не более чем сцена, на которой люди исполняют свои роли. Это проявляется в том, как большинство людей понимают историю.

Традиционно движущей силой истории считались харизматичные, смелые, дальновидные личности - почти все они были мужчинами. Как писал шотландский историк-философ Томас Карлайл в середине XIX века, история мира - это всего лишь биография великих людей. Эту теорию обвиняли в том, что она способствовала возвышению таких тоталитарных диктаторов, как Гитлер и Сталин, и с середины XX века она вышла из моды среди профессиональных историков. Несмотря на это, многим героям Карлайла поклоняются до сих пор: в буквальном смысле - Иисусу, Мухаммеду и вроде бы Мартину Лютеру; и в переносном - таким национальным героям, как Александр Македонский, Вашингтон, Наполеон и Карл Великий, "основатель Европы". Двадцатый век дал новый состав Великих людей или, чаще, злодеев: Ленин, Сталин, Черчилль, Рузвельт, Гитлер, Мао, де Голль и так далее. Некоторые из этих современных героев - даже женщины, как, например, Ева Перон или Маргарет Тэтчер. В разделе истории вашей местной библиотеки и в документальных исторических фильмах, которые показывают по телевидению, несомненно, преобладает этот состав персонажей.

Основной альтернативой теории истории "великих людей" является то, что Люсьен Фебвр, французский историк, в начале 1930-х годов назвал "историей снизу, а не сверху" Этот подход фокусируется на массах простых мужчин и женщин, часто борющихся с эксплуатацией и угнетением. С этой точки зрения, именно совокупное воздействие всей их борьбы является движущей силой прогрессивных социальных, политических и экономических преобразований. Классическими примерами этого жанра являются книги Э. П. Томпсона "Становление английского рабочего класса" (1963) и Говарда Зинна "Народная история США" (1980). Идея истории снизу гораздо более всеобъемлюща, чем поклонение нескольким героическим личностям, но все же она фокусируется на людях как движущей силе истории.

В этой книге излагается альтернативный взгляд на мир, который включает в себя научные достижения, описанные в этой главе: не только общий тезис Фрейда о том, что человек занимает гораздо менее значимое место в мире, чем мы привыкли думать, но и осознание того, что микробы играют гораздо более важную роль, чем мы могли бы предположить всего несколько лет назад. В медицине патогенез означает происхождение и развитие (генезис или γένεσις) болезни (патос или πάθος), при этом особое внимание уделяется тому, как патогены заражают наши клетки и как это влияет на наш организм. На последующих страницах мы рассмотрим, как вирусы, бактерии и другие микробы влияют на совокупности тел - политическое, экономическое и социальное тело. Это история из глубины веков. Вместо того чтобы тысячи или миллионы "маленьких" людей совместными усилиями меняли мир, мы будем изучать роль, которую сыграли в истории миллиарды или триллионы микроскопических вирусов и бактерий.

Спустя почти пять десятилетий после своей первой публикации книга Уильяма Макнилла "Чума и народы" (1976) остается самой читаемой и важной книгой о влиянии эпидемий на общество, политику и экономику. Но за прошедшие годы многое изменилось, и теперь необходимо по-новому взглянуть на эту тему. В самом деле, Макнилл уже на первых страницах признал, что "для создания истории человеческих инфекций не хватает точной информации". В те времена основными доказательствами были свидетельства очевидцев, переживших пандемии. Они дают бесценное представление о прошлом, но в лучшем случае носят спорадический характер, а также сильно смещены в сторону недавней истории и грамотных обществ. На самом деле в исторических записях так много пробелов, что при составлении связного и убедительного повествования "Чума и народы" полагается не только на факты, но и на воображение автора.

Примерно в то же время, когда была написана книга "Чума и народы", археологи и антропологи пытались проанализировать древние скелеты на предмет признаков инфекционных заболеваний. К сожалению, они могли сделать лишь очень ограниченные выводы, поскольку подавляющее большинство патогенных микроорганизмов не оставляют видимых следов на наших костях. Во многих случаях единственным способом понять состояние здоровья человека была оценка его роста. В то время казалось, что мы знаем все о взаимодействии инфекционных заболеваний и истории. Но за последние несколько лет достижения в области анализа ДНК произвели революцию в нашем понимании патогенных микроорганизмов и прошлого. Древние скелеты начали раскрывать необычные секреты - и их стало очень много. В этой книге собраны вместе эти новаторские исследования, большая часть которых была опубликована в платных научных журналах и не получила широкого распространения за пределами академических кругов, и помещены в контекст исследований из других дисциплин, включая археологию, историю, антропологию, экономику и социологию.

Вспышки инфекционных заболеваний уничтожили миллионы жизней и разрушили целые цивилизации, но это разрушение создало возможности для возникновения и процветания новых обществ и идей. Таким образом, патогены стали главными героями многих важнейших социальных, политических и экономических преобразований в истории: переход от планеты, населенной несколькими видами людей, к планете, на которой господствовал Homo sapiens; замена кочевого общества охотников-собирателей оседлым сельским хозяйством; гибель великих империй древности; превращение христианства и ислама из небольших сект в Палестине и Хиджазе в мировые религии; переход от феодализма к капитализму; разрушения, причиненные европейским колониализмом; сельскохозяйственная и промышленная революции; создание современного социального государства. К тому времени, когда мы закончим, я надеюсь изменить ваше представление об истории и роли нашего вида в ней, убедить вас в том, что современный мир был сформирован микробами в той же степени, что женщинами и мужчинами.

Глава 1. Чума палеолита

История не имеет смысла без предыстории, а предыстория не имеет смысла без биологии.

-E. О. Уилсон

Заново открывая Средиземье

Идея мира, населенного множеством человеческих и гуманоидных видов, знакома читателям фантастической литературы. Возьмем, к примеру, Братство, сопровождающее Фродо Бэггинса в его путешествии, чтобы избавиться от Единого Кольца в пламени горы Дум. Арагорн и Боромир - люди (термин, используемый для обозначения людей мужского и женского пола). Фродо, Сэм, Мерри и Пиппин - хоббиты, близкие родственники людей, но примерно вдвое ниже ростом и с огромными мохнатыми ногами. Есть еще Леголас, стройный остроухий эльф со сверхчеловеческим зрением и слухом. А Гимли - гном, принадлежащий к невысокому, худощавому народу, похожему на воинов, который живет в горах Средиземья.

Дж. Р. Р. Толкиен не создавал эту легенду с нуля. На его фантастический мир оказала сильное влияние германская мифология, которую он изучал на своей основной работе, будучи профессором англосаксонского языка в Оксфордском университете. Именно поэтому Толкиен утверждал, что открыл, а не придумал Средиземье. За последние два десятилетия исследователи обнаружили множество свидетельств, которые изменили наши представления о мире, населенном ранними людьми. Новые археологические находки в сочетании с достижениями в технологии анализа ДНК , извлеченной из древних скелетов, ясно показывают, что на протяжении большей части времени существования Homo sapiens - примерно с 300 000 до 50 000 лет назад - планета больше напоминала Средиземье Толкиена или норвежскую сагу, чем тот мир, который мы населяем сегодня. Хотя наши предки не жили рядом с хоббитами, эльфами и гномами, они делили землю с богатой плеядой человеческих видов.

По оценкам генетиков, наш последний общий предок с шимпанзе появился между 6 и 8 миллионами лет назад. Чуть более 3 миллионов лет назад протолюди привычно ходили на двух ногах, но размер их мозга и тела почти не изменился - об этом свидетельствует "Люси", женский скелет, обнаруженный археологами в 1974 году в Эфиопии, когда они слушали песню "Битлз" "Люси в небе с бриллиантами". Homo erectus, или "человек прямоходящий", появился в ископаемом состоянии около 2 миллионов лет назад. Обладая относительно длинными ногами, короткими руками и большой головой, Homo erectus является самым ранним примером вида, который выглядит узнаваемо человеческим. Они были первым видом людей, мигрировавшим из Африки, и за относительно короткий период времени успели распространиться по большей части Старого Света. Их останки были найдены у южной оконечности Африки, на Кавказе, в Северном Китае и на Яве.

Наш вид произошел от Homo erectus. Первые известные скелетные останки с современными анатомическими признаками, характерными для Homo sapiens, - это окаменевшие кости пяти человек, умерших примерно в 100 километрах от Марракеша около 315 000 лет назад. Большую часть времени с тех пор они оставались более или менее исключительно в Африке - хотя останки наших предков были найдены повсюду от Марокко до Капской провинции. Однако Homo sapiens был не единственным видом людей, обитавших на континенте. Существуют как археологические, так и генетические свидетельства того, что мы сосуществовали в Африке с множеством других видов людей.

Неандертальцы также произошли от Homo erectus. Они разошлись с нашим видом между тремя четвертями и половиной миллиона лет назад, когда группа архаичных людей мигрировала из Африки и оказалась в Европе. Homo neanderthalensis сохранили так называемые архаичные черты - более низкий мозг, более тяжелые брови и менее выдающиеся подбородки - все то, что отличает их от нас, анатомически современных людей. Неандертальцы также были выше, тяжелее, сильнее и имели немного больший мозг, чем Homo sapiens. Их светлая кожа помогала им поглощать солнечный свет, что очень важно для выработки витамина D, а большие, часто голубые глаза позволяли им видеть в темноте европейской зимы. Со временем неандертальцы расселились по большей части Западной Евразии; их останки были найдены от Гибралтара на западе до Алтайских гор в Сибири на востоке.

За последние два десятилетия ученые открыли еще несколько видов людей, живших в то же время, что и Homo sapiens. Денисовцы отделились от неандертальцев вскоре после того, как те покинули Африку, и заняли восточную часть Евразии. Единственные физические следы этого вида - несколько фрагментов костей, обнаруженных в пещерах в горах Алтая и на Тибетском плато. Анатомически денисовцы были похожи на неандертальцев, хотя зубы у них были гораздо больше, и они несли ряд генных мутаций, включая ту, которая влияла на красные кровяные тельца и позволяла им комфортно жить на больших высотах.Homo floresiensis жили на индонезийском острове Флорес. В народе их называют хоббитами из-за их роста - они были чуть больше метра в высоту - и непропорционально длинных ног. Согласно одной из теорий, Homo floresiensis произошел от Homo erectus, который прибыл туда около миллиона лет назад, а затем оказался в изоляции из-за глубоких вод. Homo luzonensis - еще один вымерший вид человека с маленьким телом, который был обнаружен в 2019 году на острове Лусон на Филиппинах. Их изогнутые пальцы и кости ног позволяют предположить, что они сохранили способность к лазанию, присущую нашим дочеловеческим предкам.

Итак, первые четверть миллиона лет Homo sapiens жил в Африке вместе с другими видами людей, а еще больше видов людей населяли Европу и Азию. Затем, между 50 и 40 тысячами лет назад, произошло нечто удивительное. В течение нескольких тысяч лет Homo sapiens вырвался из Африки и быстро распространился по всему миру - от Западной Европы до Австралии. В то же время все остальные виды людей исчезли с лица Земли. Самые последние следы Homo luzonensis и Homo floresiensis датируются 50 000 лет назад. Последние свидетельства о денисовцах датируются периодом между 49 000 и 43 000 лет назад, хотя они могли продержаться в изолированных районах Новой Гвинеи и дольше. Неандертальцы, по-видимому, сохранились до 41-39 тысяч лет назад. Экспансия Homo sapiens и исчезновение других видов коренным образом изменили планету и заложили основы того мира, в котором мы живем сегодня. Почему это произошло - одна из самых больших загадок человеческой предыстории.

Взрывное пробуждение души современного человека

В конце декабря 1994 года трое спелеологов искали пещеры в известняковых скалах над рекой Ардеш на юго-востоке Франции. В небольшом углублении неподалеку от туристической тропы один из них почувствовал дуновение прохладного воздуха - признак наличия полости. Расчистив завалы и проползя по узкому проходу, группа добралась до уступа, с которого открывался вид на обширную темную камеру. Они спустились на 10 метров на пол пещеры по цепной лестнице и начали исследовать ее. Затем, когда свет их налобных фонариков упал на стену пещеры, один из них закричал: "Они были здесь!".

Эти трое коллег только что заново открыли один из самых замечательных образцов доисторического искусства: прекрасные изображения мамонтов, львиц, горных баранов, бизонов, горных козлов, лошадей и шерстистых носорогов, которые используют неровности известняка, чтобы вызвать ощущение движения и трехмерности. Джудит Турман, написавшая в New Yorker после посещения Шове, описала "бестиарий такой жизненной силы и изящества, что при мерцании света факелов животные словно вырываются из стен и перемещаются по ним, как фигуры в шоу волшебных фонарей.

Самые древние наскальные рисунки Шове были созданы между 37 000 и 33 500 годами назад, всего через несколько тысячелетий после того, как Homo sapiens впервые появился в Западной Европе, а неандертальцы исчезли. Этот период доисторического периода, по-видимому, был периодом необычайного творческого расцвета. К этому же периоду относятся наскальные рисунки животных и рук в Альтамире на севере Испании. Самые ранние образцы искусства, вырезанные из мамонтовой кости, были изготовлены примерно в то же время на территории современной южной Германии. Венера из Хохле-Фельс, статуэтка с вздымающейся грудью и искусно вырезанной вульвой, является первым бесспорным изображением человека. Лёвенменш из Хохленштайн-Штадель - 30-сантиметровая статуэтка с головой льва и вертикальным, частично человеческим телом. Это самое древнее из известных изображений существа, не существующего в реальном мире. Кроме того, в немецких пещерах, в том числе в Хохле-Фельс, было обнаружено несколько флейт, вырезанных из слоновой кости мамонта и кости животного, которые датируются примерно 40 000 лет назад. Это самое раннее свидетельство того, что люди играли музыку.

По масштабам и техническому мастерству единственный образец доисторического искусства, сравнимый с Шове, находится в Ласко, примерно в 350 километрах к западу. Но этому шедевру палеолита "всего" 17 000 лет - то есть он так же близок по времени к современности, как и Шове. Ласко был случайно заново открыт любителями в 1940 году, когда группа школьных друзей наткнулась на картины, когда искала легендарный подземный потайной ход в близлежащий замок. Считается, что во время посещения Пикассо заметил своему гиду: "Они все придумали". Этот анекдот подчеркивает искушенность людей, создавших эти шедевры, и то, насколько их увлечения и эстетические вкусы были схожи с современными.

До 40 000 лет назад свидетельства человеческого творчества сводились к нескольким ручным трафаретам, нескольким перфорированным цветным раковинам, которые могли использоваться в качестве украшений, и богатым железом камням, которые, вероятно, обрабатывались для получения охристого пигмента - скорее всего, для росписи стен, раковин или тел. Но ничто не указывает на то, что Homo sapiens обладал воображением или техническими возможностями для создания наскальных рисунков Шове, Лёвенменша и Венеры из Хохле-Фельс. Удивительно, что все они были созданы в течение нескольких тысяч лет и в нескольких сотнях километров друг от друга. В документальном фильме Вернера Херцога о пещере Шове "Пещера забытых снов" (2010) он говорит о появлении доисторического искусства на территории современных Франции и Германии: "Это не было примитивным началом или медленной эволюцией. Оно скорее вырвалось на сцену, как внезапное взрывное событие. Как будто здесь пробудилась душа современного человека".

Изобретательность, проявившаяся в европейском наскальном искусстве эпохи палеолита, играет ключевую роль в самом популярном объяснении возвышения Homo sapiens до мирового господства. Считается, что наш вид одержал победу над всеми остальными, потому что был уникально способен к тому, что палеоантропологи - исследователи, занимающиеся происхождением и развитием ранних людей, - называют "символическим поведением". Другими словами, Homo sapiens обладал уникальной способностью использовать язык и искусство для выражения идей и обмена ими. Способность мыслить и вести себя сложным образом позволила нам планировать, сотрудничать и конкурировать с более крупными и сильными неандертальцами, а также с другими людьми, которые не обладали этими навыками. Эта теория основана на особом взгляде на природу, рассматривающем Homo sapiens как вовлеченного в борьбу за выживание с другими видами из того же рода. Согласно этому аргументу, мы вышли вперед, потому что были более разумными.

Нетрудно понять, почему многим людям эта идея кажется привлекательной. Она позволила человечеству вернуть себе привилегированное положение, которое оно утратило, когда дарвиновская теория эволюции путем естественного отбора показала, что мы всего лишь еще один вид животных. Может, мы и обезьяны, но, по крайней мере, исключительно умные. Самый известный недавний защитник этой теории - израильский историк Юваль Ной Харари в своем бестселлере Sapiens (2014). Харари утверждает, что "Homo sapiens завоевал мир прежде всего благодаря своему уникальному языку... который позволяет нам воспринимать, хранить и передавать огромное количество информации об окружающем мире". Однако это объяснение отнюдь не является уникальным для Харари; оно широко распространено среди ученых, изучающих эту тему. Предположение о том, что мы уникально умны, прослеживается в названии, которое мы дали нашему виду - Homo sapiens, конечно же, буквально означает "мудрый человек". Символическое поведение считается настолько важным для сущности современного человека, что некоторые влиятельные ученые называют нас "символическим видом" или "Homo symbolicus".

Археологи и антропологи выявили целый ряд характеристик, которые, по их мнению, свидетельствуют о сложном символическом поведении и, следовательно, отличают современных Homo sapiens от когнитивно более низких человеческих видов. Некоторые из них можно наблюдать в археологической летописи, включая захоронение своих мертвых, ношение украшений, использование охры для отделки и создание произведений искусства. Самым ярким примером символического поведения является поразительно впечатляющее и хорошо сохранившееся доисторическое искусство, появившееся в Западной Европе между 40 000 и 30 000 лет назад, которое Харари и другие рассматривают как убедительное доказательство когнитивного превосходства Homo sapiens.

Однако существует очевидная проблема с аргументом, что способность Homo sapiens к символическому поведению позволила им вырваться из Африки и победить все остальные виды людей: Homo sapiens существуют уже не менее 300 000 лет как анатомически отдельный вид, но их очевидное когнитивное превосходство проявилось только между 40 000 и 50 000 лет назад, когда они вырвались из Африки и победили все остальные виды людей. Четверть миллиона лет - не такой уж большой срок для прорыва. Теория приобретает еще меньше смысла, если учесть, что с исторической точки зрения миграция из Африки не была чем-то выдающимся. Homo erectus удалось это сделать около 2 миллионов лет назад, как и предкам неандертальцев около полумиллиона лет назад. Предполагается, что оба вида уступают нашему.

Сторонники идеи о том, что превосходный интеллект Homo sapiens позволил им достичь мирового господства, пытаются преодолеть эту проблему с помощью логической гимнастики, утверждая, что их исключительные когнитивные способности развились спустя долгое время после появления анатомических характеристик, отличающих их от других видов. Харари и многие другие ученые утверждают, что современные люди пережили "когнитивную революцию" между 70 000 и 30 000 лет назад, которая изменила их мышление и поведение. Эти вновь приобретенные способности дали Homo sapiens конкурентное преимущество и объясняют их восхождение к господству.

Идея когнитивной революции удобно европоцентрична. Она определяет современную Францию и Германию как место метаморфозы человеческого поведения, а первых Homo sapiens, способных к символическому мышлению, относит к тем, кто покинул Африку, а затем повернул налево, достигнув Леванта. В этом нет ничего удивительного. Открытия Ласко в 1940 году, Шове в 1994 году и Венеры Хохле-Фельс в 2008 году, а также реконструкция Лёвенменша в 1980-х годах ошеломили несколько поколений ученых, выросших в убеждении, что "белые" люди, происходящие из Европы, по своей природе превосходят "небелых" людей из других стран. Понятие когнитивной революции можно рассматривать как доисторическую версию тезиса британского искусствоведа Кеннета Кларка в "Цивилизации", удивительно популярном, но устаревшем телесериале BBC 1969 года, который утверждает, что цивилизация - это продукт художественных и культурных достижений Франции, Италии и Германии со Средних веков до двадцатого века.

Переосмысление когнитивной революции

Фильм Стэнли Кубрика "2001 год: Космическая одиссея" (1968) начинается не с рубежа XXI века, а со сцены под названием "Рассвет человека", действие которой происходит в неопределенное время до появления Homo sapiens. Когда солнце встает над огромной и пустынной пустыней Намиб, группа обезьяноподобных существ просыпается и обнаруживает черный монолит, созданный инопланетянами. Звучит "Так говорил Заратустра" Рихарда Штрауса, затем один из животных берет кость и начинает бить ею предметы. Он забивает до смерти тапира, а затем вместе с приятелями-дубинщиками нападает на конкурирующую группу, убивает альфа-самца и прогоняет остальных от приглянувшейся водопойной ямы. В экстазе одна из обезьян подбрасывает кость в воздух. Камера следует за ней вверх, создавая сцену для самого знаменитого в истории кинематографа "match cut", когда зритель переносится на тысячи, а может быть, и миллионы лет вперед во времени, к кадру космической станции, вращающейся вокруг Земли. Подразумевается, что черный монолит чудесным образом запускает процесс технологического развития. Приобретение таких базовых инструментов, как костяная дубина, позволило нашим предкам потреблять больше мяса, что способствовало развитию мозга и запустило процесс изобретений и инноваций, который в конечном итоге позволил людям завоевать планету и даже космос.

Идея о том, что за прогресс человечества отвечает плита из черного мрамора, просто абсурдна. Почти столь же причудливо предположение, что когнитивная революция произошла где-то между 70 000 и 30 000 лет назад. Во-первых, нет удовлетворительного объяснения, как и почему. Харари предполагает, что она могла произойти в результате генной мутации, которая улучшила способность Homo sapiens к общению. Однако нет четких доказательств того, что анатомия нашего мозга изменилась примерно в это время.

Согласно другому предположению, употребление рыбы, богатой омега-3 жирными кислотами, способствует развитию тканей мозга и улучшению когнитивных функций. До недавнего времени считалось, что только Homo sapiens ел морепродукты, но исследование, опубликованное в журнале Science в 2020 году, показало, что неандертальцы, жившие 86-106 тысяч лет назад недалеко от Лиссабона, собирали и ели мидии, ракообразных и рыбу; следовательно, они могли получать те же питательные вещества, что и Homo sapiens. Вполне вероятно, что неандертальцы по всей прибрежной Европе имели рацион, богатый морепродуктами, но доказательства были уничтожены повышением уровня моря после окончания последнего ледникового периода.

Еще одним вызовом идее когнитивной революции являются недавние свидетельства того, что Homo sapiens были способны к символическому поведению задолго до того, как современные люди вышли за пределы Африки. Наиболее поразительным является недавнее исследование, основанное на раскопках высохшего дна озера в Олоргесайли, Кения. Археологи обнаружили куски породы, которые, по-видимому, были обработаны для создания пигментов более 300 000 лет назад: марганцевой руды, измельченной для получения черной или темно-коричневой окраски, и богатых железом минералов, которые использовались для получения охры. Камни для получения охры были взяты не из ближайшего источника, что позволяет предположить, что они были доставлены издалека из-за своего особенно яркого оттенка. Таким образом, в то время как Homo sapiens формировался как отдельный вид, он прилагал огромные усилия, чтобы раздобыть пигменты для украшения себя или росписи вещей. Это открытие имеет огромные последствия: Homo sapiens не пережил отдельной когнитивной революции; скорее, современное человеческое поведение возникло одновременно с появлением анатомически современных людей.

Но если Homo sapiens уже были способны к символическому поведению и, следовательно, превосходили все другие виды людей - 300 000 лет назад, почему им потребовалось четверть миллиона лет, чтобы вырваться из Африки и распространиться по всему миру? Ответ прост. Множество недавних открытий указывают на то, что Homo sapiens на самом деле не были умнее других видов людей.

В 1856 году Иоганн Карл Фюльрот, школьный учитель, обнаружил в пещере в долине Неандера на западе Германии кости доселе неизвестного вида человека. После публикации книги "О происхождении видов" всего три года спустя начались ожесточенные споры о том, какое место занимает новый экземпляр на Древе жизни. Произошел ли Homo sapiens от этого странного гуманоида или же он находится на совершенно отдельной ветви? Консервативные палеонтологи, работающие в сговоре с католической церковью, старались подчеркнуть различия между двумя видами. Представляя неандертальцев лишь как очень отдаленных родственников Homo sapiens, они надеялись сохранить наш статус отдельного и исключительного вида. Когда в 1908 году три католических священника обнаружили первый полный скелет неандертальца в Ла-Шапель-о-Сен на юге Франции - примерно в 300 километрах к западу от Шове, - церковь позаботилась о том, чтобы он попал в руки того, кто разделял их мировоззрение, Марселен Буль, директор лаборатории палеонтологии в Музее истории природы в Париже, реконструировал образец так, что он выглядел скорее как симулянт, чем как человек, с наклоненной вперед головой, сутулыми плечами, сгорбленным позвоночником, согнутыми коленями и даже противопоставленными пальцами ног. Работа Буля была несовершенна, но она оказала глубокое влияние на научное понимание неандертальцев в течение последующих полувеков и до сих пор лежит в основе популярного стереотипа обезьяноподобного пещерного человека.

Предполагаемые различия между Homo sapiens и неандертальцами распространялись и на когнитивные способности. Буль предположил, что существует связь между физическими и умственными качествами неандертальца, утверждая, что его "грубая" и "неуклюжая" поза указывает на образ жизни, характеризующийся "функциями чисто растительного или звериного типа". Уильям Кинг, геолог, который настаивал на том, что неандертальцы являются отдельным видом и придумал им название, был уверен, что они неспособны к "моральным и теистическим концепциям". В конце XIX века Эрнст Геккель, немецкий зоолог, социал-дарвинист, сторонник научного расизма и оказавший сильное влияние на нацистскую идеологию, предложил называть неандертальцев "Homo stupidus", чтобы отличить их от Homo sapiens. Хотя никто больше не использует этот термин, понимание общественности не изменилось, и общепринятая мудрость по-прежнему гласит о нашем превосходстве. Одно из словарных определений неандертальца - это "нецивилизованный, неинтеллигентный или неотесанный человек", что как нельзя лучше подходит для негативного использования названия этого вида в разговорном английском языке.

Однако за последние несколько десятилетий становится все более очевидным, что неандертальцы были способны на самые разные сложные виды поведения, которые до недавнего времени ассоциировались только с Homo sapiens. Есть археологические свидетельства того, что неандертальцы изготавливали каменные орудия, требующие когнитивных навыков и сноровки, добывали огонь по требованию, плавали из материковой Европы на Крит и Ионические острова, производили клей из коры березы, и, похоже, лечили болезни с помощью лекарственных растений, обладавших анестезирующими и антибиотическими свойствами: В кальцинированной бляшке неандертальцев были найдены следы ДНК тополя, содержащего салициловую кислоту - природное вдохновение для синтетического аспирина, и плесени Penicillium - источника пенициллина. В 1989 году археологи нашли неандертальскую подъязычную кость - тонкую U-образную кость, которая крепит связки и мышцы в горле и является ключевой для человеческой речи. Это указывает на то, что они могли разговаривать, хотя и очень высоким тоном. Хотя мы ничего не знаем о языке неандертальцев, тот факт, что между ними и Homo sapiens не было большого разрыва в поведении, убедительно свидетельствует о том, что он имел сходный уровень сложности.

Мы также знаем, что неандертальцы хоронили своих мертвых. В 1950-1960-х годах американский археолог Ральф Солецки и его команда обнаружили останки десяти неандертальцев в пещере Шанидар на севере Ирака. По крайней мере, некоторые из этих тел были намеренно захоронены. Один скелет называют "цветочным погребением", поскольку найденные рядом с ним кучки пыльцы указывают на то, что он был уложен на ложе из полевых цветов, включая тысячелистник, гурман, виноградный гиацинт и чертополох Святого Барнаби. Образ неандертальцев, собирающих полевые цветы на могиле любимого человека, заставляет задуматься о том, насколько они были похожи на нас. Солецки утверждал, что его открытие показало, "что универсальность человечества и любовь к красоте выходят за пределы нашего вида". Однако последние исследования показывают, что занесение пыльцы полевых цветов в могилу могло произойти позднее благодаря норовистым грызунам - персидской птице.

Еще один скелет из Шанидара принадлежал мужчине, которому, возможно, было около сорока лет, когда он умер около 45 000 лет назад. Мужчина большую часть жизни страдал от тяжелой инвалидности: он был слеп на один глаз в результате сокрушительного удара по голове в молодом возрасте; его правая рука была увядшей и, возможно, ампутированной; он сломал плюсневую кость на правой ноге, которая зажила; и он был глубоко глухим. Эта находка поразительна, поскольку предполагает, что группа неандертальцев, живших в Шанидаре, хотела и могла заботиться об очень уязвимом члене своего сообщества. Подобные проявления сострадания считаются одной из ключевых характеристик цивилизованного общества; действительно, по мнению антрополога Маргарет Мид, человеческая цивилизация началась тогда, когда мы начали заботиться о слабых и больных.

За последние несколько лет археологи обнаружили множество артефактов, свидетельствующих о символическом поведении неандертальцев, в том числе раковины с отверстиями, окрашенные охрой, которые использовались для изготовления украшений 115 000 лет назад. Они на десятки тысяч лет опережают самые ранние известные примеры подобного поведения среди Homo sapiens. Свидетельства из Маастрихта в Нидерландах указывают на то, что четверть миллиона лет назад неандертальцы использовали красную охру, добытую из горных пород, расположенных в 40 километрах. Это лишь немного позже, чем замечательная находка в Олоргесайли, показывающая, что Homo sapiens делали то же самое 300 000 лет назад. Мы также знаем, что 176 000 лет назад в 330 метрах от пещеры Брюникель на юго-западе Франции группа неандертальцев отколола 400 сталагмитов общим весом в две тонны, чтобы построить каменный круг, предположительно использовавшийся для церемониальных целей.

Самое невероятное - недавние исследования показывают, что неандертальцы были первым человеческим видом, создавшим наскальные рисунки - непременное условие символического поведения. В Испании есть несколько пещер, украшенных доисторическим искусством, в том числе красными и черными геометрическими фигурами, трафаретами и отпечатками рук. В 2018 году исследователи использовали уран-ториевое датирование для оценки возраста тонкой корки минералов, образовавшейся поверх рисунков. Оказалось, что возраст рисунков составляет не менее 65 000 лет - это самые ранние из известных образцов пещерного искусства в мире. Это произошло за 10 000 лет до первых признаков того, что Homo sapiens жил в Западной Европе, а значит, эти палеолитические каракули должны были быть сделаны неандертальцами. Полученные результаты в корне опровергли представление о том, что Homo sapiens был уникально способен к изощренному мышлению.

Недавно Крис Стрингер, заведующий отделом эволюции человека в Музее естественной истории в Лондоне, и его коллеги пришли к выводу: "Хотя биологические различия между неандертальцами и H. sapiens, безусловно, существуют, поведенческий разрыв сократился до такой степени, что кажется, что между ними практически нет разницы". Принимая во внимание подавляющее отсутствие доказательств, вы можете задаться вопросом, почему кто-то до сих пор считает, что между неандертальцами и Homo sapiens существует значительный когнитивный разрыв. Ответ, похоже, заключается в слепом предубеждении. В одной из недавних научных статей утверждается, что это результат "комплекса превосходства современного человека", а анонимный археолог, процитированный в New York Times, ссылается на "современных людей-супремасистов". Это правда, что неандертальцы не создали ничего, сравнимого с поразительной красотой и изысканностью наскальных рисунков Шове или фигурок Лёвенменша - но и Homo sapiens не появились до исчезновения неандертальцев.

Удивительные художественные достижения, которые, казалось бы, возникли из ниоткуда между 40 000 и 30 000 лет назад в Западной Европе, могли произойти, когда неандертальцы и Homo sapiens начали смешиваться и обмениваться идеями после нескольких сотен тысяч лет разлуки. Хотя гипотеза о том, что неандертальцы вдохновили Homo sapiens на творческий взрыв, является спекулятивной, она, безусловно, правдоподобна. Американский генетик Дэвид Райх приводит доказательства того, что неандертальцы позаимствовали у Homo sapiens технологию изготовления орудий труда. В истории есть и другие примеры, когда взаимодействие двух разных культур приводило к творческому взрыву. Одним из очевидных примеров является джаз, который зародился в афроамериканских общинах Нового Орлеана в конце XIX - начале XX века и объединил музыкальные традиции, принесенные порабощенными людьми из Западной Африки, такие как синкопированный ритм и импровизация, с гармониями и инструментами из европейской классической музыки.

Очевидно, что гипотезу о том, что неандертальцы и Homo sapiens обменивались малярными наконечниками, невозможно ни проверить, ни опровергнуть. Но мы точно знаем, что эти два вида встречались неоднократно, и за последние два десятилетия мы начали кое-что понимать о сути этих взаимодействий.

Яд и противоядие

В фантастике встречаются различные примеры размножения людей с гуманоидами. Их потомство часто наследует сверхспособности нечеловеческого родителя. В саге Хрольфа Краки есть Скульд, принцесса с магическими способностями, которая родилась после того, как датский король Хельги изнасиловал женщину-эльфа. В легендариуме Толкина Арвен - частично эльф, частично человек, что делает ее бессмертной. Спок из "Звездного пути" - получеловек, полувулканец. От вулканской стороны своей семьи он сохранил способность сливать свой разум с разумом другого человека, просто прикоснувшись кончиками пальцев к его вискам. За пределами фэнтезийных романов, древней мифологии и научной фантастики идея о том, что люди могут размножаться с другими гуманоидными видами, кажется абсурдной и даже извращенной. Но за последние десять лет стало очевидно, что Homo sapiens размножался с другими видами. Эти связи позволили их потомкам приобрести различные черты, которые, конечно, не были сверхспособностями, но помогли им адаптироваться к новым вызовам, когда они мигрировали за пределы Африки.

Около десяти лет назад исследователям удалось извлечь ДНК из костей неандертальцев и составить последовательность генома. Когда они сравнили свои находки с геномом Homo sapiens, то поняли, что все ныне живущие, чьи предки - европейцы, азиаты или коренные американцы, унаследовали около 2 процентов своих генов от неандертальцев. Хотя это может показаться незначительным, у нас не у всех есть одинаковые кусочки неандертальской ДНК, и если объединить все эти варианты генов, они составляют около 40 процентов неандертальского генома - неопровержимое доказательство того, что эти два вида не только встречались, но и занимались сексом и размножались. Самцы неандертальцев спаривались с самками Homo sapiens и наоборот. Скрещивание происходило на протяжении десятков тысяч лет, но наиболее активный период спаривания был примерно между 50 и 60 тысячами лет назад.

Древняя ДНК даже дает некоторые дразнящие подсказки о том, какими могли быть эти межвидовые свидания. Когда ученые изучили кальцинированный налет на зубах неандертальца возрастом 48 000 лет, они обнаружили ДНК штамма археи под названием Methanobrevibacter oralis, который сегодня присутствует во рту человека и связан с заболеваниями десен. После сравнения образца неандертальца с современным штаммом стало ясно, что последний общий предок микробов жил около 120 000 лет назад. Поскольку это произошло через несколько сотен тысяч лет после того, как неандертальцы и Homo sapiens разошлись, микроб должен был передаваться между двумя видами. Вероятнее всего, это произошло через поцелуи или, возможно, совместное употребление пищи. Это позволяет предположить, что связи между неандертальцами и Homo sapiens были по обоюдному согласию - то есть больше похожи на историю любви Арвен и Арагорна, чем на нападение короля Хельги на мать-эльфийку Скульд.

Варианты генов неандертальцев, сохранившиеся в геноме Homo sapiens, не случайны. За сотни тысяч лет, что неандертальцы и их предки жили в Европе, они адаптировались к климату, флоре, фауне и патогенам в ходе мучительно медленного процесса эволюции, впервые описанного Чарльзом Дарвином. В то же время Homo sapiens эволюционировал, чтобы лучше справляться с различными проблемами, с которыми они столкнулись в Африке. Так Homo sapiens и неандертальцы превратились в два отдельных вида.

Европа ледникового периода была бы неблагоприятной средой для Homo sapiens, эволюционировавшего в Африке. Фрагменты черепа Homo sapiens возрастом 210 000 лет были обнаружены в пещере на полуострове Мани в южной Греции; эта очень ранняя вылазка не была постоянной, и неандертальцы заняли то же место сорок тысячелетий спустя. Аналогичным образом, останки Homo sapiens, датируемые периодом между 100 000 и 200 000 лет назад, были найдены в различных местах в Израиле, в то время как кости неандертальцев, датируемые периодом между 48 000 и 60 000 лет назад, также были обнаружены в том же районе. Это показывает, что ранние вторжения Homo sapiens из Африки в Восточное Средиземноморье не превратились в постоянное переселение. Вместо этого Homo sapiens то продвигался вперед, то отступал, а неандертальцы расширяли территории, которые они когда-то занимали. Это еще одно доказательство - если читателю оно нужно - того, что Homo sapiens не были врожденно выше неандертальцев.

После размножения Homo sapiens сохранили некоторые варианты генов неандертальцев, которые помогли им выжить во время миграции на север. Генетики называют это "адаптивной интрогрессией", и это наиболее близко к процессу горизонтального переноса генов, который позволяет различным видам бактерий обмениваться ДНК, чтобы приспособиться к новым вызовам окружающей среды. Современные люди сохранили неандертальские варианты генов, влияющие на пигментацию кожи и волосяные клетки - важные адаптации для вида, который сотни тысяч лет эволюционировал в солнечной Африке, а теперь начал мигрировать в холодную, темную Европу. Homo sapiens также приобрели связанные с иммунитетом неандертальские гены, которые помогли им адаптироваться к новой среде болезней, с которой они столкнулись.

Около 200 000 лет назад кочевые группы охотников-собирателей Homo sapiens и неандертальцев столкнулись друг с другом, когда покидали свои родные земли в Восточном Средиземноморье. Когда эти два вида начали взаимодействовать, они уже были подвержены воздействию различных патогенов на протяжении сотен тысячелетий. У них выработался хотя бы частичный иммунитет к болезням, которые были эндемичны для их собственного вида, но они были бы чрезвычайно уязвимы для бактерий и вирусов, распространяемых другим видом. Патогены, вызывавшие относительно безобидные симптомы у Homo sapiens, могли быть смертельно опасны для неандертальцев, и наоборот. В результате инфекционные заболевания создали "невидимый барьер": для Homo sapiens было невозможно мигрировать из Африки, потому что рано или поздно они столкнулись бы с неандертальцами и их патогенами и заболели бы, и то же самое происходило, когда неандертальцы продвигались на юг. Для ранних людей Восточное Средиземноморье должно было казаться проклятым царством, палеолитическим эквивалентом толкиеновского Мордора.

Без вакцин наша иммунная система - единственная защита от инфекционных заболеваний. Homo sapiens мог преодолеть невидимый барьер, созданный неандертальскими болезнями, путем дарвиновской эволюции. Рано или поздно произошли бы генетические мутации, которые позволили бы иммунной системе Homo sapiens эффективно противостоять неандертальским патогенам. Поскольку у людей с такими вариантами генов было больше шансов выжить, со временем они широко распространились среди населения. Но Homo sapiens выбрал гораздо более быстрый путь к иммунитету - скрещивание. Скрещивание с другим близкородственным видом - это непреднамеренный вид биохакинга: оно сразу же наделяет вид вариантами генов, которые уже адаптированы к новой среде. Интрогрессированная ДНК неандертальцев сыграла решающую роль в адаптации Homo sapiens к новым патогенам, с которыми они столкнулись во время миграции из Африки. Этот процесс был назван "моделью яда-антидота" адаптивной интрогрессии: Неандертальцы дали Homo sapiens "яд", подвергнув их воздействию нового патогена, но также и "противоядие" в виде интрогрессированных вариантов генов, которые придают устойчивость к патогену. В результате многие из неандертальских вариантов генов, которые остались в нашем геноме, относятся именно к нашему иммунному ответу.

Мы даже кое-что знаем о том, с какими патогенами сталкивались Homo sapiens при взаимодействии с неандертальцами. Варианты генов неандертальцев, которые, скорее всего, сохранились у европейцев сегодня, кодируют белки, взаимодействующие с РНК-вирусами, в частности с ВИЧ и гриппом, и впервые были приобретены около 50 000 лет назад. Это убедительное доказательство того, что Homo sapiens столкнулись с подобными заболеваниями, когда смешались с неандертальцами в Восточном Средиземноморье. Поскольку неандертальцам не удалось выжить, менее понятно, с какими болезнями боролись Homo sapiens. С теоретической точки зрения наиболее вероятными кандидатами являются РНК-вирусы, поскольку они менее точны, чем ДНК, при копировании своего генетического кода; в результате мутации происходят гораздо чаще, и существует большая вероятность того, что РНК-вирус адаптируется и преодолеет видовой барьер. Это объясняет, почему так много современных заболеваний вызывается РНК-вирусами - не только грипп и ВИЧ-СПИД, но и корь, полиомиелит, лихорадка Эбола, атипичная пневмония и, конечно, Covid-19.

Неандертальцы были не единственным видом человека, скрещивавшимся с Homo sapiens. Тот же процесс произошел при взаимодействии современных людей с денисовцами, жившими в Восточной Евразии. Несмотря на слабый физический след, который они оставили после себя - всего несколько фрагментов костей, - варианты их генов присутствуют в геномах миллиардов ныне живущих людей. ДНК денисовцев составляет менее 1 процента геномов жителей Восточной и Южной Азии, но от 3 до 6 процентов геномов жителей Новой Гвинеи. И, как и в модели "яд-антидот" неандертальцев и Homo sapiens, многие интрогрессированные варианты генов денисовцев вовлечены в процессы, связанные с иммунитетом, что позволяет предположить, что эти гены способствовали адаптации Homo sapiens к патогенам, с которыми они столкнулись, продвигаясь в Восточную Евразию.

Помимо иммунной системы, интрогрессированные варианты генов денисовцев обусловливают удивительное физическое разнообразие современных людей, позволяя им жить в самых разных экстремальных средах обитания. Тибетцы несут мутацию денисовского гена, влияющую на красные кровяные тельца, что позволяет им комфортно жить на плато высотой 13 000 футов или 4000 метров, где воздух содержит на 40 процентов меньше кислорода, чем на уровне моря. Другой вариант гена, увеличивающий размер селезенки, носят сама-баджау, кочевой народ, живущий на флотилиях лодок в морях у Филиппин, Малайзии и Индонезии. В селезенке хранятся красные кровяные тельца, переносящие кислород, и когда человек задерживает дыхание, она выбрасывает эти тельца, чтобы повысить уровень кислорода; это помогает объяснить, как сама-баджау способны нырять на глубину более 230 футов или 70 метров, не имея ничего, кроме набора грузил и пары деревянных защитных очков. Инуиты северной Канады и некоторых районов Гренландии и Аляски сохранили денисовские гены, влияющие на хранение жиров, что помогает им процветать в исключительно холодном климате. Эти возможности, возможно, не попадают в рамки фантастического романа, но тем не менее они необычны. Однако, если задуматься, иммунная система вполне может оказаться самой замечательной суперспособностью из всех.

Вирусы палеолита и появление современных людей

Модель "яд-антидот" не является односторонним процессом. Неандертальцы также должны были выработать устойчивость к инфекционным заболеваниям, переносимым Homo sapiens, путем адаптивной интрогрессии. Геном неандертальца, жившего примерно 100 000 лет назад в горах Алтая, содержит варианты генов Homo sapiens, которые усиливают иммунный ответ на вирусные инфекции. Но если адаптивная интрогрессия помогла обоим видам выработать иммунитет к болезням друг друга, почему Homo sapiens возобладал, а неандертальцы исчезли? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо рассмотреть, как климат влияет на распространенность инфекционных заболеваний.

Последний ледниковый период, длившийся примерно с 110 000 до 12 000 лет назад, покрыл льдом большую часть Северной Евразии и затруднил выживание неандертальцев. Оценки численности их популяции варьируются от 5 000 до 70 000 человек - ничтожно мало, если учесть, что они были расселены по региону, простиравшемуся от Атлантического океана до Сибири. Не стоит удивляться тому, что существуют доказательства длительного инбридинга. Анализ ДНК женщины-неандертальца, жившей более 50 000 лет назад в горах Алтая, показывает, что ее родители были сводными братьями и сестрами и что спаривание между близкими родственниками было распространено среди ее недавних предков. Последствия ледникового периода были бы гораздо менее катастрофическими в Африке, где все еще жили Homo sapiens. Пища была бы по-прежнему в изобилии, а понижение температуры сделало климат более благоприятным. Когда современные люди начали выходить за пределы Африки, их численность составляла от 120 000 до 325 000 человек, а их геном был в четыре раза разнообразнее. Поэтому Homo sapiens были бы более устойчивы к инфекционным заболеваниям, которые переносили неандертальцы.

Климат также влияет на способность двух видов выживать в патогенных микроорганизмах друг друга. Чем ближе к экватору, тем жарче, потому что больше солнечной энергии попадает на землю. Растительность в виде деревьев и растений, как правило, более обильная, что, в свою очередь, поддерживает густой и разнообразный животный мир. Ярчайший пример тому - тропические дождевые леса, которые занимают чуть более 5 процентов поверхности Земли, но являются домом для половины животных планеты. Они кишат жужжащими насекомыми, воющими обезьянами, поющими птицами, а иногда и большими кошками, идущими на охоту. Все эти животные поддерживают жизнедеятельность огромного количества микробов, некоторые из которых вызывают инфекционные заболевания. Подавляющее большинство патогенов, способных заразить человека, являются зоонозными - то есть они зарождаются в организме животных, а затем преодолевают видовой барьер и заражают нас. Поэтому разнообразие жизни в тропических регионах означает, что там гораздо больше смертельных патогенов, чем в зонах умеренного климата. Homo sapiens, чьи предки миллионы лет жили в Африке, нес на себе гораздо больше болезней, чем неандертальцы, обитавшие в Европе сотни тысяч лет. В результате Homo sapiens должен был выработать устойчивость к неандертальским вирусам и бактериям раньше, чем неандертальцы стали толерантными к патогенам Homo sapiens.

Когда между 50 и 40 тысячами лет назад Homo sapiens приобрел иммунитет к болезням неандертальцев, они наконец-то смогли мигрировать на север из Африки в районы, населенные неандертальцами, и не заболеть при этом ужасными болезнями. Проклятие, из-за которого Восточное Средиземноморье на протяжении десятков тысяч лет было практически непригодно для жизни, было снято. Наши предки отправились вглубь Евразии, где столкнулись с сообществами неандертальцев и денисовцев, которые никогда не сталкивались с африканскими патогенами и не имели возможности выработать толерантность. В течение относительно короткого периода времени все другие виды людей вымерли и были заменены новым вездесущим Homo sapiens. Мир уже никогда не будет прежним. Он перестал напоминать Средиземье с его богатым набором человеческих видов и быстро превратился в планету с преобладанием Homo sapiens, которую мы населяем до сих пор.

Глава 2. Неолитические чумы

С эпидемиологической точки зрения это был, пожалуй, самый смертоносный период в истории человечества.

-Джеймс Скотт

Стоунхендж: построенный иммигрантами

Когда я еду из Лондона к родителям на юго-запад Англии, шоссе A303 пересекает мрачную, почти безлесую равнину Солсбери. Примерно на полпути движение замедляется, и водители поворачиваются, чтобы поглазеть на аккуратно расположенные мегалиты, стоящие на горизонте примерно в 150 метрах от дороги. С тех пор как появились письменные источники, люди были очарованы Стоунхенджем. Первым о нем написал историк двенадцатого века Генри Хантингдонский. Он заметил, что "никто не может понять, как камни были так искусно подняты на такую высоту и почему они были там установлены". Его современник, Джеффри Монмутский, предположил, что ее построил волшебник Мерлин с помощью великанов. С тех пор все, от Уильяма Вордсворта до Spinal Tap, вымышленной хэви-метал группы, задавались вопросом, кто и зачем построил Стоунхендж. Только в последние пару десятилетий археологи начали давать частичные ответы.

Первый этап строительства состоялся около 5 000 лет назад. На нем были созданы круглая земляная насыпь и ров, которые сегодня составляют фундамент Стоунхенджа. Затем, примерно через 500 лет, были перевезены и подняты камни. Голубые камни весом от 2 до 5 тонн были привезены с холмов Пресели в западном Уэльсе, на расстоянии более 140 миль. Более крупные сарсеновые камни весом до 25 тонн были привезены из 15 миль к северу. Во времена до появления колес и одомашненных лошадей это был удивительный подвиг. Мы не знаем, зачем неолитическим жителям Британских островов понадобились все эти хлопоты, но есть множество улик, указывающих на то, что Стоунхендж был местом, имеющим большое социальное и религиозное значение: на добычу, формирование, транспортировку и установку камней ушли десятки миллионов человеко-часов; во время летнего солнцестояния солнце встает прямо посередине двух самых высоких сарсеновых камней; в окрестностях захоронено большое количество кремированных останков; люди приезжали туда из самых отдаленных уголков Шотландии и западного Уэльса, привозя с собой свиней, чтобы поесть на пиршественной площадке неподалеку.

Стоунхендж - одно из чудес Британских островов. В пантеоне великобританских икон он стоит в одном ряду с покойной королевой или рыбой и чипсами. Но кто же на самом деле его построил? Один только взгляд на мегалиты говорит о том, что строители имели глубокие познания как в астрономии, так и в инженерном деле. А масштаб проекта позволяет предположить, что они принадлежали к большому, процветающему и организованному обществу. Но до недавнего времени у нас не было более подробной информации. Затем, в 2019 году, ученые опубликовали исследование, в ходе которого была извлечена и проанализирована ДНК из древних скелетов семидесяти трех доисторических британцев. Оно показало, что - подобно тому, как Виндзоры на самом деле являются домом Саксен-Кобург и Гота, а треска была завезена в страну еврейскими беженцами в XVI веке - происхождение Стоунхенджа очень сложное.

Стоунхендж был построен не самыми первыми людьми, постоянно проживавшими на Британских островах. Его построили земледельцы, которые происходили из Анатолии и прибыли в северо-западную Европу около 6 000 лет назад и почти полностью заменили генетически отличную популяцию охотников-собирателей, которая жила там с конца ледникового периода. Ирония в этом очевидна. За три года до обнародования результатов исследования британский электорат проголосовал за выход из Европейского союза. Гнев по поводу неконтролируемой иммиграции из Восточной Европы, а также страх, что турецкие граждане вскоре смогут переезжать в Великобританию без визы, были признаны основными факторами, повлиявшими на исход референдума. Художник-концептуалист Джереми Деллер отреагировал на публикацию исследования, создав фальшивый дорожный знак с надписью "Стоунхендж: построен иммигрантами", выполненный в цветах и шрифте обычного британского дорожного знака.

Анализ ДНК также показал, что долголетие Стоунхенджа резко контрастирует с судьбой людей, которые перевозили и расставляли гигантские камни. Предположительно, первые земледельцы Британии пошли на все эти хлопоты, потому что хотели создать сооружение, которым будут пользоваться и восхищаться будущие поколения. Но очень быстро Стоунхендж превратился в памятник исчезнувшему народу. Уже через столетие или два после установки великих сарсеновых камней предков строителей памятника сменила другая, генетически и культурно отличная группа, которая и составляет основу нынешнего населения Соединенного Королевства. Таким образом, даже те белые британцы, которые претендуют на роль коренного населения, не имеют прямого отношения к строителям Стоунхенджа.

Хотя история Стоунхенджа относится к тому небольшому уголку мира, в котором я живу, она иллюстрирует более общее явление. В доисторический период происходили массовые миграции, в результате которых новая популяция переселялась в тот или иной регион и почти полностью уничтожала предыдущих обитателей. Почти всегда мигрантам невольно помогало невидимое, но разрушительное оружие массового уничтожения: инфекционные заболевания, к которым они были в определенной степени невосприимчивы, но к которым первоначальные сообщества практически не имели сопротивления. Помимо новых патогенов, неолитические иммигранты принесли с собой новые гены, новые языки и новые идеи, такие как земледелие и металлургия. Таким образом, чума, случившаяся тысячи лет назад, сыграла решающую роль в формировании мира, в котором мы сейчас живем.

Худшее решение в истории человечества?

Первые 2 миллиона лет после того, как человек выделился в отдельный род, и первые 300 000 лет существования Homo sapiens как вида, повсеместно добывали себе пропитание охотой и собирательством. До недавнего времени было принято считать, что все охотники-собиратели жили небольшими эгалитарными группами, часто не больше, чем их расширенная семья, и что эти группы почти исключительно кочевали, преодолевая огромные расстояния, продиктованные миграциями животных и сезонной доступностью растений. Это романтизированное представление было основано на наблюдениях антропологов XIX и XX веков за обществами собирателей, включая бушменов сан в пустыне Калахари или аборигенов в австралийской глубинке. Однако ошибочно полагать, что такие сообщества просто дают возможность заглянуть в далекое прошлое. Хотя многие наши доисторические предки, возможно, жили именно так, было немало и исключений.

Как отмечают авторы книги "Рассвет всего" Дэвид Грэбер и Дэвид Венгроу, последние археологические исследования обнаруживают спорадические, но вполне определенные свидетельства того, что фуражиры вели себя так, как обычно ведут себя сельскохозяйственные общества. В болотах Месопотамии, где пищи было в изобилии, население селилось в полустационарных поселениях до того, как занялось сельским хозяйством. Кормовые люди, с которыми европейцы столкнулись, когда достигли северо-западного побережья Канады, проводили зиму в больших деревнях. 11 000-летние богато украшенные каменные храмы Гёбекли-Тепе на территории современной юго-восточной Турции свидетельствуют о том, что охотники-собиратели были способны строить монументальную архитектуру. Есть и другие примеры этого явления, в том числе массивные земляные сооружения в Поверти-Пойнт, штат Луизиана, которые были созданы коренными американцами около 3600 лет назад.

Как мы видели в предыдущей главе, инфекционные заболевания не полностью отсутствовали в обществах охотников-собирателей, но они были гораздо менее распространены: кормовой образ жизни препятствовал их появлению и распространению. За исключением собак, охотники-собиратели не одомашнивали животных, что ограничивало возможность патогенных микроорганизмов переходить от одного вида к другому. Хотя кормовые общества жили не только изолированными, мобильными группами, а некоторые группы, по-видимому, периодически собирались в большие скопления, население Земли было относительно небольшим. До широкого распространения оседлого сельского хозяйства на планете, вероятно, проживало около 5 миллионов человек - менее одной тысячной от сегодняшнего числа жителей. Такой малонаселенный мир предоставлял ограниченные возможности для распространения патогенов, когда они появлялись. Справедливо предположить, что охотники-собиратели в целом были относительно здоровыми людьми. Исследование, основанное на наблюдениях за сообществами, занимавшимися добычей пищи в течение последних пятидесяти лет, оценило среднюю продолжительность жизни охотников-собирателей примерно в семьдесят два года. Примечательно, что эта цифра всего на один год меньше, чем средняя продолжительность жизни в мире сегодня, согласно данным Всемирного банка.

Так называемая неолитическая революция - или первая сельскохозяйственная революция - началась 12 000 лет назад в Плодородном полумесяце. Она почти точно совпала с окончанием последнего ледникового периода и началом голоцена - периода относительно теплого и стабильного климата, который сделал возможным развитие сельского хозяйства. Но это не ознаменовало собой момент, когда все жители Ближнего Востока внезапно отказались от охоты и собирательства и занялись выращиванием сельскохозяйственных культур и разведением животных. Скорее, это было начало длительного процесса. Первыми людьми, попытавшимися выращивать растения и разводить послушных животных, вероятно, двигало не желание производить больше пищи: она уже имелась в изобилии в Плодородном полумесяце - отсюда и название, а изменение климата было благом как для фуражиров, так и для фермеров. Скорее всего, земледелие возникло как серия игривых экспериментов или как способ проводить больше времени в году в полупостоянном поселении, а не в движении.

На протяжении многих столетий между деревнями Ближнего Востока происходил обмен результатами многочисленных заигрываний с земледелием. Примерно через три тысячелетия неолитическая революция завершилась - хотя Грэбер и Венгроу утверждают, что этот процесс был слишком долгим и слишком запутанным, чтобы вообще называть его революцией. Как бы вы ее ни называли, к 9 000 лет назад более или менее все жители региона перешли на "неолитический набор", который обеспечивал их большей частью калорий: он включал пшеницу эммер, эйнкорн и ячмень, а также овец, коз, свиней и крупный рогатый скот. В течение следующих нескольких тысяч лет, независимо от развития событий на Ближнем Востоке, аналогичные преобразования произошли и в других странах: в Китае население одомашнило рис, сою и различные виды свиней, а в Индии - просо, бобы мунг, другой сорт риса и горбатый скот зебу. Оседлое сельское хозяйство медленно, но верно распространялось по Евразии, и к 2000 году до н. э. земледелие поддерживало крупные города от Средиземноморья до Дальнего Востока. Земледелие также появилось в Перуанских Андах, Мезоамерике и Западной Африке, где оно предвещало возникновение ранних городов и государств; и в Амазонии, восточных лесах Северной Америки и центральных нагорьях Новой Гвинеи, где оно этого не делало.

Была ли неолитическая революция благом или злом для человечества? В том, что американский политолог и антрополог Джеймс Скотт называет "стандартным цивилизационным нарративом", который отстаивают все - от Томаса Гоббса до Маркса, - принятие оседлого сельского хозяйства предполагается как "эпохальный скачок в благосостоянии человечества: больше досуга, лучшее питание, большая продолжительность жизни и, наконец, оседлая жизнь, способствующая развитию бытовых искусств и развитию цивилизации". Альтернатива стандартному цивилизационному нарративу рассматривает доисторических охотников-собирателей как реальный эквивалент Адама и Евы в Эдемском саду. Люди жили в атмосфере счастливого изобилия, пока не решили заняться земледелием. Возможно, это дало нам возможность производить больше еды, но также привело к появлению деспотизма, неравенства, нищеты и изнурительной, отнимающей много сил работы. Жан-Жак Руссо является, пожалуй, самым известным сторонником теории "падения человека", а недавно Джаред Даймонд заявил, что переход к оседлому земледелию был "самой страшной ошибкой в истории человеческой расы".

Грэбер и Венгроу утверждают, что обе эти грандиозные теории чрезмерно упрощают спор. Они исходят из того, что освоение оседлого сельского хозяйства - в частности, зернового земледелия и хранения зерна - привело к возникновению иерархий и государств. В стандартном цивилизационном нарративе это лучшее, что когда-либо случалось с нашим видом; для Руссо и Даймонда это худшее. Но связь между земледелием и цивилизацией далеко не однозначна. Самые ранние примеры сложных государств появляются лишь через шесть тысячелетий после начала неолитической революции на Ближнем Востоке, а в некоторых местах, где возникло земледелие, они вообще не развивались. "Говорить, что зерновое хозяйство было ответственно за возникновение таких государств, - это все равно что утверждать, что развитие исчисления в средневековой Персии ответственно за изобретение атомной бомбы". К счастью, влияние оседлого сельского хозяйства на инфекционные заболевания поддается более простому анализу.

Первая эпидемиологическая революция

Выращивая богатые калориями зерновые, земледельческие общества могли прокормить гораздо больше людей на том же количестве земли: Даймонд считает, что в 100 раз больше. Недавнее исследование показало, что наша планета способна прокормить не более 10 миллионов охотников-собирателей. К 1800 году н. э. население Земли выросло примерно до 900 миллионов человек при наличии лишь самых элементарных технологий, так что эта оценка вполне соответствует действительности. Сейчас Земля поддерживает почти 8 миллиардов человек, хотя и неуверенно.

После перехода к земледелию население росло в пять раз быстрее. Демографический бум был вызван резким повышением рождаемости: женщины стали рожать гораздо чаще. Если у охотников-собирателей ребенок рождался примерно раз в четыре года, то в ранних сельскохозяйственных обществах женщины рожали в среднем раз в два года. Недавнее исследование народа паланан агта на Филиппинах показывает, что даже в XXI веке у кочевых охотниц-собирательниц заметно меньше детей, чем у тех, кто перешел на оседлый образ жизни. Земледелие позволяет женскому организму быстрее восстанавливаться после нагрузки, связанной с воспитанием детей, поскольку они едят богатые калориями злаки и молочные продукты, а не низкокалорийную дичь, морепродукты и растения, и тратят гораздо меньше энергии на вынашивание младенцев. Неолитическая диета также позволила быстрее отучить детей от грудного молока. По моему собственному опыту, когда мы начали давать нашей дочери твердую пищу, первое, что мы попробовали, были Weetabix, замешанные на молоке, и каши со сливками. Не могу представить, что все пошло бы так же хорошо, если бы мы использовали оленину и грецкие орехи.

Неолитическая революция не привела к неумолимому демографическому буму. Между 500 и 1000 годами после перехода общины к оседлому земледелию наблюдается заметное увеличение числа смертей, в результате чего рост населения выравнивается, а в некоторых случаях и вовсе сходит на нет. Чем вызван такой резкий рост смертности? Частично ответ связан с рационом питания. Охотники-собиратели употребляли в пищу широкий ассортимент сезонных семян, орехов, фруктов и овощей. В 1960-х годах американский антрополог Ричард Боршай Ли заметил, что фуражиры в пустыне Калахари ели более 100 видов растений. В отличие от них, неолитические фермеры, как правило, выращивали только один или два злака. В хорошие годы это давало им достаточно пищи, чтобы пережить тощие зимние месяцы, семена для урожая следующего года и зерно для уплаты налогов. Однако было много возможностей для того, чтобы что-то пошло не так.

Болезни или неблагоприятная погода могли уничтожить урожай. Хранившиеся излишки могли быть украдены налетчиками, съедены вредителями или уничтожены плесенью. Следовательно, у оседлых земледельцев было гораздо больше шансов умереть с голоду, чем у охотников-собирателей. Американский антрополог Маршалл Сахлинс сардонически называет переход к сельскому хозяйству "неолитическим Великим скачком вперед" - это намек на Второй пятилетний план Коммунистической партии Китая (1958-1962), который привел к величайшему в истории голоду и гибели десятков миллионов людей. Даже когда урожай не пропадал или зерновые запасы выдерживали зимние месяцы, в рационе неолитических людей не хватало белка и витаминов. В результате почти везде, где люди перешли к оседлому земледелию, ранние фермеры были менее здоровы, чем охотники-собиратели. Их скелеты были короче и чаще демонстрировали признаки анемии из-за дефицита железа и дефекты эмали из-за недостатка витаминов A, C и D, кальция и фосфора.

Недоедание ослабляет иммунную систему, и это стало проблемой, поскольку после появления сельского хозяйства подверженность людей патогенным микроорганизмам заметно возросла. В обществах охотников-собирателей существовали некоторые инфекционные заболевания, но эпидемии не могли разразиться в небольших, разрозненных, кочевых группах охотников-собирателей с такой же силой, как в густонаселенных, хорошо связанных между собой земледельческих обществах. Джеймс Скотт называет неолитические деревни "многовидовыми лагерями переселенцев". Впервые в истории люди жили в тесном соседстве с различными животными - как одомашненными, так и паразитами, например крысами. Это способствовало возникновению новых зоонозных инфекционных заболеваний, которые переходят от животных к человеку. Теснота и антисанитарные условия жизни способствовали распространению болезнетворных микроорганизмов от человека к человеку или через зараженную воду. Даже сегодня на Филиппинах у тех агта, которые перешли к оседлому сельскому хозяйству, уровень заражения вирусными и паразитическими червями выше, чем у тех, кто по-прежнему ведет традиционный кочевой образ жизни охотников-собирателей.

Множество ДНК-доказательств подтверждают один из ключевых аргументов Уильяма Макнилла: переход к оседлому сельскому хозяйству в сочетании с ростом населения и расширением торговли создал золотой век для вирусов, микробов и других животных. Многие инфекционные заболевания, от которых страдают современные люди, вызваны патогенами неолита. Гепатит В циркулирует среди европейского населения уже около 7000 лет. Считается, что чума - а именно Yersinia pestis - появилась в земледельческих поселениях на юго-востоке Европы около 6 000 лет назад. Туберкулез появился примерно в то же время, хотя мы не можем точно сказать, где именно. Корь произошла от чумы крупного рогатого скота в первом тысячелетии до нашей эры.

Даже если нет геномных доказательств, археологические данные подтверждают, что эпидемиологическая революция последовала за неолитической революцией. Происхождение оспы неизвестно, но она тесно связана с коровьей оспой. Три мумии, включая молодого фараона Рамсеса V, были покрыты сыпью, напоминающей оспу. Самые древние из этих останков датируются шестнадцатым веком до нашей эры. Полиомиелит, по-видимому, появился примерно в то же время: На древнеегипетских картинах изображались здоровые с виду люди с увядшими конечностями и маленькие дети, которые ходили с помощью трости.

Распространению болезней, переносимых комарами, способствовало развитие сельского хозяйства в Западной Африке. Комар Anopheles gambiae, переносящий самую смертоносную форму фальципарум-малярии, не может размножаться в очень затененной воде. Они не смогли бы размножаться в густых тропических лесах, покрывавших большую часть региона, поэтому появление подсечно-огневого земледелия стало благом как для комаров, так и для плазмодия, вызывающего малярию. Геном паразита, вызывающего малярию фальципарум, показывает, что, хотя он впервые начал заражать людей задолго до неолитической революции, за последние несколько тысяч лет произошло внезапное и заметное увеличение численности популяции. Комар Aedes aegypti, распространяющий желтую лихорадку, также получил большую выгоду от недавней деятельности человека, поскольку он любит размножаться в емкостях, наполненных застойной водой. Это заставило американского историка Джона Макнилла предположить, что они, по сути, являются одомашненными насекомыми.

Эта приливная волна инфекционных заболеваний унесла жизни стольких людей, что оставила шрам на нашей ДНК. Недавнее исследование проанализировало эволюцию более 1500 генов, играющих роль во врожденной иммунной системе человека, и показало, что большинство адаптаций, когда благоприятная мутация нового гена быстро распространяется по популяции, произошло за последние 6-13 тысяч лет, что примерно соответствует периоду, когда люди занялись оседлым сельским хозяйством. В земледельческих обществах, достаточно больших и хорошо связанных между собой, чтобы поддерживать цепочку инфекций, инфекционные заболевания, появившиеся после неолитической революции, быстро стали бы эндемическими детскими болезнями. Любой человек, достигший зрелого возраста, подвергся бы воздействию этих патогенов, выжил бы и выработал определенный уровень иммунитета. Поэтому археологи, изучающие скелеты на доисторических кладбищах по всему миру, отмечают, что примерно через 1000 лет после перехода к оседлому земледелию доля детских и подростковых скелетов заметно возросла.

Человек-чеддер

Самый древний полный человеческий скелет, найденный в Великобритании, был обнаружен в 1903 году двумя рабочими, копавшими дренажную траншею в пещере в Чеддарском ущелье, недалеко от места, где я вырос, на юго-западе Англии. С тех пор этот образец возрастом 9 000 лет стал знаменитым, его назвали "Чеддерским человеком" и выставили в Музее естественной истории в Лондоне. Кости принадлежали одному из первых постоянных обитателей Британских островов. Во время последнего ледникового периода континентальную Европу и территорию нынешней южной Англии соединял сухопутный мост. Этот край северо-западной Евразии был слишком холодным для постоянного проживания, но группы кочевых охотников-собирателей наведывались сюда летом в поисках пищи. Затем, около 12 000 лет назад, повышение температуры сделало регион пригодным для круглогодичного проживания, а еще через пару тысячелетий повышение уровня моря привело к образованию Великобритании, девятого по величине острова в мире.

Из археологических раскопок на Британских островах известно, что Чеддерский человек и его сородичи были высококвалифицированными охотниками, которые вырезали рога для изготовления гарпунов, использовали луки и стрелы, держали собак для помощи в охоте и защиты от хищников. Около пяти лет назад исследователям из Музея естественной истории и Университетского колледжа Лондона удалось извлечь и проанализировать ДНК Чеддерского человека. Результаты показали, что он принадлежал к генетически отдельной группе людей, которые мигрировали в Европу с Ближнего Востока по мере отступления ледников. Ученые, изучающие древние ДНК, называют эту группу населения западными охотниками-собирателями. Они населяли большую часть континента, и их останки были найдены на территории современных Испании, Люксембурга и Венгрии. В ходе исследования также удалось определить внешность Чеддерского человека. Оказалось, что первый британец был далек от стереотипа светловолосой, бледнокожей "английской розы". У него была смуглая кожа, вьющиеся черные локоны и сине-зеленые глаза. Дэвид Лэмми, видный чернокожий член парламента от лейбористов, отреагировал на новость, написав в Твиттере: "Жаль, что я не знал о вас, когда рос и люди спрашивали меня, откуда я "на самом деле"".

Это исследование поставило под сомнение широко распространенное предположение о том, что Британские острова всегда были населены белыми людьми. До появления анализа древней ДНК было логично предположить, что Homo sapiens быстро приобрели светлую кожу, когда они распространились на север из Африки в Европу около 40 000 лет назад. Палеолитические европейцы не нуждались в темной коже для защиты от сурового африканского солнца, тогда как светлый цвет лица позволил бы их организму поглощать больше солнечного света и вырабатывать большее количество витамина D. Тот факт, что темнокожие охотники-собиратели могли жить на Британских островах, указывает на то, что они могли получать достаточное количество витамина D из других источников: их рацион был чрезвычайно богат рыбой и мясом. Только после неолитической революции, когда ранние земледельцы выживали на гораздо менее питательной диете, светлая кожа дала им преимущество в выживании.

Не будучи первопроходцами, народы Северной Европы и, в частности, Британии медленно осваивали оседлое земледелие. Земледелие возникло там не самостоятельно. Скорее, оно распространилось в Эгейском море из Анатолии между 8000 и 9000 лет назад, а затем двинулось на север вверх по Дунаю и на запад вдоль побережья Средиземного моря. Сельское хозяйство достигло южной Франции между 7700 и 7800 лет назад и Иберии вскоре после этого. Есть свидетельства о возделывании земли в Парижском бассейне примерно 500 лет спустя. На Британских островах и в Северной Европе земледелие началось лишь около 6 000 лет назад. Еще через тысячу лет большая часть континента была заселена земледельцами. До недавнего времени было неясно, как распространилось сельское хозяйство. Увидели ли потомки Чеддерского человека, как их соседи выращивают урожай и разводят животных, и решили скопировать их? Или они были убиты ранними земледельческими общинами, которые хотели возделывать землю, по которой бродили тысячи лет? Исследования древней ДНК позволили раз и навсегда разрешить эту загадку.

Этци - ледяной человек

Летом 1991 года двое немецких туристов, гулявших в Этцтальских Альпах неподалеку от австрийско-итальянской границы, сделали мрачное открытие. Из-под тающего ледникового льда выглядывал человеческий торс, кожа которого была покрыта татуировками. Замороженный труп так хорошо сохранился, что туристы предположили, что он принадлежит несчастному товарищу, сбившемуся с пути в непогоду. Но когда тело было найдено, выяснилось, что оно очень и очень старое. Ледяной человек Этци, как его стали называть, умер около 5 300 лет назад.

За последние три десятилетия ученые изучили Этци в мельчайших подробностях. Мы знаем, что он умер в возрасте около сорока лет после того, как был ранен стрелой в плечо. На нем был плащ из овечьей и козьей шкуры. Его последняя трапеза включала пшеницу эйнкорн. Он страдал от различных изнурительных проблем со здоровьем: он страдал от болезни Лайма; его одежда была заражена блохами; в его кишечнике были обнаружены яйца паразитических червей; его бедра, плечи, колени и позвоночник имели признаки значительного износа. Состояние здоровья Этци, его одежда и рацион указывают на то, что он был скорее фермером, нежели собирателем.

Анализ ДНК подтвердил, что Этци не принадлежал к темнокожим и черноволосым западным охотникам-собирателям, таким как Чеддерский человек, которые доминировали в Западной Европе до неолитической революции. Скорее, он принадлежал к другой генетически отличной популяции, которую генетики называют неолитическими европейскими земледельцами. Они были похожи на население, которое сегодня живет в Средиземноморье, с оливковой кожей и темными волосами. Предки Этци отделились от западных охотников-собирателей около 43 000 лет назад. До перехода к оседлому земледелию они жили в Анатолии. Когда земледелие распространилось на север и запад с территории современной Турции около 8-9 тысяч лет назад, генетический состав населения Европы изменился. Западные охотники-собиратели, такие как Чеддерский человек, были в значительной степени вытеснены неолитическими европейскими земледельцами, такими как Этци. Наиболее ярко это явление проявилось на Британских островах: ДНК человеческих останков, захороненных до появления земледелия 6 000 лет назад, показывает, что население на 100 % состояло из западных охотников-собирателей. Но после перехода к сельскому хозяйству на долю пришлых людей приходится от 70 до 80 процентов ДНК в скелетах.

До конца не ясно, почему западные охотники-собиратели были так быстро и решительно вытеснены, но мы можем попытаться собрать воедино подсказки. Поскольку оседлое сельское хозяйство может содержать гораздо большее количество населения - возможно, включая специализированных воинов, которым не нужно непосредственно заниматься производством пищи, - вполне вероятно, что европейские фермеры эпохи неолита завоевали континент и уничтожили большинство его коренных жителей. Даже если охотники-собиратели были значительно крупнее и здоровее, у них было бы мало шансов против гораздо большего числа фермеров. Однако ничто не указывает на то, что распространение сельского хозяйства сопровождалось массовыми насильственными конфликтами, которые могли бы объяснить столь резкую смену населения. Археологические данные настолько скудны, что мы не можем однозначно утверждать, что этого не было, но исследования древней ДНК намекают на другую возможность.

Если бы европейские фермеры эпохи неолита пересекали континент в порыве насилия, то можно было бы предположить, что захватчиками были в основном мужчины. Но анализ ДНК людей, живших в это время, показывает, что на запад мигрировало примерно равное количество мужчин и женщин. Тот факт, что семейные пары и, возможно, целые семьи массово переселялись для создания ферм, говорит о том, что сопротивление западных охотников-собирателей было незначительным или вообще отсутствовало. Невозможно представить, что коренные жители-скотоводы позволили бы украсть их землю и разрушить их образ жизни. Так если земледелие не было распространено путем завоевания, как же оно появилось?

Наиболее вероятный ответ заключается в том, что фермерам невольно помогали патогены, появившиеся после неолитической революции. За несколько тысячелетий, прошедших с начала неолитической революции в Плодородном полумесяце, патогенные микроорганизмы перешли от животных к земледельцам. Поначалу инфекционные заболевания убивали многих из них, но со временем у них вырабатывалась устойчивость к таким болезням за счет приобретенного и генетического иммунитета. В отличие от них, охотники-собиратели, с которыми столкнулись европейские фермеры эпохи неолита, мигрировавшие на запад через Европу, были практически беззащитны перед этими вирусами и бактериями. Сцена была создана для того, что американский историк Альфред Кросби называет "эпидемией на целинной почве".

Чтобы понять, что могло произойти, когда европейские охотники-собиратели впервые столкнулись с новыми патогенами, мы можем посмотреть на то, что произошло с ранее неконтактными общинами в Амазонии за последнее столетие или около того. Рассмотрим пример племени кайяпо, насчитывающего от 6 до 8 тысяч человек в Южной Америке, которое приняло одного миссионера в 1903 году. Этот контакт ускорил уничтожение племени: к 1918 году в живых осталось 500 человек, к 1927 году - всего двадцать пять, а к 1950 году - лишь два или три человека, которые могли бы проследить свое происхождение от кайяпо. Более свежий пример относится к 1983 году, когда перуанские лесорубы похитили четырех молодых людей из изолированного племени науа и отвезли их в ближайший город, где среди прочего познакомили их с пивом. Когда молодые люди вернулись в тропические леса Амазонки, они оказались носителями гриппа, коклюша и других заболеваний. Несмотря на оказанную медицинскую помощь, от половины до двух третей населения быстро умерло. Спустя десятилетия численность племени науа все еще не вернулась к уровню, существовавшему до контакта.

Западных охотников-собирателей наверняка поразили бы такие же катастрофические эпидемии, как только они начали взаимодействовать с европейскими фермерами эпохи неолита. Поэтому, когда между 9 000 и 6 000 годами назад большое количество земледельцев устремилось на запад через весь континент, они столкнулись с населением, уже разрушенным инфекционными заболеваниями. С появлением оседлого сельского хозяйства население Европы резко увеличилось, так как женщины стали рожать больше детей, а мужчины эксплуатировали землю более продуктивно, чем кормовое население. Это видно по увеличению количества артефактов, найденных в местах археологических раскопок, а также по типу обнаруженной пыльцы, которая показывает, что леса вырубались, а площадь возделываемых земель росла.

Стоунхендж был построен оливковокожими и темноволосыми потомками Этци, которые принесли земледелие на Британские острова. Но уже через несколько сотен лет после транспортировки и установки массивных камней на место неолитических европейских земледельцев сменила вторая и последняя великая волна миграции, пришедшая с востока и распространившаяся по всей Европе. Эймсберийский лучник был одним из этих новых переселенцев. Его могила была найдена в паре миль от Стоунхенджа в 2002 году, когда строители копали фундамент для новой школы, и содержала больше артефактов, чем любое другое захоронение в Британии до этого момента. Среди них шестнадцать кремневых наконечников стрел, инструменты для обработки металлов, три медных клинка и пара золотых украшений для волос - первое золото, найденное на Британских островах. Он также был похоронен рядом с колоколообразными сосудами для питья - последней гончарной модой, распространившейся на север с Пиренейского полуострова. Анализ изотопа кислорода в его эмали показывает, что он был иммигрантом в первом поколении, выросшим в современной Швейцарии или в ее окрестностях. В первые несколько веков после прибытия этой новой генетически отличной группы на Британские острова пропорции предков были разными, но к 2000 году до н. э. на новоприбывших приходилось около 90 процентов ДНК древних скелетов. Другими словами, Британские острова пережили почти полную смену населения за несколько веков.

Кто были эти новые мигранты и что случилось с теми, кого они заменили?

Последняя степь

Луга Евразийской степи простираются примерно на 8 000 километров от Венгрии и Румынии на западе до Монголии и северо-восточного Китая на востоке. В течение тысячелетий после неолитической революции этот обширный регион оставался практически нетронутым земледелием, потому что здесь было слишком мало дождей, чтобы поддерживать сельское хозяйство, и слишком мало водоемов, чтобы содержать стада животных. Затем, около 5 000 лет назад, западная часть Степи - вплоть до Алтайских гор - взорвалась жизнью, когда культурно и генетически отличная популяция, которую археологи называют ямной, а генетики - западными степняками, воспользовалась двумя монументальными инновациями. С изобретением колеса волов можно было запрягать в повозки и использовать для перевозки воды на большие расстояния от рек. Это впервые сделало большие участки степи доступными для кочевников-скотоводов. А одомашнивание лошадей позволило одному человеку управлять большим количеством животных, чем это можно было сделать пешком, поэтому размеры стад заметно увеличились.

Главные археологические реликвии, оставленные степняками, - это могилы, отмеченные земляными курганами высотой в несколько метров, известные как курганы, которые разбросаны по всей степи Западной Евразии. В них иногда находились лошади и повозки, что подчеркивает их важность. Их также хоронили вместе с современными бронзовыми орудиями труда различных видов. Анализ ДНК показывает, что степные пастухи были светлокожими, светловолосыми и высокими. В отличие от ранних жителей Европы, многие степные скотоводы не переносили лактозу. Но последние исследования показывают, что первоначальные земледельцы континента употребляли молочные продукты, несмотря на отсутствие гена непереносимости лактозы, и что их неспособность усваивать питательные вещества была основным недостатком выживания во время голода и эпидемий.

До появления в последние пару десятилетий анализа древней ДНК наиболее точным способом идентификации отдельных доисторических сообществ была керамика, с которой они были похоронены. В конце XIX века археологи заметили, что около 4 900 лет назад произошло нечто удивительное: появился новый стиль керамики, отличающийся шнуровидными узорами, который заменил собой множество локализованных стилей на огромной территории, простиравшейся от Рейна на западе до Волги на востоке, примыкавшей к Западной Евразийской степи. Археологи не имели представления о том, как и почему возникла эта общеевропейская культура шнуровой посуды. Но в последние несколько лет анализ древней ДНК разрешил эту загадку.

ДНК скелетов, захороненных рядом с керамикой Corded Ware, в подавляющем большинстве случаев принадлежала степным скотоводам. Датируя возраст этих скелетов, мы знаем, что между 4 800 и 4 900 годами назад степные скотоводы начали мигрировать по Северной Европе и очень быстро вытеснили существовавшие ранее земледельческие общины. Археологам было трудно понять, как небольшая группа пастухов, кочевавших по обширной территории на краю Европы, смогла так сильно повлиять на демографическую ситуацию в уже густонаселенной земледельческой общине. Они рассуждали, что по сравнению с устоявшимся населением количество пришлых было просто слишком мало, чтобы заметно изменить ситуацию. Но генетические данные свидетельствуют об обратном.

В отличие от распространения неолитических европейских земледельцев за несколько тысячелетий до этого, древний анализ ДНК указывает на то, что степные скотоводы могли использовать насилие, когда продвигались по континенту. Девяносто процентов мигрантов были мужчинами, что указывает на то, что распространение западных степняков на запад могло быть связано с вторжением, возглавляемым воинами с помощью новейшего бронзового оружия, лошадей и повозок. Но хотя военное превосходство над земледельцами каменного века могло позволить захватчикам завоевать Северную Европу и править ею, оно все же не объясняет столь поразительную смену населения за столь короткий промежуток времени. Дэвид Райх сравнил влияние западных степняков на европейскую ДНК с более поздними историческими вторжениями. Это не похоже на то, что произошло, когда Моголы, а затем англичане завоевали большую часть Южной Азии и затем правили субконтинентом в течение нескольких веков. Последствия этих вторжений для политики, экономики, языка и культуры региона очевидны. Однако они почти не оставили заметного следа в геноме современной Индии. Скорее, последствия миграции степных скотоводов гораздо больше похожи на европейскую колонизацию Америки после 1492 года. За несколько десятилетий после прибытия испанцев им удалось завоевать огромные и сложные империи, иногда всего с несколькими десятками человек, в то время как патогены Старого Света мчались впереди них и буквально уничтожали коренное население Америки.

Могли ли болезни помочь относительно небольшой общине пастухов сменить устоявшееся земледельческое общество в Северной Европе в первой половине пятого тысячелетия до нашей эры? Хотя у нас пока нет "дымящегося пистолета", есть веские косвенные доказательства, указывающие на то, что это могло произойти. Численность населения в регионе не продолжала неумолимо расти после перехода к сельскому хозяйству. На северо-западе континента начальный период роста пришелся на период между 6 000 и 5 500 годами, но затем численность населения сократилась; к 5 000 лет назад она была на 60 % меньше, чем в период расцвета. Она оставалась низкой еще полмиллиарда лет. В Британии население продолжало разводить скот, но многие люди, похоже, отказались от выращивания зерновых и перешли к добыче пищи. Интересно, что именно между 5 000 и 4 500 годами назад - когда численность населения была на самом низком уровне - европейские фермеры эпохи неолита приложили все усилия для строительства Стоунхенджа. Было ли строительство этого великого монумента в конечном итоге тщетной попыткой умиротворить своих богов и остановить упадок своей общины?

Неолитическая черная смерть

Около двух десятилетий назад археологам удалось извлечь ДНК примерно восьмидесяти человек, умерших в течение короткого периода времени и похороненных вместе в Фральсегордене, на западе Швеции, около 4900 лет назад. Останки принадлежали земледельцам, населявшим самые северные районы Европы. Они жили в небольших поселениях, состоящих из разрозненных хуторов, поэтому удивительно найти массовое захоронение с таким количеством людей. Когда образец был проанализирован в лаборатории, выяснилось, что предки людей в могиле наполовину состояли из неолитических европейских фермеров, а наполовину - из существовавших ранее охотников-собирателей. Но причина их смерти оставалась неизвестной.

В процессе извлечения ДНК древнего человека также собирается генетический материал микроорганизмов, которые находились в кровотоке в момент смерти. Поначалу исследователи не обращали внимания на этот огромный объем информации. Но в последние пару лет они начали анализировать ДНК микробов, найденных в пульпе древних зубов, которые, как правило, сохраняются лучше, чем кости, поскольку защищены эмалью. Эти исследования начинают революционизировать наше понимание неолитической чумы.

Когда ученые вновь изучили ДНК, собранную с древних скелетов, захороненных в могиле Фрельсегорден, они обнаружили следы Yersinia pestis - это самое древнее доказательство существования бактерий чумы из когда-либо найденных.Исследователи пришли к выводу, что почти 5 000 лет назад по южной Швеции прокатилась эпидемия, унесшая жизни большого количества людей, в том числе и тех, кто был похоронен в братской могиле. Однако значение этого открытия выходит далеко за пределы Скандинавии. Ученые использовали аналогичные методы, чтобы обнаружить ДНК чумы в древних, но немного более молодых скелетах по всей Евразии, от современной Германии до Сибири. Сравнивая геномы этих разных штаммов бактерий, можно вычислить, как давно они разошлись друг с другом. Оказалось, что все различные образцы Yersinia pestis были связаны с общим предком, который циркулировал около 5700 лет назад.

Весьма вероятно, что резкое сокращение численности населения, произошедшее в Британии и других странах Западной Европы около 5 000 лет назад, было вызвано "неолитической черной смертью". Но эта разрушительная эпидемия отличалась от "Черной смерти" XIV века в одном важнейшем отношении. Yersinia pestis превратилась в переносимую блохами бубонную чуму только в начале первого тысячелетия до н. э. До этого она передавалась при чихании и кашле и поражала легкие. По данным Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), легочная чума убивает почти всех инфицированных, если ее не лечить, в то время как бубонная чума составляет от 30 до 60 процентов. Однако избежать вдыхания бактерий чумы было проще, чем укусов зараженных блох, которые путешествовали на черных крысах, повсеместно распространенных в средневековой Европе.

Теперь ученые имеют довольно хорошее представление о том, где впервые появилась чума как болезнь, способная заразить человека. Одни из самых ранних городов были основаны около 6 000 лет назад и расположены между современными городами Киев и Одесса на Украине. Археологи обнаружили пятнадцать "мегапоселений" Кукутени-Трипиллии площадью более одного квадратного километра, что эквивалентно примерно 200 футбольным полям. Самое крупное из них было в три раза больше, то есть чуть больше лондонского Сити и чуть меньше Центрального парка Нью-Йорка. В этих городах проживало до 15 000 человек, которые жили в домах из плетня, построенных на каменном фундаменте и расположенных концентрическими кругами с большим промежутком посередине. Археологи предполагают, что это открытое пространство могло использоваться для проведения церемоний, собраний или содержания сельскохозяйственных животных.

Беспрецедентные размеры мегапоселений Кукутени-Трипиллиа стали возможны благодаря удивительному плодородию чернозема в этом регионе. Жители добывали себе пропитание, сочетая мелкое растениеводство, выращивание фруктовых садов и животноводство, дополняемое охотой. Это приводило к тесному соседству как с одомашненным скотом, так и с паразитическими видами. С точки зрения плотности населения и тесного контакта с животными, условия жизни были беспрецедентными. Это были, по меткому выражению Джеймса Скотта, многовидовые лагеря переселенцев. Это, в сочетании с их расположением в точке пересечения юго-восточной Европы и евразийской степи и датами их заселения, делает мегапоселения вероятным кандидатом на место, где чума впервые возникла как болезнь, способная заразить человека.

Из мегапоселений Кукутени-Трипиллии на юго-востоке Европы чума могла распространиться по всей Евразии - даже в такие отдаленные места, как Скандинавия, - через торговые сети дальнего следования. После перехода к оседлому сельскому хозяйству появились связи между отдаленными друг от друга народами, поскольку ремесленники производили больше товаров, а у новой богатой правящей элиты появились средства для их покупки. Наиболее ярким свидетельством торговли на большие расстояния в это время являются украшения с лазуритом, которые были добыты в Бадахшане (на территории современного северо-восточного Афганистана) и найдены за 5000 километров, в археологическом памятнике в Египте возрастом 5500 лет. Некоторые ученые утверждают, что возросшая связь между отдаленными частями Старого Света была ничем иным, как доисторической глобализацией. Эти сети способствовали распространению инфекционных заболеваний через евразийские земли - точно так же, как авиаперевозки и туризм способствовали распространению Ковид-19 из Уханя в остальной мир.

Могла ли чума стать причиной демографического спада между 5 500 и 5 000 лет назад? Способствовала ли Yersinia pestis сокращению численности первых земледельцев, построивших Стоунхендж? На Британских островах никогда не находили следов древней чумной бактерии, поэтому мы не можем сказать наверняка. Но мы знаем, что чума была распространена и в других труднодоступных частях Европы, и что между людьми, жившими по обе стороны Ла-Манша, существовали контакты. Тот факт, что Британия была островом, возможно, на какое-то время защитил ее от патогенов, но ее изоляция в конечном итоге сделала раннее земледельческое население более уязвимым для инфекционных заболеваний с континента. В 2300 году до н. э., когда лучник из Эймсбери и его товарищи-пастухи прибыли в Британию с континента, они должны были встретить относительно пустую землю и ограниченное сопротивление со стороны европейских земледельцев эпохи неолита.

Континент иммигрантов

Приток степных скотоводов в третьем тысячелетии до нашей эры стал последним великим миграционным движением в Европе. Хотя в последующие годы различные группы иммигрантов продолжали обогащать генофонд, с приходом степных пастухов все компоненты современного европейского генома уже присутствовали. Люди европейского происхождения представляют собой смесь трех генетически различных групп населения (плюс, в некоторых случаях, следовые количества других ДНК). Во-первых, западные охотники-собиратели, такие как Чеддерский человек, у которых была темная кожа и волосы и светлые глаза. Во-вторых, оливковокожие, темноволосые европейские земледельцы эпохи неолита, такие как ледяной человек Этци, которые мигрировали в Европу из Анатолии примерно 9 000 лет назад, принеся с собой земледелие, и прибыли в Британию три тысячелетия спустя. И в-третьих, степные пастухи: высокие, светловолосые, светлокожие пастухи, мигрировавшие на запад из евразийской степи около 5 000 лет назад и освоившие земледелие, когда поселились в Европе. Это имеет огромное значение: современные европейцы не являются ни генетически "чистыми", ни коренными жителями региона. Даже белые европейцы являются беспородными иммигрантами.

Пропорции этих трех предковых компонентов варьируются в пределах Европы и помогают объяснить физические различия между популяциями, живущими сегодня в разных частях континента. Охотники-собиратели внесли небольшое количество ДНК в геном всех современных европейцев. Неолитические земледельцы составляют большую часть генома южных европейцев, в том числе в Греции, Испании и Италии. Сардиния, по-видимому, избежала притока степных скотоводов: от 80 до 90 процентов ДНК сардинцев происходит от неолитических европейских земледельцев. Население горного региона Басков на северо-востоке Испании и юго-западе Франции также тесно связано с людьми, которые впервые ввели оседлое сельское хозяйство в Европе. ДНК степных пастухов - крупнейший источник предков в Северной Европе, составляющий около половины генома современных норвежцев и чуть меньше - других северных европейцев, включая жителей Британских островов.

Степные пастухи, пронесшиеся по Европе после неолитической Черной смерти, также являются наиболее вероятным источником всех индоевропейских языков, на которых сегодня говорит чуть меньше половины населения Земли. Английский, немецкий, латынь и родственные языки, греческий, русский, фарси, хинди и так далее - все они происходят от одного общего языка-предка. В какой-то момент в далеком прошлом на протоиндоевропейском языке, должно быть, говорила относительно небольшая популяция где-то в Евразии, которая затем распространилась по Европе и Южной Азии, принеся с собой свой язык. Со временем протоиндоевропейский язык распался на разные, но родственные языки, на которых говорили географически отдельные популяции.

На протяжении последних двух с половиной столетий, с тех пор как впервые была замечена связь между индоевропейскими языками, ученые задавались вопросом об их первоисточнике. Недавние открытия древних ДНК наконец-то помогли прояснить этот вопрос. Все индоевропейские языки имеют схожий словарный запас слов, связанных с повозками, включая ось, столб, упряжь и колесо. Это очень убедительное доказательство того, что население, ответственное за протоиндоевропейский язык, должно было мигрировать в Европу после того, как колесные транспортные средства начали появляться в археологической летописи между 6 000 и 5 000 лет назад. Поскольку первая великая миграция неолитических европейских земледельцев из Анатолии в Западную Евразию началась 9 000 лет назад, она не могла быть источником индоевропейских языков. Миграция степных скотоводов на запад, напротив, началась 5 000 лет назад и принесла в Европу колесо и повозку. Их ДНК в значительных количествах встречается среди людей, говорящих на индоевропейских языках - не только в Европе, но и в Центральной и Южной Азии. Это делает степных пастухов наиболее вероятным источником языков, на которых сегодня говорят несколько миллиардов человек.

Поразительно, но последствия миграции небольшого числа пастухов из западной евразийской степи 5 000 лет назад, которая, скорее всего, стала возможной благодаря разрушительной пандемии чумы, можно увидеть и услышать буквально по всему миру и сегодня.

Глава 3. Древние чумы

Религия - это вздох угнетенного существа, сердце бессердечного мира и душа бездушных условий.

-Карл Маркс

Как мухи для распутных мальчиков

Илиада" Гомера начинается с чумы. Действие происходит в конце осады Трои ахейской армией. В первых строках греческие захватчики совершают набег на соседний город и берут в плен двух прекрасных троянских дев. Хрисея становится собственностью Агамемнона, микенского царя и командующего ахейской армией, а Брисея достается великому воину Ахиллу. Когда отец Хрисеи - жрец - приходит в ахейский лагерь с мольбой о ее возвращении, Агамемнон отказывается от предложения выкупа и жестоко насмехается над ним. В отчаянии отец Хрисеи просит Аполлона наказать греческого царя, и тот спускается с горы Олимп и выпускает в греческий лагерь чумные стрелы. После девяти дней болезней и смертей Агамемнон признает, что Аполлона нужно умиротворить. Хрисея возвращается к отцу, чума прекращается, но, чтобы сохранить лицо, греческий царь отнимает у Ахилла Брисею. Это положило начало разрушительной вражде, которая продолжается на протяжении всей эпической поэмы.

История Троянской войны, описанная Гомером в "Илиаде", пересказывалась и приукрашивалась сотни лет, прежде чем была записана в восьмом веке до нашей эры, что делает ее одним из самых ранних произведений западной литературы. Тот факт, что инфекционные заболевания играют столь важную роль в повествовании, указывает на разрушительное воздействие эпидемий на общество того времени. Кроме того, "Илиада" дает представление о том, как люди, жившие несколько тысяч лет назад, воспринимали мир. В греческой системе верований преобладали антропоморфные божества, которые часто вмешивались в жизнь смертных людей, и эпидемии воспринимались как инструмент божественного возмездия, которым орудовал Аполлон. По словам Сьюзен Сонтаг, вспышки инфекционных заболеваний рассматривались как "коллективные бедствия и приговоры обществу".

Опустошительная вспышка инфекционного заболевания сыграла важную роль и в одной из самых ранних попыток написать историю - рассказе Фукидида о двадцатисемилетней войне между Афинами и Спартой во второй половине пятого века до нашей эры. В его "Истории Пелопоннесской войны" описывается, как, когда спартанцы напали на Аттику в 430 году до н. э., афиняне последовали оборонительной стратегии, разработанной Периклом, самым выдающимся полководцем и государственным деятелем того времени. Сельское население Аттики покинуло деревню и отступило за городские стены Афин. Это имело смысл с военной точки зрения: спартанцы обладали превосходящей армией, поэтому афиняне хотели избежать сражения с ними в бою. Они просто ждали, пока враг потеряет терпение и вернется домой, а затем использовали свое морское превосходство, чтобы выиграть войну. Однако с точки зрения общественного здравоохранения эта стратегия была катастрофой. С притоком нескольких сотен тысяч человек из сельской местности население Афин удвоилось или даже увеличилось в четыре раза. Город стал переполненным и антисанитарным. Вскоре началась разрушительная вспышка инфекционных болезней, которая прошла несколькими волнами в период с 430 по 426 год до нашей эры.

Эпидемия была истолкована консервативными афинянами, которые были погружены в гомеровские мифы, как доказательство того, что боги и особенно Аполлон благоволят Спарте. Фукидид сообщает, что перед началом войны спартанцы посетили Дельфийский оракул, и им сказали, что если они нападут на Афины всеми силами, то Аполлон поддержит их и они выиграют конфликт. Более древнее пророчество, о котором вспоминали многие афиняне, предсказывало, что война со Спартой будет сопровождаться чумой. Несмотря на суеверия своих соотечественников, Фукидид гораздо менее охотно, чем Гомер или Геродот, верит в истории о вмешательстве божеств, которые общаются со смертными людьми через оракулов. Этот скептицизм был присущ не только Фукидиду, но и интеллектуальному движению в Афинах пятого века, которое иногда называют греческим Просвещением. Например, его современник Гиппократ отказался от мнения, что за вспышки болезней ответственны разгневанные боги, и вместо этого утверждал, что врачи должны наблюдать за симптомами пациента, диагностировать, что с ним не так, и предпринимать соответствующие действия. И, конечно, Сократ был приговорен к смерти за нечестивость и развращение афинской молодежи.

Убедительных доказательств того, что именно патоген опустошил Афины пятого века до нашей эры, нет. Попытки извлечь ДНК бактерий или вирусов из останков древних людей пока оказались тщетными. Лучшей подсказкой для нас является рассказ Фукидида о симптомах, которые включали боль в горле, сильный кашель, диарею, жгучую лихорадку, болезненную сыпь, неутолимую жажду и бессонницу. Он, несомненно, имел все возможности для описания болезни, поскольку сам заразился и выздоровел. Исследователи даже проанализировали изображение Софоклом эпидемии, поразившей Фивы в начале "Эдипа Рекса", в поисках подсказок, поскольку пьеса была написана сразу после афинской чумы, а вымышленная эпидемия, как предполагается, была вдохновлена реальной. Исходя из имеющихся источников, наиболее вероятными кандидатами считаются тиф и оспа.

Фукидид утверждает, что от чумы умерло "несметное число" афинян. Он описывает, как "мертвые и умирающие лежали друг на друге, а полумертвые люди валялись на улицах и вокруг всех источников в жажде воды". По современным оценкам, погибло около четверти населения, то есть где-то от 75 000 до 100 000 человек за три года. В конце 1990-х годов строители, возводившие новую станцию метро прямо за воротами старого города в рамках подготовки к Олимпийским играм тысячелетия, сделали мрачную находку, которая, казалось, подтвердила описание Фукидида. Они наткнулись на массовое захоронение, датированное как раз годами чумы, и когда археологи провели дальнейшее исследование, они отметили, что верхние слои трупов были брошены гораздо более бессистемно, чем нижние, что указывает на "чувство нарастающей паники в городе". Важно отметить, что спартанцы, похоже, вообще не пострадали эпидемии, поскольку они оставались на безопасном расстоянии от Афин и отступили, когда увидели горящие погребальные костры. В результате чума подорвала возможности Афин в борьбе со спартанцами и оказала глубокое влияние на ход и исход Пелопоннесской войны.

Фукидид прослеживает истоки конфликта между Афинами и Спартой до 479 года до н. э., когда союз эллинских городов-государств разгромил вторгшуюся персидскую армию под командованием Ксеркса. Не имеющая выхода к морю Спарта более века была доминирующей политической силой в эллинской цивилизации, но после окончания греко-персидских войн она отказалась от участия в политической жизни Эллады, и ведущей державой стали прибрежные города-государства Афины. Делийская лига, морской союз островов и прибрежных полюсов, была создана для защиты греков от очередного персидского нападения, но постепенно превратилась в инструмент афинского империализма: в 454 году до н. э. казна лиги была переведена с Делоса в Афины, а военные взносы уступили место денежным даням. Города-государства, пытавшиеся выйти из состава Делийской лиги, срывали свои стены и были вынуждены оставаться в союзе на гораздо худших условиях. В "Истории" Геродот выражает обеспокоенность тем, что Афины превращаются в агрессивную имперскую державу, которую они помогли победить в греко-персидских войнах. Фукидид утверждает, что зарождающийся статус Афин как сверхдержавы в Эгейском море сделал неизбежным конфликт с прежним региональным гегемоном - Спартой: "именно возвышение Афин и страх, который они внушали Спарте, сделали войну неизбежной".

Эти два города-государства были удивительно разными. В Афинах середина пятого века до нашей эры была периодом необычайного культурного, интеллектуального и политического расцвета, не имеющего аналогов в истории. Многие люди и идеи, которые ассоциируются у нас с Древней Грецией, родом из этого времени. Сократ оказал огромное влияние на философию не только сам, но и через своего ученика Платона и ученика Платона Аристотеля. Фукидид родился в Афинах, а Геродот переехал туда. Пьесы Софокла и некоторых его современников ставятся и по сей день. Гиппократа называют отцом западной медицины, поскольку он стал пионером клинических наблюдений и систематической классификации болезней, которые легли в основу современной медицины. В эти годы процветала афинская демократия. Почти каждую неделю граждане собирались на Пниксе - холме рядом с Акрополем - чтобы обсудить и проголосовать по важным политическим вопросам. Перикл был самым влиятельным политиком в городе-государстве - настолько, что этот период часто называют эпохой Перикла. Это также было время масштабных строительных проектов, финансируемых государством, включая восстановление храма, посвященного Афине, на Акрополе. Мраморные скульптуры, некогда украшавшие его стены, сегодня хранятся в Британском музее, но Парфенон по-прежнему возвышается над греческой столицей как символ небезупречного блеска Афин пятого века до нашей эры.

Спарта - или Лакедемон, как называли ее древние греки, - была совсем другой. Спартанцы практически не интересовались литературой и искусством и не оставляли письменных записей, что неудивительно, если учесть, что этимология слова "лаконичный" происходит от Лакедемона. Даже афинские писатели, симпатизировавшие Спарте, описывают ее как жестокое, милитаризованное, иерархическое общество. Ее граждане сформировали касту воинов, в которой превыше всего ценились жесткость и преданность государству. Слабых младенцев мужского пола оставляли умирать у подножия горы Тайгет. В возрасте семи лет спартанские мальчики поступали в агогу, пансион для военной подготовки, и оставались там до двадцати лет. Взрослые мужчины служили в армии в течение сорока лет. Эта система была необходима для того, чтобы жестоко подчинить себе гелотов (государственных крепостных), составлявших большинство населения. Каждый год спартанские правители официально объявляли войну гелотам, чтобы подданные могли убивать их, не подвергаясь божественному наказанию.

Фукидид утверждает, что афинская чума оказала решающее влияние на исход конфликта со Спартой. Говоря о вспышке болезни, он отмечает: "Ничто не причинило афинянам столько вреда, как это, и не уменьшило их силы для войны". Примерно от четверти до трети армии погибло в период с 430 по 426 год до н. э., но чума ослабила военную мощь Афин на десятилетия, потому что стало меньше мальчиков, чтобы вырасти во взрослых солдат, и меньше женщин, чтобы рожать мальчиков. В 429 году до н. э. от чумы умер Перикл, и Фукидид считает это поворотным моментом. Я вообще скептически отношусь к исторической школе "великих людей", но в данном конкретном случае Фукидид, возможно, был прав. Преемники Перикла придерживались гораздо более наступательной и менее успешной стратегии. Наиболее ярко это проявилось в 415 году до н. э., когда Афины отправили массивные экспедиционные силы в катастрофический поход на союзников спартанцев в Сиракузах (Сицилия) - шаг настолько катастрофический, что его сравнивают с вторжениями Наполеона и Гитлера в Россию. Афиняне рассчитывали на быструю победу, но потерпели затяжное, унизительное поражение, уничтожившее их армию и флот. Это сделало неизбежной победу Спарты в 404 году до нашей эры.

Вопрос о том, что было бы, если бы Афины победили Спарту и закрепили свое положение доминирующей державы в Элладе, является одним из великих "что-если" древней истории. Пелопоннесская война была столкновением двух очень разных государств и обществ: демократических, космополитичных, культурно и интеллектуально динамичных Афин, с одной стороны, и консервативной, замкнутой, милитаристской, олигархической Спарты - с другой. Английский историк Арнольд Дж. Тойнби утверждает, что поражение погубило первую итерацию западной цивилизации как раз в тот момент, когда она только начиналась. Но спартанцы потратили так много сил на победу в двадцатисемилетней войне, что после победы они не смогли закрепить свой контроль над другими городами-государствами.

Следующие полвека прошли в спорадических войнах между соперничающими городами-государствами, пока в середине 300-х годов до н. э. Филипп Македонский, расположенный у самых северных границ греческой цивилизации, не воспользовался этим вакуумом власти, чтобы завоевать большую часть эллинского мира. Подвиги его сына, Александра Великого, были еще более поразительными. Он унаследовал трон своего отца в возрасте двадцати лет, в 336 году до нашей эры. Вскоре после этого этот "пьяный малолетний головорез", по словам британского классика Мэри Бирд, начал серию военных кампаний, в ходе которых он сначала укрепил свое господство над греческим миром, а затем напал на великих персов. Когда Александр умер в возрасте тридцати двух лет, ему удалось завоевать все земли между Грецией и нынешней Индией, а также Египет. Огромная империя была разделена между его полководцами, которые создали свои собственные эллинистические династии, включая Птолемеев в Египте и Селевкидов, чья территория простиралась от Малой Азии до нынешнего Афганистана.

Во времена золотого века Афин Римская республика была небольшим городом-государством на полуострове Италия. Но постепенно она распространила свой контроль на соседние территории, а затем продолжила расти. К 220 году до н. э. Рим контролировал весь Италийский полуостров. В 146 году до н. э. он завоевал большую часть Греции, за которой последовали эллинистические царства. Значительно уменьшившаяся империя Селевкидов была поглощена римлянами в 63 году до н. э.; Клеопатра была последней правительницей Египта эпохи Птолемеев, прежде чем он стал римской провинцией в 30 году до н. э. Но греческая цивилизация жила. Но греческая цивилизация продолжала жить. Как отмечает римский поэт Гораций, "завоеванная Греция взяла в плен своего завоевателя", имея в виду, что римляне-филэллины переняли греческую культуру и их богов, включая Аполлона. На самом деле, один из самых известных мифов о происхождении Рима - это "Энеида" Вергилия, которая прямо связывает Рим с древними греками. Эней, который фигурирует и в других греческих мифах, в том числе в "Илиаде", - один из немногих троянцев, выживших после падения Трои. Он бежит из Эгейского моря и, после интрижки с Дидо в Северной Африке, оседает в западной Италии, чтобы основать династию, которая в итоге приведет к появлению Ромула и Рема. Но на самом деле приток грекоязычного населения в Рим произошел позже. Исследования ДНК, извлеченных из древних скелетов, показывают, что по мере расширения Римской империи подавляющее большинство жителей имперской столицы уже не были европейцами по происхождению. Скорее, они были потомками огромного количества рабов и горожан, которые хлынули в город из процветающих восточных провинций в последние полтора века до нашей эры.

К началу тысячелетия около четверти населения Земли проживало на территориях, контролируемых Римом. Римская империя занимала все побережье Средиземного моря и большую часть внутренних территорий на трех континентах. Территория простиралась от северной Британии, вдоль Рейна и Дуная, до Евфрата на востоке, огибая Сахару на юге и достигая Пиренейского полуострова на западе. Римляне верили, что военные победы, которые привели к этой удивительной территориальной экспансии, были обусловлены их коллективной набожностью, которая принесла им благосклонность богов. Но уже через несколько сотен лет политеистическое язычество исчезло, а на смену ему две монотеистические секты, возникшие на Ближнем Востоке. Последователи этих новых религий были убеждены, что именно праведность их верований объясняет их быстрый рост. Но, как мы увидим, инфекционные заболевания сыграли важную роль как в гибели греко-римских богов, так и в возникновении двух новых религий: Христианства и Ислама.

Что римляне сделали для нас?

В сцене из фильма Монти Пайтона "Жизнь Брайана" лидер Народного фронта Иудеи - его играет Джон Клиз - пытается заручиться поддержкой для нападения на дворец Понтия Пилата, крича, что "они забрали все, что у нас есть", а затем задавая риторический вопрос: "А что они дали нам взамен?". Буквально мыслящие члены PFJ в ответ перечисляют список улучшений, сделанных римскими завоевателями, на что их измученный лидер отвечает: "Хорошо, но кроме санитарии, медицины, образования, вина, общественного порядка, ирригации, дорог, системы пресной воды и общественного здравоохранения, что римляне когда-либо сделали для нас?" На этот вопрос кто-то в зале отвечает: "Мир".

Эта шутка отражает огромное восхищение, которое многие люди, особенно в Европе и ее колониальных филиалах, испытывают по отношению к римлянам - это чувство знаменито благодаря английскому историку XVIII века Эдварду Гиббону, который описывал Римскую империю примерно в это время как "самое счастливое и процветающее" общество в истории. Однако есть что-то тревожное в том, что группа белых мужчин с оксфордским и кембриджским образованием восхваляет достоинства колониализма, пусть и с комедийным эффектом. Подтекст - что римский империализм навязал превосходную культуру воюющим, необразованным и грязным людям Ближнего Востока - повторяет распространенное утверждение, что Британская империя принесла цивилизацию (в виде железных дорог, английского языка, капитализма и т. д.) в завоеванные ею общества, а также проявляется в оправдании более поздних неоколониальных интервенций, таких как вторжение в Ирак и Афганистан.

И все же неоспоримо, что полтора столетия после распятия Христа (и Брайана) были временем беспрецедентной стабильности и изобилия, периодом, известным как pax Romana. Расширение империи приостановилось. Полумиллионная армия вела несколько войн на своих границах, в первую очередь против великой Парфянской империи, расположенной в Иране. Ей также пришлось подавить несколько восстаний внутри империи, в том числе в Иудее, где население несколько раз поднимало восстания. Но по меркам того, что было до и после, это был удивительно спокойный период. Он позволил средиземноморской элите, доминировавшей в верхних эшелонах имперской политики, сосредоточиться на управлении своими огромными территориями. Государство собирало налоги по всей империи, которые составляли ошеломляющие 5 процентов от общего объема экономической продукции. Среди прочего, эти деньги использовались для оплаты армии, обеспечения бесплатным зерном нескольких сотен тысяч жителей Рима, строительства инфраструктуры, а также для финансирования языческих храмов и жрецов.

Римлянам также удалось очистить Средиземное море от пиратов, которые веками терроризировали торговцев и путешественников. Теперь можно было в относительной безопасности перемещаться по морю и обширной сети дорог из одного конца империи в другой. Это позволило купцам в полной мере воспользоваться тем, что империя представляла собой зону свободной торговли с единой валютой и общей правовой системой, которая выходила далеко за пределы современного Европейского союза. Серебро, добываемое на северо-западе Европы, вино и оливковое масло с юга, древесина из южной России и северной Анатолии, сухофрукты из Сирии, мрамор с побережья Эгейского моря и зерно из Северной Африки и долины Дуная - все это перевозилось через империю.

Торговые сети охватывали большую часть известного мира. Тысячи экзотических животных, включая леопардов, львов, слонов и носорогов, которых перевозили для жестоких развлечений в амфитеатрах империи, свидетельствуют о тесных связях с Африкой к югу от Сахары. В самом начале первого тысячелетия н. э. в южноиндийском городе Музирис существовала достаточно большая община римских торговцев, чтобы содержать храм, посвященный Августу. В "Географии" Птолемея, иллюстрирующей знания римлян о мире в середине II века н. э., упоминаются Малайский полуостров и Южно-Китайское море. В 166 году н. э. китайские летописцы сообщают о прибытии римлян к императорскому двору. Это стало первым свидетельством прямых контактов между двумя великими империями, расположенными по обе стороны Евразийского сухопутного пространства, которые контролировали около двух третей населения Старого Света.

Римский период (pax Romana) был временем небывалого процветания. На это указывает количество общественных зданий, построенных по всей империи, даты кораблекрушений, найденных в Средиземном море, и информация о зарплатах и ценах, почерпнутая из папирусных документов, сохранившихся в засушливом египетском климате. В одном из исследований было проанализировано количество свинцового загрязнения в ледяном керне, пробуренном в центральной части Гренландии, - хороший показатель экономической активности в древнем мире, поскольку оно в основном производилось в процессе плавки свинцовых руд для извлечения серебра, которое использовалось для изготовления стандартной серебряной монеты римлян - денария. Загрязнение свинцом, которое увеличивалось в периоды мира и процветания и уменьшалось в периоды экономической и политической нестабильности, увеличилось в четыре раза во время pax Romana. В то же время Римская империя становилась все более густонаселенной и городской. Население выросло с 60 до 75 миллионов человек. Рим вырос до города с более чем миллионным населением. Следующим мегаполисом, достигшим таких размеров, стал Лондон, и то лишь спустя почти два тысячелетия, в начале XIX века. Горстка других городов, включая Антиохию, Александрию и Карфаген, насчитывала несколько сотен тысяч жителей, а каждый пятый житель империи жил в городах.

Пока все хорошо: но как насчет утверждения Монти Пайтона о том, что римляне принесли в завоеванные ими районы пресную воду, санитарию, здравоохранение и медицину? На первый взгляд, в этом есть смысл. Римляне подавали воду в свои города из близлежащих районов по акведукам. Некоторые из этих систем имели длину более 100 километров, а некоторые из них видны и сегодня - например, Пон-дю-Гар возле Нима на юге Франции. Сам Рим обслуживался одиннадцатью акведуками, которые ежедневно доставляли в сердце имперской столицы более полумиллиона кубометров воды, то есть около 500 литров на человека. Акведуки обеспечивали водой питье, купание и общественные фонтаны. Даже сейчас вода в фонтане Треви подается по акведуку, построенному в первом веке нашей эры. Водоснабжение делало возможным проживание в городе размером с Рим - это понимал Плиний Старший, когда писал: "Во всей Вселенной не найти ничего более достойного нашего восхищения".

Регулярное купание, конечно же, было важной частью жизни римлян всех сословий. Общественные бани были не просто местом, где можно было смыть с себя грязь, но и местом, где люди встречались и общались. В Риме их было несколько сотен. Самая большая, баня Диоклетиана, вмещала 3 000 человек. Их строили по всей империи, от Бата на юго-западе Англии - да, именно там город получил свое название - до Хаммам Эссалихина в Алжире, где посетители до сих пор могут понежиться в 2000-летних банях. Римские города также могли похвастаться великолепными общественными туалетами с плотно расставленными сиденьями, на которых могли сидеть десятки людей. Под имперской столицей существовала разветвленная сеть стоков. Среди них была Клоака Максима, которая, по словам Плиния Старшего, была достаточно высокой и широкой, чтобы по ней могла проехать повозка, груженная сеном. Этому стоку даже покровительствовала собственная богиня Клоацина.

Поэтому может показаться удивительным, что римские города два тысячелетия назад были грязными, вонючими и пораженными болезнями. Римляне не понимали, как патогенные микроорганизмы делают людей нездоровыми - даже Гален, выдающийся врач империи. Поэтому, несмотря на величественные достижения гражданского строительства, в римском обществе отсутствовали даже зачатки общественного здоровья. Сегодня, например, мы знаем, что регулярное мытье рук, особенно после посещения туалета и перед тем, как прикоснуться к пище, - один из самых простых и эффективных способов остановить распространение болезней. Но, несмотря на обилие проточной воды, такие меры личной гигиены просто не были частью повседневной жизни римлян. Аналогичная история была и с общественной санитарией. Сложная канализационная система Рима была построена для отвода стоячей воды из низменных мест, а не для удаления человеческих отходов. Американский историк Энн Колоски-Остроу рисует ясную картину улиц, "загроможденных навозом, рвотой, мочой, дерьмом, мусором, грязной водой, гниющими овощами, шкурами и кишками животных и другими отбросами из различных лавок, выстроившихся вдоль тротуаров".

Спустя полтора тысячелетия после того, как ими в последний раз пользовались, общественные туалеты Рима выглядят впечатляюще, даже если отсутствие уединения может показаться странным. Однако в те времена вам бы посоветовали держаться подальше. Это не были туалеты со смывом, которые аккуратно удаляли человеческие отходы. Особенно летом запах был почти невыносимым. В канализации скапливались газы, такие как сероводород или метан, которые, воспламеняясь от жары или открытого пламени, выбрасывали огонь и человеческие отходы из отверстий сиденья. Терсории, общие губки на палочках, которыми римляне вытирали свои попы, были еще одной диковинкой, подчеркивающей отсутствие элементарной гигиены.

Во многих домах были личные туалеты, которые часто располагались на кухне. Большинство туалетов не были подключены к общественной канализации, потому что до изобретения U-образного отвода в домах людей могли завестись крысы и всевозможные другие твари. В одном апокрифическом рассказе римского автора Аэлиана описывается, как гигантский осьминог заплыл из моря в канализацию и через туалет проник в дом богатого купца в Неаполитанском заливе, после чего принялся поедать всю маринованную рыбу в его кладовке. Вместо этого большинство частных туалетов сливались в выгребную яму, расположенную под домом. Если туалеты располагались наверху, отходы жизнедеятельности человека переносились в подвал по терракотовым трубам, которые протекали в местах стыков. Содержимое выгребных ям периодически удаляли и разбрасывали по полям или огородам. Это органическое удобрение повышало урожайность, но поскольку оно не компостировалось, то способствовало распространению болезнетворных микробов. Исследователи изучили микробы в человеческих фекалиях до и после того, как их колонизировали римляне, и пришли к выводу, что введение туалетов не улучшило здоровье.

Даже хваленые бани представляли собой скорее опасность, чем пользу для здоровья населения. В крупных заведениях Рима тысячи и тысячи людей ежедневно мокли в одной и той же воде. Купальщики не пользовались мылом, предпочитая покрывать себя оливковым маслом, а затем счищать его инструментом под названием strigil. Современные авторы жаловались на то, что вода была грязной и загрязненной человеческими экскрементами. Другими словами, римские бани создавали идеальную среду для распространения болезней, передающихся через воду.

Учитывая проблемы с санитарией, неудивительно, что от диарейных заболеваний, передающихся через воду, в Риме и других крупных городах ежегодно умирало большое количество людей. Американский историк Кайл Харпер изучил даты на 5000 древнехристианских надгробий в Риме, чтобы выяснить, в какое время года и в каком возрасте умирали жители города. Как и в современной Европе, всплеск смертности наблюдался в холодные зимние месяцы, когда респираторные заболевания вроде гриппа убивают пожилых людей. Но в Древнем Риме наблюдался гораздо более заметный скачок смертности среди детей и молодых людей в жаркие летние месяцы, чего мы не наблюдаем сегодня. Этот скачок почти наверняка вызван желудочно-кишечными инфекциями, которые попадают в организм через воду или пищу, загрязненную фекалиями. Это происходит чаще всего летом, потому что в теплую погоду жучки размножаются быстрее. От них в первую очередь страдали младенцы и новоприбывшие из сельской местности, у которых еще не выработался иммунитет. Малярия также процветала в Риме и, вероятно, была вторым по величине убийцей. Она была особенно распространена в осенние месяцы, когда дожди заканчивали сухое жаркое лето и Понтинские болота снова становились идеальным местом для размножения комаров.

Хотя эндемические патогены убивали огромное количество римлян, у них было и удивительное преимущество: диарейные заболевания и малярия создавали вокруг имперской столицы нечто вроде защитного силового поля. Все, кто доживал до зрелого возраста, приобретали иммунитет, но приезжие, в том числе и те, кто хотел завоевать город, подвергались высокому риску заболеть или умереть, если задерживались здесь слишком долго. Малярия предотвращала нападения на имперскую столицу по крайней мере с конца третьего века до нашей эры, когда Ганнибалу удалось пересечь Альпы с 60 000 солдат, 12 000 лошадей и 37 боевых слонов. Карфагенская армия несколько раз разбивала римлян. Именно малярия, от которой погибли жена, сын и многие солдаты Ганнибала, положила конец нашествию и спасла Рим.

Но инфекционные заболевания лишь до поры до времени работали в пользу Рима. Римский мир создал условия, идеальные для возникновения эпидемий инфекционных заболеваний. Рост торговли на дальние расстояния с Африкой к югу от Сахары, Индией и Китаем увеличивал риск контакта римлян с новыми патогенами, а хорошо налаженные связи и высокая степень урбанизации Римской империи создавали идеальную питательную среду для быстрого распространения новых болезней. Было лишь вопросом времени, когда какая-нибудь вспышка болезни положит конец этому беспрецедентному периоду мира и процветания.

Микробы смертоноснее немцев

В Древней Греции людей, которые не следовали классическим эллинским обычаям и не говорили по-гречески, называли варварами (βάρβαρος), потому что их непонятные языки, очевидно, звучали как "варвар". Когда римляне переняли все греческое, они стали использовать этот термин для обозначения предположительно менее цивилизованных групп, живущих на границах империи и за ее пределами. Он охватывал различные германские племена на севере, кельтов в Британии, гуннов в Восточной Европе, арабов на Ближнем Востоке и берберов в Северной Африке. Вторжения варваров сыграли решающую роль в превращении Римской империи из огромного, интегрированного, процветающего и мирного государства pax Romana в нечто совершенно иное и во многих отношениях уменьшенное.

До недавнего времени инфекционные заболевания в основном игнорировались при описании упадка или трансформации Римской империи. Но в своей недавней книге "Судьба Рима" Кайл Харпер собрал большое количество доказательств, чтобы показать, что серия пандемий нанесла огромный ущерб и сыграла решающую роль в ослаблении Римской империи не только в абсолютном выражении, но и по отношению к соседним "варварам". Хотя термин "варвары" проблематичен, поскольку объединяет невероятно разнообразные сообщества в одну неразличимую и якобы неполноценную массу, все эти группы, как правило, имели одну общую черту: они жили в гораздо менее населенных и менее связанных между собой обществах, чем римляне. В результате пандемии, как правило, причиняли гораздо больше разрушений римлянам, чем варварским обществам. Дифференцированное воздействие инфекционных заболеваний является ключевым фактором политической динамики Римской империи с середины II века н. э. до падения Константинополя под властью османов в 1453 году.

Первой пандемией, оказавшей значительное влияние на Римскую империю, стала чума Антонинов, названная так в честь династии, находившейся у власти в момент вспышки заболевания. Она появилась на юго-востоке империи в 165 году н. э., что позволяет предположить, что возбудитель прибыл через Индийский океан и зародился на юге Африки, в Индии или Китае. В следующем году чума достигла Рима, а затем распространилась по всей империи. Пока она неумолимо продвигалась к имперской столице, Гален бежал и вернулся только тогда, когда его вызвали императоры Марк Аврелий и его приемный брат Луций Верус в 168 году н.э. С тех пор историки и эпидемиологи пытаются определить возбудителя болезни по описанию симптомов Галена, которые включают черную сыпь, покрывающую все тело. Наиболее вероятным кандидатом является оспа. Рассуждения Галена о причинах и способах лечения этой болезни свидетельствуют о плачевном состоянии римской медицины. Он считал, что болезнь вызвана избытком вещества, называемого черной желчью, и предлагал такие средства лечения, как молоко горных коров, грязь из Армении и моча мальчиков.

Большинство римлян восприняли эту разрушительную вспышку инфекционного заболевания как акт божественного гнева. Шестью столетиями ранее греки обвинили в чуме Афины недовольство Аполлона их воинственностью. Точно так же римляне считали, что чума Антонинов была следствием недовольства Аполлона после того, как легионеры, отправившиеся в поход на восток, украли его статую из храма в Селевкии - эллинистическом форпосте на Тигре и бывшей столице империи Селевкидов - и привезли ее в Рим в 165 году. Свидетельства римских попыток умиротворить Аполлона были обнаружены по всей империи: от оловянного амулета, найденного в Лондоне в 1989 году, который умолял богов "прогнать разногласый грохот бушующей чумы", до статуи Аполлона, "отвращающего зло", воздвигнутой в 165 году в Иераполисе, на территории современной Турции.

Антонинская чума была разрушительной. Оценки общего числа погибших сильно разнятся: от 2 процентов до трети населения империи. Кайл Харпер остановился на 10 процентах - между 7 и 8 миллионами человек. Эпидемии периодически возвращались в течение следующих двадцати пяти лет. Это вызвало массовые разрушения в римском обществе и привело к резкому прекращению pax Romana. Экономика, по-видимому, пришла в упадок. В провинции Египет доля серебра в чеканке монет заметно снизилась в 160-х годах, а в 170-х годах в Александрии не выпускали монет. Примерно в это же время прекратилось производство монет в провинциях Палестины и Сирии. Следы свинца во льдах Гренландии свидетельствуют о том, что добыча серебра заметно сократилась почти сразу после антониновской чумы и оставалась на низком уровне более 500 лет.

Могущественная римская армия была сильно ослаблена эпидемией. Современные отчеты описывают чуму, свирепствовавшую среди войск в Аквилее (Северная Италия) в 168 году, а затем опустошившую всю армию в 172 году. Судя по всему, солдаты умирали на 50-100 процентов чаще, чем население в целом. Марк Аврелий был вынужден пойти на необычный шаг - набрать в свою армию рабов и гладиаторов, чтобы восполнить численность. В отличие от этого, эпидемия, похоже, не оказала такого влияния на германские племена в Северной Европе - результат того, что их общество было гораздо менее густонаселенным и хорошо связанным. Армии варваров воспользовались возможностью, предоставленной эпидемией, и вторглись вглубь римской территории, осадив Аквилею и почти дойдя до Афин.

Кризис, последовавший за чумой Антонинов, в конце концов утих. И хотя империя уже никогда не сможет насладиться размашистой уверенностью pax Romana, порядок был восстановлен, и Рим вновь обрел контроль над своей огромной территорией. Затем, в середине третьего века, Римскую империю охватила еще одна эпидемия, вызвавшая еще большие потрясения. В хрониках описывается, что эпидемия пришла из Эфиопии и поразила Египет в 249 году. В 251 году она достигла Рима, охватила всю империю и продолжалась пятнадцать лет. Дионисий, епископ Александрии, описывает чуму как настолько разрушительную, что люди были бы рады потерять только своих первенцев - как утверждает Ветхий Завет, это случилось с египтянами во времена Моисея. Отчет Дионисия из Александрии, основанный на данных о количестве людей, получавших зерно, говорит о том, что население города сократилось примерно с 500 000 до 190 000 человек. Даже если учесть преувеличения и бегство людей в сельскую местность, масштабы гибели явно были огромными.

И снова богов призвали остановить смерть и разрушения. Римское государство чеканило монеты с изображением "Аполлона-целителя". В отличие от афинской или антониновской чумы, здесь не было Фукидида или Галена, чтобы задокументировать симптомы. Вместо этого нам приходится полагаться на сохранившиеся проповеди Киприана, епископа Карфагена, который дал пандемии свое имя. Основываясь на его описании высокой температуры, рвоты, диареи и иногда кровотечения из ушей, глаз, носа и рта, Харпер считает, что эпидемия, скорее всего, была вызвана вирусной геморрагической лихорадкой, похожей на Эболу. Даже сегодня, когда пациентов лечат в современных медицинских учреждениях с применением новейших лекарств, от Эболы все равно умирает половина заразившихся. Если предположить, что дело обстояло именно так, то чума Киприана была бы особенно кровавой и смертоносной пандемией - даже по стандартам этой книги.

Пандемия привела к распаду римских границ: "Микробы были первой, невидимой волной атаки в великих вторжениях", по словам Харпера. Германские племена вновь пересекли Дунай. В битве при Абритусе в 251 году они убили императора Деция и его сына, а также уничтожили его армию. В середине 250-х годов пали и оборонительные линии на Рейне. Грабительские набеги проникали вглубь римской территории, доходя до Пиренейского полуострова, Эгейского моря, а в 260 году - до окрестностей Рима. Не менее опасная ситуация сложилась и на восточной границе, где на смену парфянам пришли гораздо более агрессивные сасаниды. Сасаниды напали на востоке именно потому, что знали: римская армия истощена болезнями. В 252 году они перешли Евфрат и захватили Сирию и Малую Азию. В 260 году они окружили римскую армию и взяли в плен императора Валериана. Некоторые исторические источники утверждают, что персидский вождь Шапур I использовал своего римского коллегу в качестве живого подножия, а затем распластал его и оставил себе в качестве трофея.

Римская империя также страдала от внутренних раздоров, когда один узурпатор за другим захватывал трон. В 260-х годах империя распалась на части. На западе Галлия, Германия, Британия и, на некоторое время, Испания отделились, образовав Галльскую империю. Несколько лет спустя провинции на Ближнем Востоке и в Северной Африке, а также большая часть Малой Азии перешли под контроль пальмирской царицы Зенобии. Политический крах сопровождался экономической катастрофой. Данные гренландского ледяного керна показывают, что добыча и обработка серебра в Европе достигла минимума за более чем 1000 лет в середине третьего века. Денежная система Рима рухнула. Древние номиналы, включая денарии, были переплавлены и прекратили свое существование. Более новый антониниан продолжал обращаться, но неоднократно обесценивался: в первой половине III века он содержал около двух граммов серебра на монету, но к 270 году этот показатель упал почти до нуля.

Римская империя сумела собрать себя по кусочкам после того, что стало известно как кризис третьего века. С 268 года императоры обеспечивали лояльность армии, выплачивая солдатам золотые премии при вступлении в должность, а затем каждые пять лет после этого. Отделившиеся территории были вновь завоеваны в 270-х годах. В течение следующего столетия Римская империя переживала новую эру политической и экономической стабильности, но ее облик претерпел значительные изменения. Стены, построенные вокруг Рима в 270-х годах, отражают его новую уязвимость; это были первые крупные оборонительные сооружения, возведенные в городе с конца четвертого века до н.э. Великая имперская столица больше не считала себя непобедимой. Но Рим становился все менее и менее важным для империи. В течение предыдущих 500 лет в римской политике доминировала денежная средиземноморская аристократия. С этого момента подавляющее большинство императоров были солдатами с дунайской границы; в течение следующих трех с половиной столетий три четверти римских императоров были выходцами из региона, составлявшего 2 процента римской территории. Будучи потомками легионеров, поселившихся на северной границе много веков назад, новые правители идентифицировали себя как римляне. Но большую часть времени они проводили на севере и почти не посещали Рим - настолько редко, что город перестал быть административной столицей империи. Вместо этого военные правители управляли из Милана и Равенны на севере Италии или из Никомедии на территории современной Турции.

Несмотря на то что Римской империи удалось пережить чуму Киприана и кризис третьего века, ущерб был нанесен. Рим погрузился в долгий, изнурительный и трансформационный кризис. Но самое долговременное влияние чумы было не политическим. Оно было религиозным. Пандемия превратила крошечную и малоизвестную иудейскую секту на периферии империи в крупную мировую религию, которая сегодня насчитывает 2,3 миллиарда приверженцев и составляет почти треть населения Земли.

Воскресение Христа

Первые два века после смерти Иисуса христианство было практически невидимым. Новый Завет сообщает нам, что утром в день вознесения на небо у Христа было 120 последователей, а к концу дня, благодаря проповеди Петра, их число достигло 3 000. Но этот экспоненциальный рост не продолжался. Еврейская община в Палестине не смогла массово принять христианство, и Церковь обратилась к привлечению язычников. К началу третьего века насчитывалось около 100 000 последователей, рассеянных по всей империи. Это составляет около 0,15 процента населения, что примерно соответствует доле сикхов в США сегодня и значительно меньше, чем в Великобритании (0,7 процента).

Несмотря на малочисленность, римские императоры жестоко преследовали приверженцев христианства. Первые нападения в масштабах империи произошли во время правления Марка Аврелия (161-80 гг.). Один из самых печально известных инцидентов произошел в 177 году в Амфитеатре Труа-Голь на территории современного Лиона, где на глазах у ревущей толпы последователей секты Иисуса растягивали на дыбе, варили на раскаленном железном стуле и разрывали на части львами. Затем гонения ослабли, но в середине третьего века возобновились вновь. В 250 году император Деций издал указ, согласно которому все жители империи, кроме евреев, должны были принести жертву римским богам в присутствии магистрата. Тем, кто выполнил задание, выдавался сертификат. В Египте их делали из папируса, и многие образцы сохранились до наших дней. Это был эффективный способ идентификации верующих в Иисуса, поскольку им не разрешалось поклоняться другим божествам. Затем видные члены христианской общины, включая папу Фабиана, были казнены за то, что не принесли жертву языческим богам. Не случайно два пика репрессий совпали с Антониновой и Киприановой чумой. Язычники считали, что присутствие новой религии не устраивает римских богов или изгоняет их, и поэтому христианство ответственно за повсеместные смерти и беспорядки.

Однако притеснения Церкви не возымели желаемого эффекта. В середине третьего века христианство внезапно становится массовым явлением. Свидетельства его роста можно найти в катакомбах Рима. Лишь несколько христианских погребальных камер датируются концом второго и началом третьего веков, но в третьей четверти третьего века их число массово возрастает. Также очевидно, что христианские имена становились все более популярными в некоторых частях империи. Например, от 15 до 20 процентов населения Египта, по-видимому, были христианами примерно в начале четвертого века. В 312 году император Константин принял христианство. Гонения прекратились, и римское государство стало поддерживать его новую религию. Например, воскресенье стало днем отдыха, а государственные деньги были выделены на строительство культовых сооружений, включая церковь Воскресения в Иерусалиме и базилику Святого Петра в Риме. Преемники Константина продолжали поддерживать христианство, и в 380 году оно стало официальной верой Римской империи. В то же время язычество переживало поразительный крах. Строительство храмов прекратилось в середине III века н. э., а после 259 года государство перестало обновлять реестр храмового персонала и имущества. Казалось, что греко-римские боги, игравшие главенствующую роль в жизни людей на огромной территории, начиная по крайней мере со времен Гомера, просто собрали вещи и ушли.

Как объяснить внезапное превращение христианства из маргинальной иудейской секты в популярную религию? Американский социолог Родни Старк утверждает, что инфекционные заболевания - важнейшая часть этой истории. Христианская вера взлетела до небес, потому что во время опустошительных пандемий, поразивших Римскую империю во втором и третьем веках нашей эры, она представляла собой более привлекательное и надежное руководство к жизни и смерти, чем язычество. Фактически, он заходит так далеко, что говорит: если бы не антониновская и киприановская чума, "христианство, возможно, никогда бы не стало такой доминирующей верой".

Одним из главных пунктов различий между старой и новой верой был вопрос о том, что произойдет после смерти. Иисус обещал вечную жизнь в раю, тогда как "язычники верили в непривлекательное существование в подземном мире". Затем встал вопрос о причинах возникновения пандемий: греко-римские боги были капризны, гневливы, равнодушны к человеческим страданиям, а иногда и откровенно жестоки. Помните, римляне верили, что Аполлон наколдовал чуму, от которой погибло 7 миллионов человек, чтобы наказать за проступки нескольких легкомысленных легионеров в середине второго века. В этой системе верований лучшим способом спастись от гнева Аполлона было попытаться отвести его гнев, совершив жертвоприношение или какую-то другую форму подношения. В отличие от этого, послание Иисуса о том, что трудности приносят искупление, было гораздо более обнадеживающим перед лицом повторяющихся разрушительных язв. Оно давало надежду и смысл, прямо обещая страждущим на земле лучшую жизнь в следующем мире.

Христианство давало еще одно более ощутимое преимущество перед язычеством. Традиционное римское общество не было лишено милосердия - например, в период расцвета государство бесплатно раздавало пшеницу, а затем хлеб 200 000 жителей имперской столицы, - но их божества не поощряли альтруизм. Поэтому, когда свирепствовала чума, люди со средствами - в том числе и Гален - бежали, а те, кто оставался, старались избегать общения с больными. Наблюдая за язычниками, епископ Дионисий Александрийский отмечал: "От самых дорогих они бежали или бросали их полумертвыми на дорогу". Христианство было другим. Верующие должны были проявлять свою любовь к Богу через добрые поступки по отношению друг к другу. В результате последователи Иисуса пытались гарантировать попадание на небеса добрыми делами в своей земной жизни. Дионисий описывает, как христиане заботились о больных во время чумы Киприана: "Не обращая внимания на опасность, они брали на себя заботу о больных, внимая каждой их нужде". Христиане смогли бы снизить смертность на две трети только за счет элементарного ухода за больными, такого как обеспечение пищей и водой. Тот факт, что многие христиане выжили, и то, что христиане смогли спасти язычников, брошенных своими семьями, обеспечило бы лучший материал для вербовки, о котором может попросить любая религия: чудеса.

Гиббон утверждает, что по мере роста христианской церкви она ослабляла империю изнутри, побуждая самых умных и храбрых римлян отказываться от гражданского долга и посвящать свою жизнь Богу - "последние остатки воинского духа были похоронены в монастыре". Хотя это отражает его стойкую пропросветительскую и антицерковную позицию, в таком объяснении упадка Западной империи, похоже, что-то есть. К концу четвертого века общее число священников, монахов и так далее было вдвое меньше численности армии, так что христианство значительно сокращало трудовые ресурсы. И примерно в это время, похоже, римское государство испытывало трудности с поиском новобранцев для армии - например, им пришлось снизить минимальный рост для абитуриентов и набирать все большее число варварских отрядов.

В начале пятого века, когда огромное количество готов было вытеснено из степи гуннами, а затем и сами гунны устремились на запад, некогда великая империя не выдержала натиска. В 410 году готский вождь Аларих возглавил трехдневный штурм Рима - впервые за 800 лет. Хотя малярия не помешала Алариху войти в великий город, она помешала ему насладиться славой своего достижения: болезнь убила его вскоре после этого. В середине пятого века Аттила Гунн бесчинствовал на римской территории. В 452 году его армия разрушила Аквилею. Весь Итальянский полуостров был беззащитен, но после того, как его войско было поражено разрушительной болезнью - скорее всего, малярией, - Аттила был вынужден отступить в сухую и высокую венгерскую степь. Неизвестно, почему оборонительный щит, веками отражавший вторжение армий, в конце концов дал трещину, но в 476 году Ромул Августул был свергнут Одоацером, солдатом, возглавившим федерацию германских племен и ставшим королем Италии. Это событие традиционно считается концом Западной Римской империи.

Еще долго после того, как Римская империя прекратила свое существование на западе, она продолжала процветать в богатых восточных провинциях. Константинополь стал имперской столицей в 324 году, и его население выросло в десять раз, с 30 000 до 300 000 человек. К середине VI века оно достигло примерно полумиллиона и стало больше, чем Рим. Как и в старой имперской столице, инфекционные заболевания создали защитное силовое поле вокруг новой. В 447 году землетрясение разрушило оборонительные сооружения Константинополя и оставило его незащищенным. Гунны подошли к городу, но были отправлены в бегство желудочно-кишечными жуками. По словам одного летописца, "того, кто был искусен в стрельбе из лука, болезнь кишок одолела - всадники на конях дремали и спали, и жестокая армия затихла". Константинополь стал узлом торговли, финансов и промышленности, переполненным людьми и товарами со всего известного мира. Египетское зерно, которое когда-то предназначалось для Рима, было перенаправлено туда. Между Александрией и новой столицей курсировало так много кораблей, что, как говорят, они создали искусственную полосу суши между двумя великими городами. Помимо продовольствия, корабли перевозили крыс и блох, которые принесли еще одну разрушительную, изменившую мир пандемию.

Нет Бога, кроме Бога

Божественная комедия Данте Алигьери - самое известное литературное изображение христианской загробной жизни. В своем путешествии по Аду, Чистилищу и Раю Данте-паломник встречает многих персонажей, с которыми мы познакомились в этой главе. По Инферно его ведет римский поэт Вергилий. В Первом круге Ада мы встречаем добрых и великих представителей греко-римской цивилизации, которые, будучи язычниками, не могут попасть в Рай. В Седьмом круге Ада, предназначенном для убийц и тиранов, Аттила Гунн и Александр Македонский вынуждены до конца вечности стоять по самые брови в реке кипящей крови. Затем Данте поднимается на гору Чистилище и попадает в Парадизо, где встречает множество добродетельных христиан, заслуживших место на небесах своими добрыми делами на земле. Среди них - Юстиниан, правитель Восточной Римской империи с 527 по 565 год, который изображен как защитник христианской веры и человек, вернувший город Рим под контроль Римской империи.

На первый взгляд, положительный образ Юстиниана у Данте вполне оправдан. В Константинополе он осуществил масштабную строительную программу, включавшую возведение Святой Софии, шедевра раннехристианской архитектуры, который и сегодня возвышается над центром Стамбула, хотя теперь и в виде мечети. В 532 году Юстиниан заключил "Вечный мир" со своим самым опасным врагом - персами. Он продлился до 540 года. Но это дало ему достаточно времени, чтобы вновь завоевать многие бывшие западные провинции империи, которые находились под контролем германских захватчиков. В 533-34 годах его византийская армия разгромила вандалов в Северной Африке. Они направили свои силы на контролируемый остготами Итальянский полуостров, быстро захватив Сицилию и Неаполь. В 536 году они захватили Рим, а в 540 году - Равенну. В 552 году византийцы отбили у вестготов южную Испанию. По мере того как провинции вливались обратно в империю, ее военная и финансовая мощь росла. Некоторое время казалось, что renovatio imperii удастся и римляне снова будут править всем средиземноморским миром.

Но после первого шквала побед мир природы словно сговорился подорвать усилия Юстиниана. Начиная с 536 года, несколько мощных извержений вулканов в Исландии выбросили пепел в атмосферу. Очевидцы в Константинополе сообщали о восемнадцати месяцах пасмурного неба и нелетной погоды. Следующее десятилетие стало самым холодным за последние 2000 лет, температура упала на 1,5-2,5 градуса Цельсия. В 541 году в Пелусии, расположенной на восточном краю дельты Нила, появилась смертельная инфекционная болезнь. Оттуда она распространилась в Александрию, а затем в Константинополь, где Юстиниан заболел, но сумел выжить. Первая пандемия продолжалась до 544 года и затронула весь римский мир и не только. Повторяющиеся волны опустошали Европу и Азию в течение следующих двух столетий.

В отличие от других опустошительных пандемий, поразивших греко-римский мир за предыдущие 1000 лет, которые можно было определить лишь приблизительно, основываясь на отрывочных сведениях, мы можем быть совершенно уверены, что чума Юстиниана была бубонной чумой. Это давно предполагалось на основании описаний симптомов очевидцами, в частности характерных опухших и болезненных лимфатических узлов или "бубонов". Но недавно диагноз был подтвержден следами ДНК Yersinia pestis в скелетах середины VI века, раскопанных на юге Германии, в Кембридже на Британских островах, в центральной и южной Франции и в Валенсии в Испании.

Бактерия, вызвавшая чуму Юстиниана, генетически мутировала где-то между бронзовым веком и пятым столетием. Эта адаптация позволила Yersinia pestis выжить в блохах. Более того, она заставляла блох чувствовать себя особенно голодными, поэтому они с большей вероятностью вонзали свои зубы, а точнее, рты, в кого-нибудь или что-нибудь. Таким образом, бактерия больше не передавалась от человека к человеку через зараженные капли, а могла попасть в кровь при укусе этих насекомых. Переносчиками блох были, прежде всего, черные крысы, которые впервые попали в Европу из Юго-Восточной Азии во втором веке до нашей эры и становились все более вездесущими в результате склонности римлян к перевозке и хранению огромного количества зерна, чтобы прокормить население. В течение десяти дней или около того все популяции крыс в районе умирали от чумы, а затем блохи переходили на людей.

С точки зрения бактерий чумы, люди и черные крысы являются второсортными хозяевами, так как склонны к быстрой смерти после попадания возбудителя в организм. Некоторые другие виды, в частности большие песчанки и сурки, обитающие в горных районах Центральной Азии, обладают частичной устойчивостью к Yersinia pestis. Их тела обеспечивают среду, в которой бактерии могут размножаться, не убивая хозяина. Это означает, что в то время как эпидемии чумы быстро сгорали в человеческих и крысиных популяциях, патогены могли выживать в песчанках и сурках в течение столетий или даже тысячелетий, прежде чем снова выплеснуться в крысиные, а затем и человеческие популяции, если позволяли условия.

Уильям Макнилл отмечает, что у кочевых народов, живших в степи, "были мифические объяснения, чтобы обосновать эпидемиологически обоснованные правила борьбы с риском заражения бубонной инфекцией от сурков". Они включали в себя табу на отлов или прикосновение к животным. Такие меры не всегда успешно останавливали распространение чумы. Древний анализ ДНК позволил идентифицировать кочевого гунна, умершего от штамма Yersinia pestis, похожего на тот, что вызвал чуму Юстиниана, в горах Тянь-Шаня в Центральной Азии во II веке до н. э. (Похоже, это не привело к большой вспышке заболевания, предположительно потому, что кочевой образ жизни гуннов означал, что болезнь убивала их до того, как они вступали в контакт с другими).

Когда в 430-х годах прошлого века климат стал заметно холоднее, песчанки и сурки в поисках пищи были вынуждены выходить за пределы своих традиционных мест обитания. Рано или поздно они должны были вступить в контакт с черными крысами, и зараженные блохи перепрыгивали с одного вида на другой. Когда это произошло, было неизбежно, что Yersinia pestis распространится по Северной Африке и Западной Евразии.

Приход чумы стал ударом молота по возрожденной империи Юстиниана. Византийский писатель Прокопий, ставший свидетелем первой волны эпидемии, описывает, как "весь человеческий род был близок к уничтожению". Он утверждает, что во время эпидемии в Константинополе ежедневно умирало 10 000 человек. Это вполне могло быть преувеличением, но суть ясна: вспышка была разрушительной. Эту картину подтверждает и другой известный очевидец, Иоанн Эфесский, христианский епископ, который был в Александрии, когда чума впервые разразилась в 541 году, а затем отправился по суше через Левант и Малую Азию в Константинополь. Он отмечает, что многие поселения "остались совершенно без жителей", стада сельскохозяйственных животных одичали, а урожай остался гнить на полях. По оценкам Иоанна, в Константинополе погибло от 250 000 до 300 000 человек из полумиллионного населения.

В то время как чума прокатилась по Европе, Восточная Римская империя с трудом находила достаточное количество мужчин для пополнения своей армии. Отчасти это было вызвано истощением населения, но также и тем, что сокращение налоговой базы вынудило Юстиниана отменить золотой бонус, который регулярно выплачивался для обеспечения верности легионеров на протяжении последних 200 лет. До чумы общая численность византийской армии составляла около 350 000 человек, и нередко на поле боя одновременно выходили 25 000-30 000 солдат. Через несколько десятилетий после первого удара чумы армия насчитывала 150 000 человек и с трудом набирала 10 000 солдат для сражения. Начиная с 560-х годов Восточная Римская империя вновь начала терять западные провинции, которые она только-только отвоевала, под натиском варварских захватчиков. Лангобарды сократили контролируемые римлянами территории в Италии, славяне и авары вторглись на Балканы, вестготы завоевали римскую провинцию Испанию, а берберы захватили большую часть сельской местности в Северной Африке.

Греко-римляне и персы были главными державами в Западной Евразии с тех пор, как более 1000 лет назад Эллинская лига под предводительством спартанцев успешно разгромила нашествие Ксеркса. С тех пор различные итерации этих двух великих империй неоднократно воевали друг с другом, но ни одна из сторон никогда не была способна нанести нокаутирующий удар. Начало седьмого века стало особенно бурным периодом в их отношениях. Поначалу сасаниды, которые теперь контролировали Персию, успешно боролись с ослабленными чумой византийцами. В 614 году они захватили Иерусалим и большую часть Ближнего Востока, взяв в качестве трофея реликвию Истинного Креста - крест, на котором якобы был распят Иисус; между 618 и 621 годами они завоевали Александрию и провинцию Египет, которая обеспечивала Константинополь большей частью зерна. Сасаниды даже осадили имперскую столицу в 626 году, но не смогли ее захватить. Затем, в 627 году, ситуация изменилась: сасаниды пострадали от эпидемии, которая, как говорят, убила половину населения, включая императора Шероя, давшего чуме свое имя. В следующие несколько лет византийцы отвоевали Иерусалим и крест, а затем вновь завоевали Александрию и остальной Египет.

Волна за волной болезни обрушивались на восточных римлян и персов, и обе империи становились все слабее. Пророк Мухаммад с интересом наблюдал за происходящим из Медины. В войнах между христианскими восточными римлянами и зороастрийскими сасанидами он видел отражение своей собственной борьбы за распространение монотеистической веры среди политеистических язычников Аравийского полуострова. История Каабы, небольшого кубического здания, расположенного в Мекке, иллюстрирует, насколько сильно Мухаммад преобразовал этот регион. В доисламской Аравии в ней находился космополитический список из 360 божеств, включая версию богини, которую египтяне называли Исидой, греки - Афродитой, а римляне - Венерой; Иисуса и Деву Марию; а также Хубала, сирийского бога луны. К моменту своей смерти в 632 году Мухаммеду удалось обратить регион в ислам, впервые объединив разрозненные племена, которые продолжали посещать Каабу, чтобы поклоняться единому истинному Богу. Но в следующие несколько десятилетий влияние новой веры распространилось далеко за пределы Аравийского полуострова.

В 630-х и 640-х годах арабские армии мусульман пронеслись по богатым и густонаселенным римским провинциям на Ближнем Востоке и в Северной Африке. Священный город Иерусалим был захвачен в 637 году. Александрия, великий центр греческой культуры, пала в 641 году. Эти территории так и не были возвращены константинопольским правителям, хотя они продолжали контролировать значительно уменьшившуюся Византийскую империю до 1453 года. Арабы также расширялись на восток, в Месопотамию и Персию. К началу 650-х годов сасаниды были полностью разгромлены, и Персидская империя прекратила свое существование. В течение нескольких десятилетий Рашидунский халифат контролировал территорию, простиравшуюся от нынешнего Алжира до Пакистана и от Черного моря до Индийского океана. В течение следующих 100 лет исламская империя еще больше разрослась под властью халифата Омейядов. Ибн Халдун, арабский историк XIV века, считал это расширение чудесным, и нетрудно понять, почему. Но есть ли более прозаическое объяснение?

Идеи Мухаммада сыграли важную роль в объединении разрозненных народов Аравийского полуострова. В то время, когда чума, а также войны и изменение климата, похоже, убедили многих людей в неизбежности конца света, ключевое послание ислама - "поклоняйтесь единому Богу, ибо Час близок" - должно было быть привлекательным. Но религиозная доктрина не может объяснить взрывное возникновение Аравийской империи, поскольку большинство жителей завоеванных римских провинций и сасанидских территорий не сразу обратились в ислам. По этой причине британский писатель Тим Макинтош Смит описывает ранние халифаты как растущие, как суфле. Христианским, иудейским и зороастрийским общинам разрешалось сохранять свои традиции при условии, что они платили налоги и уважали политическую власть новых завоевателей. Фактически, большинство подданных халифата продолжали следовать христианству и зороастризму в течение нескольких столетий. Сирия-Палестина стала мусульманским большинством только в двенадцатом веке, а Египет - в четырнадцатом. Фактически, значительная часть населения Верхнего Египта, гор Леванта и северной Месопотамии оставалась христианской вплоть до двадцатого века.

Создание Аравийской империи стало результатом серии поразительных военных побед над опустошенными чумой византийцами и сасанидами. На юге и западе Аравийского полуострова многие жители, в том числе и Мухаммад, жили в постоянных поселениях. Но большую часть населения составляли кочевники-бедуины. Говоря о происхождении слова "араб", Макинтош Смит отмечает, что "на протяжении большей части известной истории это слово, как правило, означало племенные группы, живущие вне досягаемости оседлого общества... безусловно, именно такими они были на протяжении большей части второго тысячелетия нашей эры". Следовательно, регион был гораздо менее подвержен болезни, которую распространяли крысы-блохи, а Римская и Персидская империи были ослаблены не только в абсолютном выражении, но и относительно новых мусульман и объединенных арабов.

Когда мусульманские армии действовали на вновь завоеванных территориях, они тоже начали страдать от вспышек чумы. Первой крупной вспышкой, поразившей Арабскую империю, стала чума Амваса в 638-39 годах, от которой в Сирии погибло огромное количество людей - как захватчиков, так и местного населения. Последовавшие за этим беспорядки способствовали упадку халифата Рашидунов и, после десятилетия междоусобиц, возвышению династии Омейядов в 661 году. Но арабские полководцы усвоили, что в случае эпидемии безопаснее всего выводить войска из города в изолированные горные или пустынные районы, пока опасность не минует. Точно так же халифы династии Омейядов во время эпидемии чумы удалялись во дворцы в пустыне и жили как бедуины.

Распространение арабских мусульманских армий по большей части Старого Света было необычайным. Менее чем через 100 лет после смерти Мухаммеда халифат Омейядов возглавил империю, простиравшуюся от Атлантики до северной Индии и западной границы Китая. Она контролировала огромные территории, завоеванные Александром Македонским в Азии, без алкоголя и жестокого насилия, а также более половины Римской империи. Именно в этот момент большая часть Старого Света приняла современный облик. Хотя мусульманские правители Испании были окончательно побеждены в 1492 году, новая цивилизация, возникшая в седьмом и восьмом веках, в той или иной форме дожила до наших дней. Без смертоносного воздействия Yersinia pestis почти невозможно представить, что ислам расцвел бы из секты с небольшой группой последователей в Хиджазе до крупной религии, которую исповедует почти четверть населения Земли, или что арабский язык превратился бы из языка нескольких пустынных племен в язык, на котором сегодня говорит почти полмиллиарда человек по всей Северной Африке и Ближнему Востоку.

Экспансия арабских армий сыграла важную роль в формировании современного мира далеко за пределами завоеванных ими территорий. Со времен pax Romana Средиземноморье было главным маршрутом, по которому люди, товары, идеи и микробы текли с более развитого Востока в северо-западную Европу. С разрушением Восточной Римской империи эта артерия была перерезана. Известный бельгийский историк Анри Пиренн знаменито утверждал, что без Мухаммеда Карл Великий был бы немыслим. Политический вакуум в северо-западной Европе в конечном итоге привел к возникновению нового порядка, в котором преобладали мелкие королевства, феодалы и процветающие города-государства, но в то же время объединенные своей христианской идентичностью в противовес своим мусульманским соседям на юге и востоке.

Глава 4. Средневековые чумы

Потом пришла чума. Она опустошила Европу. Но, несмотря на хаос, который она принесла, она оказала услугу Западу. Она гарантировала, что в поколениях после 1348 года Европа не просто продолжит модель общества и культуры XIII века.

-Дэвид Херлихи

Тишина на небесах

Фильм Ингмара Бергмана "Седьмая печать" (1957) рассказывает о рыцаре и его оруженосце, которые возвращаются домой в Швецию после десяти лет войны в Святой земле и застают свою страну опустошенной Черной смертью. В начале фильма, в одном из самых знаковых образов в истории кино, главный герой сталкивается с чернокудрой, белолицей персонификацией Смерти, которая пришла за ним. Но Антониус Блок не готов к смерти, поэтому, чтобы отсрочить неизбежное, он вызывает своего обидчика на партию в шахматы. Смерть соглашается, и игра продолжается в разных местах во время насыщенного событиями путешествия Блока по опустошенной чумой сельской местности к его замку.

В течение следующих девяноста минут зрители наблюдают одну шокирующую сцену за другой: в церкви Блок пытается признаться в своих сокровенных тайнах, включая шахматный ход, который спасет ему жизнь, но, проговорив некоторое время, понимает, что по ту сторону экрана стоит не священник, а Смерть; на костре сжигают молодую женщину, обвиненную в сексе с дьяволом ; Жалкая процессия флагеллянтов-мазохистов проходит мимо, вопя, когда их бьют кнутом; а проповедник, который десятью годами ранее увещевал Блока присоединиться к крестовому походу, пойман за ограблением трупов и угрозой изнасиловать молодую немую женщину. В конце концов Смерть побеждает в шахматной партии и объявляет, что когда он в следующий раз встретится с Блоком, это будет в последний раз. Рыцарю удается добраться до своего замка. Пока он ест со своей свитой, его жена читает отрывок из книги Откровения, давший название фильму: "Когда Он снял седьмую печать, на небе воцарилась тишина, длившаяся около получаса". Затем Смерть прерывает их и уводит.

В "Седьмой печати" много исторических неточностей, и это не только размышление о потере веры самим Бергманом, но и нечто большее. Тем не менее, в фильме четко переданы некоторые ключевые черты "Черной смерти", такие как разрушение социальных норм и постоянная угроза, исходящая от чумы, на которую не так тонко намекает шахматный матч Блока. Не случайно фильм был снят в 1950-х годах, в десятилетие, которое было отмечено разрушениями Второй мировой войны и Холокоста, а также повсеместным страхом, что холодная война перерастет в ядерный апокалипсис. Для Бергмана вспышка чумы, поразившая Европу в середине XIV века, стала очевидной метафорой атмосферы экзистенциального раздражения и предчувствия, в которой он жил. Другие тоже нашли эту связь. Американский историк Барбара Такман не только описывает 1300-е годы как "жестокий, мучительный, недоумевающий, страдающий и распадающийся век", в котором "не было ощущения уверенного будущего", но и утверждает, что это было "далекое зеркало" нашего собственного беспокойного времени.

Несмотря на параллели между XIV веком и современностью, между ними есть, как это ни очевидно, огромные различия. После упадка Римской империи в Западной Европе возникло феодальное общество, в котором лорды и рыцари управляли сельской местностью из своих замков. Эта система препятствовала технологическим инновациям, поэтому со времен Римской империи уровень жизни широких масс, трудившихся на полях, практически не повысился. Католическая церковь не только учила последователей беспрекословно принимать ее доктрину, но и жестоко наказывала каждого, кто отступал от нее. А в сознании средневековых европейцев сердце христианской цивилизации по-прежнему билось на юге и востоке, в Константинополе и - по крайней мере, в народном воображении - в Иерусалиме. Когда различные римские папы призывали христиан взять в руки оружие и отвоевать Святую землю, десятки тысяч мужчин, женщин и детей с энтузиазмом откликались на этот призыв.

Людям, жившим в начале 1300-х годов, могло показаться, что общество будет существовать в таком виде до конца времен. Но если перенестись на 700 лет вперед, то в политическом, социальном и экономическом плане Европа несравненно изменилась. На смену застойному феодализму пришла капиталистическая система, для которой характерны постоянный поиск прибыли и, казалось бы, неумолимый рост. Подавляющее большинство людей теперь живет в городах и поселках. В большинстве стран региона власть католической церкви ослабла перед лицом вызовов со стороны протестантизма, а в последнее время и секуляризма. Окончательная потеря не только Иерусалима, но и Константинополя и большей части Восточной Римской империи, а также колонизация Америки и статус США как лидера западного мира привели к тому, что душа Европы все больше смещается на север и запад.

Как объяснить упадок средневековой Европы и возникновение современного мира? Черная смерть сыграла решающую роль, запустив серию событий, которые на протяжении нескольких столетий привели к этой трансформации. По словам одного историка, она стала "великим водоразделом в средневековой истории", благодаря которому "Средневековье станет средней, а не заключительной фазой развития Запада".

Зима наступает

Период между 1000 и 1300 годами историки называют Высоким Средневековьем, а метеорологи - Средневековым теплым периодом. Более длинное и теплое лето повысило урожайность сельскохозяйственных культур, и население переживало бум. Феодальные общества поглотили растущее население, но они добились этого за счет увеличения площади обрабатываемых земель, а не за счет повышения производительности сельского хозяйства. Леса вырубались. Болота осушались. Люди переселялись на возвышенности, которые раньше не были пригодны для земледелия. Властители колонизировали новые регионы на краю континента: например, германские юнкеры продвигали на восток через Эльбу, а польские шляхтичи - в Евразийскую степь на территории нынешней Украины. По мере роста населения росли и города. Городские ремесленники и купцы объединялись в гильдии, которые удовлетворяли растущий спрос феодалов на оружие и предметы роскоши, особенно текстиль. Именно в этот период были построены многие из великих готических соборов - например, Нотр-Дам был заложен в 1163 году. Старейший университет в Европе был основан в Болонье в 1088 году. Примерно в это же время появились университеты в Оксфорде и Париже. Но поскольку сельское хозяйство не стало более продуктивным, городское население увеличилось в абсолютных цифрах, но не выросло в процентном отношении к общей численности населения.

Затем, в конце тринадцатого века, мир вступил в так называемый Малый ледниковый период. Он начался с извержения вулкана на острове Ломбок в нынешней Индонезии, самого мощного за последние 7000 лет. Огромное количество пепла, выброшенного в атмосферу, заслонило солнце. Лето стало более прохладным и коротким, а зима - более долгой и суровой. 1315 год, похоже, был особенно неудачным. Все лето почти непрерывно шли дожди. Урожай гнил в земле. Урожаи не удавались. Когда 10 августа Эдуард II остановился в Сент-Олбансе, он не смог найти хлеб, чтобы накормить свою свиту. По словам одного летописца, урожай винограда был настолько плохим, что "во всем королевстве Франция не было вина". Другой отмечал, что бедняки ели собак, кошек, птичий помет и даже собственных детей. Так называемый Великий голод продолжался до 1317 года и убил примерно десятую часть населения северо-запада Европы. В течение следующих нескольких десятилетий климат стал холоднее, и урожай не удался еще несколько раз.

В течение двух столетий после чумы Юстиниана (541-49 гг.) Yersinia pestis вызывала повторяющиеся эпидемии в Европе, на Ближнем Востоке и в Северной Африке. Затем более 500 лет не было зарегистрировано ни одной вспышки чумы. Но бактерии не исчезли полностью. Они продолжали выживать среди песчанок и сурков в горах Центральной Азии. Когда климат изменился, эти дикие грызуны снова вышли из своих изолированных местообитаний, и началась первая крупная вспышка чумы за последние полтысячелетия.

Распространению чумы по евразийскому континенту способствовали благоприятные геополитические условия. К XIII веку Чингис Хан и его наследники создали одну из крупнейших империй в истории. Она охватывала не только Китай, но и большую часть Центральной Азии, а также территорию современных России, Ирана и Ирака. Продвижению патогена по евразийскому континенту способствовала стабильность, которую монголы принесли на континент. Во время так называемого pax Mongolica Дальний Восток был связан с Черным морем сетью относительно безопасных и хорошо обслуживаемых маршрутов, которые составляли Шелковый путь. Примерно в это время Марко Поло отправился из Венеции в Ксанаду, надеясь наладить торговые связи и обратить в христианство Кублай-хана, внука Чингиза. Поло должен был делить дороги со всевозможными другими путешественниками, включая гонцов, способных преодолевать 160 километров в день, тихоходные караваны, перевозящие свои товары, и армии, марширующие туда и обратно.

Самое раннее генетическое свидетельство чумы XIV века получено из бактерий Yersinia pestis в зубах семи человек, умерших в конце 1330-х годов в Кыргызстане, Центральная Азия. Сохранившиеся исторические свидетельства показывают, что Китай был поражен серией эпидемий в 1331-34, 1344-46 и затем в течение 1350-х годов. Согласно императорским записям, они были опустошительными. Сообщается, что в результате вспышки эпидемии в северо-восточной провинции Хэбэй в 1331 году погибло 90 % ее жителей. Население Китая рухнуло, сократившись с примерно 125 миллионов в начале XIV века до 65 миллионов в конце, хотя войны и наводнения также внесли свой вклад в число погибших. Мы не можем точно сказать, какой именно возбудитель вызвал эти эпидемии, поскольку официальные отчеты не описывают симптомы, но и время, и высокая смертность указывают на Yersinia pestis. Уильям Макнилл предполагает, что чума стала ключевым фактором политической нестабильности, поразившей Китай в середине XIV века. Кульминацией стало падение Великого Юань - потомков Чингисхана - и возникновение династии Мин, которая захватила власть в 1368 году.

В 1340-х годах Yersinia pestis проделала путь по Шелковому пути в Европу. Считается, что чума попала на континент через Каффу (ныне Феодосия), торговую станцию на Черном море, которую генуэзские купцы купили в конце XIII века у ханства Золотой Орды - части Монгольской империи, господствовавшей в Западной Евразийской степи. Каффа, где находился крупнейший в регионе рынок рабов, где генуэзские торговцы покупали людей, захваченных в регионе к северу от Черного моря, и переправляли их в Европу, на Ближний Восток и в Северную Африку, была одним из ключевых звеньев между монгольской территорией и Средиземноморьем. Предположительно, итальянские купцы заразились чумой осенью 1346 года, когда монгольские солдаты осадили Каффу и катапультировали трупы жертв чумы через городские стены. Эта история является апокрифической, но это не помешало некоторым ученым считать ее первым случаем биологической войны. [14] Когда зима закончилась, генуэзцы бежали на запад на своих кораблях и привезли с собой чуму. Летом 1347 года Черная смерть достигла Константинополя, откуда ее перевезли во все крупные портовые города Средиземноморья, откуда она распространилась по всей Европе, а также на Ближнем Востоке и в Северной Африке.

Весной 1348 года чума опустошила Итальянский полуостров. Одно из самых известных свидетельств очевидцев Черной смерти можно найти во вступлении к "Декамерону" Джованни Боккаччо, сборнику 100 пикантных рассказов флорентийского писателя, рассказанных десятью обеспеченными молодыми женщинами и мужчинами, укрывшимися на сельской вилле, спасаясь от моровой язвы. Развлекательная двухнедельная жизнь тосканцев в сельской местности резко контрастирует с шокирующими сценами, происходящими в стенах многолюдного города, из которого они сбежали. Боккаччо описывает, как его родной город был охвачен смрадом смерти: люди падали замертво на улицах, а тела оставались гнить в домах. Чтобы передать масштаб трагедии, он описывает, что за несколько недель умерло более 100 000 жителей - больше, чем, по его мнению, жило во Флоренции до прихода чумы. Аньоло ди Тура, летописец из соседней Сиены, рассказывает, что ему пришлось своими руками похоронить всех пятерых своих детей. С большинством умерших не обращались так достойно. Другой очевидец из Флоренции писал, что тела бросали в братскую могилу, засыпали землей, добавляли еще тела, а затем землю, "как делают лазанью со слоями макарон и сыра".

Вскоре после этого Черная смерть добралась до Авиньона на юге Франции, куда папы римские были сосланы на протяжении большей части XIV века. Тела пришлось выбрасывать в реку Рону, пока не были вырыты и освящены огромные новые кладбища. По совету Ги де Шолиака, папского врача, Климент VI удалился в свои покои, никого не видел и провел весь день и ночь между двумя большими кострами - что было совсем нелишним для провансальской весны и лета. Он выжил, потому что пламя нечаянно удержало крыс на расстоянии. К июню "Черная смерть" достигла Парижа, Низких стран и Англии. Оттуда она распространилась по всей Северной Европе. Казалось, наступил конец света: францисканский монах из Килкенни (Ирландия), умерший от чумы, оставил в своей хронике пустые страницы и послание на случай, если "кто-либо из детей Адама сможет избежать этой язвы и продолжить начатое дело". Под этим кто-то добавил постскриптум, датированный 1349 годом: "похоже, автор умер здесь".

Петрарка, друг Боккаччо и поэт эпохи Возрождения, заметил, что ситуация настолько ужасна, что будущие поколения "будут смотреть на наше свидетельство как на басню". Но это не так. Опустошение было подтверждено учеными, которые кропотливо прочесывали средневековые переписи, налоговые отчеты и манориальные регистры, чтобы точно подсчитать количество погибших. Их выводы подтверждают свидетельства очевидцев о массовых смертях. По оценкам норвежского историка Оле Бенедиктоу, в период с 1346 по 1353 год от чумы умерло примерно 60 процентов населения Европы - то есть около 50 миллионов из 80 миллионов человек. Анализ ледяного керна, пробуренного в Швейцарских Альпах, показывает, что в эти годы из воздуха исчез свинец. Во время Черной смерти не велась добыча серебра. Похоже, что экономика просто остановилась.

Большинство людей, похоже, винили в происходящей вокруг них бойне примерно то же, что и древние греки и римляне. Черную смерть многие считали формой божественного наказания, хотя и не было ясно, за что именно. Медицинский факультет Парижского университета, самого престижного учебного заведения в Европе, утверждал, что разрушения были результатом зловещего соединения Сатурна, Юпитера и Марса, которое произошло в час дня 20 марта 1345 года. Это соответствовало идее о том, что чума была волей Бога, поскольку звезды считались инструментами, с помощью которых Его воля воплощалась на земле. Считалось, что смещение планет вызвало выброс вредных газов - возможно, после землетрясения, - которые затем прокатились по Европе с востока. Это понимание прослеживается в творчестве Шекспира, у которого Тимон Афинский проклинает Алкивиада, вручая ему золото: "Будь как планетарная чума, когда Jove [Юпитер] / Повесит свой яд / В больном воздухе над каким-нибудь городом". Однако существовало и не менее абсурдное, но гораздо более мрачное объяснение источника Черной смерти.

Игра в вину

В 1998 году археологи из Эрфурта, небольшого городка в центральной Германии, обнаружили клад весом почти 30 килограммов, спрятанный в стене подвала. Он состоял из более чем 3 000 серебряных монет, четырнадцати серебряных слитков, искусно украшенных серебряных кубков и более 700 золотых и серебряных украшений. Самое красивое изделие - золотое обручальное кольцо в форме миниатюрной готической башни с надписью "Мазл Тов" на иврите на крыше. В сокровищницу также входит единственный сохранившийся средневековый косметический набор, включающий в себя щипчики для чистки ушей, пинцет и флакончик для духов, сохранивший различимый запах.

Эрфуртский клад был найден в доме, где в середине XIV века жил со своей семьей еврейский купец Кальман фон Вихе. Вероятно, он спрятал ценности в подвале незадолго до 21 марта 1349 года, когда еврейский квартал города подвергся нападению разъяренной толпы. Предположительно, фон Вихе надеялся вернуть ценности, когда все успокоится, но был убит вместе со всей еврейской общиной Эрфурта. Его имущество оставалось ненайденным почти 650 лет, и к тому времени его потомки были прогнаны через полмира жестокими угнетателями и стали жертвами одних из самых позорных событий в истории человечества.

Эрфуртская резня была далеко не единичным случаем. Оргия насилия началась в северной Испании и южной Франции весной 1348 года, якобы потому, что язычники считали еврейские общины источником Черной смерти. Летом и осенью 1348 года несколько евреев во французских Альпах признались - правда, после пыток на дыбе - что вызвали чуму, отравив колодцы. Подобные слухи распространялись по немецкоязычному миру быстрее, чем сама болезнь, и так же распространялись нападения на еврейские общины. Эти теории заговора, похоже, получили широкое распространение. Городской совет Страсбурга обратился с письмом в близлежащие города, чтобы узнать, правдивы ли обвинения в отравлении колодцев. Из девятнадцати ответов, хранящихся в муниципальных архивах Страсбурга, только один выражает скептицизм. Это, по-видимому, было воспринято как знак к действию. В День святого Валентина 1349 года 2000 евреев города были насильно проведены по городу, толпы людей срывали с них одежду в надежде найти золото, вшитое в подкладку, а затем сожгли до смерти.

Очевидцы рассказывают о серии ужасающих нападений. Еврейская община Майнца, возможно, самая большая и богатая в Европе, сумела отразить первое нападение и убила 200 нападавших. Но на следующий день толпа вернулась с подкреплением и уничтожила все 3 000 человек. В городах Ганзы на севере евреев замуровывали в домах и оставляли голодать. Еврейская община в Эсслингене на юго-западе решила не ждать своей участи, а запереться в синагоге и поджечь ее. Как язвительно замечает Филипп Циглер, "это любопытное и несколько унизительное отражение человеческой природы, что европеец, ошеломленный тем, что было, вероятно, величайшим природным бедствием, когда-либо обрушившимся на его континент, отреагировал, пытаясь соперничать с жестокостью природы в отвратительности своих собственных рукотворных злодеяний".

В 1348 году папа Климент VI издал две папские буллы, которые указывали на фундаментальные недостатки клеветы на отраву: Евреи умирали в тех же количествах, что и язычники в континентальной Европе, и чума также опустошала Англию, которая изгнала свою еврейскую общину в 1290 году. Патриарх осудил тех, кто участвовал в нападениях на евреев, как "обольщенных этим лжецом, дьяволом", и пригрозил им отлучением от церкви. Но его вмешательство имело ограниченный эффект. Самый могущественный светский лидер Европы Карл IV, император Священной Римской империи и король Богемии, поощрял насилие. [*1] Он предложил архиепископу Трирскому имущество тех евреев в Эльзасе, "которые уже были или еще могут быть убиты", и пообещал маркграфу Бранденбургскому три лучших дома в Нюрнберге, "когда там произойдет очередная резня евреев". Местная политическая элита тоже воспользовалась ситуацией. В Кельне еврейская собственность была поделена между городским советом и архиепископом, а вырученные средства пошли на благоустройство собора и строительство новой ратуши. В Аугсбурге человек, открывший городские ворота перед нападавшими извне, - бюргермайстер Генрих Портнер - был сильно задолжал еврейским ростовщикам. После резни в живых не осталось никого, кто мог бы собрать причитающиеся деньги.

К тому времени, когда в 1351 году насилие утихло, на евреев Европы было совершено около 350 нападений. Шестьдесят крупных и 150 мелких общин были уничтожены. Многие евреи, которым удалось пережить двойной удар чумы и преследований, бежали в Восточную Европу - регион, где до того времени еврейское население было незначительным. Казимир Великий из Польши предложил переселенцам защиту в своем обширном королевстве, которое охватывало не только современные Польшу и Литву, но и недавно колонизированные земли на территории нынешней Украины. Современные сплетники предполагали, что Казимир хорошо относился к этим беженцам, потому что его любимой любовницей была еврейка по имени Эстерка. Правда менее романтична: он стремился извлечь выгоду из предполагаемого опыта беженцев в денежном кредитовании и торговле на дальние расстояния.

Иммигранты селились в штетлах - еврейских рыночных городах, которые росли рядом с сельскохозяйственными поместьями. В течение следующих нескольких столетий они обеспечивали относительно безопасную среду, в которой процветала их культурная, интеллектуальная и религиозная жизнь. К концу XVIII века Речь Посполитая была поглощена империями Романовых, Габсбургов и Пруссии. Около трех четвертей польско-литовских евреев теперь жили в России. С самого начала они столкнулись с дискриминацией и притеснениями - "погром" является заимствованным русским словом. Метафора Скрипача на крыше - "пытается выцарапать приятную простую мелодию, не сломав себе шею" - призвана передать тяжелое положение еврейских общин в Палеополе. Шолем Алейхем, чьи рассказы легли в основу бродвейского мюзикла, и Марк Шагал, чьи картины послужили вдохновением для названия, свидетельствуют о том, как еврейская культурная жизнь продолжала процветать в штетлах в начале двадцатого века.

Возвращение чумы

Если бы в середине XIV века на Европу обрушилась всего одна сокрушительная вспышка чумы, европейские общества оправились бы и вернулись к нормальной жизни в течение нескольких поколений. Увы, Черная смерть не была отклонением. В течение следующих двух столетий чума появлялась снова и снова, поскольку Yersinia pestis была вновь завезена в Европу из гор Центральной Азии, где она продолжала циркулировать в популяциях диких грызунов. Именно повторяющийся характер чумы сделал ее столь разрушительной и в итоге вызвал столь глубокие социальные, политические и экономические изменения. Вторая вспышка чумы в 1361 году унесла жизни, возможно, 20 процентов населения, но среди молодых людей, которые не жили десятилетием ранее и поэтому не успели выработать иммунитет, смертность не отличалась от первой эпидемии. Петрарка сетовал, что первая Черная смерть была "только началом нашего траура". Чума возвращалась каждые несколько лет на протяжении всего XIV и XV веков. После 1500 года эпидемии стали менее частыми и масштабными, но они продолжали приносить вред. Записи из итальянских городов дают нам подробное представление об ущербе. В 1629-30 годах чума унесла треть населения Венеции, чуть меньше половины населения Пьяченцы и почти две трети населения Вероны. Другая эпидемия в 1656-57 годах убила половину жителей Неаполя и Генуи. Демографический шрам, оставленный волной за волной чумы, был глубоким и неизгладимым. Население вернулось к уровню 1300 года только в XVI веке в Италии и Франции, в XVIII веке в Англии и в XIX веке в Египте, который в то время был частью Османской империи.

Итальянские города-государства стали первыми общинами, принявшими меры по защите от чумы. Начиная с 1370-х годов все корабли, желающие войти в Венецию, должны были ждать на близлежащем острове Сан-Лаццаро, пока санитарные судьи не дадут команде разрешение на высадку. Со временем срок ожидания стал стандартным и составлял сорок дней - слово "карантин" происходит от итальянского quaranta - сорок дней. Продолжительность была определена не на основе научных наблюдений, а в соответствии с Библией. Несмотря на это, сорок дней были эффективны, потому что это было больше времени, чем требовалось для развития симптомов у людей. Корабли, людей и товары держали в лазаретах или карантинных пунктах на островах вдали от портового города, пока не заканчивался срок карантина. Венеция построила первый постоянный лазаретто в начале XV века. Как уже отмечалось выше, время от времени вспышки заболевания все же случались , но карантин был признан эффективным средством защиты здоровья населения и был принят во всей Западной Европе.

Другой важной мерой борьбы с заразой было ограничение сухопутного передвижения с помощью санитарного кордона. Во время "черной смерти" это стало осуществляться на разовой основе: дружинники, движимые страхом и подозрением к чужакам, отказывали незнакомцам, которые хотели попасть в их город, поселок или деревню. В конце концов стратегия стала регулярной, строго применяя ту же логику, что и при установлении карантинов на сухопутных границах. До сих пор видны части стены "Le Mur de la Peste", построенной во время Великой марсельской чумы в 1720 году, чтобы остановить перемещение людей между городом и внутренними районами. Самый выдающийся пример санитарного кордона был построен на восточной границе империи Габсбургов, чтобы остановить перенос болезни по суше с территории, контролируемой Османской империей. Он действовал с 1710 по 1871 год вдоль 1600-километровой военной границы, простиравшейся от Адриатики до Трансильванских гор. В периоды повышенной тревоги люди, желающие проехать с востока на запад, должны были находиться в течение сорока восьми дней в карантинных учреждениях, расположенных на официальных пограничных переходах. Любой, кто был пойман при попытке избежать заключения, рисковал быть приговоренным к смерти через расстрел.

Введение таких правил, как карантин и санитарный кордон, в позднесредневековых обществах имело значение далеко за пределами здравоохранения, поскольку распространяло государственную власть на те сферы человеческой жизни, которые ранее не были подвластны политической власти. Мишель Фуко рассматривал смещение акцента государства с контроля над территорией на управление телами людей как ключевую особенность современного мира. (Во время пандемии Ковид-19 изоляторы и другие ограничения на передвижение вызывали споры именно потому, что они так ярко демонстрировали огромную власть современного государства над нашими жизнями). Однако с точки зрения общественного здравоохранения совместные усилия карантинов и санитарных кордонов дали результат. Последние крупные эпидемии чумы в Западной Европе произошли в первой половине XVIII века: в 1720-21 годах в Марселе и его окрестностях погибло 100 000 человек, а в 1743 году в Мессине (Сицилия) - 48 000. Регулярные вспышки чумы продолжали поражать Османскую империю до середины XIX века. Но наибольшее влияние Yersinia pestis на Анатолию и Ближний Восток оказала сразу после Черной смерти.

Новые варвары

Рассказы о последнем, успешном штурме Константинополя османами в 1453 году напоминают сцену из захватывающего боевика. Турецкие пушки били по городским стенам. Столицу осаждала 60-тысячная армия, вдвое превышавшая ее население. Последний византийский император, еще один Константин, имел под своим началом всего несколько тысяч греческих и итальянских солдат, но отказался сдаться. Те, кто не мог сражаться, собрались в храме Святой Софии и молили Деву Марию заступиться и спасти Константинополь, как она якобы сделала в восьмом веке, когда на него напала династия Омейядов. Когда пушки наконец пробили брешь в крепостных стенах, нападавшие ворвались внутрь. Константин и его свита устремились к ним, обнажив мечи, в тщетной попытке остановить натиск. Больше его не видели. После трех дней грабежа султан Мехмед II въехал в новую османскую столицу на белом коне.

В предыдущей главе мы увидели, как на протяжении нескольких веков пандемии ослабляли Римскую империю и укрепляли так называемые варварские общества на границах империи, где условия были не столь благоприятны для распространения инфекционных заболеваний. К Средним векам бывшие варвары - в первую очередь различные германские племена и арабы - жили в густонаселенных и хорошо связанных между собой государствах. Поэтому смертность от Черной смерти была поразительно равномерной по всему континенту, и средневековая чума не нарушила баланс сил на континенте, как это было в древности, - за исключением юго-востока, где наблюдалось удивительное возвышение османов.

Вплоть до одиннадцатого века Восточная Римская империя, значительно уменьшившаяся в размерах, по-прежнему управляла Анатолией - тем, что сейчас является современной Турцией, - и большей частью Балкан из Константинополя. Имперская столица оставалась огромным городом с полумиллионным населением. Но в течение следующих нескольких сотен лет все изменилось в результате появления нового грозного врага. Турки представляли собой этнолингвистическую группу кочевников-скотоводов, которые, судя по всему, зародились в степях Центральной Азии. Они были вытеснены со своих традиционных пастбищных земель в результате монгольской экспансии. Турки приняли ислам во второй половине 900-х годов и под властью династии сельджуков завоевали огромные территории Ближнего Востока в XI веке - в том числе большую часть эллинизированной, христианской Малой Азии. Это изменило характер региона, который на протяжении 2000 лет был богатой и интеллектуально активной частью греко-римского мира.

К концу XIII века Сельджукский султанат распался на множество мелких турецких княжеств или бейликов. На границе с Византийской империей в северо-западной Анатолии небольшие группы гази - предположительно религиозно воодушевленных воинов, сражавшихся верхом на лошадях, - зарабатывали на жизнь набегами на своих соседей-христиан, грабя имущество и похищая людей для продажи в рабство. Так началась Османская империя: как кочевая группа гази под руководством Османа в конце XIII - начале XIV века. Успех в набегах на Византию принес престиж, последователей и власть, что позволило османам расшириться на юг и восток и взять под свой контроль различные бейлики Анатолии.

Спустя чуть более века после смерти Османа в 1326 году его династия завоевала огромные территории юго-восточной Европы, захватила имперскую столицу Константинополь и уничтожила последние остатки древней Римской империи. Расширение Османской империи вызвало сильное беспокойство на северо-западе Европы, и многие подозревали, что это было вызвано вмешательством Бога. В 1498 году, когда Альбрехт Дюрер создал гравюры с различными сценами из Книги Откровения, он назвал двух из четырех всадников Апокалипсиса - войну и чуму - османскими янычарами. Примерно в то же время Эразм и Мартин Лютер провозглашали, что турки посланы Богом, чтобы покарать согрешивших христиан. Но невозможно понять кажущуюся чудесной экспансию Османской империи, если не учитывать влияние Черной смерти.

Когда в 1347 году генуэзские торговцы завезли Yersinia pestis из Каффы в Константинополь, Византийское государство уже было ослаблено и уязвимо после двух разрушительных войн за престолонаследие в 1320-х и 1340-х годах. Анатолия также пострадала от Черной смерти, особенно густонаселенные и хорошо связанные между собой города на побережье. Но османы по-прежнему оставались кочевниками. Ибн Баттута, североафриканский путешественник и ученый, в XIV веке много путешествовал по мусульманскому миру. Он отмечал, что преемник Османа, султан Орхан, возглавлявший османов с 1323 по 1362 год, «постоянно находился в движении, никогда не оставаясь на одном месте дольше нескольких дней». Такой перипатетический образ жизни должен был защитить его и его последователей от чумы. В отличие от людей, живущих в постоянных деревнях и городах, кочевники не хранили большие запасы зерна и не накапливали большие кучи пищевых отходов, которые привлекали крыс. Турок-кочевников постигло бы меньшее число жертв чумы, чем их оседлых соседей-турок, византийцев и славян на Балканах.

Хотя территория, контролируемая османами, начала расти еще до Черной смерти, самые важные и маловероятные завоевания произошли после нее. В 1354 году османы захватили крепость Галлиполи на западном берегу Дарданелл после того, как она была повреждена землетрясением. Это ознаменовало начало их экспансии в Европу. В 1360-х годах они захватили Адрианополь, расположенный в 240 километрах к западу от Константинополя, который стал их столицей, Эдирне. В течение нескольких десятилетий османы завоевали большую часть Балкан. Эти завоевания уменьшили размеры территории, которой управлял император Восточной Римской империи. Почти столетие до падения Константинополя в 1453 году он был имперской столицей без империи, а византийцы контролировали лишь небольшую территорию вокруг города и часть Пелопоннеса.

Окончательная капитуляция не была неожиданностью, но все же вызвала тревогу среди христиан. По словам Папы Римского, османы "вырвали один из двух глаз христианства" - второй был Рим. Угрожая расширением территории Европы, османы осадили Вену в 1529 году, что положило начало полуторавековой военной напряженности. Они снова напали в 1683 году, но были разбиты объединенными силами Речи Посполитой и Священной Римской империи под руководством Габсбургов. Однако к тому времени появление османов навсегда изменило характер Европы.

Османская экспансия происходила не только в Европе. В начале XVI века они завоевали большую часть Ближнего Востока и Северной Африки, включая Иерусалим, Дамаск, Мекку и Медину, которыми до этого управлял Мамлюкский султанат из своей столицы Каира. Черная смерть вновь способствовала южной и восточной экспансии турок. Египет, Левант и Сирия, густонаселенные и хорошо связанные с Азией, были неоднократно опустошены чумой. Судя по всему, разрушения были даже сильнее, чем в Европе: с 1347 по 1517 год, когда Каир пал под натиском османов, в Египте произошло двадцать крупных вспышек чумы по сравнению с семнадцатью в Европе. Потеря большого количества крестьян в густонаселенной дельте Нила подорвала налоговую базу султаната. Особенно сильно от чумы пострадали мамлюкские армии, которые не набирали солдат из Северной Африки и Ближнего Востока, а покупали их у генуэзских работорговцев. Выросшие в сельских изолированных районах к северу от Черного моря, мамлюки имели более низкий уровень иммунитета и умирали в гораздо большем количестве, чем местное население. Несколько вспышек чумы в конце XV и начале XVI веков, как сообщается, унесли жизни по меньшей мере трети мамлюкских солдат. Когда Мамлюкский султанат потерпел поражение в 1510-х годах, более четверти населения Анатолии были кочевниками, поэтому чума оказала бы гораздо меньшее влияние на османов.

По мере расширения Османской империи они отказались от кочевого образа жизни, который давал им такое преимущество, и стали страдать от последствий чумы, как и остальное население; возможно, именно поэтому они так и не заменили балканское население так, как это произошло в Анатолии. Некоторые общины - в первую очередь албанцы и боснийцы - в большом количестве приняли ислам, но большинство осталось христианами. Последствия этого частичного обращения региона 500 лет назад проявились в Югославских войнах 1990-х годов, когда националистически настроенные политики попытались разделить остатки относительно терпимой и разнообразной Османской империи на религиозно и/или этнически однородные государства. Православная армия боснийских сербов совершила акты геноцида против боснийцев-мусульман, наиболее известными из которых стали убийства более 8 000 мужчин и мальчиков в Сребренице. Еще одним наследием является продолжающаяся борьба албанского края Косово, где большинство населения составляют мусульмане, за независимость от Сербии.

Без чумы невозможно представить, что османам удалось бы быстро установить контроль над огромной территорией, простиравшейся от Дуная на севере до Йемена на юге и от Алжира на западе до Персидского залива на востоке. Их империя оставалась крупной державой в Европе, Северной Африке и на Ближнем Востоке вплоть до окончания Первой мировой войны. Мало того, их влияние распространялось далеко за пределы завоеванных ими территорий: по мнению американского историка Алана Михаила, расширение Османской империи нарушило торговые пути с Дальним Востоком, что заставило испанских и португальских авантюристов искать новые пути в Индию. Не случайно через два десятилетия после того, как генуэзская торговая колония Каффа пала под ударами османов, Христофор Колумб - сам генуэзский мореплаватель - достиг Северной Америки. Более того, по мнению Михаила, колонизация Америки стала ответом на осознание того, что Святая Земля безвозвратно потеряна.

Хотя возвышение османов, вызванное чумой, оказало огромное влияние на Европу, Черная смерть также преобразила континент изнутри, кардинально изменив отношение людей, особенно на севере, к своему Богу.

Утренняя звезда Реформации

Когда более половины ваших друзей, родственников и соседей внезапно и мучительно умирают в быстрой последовательности, а перспектива вашей скорой смерти становится вполне реальной, вполне естественно задаться вопросом о том, что произойдет после вашей кончины, и, в обществе, которое в подавляющем большинстве является христианским, как лучше всего гарантировать себе дорогу в рай. Одним из самых ярких ранних проявлений этого нового настроения религиозного самоанализа стали странствующие группы флагеллантов, которые кочевали по Центральной Европе во время Черной смерти. Прибыв в новый город, они отправлялись на рынок, раздевались до пояса и доставали плети, состоящие из трех или четырех кожаных ремешков с острыми металлическими шипами. Попросив Бога простить их грехи, они били себя по груди и спине, распевая покаянные гимны. Как отмечает Филипп Зиглер, "каждый человек старался превзойти своего соседа в благочестивых страданиях, буквально доводя себя до исступления, в котором боль не имела никакой реальности". Один из очевидцев рассказывал, что шипы иногда так глубоко застревали в плоти, что требовалось несколько попыток, чтобы их выдернуть.

Флагелланты были в основном мирянами, которые верили, что Черная смерть была гневным ответом Бога на разврат средневекового европейского общества и что их драматические акты покаяния умиротворят его. Они утверждали, что их действия были санкционированы Богом, часто в виде письма, упавшего с небес, которое зачитывалось во время их выступлений. Церковь видела в них угрозу своему авторитету, поскольку они оспаривали идею о том, что духовенство должно быть посредником между верующими и Богом. Деятельность флагеллантов подрывала такие ритуалы, как исповедь и покаяние, которые были ключевой частью католической веры. По мере того, как движение набирало обороты, оно привлекло к себе инакомыслящих клириков и стало еще более радикальным. Флагелланты осуждали церковную иерархию, высмеивали ее традиции, срывали богослужения и уничтожали церковное имущество; их также обвиняли в подстрекательстве к насилию против евреев в Рейнской области.

К октябрю 1349 года Климент VI увидел достаточно. Он издал папскую буллу, запрещающую публичные шествия и угрожающую участникам отлучением от церкви. Это было гораздо эффективнее, чем орден, пытавшийся положить конец жестоким нападениям на еврейские общины Европы, и движение быстро сошло на нет. Однако импульс, который привел к созданию этих флагеллантов, было не так легко подавить. Процессии были ранним и шокирующе мазохистским проявлением гораздо более широкого и долговременного изменения отношения к религии, произошедшего после Черной смерти. Когда-то христианство вытеснило язычество, потому что во время антониновской и киприановской чумы оно служило более привлекательным и надежным проводником жизни и смерти. Теперь же, когда болезни вновь опустошили население, многие люди стали отвергать учение католической церкви.

В средневековой Европе секта Иисуса больше не была повстанческим движением принципиальных, самоотверженных мучеников. Церковь превратилась в чрезвычайно богатую и могущественную организацию и требовала от христиан уплаты десятины - 10 процентов от их дохода. Так много людей после смерти оставляли имущество Церкви, что к Средним векам ей принадлежало около трети всей обрабатываемой земли в Западной Европе. Папство контролировало небольшое государство в центральной Италии, но понтифик издавал буллы, которым должны были подчиняться на всем континенте, и имел право объявлять войны от имени христианства. К середине четырнадцатого века католическая церковь далеко отошла от идеи смирения, сострадания и веры, которую проповедовали Иисус и его последователи. На этот раз не было никакой новой религии, которая могла бы предложить альтернативу христианству, как это когда-то произошло с язычеством. Вместо этого мятеж исходил изнутри устоявшейся веры.

Во время Черной смерти и последующих вспышек чумы люди обращались к Церкви за утешением. Но слишком часто они не находили его. Многие священнослужители просто бежали; например, около 20 процентов приходских священников в английских епархиях Йорка и Линкольна оставили свои посты, вместо того чтобы остаться и ухаживать за своими паствами. Те, кто все же оставался в своих приходах, чтобы проводить последние обряды для умирающих, с большей вероятностью подвергались заражению Yersinia pestis и умирали. Во многих городах и деревнях некому было проводить ритуалы, которые помогали людям справиться с утратой. Очевидец из Авиньона сетовал на то, что "ни один священник не пришел выслушать исповедь умирающих или приобщить их к таинствам". Боккаччо сетовал, что мертвых больше не "чествуют слезами, свечами и скорбящими".

Еще до Черной смерти власть и богатство Церкви привлекали в священство людей, которые руководствовались не духовными соображениями, а личным продвижением. Погибло так много священнослужителей, что у Церкви не было иного выбора, кроме как ослабить требования к кандидатам, чтобы заменить их, что привело к притоку в священство неопытных и, во многих случаях, еще более неподходящих людей. Изображение духовенства в литературе второй половины XIV века показывает, как мало его уважали. В "Декамероне" Боккаччо священники, монахи, монахини и даже монахини ищут секса везде, где только могут его найти. В "Кентерберийских рассказах" Чосера сатирически изображено английское общество, и прежде всего церковь. Он рисует картину ленивого и жадного духовенства, включая монаха, который предпочитает охотиться на своем прекрасном коне, а не молиться, и монаха, который дал обет бедности, но с радостью выманивает деньги у обездоленных вдов, чтобы финансировать свой экстравагантный образ жизни.

В то время как католическая церковь не смогла удовлетворить духовные потребности населения, она преуспела в извлечении прибыли из экзистенциального беспокойства верующих. Начиная с 1350-х годов по приказу папы она поощряла продажу индульгенций - кусочков бумаги, купив которые можно было сократить время пребывания в чистилище и тем самым ускорить попадание на небеса. Если верить описанию Данте в "Пургаторио", где, например, людям, виновным в зависти, зашивают глаза железной проволокой, это могло бы показаться очень выгодной сделкой. Но, очевидно, многие люди с подозрением относились к мотивам церкви. Пардонер Чосера - самый продажный из всех его персонажей, несмотря на то что темой его проповедей является radix malorum est cupiditas, то есть жадность - корень всех зол. Он рассказывает слушателям, что благодаря власти, данной ему Папой Римским, его фальшивые мощи, включающие плечевую кость овцы, отпустят им все грехи, кроме самых отвратительных. После своего выступления Пардонер предлагает прихожанам подойти и получить отпущение грехов в обмен на деньги. Он напоминает собравшимся, что если кто-то не воспользуется его щедрым предложением, то соседи решат, что они виновны в таких страшных грехах, что даже он не сможет их отпустить.

Столкнувшись с неспособностью католической церкви эффективно отреагировать на травму, нанесенную чумой, люди начали задумываться об альтернативных способах спасения. Авторитет и учение католической церкви оспаривались и раньше, но до Черной смерти эти идеи не получали широкой поддержки. Джон Уайклифф, священник и богослов из Оксфордского университета, родился в 1320-х годах и стал одним из лидеров восстания против религиозной ортодоксии и церковной коррупции во второй половине XIV века. Он выступал против приходских священников, у которых не было времени на проповедь Евангелия и утешение нуждающихся, а также против римских пап, претендовавших на роль представителя Бога на земле. Уайклифф критиковал церковь за отход от библейских слов. Он утверждал, что в Священном Писании нет оправдания многим идеям, которые они пропагандировали, - таким как посещение мессы, покаяние в грехах, молитвы святым и покупка индульгенций. Уайклифф утверждал, что духовенство не обязано выступать посредником в отношениях мирян с Богом, а единственным надежным руководством к действию для них является Библия. Люди должны изучать Священную книгу - если они не знают латыни - в вернакулярном переводе и сами решать, в чем заключается послание Бога. Уайклифф сыграл видную роль в первом переводе Библии с латинской Вульгаты на среднеанглийский язык в 1382 году.

Неортодоксальные взгляды Уайклиффа, конечно, осуждались церковью, но он пользовался покровительством английской политической элиты, которая видела в нем полезный инструмент в своей борьбе с римской церковью за власть и деньги. Энергичная и эффективная проповедь Уайклиффа подвигла его последователей распространять библейское послание по всей Англии. Его сторонники стали известны как "лолларды". Интересно, что парсон - единственный религиозный деятель в "Кентерберийских рассказах", который представлен в положительном свете, и, судя по всему, он лоллард. Чосер описывает его как "бедного в богатстве, возможно, но богатого в мыслях и святых делах... который проповедовал Евангелие Христа самым верным образом".

В 1415 году, через три десятилетия после смерти Уайклиффа, Констанцский собор объявил его еретиком. Он постановил уничтожить копии его трудов и удалить его останки с освященной земли. Последнее распоряжение было выполнено только в 1428 году, когда тело Уайклиффа было эксгумировано и сожжено. Многим его последователям не повезло, и они были сожжены заживо, в том числе богемский проповедник Ян Гус в Констанце. Однако жесткая реакция католической церкви не подавила эти протопротестантские идеи. Прах Уиклиффа был брошен в ближайший ручей, и, как заметил один писатель XVII века: "Этот ручей перенес их в Эйвон; Эйвон - в Северн; Северн - в узкие моря; они - в главный океан". Так прах Уиклиффа стал эмблемой его учения, которое теперь рассеяно по всему миру."

Нас учат, что Реформация началась в 1517 году, когда молодой монах Мартин Лютер прибил свои Девяносто пять тезисов к дверям церкви в Виттенберге (центральная Германия) после того, как его возмутила агрессивная реклама индульгенций Иоганна Тетцеля. Но эта привычная история не учитывает того факта, что основные аргументы Лютера против католической церкви - не только об индульгенциях, но и о неадекватности и безнравственности приходских священников, нелегитимности папства и церковной иерархии, а также о главенстве Священного Писания - были выдвинуты Уайклиффом за 150 лет до этого, во время Черной смерти. Так почему же Уайклифф известен только как "Утренняя звезда Реформации", в то время как Лютер изображается как ее отец, мать и повивальная бабка?

Одним из факторов была вновь обретенная доступность еретических идей. Во времена Уайклиффа переписчикам приходилось переписывать рукописи вручную - трудоемкий и дорогостоящий процесс, поэтому чтение было уделом небольшой образованной элиты. Затем, в середине пятнадцатого века, Иоганн Гутенберг изобрел печатный станок. Все более широкое использование трудосберегающих устройств стало прямым ответом на проблемы, вызванные Черной смертью и последующими вспышками чумы, поскольку теперь рабочих рук было так мало, что трудоемкие процессы стали нежизнеспособными. Печатные брошюры обеспечили относительно быстрый и дешевый способ общения с ранее немыслимым количеством людей, позволив безвестному монаху из небольшого немецкого городка распространить свои антицерковные идеи среди огромных аудиторий по всей Европе. Трактаты Лютера сопровождались грубыми сатирическими гравюрами на дереве, так что в эпоху низкой грамотности его идеи достигли как можно более широкой аудитории. Он был одним из авторов бестселлеров шестнадцатого века. К 1521 году было напечатано и распространено 300 000 его памфлетов и книг; через тридцать лет эта цифра составила 3,1 миллиона. Влияние печатного станка на распространение протестантизма было настолько важным, что Лютер, как говорят, назвал его "высшим и крайним актом Божьей благодати".

Рост университетов после Черной смерти также способствовал развитию нового интеллектуального духа, который заложил основу для Реформации. До 1348 года в высшем образовании Европы доминировали великие институты в Париже и Болонье, куда съезжались студенты со всего континента, чтобы учиться на латыни. Чума, по-видимому, оказала противоречивое воздействие: сначала она нанесла серьезный удар, так как умерло много опытных ученых, и круг потенциальных студентов значительно сократился; но затем богатые меценаты, обеспокоенные влиянием чумы на обучение и подготовку образованных священников, основали университеты по всему континенту.

Император Священной Римской империи Карл IV, который так много сделал для поощрения нападений на евреев, выразил серьезную озабоченность "драгоценными знаниями, которые безумная ярость моровой смерти подавила в широких пределах мира". В 1348 году он основал Пражский университет, известный теперь как Карлов университет, а в течение следующих пяти лет выдал императорскую аккредитацию еще пяти учебным заведениям. До Черной смерти в Европе не было ни одного университета, расположенного к востоку от Рейна и к северу от Альп. После эпидемии было основано пять университетов, причем не только в Праге, но и в Кракове в 1364 году, Вене в 1365 году, Фюнфкирхене (современный Печ) в 1367 году и Гейдельберге в 1386 году. Это старейшие университеты на территории современных Польши, Австрии, Венгрии и Германии соответственно. За пять лет после Черной смерти в Кембридже были основаны три новых колледжа - Гонвилл и Кайус, Тринити Холл и Корпус Кристи, - что удвоило общее число колледжей в университете. В уставах этих новых университетов и колледжей говорится о разрушениях, причиненных Черной смертью. Даже Королевский колледж в Кембридже, датируемый 1441 годом, упоминает в своем уставе о разрушениях предыдущего века.

Новые поколения богословов, а также ученых, юристов и врачей получали образование рядом со своими соотечественниками в родной стране, а не в общеевропейской когорте в Париже или Болонье: Уайклифф учился в Оксфорде и стал магистром Баллиол-колледжа; Гус был магистром Карлова университета в Праге, где он учился; Лютер учился в Эрфуртском университете (основан в 1379 году), а затем стал профессором богословия в соседнем Виттенбергском университете (1501). Эти учебные заведения создали условия, которые позволили национальной интеллигенции выработать все более критическую позицию по отношению к католической церкви.

Многие политические лидеры и население, особенно в Северной Европе, приняли идеи Реформации и стали отвергать власть папства. Распространение протестантизма стало важным фактором в некоторых из наиболее значительных конфликтов XVI и XVII веков, хотя многие войны, которые велись во имя протестантизма, были мотивированы перспективой отвоевать у Рима политическую и экономическую власть в той же степени, что и доктринальные вопросы, а иногда и в большей. Решение Генриха VIII из Англии отделиться от католической церкви в 1530-х годах привело к полуторавековой борьбе, кульминацией которой стали Гражданская война (1642-51) и Славная революция (1688). В немецкоязычных странах конфликт между протестантскими князьями и католическими императорами Священной Римской империи Габсбургами стал причиной Тридцатилетней войны (1618-48), в ходе которой в некоторых частях Европы от совместного воздействия конфликтов, голода и болезней погибло до 40 % населения. Вестфальский мир, определивший, что каждый князь может выбирать религию своего государства, не только положил конец конфликту, но и подорвал верховный духовный авторитет католической церкви. Как мы увидим в последующих главах, протестанты - в частности, белые англосаксонские протестанты, - спасаясь от преследований в Западной Европе, стали доминирующей силой в британских колониях, а затем и в Соединенных Штатах. В настоящее время протестантизм составляет 37 процентов всех христиан, а в мире насчитывается более 800 миллионов протестантов.

Наибольшее влияние Реформация оказала на образ мышления людей в Западной Европе. Главная идея Лютера, как и Виклиффа, заключалась в том, что каждый человек должен читать Библию и делать собственные выводы. Это сместило акцент с бездумного подчинения авторитетному церковному толкованию христианства и вместо этого сделало акцент на критических способностях человека. В конце концов, некоторые люди стали читать Священное Писание и полностью отвергать его. Вместо этого они пытались объяснить мир с помощью разума и наблюдений. В этом смысле экзистенциальное сомнение, вызванное Черной смертью, не только привело к появлению протестантизма, но и проложило путь к возникновению секуляризма.

Черная смерть и дух капитализма

Чтобы понять ключевые особенности феодальной системы, господствовавшей в Западной Европе в Средние века, нам не нужно заглядывать дальше романов Дж. Р. Р. Мартина "Песнь огня и льда" - или, если хотите, экранизации HBO "Игра престолов". Обитатель Железного трона может править Семью королевствами только с помощью и при поддержке хотя бы некоторых других великих домов Вестероса, каждый из которых имеет свои замки и армии. Король или королева предоставляет союзным аристократическим кланам контроль над огромными участками земли в обмен на "преклонение колена" - жест, демонстрирующий лояльность и обязательство нести военную службу в случае войны. Затем великие лорды передают меньшим домам - Болтонам или Фреям, например, - право на контроль над меньшими участками земли, а взамен от них ожидают помощи в сборе армии. Как сказал Мартин, отвечая на вопрос фаната на одном из онлайн-форумов о социальной структуре Вестероса: "Это феодальная система. У лордов есть вассалы, у вассалов есть вассалы, а иногда вассалы вассалов имеют вассалов, вплоть до парня, который может вырастить пять друзей".

В самом низу пирамиды находятся крепостные. В "Игре престолов" они практически незаметны, если только их не сжигают драконы или не убивают зомби в многочисленных битвах, происходящих на протяжении всего сюжета. В реальной феодальной системе крепостные составляют подавляющее большинство населения и выполняют самую важную функцию - производство пищи. Крепостные были связаны взаимными отношениями со своим феодалом. Они получали право обрабатывать участки земли и пасти животных на лугах, но взамен должны были отдавать лордам долю своей продукции и проводить часть времени, работая бесплатно на лордовых землях. Крепостные не были рабами. Не имея права покидать поместье лорда, когда им заблагорассудится, эти крестьяне не могли быть проданы.

Уровень жизни большинства людей в Европе почти не изменился со времен Римской империи. Американский историк Роберт Бреннер отмечает, что феодальная система ведет к экономическому застою, поскольку максимизация прибыли не отвечает интересам ни крепостных феодалов, ни их господ.

Приоритетом крепостных было производство достаточного количества пищи, чтобы выжить. Поэтому они придерживались стратегии ведения натурального хозяйства, не склонной к риску. Их участки земли были распределены по разным полям, что уменьшало опасность того, что весь урожай будет испорчен болезнями, непогодой или нападением животных. Кроме того, они выращивали широкий спектр культур, чтобы в случае неудачи одной из них хватило на еду. Поскольку крепостным не нужно было платить за землю арендную плату по рыночным ставкам, они были защищены от давления конкуренции. Это не значит, что крепостные совсем не участвовали в торговле: если у них появлялись излишки продукции, они продавали их или обменивали. Но они не организовывали свое хозяйство так, чтобы производить как можно больше и продавать на рынке.

Крепостные были основным источником дохода лордов. Лорды продавали излишки урожая и тратили вырученные деньги на укрепление своего военного потенциала - например, строили замки, нанимали солдат и покупали оружие. Это была единственная рациональная стратегия, поскольку им нужно было держать крепостных в узде и защищать свои владения от потенциальных грабителей и завоевателей. Лорды также тратили излишки доходов на предметы роскоши, которые демонстрировали их статус и могли быть использованы для поощрения сторонников и расширения круга приближенных. Вместо этого было бы невероятно рискованно вкладывать деньги в технологии, повышающие производительность сельского хозяйства. В феодальном обществе, где другие лорды тратили свои деньги на армии и замки, процветающая, но плохо вооруженная вотчина была бы очень заманчивой целью. Продолжая аналогию с "Игрой престолов", можно сказать, что если бы Сноузы вкладывали все свои доходы в сельскохозяйственные инновации, они, возможно, стали бы богаче в краткосрочной перспективе, но в среднесрочной перспективе они не смогли бы защищать Север от воинственных домов, которые вместо этого тратили свои деньги на содержание замков, снаряжение солдат и содержание последователей.

Даже в десятом и одиннадцатом веках, когда в Низких странах и Северной Италии возникли крупные промышленные и торговые города, чтобы удовлетворить спрос на оружие и предметы роскоши со стороны европейских владык, ремесленные производители и купеческие посредники никогда не были в полной подвержены рыночной конкуренции - непременному условию капитализма. Ремесленники объединялись в гильдии, которые ограничивали количество людей, работающих в определенном секторе, следили за соблюдением стандартов и ограничивали объем производства, чтобы цены оставались стабильными. Аналогичным образом купцы создавали компании, которые лоббировали интересы лордов, принцев и королей для получения хартий, дающих им особые торговые привилегии и, следовательно, ограничивающих конкуренцию. Роль гильдий и корпораций, наряду с застоем в сельском хозяйстве, ограничивала размеры городов и несельскохозяйственную рабочую силу. На протяжении всего средневекового периода в большинстве стран Западной Европы не наблюдалось роста числа людей, занятых несельскохозяйственным трудом, по отношению к общей численности населения, а число жителей городов с населением более 10 000 человек выросло с 10 до 12 процентов.

Как Европа превратилась из застойной феодальной системы в динамичное капиталистическое общество, описанное Адамом Смитом в книге "Богатство народов", - общество, в котором индивиды сосредоточены на максимизации прибыли, а стремление к экономическим интересам приводит к устойчивому росту благодаря невидимой руке рынка? По мнению немецкого социолога Макса Вебера, Реформация стала причиной такого изменения менталитета. Он утверждает, что то, что он называет протестантской этикой, имеет "факультативное сродство" с духом капитализма. Более 1000 лет ревностные католики запирались в монастырях. Благочестивые протестанты вместо этого применяли аскетические идеалы в повседневной жизни, усердно работая и инвестируя свои сбережения; и это изменение в фокусе внимания стало причиной перехода от феодальной системы к капитализму. Критики отмечают, что его теория не объясняет, как самоотречение приводит к неустанной погоне за прибылью на индивидуальном уровне и устойчивому экономическому росту на общественном. Как отметил Джон Мейнард Кейнс в "Трактате о деньгах" (1930): "бережливость" или "простое воздержание сами по себе недостаточны для того, чтобы строить города или осушать болота". Напротив, утверждает он, "именно предприимчивость строит и улучшает мировые владения", а "двигателем предприимчивости является не бережливость, а прибыль". Но откуда взялся этот неугомонный динамизм - дух капитализма или предпринимательства - и как он пришел на смену феодализму? Чтобы найти ответ, мы должны изучить, как средневековая Европа отреагировала на демографический крах, вызванный Великим мором и последующими вспышками чумы.

Смерть более половины населения привела к кризису феодальной системы. Экономическое положение лордов стало значительно хуже, чем до чумы: теперь у них было гораздо меньше крепостных, которые обеспечивали их продуктами и рабочей силой. А если у лордов и оставались излишки для продажи, то цены на них были гораздо ниже, чем до Черной смерти, поскольку из-за уменьшения количества людей, которых нужно было кормить, спрос упал. Поэтому лорды старались выжать из своих крепостных больше, отчаянно пытаясь сохранить свои средства к существованию. В то же время крестьяне стремились воспользоваться нехваткой рабочих рук и избытком обрабатываемой земли, чтобы потребовать улучшения условий. На разных континентах эта борьба разворачивалась по-разному.

В Восточной Европе, где в эпоху Высокого Средневековья лорды колонизировали обширные степные территории, крестьяне до Черной смерти были практически свободны от феодальных повинностей. Землевладельцы могли убедить крестьян жить в своих поместьях, лишь предлагая им крайне выгодные условия. Растущая нехватка крестьян после пандемии привела к затяжной борьбе с лордами. В конечном итоге крестьяне проиграли, поскольку, будучи недавно прибывшими в регион и до этого момента практически не подавляемыми, они не имели политической организации. Польским и прусским дворянам удалось ввести крепостное право в своих поместьях в начале XVI века, и эта система сохранялась до XIX века.

Во Франции лорды отреагировали на демографический крах созданием абсолютистского государства, которое обеспечивало их доходами за счет всеобщих, общенациональных налогов на крестьянство, а не децентрализованных феодальных поборов. Это означало, что крепостные не могли играть с одним сеньором против другого, чтобы добиться лучших условий или получить свободу. Но поскольку французские крестьяне по-прежнему имели доступ к небольшим участкам земли для удовлетворения своих потребностей, они продолжали вести себя как феодальные крепостные и сохраняли склонность к риску.

Только в Англии конфликт между лордами и крестьянами после Черной смерти привел к гибели феодализма и переходу к капитализму. Англия имела более централизованное феодальное государство, чем где-либо в Европе в то время, - наследие нормандского завоевания 1066 года, когда Вильгельм и его последователи почти полностью заменили прежнюю феодальную элиту. Одним из проявлений сильного государства Англии была национальная система общего права; все лорды и фримены подчинялись юрисдикции королевского суда. ( Несвободные крепостные, однако, должны были обращаться в суд, управляемый их феодалом). Еще одним институтом был парламент, где лорды и рыцари собирались для обсуждения важных вопросов и принятия законов. Эти институты объясняют аномальный исход борьбы между феодалами и крепостными в Англии.

После Черной смерти феодалы пытались использовать парламент для сохранения своего контроля, ограничивая социальную и географическую мобильность крестьян. Уже в 1349 году государство издало ордонанс, зафиксировавший зарплаты и цены на уровне 1347 года и запретивший крепостным жить и работать где-либо еще, кроме поместья, в котором они были привязаны до чумы. Сначала за нарушение закона полагался штраф, но в начале 1360-х годов наказание было ужесточено - это свидетельствовало о том, что предыдущее законодательство не возымело должного эффекта. Крестьяне, просившие более высокую зарплату или переезжавшие в другое поместье, где предлагались лучшие условия, теперь могли быть заключены в тюрьму, а на лбу ставилось клеймо в виде буквы "F", означающей "лживость". В 1363 году парламент издал Суммарный закон, который определял, какую одежду могут носить люди разных слоев общества и даже что им разрешается есть. Эти правила были неисполнимы - даже большинство паломников в "Кентерберийских рассказах" носили более шикарную одежду, чем было разрешено, - но сам факт, что такие законы были необходимы, указывает на то, что лорды чувствовали угрозу со стороны показного потребления новых состоятельных простолюдинов.

Попытки феодалов наложить ограничения на крепостных вызвали сильный гнев, который вылился в крестьянское восстание 1381 года. По всей стране крепостные нападали на своих хозяев и сжигали манориальные записи, в которых фиксировались их обязательства. Толпы людей двинулись на столицу, где устроили настоящий хаос: сжигали бордели, отрубали голову архиепископу Кентерберийскому, штурмовали лондонский Тауэр и т. д. На бумаге они восставали против ряда налогов, взимаемых для финансирования Столетней войны. Но в основе лежали целенаправленные усилия государства, направленные на то, чтобы помешать крестьянам воспользоваться возможностями, открывшимися в результате демографического спада после Черной смерти. Радикальные клирики, находившиеся под влиянием Уиклиффа, сыграли важную роль в разжигании восстания, а их слова свидетельствуют о его радикальном характере. Самым известным из них был Джон Болл, который в своей проповеди в Блэкхите на юго-востоке Лондона спросил собравшуюся толпу: "Когда Адам занимался любовью, а Ева проказничала, кто был тогда джентльменом?", а затем выступил с гневом против несправедливости феодальной системы: "С самого начала все люди по природе своей были созданы одинаковыми, а наше рабство или подневольное состояние возникло в результате несправедливого угнетения непослушных людей".

В конце концов крестьянское восстание было жестоко подавлено феодалами, но земли теперь было так много, а сельскохозяйственной рабочей силы так мало, что сдержать прилив социальных и экономических перемен было невозможно. Отчаявшись, лорды в конце концов перестали сотрудничать друг с другом и начали конкурировать за крестьян. Крепостные устремились прочь от маноров, к которым они были привязаны по закону, и селились там, где им предлагали лучшие условия. К середине XV века большинство английских крестьян не только платили гораздо меньшие феодальные подати, но и получили свободу; им даже выдавали копию той части манориального списка, в которой были прописаны условия их аренды. Лишение крепостных прав в Англии было необратимым, поскольку крестьяне теперь были свободными людьми, которые могли обращаться в королевский суд, чтобы добиться соблюдения новых условий аренды. Это создало проблему для лордов: мало того, что крестьян стало меньше, и они платили меньшую арендную плату, теперь не было перспективы когда-либо получить с них больше. Лорды спасли ситуацию, убедив королевский двор в том, что после смерти крестьянина аренда не должна автоматически переходить к его наследникам на тех же условиях. Со временем это привело к созданию системы, в которой лорды сдавали участки земли в аренду сельскохозяйственным производителям по рыночным ставкам.

В новых экономических условиях арендовать землю могли позволить себе только те свободные крестьяне, которые отказались от рискованного натурального хозяйства и стали вести себя с максимальной выгодой. Подавляющее большинство из них не успевало за этими изменениями и в течение следующих нескольких столетий становилось безземельными. Критически важно, что впервые со времен неолитической революции большая часть населения больше не могла выращивать собственные культуры и не имела другого выхода, кроме как работать на кого-то другого, чтобы заработать деньги на покупку еды и других предметов первой необходимости. Но горстка бывших крестьян получила огромную выгоду от перехода к аграрному капитализму. Они использовали новейшие технологии, специализировались на самых прибыльных культурах, сводили трудозатраты к минимуму и продавали свою продукцию с максимальной выгодой. Средний сельскохозяйственный участок увеличился с 20 акров во времена Черной смерти до 60 акров к 1600 году, поскольку неэффективные производители были вытеснены. Однако гораздо более крупные земельные владения были обычным явлением, и фермы площадью более 100 акров занимали 70 процентов обрабатываемой площади Англии. Этот новый, коммерчески ориентированный класс фермеров вкладывал средства в животных, чтобы тянуть телеги, пахать и удобрять землю. Они выращивали культуры, адаптированные к местной почве и климату, и использовали системы севооборота для повышения урожайности. Конкуренция между этими оставшимися фермерами-арендаторами привела к новой модели динамичного и устойчивого роста производства, которая стала ничем иным, как Второй сельскохозяйственной революцией.

Последствия этих изменений хорошо видны, если сравнить Англию с Францией, которая оставалась феодальным обществом. В Англии производительность труда в сельском хозяйстве выросла на 50 % в период с 1500 по 1750 год. Во Франции производительность за тот же период снизилась, поскольку растущее население было вынуждено добывать средства к существованию на все меньших участках земли. В XVI веке Англия пережила ряд неурожаев, но после 1597 года значительных кризисов не было. Франция пережила голод в 1693 и 1709 годах, в результате которого погибло 2 миллиона человек, то есть 10 процентов населения. Англия к этому времени пережила сельскохозяйственную революцию и не пострадала, поскольку ее фермеры были нацелены на производство как можно большего количества продовольствия.

Возникновение аграрного капитализма позволило английскому обществу впервые со времен неолитической революции вырваться из мальтузианского цикла демографического бума и спада. Рост производства продуктов питания был настолько заметным, что сельская местность смогла прокормить быстро растущее городское население. В период с 1500 по 1750 год доля жителей Англии, живущих в городах, увеличилась почти в четыре раза - до 23 процентов, в то время как во Франции эти показатели почти не изменились. К концу XVII века рост производительности сельского хозяйства в Англии привел к снижению цен на продукты питания и повышению заработной платы для большинства населения. У людей появилось больше денег, которые они могли потратить не только на самое необходимое, что значительно расширило рынок потребительских товаров. Последствия этого были огромны. В местах, где были доступны природные ресурсы и налажено транспортное сообщение, стали возникать текстильно-производственные кластеры, которые переросли в промышленные города и поселки. Но рост располагаемых доходов английского населения оказал влияние и на более отдаленные регионы. Растущий спрос на хлопок-сырец, а также сахар, табак и другие товары способствовал европейской колониальной экспансии и возникновению атлантической работорговли. Для новых покоренных народов последствия были катастрофическими.

Глава 5. Колониальные чумы

Европейские империалисты были эгоистичны в отношении самих себя, своих религий и обычаев, у них были вспыльчивые характеры и длинные мечи, но почему они добились гораздо большего успеха в Америке и Тихоокеанском регионе, чем в Азии или Африке?

-Альфред Кросби

Микробы, микробы, микробы

Фильм Вернера Херцога "Агирре, гнев Божий" (1972) повествует о незадачливой группе конкистадоров, отправившихся на поиски Эльдорадо. Пятиминутная вступительная сцена является воплощением стиля Херцога "National Geographic и театр абсурда", как отозвался о ней один из критиков. Шествие облаченных в доспехи солдат, дам в длинных платьях, священника, коренных американцев (некоторые в цепях), кур, свиней и лам движется по крутой, узкой тропе, которая ведет вниз из покрытых туманом Анд в тропические леса Амазонки. Вскоре охотники за сокровищами увязают в густых джунглях. Командир приказывает меньшей группе сплавиться по бурлящей реке, чтобы найти еду и информацию о местонахождении сказочного города золота. После того как разведка столкнулась с проблемами на первых порах, ее лидер объявляет, что они должны вернуться к основной группе. В этот момент второй командир - одноименный дон Лопе де Агирре, которого сыграл Клаус Кински, - устраивает мятеж, заявляя людям, что впереди их ждут несметные богатства , и напоминая им, что Эрнан Кортес завоевал великую империю мексиканцев (или ацтеков), ослушавшись приказа. Мятежники дрейфуют по реке до конца фильма, погибая один за другим в продолжительной оргии насилия от рук друг друга и невидимых нападающих. К концу фильма в живых остается только все более сходящий с ума Агирре. В финальной сцене он призывает десятки обезьян, забравшихся на борт, присоединиться к нему и его убитой дочери в миссии по захвату испанских колоний в Америке и тем самым "создать историю, как другие создают пьесы".

Хотя Агирре в исполнении Кински явно бредит, его желание завоевать колонии Новой Испании с помощью армии обезьян и поставить королевой свою умершую дочь лишь немногим более диковинно, чем реальные достижения конкистадоров. Возьмем, к примеру, ролевую модель Агирре. В 1519 году Кортес с 500 человек отправился из испанской колонии Куба в несанкционированную экспедицию по завоеванию Месоамерики. Вскоре после прибытия он спустил корабли на воду, чтобы никто из сомневающихся не смог уплыть. Услышав о прибытии испанцев, Монтесума - правитель Мексиканской империи - преподнес им щедрые подарки из золота. Вероятно, этот жест должен был успокоить захватчиков, но он лишь придал им еще больше решимости достичь великого островного города Теночтитлана, расположенного на месте современного Мехико - на высоте более 2 000 метров над уровнем моря и в 400 километрах от побережья через ледяные вулканы. Имперская столица имела население в четверть миллиона человек - больше, чем любой европейский город того времени, кроме Константинополя, и в четыре раза больше, чем самый большой город Испании, Севилья. [4] Это было сердце империи, в которой господствовало население в 5 миллионов человек, живших в нескольких сотнях полуавтономных городов-государств, занимавших территорию от Атлантического океана до Тихого и простиравшихся до тропических лесов в месяце пути на юг. Банде Кортеса противостояло огромное, богатое и сильно военизированное государство, которое некоторые историки сравнивают с древней Спартой. И все же, в одном из самых невероятных завоевательных подвигов в истории, спустя чуть более двух лет после высадки в Центральной Америке им удалось убить Монтесуму, разрушить его столицу и основать колонию Новая Испания.

Чуть более десяти лет спустя, в 1532 году, Франсиско Писарро совершил нечто еще более неправдоподобное. Во главе группы из 106 пеших и 62 всадников он совершил поход, который закончился поражением самой большой и развитой цивилизации на Американском континенте. В период своего расцвета, незадолго до испанского завоевания, империя инков простиралась на 2500 километров вдоль Анд и прибрежных равнин западной части Южной Америки. В Кахамарке испанцы столкнулись с закаленной в боях 80-тысячной армией, но сумели захватить Атауальпу, абсолютного монарха, не потеряв ни одного человека. Писарро держал Атауальпу в плену восемь месяцев, пока его подданные собирали самый большой выкуп в истории: золота хватило, чтобы заполнить огромную комнату, в которой он был заключен, до высоты 2,75 метра, а также две соседние комнаты серебром. Опасаясь, что Атауальпа готовит заговор против испанцев, Писарро убил его, но оставил себе сокровища, накопленные для уплаты выкупа: шесть тонн золота и 11 тонн серебра. Почти все награбленное было переплавлено, и каждый пехотинец получил 20 килограммов золота - кавалеристы вдвое больше. Доля Писарро составила около четверти тонны, плюс 15-каратный золотой трон инков весом 83 килограмма. Затем конкистадоры отправились в столицу, Куско, где нашли еще больше сокровищ, в том числе ламу из чистого золота весом 26,5 килограмма.

Казалось бы, невозможные победы Кортеса и Писарро, когда несколько сотен и несколько десятков солдат соответственно быстро завоевали огромные и сложные цивилизации, были только началом. Испанцы продолжали править большей частью Южной и Центральной Америки в течение следующих 300 лет, жестоко подчиняя себе население и добывая огромные богатства. Современным эквивалентом может быть правое ополчение США или группа английских футбольных хулиганов, которые добираются до Москвы, похищают и убивают Владимира Путина, захватывают российские запасы нефти и газа, а затем объявляют территорию колонией, в которой их потомки будут властвовать на протяжении веков. Испанские завоевания были настолько поразительными, что их трудно объяснить, не прибегая к чудесам (превосходство христианского Бога) или расизму (врожденное превосходство европейцев). И хотя оба эти объяснения явно несовершенны, они все равно, сознательно или подсознательно, определяют то, как многие люди понимают создание современной Латинской Америки.

В книге "Ружья, микробы и сталь" (1997), получившей Пулитцеровскую премию, Джаред Даймонд дает, пожалуй, самое известное и самое влиятельное объяснение испанскому завоеванию Америки. Проще говоря, он утверждает, что в неолитической Евразии было больше диких растений и животных, которые могли быть одомашнены. Это позволило евразийцам производить больше излишков пищи, что, в свою очередь, привело к появлению централизованных, стратифицированных, технологически инновационных обществ, которые могли доминировать над другими обществами. Таким образом, хотя Даймонд считает европейские общества значительно более развитыми, чем американские, источник этого преимущества - географический. Как вы уже поняли из названия его книги, он также подчеркивает важность патогенов: большее количество одомашненных животных и более плотное население Евразии увеличивали вероятность возникновения и распространения инфекционных заболеваний, что давало европейцам преимущество, когда они сталкивались с людьми, не выработавшими иммунитет к этим патогенам. Однако микробы играют лишь эпизодическую роль в объяснении Даймондом завоевания Америки. Он утверждает, что "превосходное оружие испанцев в любом случае обеспечило бы окончательную победу испанцев".

Но превосходство Старого Света слишком преувеличено. Между позднесредневековой Испанией и Америкой до Колумба не было больших различий в уровне жизни. В письме королю Карлу V Кортес с удивлением описывал, что здания, гончарные изделия, украшения, одежда, обувь, продукты питания, рынки и цирюльни Теночтитлана были либо такими же, как в Испании, либо лучше по качеству. По оценкам, в 1500 году валовой внутренний продукт (ВВП) Испании на душу населения был примерно в 1,5 раза больше, чем в Центральной и Южной Америке - примерно так же, как разница между США и Великобританией сегодня.

С точки зрения военных технологий - оружия и стали - испанцы действительно имели преимущество над коренными американцами. Но вряд ли это были те различия, которые могли бы объяснить, как крошечные экспедиционные силы победили и колонизировали два крупных, сложных государства, которые могли выставить на поле боя десятки тысяч хорошо обученных солдат. Огнестрельное оружие конкистадоров имело определенную шокирующую ценность, но оно также было и помехой. Примитивные мушкеты требовали более минуты на перезарядку, а пушки было сложно перевозить по пересеченной местности. Стальные клинки и доспехи давали им преимущество в бою, но и это преувеличивалось. Например, некоторые виды оружия коренных американцев были очень эффективными - рогатки, которые с большой скоростью бросали камни размером с бейсбольный мяч. Стеганые доспехи, которые использовали мексиканцы (ichcahuipilli), были не тем одеянием, которое можно надеть на бой подушками. Она была легкой, прохладной и удивительно прочной. Фактически, ее переняли многие конкистадоры.

Даймонд утверждает, что лошади, с которыми мексиканцы и инки никогда бы не столкнулись, сыграли решающую роль в исходе вторжения, поскольку позволили испанцам атаковать врагов на огромной скорости и со значительной высоты. Лошади, по его мнению, были позднесредневековым эквивалентом джипов и танков "Шерман". Однако не стоит преувеличивать их значение. У испанцев их было очень мало - сначала шестнадцать во время вторжения Кортеса и шестьдесят восемь во время вторжения Писарро, и они не принесли бы практически никакой пользы в самых решительных кампаниях конкистадоров, таких как трехмесячная осада Теночтитлана в 1521 году или партизанская тактика, использованная во время восстания инков в 1536 году.

Упор Даймонда на оружие и сталь, а не на микробы, был аргументом, сформулированным в 1990-х годах, до того как вторжение США в Афганистан напомнило нам, насколько неэффективными могут быть военные технологии перед лицом решительного сопротивления местного населения. На момент вторжения США были одной из самых богатых стран мира, а Афганистан - одной из самых бедных. По данным Всемирного банка, ВВП США на душу населения составлял 38 000 долларов, что более чем в сорок раз превышало показатель Афганистана (877 долларов). В распоряжении американцев и их союзников была практически невообразимая огневая мощь. На пике конфликта в Афганистане находилось 130 000 военнослужащих НАТО, вооруженных по последнему слову техники. Их истребители и беспилотники были эквивалентом всевидящих, сверхзвуковых, огнедышащих драконов XXI века, сбросивших десятки тысяч бомб за время войны.

С другой стороны, талибы были вооружены самым простым оружием, относящимся к 1980-м годам, а в некоторых случаях и ко Второй мировой войне. Тем не менее американцам не удалось достичь своих относительно скромных политических и военных целей. В 2021 году, после двадцати лет оккупации, западные державы ушли, и талибы вернулись к власти.

Если оружие и сталь не объясняют, почему конкистадорам удалось так решительно завоевать Южную и Центральную Америку, то что же тогда объясняет? Ответ прост: микробы, микробы, микробы.

Пятьсот лет рабства

В Рождество 1492 года один из трех кораблей первого трансатлантического путешествия Христофора Колумба сел на мель у северного побережья острова, который впоследствии стал известен как Испаньола - гористого карибского острова, разделенного сегодня на Гаити и Доминиканскую Республику. Земля была невероятно плодородной, а населяли ее коренные жители - тайно, которых Колумб назвал "ласковыми и без злобы". Так как два уцелевших корабля были слишком малы, чтобы взять на борт экипаж потерпевшего крушение судна, тридцать девять человек были оставлены, чтобы построить укрепленное поселение Ла-Навидад. В то время как остальные отплыли в Испанию, чтобы объявить о своем "открытии", оставшиеся получили провизию, оружие и инструкции по поиску золота. Как и конкистадорами Херцога, испанцами, открывшими Америку, двигало желание сказочно разбогатеть.

Когда менее чем через год Колумб вернулся на Испаньолу с семнадцатью кораблями, он обнаружил, что Ла-Навидад сожжен дотла, а тела будущих конкистадоров разлагаются на близлежащих полях. Таино напали на испанцев, устав от их жадного аппетита к женщинам и золоту. Их подавляющее число и превосходное знание местных условий превзошли все технологические преимущества, которые могли дать им оружие и сталь захватчиков. Но это была бы редкая победа коренных жителей Нового Света.

Мы не знаем точно, сколько людей жило на Испанской Республике к моменту прибытия испанцев. Колумб утверждал, что их было "миллионы и миллионы", хотя современные ученые считают, что более реальным было бы несколько сотен тысяч. Коренное население было важной частью планов конкистадоров: они должны были добывать золото, работать на плантациях и продаваться в рабство в Европу - по словам самого Колумба, "столько рабов, сколько Их Величества прикажут сделать, из числа тех, кто является идолопоклонниками". На родине разгорелись споры о том, правильно ли порабощать коренных жителей Америки до того, как они узнают о христианской вере. Как бы то ни было, эти планы потерпели крах, потому что многие из них погибли в течение десятилетий после 1492 года. В 1514 году в результате переписи населения было обнаружено всего 26 000 таино, а к середине XVI века они практически исчезли.

Сокращение численности коренного населения отчасти было следствием беспричинной жестокости конкистадоров. Бартоломе де лас Касас, землевладелец и раб, ставший монахом-доминиканцем, провел в Америке пять десятилетий к моменту публикации "Краткого отчета о разрушении Индий" в 1552 году. В этой книге он рассказывает о том, как тайно подвергались жестокости, "которую не может описать ни одна хроника". На них натравливали собак, их расчленяли мечами и сжигали заживо в запертых зданиях. Но патогенные микроорганизмы Старого Света нанесли коренному населению гораздо больший ущерб, чем животные, оружие и спички испанцев.

Когда европейцы начали селиться в Карибском бассейне, вирусы и бактерии, развившиеся в Старом Свете после неолитической революции, перебрались через Атлантику. Таино никогда раньше не сталкивались с этими патогенами и не выработали устойчивости. Они были уничтожены волной за волной эпидемий на девственной почве. Сначала появились такие болезни, как обычные простуды и желудочные заболевания, которые имели относительно легкие симптомы для европейцев, но были разрушительными для иммунологически наивных коренных жителей Испаньолы. Затем в 1518 году на остров пришла оспа, от которой погибло от трети до половины населения. А затем, в течение следующих нескольких лет, пришло множество других инфекционных заболеваний. Эти опустошительные эпидемии сделали возможным завоевание Нового Света. Подобная история болезней, смертей и завоеваний повторялась снова и снова в течение следующих двух столетий, сначала в Карибском бассейне, затем на материковой части Америки, а после - на островах Тихого океана и Антиподах. Как лаконично выразился Чарльз Дарвин: "Там, где ступала нога европейца, смерть, похоже, преследовала аборигена".

Без помощи патогенов Старого Света первые попытки колонизировать американский материк потерпели неудачу. В 1517 году Франсиско Эрнандес де Кордоба возглавил экспедицию, которая высадилась на полуострове Юкатан, но дважды была прогнана градом стрел и камней, в результате чего погибло более половины отряда, включая самого Кордобу. Во время одной из высадок пара испанцев украла несколько золотых изделий из храма. Когда весть об их находке достигла Кубы, она вызвала интерес у нескольких потенциальных конкистадоров. Именно поэтому Кортес так стремился отправиться в Центральную Америку, но даже его первые попытки закончились бесславно.

Испанцы вошли в Теночтитлан в ноябре 1519 года, примерно через полгода после того, как впервые ступили на материк, но не как завоеватели, а как гости Монтесумы. Историки не уверены, взял ли Кортес в плен мексиканского императора или наоборот, но только после того, как испанцы пробыли в городе семь месяцев, между двумя сторонами разгорелся открытый конфликт. Монтесума был убит в ходе последовавшего за этим насилия. Мексиканские летописцы утверждают, что он был заколот конкистадорами; испанцы описывают, что его забили камнями до смерти его собственные люди. Окруженная и значительно превосходящая по численности армия Кортеса была вынуждена бежать из города-острова. Они отправились в путь 30 июня 1520 года, планируя бежать по одной из дамб. Но мексиканцы заметили их и напали со всех сторон. Бои были ожесточенными. В общей сложности две трети испанских захватчиков погибли в ночь, которая стала известна как Ночь скорби (La Noche Triste). По рассказам очевидцев, испанцы тонули в воде, отягощенные награбленными сокровищами, которые они переплавили в золотые слитки. Эта история может показаться слишком похожей на герцеговинскую аллегорию безумной жадности конкистадоров, но в 1981 году во время строительных работ в центре Мехико на пути бегства испанцев был выкопан 2-килограммовый слиток, и экспертиза показала, что он был подделан в 1519 или 1520 году.

Неудивительно, что люди Кортеса потерпели столь крупное поражение от мексиканцев. Им противостояла гораздо большая сила, которая сражалась, защищая свою столицу. Что действительно удивительно, так это то, что чуть больше года спустя конкистадорам удалось разрушить Теночтитлан и основать колонию Новая Испания на руинах империи мексиканцев. Как объяснить столь вопиющий поворот событий?

Весной 1520 года с Кубы на материк прибыл отряд испанцев численностью в 1000 человек. Якобы они были посланы, чтобы остановить несанкционированную миссию Кортеса, но многие из них решили присоединиться к нему. Отступники вошли в Теночтитлан незадолго до Ла Ноче Тристе, и один из них, судя по всему, был носителем оспы. Таким образом, сразу после победы над конкистадорами вирус пронесся по городу. Среди жертв того, что местное население называло huey ahuizotl (великая сыпь), был и новый император Куитлахуак, возглавивший борьбу с конкистадорами после смерти своего предшественника. Оспа распространилась по всей Центральной Америке, убив от трети до половины населения за несколько месяцев. Францисканский монах, сопровождавший Кортеса, описывает, как местные жители "умирали кучами, как клопы". Испанцы, конечно, не пострадали. Как раз в тот момент, когда Кортес был на самом дне, когда его экспедиционные силы потерпели поражение и были изгнаны из столицы, патогены Старого Света дали ему шанс на искупление. Перелом в судьбе был настолько резким и глубоким, что испанцы решили, что это было божественное вмешательство. Как сказал Франсиско де Агилар, еще один последователь: "Когда христиане были истощены войной, Бог счел нужным послать индейцам оспу, и в городе начался великий мор".

Трудно переоценить ту роль, которую инфекционные заболевания сыграли в создании и укреплении Новой Испании. Менее чем через год после Ла Ноче Тристе испанцы осадили Теночтитлан. Потребовалось семьдесят пять дней, чтобы столица мексиканцев пала. Осаждавшие разрушили значительные части города и вырезали десятки тысяч его жителей, включая большинство знати. По понятным причинам письменные отчеты Кортеса и его коллег подчеркивают роль испанцев в победе. В действительности же конкистадоры сражались вместе с несколькими мятежными государствами-притоками, которые составляли около 99,5 % сил, направленных против мексиканцев. Но и этих союзников в конце концов настигла эпидемия оспы. Конкистадоры остались здоровы. Пока мир рушился для коренного населения Центральной Америки, испанцы могли наблюдать за ужасами, а затем собирать осколки.

Оспа была только началом. В течение следующих нескольких десятилетий коренные жители Мезоамерики снова и снова страдали от смертельных эпидемий. Корь появилась в начале 1530-х годов. Болезнь, которую мексиканцы называли коколицтли (от слова на языке науатль, означающего "мор"), убила до 80 процентов жителей региона в 1545 году, став самой смертоносной эпидемией в зарегистрированной истории. Она снова вернулась в 1576-1578 годах. Францисканский монах Хуан де Торквемада описал, как "в городах и крупных населенных пунктах были вырыты большие рвы, и с утра до заката священники только и делали, что выносили мертвые тела и бросали их в рвы". Половина оставшегося населения умирала. Недавний анализ ДНК бактерий, найденных в зубах двадцати девяти жертв коколицтли, похороненных на кладбище на территории современной южной Мексики в середине XVI века, позволяет предположить, что это была инфекция, похожая на сальмонеллу. Первая зарегистрированная эпидемия гриппа произошла в 1558 году и унесла еще треть населения. Многие из коренных жителей, не погибших от инфекционных заболеваний, умерли от голода, так как урожай гнил на полях, потому что некому было его собирать. Оставшиеся в живых недоедающие люди были восприимчивы к любым болезнетворным микроорганизмам, которые могли прибыть из Испании. Масштабы совокупного опустошения трудно себе представить: коренное население Месоамерики насчитывало около 20 миллионов человек, когда прибыл Кортес, но спустя столетие оно сократилось до 1,5 миллиона.

По словам Альфреда Кросби, оспа - это "болезнь в сапогах длиной в семь лиг". Когда этот ужасный недуг впервые поражает людей, многие, казалось бы, здоровые люди в страхе бегут. Но поскольку инкубационный период болезни длится до двух недель, беженцы часто уносят вирус с собой. Таким образом, оспа опережала испанцев и опустошала целые общины. Первая эпидемия поразила империю инков в 1524 году, повергнув в смятение самое большое и сложное общество на Американском континенте. Вирус убил от 30 до 50 процентов населения, включая императора Уайну Капака, его назначенного наследника и большую часть двора. Это привело к войне за престолонаследие между двумя сыновьями Уайны Капака, в которой действующий император Уаскар был побежден своим сводным братом Атауальпой незадолго до прибытия испанцев. Писарро уже дважды пытался вторгнуться в это огромное и сложное общество, но только после того, как оспа ослабила и разделила его, он смог завоевать империю инков с сотней пеших солдат и несколькими десятками конных. Как и в Новой Испании, коренное население в течение следующего столетия подвергалось последовательным вспышкам инфекционных заболеваний, которые еще больше ослабляли их способность и решимость сопротивляться испанскому империализму.

В результате занесения инфекционных заболеваний из Европы население всей Америки сократилось на 90 процентов - с 60,5 миллиона человек в 1500 году до 6 миллионов столетие спустя. Население всего мира сократилось на 10 %. Сокращение подсечно-огневого земледелия и восстановление лесов на десятках миллионов гектаров обрабатываемых земель привели к уменьшению содержания углекислого газа в атмосфере, что видно по кернам льда, пробуренным учеными в Антарктике. Демографический коллапс привел к охлаждению глобальной температуры воздуха на 0,15 градуса Цельсия, что способствовало наступлению Малого ледникового периода в начале 1600-х годов.

Но почему же американские патогены не оказали столь же разрушительного воздействия на европейских захватчиков? Ведь инки и мексиканцы жили в огромных, хорошо связанных между собой урбанизированных империях, которые прошли через неолитическую революцию более 4000 лет назад. И все же есть свидетельства передачи только одного инфекционного заболевания от коренных американцев к европейцам: сифилиса. О его загадочном происхождении свидетельствуют различные названия, которые он приобрел по мере распространения по Старому Свету в конце XV - начале XVI веков. Англичане называли его французской оспой, французы - Morbus Germanicus. А во Флоренции это была неаполитанская болезнь. Уильям Блейк называет сифилис чумой: "проклятие юной блудницы", которое "язвами омрачает брачный катафалк". Сифилис, конечно, причинил немало боли, раздражения и смущения жителям Европы, но по количеству смертей и разрушений его воздействие не может сравниться с тем, которое оказывали патогены Старого Света на Американском континенте.

Как объяснить почти односторонний поток патогенов из Европы в Америку, несмотря на относительно высокую плотность населения в Мексике и Перу? Инфекционные заболевания, которые развились для заражения людей после неолитической революции, возникли на основе одомашненных стадных животных. В Евразии было много таких животных, включая свиней, овец, коров, коз и лошадей. Морские свинки, собаки, индейки, мускусные утки, альпаки и ламы были одомашнены в разных частях Америки. Но из них единственными стадными животными были альпаки и ламы, которые встречались исключительно в Южной Америке. В отличие от предков евразийских сельскохозяйственных животных, альпаки и ламы до одомашнивания не жили огромными стадами, что ограничивало возможности для возникновения и распространения болезней. В результате неолитическая революция в Америке, по-видимому, не сопровождалась разрушительной эпидемиологической революцией.

Тот факт, что от болезней, вызванных патогенами Старого Света, гибли почти исключительно коренные американцы, был воспринят обеими сторонами как недвусмысленный знак того, что Бог или боги поддерживают испанских захватчиков. Это укрепляло веру конкистадоров в праведность их кровавой и алчной миссии. В отличие от них, мексиканцы и инки остались в недоумении и отчаянии. Испанские летописцы описывают, как коренные жители кончали жизнь самоубийством, бросали новорожденных детей и убивали шаманов, "чтобы убедиться, что таким образом болезнь прекратится". Коренные американцы созрели для обращения в религию, которая, судя по имевшимся у них данным, казалась им намного более совершенной. Они приняли католицизм с рвением, которое проявляется до сих пор: сегодня 40 процентов всех католиков мира живут в Латинской Америке. Испанская культура, однако, не была принята поголовно. Многие конкистадоры были молодыми искателями удачи, путешествовавшими в одиночку. Они селились с женщинами из знати мексиканцев и инков - теми, кто пережил эпидемии, - и создавали новое гибридное общество, общество метисов, которое черпало черты как коренной, так и европейской культур.

Испанцы навязали своим колониям загнивающие структуры феодализма. Конкистадоры, как правило, происходили из обедневших дворянских семей. Помимо поиска золота, их жизненными целями были владение поместьем и контроль над трудом людей, которые на нем работали. Знатные люди получали от испанской короны земельные гранты или энкомьенды, которые давали им право на дань и труд коренных жителей, живших на "их" территории. После долгих размышлений Фернандо и Исабель, испанские монархи, решили, что порабощать коренных американцев неправильно. В отличие от мусульман, они не решили отвернуться от единого истинного Бога и не причинили испанцам никакого вреда. По крайней мере, номинально те коренные жители, которые пережили волны эпидемий, не были рабами; они продолжали жить в своих деревнях и не могли быть проданы. Как и у феодалов на родине, у испанских энкомендеро тоже были обязанности: они должны были давать своим подопечным религиозное образование, защищать их и выплачивать символическую зарплату в размере одного золотого песо в год, чтобы покрыть расходы на одежду. Однако эти обязанности часто игнорировались.

Испанцы так и не нашли мифический Эль-Дорадо, но в 1545 году они обнаружили нечто лучшее: гору из чистого серебра. Серро-Рико в Потоси находится в Андах на территории современной южной Боливии на высоте 4 000 метров, в двух с половиной месяцах пути на вьючных животных из Лимы. В нем содержалось столько высокопробной серебряной руды, что она давала около 80 процентов серебра, добываемого во всем мире в течение последующих 250 лет. Несмотря на удаленное расположение, через пятьдесят лет после открытия месторождений Потоси стал шахтерским городком с населением 160 000 человек - больше, чем любой город Испании того времени. А в его магазинах можно было купить роскошные изделия со всего мира, включая шелк и лен, венецианское стекло и китайский фарфор.

Это удивительное процветание было построено на системе принудительного труда под названием "мита", которая была адаптирована и названа в честь традиционного института инков. Начиная с 1570-х годов коренные общины, проживающие в окрестностях Потоси, должны были предоставлять каждого седьмого своего взрослого мужчину для работы в шахтах. Работа - перенос тяжелых грузов руды по шатким лестницам через крутые узкие шахты на поверхность - была изнурительной и опасной. Мита была отменена только в 1812 году, и к тому времени запасы серебра в Серро-Рико были практически исчерпаны. Экономист из Гарварда Мелисса Делл показала, что негативные последствия этого явления до сих пор проявляются в Боливии: сегодня семьи, живущие в районах, где жителей заставляли работать в Потоси, беднее, нездоровее и менее образованны, чем семьи в соседних районах, где не было миты.

Доходы от Потоси на какое-то время сделали Испанию чрезвычайно богатой, но вновь обретенное процветание не положило начало процессу самоподдерживающегося экономического роста. Скорее, феодальная Испания использовала почти непостижимо большие доходы от латиноамериканского колониализма для финансирования ряда дорогостоящих и длительных войн. Они вели восстание в Нидерландах, которое продолжалось восемьдесят лет, пока протестантские северные провинции не отделились в 1648 году; морское сражение с Османской империей за господство в Средиземноморье в 1571 году; периодические войны с протестантами-англичанами из-за их вмешательства в голландское восстание и грабежа испанских кораблей на обратном пути из Америки. Испанцы также участвовали в Тридцатилетней войне, сражаясь на стороне католиков против протестантов Северной Европы, и этот пожар вылился в конфликт против французов. Почти каждая страна на континенте была прямо или косвенно вовлечена в войну с Испанией в течение 150 лет после открытия Потоси.

В конце концов, чрезмерная зависимость от серебра Потоси оказалась губительной. По мере того, как из Серро-Рико вывозилось все больше и больше серебра, цена на него постепенно падала, и испанская корона больше не могла позволить себе финансировать внешние войны. Испания не могла идти в ногу с такими странами, как Англия, где застойный феодализм сменился динамичным капитализмом. Она потеряла большинство своих колониальных владений в Америке в начале XIX века, как раз в то время, когда Британия создавала свою империю. Испания никогда больше не станет великой европейской державой, не говоря уже о мировой. Сегодня, наряду с Португалией, она имеет самый низкий доход на душу населения среди всех стран Западной Европы.

Большая часть серебра, добытого в Потоси, не отправлялась в Европу, а переправлялась на Филиппины и продавалась китайским купцам. Спрос в Китае был высок, поскольку с XVI века серебро было основной валютой страны. Затем, в 1570-х годах, правители династии Мин установили, что все налоги должны выплачиваться серебром. Это было важно, поскольку в Китае в то время проживало около четверти населения мира. Их аппетит к серебру привел к тому, что его цена на Дальнем Востоке стала вдвое выше, чем в Европе. На Филиппинах европейские купцы обменивали южноамериканское серебро на специи, шелк и фарфор для продажи на родине. Это положило начало подлинно глобальной экономике, в которой Старый Свет был тесно связан с Новым. Но по мере того как испанцы экспортировали все больше и больше серебра, его стоимость падала - даже в Китае. Когда в Потоси начали добывать огромное количество серебра в последние пару десятилетий XVI века, одна унция золота стоила шесть серебряных. Полдесятилетия спустя это соотношение составляло 1,13. Это привело к финансовому кризису, поскольку китайское государство получало все свои налоги в серебре, и последовавшие за этим беспорядки привели к тому, что династия Мин была свергнута в результате военного переворота в 1644 году. Несколько недель спустя маньчжуры вторглись с севера Пекинской стены и основали династию Цин, которая правила Китаем до 1911 года.

Маленькая Британия

Конкистадоры не были первыми европейцами, ступившими на землю Америки: Скандинавские мореплаватели отправились на запад через Атлантику за несколько столетий до этого. В отличие от испанцев, они не искали золото и рабов. Так называемые викинги искали землю для выпаса скота, древесину для строительства и такие ресурсы, как моржовая слоновая кость, которую они могли продать в Европе. Согласно двум сагам, написанным исландскими учеными в XIII веке, первое знакомство с Новым Светом произошло примерно на рубеже тысячелетий, когда корабль сбился с курса на пути из Исландии в Гренландию - две недавно заселенные норвежские колонии в северо-западной части Атлантики. В последующие годы несколько групп отправились из Гренландии, чтобы исследовать побережье.

По общему мнению, местность, которую они называли Винланд, была благоприятным местом для поселения. Торвальд Эрикссон, руководитель одного из таких путешествий, провозгласил: "Здесь красиво... Здесь я хотел бы сделать свой дом". Но вскоре этот будущий колонист был убит стрелой, выпущенной, когда на его отряд напали скрёлинги - норвежское название инуитов и коренных американцев. Вскоре после этого Торфинн Карлсефни возглавил другую группу из 60 или 160 мужчин - в зависимости от того, какую сагу читать, - а также пяти женщин и домашнего скота. Археологические данные свидетельствуют о том, что они поселились в Л'Анс-о-Медоуз, на северной оконечности Ньюфаундленда. Но норсмены столкнулись с таким яростным сопротивлением местного населения, что через несколько лет они отказались от своих планов и вернулись в относительную безопасность Гренландии.

Скралинги жили небольшими общинами, охотились на морских млекопитающих и были гораздо менее способны к эффективной обороне, чем великие империи мексиканцев или инков. Почему же Кортес и Писарро смогли завоевать огромные пространства Центральной и Южной Америки, а Карлсефни и Эрикссон за полтысячелетия до этого не смогли колонизировать Северную Америку? Ответ кроется не в военном или государственном потенциале. По ряду аспектов мореплаватели средневековой Скандинавии - их называют норманнами, норвежцами, русами, варягами и викингами - похоже, гораздо лучше подходили для создания колонии в Америке, чем испанцы XVI века. Разумеется, репутация грозных людей сохранилась до наших дней. Например, в книге "Астерикс и норманны" один из последних признается, что убил двадцать четыре своих врага, потому что хотел "подарить набор черепов другу на свадьбу... только он был не слишком доволен... у всех остальных была та же идея". У норвежцев было стальное оружие, в отличие от их противников-скрелингов. Они также были искусными воинами, ценились как наемники по всей Европе и составляли элитную варяжскую гвардию византийских императоров. А скандинавы оказались на редкость успешными строителями государств. Норманны обосновались на северо-западе Франции, откуда отправились завоевывать Британские острова и Сицилийское королевство, включавшее в себя часть южной Италии и Северной Африки. В девятом веке вождь русов Рюрик был приглашен враждующими племенами северо-восточной Европы для управления ими, положив начало династии, которая просуществовала более 700 лет и дала название России.

Испанцам удалось колонизировать Америку, потому что им помогли бактерии и вирусы. Норвежцы не смогли этого сделать и потерпели неудачу. На самом деле, из-за своей изолированности европейские жители Гренландии и Исландии были почти так же уязвимы перед патогенами Старого Света, как и коренные жители Нового Света. Этому есть простая эпидемиологическая причина. Застрявшие в северной Атлантике, эти сообщества были слишком малы и удалены, чтобы поддерживать инфекционные заболевания так же, как материковая Европа. Такие болезни, как оспа, были эндемичны в позднесредневековой Испании. Они постоянно циркулировали среди огромного населения Евразии и Африки, поэтому большинство детей подвергались заражению и либо умирали, либо вырабатывали иммунитет. Но эти же болезни были эпидемией в островных колониях Северной Атлантики; они периодически прибывали на кораблях, плывших из Дании и Норвегии, заражали всех, у кого не было иммунитета, а затем выжигали себя, когда заражать уже было некого. Следовательно, весьма вероятно, что горстка норманнов, пытавшихся обосноваться в Винланде, не была носителем смертельных инфекционных заболеваний.

Повторяющиеся эпидемии наносили серьезный удар по сообществам, которые уже пытались приспособиться к Малому ледниковому периоду. Впервые оспа поразила Исландию в 1241 году, убив около трети населения. Затем в начале 1400-х годов пришла чума, более чем через пятьдесят лет после того, как Черная смерть поразила материковую Европу, убив две трети населения. Очень высокое число погибших является следствием трудностей ведения сельского хозяйства на крайнем севере. В короткий летний сезон необходимо было заготовить корма, чтобы прокормить скот в течение всей холодной и темной зимы. Но это не удалось сделать, когда наступила Черная смерть, поэтому за болезнью последовал голод. Исландии удалось выжить. Но гораздо более мелкие и изолированные общины в Гренландии прекратили свое существование примерно в середине XV века. Несмотря на отрывочность доказательств, инфекционные заболевания, вероятно, по крайней мере, способствовали исчезновению норвежских поселенцев. Оспа поразила Гренландию около 1430 года. И хотя нет никаких сведений о вспышке чумы, нетрудно представить, что зараженные крысы могли попасть в груз зерна. Альфред Кросби отмечает, что если это так, то "нам нет нужды допытываться дальше" о причинах гибели колонии. Поскольку Гренландия находилась в окончательном упадке, а Исландия боролась за выживание, норманны не стали предпринимать новых попыток колонизировать Винланд.

Спустя более 500 лет после того, как норвежцы попытались обосноваться в Северной Америке, европейцы вновь начали ее исследовать. В 1539 году один из лейтенантов Писарро, Эрнандо де Сото, отправился на поиски новых сокровищ. Он использовал огромные богатства, приобретенные в Перу, для финансирования частной армии из 600 солдат, 200 лошадей и 300 свиней, которая высадилась недалеко от залива Тампа, штат Флорида. В течение следующих нескольких лет они протоптали тропу по территории, которая сейчас является юго-восточной частью Соединенных Штатов, добравшись до Теннесси и, возможно, до Арканзаса. Отряд де Сото столкнулся с представителями миссисипской культуры, самого густонаселенного и высокоорганизованного доколумбового общества в Северной Америке. Альфред Кросби описывает этих людей как "впечатляющих деревенских кузенов" мексиканцев. Конкистадоры заметили, что регион был густо заселен, а на обширных возделанных полях располагались крупные поселения с храмами на вершинах земляных курганов. Но местные жители рассказали им, что людей было гораздо больше, пока годом или двумя ранее на не разразилась эпидемия. Во время своего похода отряд де Сото наткнулся на несколько заброшенных деревень и обнаружил дома, в которых лежали разлагающиеся трупы людей, погибших от моровой язвы. Как и при вторжении в империю инков, патогенные микроорганизмы Старого Света опередили испанцев. Инфекционные заболевания могли попасть по суше из Центральной Америки, прибыть с предыдущими европейскими гостями или быть завезены калусами - коренными американцами, жившими на юго-западном побережье Флориды, которые, как известно, в начале XVI века плавали на каноэ на Кубу для торговли.

В конце весны 1542 года на берегу Миссисипи де Сото умер от лихорадки. Источники расходятся во мнении, где именно он находился - в Арканзасе или Луизиане. Не найдя больших богатств, оставшиеся члены его партии вернулись в Новую Испанию. Когда в конце 1600-х годов французы исследовали районы вокруг реки Миссисипи, большинство крупных поселений и сельскохозяйственных угодий, описанных де Сото, уже исчезли. Дикие бизоны бродили по тем местам, где когда-то были ухоженные кукурузные поля, а большинство общин вернулось к жизни, занимаясь земледелием и промыслом. Миссисипская культура, самое развитое общество в Северной Америке, процветавшее более 500 лет, просто исчезла. Наиболее правдоподобным объяснением является то, что население было уничтожено последовательными волнами инфекционных заболеваний, принесенных европейцами. Будущие конкистадоры де Сото вполне могли занести патогены Старого Света, но, учитывая масштабы разрушений, вполне вероятно, что эпидемии имели несколько источников. Не исключено, что одним из них была английская колония Виргиния, первая, основанная на североамериканском материке в 1607 году.

В том же году английская торговая компания - колония Попхэм - попыталась основать базу на территории современного южного штата Мэн, но отказалась от проекта через четырнадцать месяцев, во многом из-за противодействия многочисленных хорошо вооруженных коренных американцев. Примерно в то же время французы попытались основать поселение вблизи Чатема (Кейп-Код), но оно потерпело неудачу по тем же причинам. И тогда, как ни невероятно, небольшая, разношерстная группа английских сепаратистов, сосланных в Лейден, высадилась в конце 1620 года и сумела основать первое постоянное поселение в Новой Англии. Почему пилигримы добились успеха там, где другие потерпели неудачу? Дело не в том, что они были лучше подготовлены или более многочисленны. Напротив, в период с 1600 1616 по 1619 год по территории Массачусетского залива прокатилась дикая эпидемия, которую, скорее всего, завезли европейские рыбаки или торговцы, промышлявшие там. Некоторые ученые считают, что это была оспа, другие - вирусный гепатит. В любом случае, по оценкам, от этой болезни погибло до 90 процентов населения. Если современные американцы хотят быть исторически точными, то их благодарность в День благодарения должна быть направлена на возбудителей болезней Старого Света, благодаря которым стало возможным поселение колонии Плимут.

Если предыдущие попытки колонизировать Новую Англию наталкивались на ожесточенное сопротивление коренного населения, то пилигримы находили заброшенные деревни и дома со скелетами. Фактически, они построили свое первое поселение в одной из заброшенных деревень коренных американцев и пережили зиму, взяв зерно и бобы из их домов и даже раскопав тайники, зарытые в могилах. Эдвард Уинслоу, один из лидеров группы, писал, что он "уверен, что мы нашли эту кукурузу благодаря Божьему провидению, потому что иначе мы не знаем, как нам следовало бы поступить". Это свидетельствует не только о его удивительной уверенности в себе, но и о шаткости положения пилигримов в первые месяцы их жизни. Эпидемия, опустошившая коренное население за несколько лет до 1620 года, принесла колонистам еще одну пользу: она нарушила баланс сил между соперничающими коренными американскими общинами в регионе. Вампаноаги, которые особенно сильно пострадали от эпидемии, были готовы пойти на союз с англичанами, чтобы укрепить свои позиции в борьбе с коренными американскими общинами, которые пострадали не так сильно. Уильям Брэдфорд, еще один видный отец пилигримов, считал Тисквантума (Скванто), коренного американца, который научил поселенцев выживать в новых условиях, "особым инструментом, посланным Богом". На самом деле он был так готов сотрудничать, потому что за несколько лет до этого его община была полностью уничтожена болезнью.

Пилигримы возглавили волну иммиграции пуритан из Старой в Новую Англию. В течение следующих двух десятилетий многие бежали от религиозных преследований Карла I, и 21 000 из них оказались в Северной Америке. Новоприбывшим помогла еще одна эпидемия оспы, которую они почти наверняка завезли в 1630 году и которая сократила оставшееся коренное население Массачусетса вдвое. В течение следующих нескольких десятилетий эпидемии повторялись снова и снова, делая возможным заселение Северной Америки. Как и конкистадоры до них, пуританские поселенцы восприняли уничтожение коренных американцев как знак Божественного провидения. Джон Уинтроп, первый губернатор колонии Массачусетского залива, отмечал в 1634 году: "Что касается туземцев, то они почти все умерли от оспы, так что Господь очистил наше право собственности на то, чем мы владеем"

Алексис де Токвиль, французский политический теоретик, посетивший Соединенные Штаты в 1830-х годах, писал: "Мне кажется, я могу увидеть всю судьбу Америки в первом пуританине, высадившемся на этих берегах". 21 000 поселенцев, прибывших в течение двадцати лет после основания Плимутской колонии, были единственным значительным притоком людей в Новую Англию до начала иммиграции ирландских католиков в 1840-х годах. Колонисты стали "племенным скотом янки Америки" и к концу двадцатого века размножились до 16 миллионов человек. Их влияние выходит далеко за рамки численности. В отличие от жаждущих удачи конкистадоров, пуритане отправились в Новый Свет, чтобы построить новое благочестивое общество, где они могли бы растить свои семьи, не подвергаясь преследованиям. Они привезли с собой институты, способствовавшие зарождению капитализма, в первую очередь правовую систему, в которой большое внимание уделялось правам собственности и защите от злоупотреблений государственной властью. Североамериканские колонисты жили лучше, чем у себя на родине, из-за отсутствия могущественной земельной аристократии, многие из которых контролировали свои обширные владения со времен нормандского вторжения в Англию в 1066 году. Политическая и экономическая система, созданная поселенцами на северо-восточном побережье, сохранилась и после обретения независимости и помогает объяснить, почему Америка превратилась в одно из самых индивидуалистичных и богатых обществ, которые когда-либо видел мир.

Европейский колониализм также оказал длительное влияние на Африку, но, в отличие от Северной Америки, ее бывшие колонии сегодня являются одними из самых бедных стран в мире. Инфекционные заболевания также сыграли решающую роль в развитии Африки.

Могила белого человека

Каждому, кто рос в Великобритании в 1980-х годах, было трудно отделаться от мысли, что Африка - или, по крайней мере, Африка к югу от Сахары - одинаково бедна и беспомощна. Это был регион, "где ничего не растет, не льется дождь и не текут реки", как говорится в рождественской песне Band Aid 1984 года. Однако люди в Европе не всегда думали об Африке подобным образом. Средневековые карты известного мира изображают ее как регион огромного богатства. На этих картах мира изображен континент не просто с реками, а с реками золота. Возьмем, к примеру, Каталонский атлас: огромную иллюминированную карту, созданную примерно в 1375 году и приписываемую майоркинскому еврейскому картографу Аврааму Креску. У побережья Западной Африки изображена лодка, сопровождаемая текстом: "Корабль Хауме Феррера отплыл к Золотой реке 10 августа 1350 года". В атласе есть и другие признаки того, что европейцы считали Африку регионом удивительных богатств. В центре Сахеля находится карикатура на Мансу Мусу, малийского правителя XIV века. Он сидит на троне с золотой короной на голове, а правой рукой подносит золотой диск берберу на верблюде. Надпись рядом с Мусой гласит, что "этот король - самый богатый и знатный правитель всего региона из-за большого количества золота, найденного в его землях".

Карты, подобные Каталонскому атласу, были созданы на основе последних сведений, полученных от путешественников и торговцев, проезжавших через Майорку. Хотя они не всегда точны с географической точки зрения, они многое говорят нам о том, как современные европейцы понимали другие части света. Западная Африка ассоциируется с золотом, потому что этот регион был основным источником этого драгоценнейшего металла в христианском и мусульманском мире в Средние века. И хотя "Золотая река" является мифической, Муса существовал, и его контроль над золотыми рудниками Западной Африки сделал его немыслимо богатым. Большая часть того, что мы знаем о богатстве Мусы, происходит из описаний его впечатляющего паломничества в Мекку в 1324-1325 годах. Говорят, что он взял с собой в хадж 18 тонн чистого золота, и благодаря его щедрости цены на золото в Средиземноморье снизились на несколько лет. Через десять лет картографы стали включать его в свои работы. Это паломничество буквально нанесло Мансу Мусу и его огромные богатства на карту мира.

Карты, подобные Каталонскому атласу, а точнее, идеи, которые они отражают, привлекали иберийских искателей удачи. В начале 1400-х годов португальский принц Генрих Мореплаватель собрал команду моряков и картографов, чтобы исследовать и нанести на карту побережье Западной Африки. До этого момента все золото, которое импортировалось в Европу, перевозилось через Сахару на южный берег Средиземного моря караванами верблюдов. К середине века португальские корабли нарушили монополию на сухопутный путь через пустыню. Итальянские современники называли Жуана II, короля Португалии в 1490-х годах, il rei d'oro из-за его доступа к рынкам золота Западной Африки. Португальцы приобретали африканское золото скорее благодаря торговле, чем военным победам. Они основали ряд торговых постов (фейтория) вдоль побережья Западной Африки, главным из которых стал большой форт Сан-Жоржи-да-Мина на Золотом берегу в 1482 году. Здесь европейские товары обменивались на золото, а также пряности и порабощенных людей. Португальцы даже не были равными в этих начинаниях. В большинстве случаев хозяева диктовали условия пребывания европейских искателей удачи, а нарушивших правила ждало суровое наказание, вплоть до смерти.

Мотивы португальцев позднего средневековья были очень похожи на мотивы испанских конкистадоров. Экспансия османов закрыла прибыльные возможности в Средиземноморье, поэтому искатели удачи устремились в Атлантику в бешеном поиске богатств, прежде всего золота. И, как и в Северной и Южной Америке, на их пути встали могущественные государства. Но опыт португальских исследователей разительно отличался от опыта их испанских современников. В то время как империи мексиканцев и инков рухнули, западноафриканские государства остались непоколебимыми. Португальцы совершили лишь незначительное вторжение в этот регион. Они так и не нашли рудники, где было выкопано золото Мусы, и не контролировали территорию за пределами нескольких изолированных феодальных владений на побережье.

Инфекционные заболевания стали причиной совершенно разных результатов. Колонизация Америки стала возможной только потому, что на помощь конкистадорам пришли патогенные микроорганизмы Старого Света. Португальцам не повезло. Побережье Западной Африки было связано с остальной Европой и Азией транссахарскими торговыми путями. Куда путешествовали люди, туда же попадали бактерии и вирусы. Поэтому люди, жившие вдоль этих путей или вблизи портов, должны были выработать иммунитет к инфекционным заболеваниям, которые были распространены в Европе. Но Африка в то время отличалась от Европы в одном ключевом отношении: она была относительно малонаселенной. Многие люди в глубине Африки жили изолированными общинами - они не подвергались воздействию патогенов Старого Света и поэтому не выработали устойчивость. Такие болезни, как оспа, корь и грипп, могли бы представлять опасность для этой последней группы, если бы только европейцы могли путешествовать по всему континенту. Но болезни, переносимые комарами, сделали это практически невозможным.

Западная Африка была и остается чрезвычайно благоприятной средой для двух инфекционных заболеваний, переносимых комарами. Plasmodium falciparum вызывает самую смертоносную форму малярии. Он может размножаться внутри самки комара только в том случае, если температура воздуха в течение трех недель превышает 20 градусов Цельсия. Когда погода становится жарче, цикл ускоряется. Малярия фальципарум процветает в тропическом климате. Комары Anopheles gambiae откладывают яйца в стоячую воду, а ее много в сырой и влажной Западной Африке. Поэтому малярия была настолько распространена в Западной Африке, что избежать укусов зараженных комаров Anopheles было практически невозможно. Врожденный иммунитет не обеспечивает практически полной защиты. Даже сегодня малярия ежегодно убивает сотни тысяч людей в странах Африки к югу от Сахары, большинство из которых - маленькие дети, впервые столкнувшиеся с болезнью. Те, кто не умирает в детстве, могут повторно заразиться и стать носителями плазмодия, но по мере развития сопротивляемости организма редко проявляются какие-либо симптомы, кроме слабых. Таким образом, малярия является относительно безобидным заболеванием для взрослых, которые всю жизнь прожили в Западной Африке. Напротив, Plasmodium falciparum смертельно опасен для взрослых, которые не выросли в эндемичном регионе, и значительная часть будущих европейских поселенцев погибала от малярии вскоре после прибытия.

Желтая лихорадка также распространена в Западной Африке, но эпидемиологическая динамика отличается. В детском возрасте вирус, как правило, не смертелен, а после одного заражения у вас вырабатывается пожизненный иммунитет, и вы больше никогда не сможете стать хозяином для возбудителя. Но желтая лихорадка - очень серьезное заболевание для взрослых. Жертвы страдают от массивного внутреннего кровотечения. Кровь скапливается в желудке и сворачивается в черную слизь, которую затем вырывает. Желтой лихорадкой это заболевание называют потому, что одним из симптомов является желтуха, при которой кожа, разумеется, становится желтой. Примерно треть заболевших умирает. В отличие от малярии, вирус желтой лихорадки может сгореть в определенном районе, когда там больше нет достаточного количества неиммунных тел для заражения. Но он возвращается снова, когда появляется достаточное количество новых детей или иммигрантов для поддержания новой эпидемии. Несмотря на различия между малярией и желтой лихорадкой, результат с точки зрения европейцев был одинаковым: они погибали в ужасающих количествах, в то время как взрослое население Западной Африки оставалось незатронутым.

Тот факт, что попытки европейцев заселить Америку провалились без помощи инфекционных заболеваний, наводит на мысль, что португальцам пришлось бы нелегко в колонизации Западной Африки, даже если бы малярия и желтая лихорадка не пришли на помощь коренному населению. Но эти болезни, переносимые комарами, создали защитное силовое поле, которое сделало военное завоевание практически невозможным. Писавший в XVI веке Жуан де Баррош, историк, которого называют "португальским Ливием", ярко описал разочарование будущих колонизаторов:

Но кажется, что за наши грехи или по какому-то непостижимому Божьему суду у всех входов в эту великую Эфиопию, по которой мы плаваем, Он поставил поражающего ангела с огненным мечом смертельной лихорадки, который не дает нам проникнуть внутрь, к источникам этого сада, откуда текут эти золотые реки, впадающие в море в стольких местах нашего завоевания.

В конце XVIII - начале XIX веков, когда Британия была на пути к тому, чтобы стать доминирующей колониальной силой в мире, малярия и желтая лихорадка - огненный меч смертельных лихорадок - все еще делали тропическую Африку практически непобедимой. По оценкам американского историка Филипа Кертина, в это время от 30 до 70 процентов европейцев умирали в первый год жизни на западноафриканском побережье; неудивительно, что этот регион был известен англичанам как "могила белого человека". На долю малярии и желтой лихорадки приходилось 80 процентов этих смертей. Ранняя статистика не делала различий между этими двумя заболеваниями, но более поздние данные свидетельствуют о том, что от малярии умирало в пять-десять раз больше людей, чем от желтой лихорадки. Для тех европейцев, которым удалось прожить в колонии год, смертность снижалась по мере того, как они заражались, выживали и приобретали иммунитет, хотя риск умереть каждый год по-прежнему составлял примерно один к десяти.

Внутренние районы африканского континента были еще более смертоносными. Колониальные исследователи, как правило, путешествовали вглубь страны по судоходным рекам. "Золотые реки", изображенные на средневековых картах, на самом деле были "реками смерти". В конце XV века Жуан II отправил отряд из восьми человек в путешествие вверх по реке Гамбия, чтобы найти потомков Мансы Мусы. Все, кроме одного, погибли. Если бы Кортес, Писарро или Агирре попытались искать Эльдорадо в Африке, а не в Америке, они бы тоже почти наверняка погибли от инфекционных заболеваний. В первой половине XIX века европейцы, осмелившиеся отправиться в глубь континента, по-прежнему погибали в поразительно большом количестве. По данным Куртина, средний европеец прожил бы в Мали всего четыре месяца - ежегодная смертность составляла 300 процентов!

В 1805 году Мунго Парк, шотландский врач и исследователь, возглавил экспедицию, финансируемую Колониальным управлением, целью которой было изучение внутренних районов Западной Африки. Сорока европейцам потребовалось одиннадцать недель, чтобы завершить первый этап путешествия - сухопутный переход из Гамбии в Нигер в сезон дождей. К моменту прибытия в Бамако все, кроме десяти человек, погибли, а оставшиеся в живых были ослаблены болезнями. Парк и еще четверо выживших отправились на каноэ по Нигеру, но утонули в порогах возле Буссы, в 1600 километрах ниже по течению. В 1827 году сын Мунго Парка Томас отправился выяснить, что случилось с его отцом, но умер от лихорадки, не доплыв до внутренних районов страны. В 1841-42 годах британский флот отправил по Нигеру три парохода с железными корпусами. Они были оборудованы самыми современными химическими фильтрами, призванными защитить моряков от "миазмов", которые считались источником смертельных тропических лихорадок. К сожалению, они не отфильтровывали комаров - прошло еще почти полвека, прежде чем ученые поняли, как передаются малярия и желтая лихорадка, - и экспедиция оказалась лишь немногим лучше, чем экспедиция Парка: из 152 европейцев умерли пятьдесят пять.

Угроза инфекционных заболеваний сделала невозможной колонизацию европейцами большей части Африки к югу от Сахары. В 1870 году под контролем европейцев находилась лишь десятая часть африканской суши. Сравните это с Америкой, где за три с половиной века до этого произошло завоевание мексиканцев и инков, и весь континент либо находился, либо находился под европейской оккупацией. Основные европейские колонии, основанные в Африке до конца XIX века, располагались в более умеренных и менее подверженных болезням регионах. Алжир на крайнем севере принадлежал Франции, а Капская колония и Наталь на крайнем юге - Великобритании; в обоих случаях туда эмигрировало большое количество европейцев. Но в тропических регионах у потенциальных поселенцев не было возможности захватить и удержать территорию. Вместо этого европейцы ограничились несколькими поселениями вдоль побережья и сосредоточили свои усилия на монополизации торговли людьми, золотом, слоновой костью и другими ценными товарами, о чем свидетельствуют названия, которые они дали Западной Африке, такие как Золотой берег и Кот-д'Ивуар.

Сердце тьмы

Если сравнить Каталонский атлас с картами, созданными почти 500 лет спустя, можно подумать, что средневековые майоркинские картографы знали об Африке к югу от Сахары больше, чем викторианские империалисты. В то время как первые включали импрессионистические сцены внутренних районов, содержащие хотя бы намек на реальность, вторые оставляли пустыми почти все, кроме побережья. Все изменилось в последней трети девятнадцатого века: к началу 1890-х годов, когда Джозеф Конрад был капитаном парохода, курсировавшего по реке Конго, в знаниях европейцев об Африке почти не осталось дыр, если они вообще были. По словам Марлоу, рассказчика и единомышленника Конрада в "Сердце тьмы", пробел в картографических знаниях, существовавший всего несколько десятилетий назад, "был заполнен с моего детства реками, озерами и названиями. Он перестал быть пустым пространством с восхитительной тайной - белым пятном, над которым мальчик может славно помечтать". К началу двадцатого века более девяти десятых африканской суши было занято европейскими странами, и только Абиссиния (Эфиопия) и Либерия, принадлежавшая Американскому колонизационному обществу, оставались в стороне. Континент "стал местом тьмы", - замечает Марлоу, подразумевая, видимо, что европейская эксплуатация и угнетение превратили его в почти невообразимо неприятное место.

Историки обычно объясняют "Схватку за Африку" желанием европейских промышленников заполучить в свои грязные руки новые источники сырья и призовые открытые рынки, где они могли бы продавать свои товары. Безусловно, промышленная революция привела к резкому росту производства, поэтому владельцы фабрик стремились найти источники дешевых природных ресурсов, а также людей, которые могли бы покупать их продукцию. Но эти амбиции были удивительно похожи амбиции европейцев, начиная с португальцев позднего средневековья. Главное отличие заключается в том, что начиная с 1880-х годов колонизаторы наконец-то смогли основать и сохранить колонии в Африке. Что же изменилось?

Важную роль сыграли такие технические достижения, как пароход и пушка Максима - первое автоматическое огнестрельное оружие. Но это лишь часть истории. Европейцы должны были выжить достаточно долго, чтобы на паровых судах добраться до внутренних районов континента, а затем выпустить десять пуль в секунду в плоть местного населения. Инновации в области транспорта и оружия только способствовали "Схватке за Африку" в сочетании с усовершенствованиями в области профилактики и лечения малярии. В этом отношении хинин сыграл решающую роль.

В природе хинин содержится в коре деревьев цинхона, растущих в восточных предгорьях Анд. В конце 1500-х годов испанские иезуиты наблюдали, как коренные жители лечили лихорадку с помощью своего рода прототонизирующей воды, состоящей из измельченной коры, смешанной с подслащенной водой. К середине XVII века "иезуитский порошок" использовался по всей Европе в качестве средства для лечения малярии, которая в то время была эндемична для большей части региона, хотя в основном это был более мягкий штамм vivax, способный размножаться при более низких температурах. Оливер Кромвель, возглавивший жесткую протестантскую диктатуру после казни Карла I в 1649 году, заболел малярией, но упорно отказывался принимать лекарство, которое так тесно ассоциировалось с папистами. Вскоре после этого он умер. Карл II, пришедший на смену Кромвелю, не испытывал подобных проблем и пережил приступ болезни, которую тогда называли агу.

В 1677 году измельченная кора цинхоны была включена в последнее издание Pharmacopeia Londinensis, список лекарств Королевского колледжа врачей, как средство для лечения лихорадки. Но хинин вышел из моды в XVIII веке, отчасти потому, что врачи в тропиках заметили, что он не предотвращает и не лечит периодические опустошительные эпидемии желтой лихорадки, которую ранняя современная медицина не отличала от малярии. Вместо него врачи использовали такие передовые методы лечения, как кровопускание, при котором пациент делал надрез на вене, чтобы потерять огромное количество крови - иногда до 3 литров, то есть более половины всего объема организма. Это, конечно, не было эффективным лечением - более того, поскольку малярия часто приводит к анемии, это было хуже, чем ничего не делать.

Реабилитация коры цинхоны началась после катастрофической экспедиции на Нигер в 1841-42 годах. Томас Томсон, один из врачей британского флота, участвовавших в экспедиции, использовал ее в небольших количествах для лечения некоторых участников и заметил положительный эффект. В течение следующих нескольких лет он экспериментировал с большими дозами. В 1846 году он опубликовал свои результаты в престижном лондонском медицинском журнале The Lancet. Вскоре после этого глава медицинского департамента британской армии разослал губернаторам колоний Западной Африки циркуляр с рекомендацией использовать кору цинхоны, и эта информация быстро распространилась среди европейцев в этом регионе. В 1854 году пароход с железным корпусом - "Плеяда" - отправился вверх по Нигеру в очередную экспедицию, финансируемую военно-морским флотом. Единственным существенным отличием этой миссии от той, что состоялась в 1841-42 годах, было то, что все на борту регулярно принимали хинин. Экспедиция оказалась беспрецедентно успешной: она проникла в Африку дальше, чем это делали до нее европейцы, а затем вернулась на побережье, не потеряв ни одного члена экипажа. Это ознаменовало начало "Схватки за Африку".

Давид Ливингстон, шотландский миссионер и исследователь, занимает видное, хотя и весьма проблематичное место в пантеоне великих британцев. Он сделал миссией своей жизни принесение "христианства, торговли и цивилизации" народам африканского континента, заявив: "Я открою путь вглубь континента или погибну". В 1850-х годах он стал первым европейцем, который пересек Центральную Африку от побережья до побережья, заполнив многие пробелы на карте и продемонстрировав, что теперь можно путешествовать в самое сердце континента. Рассказ Ливингстона о своем путешествии сделал его знаменитым и привел к всплеску интереса к Африке. Он вдохновил других миссионеров, исследователей, торговцев, а затем и колониальные державы последовать по его стопам.

Благодаря хинину Ливингстону удалось добиться успеха там, где потерпели неудачу Мунго Парк и его сын. Он также был медиком и убедился в том, что хинин предотвращает смертельные тропические заболевания. Перед тем как отправиться в Африку, Ливингстон закупил огромное количество хинина в лондонской аптеке. Экспериментируя с разными дозами, он пришел к выводу, что необходимо принять дозу, достаточно большую, чтобы у него зазвенело в ушах. Его смесь хинина с ялапом, ревенем и каломелью позже была продана компанией Burroughs Wellcome & Co. под названием "Ливингстоновские рыльца". Это не помешало ему сильно заболеть - судя по его дневникам, у него было несколько десятков приступов малярии. Но он не погиб. Его путешествия вглубь Африки также служат печальным напоминанием о том, что случалось с европейцами, когда хинин был недоступен. В 1862 году жена Ливингстона, Мэри, из-за болезни не смогла принимать хинин. Она быстро умерла. А когда в 1870 году пропал сундук с запасами хинина для Дэвида, он написал в своем дневнике: "Я чувствовал себя так, словно получил смертный приговор". Ливингстону стало очень плохо, но он не умер - скорее всего, потому, что у него выработался иммунитет после многочисленных предыдущих инфекций. В конце концов его нашел Генри Мортон Стэнли, другой исследователь, чьи путешествия стали возможны благодаря хинину, и смог пополнить его запасы.

По оценкам Филипа Кертина, благодаря более широкому использованию хинина во второй половине XIX века, а также отказу от таких опасных методов лечения, как кровопускание, смертность европейцев в тропической Африке снизилась "по меньшей мере наполовину, а возможно, и больше". Регион оставался очень опасным местом для европейцев: хинин не устранял полностью риск заболевания малярией, а от другого страшного убийцы, переносимого комарами, - желтой лихорадки - по-прежнему не было ни профилактики, ни лечения. Иезуитский порошок не убил "ангела с пламенным мечом смертельных лихорадок", охранявшего континент. Но он ослабил ее. Спустя пятьсот лет после того, как португальские исследователи впервые заинтересовались огромными природными ресурсами Африки, смертность среди поселенцев упала до уровня, который сделал возможным колониализм. Исследователи, в том числе Ливингстон и Стэнли, теперь могли нанести на карту ключевые географические особенности региона, заполнив "пустые места" Конрада. Когда европейские страны претендовали на территории в ходе борьбы за Африку, они стали пригодны для жизни колониальных администраторов и солдат так, как никогда раньше.

Постоянная угроза инфекционных заболеваний в тропической Африке оказала огромное влияние на конкретную форму, которую принял колониализм. Этот регион привлекал амбициозных и беспринципных европейцев, для которых было важно заработать как можно больше денег за минимальное время и с минимальными капитальными затратами, а затем бежать, пока их не постигла болезнь. Они не были колониальными поселенцами. В отличие от Новой Англии, они не привозили с собой семьи, не селились и не строили институты по образу и подобию своей родины. Напротив, европейцы, колонизировавшие Африку в последние десятилетия XIX века, создали "добывающие институты", которые с помощью насилия и угрозы насилия заставляли население добывать природные ресурсы и перевозить их на побережье, откуда они отправлялись в Европу. Конечной целью этих жестоких действий было не построение нового и лучшего общества, а обогащение небольшой группы европейцев за счет выкачивания богатств из региона.

Пожалуй, самый ужасающий пример такой колонии был создан Леопольдом II Бельгийским. Разочарованный тем, что король незначительной европейской державы не имел заморских владений, он нанял не кого иного, как Генри Мортона Стэнли, чтобы тот помог ему построить империю в Африке. В конце 1870-х - начале 1880-х годов этот напичканный хинином исследователь застолбил для своего покровителя огромную территорию между Атлантикой и африканскими Великими озерами. Она была в семьдесят шесть раз больше Бельгии и составляла одну тринадцатую часть всей площади Африки. Основанное в 1885 году Свободное государство Конго было частной собственностью Леопольда, хотя он никогда не путешествовал туда, опасаясь, что инфекционные заболевания могут повлиять на его здоровье. Бельгийский король представил свое предприятие главам других европейских государств как филантропический проект, который должен остановить арабских работорговцев, способствовать свободной торговле и распространению мира. Флаг колонии отражал эти благородные цели. Желтая звезда на темно-синем фоне должна была символизировать сияющий свет, который бельгийцы несли в самый темный уголок Африки. В действительности же это было предприятие, направленное на обогащение Леопольда, без всякой заботы о том, какой вред оно нанесет местному населению.

Первым крупным инфраструктурным проектом бельгийцев стала 400-километровая железная дорога от побережья до Стэнли-Пул, где река Конго стала судоходной. Конрад приехал в Конго в 1890 году, когда железная дорога только строилась, и стал свидетелем ужасающих условий, в которых трудились африканские рабочие. Он описывал цепные бригады с железными ошейниками на шее и тех, кто, изнемогая от усилий, сидел под деревьями, ожидая смерти. Из Стэнли-Пула пароходы отправлялись за сотни километров в глубь страны. Возможно, самая тревожная сцена в "Сердце тьмы" происходит на одной из самых отдаленных речных станций. В бинокль Марлоу замечает, что Курц, провинившийся агент компании, на поиски которого он был послан, прикрепил отрубленные головы африканцев к столбам ограды вокруг своего сада. Этот случай не является плодом воображения автора. Очень похожая история была рассказана в Европе через несколько лет после того, как Конрад покинул Конго, и, похоже, подтолкнула его к написанию беллетризованного рассказа о европейской колонизации из первых рук. Конрад описал то, чему он стал свидетелем, как "самую мерзкую схватку за добычу, которая когда-либо уродовала историю человеческой совести". Но худшее было еще впереди.

Когда Конрад работал капитаном парохода на реке Конго, главной добычей была слоновая кость. В конце 1890-х годов начался бум спроса на каучук, который использовался для изоляции электрических проводов и изготовления велосипедных, а затем и автомобильных шин. Экваториальные тропические леса Конго, наряду с Бразилией, были главным источником натурального каучука в мире. Другие европейские колониальные державы отреагировали на эту экономическую возможность, высадив огромные плантации каучука в тропической Азии, но для того чтобы деревья дали достойный урожай, требуется не менее десяти лет. Леопольд решил заработать как можно больше денег за этот промежуток времени. К началу двадцатого века половина бюджета колонии тратилась на Публичные силы. Эта армия оккупационной и корпоративной полиции переходила из деревни в деревню. Они похищали женщин и детей, а мужчин отправляли глубоко в тропические леса собирать каучук. Если они не возвращали свою квоту, солдаты отвечали с бесчеловечной жестокостью - убивали, насиловали и калечили своих пленников. На одной из особенно печально известных фотографий того периода отец с тоской смотрит на крошечные расчлененные руку и ногу, которые когда-то принадлежали его дочери, а теперь лежат перед ним на полу. Увы, это был не единичный случай. Бельгийцы отрубили так много конечностей, что среди конголезцев ходили слухи, будто расчлененные части тела использовались для приготовления консервированной солонины, которая составляла важную часть рациона европейцев в тропиках.

По данным американского писателя Адама Хохшильда, когда в 1885 году было создано Свободное государство Конго, в нем проживало около 25 миллионов человек; к 1923 году, когда закончился каучуковый бум, их было 7,7 миллиона. На каждые 10 килограммов экспортируемого каучука население сокращалось на один человек. Конголезцы погибали не только в результате насилия со стороны Force Publique: Бельгийское правление внесло огромный разлад в жизнь жителей Центральной Африки, что привело к голоду и падению рождаемости. Когда солдаты, караваны носильщиков, экипажи пароходов и перемещенные лица перемещались по территории колонии, они распространяли болезни с побережья во внутренние районы, где многие общины до прихода бельгийцев вели относительно изолированное существование. Только в 1901 году от сонной болезни умерло полмиллиона человек. Еще одним крупным убийцей была оспа. Один наблюдатель рассказал о посещении опустошенной оспой деревни, в которой стервятники так растолстели на человеческой плоти, что не могли летать.

Хотя колонизация оказалась губительной для жителей Конго, она сделала Леопольда сказочно богатым. Большую часть своих денег он тратил на строительство - настолько, что его стали называть "королем-строителем". У себя на родине он оплатил памятники и музеи в Брюсселе, железнодорожный вокзал в Антверпене, а также поле для гольфа, ипподром, набережную и парки на морском курорте Остенде. На юге Франции он построил док для своей 15 000-тонной яхты и купил поместье на Кап-Ферра, виллу Les Cèdres, которая в 2017 году была выставлена на продажу за более чем 410 миллионов долларов, что делает ее самым дорогим домом в мире на тот момент. Другой крупной тратой стала Каролина Лакруа, которая в шестнадцать лет зарабатывала на жизнь проституцией, когда встретила шестидесятипятилетнего Леопольда. В течение следующих десяти лет до самой смерти он тратил на нее огромные суммы денег, в том числе 3 миллиона франков на платья в парижском магазине Callot Soeurs.

Даже после обретения Конго независимости в 1960 году, спустя полвека после смерти Леопольда, влияние колониализма сохранялось. В отличие от Северной Америки, где колониальным наследием стали демократия и верховенство закона, в Конго это были авторитаризм и грабеж. Бельгийское государство в сговоре с военными бывшей колонии и ЦРУ убило Патриса Лумумбу всего через несколько месяцев после того, как он стал первым демократически избранным премьер-министром. В 1965 году, после различных мятежей, восстаний и сецессий, власть захватил Мобуту Сесе Секо, который был сержантом колониальных Force Publique, а затем возглавил Конголезскую национальную армию. Он будет диктатором страны в течение следующих тридцати двух лет. Мобуту правил с жестокостью и продажностью, не уступавшими Леопольду, и сколотил состояние в несколько миллиардов долларов - большее, чем у короля. Его вкусы тоже были схожи. Мобуту был печально известен тем, что арендовал самолет Concorde для поездок в Париж за покупками, купил яхту и несколько роскошных домов в Европе, в том числе один в Рокебрюн-Кап-Мартене, всего в 20 километрах от бывшего дома бельгийского короля в Кап-Ферра.

Мобуту был отстранен от власти в 1997 году. Несмотря на богатство природными ресурсами, включая алмазы, золото, древесину, медь, кобальт и колтан, Демократическая Республика Конго (ДРК) сегодня является одной из беднейших стран мира. По данным Всемирного банка, три четверти населения страны живут в условиях крайней бедности, то есть менее чем на 1,90 доллара в день, а годовой ВВП на душу населения составляет чуть более 1200 долларов, что является третьим показателем в мире. История ДРК - типичная, хотя и экстремальная, для стран, которые были созданы в конце XIX века в ходе борьбы за Африку и получили независимость во второй половине XX века. Десять беднейших стран мира - все бывшие колонии в Африке к югу от Сахары. Небезосновательно можно заключить, что эти общества жили бы лучше, если бы европейцы так и не открыли умеренно эффективное средство от малярии и регион оставался бы могилой белого человека.

Глава 6. Революционные чумы

Когда мы бунтуем, это не связано с какой-то конкретной культурой. Мы бунтуем просто потому, что по многим причинам мы больше не можем дышать.

-Франц Фанон

Я не могу дышать

25 мая 2020 года кассир одного из магазинов Миннеаполиса вызвал полицию после того, как покупатель расплатился за пачку сигарет поддельной 20-долларовой купюрой. На кадрах, снятых на мобильный телефон, видно, как один из прибывших полицейских сдерживает подозреваемого на улице. Белый полицейский опускается на колени на шею афроамериканца, прижимая его голову к асфальту и ограничивая дыхательные пути. Подозреваемый умоляет спасти его. "Я не могу дышать", - повторяет он. "Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Я не могу дышать. Пожалуйста, мужчина". Представители общественности умоляют офицера остановиться. Трое его коллег наблюдают за происходящим, ничего не предпринимая. Через девять с половиной минут мужчина, обвиненный в оплате сигарет фальшивой купюрой, мертв.

Убийство Джорджа Флойда вызвало небывалый взрыв печали и гнева по поводу жестокости полиции по отношению к афроамериканцам. Тем летом в демонстрациях в поддержку движения Black Lives Matter (BLM) приняли участие до 26 миллионов человек, что сделало их крупнейшими протестами в истории Соединенных Штатов. Однако смерть от рук правоохранительных органов - лишь самое шокирующее и жестокое проявление дискриминации, с которой сталкиваются чернокожие. Средний уровень благосостояния домохозяйств афроамериканцев составляет 17 600 долларов против 171 000 долларов у белых, и они почти в шесть раз чаще попадают в тюрьму. Демонстрации, потрясшие США летом 2020 года, были вызваны проблемами гораздо более фундаментальными и выходящими за рамки одного жестокого убийства: хотя США отменили рабство в конце Гражданской войны, они никогда не избавились от господства белых и порабощения черных. В результате статуи, буквально возносящие на пьедестал политиков и генералов Конфедерации в столицах южных штатов, стали точками сплочения протестующих.

Но рабство Нового Света и его наследие не являются исключительно североамериканской проблемой. Лишь около 3 процентов из 12,5 миллиона человек, переправленных через Атлантику, оказались на территории, ставшей Соединенными Штатами. Чаще всего местом назначения невольничьих кораблей были европейские колонии в Карибском бассейне, где африканские рабы впервые стали использоваться более чем за столетие до того, как в 1619 году они были впервые отправлены на североамериканские территории Британии. Многие потомки афро-карибских рабов мигрировали в Европу, где чувства, выражаемые BLM, нашли отклик. Вскоре после убийства Джорджа Флойда жители Бристоля на юго-западе Англии снесли статую Эдварда Колстона - купца и работорговца XVII века, - которая стояла в центре города более века, как бы в честь той роли, которую он и его родной город сыграли в торговле африканцами через Атлантику. На самом деле табличка на постаменте описывала его как одного из "самых добродетельных и мудрых сыновей Бристоля". В течение многих лет местные жители обращались в городской совет с просьбой убрать ее, но так ничего и не добились. Наконец, в июне 2020 года протестующие протащили статую Колстона по улицам города и бросили ее в мутную реку Эйвон.

Чтобы понять современный мир, мы должны понять, как появился такой ужасный и беззаконный институт, как американское рабство. Для большинства людей, живущих сегодня, основным возражением против рабства является то, что отношение к одному человеку как к собственности другого в корне обесчеловечивает. Есть и менее принципиальные основания для возражений. Основатель экономики Адам Смит согласился с тем, что рабство в Новом Свете было морально отвратительным, но он также отметил, что оно было экономически неэффективным. В книге "Богатство народов" Смит утверждал, что "работа, выполняемая свободными людьми, в конечном счете обходится дешевле, чем работа, выполняемая рабами". Это объясняется тем, что порабощенных работников, у которых не было никаких перспектив на освобождение, можно было побудить к продуктивной работе только с помощью насилия и угроз. В то же время у рабов были огромные стимулы пытаться саботировать свои рабочие места, нападать на надсмотрщиков и бежать из ада жизни. По мнению Смита, стоимость жестокого надзора, необходимого для удержания порабощенной рабочей силы в узде, была непомерно высокой. Если бы европейские поселенцы были экономически рациональны, они бы нанимали свободных рабочих из своих стран, потому что они представляли собой менее опасный, более управляемый и в конечном итоге более дешевый вариант.

Адам Смит рассматривал рабство как проявление стремления человечества к господству над другими людьми. Но так ли это на самом деле? Очевидно, что владельцы рабовладельческих плантаций в Новом Свете были способны обращаться с рабочими с особой жестокостью, чтобы получить максимальную прибыль. Но кажется невероятным, что плантаторы были настолько садистами, что решили бы заниматься этой отвратительной практикой, когда она, по сути, стоила им денег. Была ли скрытая логика в их жестокости? Как мы увидим, возникновение американского рабства и идеологии расизма, использовавшейся для его оправдания, было во многом связано с инфекционными заболеваниями - и с тем, кто мог или не мог их перенести.

Рабство и эпидемиология

История рабства уходит далеко в прошлое после европейской колонизации Карибского бассейна. Оно возникло вскоре после появления оседлого сельского хозяйства и должно быть осмыслено как распространение логики одомашнивания животных на несчастных представителей нашего собственного вида. Когда мужчины и женщины становились рабами, к ним относились уже не как к собратьям, а как к бременным животным. Их можно было держать в неволе, работать до изнеможения, избивать, заставляя подчиняться, и обменивать на что-то другое. Но было в американском рабстве и нечто новое, своеобразное. На протяжении тысячелетий цвет кожи никак не влиял на то, кто считался подходящим кандидатом для порабощения. Именно в Америке люди африканского происхождения впервые стали ассоциироваться с рабством.

В Афинах V века до н. э. до 80 000 человек - четверть населения - были рабами, которые не играли никакой роли в демократических процессах города-государства. Среди них были как греки, так и негреки, захваченные во время войны и в результате пиратства. В Древнем Риме также было большое количество рабов, большинство из которых были захвачены в ходе войн за экспансию, которые римская армия вела по всему Средиземноморью и его внутренним районам. После завоевания Эпира в 167 году до н. э. 150 000 греков были обращены в рабство, несмотря на то, что римляне высоко ценили эллинскую культуру. Некоторые рабы в греко-римском мире могли быть чернокожими африканцами, но они составляли незначительное меньшинство, и цвет кожи не был характеристикой, которая ассоциировалась с рабством. Действительно, римские императоры и другие высокопоставленные чиновники приезжали со всей империи, в том числе из провинций Африки и Аравии, и хотя неясно, насколько темной была их кожа, мы можем быть уверены, что они не были светлокожими европейцами.

В средневековом Средиземноморье процветала торговля людьми. Основной принцип рабства заключался в том, что допустимо обращать в рабство любого, кто не придерживается твоей собственной религии. Католические итальянские работорговцы иногда распространяли этот принцип и на православных. В западном Средиземноморье основным источником рабского труда были мусульмане, захваченные во время христианской кампании по возвращению Пиренейского полуострова, известной как Реконкиста, которая завершилась разгромом Гранадского королевства Насридов в 1492 году. Генуэзские и венецианские купцы покупали молодых мужчин, а чаще женщин, на черноморских невольничьих рынках и продавали их по всему восточному региону. Среди них были грузины, армяне, черкесы и другие выходцы с Кавказа. В это время большинство рабов работали в качестве домашней прислуги. Однако были и исключения. В арабском мире молодых мужчин из Причерноморья покупали для службы в элитной касте воинов или мамлюков. Рабы стали хозяевами, когда мамлюки захватили власть в 1250 году и правили большей частью Ближнего Востока от Каира до 1517 года.

В XIII веке нормандские крестоносцы основали на Кипре плантации сахарного тростника и начали экспортировать свою продукцию в Западную Европу. Сначала работу выполняли крепостные феодалов, но по мере роста спроса на сахар и расширения его выращивания на плантациях все чаще использовали рабов, купленных на невольничьих рынках Черного моря или захваченных в войнах с греками, болгарами и турками. Эта модель распространилась на Крит, Сицилию и затем на запад до Балеарских островов. Плантации сахарного тростника, созданные в XIII и XIV веках, имели много общих черт с рабовладельческими обществами, возникшими в XVI и XVII веках в Америке: рабский труд использовался для выращивания и обработки товарной культуры в поместьях, принадлежавших западным европейцам, и перевозился на кораблях для продажи в Европе.

Ассоциация между чернокожими африканцами и рабством возникла только в пятнадцатом веке. Экспансия османов после Черной смерти нарушила экономическую жизнь Средиземноморья, и европейские исследователи, солдаты и предприниматели устремились в Атлантический океан. Испания завоевала Канарские острова, а португальцы заселили ранее необитаемые архипелаги, такие как Мадейра, Азорские острова, Кабо-Верде и Сан-Томе и Принсипи. Теплый, влажный климат, вулканическая почва и обилие воды идеально подходили для выращивания сахарного тростника, и предприимчивые аристократы основали плантации, чтобы удовлетворить постоянно растущий спрос в Европе. Главная проблема, с которой они столкнулись, заключалась в том, чтобы найти работников для расчистки леса, прокладки террас по склонам гор и строительства ирригационных систем, а также для выращивания, сбора и переработки урожая. Когда Реконкиста подошла к концу, доступ к черноморским рынкам рабов был перекрыт османами, а все острова, кроме Канарских, были необитаемы, они нашли множество альтернативных источников принудительного труда. В их число входили берберы из северо-западной Африки и conversos - иберийские евреи и мусульмане, принявшие христианство, но относившиеся к нему с глубокой подозрительностью. Но по мере того как испанские и португальские купцы налаживали более тесные связи с Западной Африкой, она становилась самым надежным источником рабов. Более того, чернокожих африканцев все чаще перевозили и в Европу: к середине XVI века они составляли более 7 процентов населения Севильи и 10 процентов населения Лиссабона.

Когда Колумб ступил на остров Испаньола, он случайно обнаружил здесь одни из самых плодородных земель на планете и теплый, влажный климат, который идеально подходил для выращивания сахарного тростника. Во время второго путешествия в 1493 году он привез сахарный тростник на Карибы. Сначала конкистадоры пытались использовать коренных американцев для обработки земли, но, как мы знаем из предыдущей главы, коренное население было уничтожено патогенами Старого Света. Во время третьего путешествия Колумба на Карибы в 1498 году он выступил за ввоз африканцев, которые уже работали на сахарных плантациях в таких атлантических форпостах, как Мадейра и Канарские острова. Вскоре после этого началась трансатлантическая работорговля. В течение двадцати пяти лет на Испаньоле было больше порабощенных африканцев, чем таино. К середине XVI века коренное население полностью исчезло. Поскольку Западная Африка была связана с Европой и Азией сухопутными, а теперь и морскими путями, местное население было подвержено воздействию патогенных микроорганизмов Старого Света и жило гораздо лучше. В период с 1550 по 1650 год 650 000 африканцев были переправлены в американские колонии Испании и Португалии, что более чем в два раза превысило число европейцев, пересекших Атлантику в этот период.

Решение первых конкистадоров использовать порабощенных африканцев на своих сахарных плантациях имело неожиданные, но судьбоносные последствия: оно непреднамеренно поставило все американские тропики на неизбежный путь к расовому рабству, поскольку зарождающаяся трансатлантическая работорговля перевозила не только людей, но и некоторых комаров и микробов, которые сделали Западную Африку смертельно опасным местом для европейцев.

Комар Anopheles gambiae, который переносит самый смертоносный штамм малярии falciparum в Западной Африке, не перебрался через Атлантику. Вместо этого малярийный плазмодий был занесен в Америку в крови незаконно ввезенных западноафриканцев, многие из которых были недавно инфицированы фальципарумом и, следовательно, являлись носителями плазмодия. В Карибском бассейне обитает несколько других видов комаров Anopheles, способных передавать Plasmodium falciparum. Но они не так эффективны, как их африканские сородичи, поскольку их меньше привлекает человеческая кровь. В результате малярия, которая была главным убийцей в Западной Африке, оказалась не столь смертоносной в таких местах, как Испаньола.

Желтая лихорадка - совсем другая история. Вид комаров, передающих этот вирус от человека к человеку, Aedes aegypti, предпочитает откладывать яйца в сосудах с водой, а не в болотах или лужах; в результате он хорошо подходил для пересечения Атлантики на невольничьих кораблях. Добравшись до Карибского бассейна, Aedes aegypti нашел выращивание сахарного тростника идеальной экосистемой для размножения: на плантациях было полно глиняных горшков, которые использовались для кристаллизации сахара, но во влажное лето наполнялись водой, превращаясь в места размножения комаров.

Прибытие западноафриканских патогенов превратило Карибский бассейн в новую могилу белого человека. Главным убийцей европейцев стали эпидемии желтой лихорадки, а не малярии, но основной итог был тот же: почти все, кто вырос в Западной Африке, были подвержены желтой лихорадке и приобрели пожизненный иммунитет, тогда как новые поселенцы из Европы не выработали никакой толерантности и поэтому умирали толпами. В результате труд африканцев стал экономически "рациональным" вариантом для владельцев плантаций.

Благодаря исследованиям, проведенным по заказу британской армии, мы имеем представление о различиях в уровне смертности между вновь прибывшими африканцами и европейцами в Карибском бассейне в первой половине XIX века. В мирное время ежегодно умирало 1,5 процента солдат, расквартированных в Великобритании. Размещение в других регионах с умеренным климатом, таких как Средиземноморье, Северная Америка или юг Африки, не оказывало особого влияния на уровень смертности. Но когда солдат отправляли в тропические районы, риск смерти заметно возрастал. В американских тропиках ежегодно умирал более чем каждый восьмой солдат, что примерно в десять раз превышало смертность солдат в умеренных зонах. Медицина начала XIX века не могла отличить желтую лихорадку от малярии, но данные показывают, что европейцы в Карибском бассейне умирали в основном от "лихорадки", которая была причиной 84 процентов смертей британских солдат на Ямайке и чуть менее половины на Малых Антильских островах, включающих Барбадос.

Учитывая, что люди, работающие на плантациях, подвергались большему воздействию комаров, чем солдаты, расквартированные в портах и городах (а на каждого умершего приходилось еще два тяжелобольных), очевидно, что сельскохозяйственным рабочим, импортированным из Британии, пришлось бы очень несладко на Карибах. Смертность была гораздо ниже среди ввозимых западноафриканцев, которые уже приобрели иммунитет к желтой лихорадке и малярии. Это видно на примере разницы в уровне смертности между африканскими солдатами британской армии, спасенными с кораблей, пересекавших Атлантику, Королевским флотом в рамках усилий по обеспечению соблюдения запрета на работорговлю 1807 года, и их белыми сослуживцами. Когда размещался в Сьерра-Леоне, ежегодно умирало около 3 процентов африканских солдат. В Карибском бассейне риск умереть немного увеличился - до 4 процентов, но все равно был в три раза ниже, чем для белых британских солдат.

Наглядной иллюстрацией того, что случилось с европейскими поселенцами, пытавшимися основать колонии в Америке без рабского труда африканцев, является провальная попытка шотландцев построить торговое поселение на территории современной Панамы в конце семнадцатого века. Экспедиция Шотландской Дарьенской компании финансировалась по общественной подписке, и тысячи людей вложили в это предприятие свои сбережения. В общей сложности это составило от четверти до половины богатства Шотландии. В 1698 году 1200 человек отправились в "Новый Эдинбург" с запасом продовольствия на год и "лучшими шерстяными рукавами, тартановыми одеялами, декоративными париками и кожаной обувью - 25 000 пар" для торговли с туземцами. Через восемь месяцев после прибытия более трех четвертей из них были мертвы, а оставшиеся в живых вернулись в Шотландию. По трагическому стечению обстоятельств, как раз перед тем, как эта партия вернулась в Шотландию, чтобы рассказать своим соотечественникам о катастрофе, компания "Дарьен" отправила в Новый Эдинбург другую группу из 1300 человек. В течение девяти месяцев все, кроме 100 человек из второй группы, погибли. Инфекционные заболевания были не единственной проблемой, с которой столкнулись шотландские колонисты - как вы можете себе представить, спрос на зудящие носки или теплые одеяла был невелик, - но они стали самой значительной причиной неудач.

Невероятно, но последствия злоключений Шотландии в Центральной Америке ощущаются и сегодня. В конце XVII века, хотя Англия и Шотландия были отдельными государствами, с 1603 года у них был один и тот же монарх. Англия стремилась к объединению двух стран, но многие шотландцы хотели сохранить свою независимость, опасаясь, что их переплюнет более крупный сосед. Неудача с Новым Эдинбургом не только унесла жизни 2000 человек, но и уничтожила все деньги, которые были вложены в этот обреченный на провал проект или поставлены на кон. К счастью, англичане пообещали выплатить компенсацию инвесторам, если те согласятся на более тесные связи между двумя странами. Даже убежденные шотландские националисты поддержали Акт об унии 1707 года, столкнувшись с возможностью финансового краха. "Так, - писал историк Джон Макнейл, - при помощи лихорадки из Панамы родилась Великобритания". Более 300 лет спустя уния стала одним из главных политических вопросов, а партии, выступающие за независимость, в настоящее время имеют большинство в парламенте Шотландии. Новый Эдинбург был особенно впечатляющим примером того, как инфекционные заболевания наносили ущерб белым колониальным поселенцам в американских тропиках. Но те колонии, которые продержались, продержались потому, что владельцы плантаций быстро поняли, что продаваемые западноафриканцы являются гораздо более надежным источником рабочей силы, чем европейцы.

После заметного успеха испанских плантаций в Карибском бассейне другие страны начали основывать колонии, чтобы заработать на растущем спросе на сахар. Англичане обосновались на Барбадосе в 1627 году и начали развивать тростниковые плантации. Как и на Испаньоле и других островах, коренные жители были быстро уничтожены инфекционными заболеваниями. Но владельцы плантаций не сразу обратились к порабощенным африканцам, чтобы решить извечную проблему - кто будет на них работать. В отличие от южной Европы, на Британских островах не было давней традиции рабского труда. В то время англичане не ассоциировали рабство с чернокожими африканцами; скорее, речь шла об их соотечественниках, которых похищали из прибрежных поселений или с кораблей барбарийские пираты и увозили в Северную Африку. Владельцы плантаций адаптировали традиционную английскую систему ученичества, при которой новичок бесплатно работал на мастера в течение определенного времени, чтобы научиться своему ремеслу. В Америке кабальный труд подразумевал, что работник подписывался на работу на плантации без оплаты в течение определенного периода времени, обычно от трех до семи лет. Взамен работодатель покрывал расходы на трансатлантическое путешествие, а также на питание и питание на период работы. По окончании контракта бывшие слуги получали землю, товары или деньги, чтобы построить новую жизнь в Новом Свете.

На первый взгляд, для барбадосских землевладельцев было вполне логично использовать наемных рабочих с родины. И не только потому, что, как отмечал Адам Смит, свободных рабочих легче контролировать, а значит, в конечном итоге они обходятся дешевле. Дело еще и в том, что на родине сельскохозяйственная революция породила множество безработных безземельных рабочих, которые искали новые возможности, и только в XIX веке промышленная революция предоставила им огромное количество новых рабочих мест. После Гражданской войны в Англии владельцам плантаций даже не пришлось искать работников так далеко. Оливер Кромвель отправил на Карибы несколько тысяч политических противников, многие из которых были ирландцами. Термин "barbadoesed" - быть сосланным на Барбадос - вошел в обиход в середине семнадцатого века. Не имея возможности заработать на жизнь в этой чужой стране, многие изгнанники не имели иного выбора, кроме как пойти в кабалу.

Через десять лет после заселения колонии Барбадос в ней насчитывалось около 2000 белых подневольных рабочих против 200 порабощенных африканцев. Первых пренебрежительно называли "бакра" - якобы потому, что им приходилось сидеть в "последнем ряду" церкви. Эти обедневшие белые поселенцы боролись за выживание в тропической Америке. Желтая лихорадка оказала бы гораздо более разрушительное воздействие на работников плантаций, чем на тех, кто работал на других должностях, потому что, работая в поле, они часто контактировали с комарами-переносчиками болезни - отсюда и слова песни, которую пели порабощенные африканцы на карибских плантациях: "New-come buckra, He get sik, He tak fever, He be die, He be die." От желтой лихорадки в середине XVII века погибло около 6000 человек, половина белого населения острова. Столкнувшись с потерей такого количества работников, английские владельцы плантаций начали копировать модель, разработанную испанцами, и использовать рабский труд из Африки. К 1680-м годам порабощенные африканцы практически вытеснили европейских наемных рабочих на Карибах.

Климат и почва американских тропиков были настолько благоприятны для производителей сахара, что к концу XVII века Карибы поставляли подавляющее большинство сахара на европейский рынок. Независимо от того, какой была колония - испанской, португальской, английской, французской или голландской, - обстановка на тростниковых плантациях была одинаковой. Рабы из тропической Западной Африки трудились на принадлежащих европейцам плантациях, производя сахар на экспорт. По мере роста производства цены падали. То, что когда-то было редкой роскошью, стало повседневным предметом обихода, который использовался, в частности, для подслащивания чая, кофе, шоколада и ромового пунша. С начала до конца XVIII века годовое потребление сахара на душу населения в Великобритании выросло с 4 фунтов до 18 фунтов. Такое массовое расширение производства сахара в Карибском бассейне стало возможным только благодаря огромному количеству порабощенных африканских рабочих, которые выращивали и обрабатывали тростник на плантациях, зараженных желтой лихорадкой.

Трансатлантическая работорговля породила страдания почти невообразимого масштаба. С начала XVI до середины XIX века 12,5 миллиона африканцев были перевезены в Америку - крупнейшая вынужденная миграция в истории человечества. Почти 2 миллиона погибли, забившись под палубу, закованные в кандалы, когда пересекали Атлантику. Те, кто выжил в пути, были проданы тому, кто больше заплатит, и стали его собственностью. Родителей разлучали с детьми, а мужей - с женами. Попав на плантацию, они были вынуждены заниматься изнурительным трудом по сбору и переработке сахара и других культур, постоянно опасаясь насилия со стороны своих хозяев. Женщины повсеместно подвергались изнасилованиям и сексуальному принуждению. Возможно, самым известным сексуальным хищником был Томас Тистлвуд, британский владелец плантации на Ямайке, чей дневник описывает 3 852 половых акта со 138 порабощенными женщинами за тридцать семь лет в середине 1700-х годов. Недавнее исследование, проведенное на основе ДНК 50 000 человек, предоставленных биотехнологической компании 23andme, показывает, что он был далеко не исключением. Через Атлантику было перевезено почти в два раза больше мужчин, чем женщин, и все же африканские женщины предоставили в два раза больше ДНК для современного населения бывших британских колоний в Карибском бассейне.

В унизительных стереотипах о рабах не было ничего нового, но в Новом Свете люди африканского происхождения впервые стали ассоциироваться исключительно с подневольным трудом. Именно расовый характер современного американского рабства отличает его от досовременных форм принудительного труда. Но как только в европейском воображении чернокожие африканцы стали неразрывно связаны с рабством, были разработаны современные представления о расе, чтобы оправдать эту беззаконную ситуацию.

Масштабное развитие трансатлантической работорговли и американского рабства в XVII и XVIII веках совпало с периодом великой интеллектуальной энергии в Европе, эпохой Просвещения. Одной из главных забот этого периода было упорядочивание мира природы по различным категориям. Это касалось и людей, которые подразделялись на различные расы, каждая из которых обладала своими предполагаемыми физическими, интеллектуальными и моральными характеристиками. Псевдонаучная, расистская таксономия людей имела четкую иерархию, на вершине которой находились белые европейцы, придумавшие эту схему. Иммануил Кант, например, писал, что "раса белых содержит в себе все таланты и побуждения". Чернокожие африканцы, напротив, "могут быть образованными, но только до образования слуг", или, другими словами, "их можно обучить". Коренные американцы, по мнению Канта, были "необразованными" и "ленивыми", что, возможно, смягчало вину европейцев за колонизацию их континента и их буквальное истребление. Куртин отмечает, что иммунитет к инфекционным заболеваниям был одним из главных факторов этих стереотипов. На идею о том, что чернокожие люди хорошо приспособлены к жизни, связанной с тяжелым трудом, повлияла, по-видимому, уникальная способность африканских иммигрантов выживать на плантациях в тропических регионах Америки. Коренные американцы, напротив, считались "слабой расой", поскольку часто умирали после первых встреч с "белыми людьми".

Свобода и революция

В августе 2019 года газета New York Times запустила проект "1619", цель которого - "поставить последствия рабства и вклад чернокожих американцев в самый центр национального повествования Соединенных Штатов". Первый номер журнала, ставший бестселлером, содержал целый ряд статей, в которых подчеркивалось глубокое влияние расового рабства практически на все аспекты современного американского общества, от пробок на дорогах до здравоохранения. Название проекта и дата публикации отсылают к прибытию первых африканцев в североамериканские колонии Великобритании ровно 400 лет назад; двадцать с лишним мужчин и женщин были перевезены через Атлантику португальскими работорговцами, а затем захвачены у берегов Мексики английскими пиратами и доставлены в Пойнт-Комфорт в Виргинии. Тот факт, что африканцы появились на континенте в 1619 году, примечателен: даже отцы-пилигримы, чья история играет столь важную роль в американской мифологии, прибыли туда лишь в следующем году.

Однако 1619 год не стал моментом, когда Северная Америка превратилась в рабовладельческое общество. Как и на Барбадосе, в североамериканских колониях Англии поначалу предпочитали использовать наемных слуг. Эти работники составляли две трети из 250 000 европейцев, прибывших в Новый Свет в 1600-х годах. Число прибывших чернокожих было ничтожно малым: в 1680 году во всех колониях их было менее 7 000, что составляло менее 5 процентов населения. И к ним относились скорее как к кабальным слугам, чем как к рабам; "их ставили работать рядом с меланжем английских и ирландских слуг, и мало что, кроме цвета кожи, их отличало". Многие получали свободу, проработав на своих хозяев какое-то время; некоторые из них даже сумели накопить большие земельные владения и покупали для работы на них африканцев, проданных в рабство.

Первая запись о том, что можно считать расовым рабством, появилась только в 1640 году, когда трое наемных рабочих из Виргинии - двое белых и один чернокожий - сбежали с места работы. После того как они были схвачены, высший суд колонии приговорил двух европейцев к четырем дополнительным годам рабства. В отличие от них, несчастный афроамериканец, которого звали Джон Панч, был приговорен "служить своему хозяину или его помощникам в течение всей своей естественной жизни здесь или в другом месте". Тем не менее, в то время Джон Панч был исключением из правил.

Только в конце XVII века число афроамериканцев в Северной Америке резко возросло - как в абсолютном, так и в относительном выражении. С менее чем 7 000 в 1680 году (5 % населения) их число выросло почти до 17 000 в 1690 году (8 %), 28 000 в 1700 году (13 %), а затем продолжало расти. К 1750 году в североамериканских колониях проживало почти четверть миллиона чернокожих, что составляло примерно 20 % населения. Если посмотреть на статистику на уровне колоний, то становится ясно, что в северных колониях доля афроамериканцев почти не изменилась; рост численности почти полностью обеспечили южные колонии. Например, к 1700 году афроамериканцы составляли 43 % населения в Южной Каролине и 28 % в Виргинии. Пятьдесят лет спустя эти цифры составляли 61 и 44 процента соответственно.

По мере увеличения их численности статус афроамериканцев начал меняться в худшую сторону. Начиная с последнего десятилетия XVII века, новое законодательство превратило афроамериканцев из слуг в рабов. В 1696 году Южная Каролина стала первой колонией, принявшей так называемый рабский кодекс - свод законов, регулирующих рабство и определяющих порабощенных афроамериканцев как личную собственность их владельцев. Этот закон во многом заимствовал законодательство Барбадоса 1688 года. За ним последовали другие штаты, и к началу Революционной войны рабство было узаконено во всех тринадцати колониях. Затем, в конце XVIII века, северные штаты начали отменять свои рабские кодексы. В 1780 году Пенсильвания приняла закон о постепенной эмансипации, а Массачусетс покончил с рабством три года спустя. К началу 1800-х годов все северные штаты приняли законы, отменяющие рабство. Южные штаты, разумеется, оставались твердыми защитниками рабства до тех пор, пока не проиграли Гражданскую войну, после чего они неохотно и наполовину освободили своих афроамериканских рабов.

Чем можно объяснить появление рабства на юге с конца XVII века, но не в северных колониях? Самый распространенный ответ на этот вопрос заключается в том, что выращивание тех культур, которые выращивались на плантациях и соответствовали климату и почве, было невероятно трудоемким. Согласно этому аргументу, выращивание табака, сахарного тростника, риса, а затем и хлопка создавало в южных колониях такой большой спрос на рабочую силу, что единственным способом удовлетворить его была торговля африканцами. Но этот аргумент не совсем соответствует фактам. Фермеры и предприниматели в северных колониях также нуждались в рабочих руках, но они продолжали использовать свободный и подневольный труд из Европы - именно так, как и ожидал Адам Смит.

На самом деле, единственным главным фактором внезапного и заметного увеличения числа порабощенных афроамериканцев в период с 1680 по 1750 год в южных колониях - но не в северных - были инфекционные заболевания. В отличие от Карибского бассейна, где главной опасностью была желтая лихорадка, в североамериканских колониях решающую роль сыграла малярия. До прибытия европейских колонистов малярии в регионе не было. Самый смертоносный штамм малярии - Plasmodium falciparum - был завезен из Западной Африки, возможно, через Карибский бассейн. Мы знаем, что малярия фальципарум распространялась в телах инфицированных людей, потому что ее переносчик, комар Anopheles gambiae, не успел перебраться через Атлантику. На американском материке малярию передавал Anopheles quadrimaculatus, вид комаров, распространенный в низменных частях восточного побережья. Он не так эффективен в распространении плазмодия, как его западноафриканские "кузены", но лучше, чем карибские виды, поскольку предпочитает человеческую кровь. Таким образом, малярия не была столь разрушительной, как в Западной Африке, но имела гораздо более серьезные последствия, чем в Карибском бассейне.

Фальципарумная малярия впервые появилась в Вирджинии и Южной Каролине в середине 1680-х годов, то есть как раз перед тем, как в североамериканских колониях начало распространяться рабство. Выбор времени не случаен. Как и многие другие вспышки заболеваний, с которыми мы сталкиваемся в этой книге, они совпали с периодом нарушения климата. В данном случае в 1680-х годах явления Эль-Ниньо случались гораздо чаще, чем в предыдущие два десятилетия, что могло способствовать распространению малярии, создавая застойные водоемы, в которых комары Anopheles должны размножаться. Климат повлиял на распространение малярии в Северной Америке еще одним важным образом: поскольку для размножения Plasmodium falciparum требуются длительные периоды относительно теплой температуры, он мог выжить в южных колониях, но не в северных. Фактически, географическая граница между районами, где паразит мог и не мог размножаться, проходит более или менее точно по линии Мейсона-Диксона, которая разделяет Мэриленд от Пенсильвании и Делавэра.

На юге сельскохозяйственные рабочие, не выработавшие иммунитет к малярии фальципарум, могли сильно заболеть. В результате европейские подневольные рабочие больше не были востребованы, да и не хотели там селиться. С аморальной экономической точки зрения труд западноафриканцев внезапно стал гораздо более привлекательным предложением для владельцев плантаций. Итальянский экономист Елена Эспозито считает, что появление фальципарумной малярии в 1680-х годах объясняет быстрый рост численности афроамериканцев в южных колониях с того времени - вывод, который сохраняется даже при учете других возможных объяснений распространения рабства, таких как пригодность почвы графства для выращивания таких культур, как табак и хлопок. На самом деле малярия оказала наибольшее влияние на распространение рабства в тех графствах, где выращивались трудоемкие культуры, предположительно потому, что экономическая выгода от здоровых работников была там наибольшей.

Владельцы плантаций не только знали, что люди, привезенные из Западной Африки, гораздо менее восприимчивы к малярии, чем те, кто приехал по собственной воле из Западной Европы. По словам Эспозито, они также понимали, что люди, выросшие в определенных частях Африки, менее восприимчивы к малярии, чем другие. Плакаты с объявлениями о продаже рабов удивительно точно указывали, из какой части Африки прибыли люди: в них упоминались такие места, как Сьерра-Леоне или Наветренное и Рисовое побережье. Анализ базы данных 3000 африканцев, проданных на невольничьих рынках Луизианы в период с 1719 по 1820 год, проведенный Эспозито, показывает, что за тех, кто прибыл из наиболее подверженных малярии регионов Западной Африки и, следовательно, имел самый высокий уровень иммунитета, предлагали значительно более высокие цены, чем за тех, у кого его не было.

Ситуация в Джорджии была своеобразной, но она подчеркивает ту решающую роль, которую малярия сыграла в распространении рабства. Когда колония была основана в 1730-х годах, ее попечители решили создать общество мелких фермеров из Британии. Изначально в провинцию было запрещено ввозить афроамериканских рабов - это решение было продиктовано военными соображениями. Лидеров беспокоила угроза, исходящая от испанцев в соседней Флориде; они решили, что лучший способ защитить Джорджию - это армия британских колонистов-поселенцев, которые будут сражаться за свою землю, а не несколько владельцев плантаций и множество порабощенных африканцев, у которых не было стимула поддерживать статус-кво. Возможно, это имело смысл с военной точки зрения, но уже через несколько лет эта стратегия оказалась экономически нежизнеспособной из-за воздействия малярии на новоприбывших.

В 1740 году Джеймс Хабершем, прибывший в Джорджию в качестве миссионера, но ставший торговцем и политиком, жаловался на нехватку рабочих рук: "Я не знаю, где бы я мог купить или нанять по разумной цене хоть одного слугу". Современные грузины прекрасно понимали, что нехватка рабочей силы была вызвана подверженностью европейцев малярии. Один из них отмечал, что европейцы "подвержены смуте, которая делает их бесполезными почти половину года", а другой жаловался, что из-за их большой восприимчивости к малярии "белый слуга стоит в три раза больше, чем он может произвести". Поскольку исключение афроамериканцев представляло угрозу существованию зарождающейся колонии, Джорджия отменила свой запрет на расовое рабство в 1751 году, а четыре года спустя приняла рабский кодекс, очень похожий на кодекс соседней Южной Каролины. К 1760 году афроамериканцы составляли 37 процентов населения.

Хотя число порабощенных афроамериканцев в южных колониях быстро росло, белые европейские поселенцы по-прежнему составляли значительную часть населения. Они терпели первые изнурительные приступы лихорадки, чтобы занять всевозможные относительно прибыльные и высокостатусные должности в рабовладельческой экономике. Те европейцы, которые не умерли, выработали иммунитет к фальцифарум малярии, как и их выжившие дети. К этому моменту потомки колонистов-переселенцев могли работать на земле и не болеть, но решение уже было принято: существовала целая идеология, оправдывающая расовую классовую систему, в которой считалось естественным, что афроамериканцы трудятся на плантациях, а белое население получает прибыль.

Тот факт, что белое население Юга со временем приобрело устойчивость к малярии, сыграл важную роль в основании новой нации. Когда летом 1776 года Континентальный конгресс проголосовал за принятие Декларации независимости, отнюдь не было уверенности в том, что повстанцы смогут выиграть войну. Британцы направили в Северную Америку большой военный флот и 34 000 солдат, чтобы подавить восстание. Но после трех лет борьбы Революционная война зашла в тупик. Британцы планировали выйти из тупика с помощью так называемой Южной стратегии. До этого момента конфликт разворачивался в основном на севере страны, в частности в Новой Англии, где поддержка повстанцев была наиболее сильной. Британцы отправили 9 000 солдат на юг, где, по их мнению, население было лояльно королю и сплотилось бы для поддержки имперской армии. Хотя массовая поддержка не оправдалась, армия генерала Чарльза Корнуоллиса оказалась превосходящей боевой силой и выиграла большинство сражений против колоний. Однако Южная стратегия потерпела крах в сезон малярии.

Хотя многие британские солдаты находились в Северной Америке уже год или два, они были расквартированы в Нью-Йорке и Новой Англии и не успели выработать устойчивость к фальципарумной малярии. В конце лета и осенью 1780 года большое количество солдат Корнуоллиса заболело малярией. Зимой они выздоровели, а весной 1781 года направились в горные районы Виргинии; генерал надеялся, что этот шаг "убережет войска от смертельной болезни, которая так почти погубила армию прошлой осенью". Но затем Корнуоллис получил приказ от своего начальства в Нью-Йорке отправиться на "болезненный оборонительный пост" в Тайдуотер, низменную прибрежную равнину. Иммунная система британских солдат, перенесших максимум один сезон малярии с момента прибытия в Северную Америку, была плохо подготовлена к предстоящим испытаниям по сравнению с солдатами Континентальной армии и ополченцами, многие из которых провели всю свою жизнь на юге.

В начале августа британская армия разбила лагерь в Йорктауне. В конце сентября они были окружены противником, среди которого были не только американские войска, но и недавно прибывшие французские солдаты, пришедшие на помощь своим товарищам-революционерам. Корнуоллис сдался через двадцать один день после начала осады. У него не было выбора: более половины солдат под его командованием были не в состоянии сражаться из-за фальципарумной малярии. Вновь прибывшие французские солдаты также были подвержены малярии, но поскольку от укуса зараженного комара до появления симптомов проходит около месяца, они заболели только после того, как британцы сдались. Семь тысяч британских солдат были взяты в плен при Йорктауне, что составляло четверть их сил в Северной Америке. Это изменило траекторию войны.

В 1781 году революционеры испытывали серьезные трудности. Конгресс обанкротился, а Континентальная армия в начале года дважды поднимала мятеж. Но в то время как в Европе и на большей части территории империи снова бушевала война, поражение при Йорктауне показало британцам, что у них мало шансов вернуть свои американские колонии. Оно ознаменовало окончание крупных боевых операций в Революционной войне и начало переговоров между Соединенными Штатами и Великобританией, кульминацией которых стало согласие британцев признать независимость США по Парижскому договору 1783 года. Хотя Джон Макнилл старается не игнорировать роль таких великих людей, как Джордж Вашингтон, он небрежно предлагает считать самок комаров Anopheles quadrimaculatus одними из "матерей-основательниц Соединенных Штатов". Как он отмечает, от малярии погибло в восемь раз больше британских солдат, чем от американских пушек.

Спустя несколько десятилетий в Карибском бассейне комары - в данном случае Aedes aegypti- снова пришли на помощь колонии, которая боролась за независимость от другой европейской великой державы.

Черные якобинцы и желтая лихорадка

Франсуа Макандаль родился в зажиточной мусульманской семье в Западной Африке в первой половине XVIII века. В возрасте двенадцати лет он был захвачен в плен и перевезен через Атлантику в Сен-Доминг, французскую колонию, занимавшую западную треть острова Испаньола. Современные свидетельства о жизни Макандаля скудны и противоречивы, но мы точно знаем, что он работал на сахарной плантации и потерял правую руку в результате несчастного случая на производстве, когда ночью молол тростник. После этого он бежал в горные внутренние районы, где стал харизматичным лидером беглых бывших рабов острова - так называемых маронов. Некоторые источники предполагают, что он был унганом, или священником Воду. По словам К. Л. Р. Джеймса, тринидадского историка и автора книги "Черные якобинцы" (1938), Макандал утверждал, что может предсказывать будущее, и убеждал своих яростно преданных последователей, что он бессмертен. В течение многих лет он вел кампанию по уничтожению французской общины колонии, отравляя их водоснабжение. В 1758 году французы задержали его, а затем сожгли на костре перед большой толпой в столице Кап-Франсэ. Его последователи были убеждены, что он избежал смерти, метаморфировавшись в комара и улетев. Если Макандал действительно превратился в это насекомое, то это был прозорливый выбор, потому что поколение спустя скромный Aedes aegypti сыграет решающую роль в Гаитянской революции, единственном случае в истории, когда порабощенные африканцы сумели свергнуть своих европейских угнетателей.

Сегодня Гаити - самая бедная страна в западном полушарии. Но в 1789 году Сен-Домингю был одной из самых продуктивных и прибыльных территорий в мире. Несмотря на размеры, равные Массачусетсу, она производила две пятых мирового объема сахара и более половины кофе. Экспорт удвоился в период с 1780 по 1789 год в результате бурного спроса в Европе, что принесло огромное богатство французским владельцам плантаций, купцам и государству. Но производительность Сен-Домингу зависела от принудительного труда почти полумиллиона порабощенных людей африканского происхождения. Вместе с 50 000 маронов, которые, как и Макандал, бежали из рабства и зарабатывали на жизнь в горах, черные африканцы составляли почти 90 % населения, остальные - богатые и бедные белые, а также меньшее число свободных мулатов. В Сен-Домингю проживало самое большое количество порабощенных в Карибском бассейне, почти в два раза больше, чем на следующей по величине Ямайке. Хотя в то время в Соединенных Штатах насчитывалось 700 000 порабощенных афроамериканцев, они составляли лишь около четверти всего населения.

К.Л.Р. Джеймс описывает, как владельцы плантаций и их агенты "ненавидели эту жизнь и стремились заработать достаточно денег, чтобы уехать во Францию или хотя бы провести несколько месяцев в Париже". Одной из главных причин, почему французы так стремились покинуть колонии, были инфекционные заболевания, и в частности желтая лихорадка. Угроза смерти была недостаточно высока, чтобы отбить у обедневших аристократов желание быстро заработать, но и недостаточно низка, чтобы они могли привезти сюда свои семьи и осесть навсегда. В результате плантации управлялись с целью получения максимальной краткосрочной прибыли. Нигде это не было так очевидно, как в обращении с порабощенными африканцами. Более половины всех порабощенных африканцев умерли в течение пяти лет после прибытия в Сен-Домингю - не от желтой лихорадки, а от переутомления, недоедания и тесноты, антисанитарных условий, которые делали их восприимчивыми к дизентерии, тифу и столбняку. В попытке остановить волну смертей - и, предположительно, повысить производительность труда рабов - Колониальное министерство в Париже в середине 1780-х годов издало серию указов, призывавших владельцев плантаций и их агентов предоставлять порабощенным работникам выходной день в неделю, обеспечивать их достаточным количеством пищи, чтобы они не голодали, и воздерживаться от их убийства. Французское население Сен-Домингю решительно выступило против этих указов, и суд в Кап-Франсе отказался их признать.

Жестокое обращение с порабощенными африканцами объяснялось простой экономической причиной: их было дешево заменить - настолько дешево, что было выгоднее покупать новых рабочих каждые несколько лет, чем обеспечивать им достойный уровень жизни и поощрять их рождение детей. Во второй половине XVIII века число африканских рабов, ввозимых в Сен-Домингю, заметно возросло: с 10 000 в год в середине 1760-х годов до 15 000 к началу 1770-х и 40 000 накануне Французской революции. В краткосрочных экономических расчетах владельцев плантаций не учитывался тот факт, что такой подход дестабилизировал общество Сен-Домингю, поскольку означал, что большинство порабощенных рабочих родились в Африке: они помнили жизнь до рабства, жаждали снова стать свободными и понимали, что если они не восстанут, то, скорее всего, умрут в течение нескольких лет.

В 1780-х годах проницательные французские гости осознали, насколько опасной стала ситуация, а один из них сравнил Сен-Доминг с Везувием. Французская революция еще больше расстроила Сен-Домингю. Политические потрясения настроили так называемых grand blancs - роялистских владельцев плантаций и их союзников - против petits blancs - бедных французов, поддержавших революцию. Это вызвало недовольство мулатов и негров, когда стало ясно, что, как и в Соединенных Штатах, революционные идеалы либерте, эгалите и братства на них не распространяются. В то время как во Франции революция быстро сметала остатки феодализма, в карибских колониях оставалось неизменным рабовладельческое общество, основанное на превосходстве белой расы. Так было до тех пор, пока чернокожее население Сен-Домингю не взяло дело в свои руки.

В 1791 году рабы напали на своих французских хозяев с мачете, сожгли плантации и разгромили оборудование для производства сахара. Оказавшись в огромном меньшинстве, колониалисты бежали. Они умоляли Национальное собрание в Париже прислать войска, чтобы подавить мятежников и восстановить рабство. Но революционное правительство, на которое все больше влияли радикальные фракции, отказалось вмешиваться. Вместо этого они ратифицировали то, что уже было достигнуто на практике: рабство было отменено в Сен-Домингю в 1793 году. Армия повстанцев присоединилась к своему бывшему врагу - французскому государству, а их лидер Франсуа-Доминик Туссен-Лувертюр стал вице-губернатором и главнокомандующим колонии.

Британцы решили воспользоваться ситуацией и вторглись в Сен-Домингю в 1793 году. Их приветствовали французские владельцы плантаций, которые надеялись, что они помогут восстановить старый порядок. В течение пяти лет британцы оккупировали южную и западную части Сен-Домингю. За это время в колонии сражались 25 000 британских солдат. Но поскольку 60 процентов этих солдат умерли в течение нескольких месяцев после прибытия, в основном от желтой лихорадки, им не удалось добиться значительных успехов в борьбе с повстанцами. В 1798 году британская армия понесла немалые потери и вернулась в Европу.

В конце 1799 года Наполеон захватил власть в результате переворота. За предыдущее десятилетие он создал себе репутацию блестящего полководца, успешно защищавшего революцию от внутренних и внешних угроз. Первый консул жаждал восстановить французский контроль над Сен-Домингом, который, хотя формально и оставался частью Франции, при Туссене Лувертюре становился все более независимым. Наполеон надеялся вновь ввести рабство и возродить плантации рабов, которые затем были бы распределены между его верными сторонниками. Завоевание Сен-Домингю было также частью грандиозной стратегии: использовать колонию в качестве базы для расширения Французской империи в Северной Америке. Номинально Франция владела огромной, но малонаселенной территорией Луизианы, которая простиралась от Мексиканского залива до канадской границы и от Миссисипи до Скалистых гор. Но в действительности французский контроль не простирался дальше Нувель-Орлеана, население которого в то время составляло около 8 000 человек. Наполеон хотел освоить этот регион, чтобы выращивать зерно для пропитания населения Сен-Доминга, а также чтобы одержать верх над своим заклятым врагом - Великобританией, которая двумя десятилетиями ранее потеряла большинство своих колоний в Северной Америке.

Когда стало известно, что Франция планирует вторгнуться на Сен-Доминг, в военное министерство в Париже посыпались желающие принять в этом участие. Как и Наполеон, они полагали, что победа будет предрешена и откроет возможности для накопления огромных богатств. В декабре 1801 года экспедиционный отряд из 30 000 солдат отправился на Карибы под командованием Шарля Леклерка, шурина Наполеона. Наполеон и Леклерк знали, что их солдаты будут сильно страдать от желтой лихорадки на Сен-Домингю - даже если они считали, что угрозу представляют "миазмы", а не вирус, переносимый комарами. Экспедиция отправилась зимой, чтобы у французской армии было несколько месяцев на отвоевание колонии и восстановление рабства до того, как наступит сезон дождей и популяция Aedes aegypti взорвется. Французские командиры были настолько уверены в том, что смогут одержать быструю победу, что не планировали затяжной кампании, которая растянулась бы на лето. Эта гордыня обойдется очень дорого.

Французы добились первого успеха в мае 1802 года, когда захватили Туссена Лувертюра во время, как предполагалось, переговоров между ним и французским генералом. Лидер повстанцев был перевезен во Францию и заключен в замок в горах Юра, где и умер в следующем году. Но если не считать этого позорного эпизода, усилия французов по отвоеванию Сен-Домингю закончились неудачей. После десятилетнего конфликта повстанческая армия представляла собой дисциплинированную, хорошо вооруженную боевую силу, возглавляемую блестящими полководцами, особенно Жан-Жаком Дессалином, который принял на себя руководство после того, как Туссен Лувертюр был взят в плен. Aedes aegypti был важнейшим оружием в их арсенале. Повстанцы знали по опыту, что новоприбывшие европейцы умирали толпами каждое лето в сезон дождей, когда процветали комары, и они планировали в полной мере использовать преимущество, которое давал им иммунитет к желтой лихорадке. Когда в марте 1802 года Дессалин готовился к первому нападению на французов, он напомнил своим войскам: "Белые из Франции не смогут выстоять против нас здесь, на Сен-Домингю. Сначала они будут хорошо сражаться, но вскоре заболеют и умрут как мухи".

Повстанцы сделали все возможное, чтобы избежать обычного сражения, которого ожидали французы. Они использовали пересеченную местность в своих интересах, совершая внезапные нападения, а затем исчезая в горных районах. Это не только сводило на нет любое тактическое или технологическое превосходство колониальной армии, но и позволяло повстанцам выиграть время до наступления сезона желтой лихорадки. Это оказалась дико эффективная стратегия. Когда пошли дожди, французы заболели в ужасающем количестве. В письме Наполеону, написанном летом 1802 года, Леклерк сокрушался: «Колония потеряна... Какой генерал может рассчитывать на смертность четырех пятых своей армии и бесполезность оставшихся?» Сам Леклерк умер от желтой лихорадки в ноябре. В начале следующего года из Франции прибыло двенадцать тысяч подкреплений, но и их постигла та же участь. По данным Джона Макнилла, всего на завоевание Сен-Домингю было отправлено 65 000 французских солдат. Более 50 000 человек погибли, в подавляющем большинстве от желтой лихорадки. Повстанцы, разумеется, почти не пострадали от болезни. Казалось, что Макандал действительно продолжает жить в виде комара и вернулся, чтобы наконец-то осуществить свой план по отравлению французов.

Летом 1803 года в Европе вновь началась война между Наполеоном и его государствами-клиентами, с одной стороны, и Третьей коалицией, в которую входили Британская империя, империя Габсбургов и Романовых, с другой. Королевский флот возобновил блокаду французских портов, что сделало невозможным для Наполеона отправку новых подкреплений в Карибский бассейн. Учитывая трудности, с которыми французские войска столкнулись за последние пару лет, это, вероятно, было бы бесполезно в любом случае. Тем не менее, именно в этот момент Наполеон понял, что победа недостижима. Предполагается, что он пробормотал: "Проклятый сахар! Проклятый кофе! Проклятые колонии!" Если бы он лучше понимал конечную причину поражения своей армии, то, возможно, тоже проклял бы Aedes aegypti и РНК-вирусы.

В Новый год 1804 года повстанцы провозгласили рождение нового государства - Гаити, название которого происходит от таинственного термина, обозначающего остров Испаньола. Поражение французов от гаитянских повстанцев и комары острова помогли сформировать современный мир. Без базы на Сен-Домингу Наполеону оставалось только отказаться от своего грандиозного плана создания империи в Западном полушарии. В декабре 1803 года Франция продала свои североамериканские колониальные владения Соединенным Штатам за 15 миллионов долларов. Покупка Луизианы стала важнейшей вехой в развитии новой страны, удвоив ее размеры и расширив границы от реки Миссисипи до самых Скалистых гор. Из приобретенных у французов земель в итоге было образовано 15 новых штатов. Экспансия США на запад была катастрофической для коренных американцев, но она во многом способствовала формированию огромной страны, ставшей мировой сверхдержавой в двадцатом веке.

Disunion

Гаитянская революция потрясла весь атлантический мир. Бывшие рабы Сен-Домингю восстали и победили европейскую державу с населением в сорок раз больше своего собственного. Это показало, насколько уязвимы были белые владельцы плантаций в Карибском бассейне: их не только значительно превосходило по численности разъяренное порабощенное население, но и противостоял невидимый враг, который уничтожал силы, посланные из Европы, чтобы спасти их.

Не случайно Британия запретила атлантическую работорговлю в 1807 году, через три года после провозглашения независимости Гаити. В то время этот шаг не рассматривался как первый шаг к отмене рабства, скорее это была попытка сохранить институт. Британцы надеялись, что запрет на торговлю людьми перекроет дешевые поставки африканской рабочей силы и заставит владельцев плантаций лучше заботиться о "своей собственности", что снизит риск распространения восстаний с Гаити на другие колонии в регионе. Эта стратегия провалилась. В 1816 году произошли восстания на Барбадосе, в 1823 году - на Демераре (современная Гайана), а затем на Ямайке в 1831-32 годах. Несмотря на то что карибские рабовладельческие плантации продолжали приносить огромную прибыль и становились все более важной частью экономики Британской империи, правительство в Лондоне приняло решение полностью отменить рабство в 1833 году. История Гаити служит важным дополнением к самодовольному повествованию, которому меня учили в школе и в котором подчеркивалась роль Уильяма Уилберфорса, просвещенного белого спасителя. Порабощенные африканцы сыграли решающую роль в завоевании собственной свободы, сделав риск возникновения еще одного Гаити слишком большим для британского правительства.

В США Конгресс также отменил ввоз рабов в 1807 году, хотя это решение вступило в силу только в следующем году, и контрабанда продолжалась. Гаитянская революция усилила опасения североамериканских владельцев плантаций, что рабство может быть отменено и там, как это сделало французское революционное правительство в 1793 году. Эта тревога повлияла на их чрезмерную реакцию на угрозу, исходящую от движения против рабства на севере, что, в свою очередь, способствовало поляризации, которая уже раскалывала страну на части. Появление в конце XVII века фальципарумной малярии вывело колонии на юге и севере на разные траектории, и к началу XVIII века различия между двумя регионами стали разительными. Порабощенный африканский труд был важнейшей частью экономики южных плантаций, в то время как растущий производственный сектор Севера опирался на свободную рабочую силу из Европы; это привело к совершенно различному пониманию свободы. В северных штатах свобода подразумевала сопротивление южным рабовладельческим штатам, которые доминировали в национальной политике со времен революции. Для белых южан она означала отсутствие федерального вмешательства в дела штатов, особенно когда речь шла о рабстве.

Хрупкий союз между Севером и Югом был разрушен в 1860 году после избрания Авраама Линкольна, лидера новообразованной Республиканской партии, которая выступала против распространения рабства на запад. Он стал президентом, не получив ни одного голоса в Коллегии выборщиков Юга. Статистический анализ Елены Эспозито показывает, что малярия сыграла важную роль в поляризации американской политики в это время. На президентских выборах 1860 года Демократическая партия, которая в то время выступала за рабство, получила наибольшую поддержку в округах с самым высоким уровнем заболеваемости малярией - предположительно потому, что рабский труд афроамериканцев и оправдывающая его расистская идеология были наиболее прочно укоренены в этих охваченных болезнью районах. Почувствовав, что их образ жизни находится под угрозой, и не имея возможности решить свои проблемы в рамках демократического процесса, южные штаты отделились.

Для победы в Гражданской войне Север должен был не просто разгромить армии Конфедерации в бою, но и заставить Юг остаться в составе Соединенных Штатов. Для этого, вероятно, потребовалось бы контролировать значительные участки вражеской территории и навязать рабовладельческим штатам то, что мы сегодня называем "сменой режима". В результате большая часть войны проходила в той части страны, где фальципарумная малярия была эндемична. Армия Союза была больше и лучше снабжалась, но ей с трудом удавалось выигрывать сражения. Причинами этого были некомпетентное руководство, храбрые противники и проблемы с логистикой. Еще одним важным фактором было то, что у большинства солдат северян не выработался иммунитет к малярии, в то время как у большинства солдат южан он был. По одной из оценок, 40 процентов солдат Союза ежегодно заболевали этой болезнью. Изнурительные лихорадки наносили огромный ущерб военным действиям и, если не убивали людей окончательно, делали их восприимчивыми к другим инфекционным заболеваниям, таким как дизентерия и корь. На протяжении всей Гражданской войны от болезней умерло в два раза больше солдат северян, чем погибло в бою от орудий конфедератов.

Малярия не изменила исход Гражданской войны: Север победил, несмотря на непропорционально большой урон, который Plasmodium falciparum нанес армии Союза. Но она, вероятно, отсрочила победу на месяцы или даже годы, что, в свою очередь, оказало огромное влияние на послевоенное урегулирование. В начале конфликта весной 1861 года Линкольн пытался сохранить хрупкую военную коалицию, в которую входили не только его соратники-республиканцы, но и демократы Севера, а также юнионисты в приграничных рабовладельческих штатах, которые еще не отделились. Поэтому его цели были относительно скромными: сохранить Юг в составе союза и ограничить распространение рабства. Он понимал, что обещание отменить рабство разорвало бы этот союз. Но к лету 1862 года, когда военные усилия Севера продолжали терпеть неудачу, Линкольн был готов рассмотреть более радикальные меры. Он пришел к мысли, что отмена рабства может вывести союз из тупика. Ведь афроамериканские рабы были важнейшей частью экономики Юга, а также играли большую роль в материально-техническом обеспечении армии Конфедерации. По словам Линкольна, они были "неоспоримым элементом силы для тех, кому они служили, и мы должны решить, должен ли этот элемент быть с нами или против нас". 22 сентября он пришел к выводу, что отмена рабства стала "военной необходимостью, абсолютно необходимой для сохранения Союза". Затем, 100 дней спустя, в Новый год 1863 года, Прокламация об эмансипации провозгласила, что "все люди, которых держат в качестве рабов... свободны и отныне будут свободны".

В 1865 году, вскоре после победы Севера в Гражданской войне, была ратифицирована Тринадцатая поправка к Конституции Соединенных Штатов - и почти через девять десятилетий после того, как Декларация независимости провозгласила всех людей свободными и равными, рабство было объявлено вне закона. Но победа северян в Гражданской войне не положила внезапный конец господству белых и порабощению чернокожих. Многие афроамериканцы продолжали работать на своих бывших плантациях в качестве задолжавших издольщиков в условиях, напоминающих рабские. Законы Джима Кроу сохраняли сегрегацию и ограничивали права чернокожих избирателей. Почти пятьдесят лет назад Джеймс Болдуин утверждал, что за прошедшее столетие мало что изменилось: "Для чернокожих людей в этой стране вообще не существует правового кодекса. Мы все еще управляемся, если можно так выразиться, рабским кодексом". Убийство Джорджа Флойда и массовые протесты Black Lives Matter, вспыхнувшие по всей стране летом 2020 года, свидетельствуют о том, что спустя более полутора веков после отмены рабства предстоит пройти еще долгий путь, прежде чем афроамериканцы получат те же права на жизнь, свободу и стремление к счастью, что и их белые соотечественники.

Глава 7

.

Промышленная чума

Большую революцию для человечества, чем теории Коперника, Дарвина и Фрейда вместе взятые, произвело изобретение унитаза.

-Гоце Смилевски

Мы взлетели

Соединенное Королевство претерпело удивительные изменения во время того, что британский историк Эрик Хобсбаум называет длинным девятнадцатым веком, который длился с момента Французской революции 1789 года до начала Первой мировой войны 125 лет спустя. В начале этого периода подавляющее большинство населения жило в условиях, примерно напоминающих пейзажи Джона Констебла или романы Томаса Харди. Общество было преимущественно сельским, и большинство людей работали в сельском хозяйстве. Хотя для помола зерна использовалась энергия ветра и воды, основным источником энергии были люди и тягловые животные, как это было с момента появления земледелия. Значительная часть сельского населения была занята в текстильной промышленности, хотя, как правило, на разовой основе, используя ручные ткацкие станки в собственных домах. Затем, в течение нескольких десятилетий, все изменилось.

Изобретение и постепенное совершенствование парового двигателя в XVIII веке позволило людям впервые в истории использовать энергию ископаемого топлива в промышленных масштабах. Изменения начались в текстильной промышленности, где машины с паровым двигателем позволили Британии производить огромное количество ткани. Количество импортируемого хлопка-сырца - в основном с американского Юга - увеличилось с 11 миллионов фунтов в 1785 году до 588 миллионов фунтов в 1850 году, а производительность текстильных фабрик выросла с 40 миллионов ярдов ткани до более чем 2 миллиардов за тот же период. Интенсификация и расширение производства навсегда изменили общество. Новые машины нужно было размещать на специально построенных фабриках, расположенных вблизи угольных месторождений и портов. По мере того как ручное ткачество выходило из употребления, миллионы семей были вынуждены переезжать из сельской местности в бурно развивающиеся промышленные города, чтобы найти работу на "темных сатанинских мельницах" из поэмы Уильяма Блейка "Иерусалим". К началу XX века большинство жителей страны жили в мире, который больше походил на картины Л. С. Лоури или романы Чарльза Диккенса, чем на буколические изображения Англии Констебла или Харди. Новые городские рабочие классы жили в больших, переполненных людьми городах и работали на огромных фабриках, где машины, работающие на угле, выпускали едкий дым и товары для транспортировки по всему миру на поездах и кораблях с паровым двигателем.

Для многих британцев тот факт, что промышленная революция произошла сначала в их стране, является предметом национальной гордости; они считают индустриализацию естественным следствием их врожденного превосходства, в частности превосходства в науке и инженерии. Однако это джингоистическое объяснение не имеет смысла, поскольку технические знания, которые сделали возможными инновации в британском текстильном секторе, существовали во всей Европе, причем на протяжении нескольких поколений. Почему же тогда Великобритания стала первой страной в мире, прошедшей через процесс индустриализации? Конечно, помогло то, что в Британии имелись большие и легкодоступные залежи угля, который уже использовался для бытового топлива, поскольку за предыдущие столетия британцы вырубили большую часть своих лесов и лесных массивов, чтобы освободить место под сельскохозяйственные угодья и использовать их в судостроении. Кроме того, решающее значение имело то, что заработная плата в Британии была заметно выше, чем в остальной Европе - результат перехода от феодализма к аграрному капитализму после Черной смерти. Следовательно, инвестиции в паровые машины, чтобы уменьшить зависимость от рабочей силы, имели гораздо больший экономический смысл в Британии, чем на континенте, где угля было мало и он был дорог, а рабочая сила - обильна и дешева.

Наследие предыдущих вспышек инфекционных заболеваний послужило катализатором промышленной революции и в ряде других аспектов. Большая часть хлопка-сырца, использовавшегося для производства текстиля на фабриках северной Англии, была выращена на американском Юге порабощенными африканцами, устойчивыми к малярии. А сахар, который обеспечивал растущие городские рабочие классы Великобритании дешевым источником калорий в виде джемов, тортов и печенья, производился порабощенными африканцами на Карибах. Кроме того, значительная часть огромных прибылей от колониализма и рабства реинвестировалась в Великобританию. Таким образом, страдания порабощенных африканцев и колонизированных народов оплачивали строительство жизненно важных объектов инфраструктуры, таких как дороги, каналы, доки и железные дороги, которые сделали возможной промышленную революцию.

Однако репатриация колониальной добычи не привела автоматически к экономическому росту и социальным преобразованиям. Вы помните, что, когда в XVI и XVII веках в Испанию хлынули потоки американского золота и серебра, это не дало толчок процессу самоподдерживающегося экономического роста. Напротив, это привело к безудержной инфляции и серии непродуманных войн, поскольку феодальная экономика Испании не могла продуктивно использовать вновь обретенное богатство. Только потому, что Британия переживала переход от феодализма к капитализму, она смогла инвестировать доходы от колониализма в предприятия, приносящие прибыль, которые стали причиной экономических и социальных преобразований длинного девятнадцатого века. Британское экономическое чудо произошло не только благодаря предприимчивости промышленников. Государство вмешивалось, чтобы шансы складывались в пользу отечественной экономики: например, британские компании могли экспортировать хлопчатобумажные ткани почти без пошлин, но их производители облагались пошлинами до 85 процентов на импорт текстиля в Великобританию.

Как мы видели ранее, капитализм не появился внезапно в индустриальных городах северной Англии в XVIII и XIX веках. Он возникал постепенно в сельских графствах на протяжении нескольких сотен лет в результате борьбы между лордами и крестьянами после Черной смерти. Феодальная система имела тенденцию к экономическому и социальному застою; пришедшая ей на смену система, напротив, была динамичной, поскольку новый класс коммерчески мыслящих фермеров-арендаторов применял новейшие технологии для максимизации прибыли на своих все более крупных владениях.

Аграрный капитализм способствовал промышленной революции несколькими способами. Подавляющее большинство населения стало безземельным, поскольку предприимчивые крестьяне вытеснили своих неэффективных сородичей, а растущее использование новых технологий снизило спрос на рабочую силу в сельской местности. Резко возросла производительность труда в сельском хозяйстве. Растущие излишки способствовали пропитанию семей, которые были вынуждены мигрировать в города в поисках работы. В 1830-х годах британские производители выращивали 98 % зерна, потребляемого в Великобритании, несмотря на то что население страны с середины XVIII века увеличилось в три раза. Так, хотя сахар, используемый для производства тортов и печенья, импортировался из Карибского бассейна, мука поставлялась ближе к дому.

Новый акцент на постоянных инновациях, повышении производительности и максимизации прибыли изменил сельское хозяйство. Но когда эти принципы были применены к производству, экономика действительно взлетела. Жадность отдельных бизнесменов и невидимая рука рынка создали турбонаддувный экономический бум, который изменил мир до неузнаваемости. Как выразился Джон Мейнард Кейнс:

С самых ранних времен, о которых мы имеем сведения - скажем, за две тысячи лет до нашей эры - и до начала восемнадцатого века, уровень жизни среднего человека, живущего в цивилизованных центрах Земли, не претерпел значительных изменений. Конечно, были подъемы и спады. Чума, голод и войны. Золотые интервалы. Но никаких прогрессивных, насильственных изменений.

Затем все изменилось. На протяжении большей части 1700-х годов британская экономика росла чуть менее чем на 1 % в год. По современным меркам это низкий показатель, но даже при таких темпах экономика удвоилась менее чем за семьдесят лет. С началом индустриализации в последние два десятилетия восемнадцатого века рост ускорился. В середине девятнадцатого века он достиг 2,5 % в год, а затем снова упал до 2 %. Эти цифры скромны по сравнению с темпами роста Китая за последние несколько десятилетий. Но в мире, где экономический рост был близок к нулю с момента внедрения сельского хозяйства, это было беспрецедентно. Британский историк экономики Саймон Шретер считает, что эквивалентом современности были бы темпы роста от 15 до 20 процентов в год на протяжении нескольких десятилетий - темпы, к которым не приблизился даже Китай. Как отмечает Хобсбаум, "впервые в истории человечества были сняты оковы с производительной силы человеческих обществ, которые отныне стали способны к постоянному, быстрому и до сих пор безграничному умножению людей, товаров и услуг". Карл Маркс и Фридрих Энгельс, писавшие в середине XIX века, были потрясены производственными возможностями промышленной революции, которая "совершила чудеса, намного превосходящие египетские пирамиды, римские акведуки и готические соборы."

В период с 1650 по 1750 год численность населения Англии и Уэльса была довольно постоянной и составляла от 5 до 6 миллионов человек. Затем оно пробило мальтузианский потолок благодаря двойному воздействию сельскохозяйственной и промышленной революций. Темпы роста увеличились во второй половине XVIII века. Он удвоился с примерно 9 миллионов в 1801 году до 18 миллионов к середине века и достиг более 35 миллионов к началу Первой мировой войны. Безземельные, обедневшие массы хлынули из сельской местности в города, привлеченные заработной платой, которая была постоянно выше, а в реальном выражении имела тенденцию к росту, хотя и спорадическому. В начале XIX века Лондон с населением около миллиона человек был единственным городом в Великобритании с населением более 100 000 человек, а две трети населения проживали в сельской местности. К 1871 году ситуация значительно изменилась: в семнадцати провинциальных городах проживало более 100 000 человек, в Глазго и Ливерпуле - полмиллиона, а Лондон превратился в трехмиллионную метрополию. Несмотря на рост населения, две трети британцев теперь жили в городах.

Промышленная революция привела к значительному росту производительности труда, увеличению благосостояния, росту населения и урбанизации. Она сыграла решающую роль в создании мира, в котором мы живем сегодня. Многие полагают, что индустриализация также благоприятно сказалась на здоровье людей, и беглый взгляд на данные, кажется, подтверждает эту мысль. В 1700 году средняя продолжительность жизни при рождении в Англии и Уэльсе составляла около тридцати шести лет; в начале XIX века она достигла сорока, а к началу Первой мировой войны составляла около пятидесяти пяти лет. Поскольку заметное увеличение богатства и здоровья произошло примерно в одно и то же время, широко распространено мнение, что экономический рост автоматически привел к улучшению благосостояния людей. В этом заключается суть теории, согласно которой по мере роста богатства страны проходят через "эпидемиологический переход", когда продолжительность жизни увеличивается, поскольку все меньше людей умирает молодыми от инфекционных заболеваний, а все больше людей погибает в более старшем возрасте от хронических заболеваний, таких как сердечно-сосудистые и рак.

На самом деле реальность гораздо сложнее и тревожнее. С 1820-х до конца 1860-х годов - времени беспрецедентного технологического развития и роста благосостояния - средняя продолжительность жизни в Великобритании оставалась неизменной и составляла около сорока одного года. Только в последние три десятилетия XIX века состояние здоровья начало улучшаться. Однако эти цифры на национальном уровне скрывают более сложную картину на местном уровне. Средняя продолжительность жизни в сельской местности, как правило, была выше, чем в среднем по стране. В сельской местности Суррея, к югу от Лондона, средняя продолжительность жизни в середине девятнадцатого века составляла сорок пять лет. Здоровье населения медленно, но неуклонно улучшалось на протяжении всего периода. Примечательно, что это происходило несмотря на большие экономические трудности, которые испытывало большинство жителей сельской местности, поскольку технологии снижали спрос на рабочую силу. В Лондоне средняя продолжительность жизни составляла тридцать семь лет. Этот показатель был на четыре года ниже среднего по стране и скрывал резкое неравенство между богатыми районами города на западе и бедными районами на востоке.

Новые провинциальные города и поселки сильно ухудшили показатели продолжительности жизни в стране. Они не только были значительно ниже, чем в Англии и Уэльсе, но и заметно снизились во второй четверти XIX века. Цифры искажаются из-за очень высокого уровня младенческой смертности: каждый пятый ребенок умирал до своего первого дня рождения. В центральных районах Манчестера и Ливерпуля можно было рассчитывать прожить около двадцати пяти лет - короче, чем когда-либо со времен Черной смерти. Цифры еще хуже, если рассматривать только бедные слои населения. Средняя продолжительность жизни фабричных рабочих составляла семнадцать лет в Манчестере и пятнадцать в Ливерпуле. Смертность среди городского рабочего класса была настолько высока, что население могло поддерживать себя только благодаря постоянному притоку людей из близлежащих сельских районов и все чаще из Ирландии. Поскольку северные города были эпицентром промышленной революции, это наглядное свидетельство того, что экономический рост и увеличение реальной заработной платы не привели к автоматическому улучшению здоровья благодаря невидимой руке рынка. Вместо этого быстро растущее городское население в конце XIX века сталкивалось с тем, что Саймон Шретер назвал "4 Д": неустроенность, лишения, болезни и смерть.

Ад на Земле

В комедийном скетче Monty Python четверо мужчин в белых пиджаках сидят за столом, курят сигары, пьют вино и обсуждают свое скромное происхождение с широким северным акцентом. Сцена начинается с того, что Иезекииль, которого играет Джон Клиз, восклицает: "Кто бы мог подумать тридцать лет назад, что мы будем сидеть здесь и пить Шато де Шасселас". Затем персонажи начинают перебивать друг друга, рассказывая все более абсурдные истории о том, каким несчастным было их детство:

Хезекия: "Да. В те времена мы были бы рады цене чашки чая".

Обадия: "Чашка холодного чая".

Иезекииль: "Без молока и сахара".

Джосайя: "Или чай!"

Езекия: "В грязной, треснувшей чашке".

Иезекииль: "Раньше у нас не было чашки. Нам приходилось пить из свернутой газеты".

И так они продолжают рассказывать все более невероятные истории о своем жилье, условиях труда и семейной жизни, пока Иезекииль не совершает переворот: "Я должен был вставать утром в десять часов, за полчаса до сна, выпивать чашку серной кислоты, работать двадцать девять часов в сутки на мельнице, платить владельцу мельницы за разрешение приходить на работу, а когда мы приходили домой, отец и мать убивали нас и танцевали на наших могилах, распевая "Аллилуйя"". "На это Езекия отвечает: "Но попробуйте рассказать об этом нынешней молодежи, и они вам не поверят".

Как это ни невероятно, но условия, в которых пришлось жить городской бедноте во время промышленной революции, были не так уж далеки от опыта Иезекииля и его приятелей. Миллионы обездоленных семей, мигрировавших из сельской местности в города в поисках работы, находили работу на фабриках, но дни были долгими, утомительными и опасными. Не щадили даже несовершеннолетних. Содержание Закона о фабриках 1833 года дает представление об условиях труда в то время. Самое поразительное, что он ограничивал детей в возрасте от девяти до двенадцати лет сорока восемью часами работы в неделю. Даже эти ограничения оспаривались экономическими либералами, которые рассматривали законы о детском труде как неоправданное вмешательство государства в функционирование свободного рынка. Чтобы хоть как-то облегчить страдания от своего положения, люди пили, а среди городской бедноты был широко распространен алкоголизм. Как гласила народная поговорка, самый быстрый способ уехать из Манчестера - это бутылка. Одним из последствий того, что Хобсбаум называет "язвой крепкого алкоголя", стало широко распространенное домашнее насилие.

В скетче Monty Python Обадайя, которого играет Грэм Чепмен, насмехается над Клизом, когда тот говорит, что "раньше жил в этом крошечном старом доме с большими дырами в крыше". "Мы жили в одной комнате, двадцать шесть человек, без мебели. Половина пола отсутствовала; мы все ютились в одном углу, боясь упасть!" И снова это было лишь небольшим преувеличением. Нередко целые семьи жили в одной маленькой комнате плохо построенного доходного дома без мебели, потому что были вынуждены закладывать или продавать свое имущество, чтобы купить еду. Пожалуй, самой шокирующей особенностью условий жизни городских рабочих было отсутствие санитарии. Британские города росли быстро и бессистемно, и в них отсутствовала базовая инфраструктура, такая как канализация и безопасная питьевая вода. Отходы жизнедеятельности людей выбрасывались на неухоженные улицы, хранились в подвалах и скапливались в переполненных выгребных ямах. Оттуда они попадали в ручьи и реки, которые были основным источником воды. Энгельс, соратник и покровитель Маркса, живший в Манчестере в середине XIX века, описывал "грязь, разруху и непригодность для жизни" как "ад на земле". Все, кто мог себе это позволить, жили за пределами трущоб, часто на западе и, соответственно, на ветру от промышленного центра. Подобная модель городской сегрегации сохраняется во многих европейских городах и сегодня, включая Лондон и Париж.

Теснота и антисанитария в городских кварталах рабочего класса создали новую среду обитания, в которой процветали ранее не встречавшиеся патогенные микроорганизмы . Инфекционные заболевания здесь не отступали. В середине XIX века на их долю приходилось около 40 процентов смертей в Англии и Уэльсе, причем в городских районах этот показатель был гораздо выше. В Лондоне они были причиной 55 процентов смертей, а в некоторых районах Ливерпуля и Манчестера - около 60 процентов. В книге "Положение рабочего класса в Англии" (1845) Энгельс подсчитал, что риск умереть от инфекционных заболеваний был в четыре раза выше в крупных промышленных городах, таких как Манчестер и Ливерпуль, чем в прилегающей сельской местности. Одним из главных виновников был туберкулез, передающийся воздушно-капельным путем, когда человек кашляет или чихает, а другой вдыхает капельки, содержащие бактерии туберкулеза. Другой причиной были диарейные заболевания, передающиеся через воду. Теснота и антисанитарные условия жизни способствовали распространению этих болезней.

Но, по мнению британского историка Ричарда Эванса, холера была "классическим эпидемическим заболеванием Европы в эпоху индустриализации"." Хотя в 1800-х годах холера не убивала столько людей, сколько эндемические заболевания, такие как туберкулез и диарейные болезни, передающиеся через воду, скорость и жестокость, с которой она поражала людей, заставляли бояться ее так же, как чумы в предыдущие века. Vibrio cholerae распространяется через воду, загрязненную фекалиями инфицированного человека. Когда вибрион попадает в кишечник, иммунная система атакует его. Но есть один нюанс: когда патогены погибают, они выделяют невероятно мощный токсин, который заставляет плазму - прозрачную жидкую составляющую нашей крови - стекать в кишечник. Оттуда она выводится из организма через бурную диарею и рвоту. В тяжелых случаях жертвы могут потерять четверть жидкости в организме в течение нескольких часов. Из-за сильного обезвоживания больные выглядят сморщенными. Разрывы капилляров делают кожу черно-синей. Через несколько дней после появления симптомов чуть больше половины жертв умирали. Холера продолжала наводить ужас даже после смерти: в некоторых случаях из-за посмертных мышечных сокращений конечности трупов после смерти яростно дергались, создавая впечатление, что телеги, на которых везли тела жертв для захоронения, кишат жизнью.

Холера была эндемична в дельте Ганга на протяжении многих веков. Впервые она вырвалась за пределы родного дома в 1817 году, будучи занесенной войсками Ост-Индской компании, когда они брели по субконтиненту; маркиз Гастингс потерял треть своих 10 000 человек от холеры, сражаясь с маратхами. По мере того как все больше людей стали путешествовать между Индией и остальным миром на все более быстроходных кораблях, холера стала распространяться за пределы Южной Азии. Vibrio cholerae заносилась в кишечник путешественников, а также в их испачканную одежду и постельное белье, где она могла сохранять жизнеспособность в течение нескольких недель. Впервые холера появилась в Великобритании в 1831 году, как раз в то время, когда промышленная революция преобразовывала британскую экономику и общество. С их плохой гигиеной и антисанитарным водоснабжением рабочие районы больших и малых городов стали идеальной средой для распространения бактерий. Как отмечает Эванс, "эти условия были почти созданы для нее". Средний и высший классы, которые жили в более просторных и чистых районах и часто имели возможность бежать в свои загородные резиденции, когда случались вспышки, пострадали гораздо меньше. О дифференцированном воздействии холеры свидетельствуют статистические данные, полученные в Лондоне во время вспышек 1848-49 и 1854 годов, когда жители рабочих районов на востоке страны умирали в двенадцать раз чаще, чем жители лиственного Кенсингтона или Сент-Джеймса и Вестминстера.

Когда холера впервые появилась в Европе в начале 1830-х годов, врачи понятия не имели, что это такое и как ее лечить. Они придумывали всевозможные причудливые "лекарства", включая обливание животов больных кипятком и вливание скипидара и бараньего тушеного мяса в кишечник через задний проход. Власти ответили теми же мерами здравоохранения, которые были разработаны для остановки распространения чумы: военные ввели карантины и санитарные кордоны, чтобы ограничить передвижение путешественников, а врачи заставляли больных изолироваться в больнице. Эти меры оказали бы ограниченное влияние на вспышки, поскольку инфицированные фекалии все равно могли попадать в водоемы. Однако они вызвали подозрения у местного населения. Везде, где возникали вспышки, врачи, солдаты и чиновники появлялись в городских трущобах, чтобы ограничить передвижение людей и забрать больных, но эти чужаки, казалось, не были затронуты страшной болезнью. Теперь мы знаем, что это потому, что холера передается через зараженную воду, которую приезжие старались не пить. В то время, когда широко распространилось мнение, что инфекционные заболевания вызываются едкой вонью, витавшей в переполненных городских трущобах, было трудно объяснить тот факт, что посетители, также подвергавшиеся воздействию этих миазмов, в основном не пострадали.

Многие люди смотрели на все эти факты - симптомы, внезапное появление чужаков, непропорционально тяжелое бремя для низших классов - и приходили к выводу, что холера вовсе не была ранее неизвестной болезнью, а заговором властей с целью отравления городской бедноты. На этот раз евреи избежали порицания - даже в восточной и центральной Европе, где сохранялась феодальная система. Вместо этого народные подозрения сосредоточились на властях, которые руководили мерами по борьбе с эпидемией, поскольку власть государства чрезвычайно расширилась после Черной смерти, но практически ничего не сделала для улучшения жизни большинства людей.

По всей Европе распространение холеры сопровождалось гражданскими беспорядками и волнениями. В Германии и России нападали на армейских офицеров, обеспечивавших изоляцию, а иногда и убивали их. В Венгрии толпы людей нападали на замки и расправлялись с дворянами, которых они обвиняли в отравлении населения. В Великобритании народный гнев был направлен на врачей, которые доставляли пациентов в больницу для изоляции и лечения. Это произошло не только потому, что врачи играли более заметную роль в охране здоровья населения, чем в Восточной и Центральной Европе. К моменту первой вспышки холеры недоверие к врачам достигло апогея. В 1829 году Уильям Берк был осужден и повешен за убийство шестнадцати человек и продажу их тел для препарирования в медицинскую школу Эдинбургского университета. Его второй обвиняемый, Уильям Хейр, стал государственным информатором в обмен на иммунитет.

Дело вызвало большой общественный интерес: 25 000 человек пришли посмотреть на казнь Берка. Во время публичного вскрытия тела Берка в Эдинбургской медицинской школе произошел небольшой бунт, когда толпы студентов-медиков, собравшиеся у входа, поняли, что для них нет места. Убийства привлекли внимание общественности к тому, что тела необходимы для медицинских исследований. Как отмечает Эванс, это "возродило давние народные обиды на анатомов, а эпидемия холеры была воспринята как еще один пример того же дела". Поэтому, когда толпы нападали на врачей, пытавшихся доставить подозреваемых в холере в больницы для изоляции, они искренне боялись, что пациентов собираются убить, а их тела использовать для медицинских исследований.

В ответ на такое бурное противодействие правительства стран Европы отказались от мероприятий в области здравоохранения, направленных на прекращение распространения холеры. Британский подход к здравоохранению, основанный на принципах laissez-faire, отражал экономическую политику того времени и означал, что страна оказалась плохо подготовленной к новому приступу холеры.

Владельцы магазинов мира объединяются

Зарисовка четырех нуворишей с Севера, вспоминающих о своих скромных корнях, попивая свое "Шато де Шасселас", иллюстрирует важное последствие промышленной революции: она дала возможность таким людям, как Обадия и его друзья, за одно поколение подняться от крайней бедности до комфортного богатства. Это нарушило давно устоявшиеся структуры власти. В начале XIX века большая часть населения была лишена возможности принимать участие в принятии политических решений как на национальном, так и на местном уровне. В Британии доминировали несколько тысяч семей, владевших большей частью земли и монополизировавших важные политические посты. Во многих случаях эти люди происходили от норманнов, пришедших из Франции вместе с Вильгельмом Завоевателем в 1066 году. Хотя члены парламента избирались, система была полна идиосинкразий. Например, Олд-Сарум - крошечная деревушка на юге Англии, в которой было всего три дома, но она отправила в Вестминстер двух членов парламента, в то время как в Лондоне их было всего четыре, а многие северные промышленные города, включая Манчестер, вообще не имели своего представительства.

Хотя британское общество до промышленной революции было недемократичным, оно не было скупым. В городах правящие олигополии богатых домовладельцев, купцов и профессионалов гордились тем, что они считали "своими" городами и поселками. Они организовывали и финансировали различные инициативы, направленные на улучшение городской среды, в частности улиц, включая мощение, освещение и регулярную уборку. В сельской местности патерналистский класс землевладельцев руководил щедрой системой социального обеспечения. Согласно Старому закону о бедных, любой нуждающийся имел право на получение помощи от прихода, в котором он родился, а таких приходов в Англии и Уэльсе насчитывалось около 10 000. Обычно помощь оказывалась в виде продовольственных или денежных подачек и оплачивалась за счет прогрессивного налога на стоимость земельных владений, известного как "ставка для бедных". Эта система была официально оформлена в начале XVII века и стала ответом на разрушение феодальной системы и роспуск монастырей, которые в Средние века служили защитой для бедных. Она была популярна не только среди получателей, которые считали, что получать помощь от более удачливых членов общества в трудные времена - это их право по рождению. Его также поддерживала землевладельческая элита, которая несла большую часть расходов и рассматривала его как способ сохранения статус-кво на фоне растущих призывов к равенству и революционного хаоса, охватившего Францию. Но по мере коммерциализации и механизации сельского хозяйства возможности трудоустройства в сельской местности сокращались, и Старый закон о бедных становился все более дорогим. С середины XVIII века до начала XIX расходы страны на помощь бедным выросли в десять раз. По мере того как население перетекало из сельской местности в города, система социального обеспечения, которой управляли сельские приходы, с трудом справлялась с этой задачей.

Промышленная революция привела к необходимости проведения политических реформ. Это исходило не только от бизнесменов, таких как Обадия и его друзья; они объединили свои усилия со все более политизированными городскими рабочими классами. К началу 1830-х годов правительство уже не могло сопротивляться требованиям расширить участие в политике. Некоторые историки утверждают, что это был единственный момент в современной британской истории, когда революция была очевидной возможностью. В ответ правительство провело ряд реформ, которые разорвали союз между работодателями и рабочими, предоставив первым право голоса, но оставив вторых в стороне. Во-первых, Закон о Великой реформе 1832 года создал новые избирательные округа в растущих промышленных городах и предоставил право голоса любому взрослому мужчине, занимавшему помещение, арендная плата за которое превышала 10 фунтов стерлингов в год. Это увеличило электорат на национальных выборах примерно до одного из семи взрослых мужчин. Затем, в 1835 году, Закон о муниципальных корпорациях установил представительные органы местного самоуправления, за которые голосовали налогоплательщики города.

Этот закон положил конец удушающему влиянию относительно однородной, преимущественно англиканской землевладельческой элиты на британскую политику. Часть власти была передана бизнесменам страны, многие из которых были нонконформистами, то есть протестантами, отвергавшими власть Англиканской церкви, включая методистов, унитариев и квакеров, которые отличались приверженностью к воздержанию, трудолюбию и бережливости. Ветхозаветные имена Обадия, Иезекииль, Иосия и Езекия в скетче Monty Python - это намек на то, что многие успешные бизнесмены, появившиеся в результате промышленной революции, были выходцами из нонконформистских сект. Некоторые из новых избирателей были богатыми владельцами фабрик, на которых работало большое количество рабочих, но большинство составляли мелкие предприниматели, которые, хотя и находились в гораздо лучшем положении, чем городской рабочий класс, вели постоянную борьбу за то, чтобы оставаться платежеспособными и не впасть снова в лишения, которых они так недавно избежали. То, что Саймон Шретер называет новой "цеховой демократией", было решительно против национальных налогов и местных ставок, особенно когда эти средства использовались для поддержки бедных, которых они считали бесплодными. Поскольку у старой политической элиты и нового разнородного электората было очень мало общего, им было трудно договориться о чем-либо, кроме того, что они не должны тратить деньги друг друга. Поэтому в течение нескольких поколений после реформ 1830-х годов единственными избираемыми правительствами были те, которые придерживались идеологии laissez-faire, предполагающей минимальное налогообложение и ограниченное вмешательство государства.

Новый закон о бедных, принятый в 1834 году, отверг щедрый, патерналистский подход к социальному обеспечению, применявшийся земельной элитой, и заменил его системой, отражающей ценности новых избирателей. Законодательство было разработано барристером Эдвином Чедвиком и экономистом Нассау Уильямом Сениором, оба из которых с пониманием относились к судьбе бедняков. Они считали, что старая система социальных пособий поощряла иждивенчество и праздность, что, в свою очередь, порождало еще большую бедность. Положение о том, что помощь бедным можно было получить только в родном приходе, рассматривалось как ненужное ограничение свободного перемещения рабочей силы. Новый закон о бедных был призван отделить "достойных" бедняков - больных и пожилых - от тех, кого его авторы считали скупердяями, сделав социальную помощь настолько неприятной для трудоспособных людей, что они будут обращаться за помощью только в самых отчаянных обстоятельствах.

Чедвик и Сениор, безусловно, преуспели в разработке системы, которая была очень неприятной для тех, кто хотел претендовать на помощь бедным. Чтобы получить помощь, семьи должны были попасть в работный дом. Основополагающий принцип этого страшного учреждения заключался в том, что жизнь в нем должна быть еще хуже, чем самое худшее существование, которое можно было бы получить за его пределами. В первой половине девятнадцатого века это было практически невыполнимой задачей, но его архитекторы справились с ней. Родители были отделены друг от друга и от своих детей. Работа была рассчитана на тяжелый и утомительный труд, включая дробление больших камней на мелкие кусочки и дробление костей для получения удобрений. Еда была в таком дефиците, что в 1845 году правительственное расследование обнаружило, что обитатели работных домов в Андовере дерутся за кости, которые они должны были дробить, чтобы высасывать костный мозг. Чарльз Диккенс в романе "Оливер Твист" предположил, что у бедняков теперь есть выбор: медленно умирать от голода в рабочем доме или быстро - дома.

Проблема Нового закона о бедных заключалась не только в том, что он был жестоким. Упор на наказание так называемых незаслуженных бедняков упускал из виду, что люди часто оказывались в нищете по независящим от них причинам. В середине XIX века цикличность капиталистической системы приводила к регулярным экономическим спадам и массовым, хотя и временным, увольнениям, в результате которых огромное количество людей оставалось без средств к существованию. Например, когда в 1842 году спрос на ткани упал, две трети текстильщиков в городе Престон близ Манчестера остались без работы. Работные дома, тем не менее, пользовались популярностью у налогоплательщиков, поскольку расходы на социальные выплаты больным, старым и бедным сократились с 2 % национального продукта - возможно, самого высокого показателя в Европе - до 1 %. Это была ранневикторианская экономия или структурная перестройка, хотя и начатая с очень низкой базы.

Работая над реформированием системы социального обеспечения, Чедвик был потрясен антисанитарными условиями, в которых жили представители рабочего класса, и тем, как это отражалось на их здоровье. Следует отметить, что его политика не изменилась внезапно. Судя по всему, его не волновали страдания городского пролетариата, и он по-прежнему поддерживал подход laissez-faire к регулированию фабрик. Например, он по-прежнему выступал против контроля над детским трудом и ограничения рабочего дня. Скорее, Чедвик понимал, что плохое здоровье рабочего населения подрывает производительность фабрик и создает нагрузку на экономику. После 1834 года он стал одним из лидеров так называемого санитарного движения, утверждая, что здоровье городской бедноты можно улучшить только путем очистки городов и строительства канализационной и водной инфраструктуры. Эта идея объединила людей из разных политических кругов. Например, Диккенс, который был ярым критиком "Нового закона о бедных" Чедвика, стал видным сторонником санитарной реформы, потому что понимал, насколько она важна для улучшения убогих условий жизни городской бедноты, которые он так ярко описал в своих романах. Уильям Фарр, курировавший в Главном регистрационном управлении Великобритании переписи населения и систему регистрации актов гражданского состояния, был еще одним влиятельным сторонником этой идеи. Начиная с 1840 года он регулярно публиковал списки районов Англии и Уэльса с самым высоким уровнем смертности, чтобы пристыдить и заставить местные власти провести санитарную реформу.

На санитарное движение повлияла "грязная теория болезни", в основе которой лежала идея о том, что причиной заболеваний является зловоние сточных вод и других отходов. Учитывая, что бедные районы городов и поселков были и самыми вонючими, и самыми болезненными, нетрудно понять, почему многие люди считали теорию грязи правдоподобной. Чтобы улучшить здоровье, представители санитарного движения утверждали, что необходимо построить интегрированную систему водоснабжения и канализации, которая будет подавать чистую воду в дома и удалять грязную воду далеко за черту города. Чедвик говорил о создании города с "артериальными венами".

В середине XIX века мелкобуржуазный электорат находился на пике своего могущества, и Чедвику не удалось убедить политиков в целесообразности таких масштабных инфраструктурных проектов. В Лондоне в начале 1840-х годов власти приняли более фрагментарный подход, который заключался в избавлении от выгребных ям и отводе человеческих отходов в сточные канавы, построенные для отвода дождевой воды в Темзу. Это избавило местные кварталы от зловония экскрементов, но ежедневное перекачивание нескольких сотен тонн неочищенных сточных вод прямо в реку превратило ее в то, что Бенджамин Дизраэли, лидер тори в общинах и канцлер казначейства, описал как "стигийский бассейн, источающий невыразимый и невыносимый ужас". Диккенс описал последствия в романе "Крошка Доррит" (1855-57): "Через сердце города вместо прекрасной свежей реки текла смертоносная канализация". Что еще больше усугубило ситуацию, вопрос водоснабжения не был решен. Множество нерегулируемых частных компаний продолжали брать воду из загрязненной Темзы. Когда в 1848 году холера неизбежно вернулась в Лондон, от нее погибло более 14 000 человек - в два раза больше, чем во время первой вспышки.

В итоге в 1848 году правительство приняло первый в Великобритании закон об общественном здравоохранении. Не случайно это произошло как раз в тот момент, когда вторая вспышка холеры опустошала британские города. Паника заставила государство действовать. Как отмечалось в статье в The Times, холера была "лучшим из всех санитарных реформаторов". Чедвик стал одним из трех комиссаров Главного совета здравоохранения, которому было поручено контролировать строительство местными властями систем водоснабжения и канализации. Закон позволял муниципальным властям брать кредиты у центрального государства по субсидированным ставкам для финансирования строительства водопроводной и канализационной инфраструктуры; эти деньги затем в течение длительного времени возвращались местными налогоплательщиками. Но мелкобуржуазные избиратели, главной заботой которых было сохранение низких налогов, были настолько потрясены тем, что центральное правительство оказывало давление на муниципальные власти с целью повышения местных тарифов, что в 1854 году Чедвик был вынужден уйти в отставку.

Многие городские и поселковые советы воспользовались дешевыми кредитами для улучшения водоснабжения, но их усилия не были продиктованы желанием улучшить здоровье городской бедноты. Напротив, поскольку вода была полезной составляющей производственных процессов, такие проекты приносили немедленную выгоду владельцам предприятий. Во многих случаях фабрики использовали половину возросшего объема воды, подаваемой в города. Муниципальные власти гораздо менее охотно занимали деньги на строительство канализационных систем. Фактически, через два десятилетия после принятия Закона об общественном здравоохранении 1848 года ни один провинциальный город не построил таких интегрированных сетей водоснабжения и канализации, за которые выступал Чедвик.

Первые викторианцы обладали технологиями и инженерным опытом для создания комплексных систем водоснабжения и канализации. В первой половине XIX века наблюдался бум частных компаний, поставлявших воду на фабрики и в дома, которые могли позволить себе такие расходы, а богатые люди массово устанавливали в своих домах туалеты со смывом. Но без общегородских или общегородских решений эти разрозненные частные инициативы, как правило, оказывали негативное влияние на здоровье населения, поскольку отходы часто попадали в ручьи и реки, которые также являлись источниками питьевой воды.

Хотя строительство водопроводной и канализационной инфраструктуры обошлось бы недешево, оно было не по карману жителям Британии середины XIX века. Представители среднего и высшего классов находили огромные суммы денег, чтобы инвестировать - или играть - в акции компаний, которые строили сеть паровозов в стране во время "железнодорожной мании" 1830-х и 1840-х годов. Местные власти также сыграли свою роль. Поскольку паровые поезда считались важнейшим фактором процветания и престижа городов, муниципальные политики всячески старались помочь железнодорожным компаниям. Целые центры городов были перестроены для размещения путей, станций и верфей.

Не отсутствие технологий или денег мешало обществу справиться со смертельной антисанитарией в кварталах рабочего класса провинциальных городов и поселков, а отсутствие политической воли. Обеспечение санитарных условий и чистой воды для широких масс - это чрезвычайно дорогостоящее мероприятие, но оно приносит огромные долгосрочные экономические и неэкономические выгоды. Такие проекты не под силу частным компаниям, руководствующимся краткосрочной прибылью от инвестиций, поэтому проблема санитарии не может быть решена невидимой рукой рынка. Вместо этого необходимо вмешательство государства, по крайней мере, для координации. К сожалению, в середине XIX века местные и национальные власти подчинялись узкоспециальным интересам владельцев мелкого бизнеса, которые голосовали за политиков, обещавших поддерживать низкие налоги, и, несмотря на периодические вспышки холеры, местные лидеры отказывались инвестировать в профилактическую медицинскую инфраструктуру. Во второй половине XIX века политический контекст вновь изменился, причем в направлении, которое сделало санитарную реформу не только возможной, но и желательной для муниципальных властей.

От экономики свободного рынка к "социализму газа и воды"

Во время третьей эпидемии холеры, разразившейся в Великобритании в 1854 году, врач по имени Джон Сноу провел одно из самых известных эпидемиологических исследований. Он не верил в господствующую теорию о нечистотах и догадывался, что холера - это болезнь, передающаяся через воду. Сноу получил шанс проверить свою гипотезу, когда в центре Лондона произошла вспышка, в результате которой за неделю погибло 500 человек. Он опросил жителей района и выяснил, что всех заболевших холерой объединяло одно: они пили воду из водокачки на Брод-стрит в Сохо. Он обнаружил, что работники пивоварни, расположенной недалеко от эпицентра вспышки, не пострадали, поскольку процесс приготовления пива предполагает кипячение воды, а пиво сотрудники пили только на работе. Но самое неопровержимое доказательство появилось, когда он убедил местные власти снять ручку насоса, сделав его непригодным для использования. Вспышка заболевания почти сразу же утихла.

Потребовалось немало времени, чтобы теория микробов - идея о том, что конкретные заболевания вызываются определенными микробами, проникающими в организм, - стала общепринятой. Ван Левенгук, любопытный голландский галантерейщик и шлифовщик линз, впервые открыл микроскопический мир в середине семнадцатого века. В конце восемнадцатого века врач Эдвард Дженнер заметил, что молочницы редко заражаются оспой. Он предположил, что во время работы они контактировали с коровьей оспой, которая имела гораздо более мягкие симптомы, но давала перекрестный иммунитет против оспы. Дженнер использовал эту догадку для разработки "вакцины", что в переводе с латинского означает "корова". Это было выдающееся достижение, благодаря которому Дженнер занял место в пантеоне общественного здравоохранения, но оно стало следствием случайного наблюдения, а не прозрения о том, как передаются инфекционные заболевания. Только в середине XIX века врачи, в том числе Джон Сноу, начали собирать доказательства того, что "животные куклы", которые так очаровали ван Левенгука, могут быть ответственны за передачу болезней.

Сегодня Сноу считается одним из великих героев британского здравоохранения, и можно предположить, что его тщательные исследования должны были немедленно привести к реформам. Однако в то время его открытие не имело особого значения. Комитет, назначенный парламентом для расследования причин вспышки 1854 года, среди авторов которого был Уильям Фарр из Главного регистрационного управления, поддержал теорию болезни, основанную на загрязнении, и прямо отверг исследования Сноу, заявив: "После тщательного расследования мы не видим оснований для принятия этого мнения". А когда Сноу умер в 1858 году, в его некрологе из тридцати трех слов в журнале The Lancet даже не упоминались его исследования холеры.

В конце концов, именно "Великая лондонская вонь", а не Джон Сноу, побудила правительство ввести в эксплуатацию обширную подземную систему канализации в городе. Летом 1858 года жаркая погода превратила Темзу в дурно пахнущий ил, сделав жизнь жителей столицы почти невыносимой. Эта проблема была характерна не только для рабочего Ист-Энда, но и для недавно построенного здания парламента в Вестминстере, в самом центре Лондона. Многие политики удалились в свои сельские округа, чтобы избежать запаха; немногие оплоты продолжали бороться, прикрывая нос носовыми платками. Чтобы убедиться, что подобное никогда не повторится, парламент принял закон, который заставил муниципальные власти Лондона построить канализационную систему, транспортирующую человеческие отходы далеко на восток города. На строительство 82 миль подземных туннелей в рамках этого масштабного проекта было использовано 318 миллионов кирпичей. Это была первая крупномасштабная канализационная сеть в стране, и она вывела Лондон в лидеры санитарной техники в Европе. Примечательно, что благодаря усовершенствованиям и дополнениям эти викторианские канализационные трубы до сих пор составляют основу городской канализационной системы, несмотря на то, что с середины XIX века население города увеличилось в три раза. А в 1866 году, когда Британию в очередной раз охватила эпидемия холеры, Лондон практически не пострадал, за одним заметным исключением. Вспышка заболевания произошла в Ист-Энде, одном из немногих районов города, который еще не был подключен к канализации. Четыре тысячи жителей Ист-Энда умерли. Это окончательно убедило Уильяма Фарра из Главного регистрационного управления, который за десять лет до этого отверг идеи Джона Сноу, в том, что холера на самом деле является болезнью, передающейся через воду.

Уже тогда провинциальные города Великобритании сопротивлялись улучшению санитарной и водной инфраструктуры. Толчком к переменам стал Второй закон о реформе 1867 года, который в четыре раза увеличил число мужчин, имевших право голоса на городских местных выборах. Внезапно более 60 процентов мужчин из рабочего класса получили право голоса, и их поддержка была крайне важна для тех, кто хотел быть избранным. Это изменило характер муниципальной политики. Местные органы власти больше не подчинялись лавочникам - владельцам малого бизнеса, которые доминировали в избирательной политике с 1830-х годов и были в первую очередь заинтересованы в том, чтобы налоги были как можно ниже. Новые избиратели были гораздо более восприимчивы к амбициозным планам городских властей по строительству огромной и дорогостоящей инфраструктуры водоснабжения и канализации именно потому, что они не платили местных налогов и, следовательно, не должны были напрямую финансировать эти проекты.

Джозеф Чемберлен, который в середине 1870-х годов был избран мэром Бирмингема на три срока подряд, стал воплощением этой политической этики. Он был богатым промышленником и, как и многие представители новой экономической элиты, происходил из нонконформистской среды. Чемберлен находился под влиянием философии муниципального активизма, которую впервые проповедовали нонконформистские священники в Бирмингеме. Сторонники "гражданского евангелия" утверждали, что лишения, болезни и смерть, царившие в промышленных городах, являются моральной мерзостью и что их богатые общины обязаны улучшать жизнь городских рабочих классов. Под руководством Чемберлена город Бирмингем стал пионером политически и экономически жизнеспособной стратегии воплощения гражданского евангелия в жизнь. Он брал долгосрочные кредиты под низкий процент у центральных государственных и коммерческих банков и тратил эти деньги на строительство санитарной и водопроводной инфраструктуры, а также на другие проекты, улучшающие благосостояние населения. В то же время город создал муниципальные монополии на воду, газ, электричество и общественный транспорт. Эти предприятия приносили прибыль, а деньги шли на погашение кредитов.

Стратегия Чемберлена оказалась очень популярной среди недавно получивших право голоса представителей рабочих классов, которые получали наибольшую выгоду, но не платили налогов. Как успешный бизнесмен, Чемберлен пользовался уважением многих влиятельных людей, которые в противном случае были бы настроены скептически. Хотя Чемберленом и его коллегами в значительной степени двигал альтруизм, что отличало их от Чедвика и ему подобных, экономические преимущества их стратегии также не были упущены. Они понимали, что игнорирование здоровья контрпродуктивно. Больной рабочий класс был вреден не только для городской бедноты, которая болела и умирала; он был вреден и для богатых владельцев бизнеса, которые полагались на их труд на своих фабриках. Недоброжелатели пренебрежительно называли реформы "социализмом газа и воды". Но городская беднота и городская экономическая элита образовали новый межклассовый альянс, который подорвал мелкобуржуазную цеховую демократию и ее идеологию laissez-faire, сводившую на нет усилия по улучшению санитарных условий и здоровья населения.

По мере распространения гражданского евангелия новая поросль муниципальных политиков стремилась не только к богатству своих городов. Вдохновляясь идеализированным представлением о великих городах-государствах классической Греции и Италии эпохи Возрождения, они стремились использовать процветание для поощрения жителей. С середины 1870-х годов все усилия санитарного движения за предыдущие четыре десятилетия начали объединяться. Генеральный регистратор продолжал регулярно публиковать данные о местных показателях смертности. Как и надеялся Фарр, эти цифры стали предметом гордости и позора для муниципалитетов, а владельцы фабрик начали искать города с наименьшим уровнем смертности, чтобы инвестировать в них.

К началу двадцатого века большинство местных органов власти в стране последовали примеру Чемберлена и Бирмингема и взяли под контроль коммунальное хозяйство своих городов. В 1905 году в первый и единственный раз в современной истории общая сумма денег, потраченных местными властями, превысила сумму, потраченную национальным правительством, поскольку они вливали средства в улучшение здоровья населения. Соответственно, в последней четверти XIX века уровень смертности в городах упал - в основном из-за резкого снижения инфекционных заболеваний, передающихся через воду, а не через воздух, таких как туберкулез. После 1866 года в Великобритании не было крупных вспышек холеры, а смертность от более распространенных, но менее страшных диарейных заболеваний стремительно сократилась. В 1870-х годах средняя продолжительность жизни в британских городах наконец поднялась выше уровня 1820-х годов. И с тех пор она продолжала расти. И неудивительно, поскольку к этому времени Великобритания стала преимущественно городским обществом, продолжительность жизни в стране, застопорившаяся на полвека, пошла по восходящей траектории.

Смерть в Гамбурге

В последние десятилетия XIX века почти во всех крупных городах Европы наблюдалось значительное улучшение санитарных условий, за одним заметным исключением. Гамбург, автономный немецкий город-государство, расположенный на реке Эльбе недалеко от места ее впадения в Северное море, был одним из крупнейших портов в мире. К 1892 году население города достигло 800 000 человек, поскольку люди переезжали из сельской местности в город в поисках работы в доках и на фабриках. В конце XIX века Гамбургом по-прежнему управлял сенат, состоявший из восемнадцати членов, пожизненно назначаемых самыми влиятельными купцами города. Олигополию связывали семейные и социальные узы, и она была озабочена одним: продвижением и защитой торговли, от которой зависело ее состояние.

Политическая структура Гамбурга оказалась совершенно неприспособленной для решения социальных проблем, порожденных индустриализацией и урбанизацией. По мере роста экономики власти тратили огромные деньги на портовые сооружения и новую ратушу. Не было даже профессиональной гражданской службы, которая бы управляла городом-государством на ежедневной основе. Санитарии и водоснабжению не уделялось должного внимания, хотя в Эльбу, из которой население брало питьевую воду, сливались неочищенные стоки. Один врач, писавший в 1860-х годах, сетовал на "неправдоподобное невежество и безразличие городских руководителей... в отношении того, что можно назвать общественным здравоохранением". Это примерно так же далеко, как и от газового и водного социализма, возникшего в результате реформ голосования в Великобритании в 1860-х и 1870-х годах.

Будучи одним из крупнейших портов Северной Европы, Гамбург также был главным пунктом отправления для людей, мигрировавших в Америку. В последние десятилетия девятнадцатого века и первые десятилетия двадцатого через город прошли сотни тысяч русских евреев, которые мигрировали на запад, спасаясь от преследований и нищеты. В 1891 и 1892 годах их число было особенно велико, поскольку власти Романовых изгнали евреев из городов империи. В Гамбурге беженцев разместили в самых простых бараках у причалов, а отходы из уборных сливали прямо в Эльбу. В августе 1892 года произошла вспышка холеры, последняя, которая охватила континент. Поскольку в то время эпидемия бушевала в России, принято считать, что еврейские общины переносили бактерии с собой, путешествуя по Европе. Особенно сильно от холеры пострадали рабочие районы города, поскольку, в отличие от более благополучных пригородов, вода в них не фильтровалась; за шесть недель умерло 10 000 человек.

Первоначальная реакция властей на вспышку была некомпетентной и вялой: не желая мешать торговым потокам, они шесть дней ждали новостей о том, что люди умирают от холеры, прежде чем предать их огласке. Очевидно, что это сделало ситуацию гораздо хуже, чем нужно, поскольку люди не были информированы и не могли принять меры предосторожности. Когда стало ясно, что в Гамбурге разразилась настоящая эпидемия, в город был вызван лучший ученый Германии Роберт Кох, который в 1884 году первым выделил бактерию, вызывающую холеру. Прогуливаясь по рабочим районам города, он был потрясен перенаселенностью и антисанитарией. Повернувшись к своим спутникам, Кох заметил: "Господа, я забыл, что нахожусь в Европе". Это замечание говорит о недостатке уважения к другим культурам, но также показывает, насколько сильно Гамбург отличался от других крупных городов региона. В конце концов Коху удалось остановить распространение холеры, построив водопровод с чистой водой и приказав населению пользоваться только этим источником. Негодование, вызванное вспышкой 1892 года, навсегда изменило Гамбург, послужив толчком к проведению целого ряда реформ, которые улучшили здоровье населения, а также сделали политику более инклюзивной и в конечном итоге привели к созданию профессиональной гражданской службы.

В том же году, когда произошла вспышка в Гамбурге, была создана первая эффективная вакцина против холеры, хотя потребовалось еще несколько лет испытаний в Калькутте, чтобы она получила признание. Хотя вакцины против холеры используются и сегодня, их разработка была слишком запоздалой, чтобы объяснить упадок болезни в Европе. Холера исчезла не благодаря инновациям в области медицинских технологий, а благодаря улучшению гигиены и санитарии, вызванному политическими реформами.

Пример Гамбурга, как и провинциальных городов Великобритании пятьюдесятью годами ранее, демонстрирует, что сам по себе экономический рост не гарантирует здоровья и благополучия населения. Очевидно, что совместные действия эгоистичных индивидуумов не способны обеспечить широкое развитие. Джон Мейнард Кейнс, как считается, сказал, что такая идея предполагает, что "самые мерзкие люди из самых мерзких побуждений каким-то образом будут работать на благо всех". В отсутствие сильного государственного вмешательства экономический рост обогащал небольшую элиту, но приводил к разрухе, нищете, болезням и смерти масс. Почти в каждой стране, которая провела индустриализацию в XIX веке, включая большинство стран Европы, США и Японию, городские рабочие классы на протяжении многих поколений испытывали снижение уровня здоровья и продолжительности жизни. В конце концов государство вмешалось, чтобы смягчить лишения и обеспечить конверсию роста в улучшение благосостояния и здоровья. Единственным заметным исключением из этого правила является Швеция, где в 1870-х годах правительство приняло всеобъемлющее законодательство о здравоохранении, предвидя грядущие потрясения. В результате, когда Швеция пережила промышленную революцию в последние десятилетия XIX века, ей удалось в значительной степени избежать смертности и болезней в рамках "четырех Д".

В Великобритании национальное правительство сыграло определенную роль в этих событиях, предоставляя кредиты и делясь передовым опытом. Но оно не принимало непосредственного участия в усилиях по улучшению жизни городского рабочего класса в последние три десятилетия XIX века. Все изменилось, когда на всеобщих выборах 1906 года одержало убедительную победу новое либеральное правительство, в которое входили Уинстон Черчилль и Дэвид Ллойд Джордж. Они открыли новую эру централизованно организованного и финансируемого государственного активизма. Всего за несколько лет правительство учредило такие инициативы, как пенсии по старости, биржи труда, бесплатное школьное питание и национальное страхование рабочих от болезней и безработицы. Подобные события происходили и в промышленно развитом мире. Например, Отто фон Бисмарк в 1880-х годах ввел программу социального обеспечения, которую его либеральные и консервативные критики называли Staatssozialismus, в тщетной попытке подорвать поддержку Социал-демократической партии. В США Новый курс был создан Франклином Д. Рузвельтом в 1930-х годах в ответ на разрушительные последствия Великой депрессии.

К середине двадцатого века во многих промышленно развитых либерально-демократических обществах начало формироваться современное государство всеобщего благосостояния. Его деятельность распространилась на целый ряд функций, финансируемых за счет налогов, включая строительство дорог, здравоохранение, социальное обеспечение, жилищное строительство и образование. Правительства стали заниматься таким широким кругом социальных вопросов, что их деятельность стала мишенью для комиков, а также экономистов свободного рынка. В другом знаменитом скетче Monty Python Джон Клиз играет мистера Тибага, государственного служащего в шляпе-котелке, который работает в Министерстве глупых прогулок - департаменте с бюджетом в 348 миллионов фунтов стерлингов, что в пересчете на сегодняшние деньги составляет 5,7 миллиарда фунтов. Конечно, смешной эту сцену делает причудливая походка Клиза и то, как она расходится с нашими представлениями о степенности бюрократов Уайтхолла. Но идея щедро финансируемого Министерства глупых прогулок также сатирически показывает, насколько большим - критики бы сказали, раздутым - стало государство в третьей четверти двадцатого века. Когда эта сценка впервые была показана по телевидению в 1970 году, должно быть, казалось немыслимым, что перезагруженная версия свободного рыночного экономического либерализма предыдущего столетия вскоре вернется на передний план. Но к началу следующего десятилетия он снова занял важное место в повестке дня внутренней и международной политики. И снова это привело к разрушительным, а зачастую и смертельным последствиям для здоровья - как в странах с высоким уровнем дохода, таких как США и Великобритания, так и в беднейших странах мира.

Глава 8. Нищенские язвы

Существующее грубое неравенство в состоянии здоровья населения, особенно между развитыми и развивающимися странами, а также внутри стран, является политически, социально и экономически неприемлемым и, следовательно, вызывает общую озабоченность у всех стран.

-Алма-Атинская декларация

Густав Климт против Стивена Пинкера

В 1894 году Густава Климта попросили создать серию картин для потолка только что построенного Большого зала Венского университета. Учитывая тему "Свет, побеждающий тьму", академики, должно быть, надеялись, что этот заказ прославит их научные достижения. Росписи факультета были уничтожены нацистами в конце Второй мировой войны, поэтому все, на что мы можем ориентироваться, - это несколько черно-белых фотографий. Тем не менее, несложно понять, почему многие сотрудники университета были в ужасе от работ Климта. Возьмем, к примеру, картину "Медицина" - в ней эстетическая красота сочетается с язвительной сатирой и острой социальной критикой. Гигея, внучка Аполлона, богиня здоровья и чистоты, властно стоит на переднем плане, глядя поверх голов всех смертных, которые соизволят взглянуть на нее. Она либо не замечает, либо равнодушна к страданиям, происходящим на заднем плане, где клубок обнаженных тел - некоторые из них истощены, другие гримасничают от боли - представляет собой реку жизни. В центре этой массы людей находится скелет.

Посыл Климта ясен: жизнь мучительна, смерть неизбежна, и современная медицина не изменила этой фундаментальной реальности. Довольно депрессивная позиция отражает его личный опыт. Он родился в 1862 году и пережил революционный период, когда врачи окончательно отказались от идей, впервые возникших в Древней Греции, и приняли такие объяснения, как теория микробов, которые теперь составляют основу современной медицины. Несмотря на этот прогресс, болезни и смерть играли заметную роль в жизни Климта. Его младшая сестра скончалась в детстве. Он потерял брата и отца в течение нескольких месяцев друг с другом в 1892 году. Его мать и еще одна сестра страдали от психических заболеваний. Климт умер в возрасте пятидесяти пяти лет в 1918 году, один из по меньшей мере 50 миллионов человек, погибших от пандемии испанского гриппа.

Ожесточенные разногласия между венскими профессорами конца века и Климтом остаются актуальными и сегодня. Австрийские преподаватели не были уникальны в своей вере в способность академических усилий улучшить положение человека. Как отмечает британский философ Энтони Кенни, для эпохи Просвещения характерна вера в то, что люди движутся по "вечному пути прогресса... вперед к более счастливому будущему, которое станет возможным благодаря развитию естественных и общественных наук". Стивен Пинкер, несомненно, является самым выдающимся современным защитником этого размашистого, триумфального изложения истории. Его книга-бестселлер "Просвещение сейчас: The Case for Reason, Science, Humanism, and Progress" (2018) утверждает, что за последние несколько столетий применение науки и разума позволило нам избавиться от невежества, суеверий и страданий прошлого и создать мир, который не только более здоров, но и более богат, более миролюбив и все больше уважает права человека. В аргументации Пинкера заложена идея о том, что наша нынешняя экономическая и политическая система в корне ответственна за этот прогресс и, по большому счету, нуждается лишь в небольшой настройке для оптимизации ее функционирования.

Такая уверенность может показаться глухой в мире, который стоит перед лицом надвигающейся климатической катастрофы; опустошен жестокими войнами на Украине, в Сирии, Йемене и других странах, которые ведутся практически без учета интересов гражданского населения и международного права; изранен непристойным неравенством между богатыми и бедными; и только начинает преодолевать пандемию, от которой, по оценкам, погибло 15 миллионов человек. Но в самом упрощенном смысле либеральные оптимисты вроде Пинкера правы, когда утверждают, что мир становится здоровее. Если посмотреть на данные Всемирного банка, то становится ясно, что средняя продолжительность жизни в мире заметно увеличилась: с примерно пятидесяти лет в середине двадцатого века до почти семидесяти трех сегодня.

И все же совокупные цифры, приводимые Пинкером в качестве доказательства того, что мир становится здоровее, скрывают резкое неравенство в продолжительности жизни и огромное количество страданий. Если мы действительно рассматриваем общую картину, то миллионы людей по-прежнему умирают каждый год от инфекционных заболеваний, которые можно предотвратить и вылечить, в основном это бедные люди, живущие в бедных странах. И хотя за столетие, прошедшее с момента написания Климтом своего шедевра, в медицине произошли огромные улучшения, его ключевое послание остается актуальным. Несмотря на поразительные достижения в области здравоохранения, человеческое существование по-прежнему сопряжено с болезнями и смертью.

Чума и нищета

Если вы читаете эту книгу в Японии или Норвегии, то можете рассчитывать дожить до восьмидесяти лет. В Великобритании и США этот показатель несколько ниже - восемьдесят один и семьдесят семь соответственно. Но если вы родились в одной из дюжины стран Африки к югу от Сахары, вероятность того, что вы не доживете до пятидесяти лет, очень высока. В Нигерии, Чаде, Сьерра-Леоне, Центральноафриканской Республике и Лесото средний человек может рассчитывать прожить на целых три десятилетия меньше, чем в самых здоровых странах. Эти различия во многом обусловлены инфекционными заболеваниями, которые практически не влияют на страны с высоким уровнем дохода, но ежегодно убивают миллионы людей в странах с низким уровнем дохода.

Как мы видели в предыдущей главе, в середине XIX века в Британии и других индустриальных и промышленно развитых обществах были распространены болезни, передающиеся через воду. Начиная с 1870-х годов, улучшение санитарных условий и инфраструктуры водоснабжения привело к резкому снижению распространенности диарейных заболеваний и исчезновению холеры. Тем не менее 3,6 миллиарда человек - почти половина населения Земли - все еще не имеют доступа к туалетам, позволяющим безопасно избавляться от отходов, а 2 миллиарда человек вынуждены пить из источников, загрязненных человеческими экскрементами. В результате этих антисанитарных условий 1.5 миллионов человек, в основном маленькие дети в странах с низким уровнем дохода, ежегодно умирают от диарейных заболеваний, передающихся через воду, таких как ротавирус. Вспышки холеры по-прежнему происходят периодически и, как правило, особенно сильно, когда нормальная жизнь нарушена. Например, самые крупные эпидемии в последнее время возникали после землетрясения на Гаити в 2010 году и во время недавней гражданской войны в Йемене в 2017 году. Туберкулез был еще одним главным убийцей в трущобах индустриальной Европы, но в странах с высоким уровнем дохода он пошел на убыль по мере улучшения условий жизни и труда, разработки антибиотиков и внедрения национальных программ иммунизации в середине XX века. И все же, несмотря на то, что существует дешевая и достаточно эффективная вакцина - она стоит пару долларов за дозу - и туберкулез можно вылечить с помощью курса антибиотиков, он по-прежнему остается самым смертоносным инфекционным заболеванием в мире. Ежегодно от него умирает около 1,2 миллиона человек, почти все они живут в странах с низким и средним уровнем дохода.

Хотя малярия всегда была наиболее смертоносной в тропических регионах Африки, до относительно недавнего времени она была эндемична на американском Юге и в некоторых частях Европы. Малярия резко сократилась в этих регионах в первой половине двадцатого века в результате решительных усилий по сокращению мест размножения комаров путем осушения болот и опрыскивания стоячей воды химикатами. К 1950-м годам малярия перестала быть серьезной проблемой общественного здравоохранения в США, а Европа была объявлена свободной от малярии в 1975 году. (Однако в 2011 году в Греции были зарегистрированы первые за полвека случаи малярии, передающейся местным путем. Страна находилась в глубоком экономическом кризисе, и резкое сокращение бюджета повлияло на меры здравоохранения по борьбе с комарами). В Африке к югу от Сахары прогресс идет гораздо медленнее. Хотя за последние несколько десятилетий число случаев заболевания малярией и смертей от нее в мире неуклонно снижалось, она по-прежнему ежегодно уносит жизни более 600 000 человек. Большинство жертв - маленькие дети, и почти все они живут в Африке.

В двадцатом веке появились и новые инфекционные заболевания. В начале 1980-х годов врачи в Нью-Йорке заметили, что у гомосексуальных мужчин и потребителей внутривенных наркотиков развиваются редкие инфекции, которые обычно встречаются только у людей с сильно ослабленной иммунной системой. То, что стало известно как ВИЧ-СПИД, пронеслось по всей Северной Америке среди геев и потребителей героина, пока в середине 1990-х годов не были разработаны эффективные антиретровирусные (АРВ) препараты. АРВ-препараты не только предотвращают развитие симптомов и полноценного СПИДа у ВИЧ-инфицированных, но и снижают вирусную нагрузку до такой степени, что она не может передаваться другим людям. Сегодня каждый, кому своевременно поставлен диагноз, может прожить долгую и здоровую жизнь, принимая всего одну таблетку в день - если, конечно, вы можете себе это позволить.

В течение почти десяти лет после разработки АРВ-препаратов фармацевтические компании, владевшие патентами на них, отказывались снижать цены даже для пациентов из стран с низким уровнем дохода. За годовое лечение одного пациента с ВИЧ-СПИДом они брали около 10 000 долларов - астрономическую сумму по сравнению со средним годовым доходом в странах Африки к югу от Сахары, который в то время составлял менее 600 долларов. Тем временем ВИЧ-СПИД распространялся далеко за пределы маргинальных сообществ. Даже сегодня в Южной Африке почти каждый пятый человек в возрасте от пятнадцати до сорока девяти лет болен этим заболеванием. Трагично, но за десять лет, которые потребовались фармацевтическим компаниям, чтобы уступить давлению и разрешить производство непатентованных версий, которые стоили всего 350 долларов в год, по меньшей мере 10 миллионов человек умерли и более чем вдвое больше заразились вирусом. Однако цена АРВ-препаратов - это только часть проблемы. Системы здравоохранения в странах Африки к югу от Сахары, не обладающие достаточными ресурсами, все еще борются за то, чтобы охватить пациентов. Несмотря на то, что ВИЧ-СПИД уже два десятилетия поддается профилактике и лечению, а доступные по цене дженерики становятся все более доступными, 1,5 миллиона человек заражены этой болезнью и почти 650 тысяч ежегодно умирают от причин, связанных с ВИЧ.

Сохраняющаяся высокая распространенность инфекционных заболеваний в странах Африки к югу от Сахары представляет собой серьезное препятствие для экономического роста. Больные люди не могут ходить в школу или на работу, часто требуют от членов семьи отгулов, чтобы ухаживать за ними, и нуждаются в медицинской помощи, которая может заставить семью влезть в катастрофические долги. Исследования, проведенные в Бурунди, показывают, что каждый раз, когда ребенок заболевает диареей, средние расходы семьи на медицинское обслуживание и потерянный заработок составляют 109 долларов - почти в два раза больше, чем среднемесячная зарплата. В Уганде лечение туберкулеза бесплатно, но сопутствующие немедицинские расходы, такие как проезд до медицинского центра и обратно, по-прежнему составляют более одной пятой части годовых расходов домохозяйств большинства пациентов. Когда тысячи или даже миллионы людей страдают от инфекционных заболеваний таким образом, это мешает всей экономике. В том же исследовании по Бурунди подсчитано, что диарейные заболевания обходятся стране более чем в полмиллиарда долларов в год, то есть 6,4 процента валового национального дохода. По оценкам специалистов, в период с 2000 по 2015 год туберкулез стоил миру около двух третей триллиона долларов потерянного экономического роста, в основном в странах с низким и средним уровнем дохода. Без принятия решительных мер потери будут еще больше в течение следующих пятнадцати лет, поскольку случаи заболевания туберкулезом заметно не сократились, а экономика стала больше. Американский экономист Джеффри Сакс и его коллеги доказали, что малярия пагубно влияет на экономический рост: в странах, не страдающих от малярии, ВВП на душу населения в пять раз выше, чем в странах, страдающих от нее. По оценкам другой группы экономистов, ВИЧ-СПИД снизил экономический рост в Африке в 1990-х годах на 2-4 процента в год.

Сакс и его сотрудники утверждают, что инфекционные заболевания создают "ловушку бедности", из которой практически невозможно выбраться. Бедные люди чаще болеют, что делает их еще беднее и еще более подверженными инфекционным заболеваниям. Страны с низким уровнем дохода, как правило, страдают от большего количества инфекционных заболеваний, что, в свою очередь, подрывает экономический рост и делает их процветание весьма затруднительным. Распространенность инфекционных заболеваний в странах Африки к югу от Сахары помогает объяснить, почему этот регион не только является самым бедным в мире, но и стал еще беднее в относительном выражении за последние несколько десятилетий, поскольку экономический рост не поспевал за остальной частью планеты. Возможно ли странам разорвать петлю отрицательной обратной связи и выбраться из ловушки бедности?

Пружинящая ловушка

Китай - самый яркий пример страны, которой удалось значительно снизить бремя инфекционных заболеваний во второй половине XX века. Он предлагает уроки политики для всего остального мира - , особенно для стран с низким уровнем дохода, но даже для богатых стран, таких как Великобритания и США. Концепция общественного здравоохранения уже давно играет важную роль в традиционной китайской медицине. Согласно "Канону Желтого императора" двухтысячелетней давности, придворный врач посоветовал мифическому правителю: "Назначать лекарства при уже развившихся болезнях... сравнимо с поведением тех людей, которые начинают копать колодец после того, как их замучила жажда". На Западе мы чествуем Эдварда Дженнера как первооткрывателя вакцин, но китайцы прививали свое население от оспы уже более 1000 лет.

В XIX веке Китай переживал тяжелые времена - настолько, что период между Первой опиумной войной (1839-42) и основанием Народной Республики в 1949 году принято называть "Веком унижения". Вмешательство европейцев, падение династии Цин, гражданская война, длившаяся два десятилетия, и японская оккупация - все это привело к тому, что Китай превратился в анархическое и отчаянно бедное общество. Одним из особенно смертоносных симптомов экономических и политических потрясений стало опустошение, вызванное инфекционными заболеваниями, которые были причиной более половины всех смертей в Китае в середине двадцатого века. Среди них были болезни, поразившие Британию до и во время промышленной революции - передающиеся через воду патогены, такие как холера и другие формы диарейных заболеваний, и передающиеся через воздух болезни, такие как туберкулез, корь, оспа и чума. Но население Китая также сокращалось из-за болезней, более характерных для тропических регионов, таких как малярия и шистосомоз, вызываемый паразитическим червем, живущим в пресной воде. В некоторых регионах Китая до трети всех младенцев умирали до достижения ими годовалого возраста, хотя в целом по стране этот показатель был примерно вдвое меньше.

По окончании гражданской войны в 1949 году средняя продолжительность жизни в Китае составляла всего тридцать два года - почти на десять лет меньше, чем в среднем по стране в Великобритании в самые нездоровые годы промышленной революции. В течение первых трех десятилетий коммунистического правления состояние здоровья населения быстро улучшалось. К 1960 году этот показатель вырос до 43,7 лет, что не уступало показателям стран Африки к югу от Сахары (40,4) или Индии (41,4). А в 1980 году этот показатель взлетел до 66,8 лет, обогнав страны Африки к югу от Сахары (48,4) и Индию (53,8).

Трансформация здравоохранения в первые тридцать лет существования Китайской Народной Республики произошла несмотря на то, что Китай был очень беден и добился лишь умеренных темпов экономического роста. По данным Всемирного банка, в 1960 году ВВП на душу населения в Китае составлял всего 89,50 доллара в год по сравнению с 137,20 доллара в странах Африки к югу от Сахары и 82,20 доллара в Индии. К 1980 году этот показатель в Китае удвоился, а в странах Африки к югу от Сахары и Индии - более чем утроился.

Более того, это был бурный период в истории Китая. В конце 1940-х - начале 1950-х годов сотни тысяч, а возможно, и миллионы помещиков и богатых крестьян были убиты, когда сельская беднота утверждала свою вновь обретенную власть над бывшими эксплуататорами. Затем Мао попытался преобразовать китайскую экономику, реорганизовав сельскую местность в коммуны и заставив крестьян сосредоточить свою энергию на производстве стали. По меньшей мере 45 миллионов человек умерли от голода во время так называемого Великого скачка в 1958-1962 годах. Когда Мао попытался вычистить буржуазные элементы из общества в ходе Культурной революции (1966-76), еще 1,5 миллиона человек погибли во время беспорядков, а 20 миллионов были изгнаны из городов в сельскую местность.

Увеличение продолжительности жизни китайцев в период с 1949 по 1980 год было почти полностью обусловлено сокращением числа инфекционных заболеваний. На самом деле борьба с инфекционными заболеваниями была настолько эффективной, что вызвала демографический бум, поскольку все больше детей выживали в младенчестве: если в конце гражданской войны в Китае насчитывалось около 540 миллионов человек, то в течение следующих трех десятилетий эта цифра выросла почти до миллиарда. Это имело важные последствия. Политика "одного ребенка", введенная в конце 1970-х годов, стала ответом на опасения по поводу быстрого демографического роста. Но прежде чем контроль численности населения начал оказывать влияние, сотни миллионов детей, родившихся в маоистском Китае, выросли во взрослых, многие из которых мигрировали в города, чтобы работать на фабриках, ответственных за экономическое чудо, произошедшее в 1980-е годы.

Как же Китаю удалось добиться столь значительных перемен в сфере здравоохранения? Все началось в начале 1950-х годов с проведения кампаний по профилактике инфекционных заболеваний, одной из самых эффективных из которых была массовая иммунизация. В Китае почти все 600 миллионов жителей были привиты от оспы, последняя вспышка которой произошла в 1960 году, за два десятилетия до того, как оспа была искоренена во всем мире. Вакцинация против чумы привела к 80-процентному сокращению случаев заболевания только за первый год. Заболеваемость туберкулезом за десять лет снизилась на 80 % благодаря более широкому использованию вакцины БЦЖ. Китайское государство также организовывало "патриотические кампании здоровья", в ходе которых людей призывали принять участие в мероприятиях, препятствующих распространению инфекционных заболеваний, - например, в проектах по обеспечению безопасной питьевой водой и улучшению санитарных условий, а также в мероприятиях по избавлению от переносчиков заболеваний. Одна из особенно впечатляющих кампаний стала частью "Великого скачка вперед". В 1958 году государство призвало население "истребить четырех вредителей": крыс, мух, комаров и воробьев - последних Коммунистическая партия Китая обвинила в том, что они являются капиталистическими птицами из-за их склонности "воровать" большое количество зерна и фруктов у трудолюбивых крестьян.

Население с энтузиазмом откликнулось на призыв к оружию. Лозунг Мао "Человек должен победить природу" стал призывным кличем. По официальным данным, патриотичные китайцы убили более 1 миллиарда воробьев, 1,5 миллиарда крыс, 11 миллионов килограммов комаров и 100 миллионов килограммов мух. Но именно массовое истребление птиц нарушило экологический баланс и привело к катастрофическим последствиям. По всему Китаю люди охотились на воробьев с палками и рогатками. Там, где они находили гнезда, убивали птенцов и разбивали яйца. Группы людей били в барабаны, гонги и горшки, пока измученные птицы не падали с веток и не улетали в небо. Сама по себе эта кампания имела огромный успех: похоже, она поставила популяцию воробьев в стране на грань вымирания. Но воробьи питаются не только зерном и фруктами, но и насекомыми. Когда угроза со стороны естественных хищников значительно снизилась, популяция саранчи расцвела, а затем набросилась на урожай, причем гораздо более разрушительным образом, чем то, чего могли бы добиться воробьи. Таким образом, кампания по "истреблению четырех вредителей" способствовала голоду, который унес жизни 45 миллионов человек во время Великого скачка вперед. К 1960 году правительство осознало свою ошибку и заменило воробьев на клопов в списке самых желанных вредителей.

В середине 1960-х годов китайское государство внедрило подход "снизу вверх" к здравоохранению, возглавляемый "босоногими врачами" (так их называли потому, что в южных провинциях они совмещали свои медицинские обязанности с работой на залитых водой рисовых полях). Это были местные жители, которые заботились о здоровье своей общины. Босоногие врачи продолжали работать неполный рабочий день в сельском хозяйстве, но также были частично врачами, частично медсестрами и частично инженерами по санитарии, которые получали от трех месяцев до года базовой подготовки по медицине и общественному здравоохранению. Их роль включала повышение осведомленности о санитарии, предоставление консультаций по планированию семьи, организацию программ вакцинации и лечение распространенных заболеваний с использованием знаний как западной, так и традиционной медицины. К середине 1970-х годов по всей стране насчитывалось 1,8 миллиона босоногих врачей, которым помогало вдвое большее число помощников. До введения этих схем медицинских кооперативов большинство населения практически не имело доступа к здравоохранению, и люди лишь спорадически участвовали в деятельности по охране общественного здоровья. Босоногие врачи заполнили этот огромный пробел и тем самым внесли значительный вклад в резкое снижение инфекционных заболеваний.

Мао умер в 1976 году, и его сменил Дэн Сяопин. Под руководством Дэн Китай начал проводить реформы, в которых экономический рост ставился превыше всего остального. По мере интеграции Китая в мировую экономику сотни миллионов людей переезжали из сельских районов в прибрежные города, чтобы работать на фабриках, производящих товары на экспорт. За несколько десятилетий Китай превратился из одной из беднейших стран планеты в глобальную экономическую и политическую сверхдержаву. Но китайская промышленная революция сопровождалась кризисом здоровья. В отличие от Англии XIX века, он возник не в бурно развивающихся городских районах: Китайские городские власти в целом активно строили системы водоснабжения и канализации. Больше всего пострадали сельские районы, во многом потому, что в ходе экономических реформ были упразднены сельскохозяйственные коммуны, а вместе с ними и бесплатная, децентрализованная, управляемая босыми врачами система здравоохранения и общественного здоровья.

Теперь люди должны были приобретать медицинскую страховку, но 90 процентов сельского населения не могли себе этого позволить; для незастрахованных один визит к врачу мог обойтись бедной семье в треть годового дохода. Работа "босоногих" врачей была заброшена, поскольку люди не хотели платить за профилактические программы общественного здравоохранения. Пациентам приходилось платить врачам даже за прививки, и в результате уровень иммунизации упал до менее чем 50 процентов. Резко возросло число инфекционных заболеваний, включая корь, полиомиелит, туберкулез и шистосомоз. На национальном уровне продолжительность жизни продолжала расти - она увеличилась с 66.8 в 1980 году до 71,4 в 2000 году, но темпы роста были в пять раз медленнее, чем в предыдущие два десятилетия, из-за растущего бремени инфекционных заболеваний среди сельской бедноты внутренних районов Китая.

За последние двадцать лет Коммунистическая партия Китая изменила свой подход, вновь взяв на себя ведущую роль в решении проблем, связанных с болезнями и бедностью. В период с 2005 по 2011 год Китаю удалось охватить медицинским обслуживанием от 50 до 95 процентов населения. Это стало выдающимся достижением для страны с населением 1,3 миллиарда человек, и стало возможным только при полной политической и финансовой поддержке государства. В результате за последнее десятилетие резко сократилось число инфекционных заболеваний, от которых теперь редко умирают дети и подростки. В то же время правительство прилагало целенаправленные усилия для улучшения благосостояния беднейших слоев населения в сельских районах. Бурно развивающаяся экономика позволила государству потратить 244 миллиарда долларов на сокращение крайней бедности, и, возвращаясь к дореформенному маоистскому подходу, более 3 миллионов партийных кадров отправились в сельскую местность, чтобы поддержать эти усилия. В 2021 году президент Си объявил, что Китай искоренил крайнюю бедность. Хотя он имел в виду национальную меру крайней бедности, которая сопоставима с шокирующе низким порогом Всемирного банка в 1,90 доллара в день, это все равно довольно большое достижение, учитывая, что еще в 2000 году почти половина населения жила за чертой бедности.

Я не собираюсь пропагандировать коммунизм. Скорее, я хочу показать, что, подобно тому как государство сыграло решающую роль в победе над инфекционными заболеваниями в Великобритании конца XIX века, оно также было жизненно важно для выхода Китая из ловушки бедности в конце XX века. Тем не менее мы не должны упускать из виду серьезные негативные стороны китайской модели развития. Улучшение здоровья и благосостояния было достигнуто несмотря на оруэлловское пренебрежение к свободе личности и правам человека - от "Великого скачка" до современного обращения с уйгурами и, конечно, реакции на Ковид-19. Несмотря на это, именно железный кулак тоталитарного государства вытащил Китай из ловушки бедности, а не невидимая рука рынка.

Отбросьте лестницу

Из-за отсутствия политической воли в странах Африки к югу от Сахары ежегодно умирают миллионы людей от болезней, которые можно предотвратить и вылечить. Если бы политики - как внутри страны, так и на международной арене - уделяли приоритетное внимание профилактике и лечению, то влияние инфекционных заболеваний быстро стало бы незначительным, как это произошло в Китае. Паралич в большей части Африки к югу от Сахары - это, по крайней мере, частично, наследие колониализма. Турецко-американский экономист Дарон Асемоглу демонстрирует, как характер расселения европейских колонизаторов в XVII-XIX веках определялся инфекционными заболеваниями. Там, где уровень смертности был низким - например, в Новой Англии, - люди привозили свои семьи, оседали и строили новые общества по образу и подобию тех, которые они только что покинули; в этом им помогали инфекционные заболевания, уничтожавшие коренное население. Эти колонии превратились в богатые демократические государства, которые, хотя и были несовершенны, относительно чутко реагировали на нужды избирателей.

Там, где смертность от инфекционных заболеваний была высокой, результат был совершенно иным: предприимчивые колонизаторы создавали добывающие институты, призванные заработать как можно больше денег, как можно быстрее, прежде чем они вернутся домой к своим семьям. Наиболее ярко это проявилось в Африке к югу от Сахары, где малярия и желтая лихорадка сделали этот регион практически непригодным для жизни европейцев. Асемоглу утверждает, что характер колониального государства сохранился после обретения независимости и продолжает влиять на траекторию развития бывших колоний. Соответственно, многие государства к югу от Сахары не могут или не хотят планировать и осуществлять меры в области общественного здравоохранения, необходимые для предотвращения распространения инфекционных заболеваний, - например, инвестировать в базовые системы водоснабжения, санитарии и здравоохранения. Они также не в состоянии использовать деньги, поступающие в регион - от продажи природных ресурсов, в виде займов коммерческих банков и подарков иностранных государств в обмен на политическую лояльность, - чтобы запустить процесс самоподдерживающегося экономического развития.

В тезисе Асемоглу, безусловно, что-то есть. Нам не нужно далеко ходить за примерами того, как наследие колониализма повлияло на способность постколониальных правительств бороться с инфекционными заболеваниями. Например, когда Конго стало независимым в 1960 году, в стране было всего несколько десятков выпускников конголезских университетов, ни одного доктора или инженера, и только три из 5000 руководящих должностей на государственной службе занимали африканцы. Значительная часть денег, которые поступали в постколониальные государства в десятилетия после обретения независимости, присваивалась коррумпированными политиками и технократами - точно так же, как это делали европейские колонизаторы. Если средства и не разворовывались, то зачастую тратились на плохо продуманные инфраструктурные проекты, которые часто строились по предложению западных консультантов. Однако не стоит слишком фаталистично относиться к судьбе постколониальной Африки. Многие африканские политики упорно работали над улучшением здоровья и благосостояния своих стран, несмотря на то, что карты были сложены против них. Более того, в 1970-х годах им это почти удалось.

Когда ВОЗ была основана в 1948 году, в нее входило пятьдесят пять государств-членов, большинство из которых были относительно богатыми странами Европы и Америки. Спустя три десятилетия она расширилась до 146 членов, поскольку к ней присоединились недавно ставшие независимыми бывшие колонии. Только в Африке с момента образования ВОЗ до конца 1970-х годов было создано около пятидесяти стран. Еще одно важное событие произошло в 1973 году, когда в организацию вступила Китайская Народная Республика. Эти события радикализировали ВОЗ, которая является организацией, основанной на членстве и принимающей решения по принципу "одна нация - один голос" через Всемирную ассамблею здравоохранения. Идеализм ВОЗ достиг апогея в 1978 году в советском городе Алма-Ата, ныне Алматы в Казахстане. Министры здравоохранения 134 стран дали старт движению "Здоровье для всех", целью которого было обеспечить базовое медицинское обслуживание даже самых бедных жителей планеты к концу тысячелетия.

Участники конференции согласились с тем, что инвестиций в медицинские учреждения и лекарства недостаточно для улучшения здоровья населения бедных стран. Напротив, Алма-Атинская декларация утверждала, что для достижения поставленной цели необходимо провести фундаментальные политические и экономические реформы - устранить неправомерные властные отношения между бывшими колониями и их колонизаторами, а также мобилизовать сообщества, чтобы они проявляли интерес к здравоохранению. Одним из главных источников вдохновения были замечательные успехи в области здравоохранения, достигнутые Китаем за предыдущие тридцать лет, и, в частности, роль босоногих врачей. Если бы Алма-Атинская декларация была реализована, она предоставила бы странам с низким уровнем дохода оборудование, необходимое для того, чтобы выбраться из ловушки бедности.

К сожалению, оптимизм Алма-Аты был быстро подорван странами с высоким уровнем дохода - в первую очередь США и Великобританией, где приход на сцену Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер в конце 1970-х - начале 1980-х годов ознаменовал фундаментальный сдвиг в политическом консенсусе. Их новая экономическая ортодоксия вернулась к подходу laissez-faire предыдущего столетия. В новых условиях "Здоровье для всех" было признано слишком радикальным и слишком политизированным. Акцент сместился на борьбу с инфекционными заболеваниями по одному с помощью лекарств и технологий, без борьбы с бедностью и бесправием, которые являются основными причинами плохого здоровья. США и их союзники сократили финансирование ВОЗ. Вместо этого они направили деньги на глобальные проекты в области здравоохранения в такие организации, как Всемирный банк, что дало им больше контроля, поскольку право голоса государств-членов пропорционально их финансовому вкладу.

США и Великобритания также использовали международные финансовые институты, чтобы подорвать усилия стран с низким уровнем дохода по борьбе с инфекционными заболеваниями с помощью программ структурной перестройки. В конце 1970-х годов процентные ставки выросли, доллар укрепился, а цены, которые африканские страны получали за экспортируемые ими природные ресурсы, упали. Долги бедных стран вышли из-под контроля, и стало ясно, что расплатиться с ними будет невозможно. С начала 1980-х годов Всемирный банк и Международный валютный фонд (МВФ) начали оказывать помощь странам-должникам. Международные финансовые институты давали деньги в долг, но эти займы предоставлялись на определенных условиях, призванных гарантировать, что получатели смогут их вернуть. История экономического провала так называемых программ структурной перестройки уже рассказывалась в других источниках. Государства были вынуждены снизить тарифы на импорт, приватизировать контролируемые государством отрасли и сосредоточить усилия на производстве товаров для экспорта. Эти реформы не смогли преобразовать экономику стран с большой задолженностью так, чтобы они смогли выплатить кредиты Всемирного банка и МВФ. В 2000 году ВВП на душу населения в странах Африки к югу от Сахары был примерно на 10 процентов ниже, чем двадцатью годами ранее. В Китае и других регионах Восточной Азии, где правительства избегали следовать диктату Всемирного банка и МВФ в отношении свободного рынка, а государство играло центральную роль в развитии, напротив, экономика процветала.

Структурная перестройка оказала крайне негативное влияние на здоровье населения. Правительства были вынуждены сокращать бюджеты на социальное обеспечение, том числе на здравоохранение и медицинское обслуживание. От стран-реципиентов часто требовали ограничить фонд заработной платы в государственном секторе, что привело к эмиграции большого числа врачей и медсестер в страны с высоким уровнем дохода. В 1980-х годах число врачей в Гане сократилось вдвое, а в Сенегале осталась лишь шестая часть медсестер по сравнению с началом десятилетия. Программы структурной перестройки часто вводили плату за медицинское обслуживание, подражающую американской модели. В результате бедные слои населения не могли получить доступ даже к самым элементарным услугам. Например, когда Всемирный банк заставил Кению ввести плату в размере тридцати трех центов за прием врача, число посещений пациентов сократилось вдвое. (После отмены платы число пациентов почти удвоилось). Кроме того, было доказано, что структурная перестройка вызвала рост некоторых инфекционных заболеваний, включая туберкулез. С 1980 по 2000 год средняя продолжительность жизни в странах Африки к югу от Сахары практически не увеличивалась, оставаясь на уровне около пятидесяти лет.

Как мы видели в предыдущей главе, процесс демократизации и санитарная реформа под руководством государства привели к заметному снижению инфекционных заболеваний и улучшению общественного здоровья в Великобритании и других странах с высоким уровнем дохода в конце XIX - начале XX века. Аналогичный процесс происходил в Китае в течение последнего полувека. Но в то же время страны с низким уровнем дохода, преимущественно в Африке к югу от Сахары, были лишены возможности следовать аналогичной стратегии; по сути, страны с высоким уровнем дохода "отбросили лестницу", которую они использовали, чтобы выбраться из ловушки бедности. Вместо этого странам Африки к югу от Сахары было предложено использовать непроверенный подход к здравоохранению, в котором упор делался на медицину и технологии. Но государства в странах с низким уровнем дохода не смогли в полной мере воспользоваться новыми захватывающими возможностями, открывающимися благодаря достижениям медицинской науки. Да и как они могли это сделать после того, как были выкорчеваны сначала колониализмом, а затем структурной перестройкой?

Синдром дерьмовой жизни

Когда я еду на работу с запада на восток Лондона, я проезжаю через район Кенсингтон и Челси, где находится дворец Кенсингтон, в котором когда-то жила принцесса Диана; музей Виктории и Альберта, один из самых известных в мире музеев искусства и дизайна; а также Harrods и Harvey Nichols, где делает покупки столичная элита. Это один из самых богатых и здоровых районов Великобритании: мужчины здесь могут рассчитывать дожить до девяноста пяти лет. Однако даже внутри Кенсингтона и Челси существуют большие различия в состоянии здоровья. В самых благополучных районах района средняя продолжительность жизни на двадцать два года выше, чем в непосредственной близости от Гренфелл-тауэр, квартала социального жилья в Северном Кенсингтоне, где в результате пожара в 2017 году погибли семьдесят два человека, в основном бедные иммигранты. Неравенство в здоровье еще более разительно, если сравнивать Кенсингтон и Челси с другими частями страны. Если я сяду на поезд на станции Юстон, идущий на север, то менее чем через три часа окажусь на морском курорте Блэкпул. Средняя продолжительность жизни мужчин в этом городе на целых двадцать семь лет ниже, чем в Кенсингтоне и Челси, - такая же разница между Великобританией или США и самыми нездоровыми странами Африки к югу от Сахары.

До пандемии Ковид-19 неравенство в продолжительности жизни в Великобритании не объяснялось различиями в воздействии инфекционных заболеваний, поскольку от них погибало слишком мало людей, чтобы на это можно было повлиять. Скорее, неравенство в показателях здоровья было результатом неравенства в преждевременной смертности от неинфекционных заболеваний, в первую очередь сердечно-сосудистых, раковых и диабета. Хотя такие заболевания, очевидно, не передаются от человека к человеку с помощью патогенных микроорганизмов, их распространение не является случайным. Как в трущобах викторианской эпохи рабочие классы городов чаще страдали от холеры или туберкулеза, так и современные "чумы" непропорционально сильно влияют на бедных - отсюда и неравенство в показателях здоровья между такими районами, как Кенсингтон и Челси, с одной стороны, и Блэкпул - с другой. По данным Управления национальной статистики, вероятность умереть молодыми от предотвратимых причин у мужчин и женщин в самых бедных районах Англии была соответственно в 4,5 раза и 3,9 раза выше, чем у жителей самых богатых районов. Здоровье настолько тесно связано с богатством и социальным статусом, что Майкл Мармот, влиятельный британский эпидемиолог, сравнил современную Британию с "Храбрым новым миром" Олдоса Хаксли, в котором низшим кастам давали химикаты - причем самые низкие группы получали самую высокую дозу, - чтобы подавить их интеллектуальное и физическое развитие.

Чтобы подчеркнуть, что бедные люди в непропорционально большой степени страдают от неинфекционных заболеваний, некоторые эпидемиологи утверждают, что эти недуги "передаются социально": люди, живущие в бедности, подвергаются схожему давлению и склонны реагировать на него схожим образом, как если бы определенное поведение было заразным. Одна из связей между лишениями и неинфекционными заболеваниями - это нездоровое питание. Недавнее исследование показало, что 10 процентам беднейших семей в Великобритании приходится тратить более 70 процентов своего дохода, чтобы следовать рекомендациям по здоровому питанию. В результате в районах с низким уровнем дохода наблюдается более высокий уровень ожирения. Например, 20 процентов пятилетних детей в самых бедных районах Великобритании страдают ожирением, что почти в три раза больше, чем в наименее бедных районах. Кроме того, дофаминовый всплеск от употребления жирной пищи с сахаром - это самый доступный способ получить кратковременное облегчение от страданий и беспомощности бедности. В крайних случаях стресс и тревога, вызванные лишениями, приводят к серьезным психическим расстройствам и смерти от отчаяния в результате самоубийств, злоупотребления алкоголем и передозировки наркотиков.

Связь между бедностью и неинфекционными заболеваниями становится очевидной, когда мы смотрим на такие города, как Блэкпул. Во второй половине XIX века и первой половине XX рабочие из таких промышленных центров, как Манчестер и Ливерпуль, приезжали сюда на летние каникулы. На курорте по-прежнему есть песчаные пляжи, катание на осликах и 158-метровая копия Эйфелевой башни, но лучшие времена остались позади. С 1960-х годов отдыхающие предпочитают пользоваться дешевыми пакетными предложениями и перелетами, чтобы отправиться за границу, где солнце более надежно. Многие из небольших отелей, в которых когда-то останавливались туристы, были превращены в крошечные съемные квартиры - современный эквивалент трущоб. Сегодня людей с небольшим достатком и небольшими перспективами привлекает в Блэкпул самая дешевая арендная плата в Великобритании. Наряду с самой низкой продолжительностью жизни среди мужчин, здесь один из самых высоких в стране уровней безработицы, числа претендентов на пособие по инвалидности и рецептов на антидепрессанты. Местные врачи придумали выражение "Синдром дерьмовой жизни", чтобы обозначить общий знаменатель большинства наблюдаемых ими недугов: нищета и безнадежность.

Страдания, которые мы видим в Блэкпуле, - следствие деиндустриализации - того, что некоторые экономисты называют "деиндустриальной революцией". Работа на заводах, а также в шахтах и доках часто была тяжелой и грязной, но она давала людям чувство безопасности, идентичности и общности. За последние пятьдесят лет большинство этих рабочих мест исчезло, уступив место машинам и перемещению производства в такие страны, как Китай, где оно обходится дешевле. В 1970-х годах в Великобритании в производственном секторе было занято почти 8 миллионов человек, сейчас - 2,5 миллиона, хотя население страны выросло на пятую часть.

Деиндустриализация оказала весьма ограниченное влияние на Лондон и его окрестности, где люди извлекли выгоду из бума в финансовом секторе. Но в бывших промышленных центрах северной Англии рабочие места в обрабатывающей промышленности были заменены на нестабильную и низкооплачиваемую работу в сфере услуг или не были заменены вовсе. Разрушения, вызванные деиндустриальной революцией, оказали разрушительное воздействие на здоровье. В то время как в Кенсингтоне и Челси, а также в других богатых, преимущественно южных районах Великобритании средняя продолжительность жизни за последнее десятилетие неуклонно росла, в Блэкпуле и бедных городских районах, бывших когда-то центром промышленной революции, таких как Манчестер и Ливерпуль, она упала, в результате чего показатели на национальном уровне за последнее десятилетие остановились.

Неравенство в здравоохранении в Великобритании обусловлено политическим выбором правительства. Когда Маргарет Тэтчер стала премьер-министром в 1979 году, она вновь внедрила многие идеи, которые были популярны в середине XIX века: не только акцент на экономике свободного рынка и неприятие государственного вмешательства, но и убеждение, что люди, оставшиеся за бортом этих жестоких макроэкономических преобразований, - недостойные скупердяи, которых нужно заставить работать больше. Это была самонавязанная структурная перестройка. С 2010 года правительство, возглавляемое консерваторами, продолжало настаивать на ограниченном вмешательстве государства в жизнь общества. Были урезаны социальные выплаты семьям, инвалидам стало сложнее претендовать на пособия, сократились средства на здравоохранение. Финансирование Национальной службы здравоохранения не удалось увеличить темпами, которые позволили бы ей соответствовать требованиям все более пожилого и нездорового населения. По оценкам недавнего исследования, с 2010 года сокращение государственных расходов в Великобритании стало причиной более чем 10 000 дополнительных смертей в год. Опыт Великобритании показывает, что даже когда страна прошла через эпидемиологический переход, потрясения и лишения все еще могут новые неинфекционные чумы, которые имеют такое же воздействие, как и инфекционные заболевания.

Как и Великобритания, Соединенные Штаты характеризуются заметным неравенством в продолжительности жизни, обусловленным неравенством в неинфекционных заболеваниях и смертях от отчаяния. Исторически сложилось так, что самое шокирующее неравенство было между белыми и чернокожими. Хотя в последние годы средняя продолжительность жизни этих двух групп сближается, белые по-прежнему живут почти на шесть лет дольше чернокожих. Это, конечно, наследие рабства. Стресс, связанный с существованием в расистском обществе, оказывает разрушительное воздействие как на физическое, так и на психическое здоровье. Но афроамериканцы - не единственные люди в США, страдающие от неравенства в сфере здравоохранения.

С 2015 года продолжительность жизни на национальном уровне снижается. Лауреат Нобелевской премии экономист Ангус Дитон и его сотрудница Энн Кейс отмечают, что причиной этого является рост числа самоубийств, злоупотребления алкоголем и передозировки наркотиков, от которых ежегодно умирает около 190 000 человек - в три раза больше, чем в 1990-е годы. Всплеск смертей от отчаяния приходится почти исключительно на белых мужчин среднего возраста без высшего образования; за последние три десятилетия смертность в этой группе выросла на четверть. Хотя вероятность смерти афроамериканцев среднего возраста по-прежнему выше, чем у их белых сверстников, их смертность за тот же период снизилась на треть. В прошлом рабочие "синие воротнички" могли реально претендовать на американскую мечту - надежную работу, медицинскую страховку, пенсию, дом в пригороде и так далее. Сегодня эти вещи для многих людей - не более чем фантазия. В 1979 году в США было 19,5 миллиона хорошо оплачиваемых рабочих мест в обрабатывающей промышленности, в то время как сегодня их около 12 миллионов, хотя население страны в полтора раза больше. Заработная плата работников, не имеющих высшего образования, за этот период упала на 15 %, но выросла на десятую часть для тех, кто имеет степень бакалавра, и на четверть для тех, кто имеет высшее образование. Сегодня самое большее, на что может реально рассчитывать человек со средним образованием, - это ненадежная, плохо оплачиваемая работа без медицинской страховки и пенсии. Подобно тому как в начале XIX века бутылка была самым быстрым способом выбраться из Манчестера, в начале XXI века самый быстрый способ спастись от североамериканской версии синдрома "дерьмовой жизни" - это алкоголь, кристаллический мет или фентанил.

Конечно, между Великобританией и США есть одно существенное различие: их системы здравоохранения. Несмотря на десятилетие тэтчеризма в 1980-х и еще одно десятилетие жесткой экономии в 2010-х, Национальная служба здравоохранения Великобритании более или менее выжила как система, финансируемая за счет национального налогообложения и предоставляющая бесплатное медицинское обслуживание всем, кто в нем нуждается. Это резко контрастирует с жестоко неэффективной приватизированной системой в США. Соединенные Штаты тратят на здравоохранение больше, чем любая другая страна - почти 11 000 долларов на человека в год, по сравнению, например, с 4300 долларами в Великобритании. И все же охват населения медицинским обслуживанием неравномерен. Те американцы, которые могут позволить себе платить, пользуются лучшим медицинским обслуживанием в мире. Однако десятки тысяч людей ежегодно умирают преждевременно из-за невозможности получить медицинскую помощь. Более 30 миллионов человек не застрахованы, и даже те, у кого есть страховка, сталкиваются с такими высокими расходами, что четверть населения сообщает о том, что откладывает обращение за медицинской помощью, а полмиллиона человек ежегодно объявляются банкротами, потому что не могут оплатить расходы на здравоохранение. Средняя продолжительность жизни на четыре года ниже, чем в Великобритании. Система настолько неэффективна, что если бы в США была создана национальная служба здравоохранения, подобная британской, то показатели здоровья населения улучшились бы, а экономия составила бы почти 2,5 триллиона долларов в год. Дитон и Кейс отмечают, что дисфункция американской системы здравоохранения в денежном выражении является большим препятствием, чем репарации, которые Германия должна была выплатить после Первой мировой войны.

Когда в 2020 году пандемия "Ковид-19" получила широкое распространение, она пролила неумолимый свет на более широкую болезнь общества: не только на лишения бедных и маргинальных групп населения в Британии и Америке, но и на отсутствие уважения к правам человека со стороны Коммунистической партии Китая, а также на безразличие к страданиям миллионов людей в странах Африки к югу от Сахары.

Синдемия коронавируса

Обложка журнала Time за декабрь 2021 года провозгласила ученых, разработавших вакцину Covid-19, не просто "героями года", а "чудотворцами". Уже через месяц после того, как в Ухане были выявлены первые пациенты, исследователи расшифровали геном вируса и опубликовали его в Интернете. Менее чем через год многочисленные группы ученых успешно разработали вакцины, обеспечивающие надежную защиту от Covid-19. То, что медицинская наука за несколько месяцев смогла превратить вирус из угрозы существования в заболевание, которое можно предотвратить с помощью вакцины, - это удивительное, даже чудесное достижение. Правительства стран с высоким уровнем дохода заключили сделки с фармацевтическими компаниями на покупку вакцин и начали колоть их населению как можно скорее. К моменту выхода в свет этого номера журнала Time более или менее все жители Западной Европы и Северной Америки, желающие привиться, были полностью привиты. Более того, многие уже получили третью прививку, чтобы укрепить свой иммунитет. Однако не все в мире пользуются чудесами современной медицины.

В странах Африки к югу от Сахары к концу 2021 года было привито менее 5 % населения. Вакцин было достаточно, но корыстные действия стран с высоким уровнем дохода создали искусственный дефицит в странах с низким уровнем дохода. Богатые страны закупили гораздо больше вакцин, чем им было нужно; по оценкам одного из исследований, к концу 2021 года они накопили 1,2 миллиарда доз, несмотря на то, что уже провели вакцинацию своего населения. Этого более чем достаточно, чтобы дважды вакцинировать всех взрослых в странах Африки к югу от Сахары. Кроме того, несколько стран с высоким уровнем дохода, в том числе Великобритания и Германия, неоднократно блокировали предложения об отказе от прав интеллектуальной собственности на вакцины Covid-19. Это приостановило бы действие патентов на вакцины и позволило бы производить их всем желающим, а не только крупным фармацевтическим компаниям, чьи поставки осуществлялись почти исключительно для жителей богатых стран. Как будто никто не извлек уроков из смерти более 10 миллионов человек в странах с низким уровнем дохода от ВИЧ-СПИДа в конце 1990-х и начале 2000-х годов, когда фармацевтические компании, поддерживаемые богатыми странами, блокировали производство непатентованных АРВ-препаратов.

Разительное неравенство в поставках вакцин между богатыми и бедными странами было осуждено как "вакцинный апартеид" и "вакцинный колониализм". Это наглядно демонстрирует, что страны с высоким уровнем дохода считают жизнь своих граждан более ценной, чем жизнь жителей Африки к югу от Сахары. К сожалению, в этом нет ничего нового. Как мы уже видели, миллионы людей в регионе продолжают умирать от предотвратимых и поддающихся лечению заболеваний, таких как холера, туберкулез, малярия и ВИЧ-СПИД, потому что лечение и профилактика не являются приоритетом для международных политиков и . Подобно тому, как "Сердце тьмы" Конрада вызывает такой ужас, потому что в нем игнорируется опыт местных жителей, с которыми Марлоу сталкивается во время своего путешествия по Конго, уже давно стало ясно, что в области общественного здравоохранения жизни чернокожих имеют меньшее значение, чем жизни белых - по крайней мере, жизни почти исключительно чернокожих людей в странах с низким уровнем дохода имеют меньшее значение, чем жизни людей в странах с высоким уровнем дохода, в которых преобладают белые. Поскольку Ковид-19 является таким инфекционным патогеном, накопление вакцин - это не просто бездушный эгоизм со стороны стран с высоким уровнем дохода: это потенциально масштабная собственная цель, которая вполне может продлить пандемию и увеличить вероятность появления новых, более опасных вариантов.

Пандемия "Ковид-19" не только выявила резкое неравенство между странами. Она также привлекла внимание к лишениям внутри стран с высоким уровнем дохода. Ричард Хортон, редактор журнала The Lancet, утверждает, что разрушения, причиненные коронавирусом в Великобритании и США, следует понимать как "синдемическую" или "синергетическую эпидемию". Другими словами, последствия пандемии коронавируса можно понять, только если принять во внимание уже существовавшие пандемии бедности и ожирения, которые уже опустошали богатые общества. В богатых странах бедные люди, как правило, имеют работу, которую они не могут выполнять из дома; они передвигаются на общественном транспорте и живут в тесных квартирах, часто с несколькими поколениями. В результате они чаще подвергаются воздействию патогенных микроорганизмов, чем более обеспеченные люди. Что еще хуже, бедные люди также чаще имеют факторы риска, которые могут привести к серьезным заболеваниям, если они заразятся Covid-19. К ним относятся ожирение и неинфекционные заболевания, такие как диабет, астма или хронические заболевания легких. В Великобритании вероятность смерти от коронавируса у взрослых в беднейших районах страны была почти в четыре раза выше, чем у жителей самых богатых районов. В США в разгар пандемии уровень смертности среди беднейших слоев населения был в четыре с половиной раза выше, чем среди людей с самыми высокими доходами.

Правительства не пытались бороться с пандемиями бедности и ожирения, которые усугубляют последствия Ковида. На самом деле, до того как были разработаны эффективные вакцины, основная стратегия была очень похожа на ту, что применяли итальянские города-государства эпохи Возрождения в ответ на чуму, которая в XIX веке, когда разразилась холера, была применена наполовину. Государство ограничивало передвижение , как между странами, так и внутри них, и изолировало людей, подозреваемых в заболевании, чтобы уменьшить передачу вируса. Степень реализации этой политики в разных странах существенно различалась. Одной из крайностей является подход правительства США, основанный на принципах laissez-faire. Ссылаясь на опасения по поводу экономических последствий и ограничения свободы личности, президент Трамп позволил вирусу пронестись по стране. В результате в США погибло более миллиона человек - 0,31 процента всего населения. В Великобритании правительство ввело несколько блокировок с целью замедлить, а не остановить распространение вируса. От Covid-19 погибло 200 000 человек - 0,27 процента населения.

Вспышка переросла в пандемию только из-за нежелания китайских властей делиться информацией о заболевании. Так, доктор Ли Вэньлян был наказан полицией за попытку поднять тревогу по поводу новой смертельной болезни в конце 2019 года. Но в конце концов Китай ответил жесткими мерами по блокированию, которые должны были полностью остановить передачу вируса. В пострадавших городах миллионы людей были фактически заперты в своих домах на недели и даже месяцы. С точки зрения борьбы с болезнями это был выдающийся успех. Хотя Китай был первоначальным источником вируса Ковид-19, согласно официальной статистике, от пандемии там погибло менее 15 000 человек: 0,001 процента населения. Однако это достижение далось огромной ценой, поскольку повлекло за собой массовое ограничение свободы личности и привело к остановке экономической деятельности - подход, немыслимый в большинстве других регионов мира, где у государств нет ни желания, ни возможности вводить столь жесткие ограничения.

Пример Китая показывает, насколько радикальной должна быть реакция общества, чтобы остановить разрушительное воздействие такого вируса, как Covid-19: это означает, что мы не должны видеться с родными и друзьями, ходить в школу или на работу, есть в ресторанах или заниматься спортом. По сути, мы должны перестать жить, что вполне логично, ведь вирусы и бактерии - это такая неотъемлемая часть человеческой жизни и смерти. Китайскую стратегию "нулевого Ковида" можно рассматривать как современный эквивалент усилий Мао по "покорению природы" во время Великого скачка вперед. И точно так же, как в 1950-1960-е годы усилия по "истреблению четырех вредителей" нарушили природный баланс с катастрофическими последствиями, политика экстремальных блокировок способна нарушить социальный мир, вызвав проблемы с психическим здоровьем, политический протест и экономические трудности.

Спустя столетие после того, как "Медицина" Климта потрясла преподавателей Венского университета, медицинские знания остаются лишь малой частью борьбы с инфекционными заболеваниями. Патогенные микроорганизмы процветают в условиях неравенства и несправедливости. И даже в обществах, которые, казалось бы, прошли через эпидемическую революцию, продолжают появляться новые инфекционные и неинфекционные заболевания, которые в непропорционально большой степени поражают бедные слои населения. Хотя за последние семьдесят пять лет продолжительность жизни в мире увеличилась, остается огромное количество боли и страданий, которые наука и рациональность не смогли или не захотели разрешить. Публичные интеллектуалы, игнорирующие эту реальность, рискуют выглядеть как аватары климтовской "Гигеи" XXI века, гордо стоящие на переднем плане нашего поля зрения и громко кричащие о том, что все становится лучше, и при этом не замечающие жалких сцен, разворачивающихся за их спинами. Просвещение поставило некоторых счастливчиков на, казалось бы, "вечный путь прогресса", но большая часть населения Земли живет в условиях, которые, должно быть, больше похожи на антиутопию.

Заключение

Дело не в героизме. Дело в порядочности. Это может показаться нелепой идеей, но единственный способ борьбы с чумой - это порядочность.

-Альбер Камю

Следующий Александр Македонский

За последние несколько лет вирус Covid-19 настолько повлиял на нашу жизнь, что стало клише говорить о беспрецедентности и необычности пандемии. Но когда мы рассматриваем коронавирус в его историческом и научном контексте, становится совершенно ясно, что в нем мало нового или выдающегося. Повторяющиеся вспышки инфекционных заболеваний были характерны для человечества на протяжении тысячелетий. Эпидемии сыграли важнейшую роль, в частности, в превращении планеты, населенной множеством видов людей, в планету, на которой господствовал Homo sapiens; в замене кочевого земледелия оседлым; в упадке великих империй древности; в возникновении новых мировых религий; в переходе от феодализма к капитализму; в европейском колониализме; в сельскохозяйственной и промышленной революциях. Другими словами, бактерии и вирусы сыграли важную роль в становлении современного мира.

Подчеркивая роль инфекционных заболеваний, мы не исключаем возможности того, что люди могут влиять на мир. Просто очень часто мы творим историю не в обстоятельствах, выбранных нами самими, а в обстоятельствах, созданных микробами - как и другими безличными силами, например климатом. В этой книге представлены многие "великие люди" Томаса Карлайла, в том числе Александр Македонский, Мухаммед, Карл Великий, Мартин Лютер и Джордж Вашингтон. Но эти "герои" не изгибали дугу истории своим гением и силой личности; скорее, эти качества позволили им воспользоваться возможностями, открывшимися в результате опустошительных эпидемий.

Точно так же классовая борьба сыграла важную роль в преобразовании мира. Например, упадок феодализма и возникновение капитализма стали результатом многовекового конфликта между крестьянами и лордами в Англии. А на Гаити потребовалось десятилетие войны, прежде чем угнетенное и эксплуатируемое черное население обрушило рабство и колониализм. Лидерство, организация и участие масс - все это сыграло решающую роль в успешном исходе этих конфликтов. Но не меньшую роль сыграли и инфекционные заболевания. Черная смерть унесла жизни 60 % населения Европы, и именно последствия этого демографического краха в первую очередь спровоцировали борьбу между феодалами и крепостными. И хотя гаитянам противостояла французская армия, одна из самых обученных и оснащенных сил, которые когда-либо видел мир, им удалось разработать стратегию, в которой желтая лихорадка использовалась как смертельное оружие.

Ковид-19 станет еще одним переломным моментом в истории нашего вида. Еще до начала пандемии казалось, что мир находится в самом разгаре того, что с учетом ретроспективы можно было бы назвать эпохальным сдвигом. Пандемия ускорит темп и изменит траекторию истории.

Пандемия, похоже, меняет представление людей о своем месте в мире. Надвигающаяся климатическая катастрофа уже заставляла людей не только рассматривать альтернативные способы прокормить растущее население и обеспечить экономику энергией, но и переосмыслить, как мы вписываемся в экосистему. Пандемия ускорила этот процесс. Она напомнила нам о самой глубокой мысли Дарвина - о том, что называют "самой мрачной из его истин, хорошо известной и упорно забываемой", - о том, что человек - всего лишь еще один вид животных и, как и все остальные представители животного мира, мы уязвимы перед угрозой, исходящей от патогенов. Если мы, Homo sapiens, не будем стремиться жить в балансе с другими живыми существами на нашей планете, нас ожидает очень мрачное будущее.

Covid-19 также меняет то, как люди живут в этом мире. За последние пару десятилетий стало возможным жить не только в реальном мире, но и в параллельном, виртуальном. В прошлом, когда наступали болезни, люди часто реагировали на них бегством, как это делал Гален, когда Антонинская чума настигла Рим, или приходские священники на востоке Англии во время Черной смерти. Но когда ударил Covid-19, многие из нас начали вести свою рабочую и социальную жизнь в онлайне. Мы работали дома, а не ездили в офис, заказывали продукты через Интернет, а не ходили в супермаркет, получали доставку еды, а не ели в ресторанах, общались с друзьями по Zoom, а не за чашечкой кофе в городе. Школы, церкви и даже суды перешли в онлайн. После того как пандемия утихла, многие люди продолжают проводить в виртуальном мире гораздо больше времени, чем до появления коронавируса. Похоже, этот сдвиг будет постоянным.

Кроме того, коронавирус, похоже, меняет представления людей о том, как должен быть устроен мир. Пандемия поможет Китаю вновь стать глобальной сверхдержавой и в то же время подорвет статус США и в меньшей степени Великобритании как маяка прогресса, которому стремятся подражать другие страны. Подход либеральных демократий к борьбе с вирусом Ковид-19 оказался губительным с точки зрения здравоохранения. Несмотря на то что вирус возник в Ухане, официальный уровень смертности в США более чем в 300 раз выше, чем в Китае, а в Великобритании - более чем в 250 раз выше, чем в Китае. США, одна из самых богатых стран мира, была перегружена беспорядками, лишениями, болезнями и смертью. Китай - одно из беднейших обществ на планете пятьдесят лет назад - доставил в Северную Америку медицинское оборудование, чтобы помочь облегчить кризис. Четверть века назад американские ученые могли с прямым лицом утверждать, что либеральная демократия раз и навсегда доказала свое превосходство над всеми другими способами организации общества. Уже нет.

В целом китайская система все еще не выглядит особенно привлекательной для большинства людей на Западе. И мы все еще не знаем, как сложится ситуация в стране в долгосрочной перспективе - особенно если ограничения в конечном итоге будут сняты и Covid-19 укрепится. Но Северная Америка и Европа больше не могут обманывать себя тем, что их политическая и экономическая система является привлекательной моделью для всего остального мира. Американский экономист Лоуренс Саммерс является твердым защитником свободных рынков, но даже он утверждает, что "Covid-19 может ознаменовать переход от западного демократического лидерства в глобальной системе." Решающий вопрос: что последует за этим? Становление Китая как мировой державы в сочетании с ослаблением мощи Запада вполне может привести к геополитическим потрясениям. Как показывает американский историк Грэм Эллисон, подавляющее большинство случаев в мировой истории, когда поднимающаяся держава вытесняла другую, находящуюся в упадке, приводило к войне. Он называет это явление "ловушкой Фукидида", после того как историк предположил, что "именно подъем Афин и страх, который это внушило Спарте, сделали войну неизбежной". Но Пелопоннесская война была настолько разрушительной, что гегемоном эллинской цивилизации стали не Афины и даже не Спарта. Скорее, это был Македон, государство на крайнем севере греческого мира, на которое никто не обращал особого внимания в середине пятого века до нашей эры. Кто может стать итерацией Филиппа и Александра Македонского в XXI веке?

Быть человеком в эпоху микробов

Книга Уильяма Макнилла "Чума и народы" - это эпическая история о том, как люди нечаянно создали чуму, тысячелетиями боролись с ней, а затем, с помощью современной медицины, победили. Казалось бы, эта уверенность оправдалась в 1980 году, когда была ликвидирована оспа - болезнь, унесшая жизни 300 миллионов человек только в XX веке. Но с тех пор старые болезни не исчезают, а новые появляются. Одно из самых смертоносных вирусных заболеваний, способных заразить человека, было обнаружено в деревне у реки Эбола на территории нынешней Демократической Республики Конго в 1976 году - в тот самый год, когда была опубликована книга "Чума и народы". А последние пятьдесят лет оказались золотым веком для инфекционных заболеваний. ВИЧ-СПИД появился в 1980-х годах, и некоторое время существовали опасения, что он представляет собой экзистенциальную угрозу для человечества. Атипичная пневмония, вирус Зика и Ковид-19 - более свежие примеры новых угроз.

Появление новых патогенов обусловлено рядом факторов. Рост населения означает, что человек вторгается в среду обитания животных, которые являются носителями вирусов и бактерий, способных преодолеть видовой барьер и заразить человека. Изменение климата - в том числе повышение температуры, увеличение количества осадков и наводнений - способствует распространению болезней, особенно тех, которые передаются комарами, таких как малярия и желтая лихорадка, а также инфекций, передающихся через воду, таких как диарея и холера. Возросшая легкость путешествий между отдаленными друг от друга местами делает распространение болезнетворных микроорганизмов, особенно передающихся воздушно-капельным путем, гораздо более вероятным, чем когда-либо прежде. Если принять во внимание все это, то кажется вероятным, что пандемия "Ковид-19" - не отклонение от нормы, а всего лишь последняя в длинном ряду инфекционных заболеваний, появившихся за последние пятьдесят лет или около того. Эта тенденция почти наверняка сохранится, и еще одна пандемия не за горами.

Но следующая пандемия может оказаться совсем не похожей на предыдущую. Устойчивость к противомикробным препаратам (AMR) вполне может стать источником следующей большой пандемии. Когда в 1940-х годах были открыты антибиотики, они оказали почти чудодейственное воздействие: болезни, убивавшие людей самым ужасным образом, включая чуму и холеру, а также всевозможные другие инфекции, которые могли бы годами жить в наших телах, впервые стали поддаваться лечению. Но теперь ясно, что антибиотики давали лишь временную отсрочку. Более 1,2 миллиона человек ежегодно умирают от обычных, ранее излечимых инфекций, потому что бактерии, вызывающие их, эволюционировали и стали устойчивы к антибиотикам. Особенно высокому риску подвержены маленькие дети - каждый пятый из этих смертей приходится на возраст до пяти лет. Ситуация будет ухудшаться по мере того, как бактерии, которые, напомним, могут горизонтально передавать гены между видами, будут использовать преимущества чрезмерного назначения и неправильного применения антибиотиков. Пандемия AMR, скорее всего, будет состоять из множества хронических и не поддающихся лечению инфекций, которые медленно, но верно изнашивают население. Салли Дэвис, бывший главный санитарный врач Великобритании, точно подметила разницу между пандемией коронавируса и пандемией, вызванной AMR. "Ковид - это омар, опущенный в кипящую воду и издающий много шума, когда истекает, тогда как AMR - это омар, опущенный в холодную воду, медленно нагревающийся и не издающий никакого шума". Вода уже кажется некомфортно горячей.

Люди находятся в очень опасном положении. Мы живем на планете, где почти по всем показателям доминируют микробы. Нас окружают бесчисленные вирусы и бактерии, которые постоянно мутируют. Некоторые из них эволюционируют, помогая нам. Другие разрабатывают новые способы навредить нам. Вековая борьба между чумой и народами не обязательно должна закончиться трагедией или даже фарсом. Но если мы хотим избежать плохого исхода, очень важно, чтобы мы извлекли уроки из истории. Так как же мы должны реагировать на экзистенциальную угрозу, которую представляют собой инфекционные заболевания?

Есть один универсально неправильный выбор: ничего не делать. Это не сработало, когда люди думали, что чума - это наказание, посланное разгневанными богами. Не помогает остановить болезнь и подход "беззаботности", когда она является сознательным политическим выбором. Отсутствие государственного вмешательства в середине XIX века привело к тому, что городская беднота Европы жила в тесноте и антисанитарии и имела самую низкую продолжительность жизни со времен Черной смерти. В конце двадцатого века структурная перестройка привела к сокращению здравоохранения в беднейших странах мира. В период с 1980 по 2000 год средняя продолжительность жизни в Африке практически не увеличилась, несмотря на масштабные улучшения в области медицинских технологий. Десятки миллионов людей - многие из них дети - умерли от болезней, которые можно было предотвратить и вылечить, потому что у них не было доступа к медицинскому обслуживанию. А в последние пару лет "Ковид-19" подчеркнул ущерб, нанесенный урезанием государства в таких странах, как Великобритания и США: беднейшие слои населения пострадали от пандемии сильнее всего.

Что же мы должны делать вместо этого? Как вид, наш лучший шанс выжить перед лицом угрозы, исходящей от патогенов, мы получим благодаря совместной работе. Значительное улучшение здоровья, которое наблюдалось в странах с высоким уровнем дохода в XIX и XX веках, не было результатом улучшения медицины, как утверждал Уильям Макнилл, или даже экономического роста как такового. Скорее, это было следствием политических решений о масштабных инвестициях в питьевую воду, санитарию, жилье и борьбу с бедностью. Подобно тому, как холера и другие болезни, передающиеся через воду, заставили города реализовать масштабные инфраструктурные проекты, Covid-19 должен побудить нас устранить причины плохого здоровья. Это может включать вентиляцию в зданиях и общественном транспорте. Но для того чтобы подготовить общество к будущим пандемиям, необходимо решить более фундаментальные проблемы, из-за которых одни люди более уязвимы к инфекционным заболеваниям, чем другие. Хорошим началом было бы сокращение неравенства как внутри стран, так и между ними, а также улучшение доступа к базовому медицинскому обслуживанию во всем мире.

Хотя такие глубокие изменения могут показаться недостижимыми в нынешнем политическом климате, мы должны черпать вдохновение в том, что на протяжении всей истории пандемии приводили к значительным политическим и экономическим преобразованиям. Они проливают свет на коррумпированных и некомпетентных лидеров, выявляют и усугубляют уже существовавшие социальные противоречия и побуждают людей подвергнуть сомнению статус-кво. Пандемия "Ковид-19" высветила многие проблемы современного общества. Теперь нам предстоит воспользоваться возможностью решить эти проблемы и построить более счастливый и здоровый мир.