@importknig

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Джозеф Сассун

«Сассуны. Великие мировые торговцы и создание империи»

Оглавление

ПРЕДИСЛОВИЕ

Глава 1. Начало Багдада. 1802-1830

Глава 2. ИЗГНАНИЕ И НОВАЯ ЖИЗНЬ. 1831-1839

Глава 3 . ВОЙНЫ И ВОЗМОЖНОСТИ. 1839-1857

Глава 4. ОТСОЕДИНЕНИЕ. 1858-1864

Глава 5. СМЕРТЬ И РАЗДЕЛЕНИЕ. 1864-1867

Глава 6. КОНКУРЕНЦИЯ В СЕМЬЕ. 1867-1871

Глава 7. ЛОНДОНСКИЙ ЗВОНОК. 1872-1880

Глава 8 . ВЫСШЕЕ ОБЩЕСТВО . 1880-1894

Глава 9 . МАТРИАРХ . 1895-1901

Глава 10. НОВОЕ СТОЛЕТИЕ. 1902-1914

Глава 11 . ВОЙНА И НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬ . 1914-1924

Глава 12. ОТ БОМБЕЯ ДО ШАНХАЯ. 1925-1949

Глава 13 . ПОСЛЕДНИЙ ОТСЧЕТ . 1949-1982

ПРИМЕЧАНИЕ О НАЗВАНИЯХ И ВАЛЮТАХ

Города и страны в этой книге называются по имени, которое использовалось в историческом контексте, поэтому Бомбей - не Мумбаи, Цейлон - не Шри-Ланка и т. д. Аналогично, имена в Китае - это имена, которые использовала семья в своей переписке.

Что касается членов семьи Сассун, то стоит упомянуть один момент: Большинство из них англизировали свои имена, поэтому Абдалла стал Альбертом, а Фарха - Флорой. Арабские имена используются в книге до тех пор, пока не будут официально изменены, так что Абдалла был Абдаллахом до тех пор, пока не поселился в Лондоне, где принял английское имя Альберт.

Некоторые члены семьи использовали термин ха-ца-'ир (молодые), чтобы отличить их от старших членов, которые были еще живы. Так, Дэвид Сассун иногда подписывал свои письма как "молодой Сассун", чтобы его не путали с отцом, который был еще жив.

КУРС. Очевидно, что фунт стерлингов и доллар США претерпели значительные изменения с XIX века, и оба они стоят значительно меньше, чем 150 лет назад, из-за инфляции. На сайте Measuring Worth (www.MeasuringWorth.com) дается представление о сегодняшней стоимости, хотя это далеко не всегда точно, поскольку существует множество способов измерения стоимости валют.

Поскольку большая часть истории происходит в Индии, индийская валюта, рупия, упоминается регулярно. В приложении сравнивается стоимость рупии в фунтах стерлингов и долларах США с 1850 по 1910 год.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Все началось с письма. Однажды, вернувшись в свой кабинет после обеда во время стипендии в Колледже всех душ в Оксфорде в начале 2012 года, я увидел на своем столе письмо, написанное от руки и переданное мне портье колледжа. Обратный адрес на обратной стороне конверта указывал на отправителя как на некоего Джозефа Сассуна из Кирккудбрайта, Шотландия. Я никогда не слышал об этом городе и решил, что это шутка или какая-то ошибка. Однако когда я наконец вскрыл письмо, то обнаружил, что его автор соответствует описанию. Мой тезка прочитал мою статью об авторитарных режимах в Le Monde diplomatique. Она показалась ему достаточно интересной, но побудила его написать наша общая фамилия. Он объявил себя потомком шейха Сассуна бен Салеха Сассуна и полагал, что я тоже могу быть его потомком, а потому надеялся получить от меня весточку.

Меня никогда особо не интересовала история семьи Сассун. В детстве в Багдаде я игнорировал отца, когда он пытался просветить меня о моих знаменитых предках, доходило до того, что я буквально затыкал уши, чтобы досадить ему. Позже, когда я приступил к работе над этим проектом, было много случаев, когда я хотел лишь услышать его рассказы и задать ему несколько вопросов, но, к сожалению, это желание пришло на два десятилетия позже. Письмо так и лежало без ответа на моем столе, пока моя партнерша Хелен не узнала о нем, не отчитала меня за грубость и не посоветовала написать ответ. Я так и сделал и предложил этому другому Джозефу Сассуну поговорить по телефону, но через два дня был страшно разочарован, когда портье с сайта с гордостью сообщил мне, что заблокировал, как ему показалось, розыгрыш телефонного звонка от "Джозефа Сассуна". Когда мне наконец удалось поговорить с Джозефом в Шотландии, он рассказал мне о своем отце, первом кузене поэта Зигфрида Сассуна, и о деде, муже видного российского деятеля Гюнцбурга. Без его поддержки я сомневаюсь, что этот проект был бы реализован.

Эта тема не имела ничего общего ни с книгой, которую я только что закончил, об архивах партии Саддама Хусейна "Бать", ни с той, что привела меня в Оксфорд, - сравнительным исследованием авторитарных систем в арабских республиках, но мой аппетит разгорелся. Я посетил Национальный архив в Кью и Британскую библиотеку в Лондоне, чтобы почитать о семье, и отправился в Шотландию, чтобы встретиться с Джозефом (известным как Джоуи). Он поделился со мной тем, что знал, и рассказал о переданных ему фотографиях. Он также направил меня к Сибил Сассун, другому историку семьи и составителю всеобъемлющего семейного древа, начинающегося с 1830 года, которое окажется чрезвычайно полезным - не в последнюю очередь для того, чтобы различать других однофамильцев (к несчастью для исследователя, семья предпочитала всего несколько фамилий, которые повторялись в нескольких поколениях) и следить за людьми, пересекавшими континенты в эпоху империи, адаптируя свои имена по мере необходимости.

Я понятия не имела, к чему приведут эти первые экскурсы. В отличие от Сибил, я родилась слишком поздно, чтобы знать кого-либо из актеров этой книги, даже главных героев середины XX века. И хотя я, как надеялся Джозеф, происхожу от шейха Сассуна, он был последним нашим общим предком. Когда в 1830 году он, опасаясь гнева властей, бежал из Багдада к своему старшему сыну, остальные его дети остались в Багдаде. Некоторые покинули Ирак позже, но мои предки оставались на месте, пока мы тоже не были вынуждены бежать, по причинам, схожим с теми, что были у шейха Сассуна. После Шестидневной войны в июне 1967 года жизнь евреев в стране становилась все более невыносимой. Приход к власти партии Баас годом позже усугубил ситуацию, а в 1969 году последовали публичные повешения евреев. Когда через несколько лет нам наконец удалось бежать, мы ушли, не взяв с собой ничего, кроме небольшой сумки, закрыв дверь не только в нашу собственность, но и на землю, где моя семья жила веками. Таким образом, эта книга должна быть не семейной историей , а историей семьи, в частности, той, с которой я могу заявить о своей связи, но членом которой я, в конечном счете, не являюсь.

Для меня, как историка, переломным моментом стало обнаружение целого кладезя нетронутых архивных материалов. Через некоторое время после того, как чтение незаметно перешло в исследование, я отправился в Национальную библиотеку в Иерусалиме, где хранится большая часть семейных архивов. В них хранятся тысячи документов, датируемых 1855-1949 годами: все, от личных писем до бухгалтерских книг и меню званых обедов - кажется, сохранился каждый клочок бумаги. Письма между членами семьи, как правило, имели схожую структуру: официальные формулировки в начале и конце писем, переходы от одной темы к другой, а зачастую и язвительная критика в случае невыгодных сделок или покупки одним членом семьи товара по цене, которую другой член семьи считал слишком высокой. Большая часть деловой переписки велась на багдадском еврейском диалекте, чтобы посторонние не смогли прочитать их письма; члены семьи использовали свой багдадский еврейский, но писали на иврите (некоторые называют этот язык иудейско-арабским, но это относительно новый термин). Результат неразборчив для всех, кроме немногих ученых, но, к счастью, я свободно владею арабским, ивритом и багдадским еврейским диалектом. При написании этой книги мне иногда казалось, что историк во мне, мигрант и багдадский еврей борются за свое место. Я надеюсь, что в конце концов они объединились и не помешали мне объективно и безэмоционально исследовать историю.

Затем последовали исследования в других архивах Лондона, Дели, Далласа, Шанхая и Стамбула, и с помощью замечательных архивистов и исследователей я нашел много увлекательных материалов, созданных семьей и о ней. Некоторые годы проходили между архивами, и в этих случаях я опирался на газеты из Китая, Индии, Англии, США и Багамских островов, а также на официальные документы соответствующих советов и торговых палат, чтобы заполнить пробелы. Материал разросся до огромных размеров, что вполне уместно, учитывая, что Сассуны находились на территории трех империй: Британской, где они жили, и двух товарных, в торговле которыми они доминировали, - хлопковой и опиумной. Однако их наследие лежит не только в пыльных коробках в темных кладовках. Следуя совету Роберта Каро, великого биографа Линдона Джонсона, о том, что историки должны обрести "чувство места", я посетил бывшие резиденции Сассунов в Мумбаи, Пуне и на горной станции Махабалешвар; синагоги, построенные ими в Индии и Китае; их штаб-квартиру в Шанхае; их поместья в Англии; даже их могилы.

Географический разброс показателен. Сассуны торговали с представителями, казалось бы, всех религий и сект по всему миру, много путешествовали не только по делам, но и чтобы исследовать новые горизонты, и чувствовали себя как дома, где бы ни поселились, несмотря на то что были ничтожным меньшинством как по вероисповеданию, так и по статусу мигрантов. Они не были уникальными для своего времени, сколотив несколько состояний и поднявшись в высшие эшелоны общества. Но в отличие от своих более известных современников, Ротшильдов и Вандербильтов, они соединили Восток и Запад. Соответственно, их история - это не просто история арабо-еврейской семьи, обосновавшейся в Индии, торговавшей в Китае и стремившейся стать британцами, но и взгляд на мир, в котором они жили и процветали, а также на его основные события - от Гражданской войны в Америке до Опиумных войн, открытия Суэцкого канала и введения телеграфа, а также механизации текстильного производства. Эпоха, в которой они жили, была вызвана, прежде всего, всеобъемлющей глобализацией, которой они и другие купеческие семьи воспользовались и на которую повлияли, и которая определила нашу сегодняшнюю жизнь.

В отличие от людей в нашем сегодняшнем раздробленном мире, Сассунов не волновала национальность или религия их коллег; их волновало только одно и только одно: Могли ли они им доверять? И не потому, что они не придерживались строгих правил и традиций иудаизма, а потому, что доверие и репутация были главными характеристиками, отличавшими успешных торговцев от других в мире, где письма доходили до места назначения за три-пять недель, и даже когда появился телеграф, телеграммы были дорогими, а торговцы опасались, что их сообщения могут быть прочитаны кем угодно. Сассуны поддерживали отношения с торговцами по всему миру: из Индии, Китая, Персии, Османской империи, Африки и Великобритании.

Сассуны стали воплощением того, как миграция может влиять на различные регионы мира. Благодаря своей смекалке и трудолюбию основателю и двум последующим поколениям удалось не только обогатиться самим, но и внести вклад в развитие городов, в которых они жили, и своих сообществ. Сассуны жили в трех основных центрах: Бомбей, затем Шанхай и, наконец, Лондон. Их достопримечательности в этих городах сохранились до наших дней, особенно в Бомбее (в книге я использую старое название города, а не Мумбаи).

Я начинаю в османском Багдаде перед отъездом шейха и переношусь вместе с его сыном Дэвидом Сассуном в Бомбей, где он постепенно строит свой бизнес. Семья имела огромное значение для Дэвида, и он был благословлен большой по любым меркам семьей. Поэтому в книге основное внимание уделено членам семьи, которые сыграли ведущую роль в том, чтобы довести его бизнес до вершины меркантильности - поистине глобального бизнеса, разбросанного по портам и городам Азии, Европы и Ближнего Востока, торгующего не только хлопком и опиумом, но и практически всеми основными товарами, от чая и шелка до пряностей и жемчуга, с сетью контактов и информаторов, которая была предметом зависти торговцев во всем мире. Шесть личностей последовательно занимают центральное место: Давид, основатель династии; его сыновья Абдаллах (впоследствии Альберт), который станет его преемником после смерти, Элиас, который развивал бизнес в Китае, а затем отправился создавать конкурирующую компанию, и Сулейман, который управлял бизнесом в Азии после того, как внимание Альберта было переключено на Запад; жена Сулеймана, Фарха (впоследствии Флора), которая возглавила бизнес после его смерти и, как я полагаю, стала первой женщиной, управлявшей глобальным бизнесом в XIX веке; и, наконец, Виктор, который руководил бизнесом в последние двадцать пять лет его существования. К ним присоединяются другие Сассуны, в том числе поэт Зигфрид, политик и коллекционер произведений искусства Филипп и первая женщина в Великобритании, ставшая редактором национальной газеты, Рейчел Бир.

Менее привлекательным для наших глаз является причастность семьи к одному товару, который сыграл решающую роль в их успехе: опиуму. Я попытался понять это в контексте, в свете того, как наркотик воспринимался в их время, и избежать вынесения моральных приговоров. Вместо этого я показываю, как они получили контроль над значительной частью торговли опиумом между Индией и Китаем, как они игнорировали ветры перемен по всему миру, когда о его разрушительных последствиях стало широко известно, и как они использовали свое политическое влияние в Великобритании, чтобы отсрочить запрет.

В этой книге прослеживается не только взлет Сассунов, но и их упадок: почему это произошло, как экономический и политический миропорядок, способствовавший их восхождению, начал меняться после Первой мировой войны и как реализация их стремления войти в ряды британской аристократии отвлекла их внимание от бизнеса и не позволила им адаптироваться к новым условиям, что привело к сворачиванию их компаний после Второй мировой войны. В анналах семейных историй есть множество подобных историй о невероятных состояниях, нажитых и растраченных на протяжении жизни четырех поколений. Ни одна из них не является более известной, чем "Будденбруксы", первый роман Томаса Манна. В нем он с почти документальной точностью описывает упадок буржуазной семьи немецких торговцев зерном на протяжении четырех поколений в середине девятнадцатого века. Однако Сассуны не имели глубоких ганзейских корней Будденбруков. Будучи мигрантами, они должны были где-то обосноваться и связать себя с какой-либо страной. Они выбрали Британию, доминирующую мировую державу в начале этой книги, но не в ее конце, и поэтому нуждались и хотели, вероятно, больше всего на свете, чтобы их приняли как англичан. Они добились успеха - Сассуны, родившиеся в Багдаде, вошли в высшие слои английского общества, подружившись даже с королевскими особами, - но это была метаморфоза, столь же фатальная для их судьбы, как и любой просчет в романе Манна.

Глава 1. Начало Багдада. 1802-1830

В 1824 году раввин по имени Давид Д'Бет Хиллел отправился из родной Литвы в эпическое путешествие, которое обогнуло полмира. Он проехал через Палестину, Сирию, Аравию, Курдистан и Персию, остановившись в Мадрасе (Индия), где дал объявление о книге, которую он написал о своих встречах, - "рассказ о нравах и обычаях тех мест, которые он посетил... со словарем слов, наиболее полезных для путешественников, на пяти языках, а именно: иврите, арабском, персидском, хиндустани и английском". Где бы он ни был, он пытался описать отличительные верования и культуру людей, с которыми встречался, и выявить связи евреев, проживающих во всех этих странах, со старыми традициями. Он провел целый год в Багдаде, главном городе на обширных плодородных равнинах Месопотамии, "земли между реками" Тигр и Евфрат, и ярко описал жизнь там:

Современный Багдад - очень большой город. Тигр проходит через его середину, и на нем есть очень большой мост, построенный на маленьких лодках. Весь город построен из кирпича.... Знать, израильтяне [термин, используемый для обозначения евреев] и христиане все живут в этой [персидской] части. Улицы и рынки узкие, город имеет очень грубый вид, но дома знати прекрасно расписаны внутри.

Город, который посетил раввин, был основан за тысячу лет до этого, при Аббасидском халифате в восьмом веке. В течение следующих пяти веков Багдад процветал, став культурным, торговым и интеллектуальным центром исламского мира в его золотой век. Его репутация "гения, предприимчивости и образованности" оставалась непревзойденной, как выразился другой посетитель в XIX веке; "горящий свет его философов сиял, когда все вокруг было мрачно, как никогда в истории человечества".

Однако в 1534 году османы захватили Месопотамию, превратив ее в вилайю, или провинцию, Багдада. Последовавшие за этим непрекращающиеся конфликты между персами и османами, отчасти вызванные соперничеством между османскими правителями и персидскими Сефевидами, которые не могли смириться с суннитским контролем над городом, привели его в упадок. Османы привезли с собой мамлюков из Грузии в качестве администраторов. Слово "мамлюк" означает "владеющий", и это были не арабы, а вольноотпущенники-рабы, в основном с Кавказа, принявшие ислам после завоевания османами Египта, Сирии и Хиджаза в начале XVI века. Они оказались умелыми хранителями, и постепенно получали все больше и больше власти вплоть до середины XVIII века, когда они фактически узурпировали ее. С 1747 по 1831 год большинство губернаторов Багдада были мамлюками, правившими независимо от Османской империи, частью которой провинция формально оставалась. Правительство в мамлюкский период было сосредоточено вокруг паши - эквивалента регионального губернатора - и, как правило, отражало силу или слабость действующего правителя. Возможно, самым великим из мамлюкских правителей был Сулейман, правивший Багдадом с 1780 по 1802 год. После его смерти в том же году Багдад вернулся к нестабильности и раздорам: В течение следующих трех десятилетий паши приходили и уходили, каждый из них подвергался заговорам и покушениям своих соперников, а иногда и преемников. Местное население все больше страдало от нехватки продовольствия, а во многих районах города начались грабежи.

Евреи постоянно проживали в Месопотамии на протяжении примерно двадцати пяти сотен лет, начиная с вынужденного изгнания в шестом веке до нашей эры после завоевания Иудеи вавилонянами. Община, которую стали называть вавилонским еврейством, имела свой собственный язык, называемый багдадским еврейским, диалект арабского языка, написанный еврейскими буквами. Во всех городах провинции существовали процветающие еврейские общины, и, вероятно, евреев там было больше, чем где-либо еще на арабском Востоке. По словам рабби Гиллеля, на момент его визита в Багдаде насчитывалось около шести тысяч еврейских семей и пять больших синагог. Более поздний путешественник насчитал семь тысяч из пятидесяти тысяч и отметил важную роль, которую евреи играли в провинции: "Торговля и даже правительство находятся в руках нескольких евреев и армян". Евреи, как правило, вместе с армянами и персами были основными купцами и банкирами на исламских территориях. Самые важные из них находились не только в своих (различных) родных провинциях, но и в столице Османской империи: Эзекиль Габбай, важный багдадский банкир, был даже назначен сарраф-баши (главным казначеем) при константинопольском дворе, где он стал одним из любимых советников султана Махмуда II в награду за то, что помог султану разобраться с особо проблемным пашой в 1811 году. В дальнейшем он развил прибыльный бизнес по продаже должностей высших администраторов по всей империи, и ходили рассказы о случаях, когда "до пятидесяти или шестидесяти пашей толпились в прихожей этого стоящего еврея" , чтобы обратиться к нему за поддержкой для своего назначения или переутверждения. Ему было оказано множество почестей, а его брат был назначен сарраф-баши в Багдаде.

Иезекииль и его брат принадлежали к классу богатых евреев, которые занимались финансами и ссужали деньги местным правителям в провинциях Османской империи. Такие евреи представляли особый интерес для рабби Гиллеля:

Казначей паши - это израильтянин, который управляет [еврейской общиной]. Простые евреи называют его "царем Израиля", и он имеет большую власть наказывать их деньгами или ударами, по своему желанию, даже если это не законно. В древние времена здесь требовалось, чтобы казначей паши был [из] семени Давида, и это передавалось по наследству от отца к сыну.

В мамлюкский период главный казначей выбирался пашой из еврейской общины, поскольку большинство представителей торгового сословия были евреями. Он был известен как наси (в переводе с иврита - "президент") и являлся представителем общины как в местной, так и в имперской администрации. Это была должность, по меньшей мере равная религиозному главе общины, известному как главный раввин, и его влияние распространялось на другие еврейские общины за пределами провинции Багдад, в Персии или Йемене. Эта система двух глав, светской и духовной, просуществовала до 1864 года, когда османы назначили единого лидера, известного как хахам баши (главный раввин), ответственного за дела общины. Такие привилегии влекли за собой и обязанности: От главного казначея ожидали щедрых пожертвований на благотворительные цели, в том числе религиозные, и поддержки своих единоверцев. Один язычник, приехавший в Багдад, утверждал, что там нет еврейских нищих: "Если кто-то из их сословия попадает в беду, другой, более богатый, оказывает ему помощь". Отношения между вали (губернатором) или пашой и их казначеем были обязательно близкими, но в то же время потенциально нестабильными, и в случае их ухудшения казначеи могли быть заключены в тюрьму или даже убиты. Политическая борьба между Константинополем и провинциальной администрацией была неослабевающей; каждый центр власти бесконечно пытался расширить свое влияние на другой и обеспечить, чтобы ключевые назначения в обоих дворах занимали люди, которым они доверяли. Казначею нужны были прочные связи с султанским двором в Константинополе, но не настолько прочные, чтобы вали почувствовал угрозу. Этот тонкий баланс, как сообщал рабби Гиллель, передавался от отца к сыну более ста лет, но к XIX веку он все чаще "завоевывался в конкуренции с другими евреями, и это приводило к тому, что за эту честь платили деньги и даже убивали или дискредитировали евреев-конкурентов". Реальная политика на самом деле уже давно играла свою роль в назначениях, но после XVIII века текучесть кадров, безусловно, возросла, а политическая нестабильность породила новую безжалостность: В течение года, который раввин провел в Багдаде, два человека, занимавших эту должность, были убиты конкурентами, которые затем сменили своих жертв.

Еще до того, как шейх Сассун бен Салех был назначен султанским фирманом (указом) главным казначеем и, таким образом, главой багдадской еврейской общины в 1781 году, вскоре после того, как Сулейман Великий получил пашалык, появились сообщения о том, что отдельные лица в багдадской администрации желают ему зла. Сассун родился в 1750 году и сделал себе имя, женившись на одной из самых видных еврейских семей Багдада. От этого союза родилось шесть сыновей и одна дочь, и в соответствии с арабским обычаем переименовывать родителей в честь их старшего сына, Сассун был известен как Абу Рубен ("отец Рубена"; его жену звали Ум Рубен). О Рубене известно немного, кроме того, что он умер от болезни в 1802 году, но имя осталось, и в последующих поколениях семья будет называться Бейт Абу Рубен ("дом Абу Рубена"). Второй сын Сассуна Дэвид, родившийся в 1793 году, стал наследником бизнеса и, возможно, кабинета своего отца. Он рос в тени самого выдающегося еврея Багдада, "главы общины и президента поколения". Сассун был известен своими близкими отношениями с пашой и, косвенно, с султаном, которого один поэт назвал "одним из самых честных и справедливых президентов, который много работал для своего народа и общины". В 1808 году он устроил так, что пятнадцатилетний Давид женился на четырнадцатилетней Ханне из зажиточной еврейской семьи из Басры, расположенной на юге провинции. (От этого брака в 1818 году у него родился первый внук Абдалла, затем еще один, Элиас, а также две внучки, Мазаль Тов и Амам). К этому времени Сассун был одним из самых долгоживущих сарраф-баши в истории города, оставаясь на своем посту не только правления Сулеймана-паши, последние два десятилетия XVIII века - "золотой эры мамлюкской династии в Багдаде", но и во время правления его преемника, а также преемника его преемника. Но к концу 1816 года, через тридцать пять лет после его назначения, тучи сгущались.

Османы при султане Махмуде II (правил с 1808 по 1839 год) предприняли первую попытку изгнать мамлюков из Багдада в 1810 году. Османским войскам удалось убить Сулеймана-пашу (сына Сулеймана Великого), но вернуть контроль над провинцией Багдад в конечном итоге не удалось. В последовавшем хаосе несколько пашей быстро пытались установить власть над городом, каждый из которых был свергнут следующим. Темпы развития событий привели к тому, что некоторые паши фактически правили до того, как их официальное назначение прибыло в Багдад, в то время как для других все было наоборот. В 1813-16 годах у власти находился Саид-паша, но на заднем плане таился амбициозный мамлюк по имени Давуд. Он родился в рабстве в Тифлисе (Грузия), был привезен в Багдад, продан и перепродан, принял ислам и служил в семье Сулеймана Великого. Османские архивы рисуют поразительную картину. Талантливый писатель и воин, он мог быть щедрым, просвещенным и справедливым, но также жестоким, коррумпированным и скупым. Давуд начал строить планы своего возвышения еще в начале правления Саида, ему помогал багдадский еврей Эзра бен Ниссим Габбай, который стремился заменить шейха Сассуна на посту главного казначея. У Эзры, в свою очередь, был могущественный союзник в лице его брата Иезекииля, с 1811 года сарраф-баши при султане в Константинополе и влиятельной фигуры во всей Османской империи - по одним сведениям, голландский вице-консул обратился к нему, чтобы уладить ссору с местным губернатором одного из округов в империи.

После ряда стычек зимой 1816-17 годов Давуд наконец захватил Са'ида и казнил его. Вскоре после прихода Давуда к власти в Багдад был доставлен указ об окончании срока полномочий шейха Сассуна и назначении Эзры Габбая новым главным казначеем. Это было аккуратным отголоском утверждения самого Давуда и указа о его назначении, который был доставлен из Константинополя сыном султанского сарраф-баши, еврея.

К тому времени британские торговцы уже прочно обосновались в Багдаде, а Ост-Индская компания за два десятилетия до этого получила разрешение обосноваться там. Поначалу они возлагали большие надежды на Давуда, но быстро поняли, что его характер означает, что Багдад вряд ли вернется к стабильности последних десятилетий прошлого века. Британский политический агент описал его в самых злодейских выражениях:

Его диссимуляция очень глубока и часто, как и его жестокость, не имеет ни малейших видимых мотивов. Самые торжественные клятвы и обязательства не имеют для него ни малейшего веса; его самые верные слуги отнюдь не уверены в его благосклонности, а те, кому он улыбается больше всего, часто становятся объектами его неприязни, ничего не подозревая. Его правление стало постоянной ареной хищничества, преследований и предательства.

У англичан были и другие причины не любить Давуда, чья политика повторяла политику Мухаммада 'Али, направленную на уменьшение европейского (и иранского) влияния на его страну, но он, безусловно, был способен на большую капризность. Даже ближайший союзник Давуда, сарраф Эзра, не был от него застрахован: В 1818 году разногласия по поводу займов, взятых для поддержки режима Давуда, привели к тому, что паша "в порыве страсти" приказал "заковать Эзру в кандалы и бросить в темницу, откуда он был освобожден на следующий день по ходатайству" высокопоставленного представителя османов.

И действительно, как только Давуд укрепил власть и народную поддержку, он показал свои истинные намерения и объявил о своем решении воздержаться от уплаты пошлин османскому султану в Константинополе. На смену этому кризису пришел другой - возобновление военных действий с Персией. После периода относительного затишья разгорелись нелады с курдскими племенами. Султан поддерживал Давуда в его сражениях с персами и курдами, но не смог победить ни тех, ни других. В 1819-23 годах в провинции произошли масштабные демографические сдвиги, когда его подданные бежали от "тактики выжженной земли персов" и вызванного ею голода. В конце 1823 года Давуд заключил перемирие, но это вызвало подозрения в Константинополе, и османский режим снова начал задумываться о ликвидации автономного государства мамлюков.

Как только Давуд-паша стал губернатором, проблемы, с которыми столкнулся шейх Сассун, стали непреодолимыми. Давуд не видел в шейхе Сассуне союзника и был обеспокоен его тесными отношениями с Константинополем. Тринадцать лет, прошедшие между увольнением шейха Сассуна с работы и бегством его семьи из Багдада, важны для понимания контекста их отъезда с любимой родины. Отношения Давуда с еврейской общиной в Багдаде были несколько сложными. С одной стороны, он получил свое положение благодаря влиянию евреев на султана; с другой стороны, вскоре за ним закрепилась репутация притеснителя евреев. В действительности же главным мотивом его действий была жадность, поскольку он стремился накопить как можно больше богатств.

Под давлением необходимости отправлять деньги в Константинополь Давуд обратился к евреям за займами. Когда некоторые из самых богатых багдадских купцов отказались, он арестовал их и потребовал выплаты от их семей под страхом смерти. В этой затее ему помогали его учитель, человек, прозванный еврейской общиной "доносчиком", и "еврей-отступник", принявший ислам после увлечения мусульманской танцовщицей и снабжавший Давуда информацией, необходимой для вымогательства больших сумм денег. Между собой "этот нечестивый триумвират навлекал на багдадских евреев большие беды и лишения", которые в результате стали эмигрировать в "дальние края, где руки Давуда не могли их достать". Это было началом рассеяния багдадской еврейской общины, когда семьи отправились по всей Азии, в Алеппо, Дамаск, Александрию и даже в Австралию.

Напряженность, вызвавшая это центробежное движение, усилилась в 1826 году, когда султан, решив, что мамлюки являются реакционной силой, препятствующей его реформам, объявил об упразднении их армии, вынудив Давуда собирать еще больше денег для оплаты своих войск и при этом идти на уступки Константинополю. Он обратился к своему самому верному стороннику, посадив Эзру в тюрьму, как и восемь лет назад, в надежде отнять у его семьи больше имущества. Однако на этот раз заступничество Константинополя либо не последовало, либо осталось неуслышанным. Не выдержав пожизненного заключения, Эзра вскоре умер, заплатив "своей жизнью за все добро, которое он проявил к паше".

Наш главный источник информации о гибели Эзры - другой потомок шейха Сассуна, архивариус и историк по имени Дэвид Соломон Сассун, который в 1940-х годах написал первую достоверную историю багдадских евреев. По его словам, после заключения Эзры в тюрьму в конце 1820-х годов Давуд приказал арестовать Давида Сассуна в попытке получить выкуп от его отца, шейха Сассуна. Дэвиду угрожала серьезная опасность, но он "спасся чудесным образом", хотя подробности об этом скудны. Сбежал ли Дэвид в буквальном смысле слова или его свобода была выкуплена отцом, неясно, но либо в качестве условия освобождения, либо из обоснованного опасения, что он может снова подвергнуться такому же испытанию, он должен был немедленно покинуть Багдад. Наведя справки у майора Р. Тейлора, британского политического агента в Багдаде, который докладывал в Индию и был надежным источником информации как о Персидском заливе, так и о субконтиненте, шейх Сассун специально зафрахтовал лодку, чтобы отвезти Дэвида в Басру, где, по совету отца, он не стал задерживаться, а продолжил путь в Бушир, расположенный примерно в пятистах милях к юго-востоку на побережье Ирана. Это был мудрый совет, поскольку, судя по всему, Давуд-паша действительно передумал и приказал вернуть пленника, но к тому времени Дэвид был уже недосягаем. Через несколько месяцев Сассун присоединился к нему в Бушире. Шейху было уже за семьдесят, и здоровье его ухудшалось; отныне Дэвид должен был сам отвечать за свое будущее, а также за будущее своих четырех детей и их мачехи, на которой он женился после смерти Ханны в 1826 году. У семьи не было другого выбора, кроме как уехать - беженцы редко уезжают, - но время для этого было удачным. К концу десятилетия насилие в провинции становилось все более распространенным, а его использование режимом - почти систематическим. Внимание султана Махмуда II, отвлеченное войной в Греции (первой независимой стране, выделившейся из разросшейся Османской империи) и несколькими войнами с Россией, обратилось к Багдаду и невыносимой независимости мамлюков. После унизительного поражения от русских в 1829 году султан отправил посланника Садика Эффенди, чтобы тот освободил Давуда от должности и заменил его новым, не мамлюкским губернатором. Паша радушно принял посланника, прежде чем узнал о его увольнении, а когда его мольбы о времени для обращений к султану были отклонены, " опасность уравновесилась опасностью, страх - страхом: без спешки и паники официальный посол султана был приговорен к смерти через убийство". Убийство было тщательно организовано: Давуд ждал у входа в камеру, пока оно происходило, и вошел после совершения, чтобы удостовериться в смерти Садика. Поначалу он пытался скрыть преступление от общественности и притворился, что посланник просто заболел, но к вечеру об этом стало известно. Новость быстро распространилась, и на следующий день цены на продовольствие выросли в ожидании реакции султана на это оскорбление. Город был оцеплен: Майор Тейлор доложил: "Ничто не входит в город и не выходит из него иначе, как тайком, овощи любого вида нельзя приобретать за деньги".

В разгар этого кризиса, когда султан готовился послать армию, чтобы изгнать мамлюков из Багдада раз и навсегда, город опустошался другими способами. В марте 1831 года в городе разразилась чума, распространившаяся из еврейского квартала по всему городу. Из-за слабого контроля Давуда над ситуацией не были введены карантины, и караваны продолжали ходить в зараженные чумой районы и обратно, распространяя болезнь по всей провинции. Нормальная жизнь в городе остановилась. Запасы продовольствия были на исходе, на улицах скапливались трупы, рушился закон и порядок. В самый разгар чумы случилось еще одно бедствие: После проливных дождей, превосходивших все, что было на памяти людей, разлилась река Тигр. Один английский путешественник, который "спал в верхней части дома", когда река вышла из берегов, ярко описал, что был "разбужен грохотом воды, промчавшейся мимо зала", и сказал: "Никакой крик не сопровождал судороги; я не слышал ни воплей, ни стенаний; но, сидя на верхней части стены, я мог видеть... мутные воды, беззвучно проносящиеся мимо". Один из местных жителей описывает последовавшие разрушения как "Божий гнев на город, который был затоплен со всех сторон, а чума и смерть распространились. Никто никогда не слышал о подобном бедствии в этом регионе". Еще один человек сообщил, что "лишь немногие из жителей Багдада остались в городе посреди смерти, наводнения и чумы". По оценкам, погибло более 15 000 человек, а население Багдада и его пострадавших районов сократилось примерно со 150 000 до 80 000.

Наводнение и эпидемия означали конец для Давуда. Многие багдадцы хотели бежать из города, но все выходы были сопряжены с опасностью. Дороги контролировались племенами, а лодки были переполнены и заражены чумой. Паша и его приближенные жаждали бежать, но не ценой своих "накопленных богатств". Британскому резиденту и его приближенным удалось уплыть на лодке в Басру; те, кто остался, забаррикадировались в своих домах, отказываясь пускать посторонних из страха заразиться. Согласно одному из отчетов в османских архивах, Давуд покинул Багдад, когда наводнение спало, но обнаружил, что его поддержка в вилайетах (провинциях) испарилась: "Его армии и сторонники вымерли из-за чумы, а его казначей, семья, жены, дети, банкиры" были удалены. Другой донос сообщал константинопольскому двору, что новый правитель Али-паша заключил мир с жителями Багдада, а также с племенами на юге:

Багдад был очищен от грязного существования таких людей, как бывший паша и те, кто его поддерживал. А с восстановлением султанского правления все разрушения и зверства, совершенные мятежниками, сменились султанским спокойствием.

Раскол между Константинополем и непокорным Багдадом был прекращен, и последний оставался имперской провинцией вплоть до Первой мировой войны. Давуд был изгнан, и началась охота за имуществом, награбленным им во время правления. Константинополь пытался подсчитать, сколько он присвоил "силой у народа Багдада, Басры и Киркука", и были разработаны планы по обыску всех его дворцов, гаремов и владений, а также по захвату и допросу Исхака, преемника Эзры на посту главного казначея, о местонахождении и масштабах спрятанных денег. В ходе расследования был составлен список жертв Давуда, охватывающий все религии, секты и города провинции и указывающий на то, что некоторые из них были убиты после того, как он присвоил их деньги. Однако Давуд, обладавший "языком и миной" и огромным личным состоянием, был избавлен от казни. В 1845 году он даже обрел благосклонность нового султана Абдул Маджида и получил несколько постов перед смертью в 1851 году.

Во время своего бегства из Багдада шейх Сассун все еще был одним из самых видных евреев в городе, и было много предположений о мотивах его бегства. По одной из версий, он бежал из-за страха перед чумой и наводнениями, несмотря на то что Сассун оставил в Багдаде других своих сыновей и дочерей, и ни он, ни Давид не вернулись после того, как чума спала и наводнения отступили. В каком-то смысле такие истории сохранились в виде семейных преданий. Спустя восемь десятилетий после побега Дэвида его внук Эдвард Сассун, член парламента, в лекции, прочитанной в конце 1907 года на тему "Восток", рассказал одну из таких историй, ошибочно полагая, что его дед был главным казначеем:

Мой родной дед занимал должность государственного казначея в Багдеде. То ли он был чересчур честен в отношениях с пашами, то ли его заподозрили в накоплении богатства, но несомненно, что место стало для него слишком жарким. Ходили слухи, что против него замышляются энергичные меры, и, полагаю, решив, что благоразумие - лучшая часть доблести, он покинул место своей деятельности вместе с семьей, причем налегке - путешествия, как вы можете себе представить, 100 лет [назад] не были похожи на поездки в пульмановском вагоне... За ним последовало множество других еврейских семей, и именно они составили ядро процветающих общин, которые вы видите в Индии.

-

Спустя десятилетие другой член семьи снова назвал Дэвида главным казначеем. В письме одному из Ротшильдов, объясняя причины отъезда из Багдада, он писал:

Он был главой еврейской общины и как таковой отвечал перед пашой за поведение евреев. В те времена турки не брали в армию ни евреев, ни христиан, но вместо военной службы их заставляли платить столько-то за голову. Дэвид Сассун был назначен ответственным за сбор денег с евреев, и поскольку во многих случаях они были слишком бедны, чтобы платить, ему приходилось исправляться. Всякий раз, когда паше не хватало средств, он вводил новые поборы с евреев, угрожая Дэвиду Сассуну, что если он не заплатит, то его посадят в тюрьму и казнят. Эти требования денег стали настолько многочисленными, что Давид Сассун не мог их удовлетворить, и однажды ночью он сбежал из Багдада и отправился в Индию. Я думаю, что это правдивая версия.

Такие истории живут отчасти из-за недостатка информации. История Давида Соломона Сассуна не решает этот вопрос, потому что мы просто не знаем, когда Давид сбежал в Бушир и когда к нему присоединился его отец. Давид, должно быть, уехал после женитьбы на своей второй жене Фархе, которая состоялась в Багдаде в 1828 году, и, вероятно, до кончины в 1830 году посланника султана, а Сассун, вероятно, покинул Багдад до природных катаклизмов. Мы знаем только, что шейх умер в изгнании в Бушире в 1830 году, что побудило его сына искать новую жизнь в Бомбее.

Падение отца было окончательно завершено. Сын, которому пришлось покинуть родину как беглецу, вместе с ближайшими родственниками бежал от тирании Давуда, чтобы начать новую главу в чужих краях. Сассуны продолжали жить в Багдаде, и со временем семья восстановила свое положение среди экономической элиты города. Старший сын шейха Сассуна пошел по схожему пути, но в поистине глобальном масштабе, и его потомки - в отличие от братьев и сестер - достигли торгового господства не в одной провинции одной империи, а во всем мире.

Глава 2. ИЗГНАНИЕ И НОВАЯ ЖИЗНЬ. 1831-1839

Ушир лежал на побережье юго-западного Ирана и в предыдущие века был главным портом Персии. К моменту прибытия Давида он постепенно восстанавливался как важный торговый центр Ост-Индской компании в Персии. В гавани шумели индийские купцы, а товары везли на кораблях под британским флагом. Дэвид прогуливался по базару, слушая рассказы моряков и торговцев, вернувшихся из Индии, о субконтиненте и завязывая отношения, которые в последующие годы будут служить ему и его бизнесу. Хотя Дэвид находился в чужой стране без поддержки семьи, у него было два существенных актива: обширные связи в Персидском заливе и Персии, наработанные за долгие годы работы его отца, занимавшегося сбором налогов для султана Османской империи, и хорошая репутация Сассунов среди купеческих семей, работавших в Османской империи и Иране. Он быстро устанавливал контакты с лидерами еврейских общин в Ширазе и Алеппо, посещал персидских купцов и выражал им свое почтение, а когда Бушир посещал британского чиновника, он обязательно его приветствовал, даже если тот не говорил по-английски.

Все это позволило Давиду узнать об Индии в целом и о городе на ее западном побережье, который был источником или пунктом назначения большей части торговли, проходившей через Бушир, в частности. Он мог бы выбрать Исфахан, крупнейший торговый центр Персии, или последовать за другими багдадскими евреями в Бахрейн, чтобы воспользоваться растущим потоком товаров между Персидским заливом и Индией. Но воспоминания о страданиях семьи от рук Давуда были свежи, а относительная безопасность, предлагаемая британским владычеством, соответственно, привлекательна, поэтому решение было принято: Сассуны пересекут Аравийское море и начнут новую жизнь в Индии. Вскоре после смерти больного Сассуна в конце 1830 года Дэвид и его молодая семья начали готовиться к опасному путешествию в Бомбей.

НОВЫЙ ДОМ

Город находился в руках британцев с 1661 года, когда король Карл II получил архипелаг из семи островов от португальской короны (которая приобрела их у мусульманских раджпутов в 1534 году) в качестве части приданого своей жены, принцессы Екатерины Брагансской. В 1668 году король передал Бомбей в аренду Ост-Индской компании (ОИК) за ежегодную арендную плату в размере 10 фунтов стерлингов. Уже через несколько десятилетий ОИК начала программу мелиорации, которая продолжалась до конца XVIII века и объединила острова в единую территорию. Большая и глубокая гавань Бомбея сделала его одной из самых удобных стоянок для кораблей на западном побережье субконтинента, и он стал коммерческим центром западной Индии, наряду с Калькуттой и Мадрасом, одной из жемчужин британского колониального порядка. В отличие от Калькутты, которая была основана как торговый пост Ост-Индской компании, прошлое Бомбея не было чисто колониальным. Своим появлением он обязан не британским торговцам, а индийским купцам, мигрировавшим туда из Сурата на севере, а также иммигрантам из-за рубежа. Рабби Гиллель описывал город как "маленький остров в океане", зависящий от моря даже в своих основных потребностях, в центре которого находился форт - район, "огороженный двумя крепкими стенами", разделенными траншеей. Форт был резиденцией местных властей и центром бизнеса, где жили британские чиновники и купцы со всей Евразии. Внутри было "много прекрасных улиц и домов, в которых проживают джентльмены", а также "прекрасные магазины, владельцы которых в основном парсы". Как сообщал раввин, другие районы были более убогими и перенаселенными, а "улицы , где живут местные жители, очень узкие". Форт был построен в начале XVIII века для защиты города от внешних угроз и превратился в торговое, гражданское и социальное ядро. "На юго-западной стороне форта, - писал рабби Гиллель, - находится маленький остров Колаба; он занимает выгодное положение с красивыми домами и садами в приливе моря". Уже к 1794 году, по официальным оценкам, число домов в городе составляло тысячу в пределах крепостной стены и более шести тысяч пятисот за ее пределами. В городе уже существовали все контрасты между трущобами с открытыми канализационными трубами и массивом готических зданий, выстроившихся вдоль города.

В отличие от Багдада, Бомбеем управлял не далекий император, а акционерная компания, принадлежащая акционерам, которые отчитывались перед советом директоров в Лондоне. Основанная в 1600 году как торговая монополия, Ост-Индская компания поначалу действовала в основном в Бенгалии, на востоке страны. Именно там, на фоне упадка Моголов и в условиях жесткой конкуренции со стороны французского партнера, произошло заметное смещение устремлений компании с торговли на территорию. Триумфы над французами и бенгальскими правителями в 1740-1750-х годах, кульминацией которых стала битва при Плассее в 1757 году, привели к установлению Компанейского раджа - прямого правления ЕИК над Бенгалией и Биксаром. Компания получила право на сбор налогов и в течение двух десятилетий основала столицу в Калькутте и назначила своего первого генерал-губернатора Уоррена Гастингса. Компания утверждала свои интересы на все большей территории Индии и все чаще брала на себя государственные полномочия, имея собственную армию и судебную систему, хотя редко получала прибыль, не в последнюю очередь потому, что ее служащие с поразительной скоростью переводили средства в собственные карманы. В течение нескольких лет после назначения лорда Уэлсли генерал-губернатором в 1798 году последние остатки сопротивления были преодолены, и Компания была утверждена в качестве абсолютного хозяина страны. Как подчеркнул историк Уильям Далримпл в своем глубоком исследовании, посвященном EIC, уникальная ситуация означала, что "переход Индии к колониализму произошел через механизм коммерческой корпорации". Дэвиду, прибывшему в Бомбей из Османской империи, должно быть, показалось странным, что судьбой Индии распоряжается компания, а не страна. Уже в начале XVII века население Индии составляло около 150 миллионов человек (по сравнению с 8 миллионами в Англии), она производила "четверть мировой продукции" и была источником многих предметов роскоши, таких как тонкий хлопок, текстиль и индиго.

В Британии полным ходом шла промышленная революция, и поиск рынков сбыта для британских промышленных товаров был непрекращающимся. Возможность Индии стать таким рынком сбыта, а также мода на экономику laissez-faire и растущие призывы политиков, религиозных лидеров и других общественных деятелей к Британии повысить уровень жизни в ее величайшем имперском владении, инвестировать в инфраструктуру и улучшить условия жизни обнищавших масс, проложили путь к принятию Акта о правительстве Индии 1833 года. Последние монополии Ост-Индской компании были отменены, хотя ее политические и административные полномочия были продлены еще на двадцать лет, открывая новые горизонты для других торговых фирм в тот момент, когда Индия начала занимать ключевое экономическое положение в Британской империи, став центром трехсторонней торговли между Великобританией и Китаем.

В то время как Бомбей процветал, и с 1824 по 1833 год экспорт хлопка вырос на 20 %, а опиума - более чем на 100 %, Индия в целом переживала экономическую депрессию. Британская денежная политика была эксплуататорской: Индия привыкла использовать золото в качестве валюты, но в 1835 году британцы, стремясь извлечь золото из страны, объявили серебряную рупию единственным законным платежным средством, и только сокращение предложения серебра привело к резкому падению стоимости рупии. Тем не менее, после 1834 года экономическое положение Индии заметно оживилось, и Бомбей стал одним из главных бенефициаров. Поскольку в Индии отсутствовала местная банковская система, ИИК ввела агентские дома, которые выполняли банковские функции для облегчения торговли. Эти агентские дома впоследствии стали "преобладающей чертой британского торгового бизнеса в Индии" и были необходимы для ведения нового бизнеса, а также сыграли важную роль в распространении современного капитализма в Индии в целом. Агентские дома отвечали за продажу партий товара, но в случае со многими товарами, включая хлопок и опиум, агент получал свое вознаграждение только после того, как совершал продажу. Это иногда приводило к конфликту интересов и попыткам обмануть торговца. Переговоры по поводу вознаграждения агентов отличались друг от друга, но варьировались от 1,5 до 2,5 %, часто с дополнительными стимулами, если агенту удавалось продать груз по более высокой цене, чем ожидалось. Иногда с агентами заключались письменные соглашения, но во многих случаях договоренности были просто устными, и обеспечение их надлежащего выполнения требовало от семьи времени и сил, поскольку агенты постоянно требовали более высокой платы и некоторых платежей вперед. Любая задержка со стороны агентов приводила к убыткам, и неизбежно возникали разногласия, которые требовали обращения в суд.

Экономический рост привлек в город людей, и за десять лет его население увеличилось более чем в два раза, достигнув почти 500 000 человек к середине 1840-х годов. Опиум и хлопок были двумя товарами, которые превзошли все остальные, изменили финансы города и принесли выгоду новым мировым купцам. На торговой арене работало множество предпринимателей и фирм, как местных, так и иностранных, но две из них были особенно велики. Главным среди британцев была торговая фирма Jardine Matheson. Основанная в 1832 году как партнерство калькуттского торговца Джеймса Мэтисона и хирурга Уильяма Джардина, она имела штаб-квартиру в Гонконге и занималась торговлей с Китаем, в которой доминировала до середины века. С начала 1800-х годов Джардин владел флотом судов для торговли в Китае и торговал опиумом. Он начал поощрять дилеров к прямым поставкам опиума из Бомбея без надзора со стороны EIC и добился такого успеха, что, не сумев монополизировать торговлю на востоке страны, EIC решила вместо этого обложить экспорт налогом. Главным среди местных жителей был Джамсетджи Джеджибхой, купец и член общины парси - зороастрийцев, чьи предки бежали из Персии в восьмом веке и которые сыграли значительную роль в развитии Бомбея в предыдущем столетии. Джеджибхой был известен своими выгодными сделками с британскими торговыми партнерами, дружелюбием к колониальным чиновникам и прозорливостью: В начале века, еще до того, как опиум стал большим бизнесом в Бомбее, он лично отправился в Китай, чтобы создать там сеть сбыта. Компания в большинстве своем благосклонно смотрела на таких предпринимателей: Чем больше опиума экспортировал Джеджибхой, тем больше налогов они собирали. Для этих глобальных торговцев (а Дэвид станет одним из них) борьба с британским колониализмом или EIC не входила в их планы; они просто хотели процветать в тени правителя. Как только монополия ИИК закончилась, стало легче строить отношения, которые могли длиться десятилетиями, с высокопоставленными британскими чиновниками, которые возвращались в Лондон и оставались союзниками этих купцов.

Дэвид стремился поближе познакомиться с этими купцами и товарами, которыми они торговали. Сразу после приезда он начал учить хиндустани, добавив его к своему свободному владению арабским, ивритом, турецким и персидским языками, и проводил дни на хлопковой бирже, беседуя с торговцами и агентами, внимательно изучая международные новости в поисках того, что может привести к повышению или понижению цен, и поддерживая контакты со своими старыми знакомыми в Багдаде и Персидском заливе. Вскоре после прибытия он начал экспортировать текстиль в небольших масштабах купцам в Османской империи. Тогда он был небольшим игроком, не такого масштаба, как Джардин Мэтисон и Джеджибхой, и его имя примечательно отсутствием в газетах и архивах того времени. Он начинал как мелкий игрок, и его возвышение в первый эшелон бизнесменов Бомбея было постепенным. Не было ни одного события или сделки, которые бы резко изменили это положение дел; он просто продолжал развивать свою сеть торговцев и использовать возможности, когда они появлялись. Когда в 1840 году после долгих дебатов городской совет опубликовал список членов "туземной общины", которым разрешалось использовать почтенный титул эсквайра, имени Дэвида в нем не было. Только в 1841 году он был признан одним из главных членов арабо-еврейского торгового сообщества в городе. Первое упоминание его имени в местных газетах появилось два года спустя, когда, стремясь закрепиться в агентском бизнесе, Дэвид в партнерстве с французской семьей создал компанию Altaras, Sassoon, Sons & Co. Он наблюдал за развитием агентского бизнеса, когда торговля в Бомбее переживала бум во второй половине 1830-х годов, и понял, что, помимо прибыли, он дает возможность наладить отношения с купцами по всему миру. Агентства служили связующим звеном между купцами. Алтары сами были примером: Семья происходила из Алеппо, но переехала в Марсель и заняла видное место в деловых кругах как там, так и в Индии. Один из членов семьи формально являлся вице-консулом Франции в Бомбее, хотя это почти наверняка был почетный титул, а не активная дипломатическая роль. Однако партнерство было недолгим, и менее чем через год в публичном объявлении сообщалось, что компания Altaras, Sassoon, Sons & Co. была распущена по взаимному согласию. Мы не знаем, почему. Возможно, компромиссы, неизбежно связанные с таким предприятием, были слишком велики для Дэвида - он, несомненно, обладал властным характером. Возможно, сотрудничество сослужило свою службу, ведь Дэвид Сассун больше никогда не считал нужным привлекать сторонних партнеров. Он и его сыновья были способны сами стать торговцами и агентами.

ВОСПИТАНИЕ СЕМЬИ

Когда Дэвид приехал в Бомбей, он еще не был тем торговым титаном, которым станет в середине века. Его население насчитывало всего двести тысяч человек, хотя оно было очень разнообразным: индусы, мусульмане, парсы, армяне, португальцы и небольшое количество евреев. Такое смешение создавало "гораздо более сложную колониальную географию", чем в других частях Индии, хотя, конечно, "расовое разделение накладывалось на город, и Запад оставался отличным от Востока". Еврейское присутствие было установлено в XVI веке видным португальским торговцем, но настоящая община утвердилась лишь во второй половине XVIII века, когда в город пришли четыре разные волны мигрантов. Первая из них, которую англичане называли "кастой туземных евреев", а другие евреи - "Бене Исраэль", происходила из пояса между Камбейским заливом и Гоа на западном побережье Индии; вторая состояла из арабских евреев из османских провинций Багдада, Басры и Алеппо; третья - евреев из Кочина с Малабарского побережья; четвертая - персоязычных евреев из Афганистана, Бухары и Мешхеда. Миграция арабских евреев в последние несколько десятилетий XVIII века была вызвана экономическими причинами, и первые багдадцы, приехавшие в Индию, поселились в Сурате - хотя, по словам нашего странствующего раввина, они сохранили духовную и религиозную связь со своей старой родиной. Когда он посетил Бомбей в 1828 году, то обнаружил там несколько арабских евреев, возглавляемых особенно богатым купцом по имени Соломон Якоб; он поселился там в 1795 году и до самой своей смерти в 1834 году оставался заметной фигурой в общественной жизни города. К началу 1830-х годов группа из двадцати-тридцати семей из общего числа евреев в 2 246 человек называла себя "еврейскими купцами из Аравии, проживающими и живущими в Бомбее". Хотя багдадцы составляли меньшинство этой группы (один из путешественников в 1837 году оценил число багдадских евреев в Бомбее в 350 человек), их успехи явно превосходили успехи евреев из других районов Аравии, и со временем всех их арабских единоверцев стали называть багдадскими евреями независимо от того, откуда они приехали. Это было благоприятное время для еврейской общины города: В 1834 году в Бомбей прибыл новый британский губернатор, сэр Роберт Грант. Будучи членом парламента Великобритании, он добился отмены "гражданских ограничений, затрагивающих подданных британского происхождения", и продолжил свою либеральную политику на посту губернатора, что означало, что при нем британцы стали относиться к евреям города более доброжелательно, чем когда-либо ранее.

Сам Дэвид был глубоко привязан к иудаизму. Он был набожным и преданно изучал Талмуд, несмотря на то что бизнес требовал от него многого - эти качества ему удалось привить лишь одному или двум из своих сыновей , хотя он настоял на том, чтобы все они получили всестороннее еврейское образование, и видимость этого, по крайней мере, поддерживалась, пока он был главой семьи. По прибытии в Бомбей он быстро нашел подходящую синагогу и регулярно посещал там общественные богослужения.

Даже когда его внимание было сосредоточено на торговле текстилем и создании сети агентов и торговцев в Индии и за рубежом, он отказался работать в положенный день отдыха. Позже офисы Сассунов закрывались как по воскресеньям, обычным днем отдыха в Бомбее, так и по субботам, еврейским субботам. Со временем, по мере того как Дэвид становился все более состоятельным и все больше вливался в еврейскую общину Бомбея, ее самых образованных и влиятельных членов можно было встретить в его доме по субботам, обсуждающих библейские отрывки, слушающих приглашенного ученого или вместе изучающих религиозные тексты. В 1850-х годах эта группа была организована как "Hebrath Beth David" ("Братство дома Давида"), клуб для обсуждения вопросов, представляющих общий интерес, и укрепления дружеских уз, созданный по образцу групп из старого Багдада. Однако круг общения Давида отнюдь не ограничивался теми, кто разделял его веру. Одним из его ближайших друзей в Бомбее был Джон Уилсон, шотландский христианский миссионер и ученый-востоковед, который впоследствии основал в городе колледж Уилсона. Уилсон увлекался нехристианскими религиями, и одной из его многочисленных книг был трактат о зороастризме, вере городской общины парси. Они познакомились вскоре после приезда Дэвида и стали закадычными друзьями, часто проводя "вечера вместе за изучением Ветхого Завета в оригинале на языке хиндустани с вкраплениями арабского".

Но самые крепкие связи Дэвид всегда поддерживал в собственной семье. К четырем детям, которых Ханна родила ему в Багдаде, Фарха добавила шесть сыновей и четырех дочерей в Бомбее. Вместе они образовали маленькую армию из восьми сыновей и шести дочерей - достаточно, чтобы построить империю. Давид не делал различий между детьми от первого и второго брака и успешно изгнал идею сводных братьев или сестер среди своих четырнадцати детей: Они были одной семьей с одним именем и общей целью - защищать его. Тем не менее, как мы увидим, между этими братьями и сестрами были существенные различия, и разница в возрасте между ними была значительной. Первый из его детей, Мазаль Тов, родился тридцать девять лет назад, чем последний, Мозель. На самом деле, к моменту рождения Мозеля Мазаль Тов умер, а у Абдаллы уже было четверо из пяти детей.

Дэвид уделял большое внимание образованию и интеллектуальному развитию своих детей, лично контролируя его, а также привлекая сыновей к бизнесу с раннего возраста. Образование в Индии приобретало все большее значение; когда в 1813 году хартия EIC была возобновлена, она согласилась выделять больше средств на образование в своем бюджете. Само собой разумеется, английский режим в корне изменил традиционные способы образования и старые практики. В 1815 году было создано Бомбейское образовательное общество для обучения бедных англо-индийских детей, но "не было ни центрального органа, который контролировал бы процесс образования, ни учебников". В начале XIX века в Индию стали прибывать христианские миссионеры и открывать новые школы. К 1830-м годам только в Калькутте несколько тысяч индийцев изучали английский язык. Это произошло в результате решения Томаса Маколея, высокопоставленного британского чиновника, о том, что арабский и санскрит не принесут Индии пользы в долгосрочной перспективе, в результате чего он перевел образование на английский язык. Британия ввела английский в качестве нового официального языка, на котором говорило все большее число индийцев, которые могли общаться со своими правителями, но "это также способствовало увеличению пропасти между ними и массой их соотечественников".

Целью Давида было прежде всего подготовить своих сыновей к успеху в бизнесе, и тяжесть ожиданий и бремя контроля выпали на долю Абдаллы и Элиаса, двух его старших. Еще подростками Давид взял обоих с собой на рынок, чтобы познакомить их с миром торговли и ввести в круг своих знакомых. Абдаллу по меньшей мере дважды отправляли в Багдад, чтобы он совершенствовал свой арабский, встречался с дядями и двоюродными братьями и учился основам торговли на городском базаре. Это было долгое обучение: С подросткового возраста Давид поощрял Абдаллу оттачивать навыки ведения переговоров, знакомиться с новыми торговцами и завязывать отношения, на которые можно было бы положиться в будущем. Если не считать изучения иврита и еврейских рукописей, образование большинства детей Давида шло по английской программе, которую преподавали английские репетиторы, жившие в Индии. Младших отправляли в Англию для завершения обучения, где пятнадцатилетнего Авраама Шалома можно было застать за написанием эссе о Крымской войне (1853-56), когда она разворачивалась. С характерной для британского имперского проекта лояльностью он объяснял, что "причины нынешней войны в том, что Россия хочет распространить свое господство на земли, на которые у нее нет ни малейшего права", и заключал, что Великобритания обязана защищать свою империю и своих союзников, а потому "нынешняя война справедлива и правильна".

Дэвид поощрял своих сыновей к путешествиям, обычно в возрасте пятнадцати лет, чтобы научить их самостоятельности и подготовить к ответственности за различные части семейного бизнеса. Эти экспедиции не должны были вытеснять формальное образование или означать его завершение, но дополнять его. Письмо Дэвида пятнадцатилетнему Сулейману из Гонконга свидетельствует об одновременном участии сына в учебе и бизнесе, а также о том, что его отец внимательно следил за ними даже издалека. После обычного вступительного слова: "Мой дорогой сын Сулейман Дэвид Сассун, да хранит тебя Бог и продлит твою жизнь", Сулеймана упрекали в том, что он не пишет чаще, и ставили под сомнение его прилежание в учебе. "Я не получил вашего письма на прошлой неделе. Сообщи мне в следующем письме, отправился ли ты к мистеру Грэму , чтобы получить репетиторство; если нет, то сообщи мне причину". Только после этого Дэвид приступил к делу. Сулейман написал отцу письмо с просьбой о деньгах и выделении половины сундука опиума для продажи. "О, сын мой, ты забыл, что я создал для тебя специальный фонд с пятью тысячами рупий, так что ты не нуждаешься в моей помощи. Почему ты ищешь частичного вложения в полсундука? С Божьей помощью, к концу года мы сообщим тебе о твоем полном вкладе и надеемся, что ты сможешь использовать свой фонд, чтобы заработать деньги". Месяц спустя Дэвид сообщил Сулейману, что будет присылать отчеты о состоянии фондов (он создал по одному фонду для каждого сына) и что он позволил себе снять деньги из фонда Сулеймана для покупки опиума от его имени, приказав ему "стараться продавать его с выгодой". От другого молодого Сассуна мы узнаем больше об обучении сыновей: "Что касается моего обучения официальному делу, то я очень хорошо продвигаюсь в улучшении своего письма и образования, копируя письма, и я намерен научиться бухгалтерскому делу... каждый день по часу".

Письма Давида к сыновьям свидетельствуют о том, что он был требовательным и строгим отцом, однако его забота об их благополучии сквозит в них. Следующей его заботой всегда было доброе имя семьи - нематериальное, но бесценное достояние, - и это он постоянно вдалбливал своим сыновьям. Он был пунктуален, отвечал на всю корреспонденцию в тот же день и ожидал, что все его сыновья будут придерживаться того же стандарта. Он ненавидел ошибки, особенно дорогостоящие или публичные, и отчитывал своих отпрысков всякий раз, когда они не соответствовали навязанным им принципам. ( Легко представить себе его ужас и ярость при виде объявления, опубликованного в одной из бомбейских газет одним из его сыновей, в котором предлагалось вознаграждение тому, кто найдет и вернет крупную сумму наличных, перепутанных где-то между Бомбеем и Пуной). Его методы работали: На протяжении всей своей карьеры сторонние наблюдатели отмечали спокойный вид его сыновей, их способность внушать доверие собеседникам и подчиненным, а также их умение держать карты при себе. Недаром Джеджибхой заявил, что "главной причиной успеха Дэвида Сассуна было то, как он использовал своих сыновей". Дэвид вызывал почтение у своих детей. Независимо от того, соглашались или не соглашались они с ним в деловых или личных вопросах, их почтение было обязательным. Куда бы он их ни послал, они шли.

В скрупулезном путевом журнале Авраама Шалома описывается путешествие из Кантона в Лондон в 1855 году, когда ему было всего пятнадцать лет, и его сопровождали только мальчики того же возраста. Сначала он добрался до Гонконга, оттуда на корабле Peninsular & Oriental Steam Navigation Company (P & O) до Сингапура, затем до Пенанга, пересек Бенгальский залив за восемь дней и добрался до Цейлона, а затем за двенадцать дней до Адена. В каждом порту он описывал город и его географию, товары и жителей. Из Адена другой пароход доставил его в Суэц, откуда по суше они отправились в Александрию. Предполагалось, что он сделает крюк, чтобы посетить Каир, но его остановила эпидемия холеры, бушевавшая там. Описывая путешествие через пустыню в Шубру, к северу от Каира, он писал:

Каждый фургон по форме напоминает небольшой омнибус, только на двух колесах, дверь находится сзади, шесть пассажиров сидят по трое с каждой стороны, а водитель сидит на ящике впереди. Каждый фургон запряжен двумя мулами и двумя лошадьми, по двое в ряд, лошади впереди. С каждым отрядом из 5 или 6 фургонов едет своего рода курьер, чья обязанность - обеспечить, насколько это возможно, безопасное пересечение пустыни каждой повозкой и каждым пассажиром.

Мои знания арабского языка теперь очень пригодились мне, если говорить об удовольствии. Я преподнес курьеру подарок, или, как это называется на Востоке, бакшиш, и имел удовольствие ехать на его лошади большую часть пути, пока солнце не стало слишком сильным. Должен сказать, что поездка доставила мне огромное удовольствие, особенно на рассвете, когда погода была прохладной и освежающей, и вы можете себе представить, что скакать галопом по открытой пустыне в этот прекрасный час на быстром арабском скакуне было не менее ценно.

Из Каира он отправился на поезде в Александрию, где после короткого пребывания сел на пароход до Марселя через Мальту. Из Марселя он отправился поездом в Париж, где пробыл десять дней и, судя по всему, получил огромное удовольствие. Последний этап его путешествия, в "резиденцию имперской власти и материнскую страну", похоже, стал сравнительно низкой точкой: "За все время моего 50-дневного путешествия через океаны и моря я никогда не чувствовал себя так плохо, как во время пересечения Дуврского пролива".

В путешествии Авраама Шалома слились воедино путешествия, образование и бизнес. Семья занималась торговлей в большинстве стран, которые он посетил, и даже пятнадцатилетнему подростку постоянно приходилось заводить полезные знакомства. Дневник путешествий Ахарона, старшего Авраама Шалома на один год и близнеца Сулеймана, обнаруживает гораздо более авантюрный дух. Ахарон, единственный из сыновей Давида, никогда не занимавшийся бизнесом, писал своей невестке Флоре после посещения Осло в Норвегии, "из страны, где солнце не заходит 3 месяца в году". На острове Магерёйя, одном из самых "экстремальных северных мест обитания на земном шаре", он взобрался с проводником на Северный мыс, добравшись до вершины незадолго до полуночи, чтобы увидеть арктическое солнце в зените.

Относительная скромность экспедиций Абдаллы по сравнению с экспедициями его младших братьев - признак того, что Дэвид начал подниматься по карьерной лестнице среди бизнесменов в Бомбее, медленно, но верно создавая сеть агентов и торговцев в Индии и за ее пределами, которая еще больше возвысит его. Два его старших сына были рядом с ним, помогая ему и обучаясь бизнесу. Это также было ранним признаком глобального характера его амбиций. Независимость и открытость к новым культурам, людям и окружающей среде, которые привили его детям эти поездки, подготовили их к жизни за границей. Дэвид ценил эти качества, которые вскоре ему понадобятся. В Индии распространялись новости о новых возможностях в Китае, и Дэвид видел, как растут прибыли его коллег и конкурентов-парси из компании Jardine Matheson, известных торговцев одним из самых прибыльных товаров девятнадцатого века - опиумом.

Глава

3

. ВОЙНЫ И ВОЗМОЖНОСТИ. 1839-1857

В 1839 году произошло важное событие, изменившее траекторию развития Сассунов: Первая опиумная война. Чтобы понять ее значение, важно взглянуть на этот товар и на то, как он стал играть столь важную роль в бизнесе Сассунов. Противоречивая история опиума вплетена в более чем восьмидесятилетнюю историю династии Сассунов, чей контроль над торговлей опиумом в Индии и Китае к концу XIX века был неразрывно связан с их богатством и влиянием.

Мощное наркотическое средство, на котором было основано столько богатств на Востоке, получают из растения Papaver somniferum, или опийного мака. Самые ранние свидетельства его использования человеком датируются примерно семью тысячами лет назад на местах, разбросанных по всему Средиземноморью. Одурманивающие свойства мака были хорошо известны в Древней Греции и Риме, о них упоминали все - от Гомера до Вергилия. Арабские врачи узнали о нем от греков и назвали его афьюн, в честь греческого опиона. Считается, что арабские торговцы привезли растение из Персии в Западную Индию в восьмом веке. Мягкий климат, богатая почва и обильное орошение благоприятствовали выращиванию этого растения, и со временем опиум стал одной из основных культур на субконтиненте. Сначала его выращивали в основном для местного потребления: например, есть истории о том, как индийские матери использовали маковый порошок, чтобы успокоить десны прорезывающихся зубов у младенцев. Но именно чужаки - голландские купцы - впервые создали торговую связь между западной Индией и Кантоном в Китае в конце семнадцатого века. Португальцы, обосновавшиеся в Западной Индии в XVI веке, быстро последовали их примеру и вскоре отвоевали контроль над торговлей опиумом с Китаем у своих арабских и индийских конкурентов.

Производство опиума было сосредоточено в трех регионах Индии: Бенарес и Патна в Бенгалии и Мальва на западе, и каждый сундук, отправляемый из Индии, носил одно из их названий. Опиум из Мальвы славился своим качеством и стоил в Китае очень дорого. Опиум оценивался и продавался на экспорт поштучно, тщательно упакованным в два слоя сундуком весом 160 фунтов или, если речь шла о сундуке из Мальвы, 140 фунтов. ОПК включился в торговлю в 1708 году, и в течение XVIII века производство росло вместе с его территорией. К 1793 году она стала крупнейшим экспортером опиума в Китай, а ее торговля послужила катализатором британской экспансии в стране в целом. Этому росту отчасти способствовала монополия Компании в Бенгалии, которая давала британским подрядчикам право диктовать цены, заставляя фермеров продавать урожай по низким ценам, а иногда даже в убыток. Эта практика прекратилась в 1799 году, после того как ЕИК решила отменить систему контрактов и управлять своей монополией напрямую.

За первые три десятилетия XIX века площадь земель, отведенных под выращивание опиума в Бенгалии, выросла с двадцати пяти тысяч акров до почти восьмидесяти тысяч, поскольку Компания стремилась увеличить свои доходы, и к 1840 году Бенгалия экспортировала в Китай около пятнадцати тысяч сундуков в год. Торговля опиумом стала богатым источником дохода для ЕИК, составлявшим в среднем около 6 % национального дохода, и превратилась в важный элемент британской меркантильной системы экспорта и импорта из Китая. Опиум стал неотъемлемой частью трехсторонней торговли: британцы пристрастились к чаю (и почувствовали вкус к китайскому шелку), но им нечего было экспортировать в Китай взамен, и опиум заполнил этот торговый пробел. В восточной Индии, где Компания контролировала выращивание и закупку опиума, она позаботилась о том, чтобы Патна и Бенарес были единственными регионами, которые могли производить и экспортировать опиум в Китай. Однако на востоке страны торговцы-парсы, главным из которых был Джамсетджи Джеджибхой, начали конкурировать с Компанией, покупая опиум в Мальве и экспортируя его в Китай через Бомбей. Другим источником конкуренции в то время был опиум из Турции, направлявшийся в Китай. Чтобы противостоять этим вызовам, компания увеличила производство и снизила цены: сундуки из Патны и Бенареса подешевели с 2000 долларов в 1822 году до чуть более 600 долларов к началу 1830-х. В конце следующего десятилетия один американский врач заметил, что мак в Индии выращивают повсюду, а опиум производят так же свободно, как рис. Для фермеров это был просто вопрос прибыли, в зависимости от сезона они выращивали мак, пшеницу или рис.

ОТКРЫТИЕ КИТАЯ

Хотя опиум не был таким основным продуктом питания, как в Индии, он вошел в историю Китая задолго до XIX века. Он был завезен мусульманскими торговцами в восьмом веке, а к семнадцатому веку стал широко употребляться в рекреационных целях. После того как Акт о хартии 1813 года ослабил монополию ЕИК на торговлю в Индии, открылись шлюзы. Число купцов значительно увеличилось, а вместе с ним и объем поставляемого опиума. Транспортировка опиума по-прежнему имела решающее значение для торговли, и многие торговцы, такие как Сассуны, вкладывали деньги в судоходство. В конце 1850-х годов семья приобрела несколько кораблей, чтобы контролировать грузы и обеспечить лояльность капитанов, поскольку они вносили решающий вклад в обеспечение прибыльности торговли. По мере расширения торговли купцы стали использовать клиперы - быстрые узкокорпусные суда, построенные в основном на британских или американских верфях. Благодаря широким парусам они были известны своей скоростью и идеально подходили для перевозки больших партий опиума и чая, а также могли совершать два-три рейса в год до наступления сезона муссонов. Даже самые быстрые клиперы не могли совершить больше этого, поскольку ни один из них не мог противостоять неблагоприятному северо-восточному муссону. Экипажи, состоявшие из "моряков и артиллеристов, готовых пойти на авантюру "смерть или слава" в обмен на высокую прибыль", переправляли грузы из Индии в порты на побережье Китая для распределения внутри страны. К концу 1850-х годов этот "опиумный флот" насчитывал более ста судов.

Поскольку число наркоманов в Китае росло, а положительное сальдо торгового баланса сокращалось, истощая страну серебром - основой ее валюты, - китайцы попытались остановить поток опиума. Их усилиям яростно противостояла Британия, чьи интересы в Китае были настолько тесно связаны с торговлей опиумом, что ее правительство было намерено не только сохранить торговлю, но и расширить ее. По некоторым оценкам, к концу 1830-х годов ежегодные прямые и косвенные поступления в Лондон составляли 2 миллиона фунтов стерлингов в год - достаточно, чтобы попытки Китая подавить опиумный трафик стали поводом для войны. Последняя капля наступила в 1839 года, когда китайский император назначил нового жесткого морского комиссара по имени Линь Цзэсюй. Когда его войска начали конфисковывать опиум в Кантоне и блокировать британские корабли на Жемчужной реке, начались военные действия. ( В одном источнике, написанном два десятилетия спустя, упоминается, что война была спровоцирована захватом сундуков с опиумом, принадлежавших Дэвиду Сассуну, хотя эта история не подтверждена, а учитывая, что доля Сассуна в торговле была меньше, чем у Джардина Мэтисона и других, она кажется сомнительной). В Лондоне Джардин лоббировал правительство, чтобы заставить Китай изменить свою политику. Поскольку это было не под силу Ост-Индской компании, Джардин призвал "британское правительство принять меры для достижения желаемого результата".

Первая опиумная война 1839-42 годов кардинально изменила картину для Китая, Индии и Британии и, косвенно, для мировых торговцев. В начале 1841 года британцы направили в Китай экспедиционные силы и заняли Гонконг. Последующие кампании против слабых китайцев были столь же успешными, и, несмотря на контрнаступление, британцам удалось захватить Нанкин в конце августа 1842 года, положив конец Первой опиумной войне. Китай подписал Нанкинский договор, по которому он уступал Гонконг Великобритании и открывал пять других портов (Шанхай, Кантон, Нинбо, Фучжоу и Амой) на юго-восточном побережье для иностранных купцов. Кроме того, китайцы должны были отменить торговую монополию, наложенную на иностранных торговцев в Кантоне, разрешив иностранным купцам въезд в Китай и торговлю с теми, с кем они пожелают. Другой договор, заключенный в следующем году, предоставил Великобритании статус наибольшего благоприятствования и добавил положения о ее экстерриториальности.

Это было открытие Китая. Как только закончилась война и осела пыль, иностранные фирмы поспешили выйти на этот рынок и воспользоваться его возможностями. Уильям Джардин, стоявший у истоков развития опиумной торговли в Мальве, был также пионером в ее распространении. В 1847 году он создал синдикат с тремя другими бомбейскими фирмами - Р. Ф. Ремингтон; "Колвин, Эйнсли, Кови и Ко"; и "Джамсетджи Джеджибхой", чтобы объединить ресурсы и совместно использовать клипперы (Сассуны не были включены, так как их доля в торговле была незначительной). В том же году в опиумной торговле произошли революционные изменения: Peninsular & Oriental Steam Navigation Company (P & O) начала переправлять опиум из Бомбея в Китай. Компания P & O зародилась, доставляя почту на Пиренейский полуостров и перевозя пассажиров в Средиземноморье, и лишь недавно распространилась дальше на восток. В условиях жесткой конкуренции со стороны действующих перевозчиков, Jardine Matheson & Co. и Apcars (семья армянских переселенцев в Индию), P & O удалось захватить значительную часть опиумной торговли. В то время компания была единственной пароходной компанией в регионе и уже сократила время в пути от Саутгемптона до Калькутты с сорока двух дней до тридцати семи, хотя ее успех отчасти объяснялся совпадением частных и имперских интересов. К 1815 году британцы добились военно-морского господства в Индийском океане и поддерживали пароходство как средство, дополняющее их военную мощь. Компания P & O получала "крупные субсидии на перевозку почты из одного британского колониального порта в другой". Это, в свою очередь, обеспечивало существование большого торгового флота". Новые паровые перевозчики снизили затраты и риск, "малый объем и высокая стоимость опиума сделали его идеальным грузом", и торговля опиумом расцвела. EIC проводила ежемесячные аукционы, а не девять раз в год, и количество экспортируемых сундуков увеличилось с 4 000 в 1839 году до 68 000 к 1857 году, а их общая стоимость составила 8,25 млн фунтов стерлингов (более 750 млн фунтов стерлингов сегодня).

Если у крупных торговцев и был недостаток, то он заключался в Китае. Система агентов там была еще более сложной, чем в Индии, а торговля валютой - еще менее простой. Иностранные купцы, не знающие языка и местных обычаев, были вынуждены полагаться на китайских агентов, известных как компрадоры. Поскольку их роль как посредников была неоспоримой, компрадоры могли заниматься своими частными делами без ведома купцов. " Пока их дела шли хорошо, проблем не возникало, но как только они по тем или иным причинам разорялись, такая система торговли порождала большие проблемы между западными меркантильными домами и китайскими купцами". Дэвид, быстро сообразивший, что Китай станет значительным рынком не только для опиума, но и для других товаров, также быстро увидел преимущества создания более надежного моста в эту страну. В середине 1840-х годов, всего через год или два после окончания войны, он решил отправить Элиаса, своего второго сына, в возрасте двадцати четырех лет, изучить возможности семьи.

Прочесав порты и основные города Китая, доступные для иностранцев, Элиас ненадолго обосновался в Гонконге, а затем перебрался в Шанхай, регулярно отправляя отчеты отцу в Бомбей. Почему Дэвид отправил именно Элиаса, а не его старшего брата Абдаллу, неясно: Элиас, безусловно, был более энергичным и упорным из них двоих, и, похоже, он первым в семье осознал потенциал Китая, но, возможно, Дэвидом двигало и желание держать наследника поближе. В течение следующих нескольких лет Элиас путешествовал из одного порта в другой, устанавливая контакты, узнавая о торговле опиумом, налаживая отношения с китайскими агентами и изучая рынок. К 1845 году он был зарегистрирован как иностранный резидент в Китае, а еще через несколько лет Дэвид открыл свое агентство или направил представителей в каждый из пяти договорных портов. Один из них, Шанхай, стал центром семейного бизнеса, уступая по значимости только Бомбею, и большая часть торговли в Китай и из Китая велась именно оттуда. О вкладе Элиаса и важности Китая для семейного бизнеса говорит тот факт, что, когда в 1852 году компания David Sassoon & Co. официально начала работать в Китае, Элиас и Абдалла были названы двумя ее партнерами.

Поначалу это была небольшая операция, которая находилась в другой лиге, чем у крупных торговцев. В списке экспорта из Бомбея за середину ноября 1854 года имя Сассуна находится в самом низу, с пятью сундуками опиума Мальвы, по сравнению с двумястами двадцатью сундуками опиума Джардина Мэтисона, ниже десятков местных торговцев, от Куверджи Хормусджи до Гуннесдасса Крастнаджи. ( В списке импорта мы видим, что Дэвид ввозит шелк, сахар, медь, жемчуг и мускатный орех). Именно в это время Давид захватил инициативу, предприняв ряд новаторских мер, чтобы составить конкуренцию хорошо зарекомендовавшим себя фирмам и завоевать большую долю этого прибыльного рынка. По его указанию были сделаны предложения поставщикам в Индии; им предложили более высокие авансы и даже установили связи с торговцами за пределами Китая, в основном в Персии, чтобы Сассуны, а не их конкуренты, всегда были их основным клиентом. Тем временем Элиас путешествовал по Китаю в поисках новых клиентов и вел прямые переговоры с компрадорами. Торговля процветала, и с тех пор и вплоть до Первой мировой войны опиум занимал важное место в глобальном торговом портфеле Сассунов и вносил существенный вклад в их прибыль, особенно в течение трех десятилетий с 1860 по 1890 год, о чем свидетельствует его значимость в письмах семьи и в немногих сохранившихся в архивах бухгалтерских книгах.

Расширение торговли опиумом дало возможность и побудило Сассунов развиваться в новых сферах бизнеса, и через некоторое время после появления пароходов компании P&O они попытались последовать их примеру. Грузы, перевозимые по морю в ту эпоху, часто пропадали из-за шторма или кораблекрушения, что снижало прибыль торговцев, но Дэвид и его сыновья считали, что в этом также виновато неадекватное или безответственное управление на борту судов, а бессистемный способ хранения товаров усугублял пожар или повреждение водой. По мере расширения географии бизнеса и увеличения количества товаров, которыми они торговали, они начали вкладывать деньги в пароходы, либо как владельцы, либо как прямые акционеры, чтобы осуществлять больший контроль над их управлением. Издававшаяся в Шанхае газета North-China Herald дает хорошее представление о том, в какой степени предприятие Сассуна было связано с судоходством в последующие десятилетия: Каждый день в азиатские гавани входили и выходили корабли с товарами, принадлежавшими бизнес-империи Сассунов. Пароходы были не только средством торговли, но и активами, которые можно было продать, если бизнес шел на спад или у судна возникали проблемы с эксплуатацией, и семейная переписка изобилует примерами проблем и дилемм, с которыми сталкивались судовладельцы. В одном из таких случаев можно увидеть, как они решают, ремонтировать ли поврежденный пароход или продать его: Стоимость работ и запасных частей была значительной, и при принятии решения необходимо было учитывать время, в течение которого судно будет непригодно для эксплуатации, но вал и поршни судна были в хорошем состоянии, и после ремонта, согласно результатам осмотра экспертом, оно будет работать на меньшем количестве угля.

Различные офисы Сассуна уделяли особое внимание капитанам пароходов, которых они нанимали, хорошо их узнавая и предлагая финансовые поощрения за хорошую работу. В одном из писем говорится о подарке капитану Брауну пяти ящиков опиума из Патны в качестве вознаграждения за прибыль, полученную от перевозки опиума. В другом, от другого капитана Сассуну Дэвиду (С.Д.), говорится: "В мире нет человека, с которым я предпочел бы быть связанным в любых спекуляциях, чем с вами. Во-первых, потому что я в глубоком долгу перед миссис Сассун и вами за вашу огромную доброту, когда мы прибыли в Шанхай бездомными скитальцами. Во-вторых, все, к чему вы прикасаетесь, превращается в золото".

БЕЛОЕ ЗОЛОТО

В то время как напряженность между иностранными купцами и имперскими властями в Китае достигла пика к концу 1830-х годов, бизнес в Бомбее развивался. В эти годы в Индии зарождался современный капитализм: торговцы и агенты стали предлагать "авансы для поощрения выращивания и обеспечения поставок товаров", особенно хлопка и опиума, на экспорт. Индия завоевывала английский рынок хлопка, привыкший к американским товарам, и львиная доля товаров, поступавших из Индии в Ливерпуль, проходила через Бомбей. Международная торговля расцветала, и в результате число европейских и иностранных фирм в Индии увеличилось. Объединив свои ресурсы, эти фирмы смогли увеличить свою долю экспортных прибылей за счет местных компаний. В 1851 году были созданы акционерные общества и начата регистрация компаний; в течение десятилетия в Бомбее было открыто шестьдесят компаний в различных областях - от банковского дела до страхования, от хлопкоочистительных заводов до судоходства. Банковская и агентская системы процветали параллельно, поощряя рост инвестиций и стимулируя оживленную торговлю. В некоторых частях страны торговля выросла более чем на 50 %, а в таких регионах, как Синд (ныне часть Пакистана), торговцы вкладывали огромные средства, чтобы удовлетворить растущий спрос на такие товары, как индиго, шерсть, соль, хлопок и опиум. Европейские и иностранные дома в Бомбее были главными движущими силами в определении направления торговли.

Дэвид начал этот период с экспорта текстиля, в основном британского производства, в Персию, Ирак и другие страны Персидского залива, а также с импорта местных товаров из Персидского залива для продажи в Индии. Поначалу его стратегия отличалась осторожностью: начинать с малого, собирать как можно больше информации и медленно выходить на новые рынки или торговать новыми товарами. В то время индийский хлопок не был известен своим качеством, и он не спешил входить в бизнес. В этом он убедился, увидев резкий рост спроса на индийский хлопок, последовавший за слабым урожаем в Соединенных Штатах. Влиятельные торговые круги, такие как Манчестерская торговая палата, уже признавали, что Индия может вытеснить Америку как важнейший источник "белого золота", но до эпохи пара высокие транспортные расходы делали индийский хлопок менее привлекательным. В 1850-х годах Сассуны смогли добавить к своему бизнесу китайский (и даже японский) хлопок, хотя они считали, что китайские товары, особенно из Шанхая, не могут конкурировать по качеству с индийскими аналогами, и правильно предвидели резкое снижение цен на них. Прибыль была налицо, хотя Дэвиду приходилось сталкиваться с трудностями работы с брокерами и агентами в Индии и других частях света, с обманом и расхождениями при взвешивании грузов хлопка, а также с неоформившимся состоянием хлопкового производства в Индии. Несмотря на инвестиции в паровой транспорт, судоходство на протяжении всего столетия оставалось непреодолимой проблемой: Затонувшие или поврежденные корабли часто приводили к серьезным убыткам и увеличивали стоимость морского страхования.

Пожалуй, самый главный вопрос, стоявший перед индийскими торговцами хлопком, заключался в том, стоит ли импортировать в Индию оборудование, чтобы не отправлять сырье в Британию, а затем снова импортировать готовую продукцию для продажи. Этот вопрос был тесно связан с колониальной политикой Великобритании, которая склонна была рассматривать Индию как служанку британской экономики: источник сырья для британских производителей и огромный рынок для британских товаров. Производители текстиля в таких городах, как Ливерпуль, лоббировали против разрешения экспорта машин в Индию, поскольку это негативно сказалось бы на их экспорте; им противостояло лобби производителей машин. Последнее в конечном итоге одержало победу, поскольку свободная торговля все больше овладевала британским политическим воображением. Премьер-министр Роберт Пил выступал против ограничений на экспорт, считая, что они нарушают принцип свободной торговли, и после нескольких лет обсуждений в парламенте в 1843 году Индии было разрешено импортировать машины. К следующему десятилетию, по мере того как совершенствовался транспорт и развивались институты, способствующие развитию промышленности, - от банковских и страховых учреждений до введения юридической концепции ограниченной ответственности, - Индия обрела инфраструктуру для поддержки производства. Сассуны, по-прежнему осторожные, не были первыми, кто импортировал машины, но и далеко не последними. К 1880-м годам семья владела большим количеством хлопковых фабрик, чем любая другая в Бомбее, а когда в середине 1850-х годов предприниматели-парси начали индустриализацию хлопчатобумажной текстильной промышленности, Элиас Сассун был назначен членом правления одной из первых фабрик.

Бизнес развивался. К тому времени Дэвид уже добавил в свой портфель товаров чай и шелк - два товара, которые экспортировал Китай (хотя и в меньших масштабах, чем опиум и хлопок), а теперь занялся рисом и страхованием. Он видел, какие огромные комиссионные могли заработать агенты, содействуя торговле, и это тоже вошло в его репертуар. Привлекательность была очевидна: агенты платили грузоотправителю от половины до двух третей оценочной стоимости товара, который считался собственностью грузоотправителя до тех пор, пока не был продан. Если товар продавался с убытком, грузоотправитель должен был возместить агенту часть расходов. Другими словами, большую часть риска по сделке нес грузоотправитель, а не агент.

К этому моменту Дэвид уже не был одиноким торговцем. Его третий сын, Сассун Дэвид (С.Д.), который был первым Сассуном, родившимся в Бомбее в 1832 году, присоединился к двум своим старшим братьям в бизнесе. Филиалы, называемые домами, такие как Дом Бомбея или Дом Шанхая, открывались вдоль китайского побережья, еще один планировался в Калькутте, и четвертый сын Дэвида, Рубен, проходил обучение, чтобы управлять одним из них. Разнообразие мест, где семья вела бизнес, и ассортимент товаров, которые они покупали и продавали, неизбежно приводили к созданию сложной торговой системы, эффективность которой зависела от одного фундаментального принципа: доверия к тем, с кем они торговали. Из опыта жизни своей семьи в Багдаде Дэвид знал, как необходимо выстраивать прочные и долговременные отношения с торговцами на многочисленных маршрутах и собирать точную информацию. Без надежных торговцев поставки товаров могли быть скудными и ненадежными. Дэвид помогал таким торговцам, где только мог, но не давал взаймы - Сассуны никогда не были банкирами. Сообщив одному из своих сыновей, что торговец, с которым они оба имели дело, попросил у него кредит на восемь месяцев, он прямо сказал: "Я не ответил ему, поскольку не заинтересован в том, чтобы ввязываться в подобные обязательства, так как они чаще всего заканчиваются трениями". Свидетельством тому служат бухгалтерские книги семьи той эпохи. В семейном архиве Национальной библиотеки в Иерусалиме хранится множество таких бухгалтерских книг, каждая из которых заполнена бесчисленными сделками, растущими по объему и разнообразию и ведущимися из филиалов на все больших территориях Востока, по мере того как компания Дэвида становилась одним из ведущих торговых домов Бомбея.

В бухгалтерских книгах можно обнаружить еще одно фирменное начинание Сассуна: лантропию phi . Четверть процента от каждой сделки взималась в качестве расходов, подобно тому, как морские налоги, офисные сборы (для клерков) и бухгалтерские сборы, скажем, взимались с сундука опиума. Каждая контора оплачивала эти расходы, и в итоге получалась чистая цифра. Благотворительный сбор (в бухгалтерских книгах использовалось ивритское tzedakah или mitzvah) добавлялся независимо от того, была ли торговля прибыльной. Но такая щедрость была не лишена своих преимуществ. Помимо престижа, полученного благодаря публичным актам благотворительности, которые финансировались за счет этой надбавки, школа, которую Дэвид открыл в Бомбее для мальчиков, изучавших светские и религиозные дисциплины, также служила резервом, из которого образованные, талантливые молодые люди могли быть приняты на работу в фирму. Некоторые из них продолжали работать в других компаниях или открывали свои собственные, но связь со своим благодетелем никогда не забывалась. Аналогичная школа была основана для девочек, а третья, известная как Промышленно-реформаторское учреждение Дэвида Сассуна, - для несовершеннолетних из неблагополучных семей, в том числе бывших заключенных, для обучения таким профессиям, как плотницкое дело или металлообработка. В совет каждого учреждения входили один или два его сына, а также два или три британца, живущих в Индии, и как минимум один или два индийца из числа торговцев. Следуя своей вере, Дэвид добивался закрытия исправительных заведений по субботам и воскресеньям, но правительство Бомбея отклонило его просьбу, поскольку "это было бы явно невыгодно для воспитанников заведения, а также не способствовало бы поддержанию дисциплины". В разной степени и с разным акцентом все крупные купеческие семьи Бомбея участвовали в подобных филантропических проектах, и Сассунов можно увидеть смешивающимися, а иногда и сотрудничающими с династией, чья звезда со временем затмит их собственную. Джамсетджи Тата, промышленник-первопроходец, занимался хлопковым и опиумным бизнесом, и он тоже щедро жертвовал на образовательные цели, особенно для девочек, а также на проекты в области здравоохранения. Спустя годы, осознав важность памятников династиям, Сассуны даже внесли свой вклад в возведение в Бомбее памятника Джамсетджи Тата, названного Мемориалом Дж. Н. Тата. Филантропическая деятельность семьи охватывала различные сферы: Дэвид и двое его сыновей были одними из подписчиков Агро-садоводческого общества Западной Индии, и он сделал пожертвование на общее благоустройство садов Виктории в Бомбее.

СТАТЬ БРИТАНЦЕМ

Известность Дэвида в Бомбее и за его пределами росла вместе с его бизнесом и филантропией. Как купец, он олицетворял дух промышленной революции и свободной торговли, а в общественной роли, которую он играл в Бомбее, он воплощал распространение британских убеждений и идей по всем колониальным владениям империи. Его интересы полностью совпадали с интересами британской империи, особенно в Китае, и можно найти несколько более ярких иллюстраций этой динамики, чем финансовый вклад, сделанный им в большую декоративную табличку, подаренную капитану Джону Далримплу Хэю в 1850 году за его заслуги в торговле в Китае во время Опиумной войны. Три года спустя Дэвид получил гражданство в знак признания его заслуг перед Британской империей и принес присягу на верность королеве:

Я, Дэвид Сассун из Бомбея, еврей-купец, клянусь, что буду верен и предан суверену Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии и зависимых от него территорий, а также буду верен и предан Ост-Индской компании.

Тридцатый [sic] день сентября 1853 года.

Спустя двадцать лет после приезда в Бомбей он так и не выучил английский язык настолько, чтобы подписать свое имя. Он подписывался на иврите. Несмотря на свою принадлежность к британцам и лояльность к их империи, даже когда он начал посещать церемонии, на которых британские чиновники восхваляли его щедрость, он неизменно отвечал на своем родном арабском языке.

Поразительно, как быстро взошла его звезда, как только он стал успешным торговцем, и как быстро он погрузился в общественные дела. К 1850-м годам церемонии проходили быстро и густо. Бомбейский альманах за 1853 год назвал его одним из шести "купцов-евреев" в городе; два года спустя он был включен в список "судей Ее Величества, проживающих в Бомбее и имеющих право действовать в качестве судей города Бомбей и островов Бомбей и Колаба". Путешественник, побывавший в Бомбее, описывал его как внушительного человека, выше многих в городе, неизменно в безупречной арабской одежде и излучающего достоинство и уверенность в своей речи. Один британский чиновник, который на протяжении долгой карьеры занимал многие высокие посты в администрации Индии и подружился с Дэвидом, вспоминал:

Среди людей с оригинальным характером выделялся Дэвид Сассун, еврей.... Он сколотил большое состояние на торговле, и его фирма стала одной из самых богатых в Британской Индии. При закладке первого камня [больницы Сассуна в Пуне главный комиссар] сэр Бартл Фрер обратился к нему в подходящих выражениях, на что он ответил чтением короткого обращения на арабском языке. Он был уже в преклонных годах, и его серьезный взгляд, властная фигура, богатый тюрбан и струящиеся одежды создавали картину, достойную внимания.

Было бы неверно полагать, что репутация Дэвида полностью оградила его от самых древних предрассудков. Антисемитизм был отнюдь не редкостью в британском обществе, и уважаемые еврейские бизнесмены могли столкнуться с ним даже тогда, когда их превозносили за их достижения. Когда в 1851 году Аллен приобрел новый дом, газета "Индиан мейл" сообщила: "Красный дом в Бомбее, княжеский особняк сэра Чарльза Форбса, в котором впоследствии жили несколько партнеров его фирмы, пущен с молотка. Его приобрел еврейский банкир мистер [Дэвид] Сассун". Это был неуместный промах - как уже говорилось, Дэвид не был банкиром - и он свидетельствует о пристальном внимании, которое он и его семья испытывали в Бомбее. Будучи одновременно евреями и выходцами из арабского мира, они почти неизбежно становились диковинкой для британцев. Одна из газет, описывая прием пяти "еврейских девочек" в английскую школу в Бомбее, отметила: "Они отбросили костюмы своей страны; все явились без одежды, а некоторые из них были одеты как английские девушки". Три девочки были родственницами Дэвида, о котором писали как о "просвещенном человеке, который уже некоторое время прилагает все усилия для распространения интеллектуального совершенствования и общего образования среди своей расы". Другая газета прокомментировала "движение" среди евреев Бомбея под руководством Давида, направленное на преодоление "восточного обычая изолировать своих женщин и позволять им оставаться даже без зачатков образования". Однако в целом город приветствовал Сассунов и евреев в целом, и эта терпимость проявилась в 1870-х годах, когда в Бомбее начало работать трамвайное сообщение и были сделаны специальные уступки для евреев в субботу, чтобы они могли не использовать деньги. Соблюдающие традиции евреи могли заранее приобрести купон, на котором было написано: "Только для евреев, доступных на трамвайных маршрутах (только по субботам и еврейским праздникам)", который необходимо передать кондуктору трамвая, который выдаст вместо него билет".

Спустя чуть более десяти лет после окончания Первой опиумной войны этот конфликт нашел свое отражение в другом изоляционистском королевстве: Японии. К 1840-м годам Соединенные Штаты вынашивали экспансионистские амбиции, особенно в Тихом океане, подпитываемые потребностью в новых экономических возможностях. Американский империализм в 1840-1850-х годах принял форму морской экспансии в Тихом океане. В июле 1853 года флот американских военных кораблей под командованием коммодора Перри вошел в Токийский залив и потребовал от японцев открыть свои порты для иностранцев. В марте следующего года Япония подписала Канагавский договор (расположенный в Йокогаме), положив конец двум векам изоляции. Дэвид действовал быстро: Его фирма одной из первых вошла в Японию, и они быстро сосредоточили свой бизнес в портах Нагасаки и Кобе, а затем и в Йокогаме. Это начинание соответствовало одному из его главных правил - диверсифицировать источники импорта и расширять торговые маршруты, - модель, созданная во время экспансии, последовавшей за Первой опиумной войной.

После периода стабильности ситуация в Китае вновь стала напряженной. В то время как суверенитет Китая был подорван внешним вмешательством, в дюжине его провинций бушевали гражданские войны, что еще больше снижало его военный потенциал. Китайцы покупали недостаточно британских товаров или, точнее, были слишком бедны, чтобы приобретать их, что привело к изменению торгового баланса в пользу Китая. Британцы стремились расширить свои торговые права в Китае и легализовать потребление опиума, так как правительство хотело избежать впечатления, что оно поощряет крупномасштабную торговлю запрещенным веществом. Такая возможность представилась в конце 1856 года, когда китайские чиновники взяли на абордаж судно "Эрроу", зарегистрированное в Кантоне, и арестовали нескольких членов его экипажа. Утверждается, что на самом деле это было пиратское судно, принадлежавшее китайцам, но в любом случае его реквизиция была расценена британцами как грубое нарушение обязательного соглашения и достаточный повод для начала военных действий. Началась Вторая опиумная война, также называемая "Войной стрел". Франция, надеясь получить некоторые права в Китае, присоединилась к Британии, усугубив военный дисбаланс. В июне 1858 года был подписан Тяньцзиньский договор, открывший несколько новых портов для западной торговли и гарантировавший право иностранцев проживать в этих портах и путешествовать по внутренним районам Китая, а также свободу передвижения миссионеров. Несмотря на это, Вторая опиумная война продолжалась до Пекинского договора 1860 года, но в Тяньцине Китай легализовал потребление опиума, что открыло путь к резкому росту его производства и импорта. Вопрос о том, действительно ли легализация привела к "ощутимому росту потребления опиума", является спорным, но намерения, лежащие в основе договора, - нет. Британский посол в Пекине позже признался в парламенте: "Мы вынудили китайское правительство заключить договор, разрешающий их подданным принимать опиум". Соответственно, с 1858 года опиумный бизнес переживал бум, и налоговые поступления британцев и купцов в Индии значительно возросли, превратив Бомбей в один из крупнейших торговых и промышленных центров не только на субконтиненте, но и на всем земном шаре. В 1860 году опиум стал самым ценным товаром в мире и оставался таковым на протяжении четверти века. Независимо от того, был ли опиум, как это часто представляется сегодня, инструментом, безжалостно используемым британцами для одурманивания и ослабления нации, важно помнить, что он был легален в США и Европе - включен в еженедельный список товаров журнала The Economist - до 1916 года, после чего для его покупки в Великобритании требовался рецепт врача. Один высокопоставленный британский чиновник подвел итог размышлениям той эпохи: "Я не вижу причин, по которым доходы, получаемые Индией от опиума, должны считаться более сомнительными, чем доходы, получаемые Англией от джина и табака".

Триумф британских имперских мускулов в Китае совпал с моментом глубокой слабости в Индии: восстанием 1857 года. Гнойное недовольство бенгальских войск, возмущение узурпацией индуистских княжеских земель и деятельность миссионеров вызвали серию мятежей и протестов против иностранного влияния в Бенгалии. Они распространились по всему востоку страны, и на некоторое время британский контроль над самым ценным владением стал казаться неопределенным. Чтобы подавить восстание, британские войска "развязали беспорядочный террор, опустошая сельскую местность и беспорядочно убивая" , а между восстанием и возмездием были разграблены Дели и Лакхнау. Восстание было подавлено, но оно ознаменовало конец раджа Компании. Акт о правительстве Индии 1858 года передал все территории и полномочия Ост-Индской компании короне, назначил государственного секретаря по делам Индии в британском кабинете министров для надзора за индийскими делами и учредил индийскую гражданскую службу для управления ими. Вершиной этой новой системы стал генерал-губернатор или вице-король, назначаемый британским правителем, чтобы править самовластно, отвергая любые возможности представительного правления в Индии.

Бомбей находился далеко от эпицентра восстания и был несколько огражден от него, поэтому Давид и его семья по большей части оставались сторонними наблюдателями одного из самых бурных эпизодов за три века участия Великобритании в жизни Индии. Согласно журналистскому отчету, Дэвид, будучи главой еврейской общины в Бомбее, обратился к губернатору, "предложив услуги всей еврейской общины", и тем самым побудил другие общины города проявить солидарность с британцами. После восстания он сделал взнос в фонд помощи вдовам и сиротам, которых оно породило. Дэвид присягнул на верность стране, в которую никогда не ступала его нога и на языке которой он не говорил, но она дала убежище ему и его семье, и его судьба была полностью связана с ней. Кажется, что события 1857-58 годов только укрепили эту приверженность. Становление Сассунов как серьезных мировых торговцев совпало с возведением "свободной торговли" в ранг основополагающего принципа и центрального направления политики Великобритании. В этот период интересы Сассунов и Британской империи совпали, и это удачное совпадение идеологии и деловой активности Сассунов будет служить им на благо более полувека.

Глава 4. ОТСОЕДИНЕНИЕ. 1858-1864

Большая часть торжеств в Бомбее по случаю перехода власти от Ост-Индской компании к Британской короне состоялась не в резиденции уходящего губернатора лорда Элфинстоуна, а в резиденции "одного из торговых принцев Бомбея". Газета "Иллюстрированные лондонские новости" восхваляла великолепие праздника: "Понедельник, 28 февраля 1859 года, надолго запомнится элите Бомбея грандиозным развлечением, устроенным мистером Дэвидом Сассуном, известным богатым евреем-торговцем из Бомбея и Китая, в честь вступления в должность правительства Индии ее милостивого величества королевы Виктории". Вечеринка проходила в новом доме Дэвида, и на ней присутствовало пятьсот гостей. К концу 1858 года Дэвид Сассун почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы начать выставлять напоказ свое богатство, и приобрел большой дом в Байкулле, одном из самых богатых районов Бомбея, назвав его Сан-Суси (в переводе с французского - "Без забот") в честь летнего дворца, построенного Фридрихом Великим в Потсдаме около 1745 года. Дворец Фридриха был "построен по образцу итальянского палаццо эпохи Возрождения" и задумывался как убежище для короля от требований берлинского двора. На самом деле дом в Бомбее "был больше похож на персидскую фантазию, чем на Потсдам", а его "звон фонтанов сливался с болтовней зеленых попугаев на баньяновых деревьях". Его целью также не был отдых, а скорее развлечение и произведение впечатления на высокопоставленных британских чиновников и элиту города. Учитывая его приверженность иудаизму, он построил специальную комнату, которая была наполнена мешками с провизией и утварью. " Она использовалась накануне Песаха для выпечки мацы или пресного хлеба, который ели в течение восьми дней праздника".

Дом Дэвида Сассуна в Бомбее, Сан-Суси, украшенный для "грандиозного развлечения" в 1859 году.

Ворота особняка были украшены английской короной, окруженной флагами и знаменами праздника, а его сады были блестяще освещены. Символизм не остался незамеченным. " Похвалив мистера Сассуна за великолепие развлечения, его светлость, упомянув о том времени, когда высказывались опасения по поводу лояльности части жителей Бомбея, сказал, что тогда он имел счастье обнаружить, что еврейская община занимает первое место в рядах лояльных". Спустя три десятилетия после своего унизительного бегства из Багдада Давид оказался одним из грандов своего нового дома, которого не преследовали, а чествовали за его лояльность и богатство. Раввин из Палестины, посетивший Бомбей в том же году, повторил описание The Illustrated London News:

У всей [еврейской] общины Бомбея есть один принц, который является главой над всеми. Это аристократ, самый праведный из людей, одновременно богатый и праведный, старый и почитаемый, щедрый и филантропический... а именно шейх Дэвид Сассун Салех.

Его одежды длинны и широки, на голове у него большой тюрбан, точно такой же, как в городе Багдаде, а над ним витают чистота и слава.

Дом в Бомбее стоит и по сей день, переоборудованный под крупный медицинский центр Masina Hospital. Очевидные следы Сассунов теперь немногочисленны, но наблюдательный посетитель может заметить семейный герб с еврейскими и латинскими девизами (подробнее об этом позже) в центре замысловатой лестницы, сделанной из дуба, специально привезенного из Англии, которая соединяет два этажа здания. В саду были построены новые здания, но дом стоит до сих пор, и можно выглянуть с балкона и представить себе большой сад, где в то время проводились многочисленные вечеринки.

Легче найти изумительный голубой экстерьер синагоги, которую Давид построил неподалеку. Надпись внутри синагоги Маген Давид в Байкулле гласит, что "этот молитвенный дом был возведен за счет Давида Сассуна и завершен в 1861 году". Здание было отремонтировано и расширено внуком, Джейкобом Сассуном, в 1910 году, а в 2019 году восстановлено индийским правительством до прежнего великолепия. Сегодня синагога по-прежнему служит небольшой еврейской общине, проживающей в Мумбаи. Синагога, величественный дом и вечеринки, устраиваемые в нем, служили цели более важной, чем простая помпезность. Прекрасно понимая фундаментальную взаимосвязь между политикой и бизнесом, Дэвид использовал статус, который они отражали и обеспечивали, для лоббирования интересов своей фирмы перед британскими властями (и ключевыми лицами, принимающими решения в других регионах). Когда через шесть недель после вечеринки тарифы на импорт были внезапно повышены, чтобы увеличить доходы индийского правительства, Дэвид был одним из шести лоббистов, которые представляли меркантильное сообщество Бомбея перед новым губернатором города, призывая вернуться к старым тарифам или хотя бы сделать послабления для товаров, уже находящихся в пути или прибывших в порт. В этом случае влияние Дэвида было отклонено - мольбы купцов были отвергнуты, но роль, которую он взял на себя, переплетая политику и экономику в защиту интересов, как специфических для его фирмы, так и общих для купцов его города, была той, которую он будет играть снова и снова. Тарифы, колебания курсов валют и морские перевозки становились все более важными для Дэвида по мере расширения семейной фирмы, как в плане открытия новых филиалов, так и в плане торговли новыми товарами. То же самое происходило и с его сыновьями. Абдалла был рядом с отцом в Бомбее, организовывая расширение и налаживая отношения с торговцами и агентами посредством бесконечной переписки. Элиас остался в Китае, расширяя сеть поставщиков опиума и розничных торговцев, которые менее чем за два десятилетия превратили семью из новичков в крупных игроков в торговле. Не менее эффективно Дэвид устроил Сассуна Дэвида (С.Д.), своего третьего сына и первого от второго брака. С.Д. был интересным персонажем. Как и все сыновья Дэвида, он был отправлен за границу на стажировку - в его случае в Багдад, где его познакомили с женщиной, на которой он должен был жениться, а затем в Шанхай. В 1858 году, в возрасте двадцати шести лет, он стал первым членом семьи Сассунов, переехавшим в Лондон, создав третий центр в сети компании. Лондон был не только столицей Британской империи, но и стал финансовым центром мира, и семье было необходимо присутствие в нем.

В отличие от своих братьев, С.Д. любил природу, собирал книги и погрузился в изучение Талмуда. Наблюдатели считали его "пионером Дома Сассун в Англии" и тем, кто заложил основу для последующего успеха его братьев и сестер. Высокий и худой, он не отличался таким крепким здоровьем, как его братья. Его считали мечтателем и интровертом - противоположностью своему брату Рубену, - хотя он был трудолюбив. Он любил писать и редактировал первое в Бомбее периодическое издание на еврейском диалекте багдади, демонстрируя журналистские наклонности, которые однажды унаследует его дочь. В Лондоне он установил ровные отношения с ланкастерскими промышленниками, жаждавшими покупать хлопок-сырец и продавать взамен текстиль, и компаниями, базирующимися в лондонском финансовом районе Сити, заинтересованными в поставках чая, шелка и металлов, а также завязал связи с британскими политиками и представителями аристократии. Отзыв С.Д. из Шанхая и отправка его в Лондон оказались мастерским ходом со стороны Дэвида. В течение следующего десятилетия бизнес в Лондоне расширился настолько, что Рубен, который в то время был учеником в Китае, был отправлен на сайт , чтобы помочь справиться с огромным количеством сделок. Интуиция, а также необходимость сбора информации побудили его отправить Элиаса в Китай, а затем отправить С.Д. в Англию. Младший брат Рубена Сулейман последовал за своими братьями и сестрами в Гонконг и Шанхай, но так и не отправился на запад. В этом он был необычен.

Историк Сугата Бозе заявляет: "За единственным исключением Сассунов, ни один из азиатских капиталистов-посредников не смог пробиться на арену высоких финансов в колониальную эпоху". Он утверждает, что в отличие от большинства индийских, китайских и багдадских еврейских капиталистов, которые стремились в основном контролировать базарную экономику Индийского океана, только Сассуны "смогли проникнуть в эшелоны высших финансов в Лондоне, начиная с середины 1850-х годов". Дэвид также мудро менял своих сыновей местами, делая братьев взаимозаменяемыми, что позволяло всем им как семье реагировать в полную силу в кризисные времена. В течение следующих трех десятилетий большинство сыновей Дэвида и их семей перебрались в Англию. Его внукам будет неинтересно жить в Индии или Китае, а прямая связь с багдадскими корнями и языком будет прервана. Дэвид не мог этого предсказать, но он сам привел процесс в движение. В 1861 году он профинансировал для С.Д. приобретение поместья в Суррее, в семнадцати милях от Лондона, стоимостью 48 500 фунтов стерлингов (около 5 миллионов фунтов стерлингов сегодня). Эшли-Парк, как называли это поместье, на десятилетия вперед станет одним из самых заметных символов богатства семьи и ее меняющихся устремлений.

ТОРГОВЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ

Первая половина 1860-х годов стала для бизнеса Дэвида периодом интенсивного развития. После легализации потребления опиума в Китае британцы стремились получить как можно больше доходов от продажи наркотика. Правительство Индии решало, сколько опиума поставлять на рынок и сколько земли отводить под его выращивание. Если правительство обнаруживало спад производства, оно повышало цену на опий-сырец, чтобы стимулировать его. Во второй половине XIX века опиум был самым ценным импортом в Шанхай: в 1865 году его стоимость составила около 16,4 миллиона таэлей (около 1,7 миллиона фунтов стерлингов или 8,5 миллиона долларов в то время). По мере того как опиум становился все более распространенным в Китае, он стал использоваться китайскими лавочниками в качестве валюты и платежного средства.

Утверждают, что "без наркотиков, возможно, не было бы Британской империи". Конечно, число имперских подданных, вовлеченных в торговлю, росло и росло. Поскольку торговцы в Бомбее и Калькутте стремились получить большую долю прибыли, все больше фирм вслед за Сассунами предлагали фермерам ежегодные денежные авансы, чтобы обеспечить стабильные поставки. К 1860-м годам по всей стране мак выращивали примерно 1,5 миллиона мелких крестьянских хозяйств, которые доставляли сырой урожай в ближайший государственный офис. Работа была тяжелой, а безопасность, которую обеспечивали авансы, не означала, что крестьяне не подвергались эксплуатации. Недавнее эмпирическое исследование показало, что многие "крестьяне производили опиум себе в убыток" и продолжали заниматься этим "не приносящим дохода делом" из-за отсутствия альтернатив. Как только они соглашались на авансы, предлагаемые торговцами и правительством, они "попадали в паутину договорных обязательств, из которой было трудно выбраться". Некоторые авторы подчеркивают важность опиума для индийского крестьянства и его вклад в сельское хозяйство. " Истинные преимущества выращивания мака заключались не в чрезмерных денежных прибылях, а в безопасности и снижении рисков в обмен на четырех-пятимесячную работу, требующую больших усилий".

Когда спрос и конкуренция на индийский опиум возросли, Сассуны даже обратили внимание на зарубежные страны, чтобы разнообразить свою цепочку поставок, дополнив торговлю опиумом из Мальвы и Патны его персидскими и турецкими аналогами. В письме из Пуны в Бушир (город, куда семья бежала из Багдада и где прожила год до переезда в Бомбей) Абдалла жаловался одному из служащих, что цены на персидский опиум низкие и что китайцы предпочитают индийские товары. Ежегодный отчет Бомбейской торговой палаты подтвердил, что в порт прибыла только одна значительная партия персидского опиума, и то через Сингапур. В отчете указывалось, что "господа Д. Сассун, сыновья и Ко до сих пор были главными отправителями". В последующие десятилетия, когда спрос еще больше возрос, персидский опиум стали продавать по всему Китаю.

Продажа опиума в Китай требовала глубокого знания рисков, связанных с валютными операциями, особенно с особенностями серебра. Китайцы настаивали на оплате серебром, и процветание страны в XVII веке было отчасти обусловлено его притоком. Для иностранных торговцев все усложняла так называемая биметаллическая денежная система Китая, в которой использовалось как серебро (в виде слитков, называемых сичи), так и медь (круглые монеты с квадратными отверстиями). Это означало, что стоимость единой валюты была привязана к двум разным металлам, цены на которые колебались - иногда очень сильно - и объем денежной массы зависел от их наличия. Хотя теоретически существовал фиксированный обменный курс между серебром и медью, на практике его диктовал рынок, что затрудняло оценку рисков для торговцев. Конкуренция со стороны серебряных долларов, которые были введены в Китае в XVII веке и получили широкое признание, и возрождение бумажных денег в XIX веке еще больше усложнили денежную систему. Повсюду возникали подводные камни, и в одном из отчетов за 1859 год мы видим, что компания David Sassoon & Co. использовала бумажные банкноты для покупки золота после того, как возникли юридические разногласия с китайским агентом, закончившиеся судом.

В правовой системе Китая было нелегко ориентироваться, и конфликты с местными торговцами и агентами, которые заканчивались в судах, случались не редко. В одном случае, произошедшем в Шанхае в 1858 году, Сассуны купили золото и рассчитались с помощью банковских ордеров, которые были гарантированы исключительно в день платежа. Местный торговец пришел к Сассунам через день после того, как банковский ордер созрел, что означало, что он ничего не стоит, но из-за ряда недоразумений и незнания принципов работы системы дело было рассмотрено только через год. Судья вынес решение не в пользу ответчика (Сассунов) и заставил его выплатить всю сумму, которую требовал китайский истец, с процентами. Когда возникали подобные разногласия, как правило, между иностранцами и местными жителями было мало общего; каждая сторона мыслила и действовала в рамках своей собственной культурной и правовой системы. Иностранные фирмы с трудом отвоевывали свои деньги у компрадоров даже в случаях незаконного присвоения, а когда британцы все же вмешивались, убытки, понесенные торговыми домами, были постоянными. Трехуровневая система распределения, действовавшая в Китае в XIX веке, представляла собой иерархию крупных оптовых торговцев, крупных розничных торговцев и местных дистрибьюторов. Первые из них обладали большим влиянием и, как правило, получали благосклонное отношение со стороны китайских чиновников. Кроме того, иностранные торговцы также сталкивались с притеснениями со стороны чиновников, которые препятствовали их попыткам приобрести чай и шелк, отказываясь выдать им транзитные пропуска, освобождавшие от уплаты транзитных сборов.

Даже в отсутствие чиновников торговля в Китае могла быть чревата неприятностями. В одном странном случае группа китайских торговцев опиумом объявила бойкот, когда сотрудник Сассуна отказался продавать одному из них опиум. Группа настаивала на том, чтобы покровитель работника, Сулейман, лично вмешался и нашел решение проблемы, прежде чем они будут покупать опиум у фирмы. В записке Сулейману жена Мордехая, старшего сотрудника , который был в командировке, жаловалась на положение дел в Китае ("Что это за место, где человек должен торговать с кем-то, если он терпит убытки? Разве нет законов, препятствующих этому?") и умолял его приехать на несколько дней в Шанхай из Гонконга, чтобы разобраться с этим вопросом. У китайских торговцев было 474 сундука с опиумом, которого хватало по меньшей мере на 15 дней, но они не заплатили за него. Сулейман посоветовал Шанхаю воздержаться от продажи опиума этой гильдии торговцев до тех пор, пока не будет получена оплата. В Шанхае находилось около 1800 сундуков из Калькутты, и его беспокоила цена затянувшейся забастовки, тем более что из-за любого сбоя в торговле китайские банки не хотели иметь с ними дело , а также перспектива уступить позиции местным китайским производителям, которые набирали обороты. Через несколько дней после начала забастовки Шанхай умолял Сулеймана написать примирительное письмо в гильдию, чтобы прекратить забастовку. В ходе переговоров становилось все более очевидным, что бастующие купцы хотели сократить долю Сассонов в поставках в Северный Китай, чтобы заполнить вакуум китайским опиумом. Спустя месяц и умиротворяющее письмо от Сулеймана было созвано собрание для прекращения забастовки. Несмотря на опасения Мордехая, страх, что другие купцы "ухватятся за возможность" заменить Сассунов, победил; забастовка была официально прекращена, и "ожидалось, что рынок стабилизируется через неделю или две".

Торговля опиумом была сложным бизнесом, а с учетом расходов на доставку, страхование и налогообложение - еще и дорогим. На торговлю также влияла транспортная система. Когда в 1847 году на сцену вышла компания P & O, Дэвид уже закрепился на рынке, и в 1850-х годах его называли "крупным грузоотправителем", хотя, как и Джардин, он все еще в основном экспортировал товар на собственных судах. Одним из способов закрепиться в судоходстве было инвестирование в судоходную компанию, и в начале 1864 года газета The London and China Telegraph сообщила, что Рубен Сассун был назначен заместителем председателя правления Китайской пароходной и Лабуанской угольной компании.

Однако у торговцев были способы увеличить свою прибыль. Один из них заключался в том, чтобы воздержаться от покупки опиума в течение недели, дать ценам упасть, а затем закупить новые запасы. Другой способ - терпеливо ждать, когда цены в Китае снизятся, и держать запасы до тех пор, пока они не восстановятся. Финансовая мощь фирмы Дэвида позволяла такую роскошь; другие купцы брали в долг, чтобы купить, и были вынуждены продавать немедленно, по любому курсу, который мог выдержать рынок. Точно так же, когда их конкуренты покупали и переплачивали, Сассуны, как правило, имели достаточно запасов, чтобы защитить себя от панических покупок и продаж. Они также располагали достаточными запасами наличности, чтобы позволить доверенным торговцам оплачивать поставки частично, а не полностью, поскольку многие из них не имели финансовых возможностей для полной оплаты. Гибкость, которую обеспечивали различные филиалы компании, также работала в их пользу: Они могли быстро поднять цены, если представлялась возможность в одном месте, или быстро снизить их, чтобы облегчить торговлю в другом. Несмотря на то что Сассуны торговали огромными партиями, им удавалось быть удивительно проворными. Особенно после того, как они зарекомендовали себя и стали партнерами, сыновьям Дэвида была предоставлена разумная степень автономии: они имели собственные счета и право принимать решения на месте, а не постоянно обращаться в головной офис в Бомбее. Все эти преимущества подкреплялись аксиомой: Качество превыше всего. В долгосрочной перспективе на качественные товары всегда найдутся покупатели. Поэтому фирма делала упор на опиум из Мальвы. Абдалла, второй помощник Дэвида в Бомбее, был особенно строг к тем, кто покупал некачественный опиум, опасаясь, что фирма может попасть впросак.

ДИВЕРСИФИКАЦИЯ РИСКОВ

В сложном, густо взаимосвязанном мире глобальных торговцев управление рисками имело первостепенное значение. Дэвид, не склонный к риску по своей природе, был горячим сторонником диверсификации. Как и парсы до него, Дэвид сделал недвижимость неотъемлемой частью портфеля своей фирмы. Каждый партнер владел не только личным домом, но и сдавал недвижимость в аренду для фирмы и для собственных нужд, чтобы повысить доходность своих инвестиций. Диверсификация также означала расширение сферы финансов и банковского дела. Хотя Дэвид не входил в банковский мир, его бизнес зависел от стабильности и надежности банковского дела в Индии и Китае, поэтому он позаботился о том, чтобы его потомки были назначены в советы директоров банков в обеих этих странах. Один из его сыновей всегда занимал место в правлении Банка Бомбея, главного финансиста торговли в городе, а другой заменил покойного сэра Джамсетджи Джеджибхоя в комитете по управлению Правительственным сберегательным банком. Такие назначения, конечно, не мешали финансированию семейной фирмы, но не менее ценной была информация о деятельности и здоровье конкурентов, а также об общих экономических перспективах в регионе, которую они предоставляли.

Морское страхование было еще одним инструментом управления рисками. Оно было дорогим - от 2 до 5 процентов от стоимости груза, - но жизненно необходимым, учитывая, что корабли часто тонули или повреждались из-за коварной погоды, царившей на многих морских путях в Азии и Британии. Еще до непосредственного участия в бизнесе Сассуны инвестировали в страховые компании; по данным The London and China Telegraph, Сулейман Дэвид Сассун был одним из пяти директоров, представлявших компанию David Sassoon & Sons в совете директоров North China Insurance. Позже Сассуны занялись морским страхованием, хотя и в небольших масштабах. Подобная вертикальная интеграция была нетипична для торговцев того времени и многое говорит о понимании и амбициях представителей одной из великих династий XIX века.

Однако не все эти новые начинания были успешными. В Китае, второй точке опоры фирмы, когда британцы предложили ввести железные дороги, Сассуны увидели потенциал для выгодного вложения средств, которое способствовало бы развитию их интересов в стране. В письме сэру Макдональду Стефенсону, отвечавшему за подготовку технико-экономического обоснования, господа Сассун заявили о своей заинтересованности в благополучии граждан Китая, которая ранее не выставлялась напоказ: "Мы убеждены, что завершение строительства различных линий... принесет стране огромную пользу, как в социальном, так и в коммерческом плане. В качестве экспериментальной линии мы считаем, что соединение Шанхая с Сучжоу было бы наиболее подходящим, так как, вероятно, принесет наибольшую прибыль". В конце концов, эта схема оказалась бесполезной.

Более надежными были товары, которые шли в обратном направлении. Чай был одной из основ трехсторонней торговли между Британией, Индией и Китаем и, как и опиум, составлял часть фундамента империи. Чаепитие, ставшее национальным обычаем британцев с XVIII века, отчасти стимулировало рост судостроения в Британии в XIX веке, поскольку торговый флот отвечал спросу на чай и сахар. Средний британский рабочий к концу XVIII века тратил на чай и сахар 10 процентов от общего объема продовольственных расходов, по сравнению с 12 процентами на мясо и 2,5 процентами на пиво. Утверждалось, что чай был движущей силой промышленности и стал неотъемлемой частью рациона британского рабочего. Когда Дэвид понял, насколько велик спрос на китайский чай и, в меньшей степени, на шелк, он захотел стать важным краеугольным камнем трехсторонней торговли между Индией, Китаем и Британией. Цены на чай колебались в зависимости от урожая, качества чая и спроса. Поскольку чай - скоропортящийся продукт, хранение его в условиях низкого спроса увеличивало стоимость. Лондонская газета в 1864 году сообщала: "[Рынок] чая застопорился, и те, кто поспешно покупал чай и платил за него налоги, теряют деньги". Кроме того, пришло известие о том, что зеленый чай поставляется из Америки, и это еще больше снизит цены". По мере того как на рынке появлялось все больше сортов чая, Сассуны нанимали профессиональных "чайных дегустаторов", чтобы те давали им рекомендации по качеству разных категорий: " Доктор Джуна приходил на ужин в наш дом, он кажется приятным человеком, но не очень умным. Надеюсь, что его работа в Шанхае поможет нам, и мы будем довольны его услугами". Похоже, что доктора Джуну не взяли на работу, но некий мистер Бернард получил четырехлетний контракт на должность эксперта по чаю в компании. Иногда, когда цены на чай падали, Сассуны хранили его в надежде на лучшие времена, но это было явно рискованно. Как и в случае с любым другим товаром, расчет морских налогов на партию чая был ключевым моментом. В письме из Шанхая в Гонконг содержится просьба подсказать: "Сообщите мне точно, сколько чая нам нужно купить и каковы будут наши точные инвестиции, чтобы мы были готовы к этому сезону. Урожай чая в этом году будет преждевременным, поэтому сообщите мне, ходит ли "Агамемнон" или другие пароходы с соответствующим морским налогообложением, чтобы мы мобилизовались, чтобы эти пароходы прибыли в Лондон и продавались так же быстро, как это делают английские дома".

Хотя шелк никогда не сравнялся с торговлей чаем по известности или масштабам, он приносил приличную прибыль в хорошие времена, когда спрос, особенно на шелк отличного качества, был высок. Отчет английского служащего в Шанхае Абрахаму Шалому в Бомбей отражает все непредвиденные обстоятельства, с которыми сталкивались торговцы такой роскошью, а также широту охвата сети семьи:

Со времени моего последнего [отчета] рынок был очень активным, и было урегулировано около 2000 тюков, 450 из которых ушли на французский рынок ... и 900 тюков ушли на предъявителя [проданы разным торговцам]. Стоимость всех сортов повысилась, но стерлинговая стоимость немного выше, так как обмен продолжает снижаться.... [Мы] также хорошо справлялись с запросами на более тонкие сорта для лондонского рынка. Поставки довольно чистых и хороших ниток, я думаю, будут хорошо оплачиваться.

Такая осведомленность о событиях по всему миру сослужила Сассунам хорошую службу: когда до Лондонского дома дошли сообщения о катастрофическом урожае шелка во Франции и Италии, они поняли, что это приведет к росту цен в Европе, и немедленно организовали дополнительный импорт с Дальнего Востока.

Как и в случае с чаем, инновации дали Сассунам преимущество перед конкурентами. Они наняли эксперта по шелку, чтобы лучше разбираться в тонкостях каждого вида, хотя его советы были дорогими и, случалось, вводили в заблуждение. В последующие десятилетия, как мы увидим, эта конкурентная жилка и стремление к развитию бизнеса ослабли. В 1865 году был нанят английский эксперт, которого С.Д. назвал "очень острым и умным молодым человеком, хорошо знающим рынок шелка и имеющим хорошие рекомендации". Возможно, именно благодаря ему Лондонский дом признал потенциал японского шелка и, отметив слабый курс японской валюты, поручил Шанхаю закупать его для продажи в Великобритании и Европе.

Райс действовал по той же схеме: Компания проявляла должную осмотрительность и выходила на рынок, когда складывались благоприятные условия для получения прибыли. Как и в случае с опиумом, семья ловко диверсифицировала поставщиков этой культуры и смогла воспользоваться разницей в ценах в разных местах: "Меня удивляет, что рынок риса в Шанхае застопорился, а в Калькутте он по-прежнему высок. Если вы обнаружите, что урожай в Китае в этом году не отличается высоким качеством, и учитывая, что цены в Маниле низкие, а в Нинбо - высокие, я надеюсь, вы будете покупать [филиппинский] рис". Независимо от того, о каком товаре шла речь - шелке или рисе - Сассуны уже на раннем этапе своей торговой истории поняли, что в большинстве случаев спрос будет на высокое качество. Много лет спустя, в двадцатом веке, попечители Трастового фонда сэра Сассуна Дэвида в Бомбее выделили скромную сумму в четыре тысячи рупий на работу по патологоанатомическому исследованию болезней рисовых культур в Северном Синде.

Несмотря на то, что фирма Дэвида переключилась на другие, более прибыльные товары, она продолжала заниматься своей основной деятельностью - торговлей текстилем: рубашками, шерстью, индиго и другими тканями, которые продавались в Каире, Бейруте, Алеппо и Багдаде. Применялись те же принципы: диверсификация поставщиков; избегание спекуляций, но если спекуляции преобладают, предлагать товар по высоким ценам; быть как можно более осведомленным о движении цен во всех местах; и, наконец, стараться не допускать растрат. Одной из трудностей, с которыми сталкивались торговцы хлопком, была попытка брокеров и агентов обмануть вес грузов. Недобросовестные агенты удаляли часть хлопка и увлажняли тюки, высохшие во время транспортировки, чтобы компенсировать это, в результате чего в конечном пункте назначения получатели жаловались, что не хватает 4-5 процентов веса. Агенты по продаже сорочки также увлажняли грузы, чтобы увеличить их вес. Когда один такой груз прибыл в Манчестер, фирма взяла убытки на себя, а не переложила их на своих клиентов. Их репутация была спасена, хотя это привело к упрекам среди братьев и шквалу сообщений о том, как важно иметь агентов и брокеров, которым можно доверять.

Когда семья находила надежных партнеров, они делали все возможное, чтобы те были довольны. "Я хочу, чтобы мы были абсолютно безупречны в отношениях с Ага Мухаммадом", - писал Абдалла Рубену. Ага Мухаммад Али был их главным поставщиком опиума в Персии и за несколько месяцев до этого заявил, что будет вести дела только с Сассунами. Абдалла посоветовал Рубену писать торговцам в Персидском заливе и Персии, чтобы наладить более прочные отношения, а когда тот пожаловался на трудности с персидским языком, Абдалла посоветовал ему избегать сложных слов и заверил его, что чем больше он будет писать, тем лучше будет владеть персидским. Способность торговать в разных местах и использовать разницу в ценах давала семье значительное преимущество на рынке. Поручение из Гонконга в Шанхай на покупку рубашек могло относиться практически к любому товару:

Цены на сорочку на вашей стороне [Шанхай] очень хорошие, и мы надеемся, что вы сможете продать то, что вам доставили, и, учитывая наши затраты, мы сможем получить хорошую прибыль. Продавайте в Тяньсине [Тяньцзине], даже если мы не сможем покрыть агентское вознаграждение....В Нинбо цены высокие и, возможно, мы сможем заработать 8% на продажах. Другими словами, когда вы видите, что цены на вашем рынке ниже, чем в Нинбо, не продавайте, подождите и не отправляйте туда груз, чтобы мы не несли двойных транспортных расходов, и продавайте, когда увидите прибыль.

Когда цены падали повсеместно, эти принципы не могли превратить убытки в прибыль, но они, по крайней мере, помогали смягчить их. В переписке то и дело возникал вопрос о достоверности информации, которую братья получали от своих торговых источников. Один из сыновей Дэвида советует другому не доверять информации, поступающей от английских торговых домов, на том основании, что они пытаются продвигать свою собственную торговлю и поэтому на них нельзя полагаться. Когда агентам удавалось подтвердить источник или цену товара, их быстро доставляли в один из домов Сассунов. Предполагалось, что каждый филиал должен был мгновенно писать остальным, чтобы сообщить последние новости. Почти ежедневно письма переправлялись на кораблях, идущих из одного порта в другой, и как только корабль причаливал, посыльный спешил с мешочком, в котором находилось письмо, к адресату. В более поздние десятилетия телеграф использовался для передачи информации о ценах, но редко - о стратегии покупки или продажи.

Один из наказов Давида своим сыновьям повторялся почти в каждом письме: Стремитесь к получению прибыли. Он велел своим сыновьям отдавать предпочтение качеству, поскольку на него всегда будет спрос, а потенциальная прибыль будет больше. Он был пунктуален в передаче своих приказов сыновьям о торговле и праведен в своем гневе, когда его указания не выполнялись. После того как Сулейман купил шелк не того сорта, Давид в ярости написал ему: "Ни один из этих материалов не годится для продажи. Возможно, ты сделал это для того, чтобы я больше не просил тебя ни о чем. Вам придется принять любую предложенную цену". Его микроменеджмент касался в основном сделок и назначений в филиалах семьи. В одной из записок он приказал Сулейману: "Продавай опиум из Патны по 758-760 рупий за сундук, если услышишь, что цены в Шанхае поднялись, проси более высокую цену за сундук", и далее перечислил, что именно он должен купить, в каких количествах и по какой цене, а также в каком городе. Только в отношении опиума он позволил сыну некоторую свободу действий: "Если ты купил больше опиума, не беспокойся".

Конфликты между членами семьи были неизбежны, и , как главнокомандующему, Дэвиду предстояло разбираться и залечивать раны. В этом он в основном преуспел, но к концу 1850-х годов он почувствовал растущую вражду между своими сыновьями, не в последнюю очередь между теми, кто работал в таких суровых местах, как Шанхай, и теми, кто наслаждался более мягкой жизнью в Лондоне. Одна из таких размолвок произошла между старшим, Абдаллой, и четвертым сыном, Рубеном, из-за противоречивых торговых стратегий и претензий Абдаллы к тому, что Рубен не справлялся со своими обязанностями, что стоило фирме денег. Каждый из сыновей Дэвида, хотя и был предан фирме и авторитету отца, все больше нуждался в союзниках внутри семьи, особенно когда они были удалены от центра принятия решений в Бомбее. Сулейман, раздосадованный тем, что находится далеко от дома, завязал тесные отношения со своими двоюродными братьями. Один из них написал ему из Бомбея, чтобы поблагодарить за дружбу и заверить: "Когда вам что-нибудь понадобится из того места, где я нахожусь, попросите меня в нескольких строках, и я исполню это с величайшим удовольствием".

ХЛОПОК И ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА В АМЕРИКЕ

Династии строятся не только на инновациях, упорном труде и знании нужных людей, но и на удаче. В 1861 году война вновь сыграла на руку Дэвиду, и на этот раз позиция С.Д. в Лондоне оказалась бесценной. Этот конфликт происходил далеко, в Соединенных Штатах, но оказал глубокое влияние на основную составляющую бизнеса компании: хлопок. Начало Гражданской войны в апреле того года и последовавший за этим крах американского хлопка привели к резкому росту цен и спровоцировали бешеную спекуляцию по всему миру. " Партии хлопка много раз переходили из рук в руки, прежде чем попасть на фабрики; при каждом обмене можно было получить небольшую прибыль". За первые два года войны цена на хлопок выросла более чем в четыре раза, что способствовало росту производства в Индии. Ходили даже слухи о том, что люди разрывали свои матрасы, чтобы продать хлопок. В таких промышленных центрах, как Ланкашир, текстильное производство сильно сократилось из-за отсутствия поставок, и это явление стало известно как "ланкаширский хлопковый голод". Британские политики и лоббисты, обеспокоенные последствиями для своей промышленности в случае краха рабовладельческой системы в Соединенных Штатах, пришли к выводу, что Британии следует инвестировать в индийский хлопок в качестве замены американского урожая.

В течение четырех лет производство и торговля одним из самых ценных товаров в мире зависели от хода войны. Каждый раз, когда появлялись новости о возможном прекращении огня, цены падали, а когда оно не наступало, цены поднимались еще выше. Последние достижения в области коммуникационных технологий - один из предвестников глобализации - означали, что новости распространялись быстрее, чем когда-либо прежде. В 1860-х годах среднее время прохождения телеграммы из Британии в Карачи по подводному кабелю составляло пять-шесть дней - примерно столько же времени требовалось письму из Гонконга, чтобы добраться до Шанхая; до середины 1870-х годов время передачи через Тегеран сократилось до четырех-пяти часов. Сассуны рано освоили телеграф и, подобно многим мировым купцам, были проводниками глобализации. Они использовали телеграф для передачи друг другу информации о ходе войны, осознавая при этом возможность получения прибыли в случае принятия правильного решения в нужное время. Но в отличие от писем, которые Давид и его сыновья писали друг другу на своем багдадском еврейском диалекте, телеграммы в большинстве своем использовали латинский алфавит и легко расшифровывались. Телеграф был очень дорогим, неконфиденциальным и, из-за необходимости сжимать сообщения до одной-двух строк, открытым для ошибок и неправильного толкования. Каждая информация, будь то политическая или экономическая, могла повлиять на цены. В одной из телеграмм 1864 года один из сыновей Дэвида в Лондоне сообщал своему брату в Гонконге: "London 13th Sept: Хлопок подешевел на пенни из-за дорогих денег и слухов о мире - не покупайте выше шиллинга". Гонконг, передавая телеграмму из Лондона, советовал Шанхаю продолжать покупать хлопок, пока цена "разумна" и может быть выгодной: "Снижение закупочной цены уменьшит среднюю стоимость закупок и принесет нам прибыль". Результаты президентских выборов и сражения между Севером и Югом играли решающую роль в принятии решения о сохранении или продаже различных партий хлопка. Лондонский дом послушно черпал эту информацию из британских газет, которые подробно освещали ход войны, и сообщал ее семье за границей. Менее чем через две недели после вышеупомянутой телеграммы и за месяц до того, как Гонконг ознакомил Шанхай с ее содержанием, Лондон предупредил, что хлопок накапливается в избытке. Он предсказал обвал цен и посоветовал другим домам продолжать продажи по текущим рыночным ценам, чтобы избавиться от своих запасов.

Этот эпизод показывает, с какими трудностями сталкивались торговцы, ведя свой бизнес на глобализированном рынке, но с еще не до конца надежной системой связи. Поэтому каждому дому было необходимо собирать точную информацию не только о рынке, но и о том, что делают или собираются делать конкуренты и брокеры. Как отмечает Свен Бекерт, мировая торговля хлопком "опиралась на кредит. Кредит основывался на доверии. Доверие на глобальном рынке, [который] выходил далеко за пределы семьи или племени, основывалось на информации. Соответственно, информация лежала в основе деятельности большинства купцов". Братское доверие между филиалами в сочетании с их положением в Лондоне давало Сассунам преимущество и позволяло им процветать, хотя трения и упреки могли возникать и возникали. Попытки предсказать рынок приводили к сомнениям, что порой приводило в ярость некоторых филиалов, которых обвиняли в покупке по высокой цене или в неспособности продать, когда цена была подходящей. Такие нестабильные времена требовали стальных нервов, и примечательно, насколько молодыми были большинство членов семьи Дэвида, чтобы управлять различными филиалами фирмы: Авраам Шалом (позднее англизированный в Артура) возглавил Гонконг в возрасте двадцати четырех лет в 1864 году, а Сулейман стоял у руля в Шанхае всего в двадцать три года. Семье повезло, что она могла на них положиться: Здоровье Давида ухудшалось с самого начала войны, и с 1863 года, хотя он оставался бесспорным главнокомандующим, его повседневные обязанности все чаще делегировались, в основном Абдалле.

Управление рисками на расстоянии, особенно с учетом бесконечного потока слухов о далекой, решающей войне, всегда было непростой задачей, как выяснил Абдалла. По крайней мере, на местном уровне Сассуны были настроены дисциплинированно закупать хлопок. В ноябре 1864 года Гонконг уведомил Шанхай, что, если там не будет панических закупок, им ни в коем случае не следует покупать больше хлопка. Однако уже через неделю Авраам Шалом изменил свое мнение. Несмотря на информацию из Лондона о том, что цены на хлопок снижены из-за "больших запасов и нехватки денег", он правильно предсказал, что конец Гражданской войны не близок (она продолжалась еще шесть месяцев, до апреля 1865 года) и что, как только рынок поймет, что война продолжится, цены поднимутся. Несколько недель спустя он с удовлетворением писал своему брату, подтверждая, что оказался прав , и что торговля хлопком была оживленной, а цены на него выросли после переизбрания Авраама Линкольна и прекращения всякой надежды на урегулирование путем переговоров.

С точки зрения семьи, Гражданская война в Америке состояла из двух частей: В первые два года войны Дэвид все еще контролировал ситуацию, но больше делегировал Абдалле; во второй части, когда его здоровье стало ухудшаться, он отошел на второй план, но по-прежнему регулярно получал информацию. Система, созданная Дэвидом, оправдала себя в те дни испытаний не только благодаря доверию, царившему между братьями, но и потому, что у каждого из них были общие цели.

В то время как центр принятия решений на самом верху компании начал заметно смещаться от Давида к Абдалле, менялся и состав сотрудников. Сассуны набирали персонал в основном из своей еврейской общины, и время от времени один из сыновей Давида отправлялся в Багдад, чтобы убедить молодых людей и их семьи переехать на новые пастбища. Наем сотрудников из семей, которые Сассуны знали, способствовал укреплению доверия и позволил компании продолжать переписку на диалекте, который был неразборчив для посторонних, даже когда она росла. Обещания семьи спонсировать школы и больницы в Бомбее, а также перспектива личного богатства убедили многих переехать на Восток, а некоторые выпускники Сассунов создали свои собственные состояния. По мере того как распространялись новости об успехе и благотворительной деятельности Давида, молодые евреи-багдади мигрировали в Бомбей в надежде подражать ему и сколотить собственное состояние. Для них "быть единоверцем Дэвида Сассуна было в середине XIX века вполне определенной карьерой". Но наем этих "местных жителей" не был безопасным. Старших сотрудников часто отправляли в отдаленные места, вне непосредственного контроля. Семья сильно полагалась на таких людей и, когда возникали проблемы, вынуждена была избавляться от них, не нанося серьезного ущерба бизнесу. В письме из Пуны (Индия) своему брату Сулейману в Гонконг Абдалла жаловался на одного из таких работников и его постоянные требования увеличить долю от сборов за различные сделки, которые он вел с хлопком и золотом. Абдаллах заплатил ему большую плату за две сделки, но работник продолжал требовать больше. " Поскольку у меня больше нет сил выслушивать подобные претензии, он решил прекратить эти отношения, и его решение поддержали братья. В другом случае семья пожаловалась, что с тех пор, как их новый сотрудник приехал в китайский город Нинбо, они были "хуже всех информированы", и задалась вопросом, не работает ли он за их спинами ради собственной выгоды. Не менее сложно было заменить хороших сотрудников, которые хотели покинуть свои посты. В одном случае сотрудник хотел покинуть Нинбо и вернуться в Бомбей, а семья не знала, кого перевести туда вместо него и сколько ему платить, поскольку бизнес в Нинбо пошел на спад. В связи с расширением семейного бизнеса и нежеланием багдадских евреев надолго задерживаться в отдаленных районах Японии и Китая, в Лондоне было нанято несколько английских специалистов, которых отправили на Дальний Восток, так как считалось, что бизнес нуждается в их профессионализме и утонченности. Один из сыновей даже призвал семью нанимать только англичан на том основании, что они менее жадные и хлопотливые, чем багдадские евреи.

К началу 1860-х годов невероятный успех и стремительное восхождение по карьерной лестнице сказались на Дэвиде, которому сейчас было уже за семьдесят. Большую часть своего времени он проводил за пределами Бомбея, поддерживая связь с сыновьями по письмам и лишь изредка возвращаясь в город, чтобы предотвратить кризисы, встретиться с высокопоставленными чиновниками или предаться развлечениям. Он построил летнее убежище в Пуне, в восьмидесяти милях от Бомбея, и назвал его Garden Reach. Вечера там были прохладными и спокойными, а прекрасный пейзаж и прилегающие пышные сады делали утреннюю прогулку идеальной. Он не забывал о здоровье. Он участвовал в строительстве близлежащей больницы на 150 коек. Хотя он не дожил до ее завершения, больница работает и по сей день и носит его имя, а ее 2500 коек обслуживают бедняков Пуны, независимо от их религии и касты.

За несколько лет до своей смерти в 1864 году Дэвид пожертвовал на строительство больницы в Пуне. Строительство больницы было завершено в 1867 году.

Дэвид не был склонен к сентиментальности, но если бы он позволил себе немного поразмыслить, то наверняка осознал бы необычность своего достижения. На багдадском еврейском диалекте его детства теперь говорили в ряде офисов от Лондона до Иокогамы, и он был вписан в объемную переписку, которая велась между ними. Этот частный язык отличал его самого, его сыновей и их сотрудников. Он позволял различным узлам созданной ими информационной сети незаметно общаться друг с другом, но в то же время закреплял идею: Они были одной компанией, независимо от территории, на которой работали, и законов, по которым действовали, с единым названием, рабочей этикой и стратегией. Провидение, конечно, сыграло свою роль, и фирме помог более широкий рост международной торговли , вызванный индустриализацией основных экономик мира, но успех Сассунов превзошел успех всех купеческих семей, кроме нескольких. Один из конкурентов подвел итог этому периоду: "Серебро и золото, шелка, камеди и пряности, опиум и хлопок, шерсть и пшеница - все, что движется по морю или суше, чувствует руку или несет на себе клеймо Sassoon & Co.".

Глава 5. СМЕРТЬ И РАЗДЕЛЕНИЕ. 1864-1867

Когда Гражданская война в США достигла своей завершающей стадии, здоровье Дэвида продолжало ухудшаться. Он умер в Пуне 7 ноября 1864 года в возрасте семидесяти одного года. В это время с ним была только жена, но как только новость достигла Бомбея, Абдалла и другие братья, находившиеся в Бомбее, поспешили в Пуну. Этого "почтенного главу еврейской общины Бомбея" быстро похоронили на территории синагоги в Пуне, строительство которой он начал годом ранее, хотя она была завершена только в 1867 году. Синагога, называемая Охель ("Шатер Давида"), представляет собой удивительно красивое здание из красного кирпича с высокой башней, окруженное небольшим зеленым парком. Сегодня в мавзолее на его территории находится мраморная гробница Давида. На каждой из четырех сторон выгравированы: на двух - цитаты из еврейской Библии, говорящие о его великой личности и деяниях; на другой, на английском, - даты его рождения и смерти по еврейскому календарю; и на последней - фамильный герб, добавленный позднее.

Смерть Дэвида, хотя и не была внезапной, потрясла семью до глубины души. Ведь именно он за три десятилетия, прошедшие с момента его приезда в Бомбей, начал бизнес с нуля и превратил его в глобальную силу. Он был доминирующей личностью, ни один родственник не смел перечить ему, требовал уважения без всяких оговорок и получал его. Поэтому при его жизни вопрос о престолонаследии никогда не обсуждался. Неуважение в этом случае может оказаться пагубным. Первое же предложение завещания Дэвида, подписанного в начале января 1862 года, определило параметры раздела бизнеса, который вскоре должен был последовать:

Это последняя воля и завещание меня, Дэвида Сассуна, из Бомбея, еврейского торговца, составленное в следующем порядке и форме, а именно: я назначаю моих сыновей, Абдуллу [sic] Дэвида Сассуна и Сассуна Дэвида Сассуна, исполнителями и доверенными лицами этой моей воли.

Элиас, его второй сын, примечателен своим отсутствием. Почему? Почему он назвал старшего сына от обоих браков? Хотел ли он дать понять, что одинаково ценит детей от первой и второй жены? Применял ли Давид принцип мужского первородства более справедливо? Поссорился ли он с Элиасом или Абдалла повлиял на выбор отца? И последний вопрос, который остается без ответа: Поделился ли Давид с кем-нибудь из сыновей содержанием своего завещания, составленного за три года до его смерти? Увы, ответов на эти вопросы у нас нет. Однако мы можем сказать, что Абдалле было почти пятьдесят лет, когда умер его отец, и он не считал, что Элиас нужен ему как равноправный партнер. Но вклад Элиаса в бизнес уже намного превосходил вклад его сводного брата С.Д. В конце концов, именно он построил бизнес в Китае и создал прибыльную торговую сеть, которая ловко воспользовалась двумя Опиумными войнами.

Дэвид всю свою жизнь щедро жертвовал на благотворительные цели, и неудивительно, что это стало темой следующего пункта его завещания. Он завещал сумму в восемьдесят тысяч рупий одному или нескольким из нижеперечисленных:

Возведение в Бомбее больницы для больных, или приобретение и содержание в Бомбее места для захоронения евреев, или создание, одаривание и содержание или поддержка бедных и неимущих людей моей нации в Иерусалиме, нашем Святом и древнем городе, чье будущее восстановление и слава предсказаны нашими пророками.

Помимо того, что он обеспечивал жену деньгами и ежемесячным пособием, он поручил своему адвокату заботиться обо всех ее нуждах в течение всей жизни и завещал ей свой дом в Байкулле. Однако дом на Форбс-стрит, который использовался и как резиденция, и как офис Сассунов в Бомбее, достался его старшему сыну Абдалле с оговоркой, что земля не будет продана в течение 51 года после его смерти, чтобы сохранить "память обо мне и о моем имени в Бомбее". Деньги были оставлены каждой из его дочерей, независимо от их семейного положения, и он уполномочил попечителей оплачивать образование всех детей в семье. Один вопрос, возникший в связи с завещанием: Поскольку мебель во всех домах, принадлежавших Дэвиду Сассуну, была завещана его жене, было неясно, кто должен унаследовать лошадей и кареты. Абдалла написал братьям, что, с его точки зрения, он готов "отдать эти кареты вдове [его мачехе Фархе], если остальные согласятся".

Уладив личные вопросы, Дэвид переключил свое внимание на бизнес:

Я заявляю, что с момента моей смерти и после нее мой старший сын Абдулла Дэвид Сассун будет возглавлять совместный бизнес, который я и он сейчас ведем совместно с моим сыном Элиасом Дэвидом Сассуном и другими лицами в качестве торговцев под названием "Дэвид Сассун и компания". И я желаю, чтобы партнеры в указанном бизнесе продолжали использовать имя или стиль [Дэвид Сассун и Ко]... и уважали и подчинялись моему сыну Абдулле Дэвиду Сассуну как старшему партнеру и главе указанного бизнеса.

Таким образом, Дэвид без всякой двусмысленности короновал своего старшего сына главой фирмы. На девяти страницах завещания Элиас упоминается лишь однажды, как один из партнеров. Словно предвидя возражения, Дэвид подчеркнул этот момент:

Я предписываю всем моим детям уважать и повиноваться моему старшему сыну Абдулле Дэвиду Сассуну как главе и старшему члену семьи и прошу и советую всем моим сыновьям питать братскую привязанность и уважение друг к другу и ни в коем случае не допускать ссор и разногласий между ними, но жить в мире и согласии друг с другом, чтобы вместе наслаждаться щедрым богатством, которым одарил нас Всемогущий Бог.

Это последнее желание оказалось тщетным. Бизнес оставался единым в течение трех мучительных лет, прежде чем был официально разделен. Неизвестно, когда Элиас объявил членам семьи о своем намерении самостоятельно развиваться. Похоже, что поначалу они с Абдаллой пытались примириться. В семейном архиве сохранился черновик соглашения между ними, датированный 25 сентября 1865 года, почти через год после смерти их отца. В нем говорилось, что к концу года должен быть создан совместный фонд и что все доходы в Китае, Англии и Японии (но не в Индии), включая доходы или прибыль от инвестиций, будут разделены между ними в соответствии с их долей инвестиций.

Более важным был раздел проекта соглашения, касающийся всех агентских сборов от торговли опиумом, которые, после вычета зарплаты и расходов на аренду, должны были делиться 60/40 между Абдаллой и Элиасом соответственно. Другой раздел был направлен на предотвращение кумовства в семье: "Дети партнеров, которые будут работать в офисах [компании] и проходить обучение, не будут иметь права [на какую-либо прибыль], пока не будет достигнут консенсус, что они необходимы. Мастер Абдалла будет определять их зарплату так, как сочтет нужным". Соглашение также предусматривало сохранение благотворительного взноса в размере 0,25 % с каждой сделки, инициированной Дэвидом Сассуном. И в этом случае Абдалла будет решать, куда направлять эти взносы, но при необходимости он сможет проконсультироваться со своим партнером Элиасом. Документ имеет несколько неясных правок карандашом, и в нем говорится, что он был передан эксперту по правовым вопросам для окончательной доработки. В черновике фигурирует только имя Абдаллы; соглашение так и не было оформлено. Мы не знаем, кто отказался от сделки. Возможно, против нее выступили другие братья и сестры пары, поскольку она явно понижала их в должности, уменьшая их долю в прибыли компании и полномочия в принятии решений. Сулейман, много лет проработавший в Гонконге и Шанхае, а также Артур и S.D. в Лондоне с их важнейшими связями с великими и хорошими людьми в Британии, несомненно, имели бы свои сомнения. Возможно, Элиас, как всегда амбициозный, просто решил, что его самое светлое будущее лежит за пределами семейного бизнеса.

В архивах нет никаких упоминаний о размолвке между Абдаллой и Элиасом в первые два года после смерти Дэвида, но, похоже, сразу после того, как стали известны детали завещания, всплыл другой старый спор. Он был вызван недовольством Абдаллы тем, что, по его мнению, его брат Рубен не уделял должного внимания бизнесу и не желал прислушиваться к его советам. В конце января 1865 года, через несколько месяцев после смерти Давида, Авраам Шалом (Артур) написал Сулейману, что он рад видеть, что хорошие отношения между Абдаллой и Рубеном восстановились: "Пришло время всем братьям объединиться, чтобы короновать Абдаллу, и с Божьей помощью. Пусть мы любим друг друга и работаем в духе солидарности, чтобы сохранить великую репутацию нашей семьи, которую создал наш отец, да будет благословенна его душа". Авраам Шалом объяснил улучшение отношений и снижение напряженности отъездом своей овдовевшей матери в Лондон.

Несомненно, семья остро ощущала пустоту, которую оставил их отец. Утешая Сулеймана, С.Д. написал:

О, брат мой, не печалься, и мы должны принять это с любовью от Бога. Мы не можем забыть нашего отца и его доброту, даже на одну минуту. Будем надеяться, что мы продолжим путь нашего отца. Аминь.

Однако колеса продолжали вращаться. Несмотря на еврейскую традицию соблюдать семидневный траур после смерти члена семьи, уже через четыре дня после кончины Дэвида деловая корреспонденция начала отправляться из Гонконга в Шанхай.

Абдалла объединил своих братьев и подчеркнул необходимость единства, чтобы продолжить начатое их отцом дело: "Мы все преходящи на этой земле, но то, что оставил нам наш сострадательный отец, мы должны продолжить. Мы должны быть любящими и поддерживающими друг друга, чтобы возвеличить наше имя в этом мире". Заручившись поддержкой братьев, Абдалла изложил свои планы по возведению статуи отца в Бомбее, чтобы увековечить его память в городе, который Дэвид сделал своим домом. В том же письме на , в котором он объявил о своем лидерстве в семье, он сообщил своему брату Сулейману, что устраивает "вечернюю вечеринку" для губернатора и 150 гостей, вопреки еврейской традиции, которая предписывала скорбящим семьям не устраивать больших торжеств, пока не пройдет год после смерти близкого человека.

Всем членам семьи было поручено собрать пожертвования на мемориал среди деловых кругов Индии и Китая. Авраам Шалом, отвечающий за дом в Гонконге, жаловался, что мало кто отвечает и предлагает лишь небольшие суммы, , а через несколько месяцев Абдалла ворчал, что из Гонконга до него доходят лишь пустые обещания. Если бы семья была разочарована откликом, ее успокоило бы то, что открытие статуи, о котором писали газеты по всему миру, было справедливым по отношению к их отцу. Скульптор Томас Вулнер (1825-92) сначала выставил статую в Южно-Кенсингтонском музее, известном сегодня как Музей Виктории и Альберта, а затем перенес ее ко входу в Механический институт в Бомбее, который Сассуны основали, когда строительство этого здания было завершено. Газета Illustrated London News отметила: "Голова хорошо смоделирована и кажется сильным сходством, хотя, вероятно, не свободна от преувеличения, которое является основным недостатком мистера Вулнера". Ладони Давида открыты и обращены вверх. "Руки, однако, не вызывают исключений и, более того, восхитительны как с точки зрения моделирования, так и с точки зрения резьбы. Поза - восточная благодарность, как бы признание обильного дарования Божественных благ". Газета London and China Telegraph пишет:

Легкость позы и простота замысла так же хорошо заметны в драпировках, ниспадающих с плеч назад длинными, полными и богатыми складками шерстяной ткани, как и в передней части чучела. Кажется, что в них заложен инстинкт жизни человеческой формы, а не деревянный каркас, как это часто бывает.

Сегодня статуя украшает вход в здание, которое сейчас является Библиотекой Дэвида Сассуна в Мумбаи. Стоя перед ней, создается впечатление религиозного деятеля, скорее пророка, чем торговца. Более приземленным является мраморный бюст Дэвида, рекламируемый как "самый известный еврейский бизнесмен и филантроп Мумбаи", в музее Бхау Даджи Лад в Бикулле.

УПРАВЛЕНИЕ КРИЗИСНЫМИ СИТУАЦИЯМИ

Всего через пять месяцев после смерти Дэвида основанная им компания столкнулась с, казалось бы, первой угрозой своему существованию. По мере того как война в Америке подходила к концу, появились признаки того, что рынок хлопка теряет обороты, а у многих торговцев скопилось слишком много запасов. Резкий рост производства хлопка в Индии во время войны был подхвачен в других странах, особенно в Египте и Бразилии, и глобальный переизбыток хлопка вызывал серьезную озабоченность. К началу апреля, когда генерал Роберт Э. Ли оставил столицу Конфедерации армии Союза, появились сообщения о том, что торговцы хлопком несут большие убытки, а резкое падение цен приводит к хаосу, поскольку торговцы делают все возможное, чтобы разгрузить свои запасы. Объявление о мире вызвало поток банкротств. Паника распространилась по всему миру - от Бомбея до Ливерпуля. В июне 1865 года палата Гонконга сообщила палате Шанхая, что крупный торговый дом H. B. Cama подал заявление о банкротстве, что вызвало шок во всей системе. Кама был одним из крупнейших парсийских торговых домов, имевших представительства в Лондоне, Калькутте, Сингапуре и Китае. По некоторым данным, убытки Cama составили более трех миллионов фунтов стерлингов. Ее крах разнесся по всему миру, каждая доминошка сбивала следующую, и в результате последовало несколько банкротств других торговых домов. К концу месяца даже Бомбейский банк столкнулся с серьезными финансовыми трудностями. Через год, по оценкам, 80 процентов торговцев хлопком в Бомбее были близки к банкротству. Абдалла признался своим братьям , что никто в семье, да и в финансовом сообществе Лондона и Бомбея, не ожидал, что эти трудности распространятся так далеко, и что все торговцы были ошеломлены таким разорением. С.Д. признался Сулейману, что не может спать от беспокойства, и высказал мнение, что каждый член семьи должен быть бдительным, чтобы избежать больших потерь, поскольку это повредит самому важному элементу их бизнеса - их репутации.

В семейную переписку вкралась новая нервозность. Разногласия по поводу торговли и прочего продолжались, но в заметно более терпких тонах. " Меня беспокоит, что ваш дом задерживает отправку моей доли доходов, в то время как вы быстро переводите вдвое большую сумму дому Бомбея", - писал Авраам Шалом Сулейману. На фоне всего этого началось распределение наследства. Каждому из сыновей Давида фирма сообщила, что душеприказчик выдал им "один лак [лакх, единица индийской валюты, равная 100 000 рупий] рупий", что примерно равно 10 000 фунтов стерлингов, или 1 млн фунтов стерлингов сегодня, "в качестве выплаты вам из остаточного имущества вашего покойного отца". Кроме того, была выплата 43 700 рупий в виде государственной облигации под 5,5 %, полученной в результате разделения 3,5 лакхов на восемь частей - по одной на каждого сына. Фирма должна была хранить эти суммы до получения указаний от каждого сына. Нет нужды говорить, что сыновья были "сильно огорчены крайне бедственным положением финансовых и торговых дел в Бомбее, которое так сильно обесценило стоимость имущества/долей, принадлежащих имению". Большую часть их наследства составляла сама компания.

За несколько лет до смерти Дэвида, как мы видели, компания David Sassoon & Co. впервые обратила свое внимание на деятельность, выходящую за рамки торговли, такую как недвижимость, страхование и банковское дело. Это был шаг, который обеспечил бы интересы семьи на десятилетия вперед, но финансовый кризис, охвативший Индию в середине 1860-х годов, поочередно разрушил и укрепил банковскую отрасль, и какое-то время казалось, что это будет незначительной компенсацией для переживающего трудности хлопкового рынка. В самый разгар кризиса, по оценкам, двадцать четыре из тридцати одного банка в Бомбее потерпели крах, а многие индийские фирмы, выступавшие в качестве денежных брокеров для мелких экспортных компаний, разорились. Однако некоторым торговцам удалось выжить и даже процветать, и они нуждались в хорошо капитализированных и правильно управляемых банках. Даже обанкротившиеся торговцы стимулировали создание множества банковских учреждений, поскольку их ликвидация требовала банковского надзора, а в результате потрясений возникли новые корпорации: хлопчатобумажные прессы, пароходные компании, морские страховые фирмы и агентства морских перевозок.

В начале десятилетия семья вложила деньги в Банк Хиндустана, а через несколько лет получила место в совете директоров. После того как в октябре 1865 года С.Д. провел недельное совещание с управляющим банка, он пришел к выводу, что дела банка обстоят более благополучно, чем он опасался. В заявлении банка говорилось, что он закончил год со скромной прибылью в 15 000 фунтов стерлингов, на которую повлиял "своеобразный и исключительный характер" событий в Индии, и вкладчиков заверили, что эти неожиданные обстоятельства уже позади. Опасения по поводу очередного финансового кризиса заставили семью в следующем году придерживаться более консервативного подхода: "Банкам больше нет доверия. Нам не нужны акции ни одного банка, ни в Лондоне, ни в Индии". Несмотря на то, что положение оплотов индийской банковской индустрии, казалось, стабилизировалось довольно быстро, их восстановление было далеко не гарантировано: Из письма, датированного 1867 годом, становится ясно, что семья снова обеспокоена убытками Банка Индостана.

Семья также вложила значительные средства в Национальный банк Китая. Это было серьезное и престижное учреждение, но, что еще важнее, прибыль банка была солидной, а дивиденды - привлекательными. Когда купцы осознали потенциал банковских услуг в условиях трехсторонней торговли между Британией, Индией и Китаем, дополнительные инвестиции были сделаны в Индийский товарный банк, основанный в 1853 году, после чего он подал заявку на получение королевской хартии для регистрации в Лондоне. Необычно, что Меркантильный банк был совместным индоевропейским, а не чисто британским предприятием. Абдалла Сассун стал одним из его директоров в Бомбее. Отношения Сассунов с персидскими торговцами (а позже и их отношения с шахом) были укреплены Имперским банком Персии, который больше других банков занимался торговлей между Ираном с одной стороны и Персидским заливом и Азией с другой, а также способствовал торговле опиумом и чаем в этом регионе.

Однако банком, который лежал в основе предприятия Сассунов и с которым они были связаны с самого начала, была Гонконгская и Шанхайская банковская корпорация. Она была создана в марта 1865 года "для финансирования внутрирегиональной торговли между открытыми портами Китая, Японии и Филиппин". Хотя штаб-квартира Jardine Matheson находилась в Гонконге и, таким образом, являлась естественным партнером, она была исключена из совета директоров из-за жесткой конкуренции с David Sassoon & Co.- что свидетельствует о глубине участия Сассунов, а также о переменчивой судьбе двух меркантильных фирм. В августе 1864 года Авраам Шалом был назначен во временный комитет банка, а затем и в его правление, и в течение шести месяцев в 1867 году был заместителем председателя. Когда в начале 1868 года он подал в отставку, его заменил Сулейман. По словам официального биографа банка, братья "вполне могли оказать столь необходимое стабилизирующее влияние, уравновесив в некоторой степени энтузиазм предпринимателей". В свою очередь, банк финансировал торговлю между Индией и Китаем, особенно торговлю опиумом, и постоянная связь Сассунов с банком давала им значительное конкурентное преимущество в торговле в этом регионе.

Такое переплетение различных аспектов бизнеса было характерно для Сассунов. Начав покупать и арендовать недвижимость в Индии и Китае, они всегда предпочитали сдавать помещения банкам, с которыми сотрудничали, или даже покупать землю непосредственно у них, как это было с недвижимостью Коммерческого банка в Иокогаме. Точно так же выгодно (и надежно) было сдавать недвижимость правительству под офисы, но, что не менее важно, чиновники были полезными арендаторами. Рассказывая Рубену о своей недавней встрече с губернатором в Бомбее, на которой его поблагодарили за помощь в аренде бунгало и за поддержку семьи в целом, Абдалла с удовольствием сообщил, что губернатор пригласил его на вечеринку в свой дом. В последующие десятилетия инвестиции в банки и недвижимость не только служили важным источником доходов в Китае, Индии и Японии, но и способствовали укреплению связей с индийскими торговцами, в частности с парсами, такими как Джамсетджи Джеджибхой и Таты.

Сассуны торговали всем - от сала до угля, когда появлялась возможность и находился нужный контакт. Сассуны выяснили, что китайское золото дешевле бомбейского и продается быстрее, поэтому золотом торговали время от времени, если один из филиалов считал, что может получить прибыль. Небольшой филиал, созданный в Сингапуре, начал импортировать сахар с Явы, чтобы удовлетворить спрос в Индии. Кораллы привозили из Амоя (Сямынь), и брата, отвечавшего в то время за Гонконг, Сулеймана, убеждали продать партию как можно скорее, учитывая, что прибыль от кораллов была ограниченной; когда они поняли, что высококачественные кораллы будут продаваться в Японии, они начали экспортировать их туда.

В то десятилетие, когда умер Дэвид, его фирма заняла первое место среди мировых торговцев и заложила основу для доминирующей роли в опиумной торговле в 1870-1880-х годах. Коммерческий успех продолжался, несмотря на семейные разногласия.

ШИЗМ

Хотя паника и банкротства, вызванные финансовым кризисом, парализовали большую часть хлопковой торговли, экспорт опиума из Индии в Китай продолжал расти на протяжении 1860-х годов, и семья была полна решимости обеспечить доминирующую роль дома Сассунов. Сассуны избежали крупных потерь, но жизнеспособность агентов и брокеров, с которыми они вели дела, была предметом постоянного беспокойства. Падение цен на хлопок, последовавшее за Гражданской войной в США, отразилось на всей Индии, и для грузоотправителей и агентов, работающих из Бомбея, риск финансовых трудностей значительно возрос, что усугубило постоянные проблемы, с которыми семья имела дело. Однако крах многих торговцев также оставил на рынке вакуум, который семья использовала в своих интересах. Эффективное управление рисками во время Гражданской войны в США и после ее окончания позволило Сассунам расширить свои торговые возможности, несмотря на обстоятельства. К началу 1868 года на рынки вернулось спокойствие, и различные филиалы сообщали о повышении цен на хлопок и росте спроса на все марки опиума. Несмотря на все это, пропасть между двумя старшими братьями, Абдаллой и Элиасом, продолжала увеличиваться, причем до такой степени, что ее уже невозможно было преодолеть.

В основе разрыва лежала острая тема бухгалтерского учета. С самого начала компания вела скрупулезные бухгалтерские книги, фиксируя каждую сделку. В бухгалтерских книгах, посвященных опиуму, подробно описывается вид, количество сундуков и затраты - перечисляются все расходы, понесенные каждым филиалом, а также обычное благотворительное пожертвование в размере 0,25 процента с каждой сделки. Выдержка из бухгалтерской книги за 1870 год дает хорошее представление:

28 марта: Оплатил Гонконгскому и Шанхайскому банку первый звонок для покупки акций Victoria Insurance.

6 марта: Оплатили обменникам их расходы.

4 марта: Оплатили 12 сундуков с опиумом, которые были отправлены на "Элоре".

5 августа: Заплачено в Восточный банк за покупку земельного участка.

16 октября: Покупка 5 ящиков золота.

21 октября: Покупка шелка для Амама [сестра Абдаллаха].

Дэвид с самого начала понял, что его сыновьям необходимо научиться торговать самостоятельно, поощрять их предпринимательские инстинкты и помогать им понимать различные уровни риска. Поэтому, помимо торговли от имени семьи, каждый из сыновей Дэвида вел свой собственный торговый бизнес. В переписке то и дело появлялись указания на то, что тот или иной убыток или прибыль должны быть отнесены на индивидуальный счет, а не на счет всей семьи. Потенциал для конфликта интересов был значительным, и столкновения неизбежно вспыхивали всякий раз, когда цена на товар росла и все братья хотели иметь его на своих счетах, и с точностью до наоборот, когда цена на товар падала. Граница между личной и корпоративной торговлей была настолько размыта, что Абдалла мог использовать ее для контроля за решениями Авраама Шалома, например: "Я знаю, что ты заинтересован в покупке сала у Джафара Салмана. О брат, я знаю, что ты продашь его за полцены. На самом деле у нас в бунгало "Сан-Суси" и в других бунгало его достаточно для продажи... Ты независим и можешь делать все, что хочешь, но ты должен знать, что это будет только за твой счет". Если одному из братьев не нравилась цена на товар, рисковать должен был тот, кто предлагал его купить: "Давайте прекратим покупать хлопок по этим ценам, если только в Шанхае не начнется паника. В противном случае риск должен быть на твоем счету". В другом случае произошло обратное: Когда в 1865 году цена на сорочку взлетела до небес, один из братьев пожаловался, что Элиас заблокировал покупку, которая могла быть выгодной, и это несправедливо, поскольку не отразится на его счете. Жалобы, упреки и неодобрение за убытки или неудачные покупки были неумолимы, а система поощряла личное возложение вины за счет коллектива. Пока Дэвид был жив, он один был свободен от этой тирады критики. Всем было ясно, кто здесь главный.

Бюджеты каждого филиала были еще одним давним источником разногласий между братьями. От сателлитов к главному офису (сначала в Бомбее, затем в Шанхае и позже в Лондоне) постоянно поступали требования смягчить бюджеты и увеличить ассигнования. В ноябре 1860 года дом Гонконга обратился к дому Шанхая с письмом, в котором предлагал согласовать их требования, чтобы штаб-квартира в Бомбее удвоила свой рабочий бюджет со ста тысяч до двухсот тысяч рупий. У каждого члена семьи были индивидуальные записи по дебету и кредиту, которые составлялись и сводились в конце месяца, а затем в конце года. В каждом отделении была своя команда бухгалтеров - все они были багдадцами и вели записи в бухгалтерских книгах на своем родном языке. Координация их усилий сама по себе могла стать источником раздражения, о чем свидетельствует письмо (написанное на английском языке) Сулеймана из Шанхая своему племяннику Джозефу в Гонконге:

Мне очень неприятно, что я не получаю от вас счетов за продажу товаров, так как люди в Бомбее очень волнуются по этому поводу, и в каждом письме они просят перевести деньги в Лондон на счет этих товаров. Надеюсь, что вы приложите все усилия, чтобы сделать продажи как можно быстрее.

Филиалы регулярно обрушивались друг на друга. Можно увидеть, как в 1866 году Гонконг жаловался в головной офис в Бомбее на то, как Шанхай разбирается с их сделками с опиумом, и требовал выговора. Головной офис также получил свою порцию критики:

Бомбей скоро пришлет [своих] людей в Гонконг, и я должен полностью и аккуратно передать работу в их распоряжение. Мой дом [в Гонконге] подчиняется дому Бомбея, но они [Бомбей] не обязаны заботиться о том, чего хочу я или другие... мы должны подчиняться всему, что они приказывают.

Отсутствие Абдаллы бросается в глаза. Критика, похоже, была уделом тех, кто работал на него в Бомбее. Однако, несмотря на то что Абдалла пользовался уважением большинства членов семьи, он никогда не смог бы повторить абсолютный авторитет своего отца.

Некоторое напряжение между сыновьями Давида, возможно, было намеренным: отец разжигал в сыновьях дух соперничества, чтобы подготовить их к победе над другими. Конечно, мы видим, как они подбадривают друг друга: "Не позволяй [другим купцам] превзойти тебя". И каждый из них достаточно уважал своих братьев и сестер, чтобы признать, что их присутствие в различных торговых центрах было необходимо и что ни один работник, каким бы опытным и надежным он ни был, не мог их заменить. Как заметил в 1868 году Рубен, пытаясь отговорить Сулеймана от отказа от должности в Китае:

Насколько я понимаю, по окончании срока работы вы хотите вернуться из Китая. Я прошу вас подумать и сообщить мне, чьей рукой вы окончательно [доверите] великую работу нашего торгового дома в Китае? Я считаю необходимым, чтобы один из нас занял место главы торгового дома в Китае.

Длительная разлука с домом и семьей не могла не сказаться на сыновьях Дэвида. Всем было трудно, особенно в 1850-е годы, когда путешествия стали более физически тяжелыми и опасными, но, похоже, это всегда отходило на второй план перед необходимостью расти и расширять сферу влияния семейного бизнеса. Как писал Давид Сулейману за восемь лет до этого, открывая письмо обычным отцовским приветствием:

Моему дорогому сыну, свету моих очей [это была стандартная фраза Дэвида Сассуна в письмах к сыновьям]... ты упомянул, что если бы у тебя было разрешение от меня, ты бы отплыл в Индию и остался бы с нами на 3-4 месяца, поскольку прошло почти 5 лет с момента нашей разлуки, а ты был в Шанхае 3-4 года, я был бы очень рад твоему приезду, тем более что мы в Пуне и нам нечего делать, потому что это время, когда мы должны быть далеко друг от друга.

Год спустя мы узнаем, что этот эмоциональный обмен ничего не изменил. Дэвид написал Сулейману, чтобы сообщить, что поиску человека, который заменит его в Шанхае, помешала ссора между Абдаллой и Рубеном. Опечаленный этим конфликтом, Давид посоветовал Сулейману сосредоточиться на основных товарах (в частности, опиуме) и не браться за другие, пока не появится другой сотрудник, который облегчит его работу. Он еще раз напомнил сыну, что репутация семьи имеет огромное значение, и предупредил, что его переутомление может негативно сказаться на деятельности David Sassoon & Sons. Неясно, было ли несчастье Сулеймана вызвано его личными обстоятельствами (в то время он был холостяком) или деловыми. Он родился в 1841 году, был известен как серьезный и трудолюбивый человек (как и его отец, увлекавшийся Талмудом), и участие Бомбея показалось ему чрезмерным. Он любил путешествовать и был особенно очарован Японией, красота и культура которой пленили его.

Когда одни братья начинали много путешествовать на досуге, а другие оставались на полуострове, возникало недовольство, особенно если они рассчитывали на свою долю в выигрышных сделках, проводимых в их отсутствие. К концу 1860-х годов Артур (так англизировал свое имя Авраам Шалом) проводил лето, путешествуя по Европе, и все это время писал Сулейману, застрявшему в сыром Гонконге, описывая красоту и безмятежность Брюгге и Баден-Бадена и прося брата продать или купить товары от его имени. Вдобавок к этому он упрекал его в том, что тот не выполняет его заказы, задерживает перевод денег и не отвечает на письма.

Напряжение между братьями усиливалось по мере того, как они спорили о торговле и собственности. Всего через несколько месяцев после смерти отца С.Д. и Рубен поссорились из-за владения Эшли-Парком, поместьем в Уолтоне-на-Темзе. По словам Артура, С.Д. и Рубен купили это поместье в партнерстве, а затем поссорились из-за того, кто должен им управлять (на самом деле поместье было куплено Дэвидом для С.Д.). Артур, обеспокоенный близостью этого конфликта к смерти их отца, был особенно обеспокоен тем, что Абдалла не вмешался, чтобы выступить посредником, и опасался, что дело может дойти до суда. Хотя он не был уверен, кто прав, а кто виноват, Артур склонялся к Рубену, более близкому по возрасту и более человечному из них, но в итоге именно С.Д. и его семья остались в Эшли-Парке.

Присутствия Дэвида было достаточно, чтобы сдерживать подобные разногласия. Однако после его смерти они начали выходить на поверхность, и упреки в переписке братьев становились все более язвительными. С.Д. писал Сулейману: "[Я] огорчен и расстроен тем, что ты не ответил на мои письма, и крайне разочарован тем, что ты отказался перевести груз на мой счет". Абдалла упрекал Артура в том, что тот не прислал ему копии своей переписки с С.Д. Тем временем Артур жаловался Сулейману, что Шанхайский дом не перечислил на его счет то, что ему причиталось, в то время как он спешил отправить доходы в штаб-квартиру, чтобы угодить Бомбею и новому шефу Абдалле. Артур дошел до того, что высмеял решение Абдаллы прислать "специального посла", чтобы помочь больной компании их зятя - "Где, по его мнению, он живет, что притворяется, будто может послать кого-то, чтобы решить все проблемы?"- и критиковал офисы за вмешательство в дела друг друга, увеличение расходов компании и ограничение ее доходов.

Такое неповиновение - немыслимое при жизни Дэвида - перекинулось на служащих братьев, которые почувствовали, что могут воспользоваться спорами между братьями. Один лондонский служащий, написав письмо Сулейману, присовокупил к своему обычному почтению и молитвам о здоровье и процветании язвительную критику по поводу того, как Бомбей провел сделку по продаже некоторых алмазов, выставив себе кредит, в то время как Лондон накопил дебет в 325 000 фунтов стерлингов, и выразил удивление тем, что Бомбей отменил страховку на поставки опиума, даже не удосужившись сообщить об этом Лондону. Аарон Габбай, одновременно зять Абдаллы и старший сотрудник, ворчал Сулейману, что Артур не справился со своими обязанностями во время визита в Калькутту и не решил вопрос с морским страхованием, создав серьезные трудности с некоторыми агентами. Габбай также считал, что Шанхай находится в плохом состоянии и "отступает назад", как и его жена, Рахель, которая на следующий день также написала своему дяде Сулейману письмо с просьбой поехать туда и расследовать некоторые финансовые нарушения. Чувствуя критику, исходящую от разных ветвей власти, Абдаллах писал доверенному сотруднику в Бушире (Персия): "Все мои действия направлены на благо [нашей] работы и торговли, на защиту нашей репутации, а не на получение удовольствия". Всякий раз, когда семья намеревалась расширяться и открывать новые филиалы, возникала некоторая напряженность, пока все вопросы не были улажены. В 1865 году, когда планировалось открыть филиал в Калькутте, старший брат, Абдалла, отправился туда вместе с сотрудником, который впоследствии был назначен ответственным за новый филиал, чтобы проработать логистику. Но была еще одна причина для открытия этого филиала: Считалось, что налоги, взимаемые с торговли опиумом, будут ниже, если некоторые члены семьи или служащие станут жителями Калькутты. Позже несколько членов семьи переехали на постоянное место жительства в Калькутту и даже остались там, когда остальные покинули Индию после закрытия бизнеса во время Второй мировой войны.

Были предприняты попытки смягчить некоторые из источников вражды между братьями. Когда в начале 1867 года Сулейман переехал в Гонконг, он составил документ, в котором изложил все обязанности и права тамошнего офиса, несомненно, чтобы избежать конфликтов, возникших во время его пребывания в Шанхае. Сулейман предложил, чтобы у каждого главного офиса был свой аманат (попечительство), отраженный в бухгалтерских книгах как аманат Гонконга, аманат Шанхая и так далее, что давало бы каждому офису большую независимость в ведении собственных дел. В документе, на котором карандашом сделаны многочисленные правки, предлагается, чтобы торговая прибыль, полученная в Гонконге и Шанхае, делилась с Бомбеем 50 на 50 и чтобы Сулейман не брал кредитов и не рисковал репутацией фирмы, не уведомив предварительно Бомбей, а также подробно описывается, как каждый филиал должен взимать или выплачивать агентское вознаграждение, чтобы избежать дублирования и обеспечить прозрачность всех счетов для всех сторон. Это сочетание практичности и дипломатии было характерно для Сулеймана. Он старался не вмешиваться в конфликты братьев и сестер, направляя свою энергию на расширение и развитие бизнеса.

Через несколько месяцев после переезда Сулеймана в Гонконг, спустя неполных три года после смерти Дэвида, тлеющая напряженность между двумя старшими братьями вылилась в окончательный раскол. С этого момента два глобальных бизнеса, оба носящие фамилию семьи, будут конкурировать между собой. Абдалла останется главой David Sassoon & Co., а Элиас возглавит свою собственную фирму E. D. Sassoon & Co. В отличие от попыток Сулеймана рационализировать отношения между различными ветвями первоначальной фирмы, семейные архивы сохранили мало следов этого тектонического расхождения. Фактически, они упоминают о нем лишь постфактум, причем исключительно в юридическом жаргоне, касающемся раздела активов и необходимости сообщить контрагентам, что Элиас и его сын Джейкоб покинули David Sassoon & Co. и, следовательно, не имеют права подписи. Интригует тот факт, что в архивах сохранилось крайне мало писем к Элиасу и от него, даже до его ухода. Мы не можем точно сказать, почему. Возможно, когда архивы только организовывались, его семья, все еще отделенная от остальных, забрала его бумаги. Возможно, он забрал их с собой, когда уезжал, или их сочли неважными для бизнеса и уничтожили. Как на самом деле происходил разрыв Элиаса с Абдаллой, какие предложения и уговоры были сделаны и отвергнуты, неизвестно, но отсутствие их в архивах само по себе показательно. Обратного пути не было.

Глава 6. КОНКУРЕНЦИЯ В СЕМЬЕ. 1867-1871

Элиас был одним из первых евреев, въехавших в Китай после окончания Первой опиумной войны и поселившихся в одном из портов, где было разрешено жить иностранным торговцам. В последующие годы за ним последовали другие, и к тому времени, когда Элиас основал Шанхай в качестве основного центра фирмы в Китае, он стал одним из лидеров небольшой, но тесной общины, ответственным, вероятно, больше, чем кто-либо другой, за "сохранение идентичности" багдадских евреев, обосновавшихся в Шанхае. Даже находясь вдали от своих единоверцев, он старался соблюдать еврейские ритуалы; очевидно, каждого члена его семьи учили забивать цыплят в соответствии с еврейским законом, чтобы они могли есть кошерную пищу даже во время поездок в те регионы Китая, где евреев не было вообще. Как и в фирме его отца, никакие работы не проводились в субботу или во время еврейских праздников.

Хотя само их присутствие в Китае свидетельствовало о новых связях, возникших благодаря более активным проявлениям глобализации в XIX веке, жизнь в договорных портах была замкнутой. Иностранцы практически не общались с местными жителями, а жесткий свод правил диктовал их сегрегацию. Привилегированный правовой статус, которым пользовались экспатрианты , закреплял эту обособленность, и китайцы часто были для них невидимы. Даже торговля велась не напрямую, а через компрадоров, китайских агентов, которые были осведомлены о местной торговле и правилах и свободно владели местными языками. Сассуны, стремившиеся понять культуру и деловую практику всех регионов, в которых они вели торговлю, не смогли выучить ни одного из китайских языков.

К моменту раскола Элиас прожил в Китае четверть века. За это время он, вероятно, внес больший вклад в развитие фирмы, чем кто-либо другой, кроме своего отца, и после того, как он начал самостоятельную деятельность, он был полон решимости доказать всем, что он и его предприятие являются истинными наследниками наследия Дэвида. Поэтому его первым побуждением было не выделиться, а продемонстрировать преемственность. Возможно, поначалу это сыграло против него, поскольку клиенты и партнеры, особенно за пределами Индии, были сбиты с толку общим названием двух компаний, в результате чего китайцы стали различать их, называя первоначальную фирму "старым Сассуном", а E. D. Sassoon - "новым Сассуном". Следуя по стопам отца, Элиас сделал своего старшего сына партнером в новой фирме. Двадцатичетырехлетний Джейкоб был направлен в Китай за два года до раскола и хорошо зарекомендовал себя, расширяя бизнес в новых городах по всей стране. Его младшие братья последовали за ним, как только им исполнилось восемнадцать лет, и в течение следующего десятилетия четверо из них были направлены управлять различными отделениями в сети филиалов, очень похожей на систему, созданную их дедом. Только после того, как они отличились, их назначили партнерами компании E. D. Sassoon & Co. ( Не все быстро учились: Мейер, пятый сын Элиаса, прежде чем стать партнером, три года работал в разных местах). Элиас, как и его отец, верил в важность филантропии и всю жизнь жертвовал на благотворительность. Основав собственную компанию, он посетил Калькутту в 1868 году и сделал крупное пожертвование местному правительству на помощь бедным, и то же самое он сделал два года спустя во время визита в Мадрас. В Бомбее он помог основать еврейскую школу и внес вклад в строительство еврейского кладбища в городе.

На Элиаса повлияло воспитание, полученное от доминирующего отца, и он считал, что семья не оценила его огромных усилий по созданию бизнеса, и считал совершенно несправедливым, что Абдалла был коронован главой семьи после смерти их отца. Семейные трагедии сформировали его мышление, особенно в отношении религии и благотворительности. В конце 1868 года, спустя всего год после того, как Элиас порвал с семейной фирмой, его третий сын, Джозеф, внезапно умер в возрасте семнадцати лет. По данным газеты The London and China Telegraph, сын лег спать в добром здравии, но утром слуга нашел его мертвым. Для расследования были вызваны врачи и хирурги, которые сообщили, что причиной смерти стало "сильное засорение легких", вызванное "угольной печью, которая горела в комнате всю ночь". Смерть этого харизматичного и предприимчивого молодого человека потрясла иностранное поселение в Шанхае и еврейскую общину за его пределами. Это было первое испытание семейных связей после разрыва коммерческих. Семья собралась вокруг Элиаса и его жены Леи, чтобы выразить свои соболезнования и поддержку: "Его внезапная смерть в Гонконге причинила боль всем. Это судьба, и мы не в силах повлиять на нее". Даже Абдалла, опечаленный недавним расколом, выразил свою глубокую скорбь. Однако, что показательно, он не упомянул о своем брате: "Мы крайне опечалены смертью Джозефа. Жаль его потерянной молодости. Мы приложили много усилий, чтобы его мать не узнала об этом, когда она уплывала в Каир. Мы все должны быть сильными, чтобы перенести это тяжелое горе".

Разделение семьи подтолкнуло обе фирмы к усилению конкуренции не только друг с другом, но и с конкурентами. Это заставило обе стороны придумывать инновационные способы выхода на новые рынки и торговли прибыльными товарами. После смерти Элиаса в 1880 году бизнес перешел к его четырем сыновьям, но, согласно традиции, во главе компании встал старший сын, тридцатишестилетний Джейкоб.

Бдалла возглавлял компанию David Sassoon & Co. с 1864 года и оставался на этом посту в течение следующих тридцати лет, и под его руководством фирма превратилась в поистине глобальное предприятие. Он вступал в новые предприятия не только для того, чтобы ответить на вызов Элиаса, но и чтобы поддержать репутацию компании как успешного международного торгового дома. Однако амбиции Абдаллы не были чисто экономическими. Он стремился войти в политическую и социальную элиту, сначала на своей родине, в Индии, а затем в Великобритании. Для него политика была гораздо теснее переплетена с бизнесом, чем для его отца, и он был гораздо больше озабочен тем, чтобы утвердиться в индийском обществе еще до того, как обратил свое внимание на Британию.

Однако первые три года после смерти Давида Абдалла сосредоточил все свои силы на том, чтобы упрочить свое положение и, в соответствии с пожеланиями отца, не допустить разрыва с братом. Когда это не удалось и Элиас создал новую фирму, проблемы многократно возросли: Абдалле не только пришлось иметь дело с Э. Д. Сассуном как конкурентом, но и почувствовать, что весь мир с нетерпением ждет, когда же он, а не Элиас, станет настоящим наследником Давида, способным расширить фирму и продвинуть интересы своей семьи, сохранив ее престиж. Как старший сын Дэвида, он был призван стать преемником своего отца на посту патриарха семьи и председателя совета директоров, продолжить начатое Дэвидом и принести фирме новые достижения во всех сферах. Абдалла родился в 1818 году и, должно быть, сильно переживал внезапный отъезд семьи из Багдада в 1830 году, когда он был еще подростком. Сначала они были беженцами в Бушире на берегу Персидского залива, а затем, через год, сели на корабль в неизвестную чужую страну в Азии, где у семьи не было никаких связей. Видя, как его отец пытается создать бизнес в Бомбее и борется за его расширение, любой ценой сохраняя репутацию семьи, юный Абдалла проникся глубоким чувством жизненной миссии. Его мать умерла в Багдаде, когда ей было всего тридцать два года, родив четырех детей. Абдалле было восемь лет, и он рано узнал, что такое ответственность и верность семье.

Хотя создание Элиасом бизнеса фирмы в Китае затмило достижения Абдаллы, они были отнюдь не малы и не значительны. Согласно одному источнику, он знал семь языков: арабский, иврит, персидский, английский, французский, хиндустани и турецкий. В возрасте двадцати лет он женился на уроженке Бомбея Ханне Мозес, которой было двенадцать лет, и имел трех дочерей и двух сыновей. Он много путешествовал по бизнесу и окончательно обосновался в Бомбее только в 1862 году, чтобы совместно с больным отцом управлять бизнесом. Он был проницательным, стратегическим, а иногда и безжалостным в своих сделках, но при этом никогда не терял сути первоначальной компании. С середины того десятилетия Абдалле приходилось бороться с сотрудниками, которых все чаще набирали не из традиционного еврейского племени Багдади во все более отдаленных офисах, проблемными братьями и сестрами, а также с растущим числом юридических проблем, связанных с исками к агентам и контрагентам или опровержением обвинений в адрес фирмы. Ни одна из этих проблем не была абсолютно новой, но они осложнялись ростом бизнеса и, теперь уже, конкуренцией с Э. Д. Сассуном.

После официального вступления Абдаллы в должность стиль управления не претерпел значительных изменений. В конце концов, с 1862 года, учитывая слабое здоровье его отца, он более или менее управлял делами. Он заботился обо всех членах семьи и всех их подчиненных так же, как и Давид, и так же продолжал их упрекать, критиковать и уступать. Его отношения с Сулейманом, который в то время находился в Гонконге, были особенно интенсивными. Они переписывались почти ежедневно, и хотя Абдалла любил своего брата, он мог быть чрезвычайно строг к нему. В одном из писем он напомнил Сулейману, чтобы тот следовал процедуре и копировал ему всю корреспонденцию из Гонконга или Шанхая о персидском опиуме. " Не будьте небрежны", - наставлял он, а затем перешел к критике действий своего брата в отношении самих поставок опиума: "Как долго мы будем продолжать посылать тебе деньги и тратить их здесь, когда у нас есть около 1200 сундуков для продажи?" Примечательно, что к этому упреку в том же письме добавилась благодарность Сулейману за то, что он откликнулся на его просьбу, высказанную неделей ранее, как можно скорее прислать деньги для покрытия убытков лондонского офиса. Он заявил: "После этого мы больше никогда не будем просить у вас денег", - подчеркнув это обещание. Однако едва прошло два месяца, как Абдалла снова написал письмо с просьбой прислать 10 000 фунтов стерлингов на покупку дома и поставку сливочного масла, пообещав, что эта нехватка денег временная и "предначертана судьбой".

Как Сулейман и остальные члены семьи реагировали на эту непрекращающуюся критику и требования, судить сложно, поскольку каждое письмо, отправленное Абдалле, было вежливым и услужливым, как того требовало его положение. Иногда Абдалла предстает перед нами как сострадательный управляющий, заботящийся о благополучии Сулеймана: "О, брат мой, я долго думал, но так и не написал тебе: Я думаю, что тебе нужна смена воздуха и отпуск, по крайней мере, два-три раза в год, каждый раз на 15 дней. Если вы не хотите этого делать, то, учитывая ваши обязательства и то, что вы не любите уезжать из дома, вы должны это сделать ради своего здоровья". В других письмах он, кажется, защищается: Через три недели после ругани с Сулейманом по поводу персидского опиума Абдалла заявил: "Мы не вмешиваемся в вашу торговлю опиумом, и решаете ли вы покупать или нет, мы оставляем на ваше усмотрение. Мы лишь время от времени спрашиваем, купил ли ты и как прошла покупка".

Использование критики для управления и мотивации партнеров и сотрудников фирмы не было новым приемом. Дэвид был мастером этого искусства, и Абдалла был далеко не единственным членом семьи, который научился ему. Жалобы на то, как другие дома ведут сделки, особенно те, которые не приносят прибыли, были бесконечными, о чем ясно свидетельствует одно письмо из Лондона в Бомбей: "Перестаньте жаловаться, а если вы ворчите, то докажите, что у вас есть реальная причина, а не просто так". Микроменеджмент Абдаллы не знал границ: Когда он "посоветовал" сотруднику в Калькутте носить "английскую одежду" при встрече с британскими чиновниками по официальным делам, он не ограничился их профессиональной одеждой: "Конечно, вы сами решаете, что вам лучше носить, но я считаю, что вы всегда должны носить английскую одежду". С возрастом он стал еще более привередливым; он отправлял подробные инструкции о том, как должны быть упакованы посылки с письмами при отправке из одного офиса в другой, чтобы сократить расходы и сэкономить время. Естественно, сотрудники и другие члены семьи копировали его стиль; один родственник и высокопоставленный сотрудник в Бомбее посоветовал Сулейману в Гонконге "общаться только с успешными людьми".

По мере увеличения количества офисов росло и число сотрудников фирмы, а работа с ними отнимала все больше времени. Некоторые сотрудники, стремясь сколотить собственное состояние, в итоге несли значительные убытки, вкладывая деньги за пределами фирмы, и Абдалла и старшие партнеры должны были решить, дать ли им возможность вернуть часть денег или отказаться вносить за них залог и рисковать испортить отношения с преданными и компетентными подчиненными. Во всех этих обстоятельствах сотрудники напоминали партнерам об их твердой приверженности и лояльности. Один из них умолял Абдаллу отдать ему долю в партии товара, поскольку это "уберет его до конца карьеры", и его желание было исполнено. Щедрость не ограничивалась торговцами: О сотрудниках, которые работали на Сассунов в разных качествах, тоже нужно было заботиться. Отец первого репетитора английского языка С.Д., уволившись из британского флота после тридцатипятилетней службы, попросил "подходящую работу в Индии", и его просьба была удовлетворена. Когда в середине 1890-х годов общий объем бизнеса сократился, руководство в Лондоне решило уменьшить зарплату сотрудникам в Калькутте на 20 %, что, понятно, вызвало гнев и недовольство, и из колониального форпоста в штаб-квартиру в метрополию было отправлено прошение. Ответ, написанный на отрывистом английском языке одним из представителей нового поколения служащих, набранных из провинции не в Османской империи, а в Англии, был тверд: "Партнеры желают, чтобы я указал, что этот шаг был сделан сознательно в связи с заметным снижением объемов бизнеса, проходящего через филиалы, по сравнению с прошлыми годами". Лондон, однако, заверил Калькутту, что сокращение касается всех сотрудников повсеместно, и объявил "об уступке в 5 % в пользу сотрудников [Калькутты]", так что их зарплата уменьшилась всего на 15 %.

Тема лояльности сотрудников всегда была на повестке дня, особенно в первое десятилетие после раскола, когда Элиас преследовал сотрудников семьи, пытаясь построить свою собственную фирму. Мы видим, как один из племянников Сулеймана пишет письмо, чтобы заверить дядю в своей лояльности перед лицом двух прямых подходов со стороны Элиаса, который даже сделал предложение Мозель (младшей дочери его матери и Дэвида), и поблагодарить его за то, что он убедил Бомбей позволить ему заниматься более широкой торговлей и тем самым приумножить собственное состояние. В ход могла пойти и палка, и пощады не было тем, кто переступал черту, - особенно если это был не член семьи. В одном из странных случаев Абдаллаху, находившемуся летом в Пуне, сообщили, что в Бомбей пришло анонимное письмо, в котором утверждалось о "предательстве одного из клерков в Лондоне". Аарон Моше Габбай, один из зятьев Абдаллы и высокопоставленная фигура в бомбейском офисе, был уверен в личности информатора в Лондоне. Он предложил тамошним партнерам провести расследование, а затем сослать преступника в китайский Фучжоу на два-три года, пока "он не забудет все секреты наших профессий".

Доверие к подчиненным неизменно было главной проблемой для всех мировых торговцев. Ведь на кону стояли огромные суммы денег, и конкуренты готовы были дорого заплатить за любую конфиденциальную информацию о сделках или товарных запасах, которая могла бы привести к выгодным сделкам. В конфиденциальной записке, направленной в Лондон, один из представителей фирмы в Манчестере сообщал, что посетил офис конкурента и столкнулся со служащим-парси, "который разглашает то, что происходит" в его офисе. Он предупредил: "Взяточничество в значительной степени продолжается - пока существует такая ситуация, ваши интересы не могут быть соблюдены", и что утечка информации будет означать убытки.

Конкуренция с Э. Д. Сассуном, несомненно, усиливала подобные опасения. В письме Абдалле Габбай предупреждал: "[Элиас] не собирается сидеть на лаврах и преследует наших людей либо для того, чтобы завербовать их, либо для того, чтобы попросить их шпионить для него. Тем временем мы сидим тихо и наблюдаем за всеми этими действиями", и что Элиас будет упорно идти по их стопам и откроет филиалы в Калькутте и Лондоне - в общем, везде, где работает David Sassoon & Co. Габбай был ястребом, убежденным в необходимости противостоять фирме Элиаса и "сражаться с ним на каждом углу". В своих письмах к Абдалле он неоднократно призывал его пресечь "безграничную жадность этого Элиаса" и "ограничить его деятельность и поставить его на место". Это было нечто большее, чем здоровая конкуренция: Габбай намеренно затягивал возврат Э. Д. Сассуну процента от морской страховки за одну партию опиума, агентом которой выступала компания David Sassoon & Co, и на каждое напоминание Абдаллы придумывал разные оправдания. Вскоре после этого он умолял Абдаллу поднять на борьбу остальных братьев: "Элиас заинтересован в том, чтобы расширить свой бизнес и разгромить наш, но если братья приложат усилия, он не сможет нам навредить". Габбай знал, что для того, чтобы достучаться до Абдаллы, ему нужно напугать его не только потерей сделок, но и, что еще важнее, потенциальной потерей работников.

Для Абдаллы все было не так просто. Разрыв задел его за живое, и он стремился избежать дальнейших раздоров в семье. И хотя он не хотел уступать бизнес своему брату, он считал стремительное расширение бизнеса Элиаса безрассудным и больше беспокоился о том, какой ущерб это может нанести репутации семьи. " Мне очень грустно слышать об огромных убытках, которые Элиас понес от торговли опиумом. Это кошмар для меня. Его жадность возьмет над ним верх". Как мы увидим, у Абдаллы были и другие заботы. Его политические амбиции в Индии и тяга к Лондону и английскому обществу, возможно, уменьшили его аппетит к конфронтации, которой желал Габбай.

Восемнадцать шестьдесят девять стали знаковыми для мировой торговли в XIX веке и в последующие годы: Открытие Суэцкого канала длиной 101 миля значительно сблизило Азию и Европу. Длина пути из Бомбея в Лондон через мыс Доброй Надежды сократилась с более чем 10 000 морских миль до примерно 6 000, что позволило снизить стоимость морских перевозок на 30 %. Путешествие из Марселя в Шанхай значительно сократилось - со 110 до 37 дней. Открытие канала дало толчок развитию новых пароходных технологий и позволило пароходам конкурировать на азиатских маршрутах. В результате высокотоннажные пароходы, направлявшиеся в порты Восточной Африки и Азии, смогли пройти из Средиземного моря через канал в Красное море и далее в Индийский океан. Экономическая жизнь Западной Индии в целом и Бомбея в частности преобразилась. Сухопутный путь в Индию, предполагавший пересечение Синайского полуострова на караванах, обычно занимал от четырех до шести месяцев, в зависимости от погоды и скорости движения кораблей до Александрии. Морской путь занимал от одного до двух. С открытием Суэцкого канала мир стал меньше, а значение Индии и Египта возросло, как и авторитет мировых купцов, работавших в этих регионах и знавших о них. Сассуны, опять же, были одними из первопроходцев, которые понимали эти изменения и то, что они означали для мировой торговли. Такие люди, как Абдалла, считались решающими для намерения Британии доминировать в политике и экономике этих стран.

Доки, построенные Альбертом в Бомбее и открытые в 1874 году.

Более непосредственным следствием завершения строительства канала стал резкий рост спроса на доки для крупных судов, которые теперь регулярно заходили в Бомбей. Абдалла быстро разглядел эту возможность и приобрел около 200 000 квадратных футов земли в Колабе, на оконечности Бомбейского полуострова, "по очень высокой цене у покойной компании Бэк-Бэй". В 1874 году, после трех лет строительства и выемки грунта из твердой породы, доки Сассуна открылись, облегчив подход к Бомбею, который был затруднен из-за скалистого характера местности, и корабли могли бросать якорь, как только там были построены док и пристань, что значительно увеличило трафик в порт. Была создана компания Sassoon Dock Company и получена аренда на 999 лет от государственного секретаря по делам Индии. К 1876 году, когда Департамент общественных работ (при поддержке Абдаллы) проложил телеграфные провода, соединяющие офисы Сассуна с доками Сассуна, на причалах стало оживленно. Если взглянуть на список проходящих через них грузов, то можно увидеть огромное разнообразие, каждый товар указывался с учетом его посадки и недельной ставки причального сбора. Через несколько лет объем перевозок в доках привел к призывам о передаче их в государственную собственность, и Сассуны согласились продать их со значительной прибылью правительству, которое в 1879 году выпустило государственный долговой заем для его финансирования. Сейчас доки находятся в ведении Бомбейского портового треста и являются, пожалуй, самым заметным сохранившимся признаком присутствия Сассунов в городе. Они и сегодня являются неотъемлемой частью жизни Мумбаи, работая как огромный рынок для сотен рыбаков, которые собираются и продают свой улов пять дней в неделю.

Резкий рост судоходства также привел к прекращению почти монопольного положения компании P & O, поскольку французские суда стали причаливать в Бомбее, и цены упали. Умело проведенные переговоры с P & O (а именно, угроза передать свой бизнес Messageries Impériales, французской компании, созданной в 1862 году для перевозки почты в Индокитай и возвращения с китайским шелком) позволили Сассунам получить скидку на морские налоги в размере более одной пятой - при условии строгой конфиденциальности, чтобы другие купцы не могли попросить о том же. К началу 1870-х годов, когда на долю David Sassoon & Co. приходилось более трети всей торговли опиумом в Мальве, она потребовала и получила от P & O дальнейшие уступки, в основном снижение стоимости генеральных грузов, хотя ей не удалось убедить P & O начать перевозку опиума из Калькутты в Китай через Галле, порт на Цейлоне, поскольку судоходная компания не считала это выгодным.

По мере того как торговля опиумом продолжала бурно развиваться, возникла серьезная проблема: переизбыток предложения. Перед лицом растущего спроса и беспрецедентных цен в начале 1860-х годов торговцы поспешили закупить опиум за пределами Индии, а китайские крестьяне, особенно в Юньнани и Сечуане, стали поощрять местное производство. К концу десятилетия персидский и турецкий импорт, а также китайские товары стали угрожать прибылям Сассунов. Хотя они жаловались на перенасыщение, семья могла взять на себя определенную ответственность за это: они были одними из первых, кто установил торговые пути для опиума из Персии в Индию и далее в Китай. Абдаллах не только поощрял торговлю с Персией, но и проявлял личный интерес к развитию отношений с несколькими крупными торговыми семьями в Исфахане и Бушире, поддерживая их на протяжении более чем двух десятилетий. В торговом отчете об экспорте персидского опиума за 1869 год указано, что "господа Д. Сассун, сыновья и Ко" были "главными грузополучателями", и говорится об их тесных связях с Хадж Мирзой Мохаммадом Али, видным торговцем в Бушире. Однако торговля не была лишена рисков. В отчете упоминается, что качество опиума было низким, и он выгружался в прибрежных портах Амой и Фучжоу. Один из старших сотрудников Абдаллы, племянник его жены, после визита в Бушир сообщил, что сильно обеспокоен тем, что участие в торговле высокопоставленных чиновников города и расходы компании на удовлетворение их постоянных требований могут сделать все предприятие нерентабельным. Один торговец, заявивший о своей связи с шахом Персии, попросил ссуду на покупку опиума непосредственно у крестьян для продажи Сассунам, что означало получение большой прибыли без какого-либо риска. Тем не менее торговля с Персией продолжалась и развивалась до конца века, дополняясь импортом из Турции, хотя и в меньших масштабах.

Одной из наиболее характерных черт председательства Абдаллы стало укрепление отношений фирмы с Багдадом и другими городами и портами Ближнего Востока. Заявки на получение прав на навигацию по Тигру и Евфрату были продиктованы его желанием добиться повсеместного расширения торговли со своей родиной. Это означало, например, что когда в 1870-х годах агент в Багдаде был заинтересован в приобретении угля (и был готов хорошо заплатить за его доставку), он обратился на сайт David Sassoon & Co., и они, в свою очередь, смогли его поставить. Это также означало, что друзья и дальние родственники семьи писали письма с просьбой о финансовой помощи или содействии в продвижении их бизнеса в различных точках Ближнего Востока. Однажды родственник попросил зарегистрировать груз в Алеппо на имя Сассунов, чтобы избежать возможных проблем с местными властями. Несмотря на его живой интерес ко всему британскому, арабский оставался основным языком Абдаллы, и он настаивал на том, чтобы его семья и сотрудники хорошо его выучили. В одном из писем он потребовал, чтобы все клерки в Бомбее умели писать по-арабски. В другом он выразил удивление и раздражение по поводу неспособности кого-либо из клерков в Гонконге правильно писать на этом языке.

К концу пребывания Абдаллы на посту главы компании в ее торговых операциях по-прежнему преобладали опиум, хлопок и текстиль, но в течение двух десятилетий после ухода Элиаса компания перешла от пассивных инвестиций в акции и облигации к более сложному подходу. David Sassoon & Co. участвовала в синдикате под управлением американской железнодорожной компании (от которой, учитывая спрос на железные дороги, она рассчитывала получить быструю прибыль в размере 6 %) и покупала национальные долговые обязательства, в первую очередь Венгрии, которые отличались особенно высокой доходностью. Продолжались масштабные инвестиции в банки, а недвижимость фирмы в Индии продолжала сдаваться в аренду правительственным чиновникам - с 1868 года систематически, чтобы обеспечить стабильный поток доходов и одновременно укрепить связи с этими чиновниками.

Компания применяла все более современный подход к бизнесу, нанимая консультантов для выхода на рынок жемчуга или используя разницу в процентных ставках по депозитам за поставку опиума, скажем, в разных местах, где работали Сассуны. Такое сочетание риска и новаторства пошло Абдалле на пользу, и именно в эти годы компания развивалась быстрее всего, и перед ней открылась возможность стать международным тяжеловесом.

ИНДИЙСКАЯ ПОЛИТИКА

После смерти отца Бдалла не терял времени даром, чтобы оставить свой след в семейной собственности. Он пристроил пристройки к Garden Reach, семейному дому в Пуне, превратив небольшой особняк в несомненно большой - настолько, что справочники для европейских путешественников по Индии позже будут рекомендовать просить разрешения осмотреть его роскошную мебель и прекрасные сады. Он оправдывал затраты престижем и возможностью того, что однажды он сможет там жить (что он в итоге и сделал, правда, всего на несколько лет). Несмотря на то что часть внешнего облика дома была снесена, большая часть оригинального здания сохранилась до сих пор, поглощенная больницей Сассуна, когда ее кампус расширился, чтобы удовлетворить потребности растущего населения Пуны.

К резиденции в Пуне добавилось еще одно великолепное жилище на горной станции в лесистой части Западных Гат, в 250 километрах (160 миль) к югу от Бомбея, приобретенное Абдаллой перед смертью отца. Название станции, Махабалешвар, происходит от трех санскритских слов, означающих "Бог великой силы". Благодаря тому, что станция расположена на высоте 1 353 метра (4 438 футов) над уровнем моря, здесь значительно прохладнее, чем на побережье, и поэтому она является идеальным летним курортом. Горные станции - города, расположенные на большой высоте и дающие возможность отдохнуть от летней жары, - являются одним из менее противоречивых наследий британского участия в жизни Индии. У каждой местной администрации была своя станция; Бомбея - Махабалешвар, и высокопоставленные правительственные чиновники, спасаясь от жары, переезжали туда с апреля по июнь, а затем до октября перебирались в Пуну (120 километров или 75 миль к северо-востоку от Махабалешвара). Абдалла, естественно, следовал той же схеме.

Путешествие из Бомбея в Махабалешвар заняло около восьми дней: полтора дня на лодке и шесть - по суше. Это был тяжелый путь, часто через густой тропический лес - британцы использовали китайских военнопленных, захваченных во время Опиумных войн, в качестве рабочей силы для строительства дорог, - но бодрящий воздух и прекрасные пейзажи в конце пути с лихвой компенсировали это. В Махабалешваре выпадает одно из самых высоких годовых количеств осадков среди всех городов Индии, и каждый муссонный сезон здесь выпадает невероятное количество воды. Благодаря этому земля здесь чрезвычайно плодородна, а сама местность славится вкуснейшей клубникой и манго, которые здесь растут. Посетители могут совершить захватывающую прогулку из города к месту, называемому Багдад-Пойнт, откуда открывается потрясающий вид на горы со всех сторон. Абдалла услышал об этом месте от сэра Бартла Фрера, губернатора Бомбея, и купил здесь семь акров земли с видом на большой лес. Бунгало в колониальном стиле, которое он построил на этом участке, сохранилось до сих пор и теперь служит небольшим бутик-отелем под названием "The Glenogle Bungalow". Присутствие Абдаллы в Махабалешваре свидетельствовало о его близости к высшим эшелонам власти Британского раджа, и он проводил летние месяцы, общаясь с важными чиновниками и другими представителями бомбейской элиты, каждый год с 1865 года и до своего отъезда из Индии.

С кризиса 1857-58 годов и до конца XIX века британское правление в Индии было первостепенным, а его власть в стране казалась надежной. Такой тотальный контроль привел к росту национального чувства. Поскольку вся Индия была связана с одним общим управлением, "людям было легче воспринимать страну как нацию". Близость Абдаллы к британским чиновникам, которая долгое время была как личным, так и профессиональным приоритетом, становилась все более заметной во время его пребывания на посту председателя. Он никогда не упускал возможности пообщаться с британскими чиновниками, и всякий раз, когда он посещал какие-либо мероприятия в доме губернатора или принимал его или других чиновников у себя дома, он быстро пересказывал подробности своим братьям и, в отдельных случаях, старшим сотрудникам:

Я решил отложить отплытие в Лондон, поскольку, когда я встретился с губернатором в Калькутте, он сообщил мне, что очень огорчен тем, что я уезжаю в Лондон, потому что предпочитает, чтобы я был рядом. На месте я сказал ему, что отложу свое путешествие.

Для британцев Абдалла был ценным источником информации, который был в курсе событий не только в Индии и Китае (в основном, касающихся опиума в последнем), но и в регионах, которые они контролировали в меньшей степени, например, в Персии. Он также мог предложить им значительные ресурсы: Например, когда в конце 1867 года британцы начали планировать военную экспедицию в Абиссинию, Сассуны предложили им арендовать корабли. Для Абдаллы финансовая выгода от этих отношений была очевидна. В конфиденциальном письме к Сулейману он писал:

Я сделаю все возможное, чтобы снизить налог на опиум из Мальвы, и попытаюсь увеличить квоту на выращивание опиума в Калькутте, чтобы цены вернулись на выгодный для нас уровень. Я посоветую губернатору Пуны предложить индийскому правительству снизить эти налоги, когда буду обедать с ним через пару дней.

Такие попытки повлиять на политику опирались в первую очередь на репутацию Абдаллы как бизнесмена, хотя он также прилагал все усилия, чтобы сделать жизнь британцев приятной. Если чиновнику требовалась помощь в чем-либо, будь то покупка жемчуга или аренда бунгало, Сассуны были готовы оказать ее.

Развлечения играли ключевую роль в налаживании этих отношений, и, как свидетельствуют мемуары одной англичанки о ее пребывании в Бомбее, Абдалла преуспел в этом:

Однако самое великолепное развлечение устроил мистер Сассун, достойный сын того Дэвида Сассуна, чье имя будет увековечено в этой части света. Этот бал превзошел все, что я видел или о чем слышал. Глядя с верхней веранды на сад, освещенный повсюду струями газа, можно было представить себя на сцене, описанной в "Развлечениях арабских ночей".

Один из путешественников в Бомбей в 1870-х годах писал: "Нас очень любезно развлекали различные члены богатой и влиятельной семьи Сассун. Действительно, искренняя доброта, которую они проявили к нам в самых разных отношениях, навсегда останется в нашей памяти". Абдалла стал одним из самых популярных людей на светской сцене Бомбея. Когда губернатор Бомбея принимал короля Сиама, Абдалла был одним из приглашенных. Впрочем, прием заключался не только в ужинах и балах. Когда высокопоставленный британский чиновник сэр Резерфорд Алкок, служивший в Китае и Японии, готовился вернуться в Лондон, Абдалла пригласил его и его жену остановиться на несколько дней в его доме, а не в гостинице. Аарон Моше Габбай описал этот визит:

Однажды мы сидели с губернатором и обсуждали с ним все проблемы, связанные с Китаем и его опиумной политикой. Абдалла убеждал губернатора либо не разрешать китайцам выращивать опиум в своей стране, либо разрешить расширение опиумной плантации в Калькутте и снизить налоги. Позже к обеду присоединились несколько индийских принцев, и мы все плодотворно побеседовали с ним. Сэр Резерфорд остался доволен не только нашим приемом, но и репутацией нашей фирмы, пусть она сохранится навсегда.

Усилия, похоже, принесли свои плоды. По возвращении в Лондон сэр Резерфорд написал Абдалле письмо, в котором подтвердил свою убежденность в том, что британское правительство должно "противостоять выращиванию мака в Китае с явной целью вытеснить индийский наркотик с китайского рынка".

Благотворительность по-прежнему занимала центральное место в репутации семьи, и Абдалла щедро жертвовал. Он продолжал поддерживать больницу в Пуне, основанную его отцом, расширял и развивал исправительный дом в Бомбее, а также разрабатывал новые собственные филантропические проекты. По словам одного из комментаторов: "Таким образом, А. Сассун помог вернуть к жизни многих молодых людей, которые, если бы не реформаторская школа Сассуна, не стали бы теми, кем они стали". Он построил общественное здание в Калькутте, подарил орган ратуше Бомбея, а в 1870 году основал в городе Механический институт Сассуна. Институт давал высшее образование по техническим предметам и располагал большой библиотекой (в то время более десяти тысяч книг и пяти тысяч периодических изданий), которая и сегодня называется Библиотекой Дэвида Сассуна. Помимо Абдаллы, попечителем института всегда был еще один член семьи Сассун. Вскоре институт стал чем-то вроде эквивалента современного аналитического центра; к 1875 году в нем насчитывалось около 350 членов, и наряду с техническими курсами он предлагал лекции, в которых часто затрагивались темы, близкие сердцу семьи, , как в одной из бесед о выращивании опиума в Индии и средствах к существованию, которые оно давало десяткам тысяч крестьян.

Благотворительная деятельность завоевала уважение не только элиты Бомбея, но и широкой общественности. Абдалла был вознагражден за них в 1867 году, когда сэр Бартл прикрепил к его груди орден Звезды Индии. Эта честь открыла ему путь к более активной роли в местной политике: Он вошел в Законодательный совет Бомбея и стал одним из главных советников губернатора по образовательным и строительным проектам. Абдалла установил тесные отношения не только с индийской и британской элитой; он также вел переписку с шахом Ирана, основываясь на торговле Сассунов в Персии, а также с султаном Омана и Занзибара. Благодаря его политическому влиянию попытки фирмы обратиться к британскому правительству с просьбой обеспечить благоприятные условия торговли опиумом стали еще более эффективными. Под руководством Дэвида фирма лоббировала интересы губернатора Индии и оповещала своих знакомых в Лондоне о введении пошлин на опиум. Еще в 1864 году фирма ходатайствовала о снижении пошлин на опиум с 600 рупий за сундук до 400, утверждая, что сундук, купленный в Бомбее за 1500 рупий, не может быть продан в Китае дороже 1575, а зачастую и того меньше; правительство Индии, изучив цены в Патне и Мальве и стоимость транспортировки и страховки, отклонило апелляцию. Записка от 1870 года, написанная министру иностранных дел графу Кларендону с просьбой поддержать возражения фирмы против повышения налога с 30 до 50 таэлей за сундук, экспортируемый из Индии в Китай, свидетельствует о более твердой позиции:

Наша фирма представляет в этой стране интересы одной трети всей торговли опиумом, и, следовательно, мы вносим около 300 000 [стерлингов] в год в доходы китайского правительства только в виде опиумной пошлины, помимо других крупных платежей по общей импортно-экспортной торговле между Англией и Китаем, так что мы считаем, что выполняем долг перед собой и нашими избирателями, смиренно представляя вашей светлости вероятный эффект, который будет произведен на торговлю опиумом повышением налога.

В меморандуме предупреждается, что повышение налогов на индийский опиум только стимулирует местное производство в Китае, и добавляется:

Если правительство Ее Величества желает воспрепятствовать торговле опиумом, этого можно добиться путем введения запретительных пошлин или другими более жесткими методами, но пока доходы Индии в значительной степени формируются за счет этого источника, мы смиренно считаем, что препятствовать торговле с помощью таких чрезмерных экспортных и импортных пошлин, которые могут только навредить индийскому земледельцу и торговцу, - большая ошибка.

На той же неделе письмо шанхайского торговца, опубликованное в журнале The Economist, выступило против повышения тарифов:

Рассмотрение этических аспектов торговли опиумом не имеет отношения к обсуждению последствий предлагаемого повышения пошлин, поскольку вопрос не стоит между легким и тяжелым опиумом, облагаемым налогом, между поощрением и препятствованием курению опиума, а затрагивает исключительно успех конкуренции между Индией и Китаем за выгодное выращивание макового растения; И каким бы пагубным ни было курение опиума, подавление индийской торговли ничем не поможет его предотвратить, поскольку опиум теперь производится по всей длине и ширине этой страны [т.е.e., Китай].

И в записке, и в письме говорится об одном и том же: Британцы не собирались препятствовать торговле опиумом, а лишь хотели собрать больше налогов. В данном случае лоббирование Абдаллы увенчалось успехом, и налог не был повышен.

КОНКУРЕНЦИЯ И СОТРУДНИЧЕСТВО

У двух семейных фирм был общий интерес в борьбе с налогами на товары, которыми они торговали, но, по крайней мере, поначалу это было все, на чем они сошлись. Угроза, которую представляла для David Sassoon & Co. деятельность Элиаса, разжигала воображение ее партнеров и сотрудников так, как это никогда не удавалось Jardine Matheson. В сентябре 1869 года Бомбей призвал Гонконг не пренебрегать отношениями с любым торговцем, чтобы его лояльность не перешла на другое место. " Если вы не будете стараться, как это делает Э. Д. Сассун, наша торговля уменьшится по сравнению с их торговлей". Месяц спустя один из старших сотрудников бомбейского офиса написал Сулейману в Гонконг резкое письмо, в котором с горечью жаловался, что Шанхай плохо работает после раскола, и отмечал: "В то время как торговля Э. Д. Сассуна расширяется, наша сокращается с каждым днем". Он был возмущен тем, что фирме Элиаса удается опережать их в торговле опиумом. "Я устал постоянно подчеркивать наши неудачи по сравнению с ними как по количеству, так и по ценам". Новая фирма агрессивно преследовала торговцев и агентов, предлагая торговцам щедрые двадцать восемь дней на оплату долгов, выдвигая требования, чтобы "Дэвид Сассун и Ко" последовали их примеру, и создавая серьезное затруднение: "Если мы не будем действовать так же, как они, никто не будет с нами торговать. У нас нет выбора".

Старая фирма также испытывала давление, вынуждая ее следовать за новой, когда Э. Д. Сассун пытался обойти своих конкурентов и захватить большую долю рынка. В письме Сулейману из Бомбея Абдалла сказал: "[Наш] брат Элиас, да хранит его Бог и дарует ему долгую жизнь, снизил плату за продажу опиума, и как бы я ни ненавидел снижение цен, прошу вас дать указание Шанхайскому дому взимать меньшую плату, а тем, кто уже заплатил большую, вернуть ее". Такая агрессивная тактика, несомненно, способствовала росту бизнеса Э. Д. Сассуна и позволяла ему развиваться быстрыми темпами, иногда в ущерб прибыли или с увеличением финансовых последствий для агентов или торговцев, которые отказывались от платежей. Хотя Элиас утверждал, что не будет переманивать клиентов первоначальной компании, реалии на местах были иными: Э. Д. Сассун открывал свои филиалы во всех городах и портах, в которых была основана компания David Sassoon & Co. Прямая конкуренция была неизбежна. Каждая фирма внимательно следила за другой, и необходимость сбора информации всегда была критической; бизнес, "будь то древний, средневековый или современный, нуждается в информации, чтобы функционировать". Таким образом, сбор информации стал еще более важным для David Sassoon & Co., которой было что терять и у которой было больше ресурсов для сбора информации о своем начинающем конкуренте. Артур, отправляясь в Лондон менее чем через два года после раскола, написал, что его первой целью по прибытии будет встреча с английским торговцем, который вел дела с Элиасом, чтобы узнать, чем он занимается и каковы его дальнейшие планы.

Даже когда Э. Д. Сассун не снижал цены, различные филиалы David Sassoon & Co. старательно отчитывались о своей работе и ценах на различные товары. Критика и трения между филиалами усиливались по мере того, как каждый из них обвинял другого в отставании от новой фирмы. " Мы повсюду теряем позиции. Продажи E. D. Sassoon в Шанхае опережают наши. Непонятно, как наша торговля отстает. Непростительно". Новая фирма подвергалась тщательной проверке на каждом шагу. Лондонцы, проверяя балансовые отчеты Э. Д. Сассуна, к своему удивлению обнаружили, что акции, доставшиеся Элиасу в наследство от отца, включены в состав бизнеса, что, безусловно, укрепляло финансовое положение фирмы при работе с банками. Иногда интерес переходил в одержимость, а та, в свою очередь, в паранойю: в одном из писем сотрудник беспокоился, что Э. Д. Сассун настраивает их на работу с агентом, который предаст их, как только они подпишут соглашение.

Хотя обе фирмы инстинктивно избегали предавать размолвку огласке, бывали случаи, когда одна сторона считала, что другая зашла слишком далеко. Так, например, Дэвид Сассун и Ко обратились с письмом к редактору "Северокитайского вестника" с жалобой на некоего китайского служащего, который, как утверждалось, предоставил редактору и господину Э. Д. Сассуну подробную информацию "о нашем опиуме и других деталях нашего бизнеса", а также обвинил редактора в том, что тот дал взятку их служащему за эту информацию. Журнал опубликовал жалобу и ответ редактора, в котором он опроверг это утверждение, указав, что его сотрудник состоял на службе у Э. Д. Сассуна в течение последних двух лет и что сведения о прибытии и отправлении пароходов и количестве перевозимого ими опиума "никогда не были информацией, которая не была бы открыта для всех интересующихся". Он добавил: "Ни я, ни господин Сассун не имели ни малейшего представления о том, что этот человек находится исключительно в вашем распоряжении". Очевидно, китайский служащий воспользовался расколом, чтобы получать зарплату от обеих конкурирующих фирм.

Независимо от того, было ли это его намерением или нет, Элиасу удалось разгневать Абдаллаха так, как мало кому удавалось. В одном из писем Абдаллах сообщил Сулейману, что Элиас снова написал ему о возврате морских сборов, и упомянул, что ему надоел шквал писем Элиаса на эту тему. Сулейман, как всегда уравновешенный, посоветовал ему не обращать на это особого внимания, поскольку Элиас по натуре пессимист и склонен к постоянным жалобам. Несколько неурегулированных вопросов, связанных с их наследством, усугубили вражду и подозрительность. Через три года после смерти Давида выяснилось, что имущество, которое он завещал багдадскому Альянсу исраэлитов, чтобы они могли превратить его в школу, на самом деле не было завещано. Некоторые братья предложили подарить это здание учебному заведению и назвать его именем Дэвида, но, похоже, соглашение не было достигнуто сразу, поскольку Элиас хотел знать, как будет управляться благотворительная организация и кто будет ею "руководить".

Однако всякий раз, когда сделка с участием E. D. Sassoon & Co. проходила неудачно, следовали упреки или тонкие обвинения в плохом управлении. Обида на Элиаса также никогда полностью не рассеивалась. Спустя десять лет после разрыва Абдалла скорбел о том, что его брат остается таким же скупым, как и прежде:

Несмотря на то что мой брат, да хранит его Господь, стареет, его жадность не знает предела. Он занимается многими делами, которые не принесут ему (и Сассунам) доброго имени. Я понятия не имею, зачем он это делает, если у него теперь так много денег. Я поддерживаю идею написать банкам, что у Э. Д. Сассуна хорошая репутация, но меня беспокоит, что банк может подумать, что у нас есть свой интерес, помимо защиты имени семьи.

Спустя десятилетия обе фирмы продолжали следить за бизнесом друг друга. В письме от 1889 года, через восемь лет после смерти Элиаса и перехода бразд правления к Джейкобу, Лондонский дом сообщал: "Э. Д. Сассун подражает нам: что бы мы ни покупали, они покупают, чем бы мы ни торговали, они стремятся торговать, даже если зарабатывают меньше денег".

Враждебность ощущалась как вверх, так и вниз по иерархической лестнице двух фирм, особенно в первоначальной компании. Переписка между более младшими сотрудниками в последние годы 1860-х годов свидетельствует о значительном беспокойстве по поводу их будущего и доходов. В конце концов, многие из них покинули свою общину и родственников в Багдаде, чтобы начать новую жизнь на Востоке, надеясь, что однажды они смогут последовать за Дэвидом Сассуном и сколотить большое состояние. Один из высокопоставленных служащих в Бомбее написал Сулейману в Гонконг, чтобы пожаловаться на сложившуюся ситуацию:

Должен сообщить вам, что в наши дни наши доходы не такие, как в прошлом. Если мы еще больше сократим объемы торговли, вы должны знать, что у нас возникнут проблемы с расходами бомбейского офиса. И это в то время, когда мистер Элиас расширяет свой бизнес и создает торговую сеть, применяя свою жадную тактику предоставления скидок, пытаясь завоевать долю рынка за счет снижения общих цен. Если так пойдет и дальше, мы будем стоять на задворках и наблюдать за поглощением нашего бизнеса.

Обида на успех новой фирмы усилила чувство уныния, царившее во всех офисах в первое десятилетие после разделения. Пессимизм ослаб только после того, как стало ясно, что бизнес продолжает приносить прибыль, а прогнозы о том, что Элиас потеряет все, оказались ложными. Время тоже сыграло свою роль. И Абдалла, и Элиас старели, и внимание Абдаллы все больше переключалось с Востока на Запад, прочь от этого регионального конфликта.

Однако было бы ошибкой полагать, что жесткая конкуренция между двумя компаниями препятствовала любому сотрудничеству в мире бизнеса или что солидарность между членами семьи полностью исчезла после того, как Элиас отделился. Позднее обе компании будут координировать свои действия по важнейшим стратегическим вопросам, в частности, по вопросам, связанным с кампаниями по запрету торговли опиумом. Более чем через двадцать лет после раскола обе компании имели своих представителей в советах директоров одних и тех же банков, а там, где интересы совпадали, они действовали сообща. И хотя уход Элиаса и последующие попытки переманить сотрудников из David Sassoon & Co. разжигали паранойю в старой фирме, работавшие там братья продолжали доверять друг другу и зависеть друг от друга. Даже во время процесса разделения, когда никто не мог быть полностью уверен в лояльности своих родственников, Сулейман писал Рубену в Лондон, уполномочивая его действовать в качестве своего поверенного и агента по всем вопросам в Великобритании. Но не только в финансовых вопросах царило доверие; они рассказывали друг другу о своих проблемах, о том, что недовольны своими постами, руководством Абдаллы или чувствуют себя маргиналами в процессе принятия решений, который ввел их отец.

Благотворительность - еще одна область, в которой две фирмы Сассунов работали в тандеме. К 1867 году правительство Индии одобрило все процедуры, связанные со строительством больницы Сассун в Пуне, и сообщалось, что взносы двух конкурирующих ветвей семьи превысили первоначальный бюджет. Правительство также оплатило услуги помощника хирурга для больницы и все расходы, понесенные государственными служащими, помещенными в больницу. Несмотря на то, что Элиас и Сулейман оказались по разные стороны раскола, они поддерживали теплые и уважительные отношения. Сохранилось только два письма Элиаса к Сулейману, оба написаны более чем через десять лет после разрыва, но оба свидетельствуют о сохранении братской связи. В первом письме Элиас пишет:

Вчера пришло Ваше письмо по поводу здания, которое я купил у Вас в Гонконге для синагоги. Меня удивило Ваше заявление, что, хотя Вы продали мне здание, Вам необходимо мнение Фараджа Хаима [младшего брата]. Помните, когда мы вместе ехали в вагоне [в Гонконге], вы сказали мне, что рады продать мне здание по любой цене, потому что оно предназначено для благотворительности? Только потому, что мы братья, ты продал, а я купил, и не было никакого договора. В нашем мире немыслимо, чтобы человек менял свое мнение после того, как он договорился о покупке или продаже.

Во втором письме, отправленном через два дня, Элиас тепло отозвался об ответе Сулеймана:

Вчера пришла ваша заветная телеграмма с сообщением о том, что вы высылаете мне по почте документ. Я хотел бы еще раз подчеркнуть, что единственная причина, по которой я хочу получить это здание, - благотворительность. Я знаю, что сумма денег, о которой идет речь, невелика и не имеет для вас значения. Но я также понимаю, что вы находитесь под давлением, поскольку они [другие члены семьи, скорее всего Абдалла] в ярости от этой сделки и намерены испортить отношения между нами, поскольку видят, что мы близки, и просто не могут с этим смириться.

Семейная солидарность наиболее ярко проявлялась в скорбные времена. Через восемь месяцев после того, как Элиас потерял сына, его и Сулеймана старшая из оставшихся в живых сестер, Амам, написала Сулейману, чтобы сообщить, что Элиас выздоравливает и что время лечит его горе. Смерть сына Элиаса произошла всего через шесть месяцев после безвременной кончины их младшего брата С.Д. в возрасте тридцати четырех лет в Лондоне, и мы снова видим, как Сулейман пишет старшему брату, на этот раз Абдалле, чтобы утешить его и попросить позаботиться о себе, особенно в летнюю жару в Бомбее. С.Д. был первым членом семьи Сассун, которого отправили в Великобританию, и дети, которых он оставил в Эшли-Парке, выросли (а в некоторых случаях и родились) там и чувствовали, что Англия - это их дом, а не Багдад или Бомбей. Они были первыми Сассунами, которые определили себя таким образом, но не последними, и независимо от того, было ли его оттолкнуло сочетание палящего лета Бомбея и семейных раздоров, или его привлек Лондон, считая его центром мира, Абдалла не скоро присоединится к ним.

Глава 7. ЛОНДОНСКИЙ ЗВОНОК. 1872-1880

Не довольствуясь приемом только тех британских чиновников, которые действительно находились в Индии, Абдалла принимал, казалось, всех приезжих высокопоставленных лиц. Он использовал любую возможность, чтобы наладить связи с аристократией и политической элитой страны, независимо от того, посещали они субконтинент или нет. Он делал предложения видным политикам из обеих партий, в первую очередь Уильяму Гладстону. Уже в 1865 году Абдалла вместе с С.Д. пожертвовал 1000 фунтов стерлингов приюту, созданному женой тогдашнего канцлера для помощи лондонским беднякам. Она любезно приняла пожертвование и "выразила господину Сассуну огромную благодарность за доверие, которое они ей оказали". Позже в том же году Абдалла (или, скорее, Альберт, поскольку все письма он подписывал по-английски) написал Гладстону о своем удовольствии от обстоятельств, которые "связывают меня с вами", и о том, что они будут польщены "любым повелением, которое вы или миссис Гладстон сочтете нужным оказать нам".

В 1872 году Абдалла был награжден за свою государственную службу рыцарским званием, после чего стал известен как сэр Альберт. (Хотя в письмах к братьям и сестрам и остальным членам семьи он продолжал подписываться как Абдалла). Это была огромная честь, и, казалось, она ознаменовала зенит удивительного восхождения - от багдадского изгнанника до аккредитованного члена высшей аристократии всего за четыре десятилетия. Когда новый вице-король Индии лорд Нортбрук впервые прибыл в Бомбей, сэр Альберт и леди Сассун пригласили двенадцать сотен гостей на бал в Сан-Суси в честь его приезда, совместив его с чествованием Альберта (хотя это было скромно опущено в приглашении). Территория вокруг особняка была великолепно освещена. Индийские принцы и махараджи смешались с главами купеческих семей и толпой британских чиновников. Тем временем в Англии семья Альберта устроила большой праздник в саду в Эшли-парке, где оркестр Колдстримской гвардии развлекал гостей, среди которых были мистер и миссис Гладстон с дочерьми.

В конце следующего года на большом собрании в лондонском Гилдхолле сэру Альберту была вручена еще одна награда. Свобода города, присуждаемая в знак признания выдающегося успеха или известности, в подавляющем большинстве случаев доставалась тем, кто родился и проживал в Великобритании, так что награда стала историческим событием, о чем ясно свидетельствует памятная брошюра:

Впервые восточноиндийский торговец удостоился этой чести, высоко ценимой его обладателем и желанной для претендентов на славу Сити.... Впервые свобода лондонского Сити была вручена еврею.

В зале присутствовали главный раввин и лорд-мэр, а также несколько членов парламента, братья Альберта - Артур и Рубен, оба с женами, и многочисленные купцы из гильдий лондонского Сити. Камергер Бенджамин Скотт обратился к сэру Альберту:

Таким образом, вы, сэр Альберт, являетесь первым подданным Индийской империи Ее Величества, которому была дарована эта свобода. В резолюции упоминаются ваши ценные общественные заслуги в качестве члена Законодательного совета Бомбея и в других качествах - заслуги, которые ваш государь признал, наградив вас Звездой Индии и другими знаками отличия. В нем также говорится о ваших благородных и филантропических усилиях в деле благотворительности и образования, особенно, хотя и не только, в нашей Индийской империи. Внимание этого достопочтенного суда привлекли космополитический и несектантский характер вашей благотворительности, а также ее масштабы. Школы для индийских и еврейских детей; колледжи для высшего образования местной молодежи; механические институты; больницы для больных; приюты для выздоравливающих; исправительные учреждения для развращенных - вот некоторые из многочисленных благотворительных проектов, которые ваша благоразумная либеральность либо основала, либо поддержала. Не только Бомбей, место вашего проживания, но и Калькутта, Пуна, Мадрас, Персия и Великобритания разделили вашу широкую благотворительность, которая достигла кульминации в учреждении стипендий в связи со школой, основанной этой корпорацией, которой этот суд по праву гордится.

Медленным, вкрадчивым голосом, который лишь изредка выдавал его эмоции, сэр Альберт ответил:

Это честь, к которой... я могу сказать, что никогда не стремился и которую не надеялся получить; но это честь, которой я могу по праву гордиться... честь, возможно, усиливается в моем случае, поскольку она оказана мне как члену еврейской общины, и я принимаю ее как новое доказательство той религиозной терпимости, которая является одной из характеристик вашей просвещенной корпорации.

Альберту подарили золотую шкатулку с гравировкой его имени, и под аплодисменты он объявил, что она "навсегда останется в моей семье как реликвия".

Тогда Альберт был всего лишь посетителем Лондона, но в следующем году он переехал туда на постоянное место жительства. Это решение было отчасти прагматичным. Статус Лондона как столицы международной торговли к началу 1870-х годов укрепился благодаря развитию телеграфной связи, в частности подводных кабелей, и Альберт считал, что близость к этому миру, к средоточию британской имперской власти и принятия решений, принесет фирме больше пользы, чем удаленность от головного офиса. Цена его брака была бы более острой - жена не хотела уезжать из Бомбея и не присоединялась к нему, - но и это, похоже, было терпимо. Лондон обещал некоторую изоляцию от бесконечных препирательств между членами семьи на Востоке. И если, избежав этих разборок, он мог более тщательно управлять другими партнерами, то тем лучше. Альберт всегда считал себя багдадским евреем, но уже давно был очарован всем английским, и чтение писем и газетных вырезок, присылаемых братьями из Лондона, вызывало у него некоторую ревность. Однако, чтобы присоединиться к ним, ему нужно было назначить кого-то, на кого он мог бы положиться в управлении бизнесом в Азии. На первом месте в этом списке стоял его младший брат Сулейман, который управлял Шанхаем и Гонконгом, и он несколько раз привозил его в Бомбей в преддверии своего отъезда.

В 1874 году, когда Альберт переехал в Англию, его жена Ханна осталась в Сан-Суси, где и прожила до своей смерти в 1895 году. По общему мнению, она была "невдохновляющей хозяйкой на его многочисленных званых обедах и приемах" в Бомбее, и можно задаться вопросом, не стеснялся ли он ее: Она родилась и выросла в Бомбее в типичной багдадской купеческой семье, которая поселилась в городе еще до приезда его отца, но никогда не выезжала за пределы Индии, "ссылаясь на нездоровье, чтобы не сопровождать его во время английских визитов". Или он считал, что она может помешать его интеграции в английское общество? В любом случае, непонятно, почему Альберт оставил жену в Индии на все эти годы и не вернулся к ней, несмотря на свои обширные путешествия. Очевидно, он мог предоставить ей все, что она хотела, но она не была заинтересована в том, чтобы присоединиться к жене Дэвида Сассуна в Брайтоне, которая посылала длинные письма о жизни в Англии.

У Альберта были гораздо более высокие цели. В течение следующих двух десятилетий его влияние распространилось на всю торговую и политическую элиту Британии , ее аристократию и даже королевскую семью, а также на представителей других стран. Например, в 1875 году он дал обед для султана Омана и Занзибара в своем новом доме в Брайтоне (1 Eastern Terrace, Kemp Town). Несмотря на то, что он вращался в столь редких кругах, он никогда не терял интереса и участия в бизнесе и продолжал продвигать программу фирмы, когда это было необходимо, и управлять ее глобальными делами. Штаб-квартира David Sassoon & Co. находилась на Лиденхолл-стрит, 12, а из-за глобального охвата фирмы штат переводчиков, занимавшихся коносаментами и морским страхованием, занимал верхний этаж здания и работал с почтой на иврите, арабском, персидском, китайском и хиндустани.

Одно из первых обращений Альберта к королевской семье стало и одним из самых грандиозных. Когда Альберт, принц Уэльский, посетил Индию в 1875 году в рамках обширного турне по империи, его тезка Сассун остался в Лондоне, но позаботился о том, чтобы леди Сассун развлекала принца в Сан-Суси и встречалась с другими членами семьи. После возвращения принца сэр Альберт получил разрешение на возведение его статуи в Бомбее в память о его визите. Через несколько месяцев после того, как скульптор Джозеф Эдгар Боэм начал работу над "колоссальной статуей" стоимостью 10 000 фунтов стерлингов (более 1 миллиона фунтов стерлингов сегодня), ее осмотрела сама королева Виктория. Два года спустя, на вечеринке, устроенной мистером и миссис Рубен Сассун в их доме на Белгрейв-сквер в Лондоне, принц в сопровождении своей юной дочери принцессы Луизы осмотрел готовую статую - бронзовую фигуру верхом на лошади, установленную на гранитном постаменте, вместе возвышающуюся на двадцать семь футов в воздух, - перед отправкой ее в Бомбей. В июне 1879 года статуя была торжественно открыта в Бомбее губернатором сэром Ричардом Темплом. Чиновники, торговцы и жители города собрались под проливным дождем, чтобы посмотреть на нее и послушать речь Сулеймана, ставшего теперь главным представителем семьи Сассун в городе. Это было очень дорогостоящее мероприятие, но оно принесло свои плоды: В британских газетах стало появляться все больше статей, восхваляющих сэра Альберта и "похвальный дух истинного милосердия", который он воплощал. Всякий раз, когда высокопоставленный гость посещал Бомбей и останавливался у статуи, пресса услужливо напоминала своим читателям, что за этим подарком стоит сэр Альберт.

Принц Уэльский во время посещения дома Сассунов в Бомбее, 1875 год.

В то время Сулейман почти одновременно проходил две жизненные вехи. Во время одного из своих визитов в штаб-квартиру компании в Бомбее в 1873 году он был очарован обаянием и знаниями Фархи. После очередной поездки он преодолел свою пожизненную застенчивость и неловкость в обществе и попросил у Абдаллаха, своего сводного брата и деда Фархи, разрешения жениться на ней. Хотя браки между двоюродными братьями и сестрами были обычным явлением во многих культурах XIX века, союз между двоюродным дедом и племянницей считался слишком близким, и за советом обратились к раввинам и экспертам в области права. После некоторых раздумий Абдалла дал свое благословение, надеясь, что этот брак поможет ему укрепить контроль над бизнесом семьи в Азии после переезда в Лондон. Пара поженилась в Бомбее в феврале 1876 года, когда Фархе было девятнадцать, а Сулейману - тридцать пять. Поскольку брак был заключен с отступлением от традиций, Альберт написал Сулейману из Брайтона о сбахийе (приданом):

Вы написали и упомянули, что не расстроены тем, что подарка не было ни в каком смысле, и что вы абсолютно ничего не хотите. Вы также сказали, что не в вашем стиле держать все в тайне и что вы убедитесь, что все будет работать на благо Фархи. Это то, что ожидается от дорогого брата.

Их братья особенно радовались тому, что Сулейман будет отвечать за Азию, и потому, что считали его вполне способным, и потому, что это означало, что они могли продолжать жить в Англии. Одно из писем Артура (так англизировал свое имя Авраам Шалом), находящегося в отпуске в Гамбурге, к Сулейману, находящемуся в Бомбее после женитьбы, свидетельствует о необходимости того, чтобы Сулейман занимал эту должность:

Вы упомянули, что один из нас отправился в Бомбей, чтобы помочь в бизнесе. Но вы же знаете, что наш брат Абдалла уже старый человек. Как же он сможет приехать туда с коротким визитом? Я думаю, вам следует остаться в Бомбее и встать у руля бизнеса. Затем мы можем отправить кого-нибудь [не партнера] в Шанхай на два-три года. Так мы сможем сократить наши расходы. Я не считаю, что партнеры должны быть в каждом нашем офисе. Вместо этого мы можем вести более подробную переписку, чтобы объяснить суть дела.

В отличие от своего брата-близнеца Ахарона, который не проявлял никакого интереса к семейному бизнесу, отказался участвовать в программе ученичества, разработанной Давидом, и сбежал в Брайтон (где и прожил всю жизнь, оставив все свое имущество благотворительным организациям, расположенным везде, где были филиалы семейной фирмы), у Сулеймана была голова для бизнеса. В пятнадцать лет его отправили в Китай, и с тех пор он работал в Гонконге и Шанхае. Как мы видели, его письма в Бомбей рассказывают сначала о тоске по дому, а затем о том, что он в конце концов согласился с указанием отца остаться там. Более поздние письма свидетельствуют о необычной целеустремленности, которая особенно проявлялась в его способности усваивать огромные объемы информации. В конце концов, он вернулся в Бомбей в 1875 году, через двадцать лет после своего отъезда и за год до свадьбы, чтобы управлять там офисом и контролировать другие отделения в Азии. Через восемь месяцев после свадьбы Сулейман был принят в качестве генерального партнера всех филиалов. Его описывали как "энергичного, деятельного делового человека, всегда прямолинейного, с щедрой натурой, и его либеральность не делала различий между разными национальностями, населяющими Бомбей". В частной жизни он остро чувствовал свои религиозные обязательства и щедро помогал еврейским людям и организациям, которые писали ему из самых отдаленных мест, вплоть до Саны в Йемене, с просьбой о помощи. Он основал небольшую частную синагогу в своем доме в Бомбее и участвовал в строительстве другой в Гонконге. Он свободно владел ивритом, интенсивно изучал Талмуд и Тору, и многие раввины часто гостили в его доме, когда посещали Бомбей. В 1878 году он обратился в Верховный суд Бомбея с просьбой освободить еврейских судей от работы по субботам. Тем не менее, как и его брат и отец до него, он принимал активное участие в общественной жизни Бомбея: был директором Бомбейского банка, попечителем порта, членом городского судебного комитета, а одно время - членом международного комитета по организации Мельбурнской международной выставки 1880-81 годов. В то время как все больше и больше его родственников переезжали на запад, наслаждаясь богатством и роскошью в Англии, он с головой ушел в управление торговлей компании в Азии - до такой степени, что в результате пострадало его здоровье. Разумеется, Фарха так и понял.

КАК ОБЫЧНО

Хотя Альберт был физически отстранен от многих рычагов управления бизнесом, он сохранил контроль над его направлением и даже привел его к новым высотам. 1870-е годы стали годами здоровой прибыли, как он писал Сулейману в Бомбей: "Несмотря на все проблемы, наша прибыль в 1877 году составила 15%, и если в 1878 году мы продолжим в том же темпе, то она достигнет 20%". Это оказалось оптимистичным - итоговая цифра составила чуть более 12 %, - но, учитывая размеры компании и условия, в которых она работала, такая прибыль была более чем достойной. Они были сопоставимы с доходами Jardine Matheson десятилетием ранее, когда конкуренция была не такой сильной, а риски торговли опиумом - ниже. Даже спустя десятилетие прибыль по-прежнему исчислялась двузначными числами - замечательный показатель, учитывая экономические потрясения, характерные для того периода. С 1873 по 1897 год оптовые цены стремительно падали; рост британской экономики, начавшийся с промышленной революции в конце XVIII века, значительно замедлился во время так называемой великой депрессии; и тарифы выросли, что негативно сказалось на мировой торговой системе.

Британия доминировала в мировой торговле, поэтому ее депрессия остро ощущалась во многих странах, не в последнюю очередь в Индии, и доходы от торговли опиумом становились все более важными. Индия, находившаяся под властью Британской короны с 1858 года, должна была ежегодно выплачивать Британии крупную сумму, оценивавшуюся в начале 1870-х годов примерно в четырнадцать миллионов рупий, чтобы покрыть свои военные и административные расходы. Предполагалось, что экспорт Индии будет покрывать эту сумму, а также ее собственные расходы. Доля индийского экспорта опиума в общем объеме экспорта колебалась от 9 % в 1839 году до 39 % в 1858 году, и в течение следующих трех десятилетий она редко опускалась ниже 15 %. Лишь в 1890-х годах он упал до однозначных цифр, а после Первой мировой войны - до менее чем 1 процента. С 1862 года до конца 1880-х годов Индия экспортировала в среднем 80 000 сундуков в год, что эквивалентно 11,2 миллиона фунтов (5,08 миллиона килограммов) опиума, и это стало пиком торговли.

Два предприятия Сассуна работали бок о бок, конкурируя и иногда сотрудничая, но оба продолжали развиваться. Их системы были выстроены методично и эффективно, совершенствовались с течением времени, как описывается в британском торговом отчете за 1874 год:

Нашими главными импортерами являются два известных бомбейских дома под названием "Сассун". У них опиум оптом за серебро покупают китайцы, которые перепаковывают его в более мелкие посылки и клеймят своими марками, среди которых главными являются марки торговых домов Тэк-син и Э-сим хонг. Промаркированный таким образом, опиум готов к розничной продаже.

Один из меморандумов показывает масштабы деятельности фирмы всего за одну неделю в январе 1874 года: 1 045 сундуков бенгальского опиума, 250 сундуков мальвского опиума, 700 сундуков персидского опиума и 20 сундуков турецкого опиума были отправлены в Шанхай. Цены в этот период оставались достаточно высокими, чтобы быть выгодными для торговцев, несмотря на рост предложения. На высококачественный мальвийский опиум они даже выросли.

Как всегда, экспорт в Китай подразумевал работу через компрадоров, которые были "китайскими менеджерами иностранных фирм в Китае, выполняющими роль посредников". Компрадор иностранной фирмы отвечал не только за персонал в Китае, но и за кредиты своих клиентов, а значит, всегда нес значительный риск. Успех компрадоров был связан с запретом иностранным торговцам вести дела непосредственно в Китае - только они имели доступ к торговым сетям внутри страны. Иностранные торговые дома полагались на систему гарантий, обеспечивающих надежность компрадора, а сам компрадор набирал персонал в соответствии с традиционными ценностями Китая. Это была сложная система, и компрадоры фактически выступали в роли агентов, одновременно занимаясь собственным бизнесом. Некоторые из них достигли большого богатства и высокого положения в своих материнских компаниях - ходили слухи, что компрадор Сассунов в Чинкиане за один год продал 1,5 миллиона таэлей (единица китайской валюты, примерно 1,3 унции серебра и стоимостью около четырех шиллингов и шести пенсов, что сегодня составляет около 22 фунтов стерлингов) опиума и работал с ними в течение длительного времени, в то время как другие сталкивались с финансовыми трудностями, которые часто приводили их и их иностранных партнеров в суд. Их значение возросло после 1858 года, когда Тяньцинским договором была закреплена свободная торговля опиумом в Китае и открытие большего количества портов для иностранных купцов. В качестве примера можно привести Ху Мэйпина, компрадора компании David Sassoon & Co. в Тяньцине с 1869 по 1884 год. Он также вел значительные дела за свой счет: У него были торговые дома в Монголии, сеть магазинов в Пекине и небольшой банк в Шанхае. Его услуги не только существенно увеличивали накладные расходы фирмы, но "он также постепенно превратился в их самого эффективного конкурента в китайской торговле". Более дерзкие компрадоры могли даже конкурировать с иностранными торговцами за границей, в Японии и других странах.

За пределами Китая агенты играли важнейшую роль в международной торговле, и поэтому купцы были обязаны вкладывать средства в отношения с ними, чтобы обеспечить лояльность и честное представительство. У David Sassoon & Co. были агенты в Бушире, Исфахане, Багдаде и других городах. Отношения между Альбертом и его главным агентом в Бушире, Хаджем Али Акбаром, были особенно близкими, и архивы Сассуна пополнились многочисленными письмами на прекрасно написанном арабском языке, отправленными им в семью. Ко всем он обращался как Их Высочество, но Альберт был "наш любимый Хаваджа" (почетный титул), к которому прилагалось его рыцарское звание от 1872 года. Связь между ними длилась десятилетиями, переживая значительные колебания цен на опиум. Однако Хадж Акбар был исключением. Отношения семьи с большинством агентов, включая компрадоров, часто были нестабильными. Действительно, по мере расширения обеих сассунских фирм судебные споры с ними стали почти составной частью самой торговли. Многие дела были связаны с ликвидацией, разногласиями по поводу пунктов торговых соглашений или морских налогов. Однажды Дэвид Сассун и Ко обратились с письмом к государственному секретарю Индии (который, в свою очередь, направил письмо британскому политическому резиденту в Персидском заливе) с жалобой на то, что они не могут инициировать ликвидацию или урегулирование имущества двух купцов в Бушире, с которыми они вели дела, и напомнили чиновнику:

Наша фирма имеет значительные деловые связи с портами Персидского залива, а также с Багдадом, и мы считаем, что в значительной степени способствовали развитию британской торговли и влияния в этой части земного шара.

Резидент объяснил, что власти Персии не рассматривают дело как неплатежеспособное, а поскольку к требованиям Сассунов присоединились другие британские фирмы, надежды получить всю сумму было немного. В других случаях им везло больше. Фирма застраховала партию опиума на пароходе "Дельта", следовавшем из Бомбея в один из портов Китая, примерно на 45 процентов от ее общей стоимости. Однако когда груз был потерян, британский суд обязал страховщика выплатить почти 80 процентов от общей суммы. Дело затянулось, получив достаточную известность, чтобы журнал The Economist посвятил ему длинную статью, в которой выяснилось, что страховщики проиграли дело, поскольку не поставили на страховых полисах надлежащие печати.

В соответствии с привилегиями, предоставленными иностранным купцам в договорах, заключенных после двух Опиумных войн, иски, встречные иски и апелляции Дэвида Сассуна и Ко и Э. Д. Сассуна против компрадоров в Китае регулировались британским законодательством и рассматривались британскими судьями и присяжными. Изучение отчетов британского Верховного суда по делам Китая и Японии показывает, насколько распространенными были такие дела, и нисколько не лишает читателя предубеждения, что британская судебная система благоволила купцам. В конце концов, она была создана для защиты британских подданных. Количество дел было отчасти результатом нестабильной экономики Китая, особенно после финансовой паники 1883 года и последующего стремления купцов минимизировать свои потери. " Сосуществование противоречивых решений, таким образом, имеет эффект подрыва доверия к компрадорской системе среди китайских и западных торговцев в Китае".

Однако не последнюю роль в этом сыграло то, что Сассуны готовы были тратить огромное количество времени, денег и энергии на судебные тяжбы. Они считали себя обязанными разбирать каждое дело, противоречащее их интересам или соглашениям, преследовать каждого агента или торговца, который, по их мнению, нарушил свое слово. Некоторые из претензий были крайне незначительными, и очевидно, что на карту был поставлен принцип, согласно которому каждая сторона должна выполнять свою часть сделки.

Но закон существовал не только для ведения бизнеса. Членам семьи приходилось обращаться в суды, где бы они ни находились, чтобы разобраться сложностями, связанными с наследствами и трастами, которые породил их успех. Одно дело объемом около пятидесяти пяти страниц, датируемое периодом с 1879 года до середины следующего десятилетия, дает представление о том, насколько сложно было сочетать состояние и семью. Одна из дочерей Альберта, Мозель, в семнадцать лет вышла замуж за Элиаса Дэвида Эзру, вдовца, принесшего в браке четверых детей, к которым они добавили еще семерых. После свадьбы Элиаса и Мозель был создан траст, подписанный Ахароном Моше Габбаем, мужем другой дочери Альберта, Рахели. (Сассуны, Габбаи и Эзра продолжали родниться на протяжении следующих двух поколений). После смерти Элиаса Давида Эзры в 1886 году выяснилось, что он не платил попечителям должным образом, и, что еще хуже, попечители (одним из которых был Аарон Моше Габбай) не следили за тем, чтобы траст соответствовал своим требованиям. Дело осложнилось тем, что единственным душеприказчиком наследства был старший сын Эзры от первого брака, Йосеф, который допускал всевозможные нарушения и отказывался предоставлять надлежащую отчетность или информацию бенефициарам. Потребовалось почти два года, десятки адвокатов и бесчисленные слушания, чтобы разобраться в этом деле; результат не удовлетворил все стороны, и отношения между ними испортились.

Пока они не вторгались в бизнес, Альберт избегал ввязываться в семейные споры. На практике отличить, что отвечает интересам предприятия и родственников, которые на него работают, было непросто. Например, его старший сын, Джозеф, ввязался в азартную игру в торговой схеме, которая провалилась, фактически оставив его банкротом. Альберт колебался, стоит ли выручать сына, но в конце концов решил это сделать. Его зять Аарон Моше Габбай заверил его, что он поступил правильно:

Во-первых, мир похвалит ваш поступок, во-вторых, семья будет знать, что вы защитили ее репутацию, и, в-третьих, Джозеф не остался бы без гроша. Деньги приходят и уходят, и я уверен, что Бог возместит вам в десять раз больше, чем вы потратили.

В дальнейшем, судя по всему, Джозеф играл менее активную роль в бизнесе, чем зятья Альберта и младший сын Эдвард, который в время унаследует титул своего отца. Джозеф прожил неспокойную жизнь и почти на десять лет пережил своего отца. Альберт, несмотря на свою жесткость в бизнесе, был заботливым отцом. В эмоциональном письме к дочери Рэйчел он описывает, как задыхался и не мог проявить интерес к чему-либо, пока Эдвард, севший на корабль в Шанхай, но не приславший никаких известий о своем прибытии, хранил молчание. "Каждый час казался вечностью в ожидании хоть каких-то новостей". Только когда он услышал успокаивающие новости о сыне, он смог ответить дочери.

Некоторые особенно яростные споры доводили семейные узы до предела. Одним из таких случаев был случай с Соломоном Иезекиилем, мужем третьей дочери Давида, Кейт, и, таким образом, шурином Альберта и Сулеймана. Была ли оправдана язвительная атака Соломона Иезекииля на семью, неизвестно, но, очевидно, обида и горечь были глубоки. В письме к юристам David Sassoon & Co. он утверждал, что некоторые значительные убытки, отнесенные на его личный счет, были незаконными - фирма отвергла это обвинение, приписав его "дурным побуждениям" Иезекииля. Похоже, что он направлял транзакции на счет, который обозначил как "Друзья", но утверждал, что компания знала об этом. Он потребовал компенсации и заявил, что обнародует свои обвинения, если не получит ее; он написал старшему менеджеру фирмы: "Я в отчаянии и ни минуты не буду колебаться, чтобы потопить всех их вместе со мной - от сэра Альберта до Габбая, и им придется предстать перед судом в качестве свидетелей". Тактика сработала, и через пять дней в присутствии барристера было достигнуто соглашение. Фирма согласилась погасить долг Иезекииля, а он, в свою очередь, принес безоговорочные извинения за свои угрозы, отозвал свои обвинения и немедленно ушел в отставку с поста представителя компании.

Когда Сассуны вышли на опиумный рынок, в торговле в Западной Индии доминировали несколько крупных индийских торговцев и британских компаний, в частности Джамсетджи Джеджибхой и Джардин Мэтисон соответственно. К 1870-м годам Дэвид Сассун и Ко объединились с двумя ведущими торговыми семьями багдадских евреев в Калькутте - Габбаями (семья жены Альберта) и Эзра - чтобы влиять на цены на опиум в восточной Индии. Это была не простая ассоциация: Сассуны были вынуждены подчиняться Габбеям и Эзра в Калькутте, несмотря на то что у них там был свой собственный филиал, а архивы свидетельствуют о многочисленных спорах внутри этой мини-картели, когда семьи не могли договориться о стратегии или одна из них чувствовала себя эксплуатируемой другой. Однако этот альянс позволял им контролировать большую часть торговли, идущей из Бомбея и Калькутты. Однако более важным для прибыли фирмы было обеспечение контроля над опиумной торговлей в Мальве к 1870-м годам. Они выдавали денежные авансы индийским дилерам, которые, в свою очередь, финансировали фермеров, выращивающих и производящих опиум.

Таким образом, Сассун оказался в положении, аналогичном положению индийского правительства в Бихаре и Бенаресе. Фирма выступала в роли "банкира", финансирующего посевы опиума в Мальве, выдавая авансы уже сформировавшейся группе дилеров и, по сути, покупая урожай еще до его посадки.

Интересные подробности о конкуренции между David Sassoon & Co. и Jardine Matheson можно почерпнуть из архивов последней. Директора Jardine знали об агрессивных мерах, принятых фирмой для снижения цен на опиум: предоставление кредитов производителям в Индии; оптовые продажи по низким ставкам в сочетании с авансами китайским дилерам; и, что, вероятно, наиболее эффективно, авансирование до трех четвертей стоимости индийским дилерам, готовым регулярно отправлять партии на консигнацию. Фирма старалась поддерживать отношения со своими партнерами; Альберт, обсуждая сделку с одним из крупных фермеров, убеждал его в высоком качестве опиума и обещал закупать у него еще больше сундуков опиума, если оно будет высоким. Эта стратегия позволила снизить расходы компании и получить преимущество перед конкурентами: "Деятельность Сассунов серьезно подрывает цены здесь", - сообщал один запаниковавший сотрудник Jardine Matheson из Китая, что позволило им контролировать большую часть рынка к середине 1870-х годов. Вытесненная пароходами P & O и конкуренцией со стороны David Sassoon & Co. (а не, как утверждалось позже, из-за "моральных аргументов"), к 1871 году Jardine Matheson почти полностью вышла из опиумного бизнеса и переключила свое внимание на банковское дело, страхование, железные дороги и горную промышленность. Таким образом, две компании Сассуна были признаны основными держателями опиума в Индии и Китае, контролируя, по некоторым оценкам, 70 % всех акций. В действительности эта цифра составляла от 30 до 50 процентов, но неоспоримо, что к 1870-м годам две компании Сассуна были самыми известными в мире торговцами опиумом, а к началу 1880-х годов, согласно отчетам, торговля опиумом в Китае "почти полностью находилась в руках" купцов-парси и Сассунов.

Насколько прибыльным был опиумный бизнес? Для таких компаний, как Jardine Matheson, прибыль составляла в среднем около 15 % от инвестиций фирмы в 1850-1860-е годы и около 4 % от агентского бизнеса в тот же период. Jardine использовала эти прибыли для строительства своей структуры и расширения торговли чаем и шелком. Эти показатели были относительно высокими, поскольку с 1870-х годов культивирование опиума росло с поразительной скоростью, создавая избыточное предложение. В письме, датированном 1878 годом, Альберт писал: "Как долго мы будем продолжать посылать деньги повсюду и покупать? Сейчас мы владеем 500 сундуками персидского опиума, а в Китае у нас 1200 сундуков? Когда мы их продадим? Когда мы когда-нибудь получим прибыль и, что еще важнее, доходы?"

Помимо опиума, одним из главных предприятий Альберта стало производство текстиля. Потенциал был очевиден: хлопка в Индии было много, а рабочая сила была дешевой. Единственным недостающим элементом было оборудование. Как только его можно было экспортировать в Индию, началось местное производство. Первая фабрика в Бомбее была открыта в 1868 году Джамсетджи Тата, членом ведущей семьи парси в Бомбее. Это была первая попытка Таты заняться строительством мельниц, после того как он понял, какую огромную выгоду получит Индия от развития текстильной промышленности. Как только Сассуны убедились, что это может быть выгодно, они занялись прядением и производством текстиля. Первой из них стала компания David Sassoon & Co., а через несколько лет Э. Д. Сассун, не сразу пришедший в себя, но быстро наверставший упущенное, открыл свою первую фабрику в 1883 году. В течение следующих десятилетий обе компании Сассуна, особенно начинающая фирма, приобрели контроль над многочисленными производителями хлопчатобумажных изделий, и к 1925 году Э. Д. Сассун контролировал одиннадцать фабрик, а Дэвид Сассун и Ко - две. Как заметил один из членов британского парламента, рабочие на индийских фабриках обрабатывали более дешевое сырье, работали дольше и больше дней в году за меньшую зарплату, чем их коллеги в Ланкашире, и уже через несколько лет после открытия фабрики Тата индийская промышленность представляла реальную угрозу для британских производителей. Переход в текстильный бизнес привел к расширению сотрудничества между Сассунами и некоторыми индийскими семьями. Например, первый совет директоров прядильно-ткацкой компании Сассунов состоял из трех Сассунов и четырех индийцев. Больше всего индийцы взаимодействовали с другим меньшинством - парсами, которые прибыли в Бомбей из Персии в середине XVII века, задолго до Сассунов, и быстро закрепились там. Парсы славились своей деловой хваткой, и как только последние прибыли в Бомбей, между ними и багдадскими евреями в Индии установилась связь. В первой половине XIX века они были доминирующей силой в торговле опиумом. Позже многие парсы выступали в качестве агентов, брокеров или младших партнеров. Они вступили в симбиотические отношения "патрон-клиент" с британцами. Впоследствии они сыграли ключевую роль в судостроении и превратились в капиталистический класс. Такое межобщинное сотрудничество было яркой особенностью Бомбея в ту эпоху, когда Индия переживала экономический бум. В частности, в десятилетие с 1875 по 1885 год в Индии стремительно росло число текстильных фабрик. Прядение приносило высокие доходы, и Альберт был в восторге от прибыли и предсказывал еще более высокие доходы в будущем. После первых успехов прядильных фабрик в 1876 году была создана компания Sassoon Silk Manufacturing Company, председателем которой стал Эдвард Альберт Сассун, младший сын Альберта. Позднее эта компания объединилась с другой, образовав Sassoon & Alliance Silk Mill Company, которая продолжала приносить приличную прибыль вплоть до 1941 года.

В коммерческом портфеле David Sassoon & Co. наряду с текстильным производством было и сельское хозяйство. Этот сектор охватывал около 90 % населения Индии, и одной из причин неспособности британского правления оживить индийскую экономику было его нежелание вкладывать значительные средства в сельскохозяйственные проекты. Воспользовавшись финансовым кризисом 1865 года и последовавшим за ним спадом, семья приобрела обширные поместья на юге Калькутты. Теперь, в рамках ряда инициатив, направленных на повышение урожайности земель и улучшение организации труда тех, кто на них работает, Сулейман модернизировал производство. Один из предыдущих историков Сассунов несколько причудливо утверждал, что "никогда прежде, возможно, в истории сельского хозяйства работа такого рода не проводилась столь систематически и в столь широких масштабах". В действительности в предприятии было задействовано около пятнадцати тысяч фермеров, но оно обеспечивало Калькутту продовольствием по дешевым ценам, а его холдинговая компания Port Canning and Land Improvement просуществовала до двадцатого века.

В 1870-х годах лондонское отделение David Sassoon & Co. достигло своего рода паритета с бомбейским в порядке ранжирования фирмы; позже оно займет главенствующее положение. Еще до переезда Альберта крупные денежные суммы переводились из Бомбея в Лондон, а не наоборот. ( Перевод 49 053 фунтов стерлингов в конце января 1874 года - типичный пример). Лондон взимал с филиалов и партнеров фирмы плату за расходы, которые несла компания: одну плату с коллективных партнеров, другую - с каждого отдельного партнера, за исключением председателя Альберта. Среди партнеров Сулейман был самым активным в торговле опиумом, и большая часть отчетности касалась его покупок и продаж. Каждую неделю в Гонконг из Бомбея или Калькутты прибывали партии из 25-30 сундуков опиума, в основном мальвы, для продажи в разных местах Китая. Даже в конце 1880-х годов количество закупаемых сундуков было довольно большим; в 1889 году Альберт сообщил брату, что они купили 3600 сундуков из Патны и Бенареса, и сказал: "С Божьей помощью мы рассчитываем получить приличную прибыль".

Каждый филиал собирал доходы и оперативно отправлял их обратно в главный офис в Бомбее (пока что). В конце каждого месяца, а затем и каждого года вычитались и начислялись суммы. Если какой-либо офис задерживал отправку доходов, Бомбей приходил в ярость и рассылал краткие записки, чтобы ускорить перевод. Счетные записки мало что говорят о прибыли или убытках, понесенных каждым сундуком, но дают представление о поразительных масштабах: За 1873 год Гонконгский дом получил кредит в размере 4 572 513 рупий и дебет в размере 5 525 056 рупий. Разница почти в миллион рупий складывалась из всех расходов, включая зарплату служащих, расходы и внутренние сборы в размере 4-5 процентов на капитал, используемый каждым офисом. Это не означает, что в том году Дом Гонконга потерял деньги. Отнюдь.

НОВЫЙ ОБРАЗ ЖИЗНИ

Возможно, самым явным признаком того, что Сассуны перешли от Азии к Англии, стала свадьба. В Бомбее брак скрепил как идентичность Сассунов как багдадских евреев, так и их отношения с другими коммерческими семьями. Браки между евреями и неевреями в середине XIX века и так были редкостью, но возможности Сассунов были еще более ограничены их желанием сохранить свое отличие от касты коренных евреев , и если супруга не удавалось найти в Индии, семья обращалась к Багдаду. Браки внутри общин играли важную роль в поддержании наследия и традиций в обществе, особенно в диаспорах. Однако по мере того, как звезда семьи восходила, браки с именитыми еврейскими семьями из дальних стран открывали возможности войти в высшее общество Англии. Как и в других общинах, "члены этих больших кланов создавали брачные союзы, и... эти союзы определяли их экономические инвестиции".

Первый из этих браков, отразивший международный статус семьи и укрепивший его, состоялся в Триесте 19 января 1873 года, когда Артур женился на Эжени Луизе Перуджиа, представительнице старинной еврейской семьи из Триеста. Луиза, которую неизменно называли миссис Артур, стала известной светской львицей в Лондоне, устраивая множество незабываемых вечеринок, а когда восемь лет спустя ее сестра Мари вышла замуж за Леопольда де Ротшильда, собрав в Лондоне родственников из Вены и Парижа, она устроила свадебный завтрак для жениха и невесты в доме на Альберт Гейт, который она делила с Артуром. Тремя днями ранее Артур устроил роскошный бал, на котором присутствовали принц Уэльский и многие члены семьи Ротшильдов, и хотя в день самой свадьбы Лондон накрыла снежная буря, на ней было не меньше гостей. Среди доброжелателей в синагоге на Грейт-Портленд-стрит был и их друг принц Уэльский, впервые посетивший еврейское место поклонения. Принц был в числе подписавших кетубу (еврейский свадебный договор) и поднял тост за пару на свадебном приеме, на котором также присутствовал Бенджамин Дизраэли, бывший премьер-министр. Представители аристократии восхищались итальянкой Луизой как "блестящей хозяйкой, обладающей "магнолиевым цветом лица и каштановыми локонами, великолепными бриллиантами и французским шеф-поваром". "

В резком контрасте с традиционными багдадскими свадьбами, , похоже, мало задумывались об условиях приданого Луизы, и хотя Дэвид Сассун и Ко позже будут торговать с братом невесты, то, что брак с семьей Перуджи действительно предлагал Сассунам, было вступление в ряды европейской аристократии. Это была жизнь, к которой они привыкли. Гораздо более традиционным был брак Мозель, младшей дочери Давида, с раввином Яковом Хаимом, который был старше ее на двадцать лет, в том же году, также в Лондоне. В удручающе функциональном письме Рубен сообщил Сулейману подробности о ее приданом:

На свадьбу нашей сестры, Мозель, мы дали приданое в размере 10 000 фунтов стерлингов (1 миллион фунтов стерлингов сегодня) и договорились с ее мужем о том, что он положит аналогичную сумму в фонд. Таким образом, большая часть приданого не будет потрачена. Одновременно мы передали Мозель ее долю в завещании нашего отца, да будут благословенны его имя и память.

Когда Сассуны вошли в аристократические круги, они опирались не только на свои финансовые активы. Они умели развлекать. Гостеприимство, которым славились арабы, стало их визитной карточкой. Помогало и наличие красивых жен, чья элегантность и таланты еженедельно отмечались на светских страницах. Посещение балов и щедрые пожертвования на модные цели также повышали их статус. " Результаты базара в школе верховой езды герцога Веллингтона на прошлой неделе были весьма удовлетворительными", - сообщает Vanity Fair, а "киоск миссис Сассун был одним из тех, которые собрали больше всего средств для Дома престарелых в Вентноре". Сэр Альберт, тем временем, стал законодателем моды и был отмечен на тех же страницах:

Главной особенностью воскресенья теперь являются обеды, которые можно найти во многих домах.... Среди этих праздников нет более популярного, чем у мистера Альберта Сассуна,...который устраивает большой обед почти каждое воскресенье.

Альберт знал, что такие развлечения могут открыть возможности для бизнеса; будущие поколения упустили из виду вторую половину этого уравнения . Для них стало жизненно важным быть замеченными в нужных местах с нужными людьми, даже если от этого не было никакой выгоды, прямой или косвенной, для семейной фирмы. Обеды сэра Альберта проходили в основном в доме 25 по Кенсингтон-Гор, первоначально построенном в середине 1870-х годов сэром Сэмюэлем Монтегю, где он и обосновался. Это был дом, который "нужно было увидеть и запомнить":

Здесь есть большая столовая, покрытая виндзорскими гобеленами и инкрустированными панелями, большая гостиная в самом чистом и изысканном стиле Людовика XVI, парадная лестница и зимний сад, а также множество комнат, украшенных плюшем, шелком и современными шкафами.... Спальни такие, что остается только удивляться, как кто-то может спать в них без сновидений , что он - Соломон во всем своем великолепии. В целом дом и его содержимое представляют собой удивительный и великолепный образец современного искусства обивки.

Альберт курсировал между этим чудесным местом и своим домом в Брайтоне, вдали от столичной суеты. Сассуны на долгие годы установили прочные связи с Брайтоном, и их имя до сих пор живет там.

За исключением Элиаса и Сулеймана, все оставшиеся в живых братья Альберта к этому времени проживали в Лондоне. Артур жил на Альберт Гейт рядом с Гайд-парком. Считалось, что у него одна из лучших музыкальных комнат в Лондоне и одна из лучших лестниц в городе. Фредерик, самый младший, жил в Найтсбридже. Рубен тем временем поселился на Белгрейв-сквер, 1. В сборнике двенадцати самых "красивых домов" Англии этот дом забавно описывается как современный, в котором "очень мало восточного". На самом деле многие его комнаты были украшены китайскими и японскими вышивками, а каждый табурет, пуфик и стол "сверкали золотой работой на новых "высокохудожественных" плюшах и бархатах". Необычно для того времени, что в доме было три лифта: один для обеда, другой для домашнего персонала, а третий соединял конюшню с улицей. Дом считался одним из самых технически совершенных в Лондоне: в многочисленных ванных комнатах были душевые кабины, а лифт в конюшнях был установлен для того, чтобы лошади могли находиться выше уровня земли и получать естественное освещение. Сообщалось, что "в доме мистера Сассуна так много хитроумных механических приспособлений, что за их безупречную работу отвечает инженер".

В то время как сэр Альберт обустраивался в новой жизни в Англии, его брат Элиас обдумывал свой переезд. Почти всю свою взрослую жизнь он провел в Китае, но его фирме требовалась штаб-квартира в Бомбее, и он воспользовался возможностью вернуться на родину юности. Когда он не ездил по разным филиалам своей фирмы, то усердно работал в офисе Э. Д. Сассуна на Рэмпарт-роу. Возможно, в отсутствие Альберта Элиас смог воссоединиться с кем-то из своей семьи, ведь он поселился в том же районе Бомбея, что и Сулейман, в районе Кала Года (Черная лошадь), и трудно поверить, что они не пересекались, направляясь в свои офисы или в синагогу. Элиас так и не смог полностью оправиться от безвременной смерти сына, а когда его жена Лия, которую он обожал, заболела и умерла в 1878 году, удар оказался смертельным. Чтобы заглушить боль, он стал работать еще усерднее, с головой окунувшись в планы по покупке старых или плохо работающих мельниц и превращению их в современные фабрики. Он приобрел участок для строительства новой фабрики недалеко от доков Сассуна и вызвал на помощь своего сына Джейкоба с Дальнего Востока. Во время посещения чайной плантации на Цейлоне и одновременно пытаясь вылечиться от непрекращающегося кашля, он заболел и умер в марте 1880 года в возрасте шестидесяти лет. Семья на время забыла о враждебности предыдущей дюжины лет и оплакивала его во всех ветвях.

Глава

8

.

ВЫСШЕЕ ОБЩЕСТВО

.

1880-1894

Одним из определяющих элементов опыта беженцев являются переговоры о старой и новой идентичности. С дилеммой, сохранять ли язык и традиции покинутой земли или ассимилироваться в принявшей их стране, и с трудным поиском признания в обоих случаях сталкивался каждый беженец в XIX веке, как и сейчас. Как изгнанники из Багдада, оставившие позади славное прошлое, Дэвид Сассун и его семья хотели принадлежать себе сначала в Индии, а затем в Англии. Они потратили много времени, сил и денег, стремясь стать членами английского высшего класса, и в практических целях эти высокие амбиции увенчались успехом.

Восходящая социальная мобильность началась в Индии, где по прибытии Сассунам пришлось решать проблему еврейства и отношений с индийскими евреями (Бене Исраэль, "каста коренных евреев"), которые жили в Бомбее задолго до их приезда. Сассуны и другие евреи-багдади в Бомбее стали преуспевать, привязав себя и свой бизнес к Британской империи и ее интересам, и, таким образом, сделав шаг, который был одновременно политическим, коммерческим и социальным, стремились считаться европейцами. Они работали в рамках социальных оценок колониального порядка и привносили в них свои собственные, а потому отвергали отношения с индийскими евреями, которых они считали этнически индийскими и чье еврейство ставили под сомнение. Такое отношение было пропитано расистскими предрассудками о цвете кожи и гордостью за традицию, которую они считали высшей. Эта идентификация станет еще более важной после восстания 1857-58 гг. и создания Британского раджа, который, связав всю Индию единой администрацией, одновременно укрепил британское правление и "облегчил людям восприятие страны как нации", что привело к росту национального чувства.

Первое поколение багдадских евреев, уехавших в Индию, не отходило далеко от своих корней. Раввин, посетивший Бомбей в 1859 году, описал багдадскую общину:

Язык евреев в их доме и между собой - арабский, их родной язык, а их обычаи и привычки, их манеры... [не претерпели] никаких изменений или модификаций. Они не изменили ни своего языка, ни своей одежды, ни своего образа жизни.

У них нет ни раввина здесь, ни учителя, ни в этом городе, ни во всей стране, и по каждому важному вопросу они обращаются с письмом к багдадским раввинам... [поскольку] они считают багдадских раввинов своими авторитетами.

Неудивительно, что между ними и другими евреями в городе существовала сегрегация. В ходе переписи 1881 года в Бомбее проводилось разделение на "собственно евреев" (2 264) и "бени израэль" (1 057). Багдадские евреи были отнесены к категории "охраняемых британских лиц", что давало им ценные права, которых не было у других. Почти пятьдесят лет спустя более ста багдадских евреев в Калькутте подписали петицию к британскому правительству с требованием включить евреев иракского происхождения, которые также являлись британскими подданными, в избирательный округ Бенгалии, "основываясь на сочетании их этнического и расового происхождения, европейских культурных традиций и непоколебимой лояльности Британской империи". В действительности евреев-багдади в Индии редко принимали за настоящих европейцев. При всем их богатстве и влиянии, Сассунам не разрешили войти в первый отель Бомбея, "Уотсон", когда он открыл свои двери в 1871 году (как и парсам Тата). ( Более того, ходят слухи, что в качестве мести эти две семьи помогали строительству конкурирующего отеля "Тадж-Махал").

Несмотря на относительную однородность страны и жесткую классовую систему, Англия в некотором смысле оказалась более гостеприимной для семьи Сассун. Они приехали в то время, когда либерализм Манчестерской школы и идея о том, что свободная торговля приведет к созданию более процветающего и справедливого общества, были наиболее влиятельными, наряду с более широким пакетом убеждений о достоинстве личности и признании талантов независимо от вероисповедания. Эдуард, принц Уэльский, стал защитником этого блока идей, а аристократия стала более либеральной в своих взглядах, проявляя большую терпимость к некоторым иностранцам и признавая, что ограничения на их продвижение по службе должны быть уменьшены. Конечно, у этой терпимости были пределы, и можно утверждать, что одной из причин более благосклонного отношения британской аристократии к Сассунам, чем к Варбургам или Ротшильдам, было то, что они не были открыто вовлечены в бизнес по выдаче денег. ( На самом деле многие виды торговой деятельности купцов не отличались от банковской, поскольку "изначально купцы и банкиры были практически неразличимы", и только в конце XIX века границы стали более различимы). Также утверждается, что для британцев социальный ранг был не менее, а то и более важен, чем цвет кожи, когда речь шла об организации внеметропольного мира. Таким образом, даже религиозные и этнические меньшинства могли, при наличии соответствующих документов, добиться расположения и признания высших классов.

Несмотря на их достижения, реальность заключалась в том, что между "кастовой Индией" и "классовой Британской Индией" Британская империя всегда была для Сассунов "международным, но закрытым миром". Светлокожие багдадские евреи могли подняться выше, чем темнокожие индийские, но они "всегда были ниже британцев, чьи школы они посещали и чьего гражданства добивались".

В принципе, британцы благоволили к меньшинствам в своих колониях - их зависимость от колониального правителя обеспечивала их лояльность, и евреи , несомненно, были заметным меньшинством. Исследование евреев-сефардов, живущих в Гонконге, показывает, что, хотя "иудейско-арабское происхождение приводило к социальной, экономической и политической изоляции", идентификация с британской элитой и ее особенностями была "средством преодоления этой изоляции". Такие семьи, как Сассуны, вступали в союз с британцами и извлекали выгоду из британского правления, в результате чего перед ними открывались коммерческие возможности не только в Индии, но и в других колониях. " Таким образом, несколько элитных багдадских семей довольно быстро перешли из статуса "чужеземных первопроходцев" в разряд ключевых коммерческих собеседников британцев". Изменения, произошедшие за относительно короткий период, были ошеломляющими; даже в 1865 году Сассуны чувствовали, что живут в balad al-ingliz (английском государстве), и понимали, что в своих делах они должны придерживаться английских правил. Более тридцати лет спустя, когда большинство Сассунов обосновались в Англии, Индия все еще оставалась для некоторых из них домом и воспринималась как таковой. В письме Фархе, которая собиралась уехать в Англию, один из сотрудников заверил ее, что вся почта будет сохранена, "пока вы благополучно не вернетесь лил-ватан [на родину]". Однако далее он написал, что отправит своего сына в Лондон изучать инженерное дело, и, скорее всего, мальчик останется там после учебы. Англия была страной возможностей, и в этом не было никакого противоречия. Если бы их спросили, большинство членов семьи вплоть до начала двадцатого века назвали бы себя прежде всего багдадскими евреями. В основе этой идентичности лежали узы, "связанные между собой еврейскими верованиями и религиозными обычаями", общий язык и более чем двухтысячелетняя история.

Эта связь нашла свое выражение в благотворительной деятельности Сассунов в пользу багдадских общин на Дальнем Востоке, а также евреев, все еще остававшихся в Багдаде. Когда в 1889 году последние подверглись спорадическим нападениям, семья попыталась помочь жертвам и их семьям, а также оказать давление в Лондоне на султана, чтобы исправить ситуацию - с успехом, как Альберт докладывал Сулейману:

Что касается наших людей в Багдаде, то мы получили хорошие новости о том, что султан уволил губернатора, да будет запятнано его имя. Я надеюсь, что наши братья там не прибегнут к каким-либо мерам, которые разожгут гнев масс, демонстрируя свой восторг по поводу увольнения губернатора.

С другой стороны, их критиковали за то, что они не помогали евреям в других странах. Когда в конце XIX века евреям Иерусалима потребовалась помощь, поскольку в Святую землю стали прибывать русские и йеменские евреи, барон Эдмонд де Ротшильд заявил, что будет помогать только ашкеназским (европейским) евреям, и удивился, почему Сассуны не помогают своим братьям сефардам.

Однако, как мы увидим, в Бомбее или Калькутте было гораздо легче защищать свои традиции, религию и гордость за свое багдадское наследие, чем в Англии. Там эти оплоты идентичности быстро разрушались.

ПУТЬ К ВЕРШИНЕ

Как показал брак Артура с Луизой Перуджиа, принятие в аристократическое сословие зависело от правильного брака не меньше, чем от богатства или успеха в бизнесе. Существует три основных типа браков в торговых династиях: браки с другими торговыми семьями для улучшения бизнеса, браки для политической выгоды и браки для повышения социального статуса. Сассуны начали заключать браки в деловых целях, но по мере того, как их звезда росла, акценты смещались. К 1880-м годам браки с другими богатыми еврейскими семьями, в основном ашкеназского происхождения, стали обычным делом. Одна из таких свадеб состоялась в Санкт-Петербурге 19 ноября 1884 года. Джозеф, старший сын С.Д., родился в Бомбее, но вырос в Англии. Он получил высшее образование в Оксфордском университете и посвятил свою жизнь коллекционированию редких книг и антикварной мебели. Поскольку его отец умер, когда ему было всего одиннадцать лет, именно его мать, Флора (не путать с женой Сулеймана в Бомбее), решила, какими качествами должна обладать его невеста. Она должна была быть молодой, богатой, красивой и практикующей еврейкой. Луиза, старшая дочь петербургского барона Горация де Гюнцбурга, богатого банкира, филантропа и библиофила, оказалась идеальной кандидатурой. Родом из Баварии, Германия, семья заработала на продаже водки войскам во время Крымской войны, а позже стала банкиром для русской аристократии. Луиза выросла в окружении роскоши, в доме, где устраивались салоны, которые посещали такие светила, как Иван Тургенев. Как и Луиза Перуджи, она будет играть активную роль в английском обществе, и пара поселится в Эшли-парке.

Брак, который связал семьи Сассун и Ротшильдов крепче, чем любой другой, состоялся три года спустя. Это была свадьба второго сына Альберта, Эдварда, с Алиной Каролиной, дочерью барона Густава де Ротшильда из Парижа, состоявшаяся 19 октября 1887 года. Ротшильды были, пожалуй, самой известной из всех европейских банковских династий и самой выдающейся еврейской семьей в Европе. Они возникли во Франкфурте-на-Майне, а к 1820-м годам основали филиалы в важнейших европейских столицах и оказывали огромное влияние на экономическую траекторию Европы, а значит, косвенно и на ее политическое направление. На самой свадьбе, ошибочно описанной во французском геральдическом циркуляре как свадьба между дочерью знатного рода и "сыном сэра Альберта Сассуна из семьи раджи из Индии", присутствовали, кажется, все парижские вельможи. Великий раввин Франции провел церемонию в переполненной синагоге на улице Виктуар: "Цветы, пение, драгоценности, подарки, ораторское искусство, титулы, аромат богатства - у плебейских зрителей перехватило дыхание... "совершенно потрясенные великолепием праздника". " На приеме гостей, которых было около 1200, развлекал хор из Парижской оперы, а жених подарил невесте жемчужное ожерелье стоимостью около 9 000 фунтов стерлингов (более 1 млн фунтов стерлингов сегодня). Обаяние, вкус, богатство и связи Алины открыли для ее мужа и его семьи новые двери во французском и английском обществе, а ее дом в Лондоне стал центром литературной и художественной жизни. С точки зрения бизнеса, брак укрепил отношения между двумя семьями и обеспечил, что в случае необходимости банки Ротшильдов будут готовы предоставить кредиты для финансирования мировой торговли Сассунов. Через двенадцать лет после свадьбы Эдвард был избран членом парламента в городе Хайт (графство Кент), где в начале века заседал Мейер де Ротшильд и где семья имела большое имущество и влияние.

Альберт не терял времени, чтобы воспользоваться этими отношениями. В том же месяце было предложено, чтобы две семьи разместили стерлинговый заем для финансирования строительства железных дорог в Китае. Однако, в отличие от своего немецкого коллеги, британское правительство не проявило особого энтузиазма по поводу этой схемы, и, несмотря на лоббирование некоторых влиятельных членов парламента, их опасения, что они останутся в стороне, оправдались. Отношения семьи с Ротшильдами распространились и на другие сферы, например, на благотворительность. В рукописном письме сэру Натаниэлю де Ротшильду один из членов семьи, представлявший Альберта, благодарил его за то, что он возглавил комитет богатых семей, "чтобы оказать действенную помощь в развитии наших менее удачливых собратьев". Хотя богатство Ротшильдов превышало богатство Сассунов, отношения между двумя семьями не были неравными, как и выгоды, получаемые в одну сторону, поскольку Ротшильды не имели глобального охвата Сассунов. Это неравенство было отмечено в 1881 году газетой The North-China Herald:

Имя Сассуна менее известно в Европе, чем имя Ротшильда, но среди арабских или баньяновых торговцев, даже среди китайских и японских купцов, как в проливах, так и по обе стороны Ганга, это имя на слуху; и странное незнание этих фактов (правдивое и романтическое одновременно), которое когда-то преобладало в Англии, уже давно рассеялось.

Вскоре после свадьбы сына Альберт сделал то, что делали тысячи аристократов до него: он принял семейный герб. Примерно в 1888 году он поручил Коллегии герольдов в Лондоне разработать его дизайн. Надпись на иврите вверху "Эмет ве Эммуна" ("Истина и доверие") была взята из вечерней молитвы, а надпись на латыни внизу "Candide et Constanter" ("С искренностью и постоянством") впервые была использована графом Ковентри за полтора века до этого. Давид, несомненно, одобрил бы главенство доверия и репутации, а также, возможно, пальму, изображенную на гербе, как напоминание о багдадских корнях и о том, что финиковые пальмы воспеты в Библии (и Коране) и стали символами красоты и изобилия. Позднее герб был добавлен на многие здания семьи в Бомбее и Лондоне, а также на могилу основателя Дэвида Сассуна.

Еще один брак, закрепивший связи семьи с европейскими семьями, состоялся в сентябре 1891 года, и снова в богатой европейской еврейской семье. Внук Альберта Рубен (Руби) Габбай женился на Зинаиде (Зине) Поляковой, отпрыске семьи русских евреев, разбогатевших на строительстве железных дорог. Свадьбу называли самым грандиозным событием московского календаря. Рубен родился в Китае в семье Аарона Моше Габбая, главы Шанхайского дома, и Рахели, второй дочери Альберта. Отец жениха отправил подробный отчет о свадьбе Фархе в Бомбей:

День начался в 11 утра, когда мы отправились в британское консульство, чтобы заключить гражданский брак. В 14:30 пара была обвенчана в синагоге на церемонии, которую проводил Великий раввин Москвы. В синагоге было около 400 гостей, женщины слева и мужчины справа, 90 процентов из которых не были евреями. Я не понимала речь раввина, так как она была на русском языке, но люди говорили, что он говорил красиво. Потом начались поцелуи, все целовались со всеми, как я понял, мужчины целуют друг друга, как здесь принято. На церемонии присутствовали принцы и принцессы, а также представитель царя. Затем мы отправились в красивый дом в сельской местности, окруженный деревьями и великолепными цветами. Там нас ждало шампанское и холодные закуски, и начались тосты, за час было выпито более ста бутылок шампанского! Что я могу вам сказать? Казалось, что вся Москва в сборе. С четырех концов света пришло более 250 телеграмм.

Затем он перешел к вопросу о браке:

Правда, Зина красива, но несколько пустовата, как и ее мать. Предположительно, ее отец выделил три миллиона франков (не рупий) на приданое трех своих дочерей, так что я надеюсь, что приданое Руби будет не меньше одного миллиона.

Вскоре после этого Габбай написал из Парижа, чтобы сообщить Фархе, что отец невесты планирует открыть здесь инвестиционный банк, и сказал: "Я надеюсь, что он назначит Руби управлять им. Поляков строил железные дороги в России и владел некоторыми прибыльными линиями, и его репутация здесь более известна, чем у Ротшильдов, и он владеет недвижимостью повсюду в Москве". Он также писал о своем третьем сыне, изучающем немецкий язык, который планировал добавить к нему русский на том основании, что "пока мы живем в Европе, мы должны овладеть ее языками, что откроет нам двери для лучшей жизни и возможностей для бизнеса". В любви, как и в бизнесе, партнерские отношения могут слишком легко разрушиться, и, похоже, Руби и Зина были плохой парой, поскольку ее дневник подчеркивает культурную пропасть между ними и ее предрассудки:

Я всегда мечтал найти себе спутницу жизни, но ошибся в своих суждениях. Дело в том, что для полной взаимной гармонии, прежде всего, необходимо иметь, как минимум, равноценное образование. Но этого у него [Рубина] совершенно не было, потому что в шестнадцать лет его отправили разбогатеть в Гонконг, где он провел лучшее время своей жизни, сидя за столом, куря и продавая опиум.... [У него] восточная натура, совершенно не похожая на европейскую, и многое в ней для меня непонятно.

Зина не без оснований подозревала, что "Рубен женился на ней только ради денег", и считала, что ее отец не в восторге от этого брака, поскольку опасался, что "карманы Рубена пусты", но разрыв в культуре и воспитании определенно делал этот брак гораздо менее гармоничным, чем два предыдущих.

Судя по всему, вопрос о приданом стоял на повестке дня в большинстве браков, но в браках между богатыми и обеспеченными семьями он не поднимался. Были и другие примеры исключения приданого из переговоров: когда одна из дочерей Рубена Сассуна была помолвлена с сыном мистера Рафаэля, богатого биржевого маклера, газеты сообщили, что приданое не оговаривалось, поскольку "и мистер Рафаэль, и мистер Сассун обладают состоянием примерно в 3 000 000 фунтов стерлингов каждый. В общем, это самый подходящий союз".

Пышные свадьбы, которые неизбежно влекли за собой эти браки, были лишь самыми вопиющими примерами того, как семьи тратили капитал, чтобы интегрироваться в британское и европейское общество. Балы и вечеринки, которые они давали и посещали, свадьбы и ужины, которые они устраивали в своих домах неделю за неделей, требовали больших физических и финансовых резервов, и их траты на то и другое гарантировали, что не было ни одного номера Vanity Fair, "Еженедельной выставки политических, социальных и литературных товаров", в котором не было бы Сассунов, дающих или участвующих в какой-либо вечеринке. Летом дом Альберта в Брайтоне был местом, где можно было побывать, и "большое количество людей пользовалось гостеприимством Сассунов". Это началось с Альберта, и другие Сассуны последовали его примеру и стали жить там, в основном в качестве второго дома. " Мистер и миссис Сассун устроили очень большую вечеринку на Пасху" в своем брайтонском доме, хотя погода была "капризной" с "бушующими" ветрами в пасхальный понедельник. Даже на посольских приемах они были частью сцены; на ужине в австрийском посольстве было упомянуто, что миссис Сассун и миссис Оппенгейм "были безмерно восхищены". Когда лондонский ежемесячник The Lady's Realm опубликовал статью о лондонском сезоне, он спросил: "Кто же тогда великие лондонские артисты?". Ответ, конечно же, был таков: Сассуны и Ротшильды.

Пресса не всегда была благосклонна - когда один из Сассунов устроил бал в Новом клубе, а не у себя дома, Vanity Fair заметил: "Двести гостей с трудом заполнили зал, и это называлось танцами", - но она признавала, что состав аристократии меняется. В комментарии о светской жизни в 1882 году Vanity Fair, не впечатленный перспективами предстоящего сезона, утверждал: "Фактически, остался только один класс, к которому общество может обращаться за развлечениями и гостеприимством, и это класс больших денег, тех, чье богатство проистекает в большей или меньшей степени из коммерческих источников, совершенно независимых от земли". Миллионеры, такие как Сассуны, Оппенгеймеры, Ротшильды и Уилсоны, были единственными семьями, на которые "общество может возлагать свою веру и надежды". К тому времени лондонский Сити стал средоточием богатства и "важнейшей географической единицей", и почти все состоятельные люди занимались торговлей.

Вечеринки и показные торжества, конечно, не ограничивались Лондоном. В Бомбее шестнадцатилетняя Рейчел, дочь Сулеймана и Фархи, вела дневник светских мероприятий, в котором в клинических выражениях описывала "бал с лентами в Доме правительства", состоявшийся 7 февраля 1893 года:

В зале было 350 гостей: ни одного местного жителя, кроме персидского консула. Леди Харрис была одета в старое атласное платье с очень короткими пышными рукавами, на талии - черные ленты вперемешку с белыми. Очень простое. Эллен Смит была одета в белый шелк с сиреневыми лентами. Простенькое. На миссис Будген был белый шелк с желтыми лентами. Миссис Акворт была одета в белый шелк с красными, зелеными и розовыми бантами. Она очень крепкая. Миссис Габбай была одета в белый шелк с цветными лентами. Уродливая. Миссис Форгетт была одета в черное с красными бантами. Очень простое.

Подросток записывала визиты и регулярные встречи с губернатором Бомбея и его супругой, лордом и леди Харрис. В менее критичной, но не менее наблюдательной манере она написала об обстановке на одном из таких званых обедов в доме своих родителей:

Ма сделала 4 маленьких деревянных столика, расставила их по центру, накрыла их белым шелком с серебряными полосками и поставила на них маленькие золотые блюда (столы были накрыты), а на каждом конце стола поставила по 2 огромных букета цветов и маленькие вазочки. На шелке были разбросаны большие брызги девичьего волоса. Это было прекрасно.

В дневнике аккуратно отмечено, что некоторые из этих высокопоставленных лиц знали и уважительно относились к еврейским законам о субботе: "Когда мама прощалась с Е.П. [Ее Превосходительством леди Харрис], [леди Харрис] сказала, что ей жаль, что [запланированный] праздник приходится на пятницу, но она ничего не может с этим поделать, так как приближается Великий пост, и тогда епископ рассердится".

Подобные мероприятия давали возможность продемонстрировать хозяевам багдадскую еврейскую кухню - сочетание арабского, индийского, персидского и турецкого стилей с еврейскими ограничениями на свинину и моллюсков, а также на смешивание мяса с молочными продуктами. В меню: куриный кабоб, мараг кубба (суп с фрикадельками), хамод со свеклой (фрикадельки с кислой свеклой), табит (фирменное блюдо багдадских евреев из фаршированной курицы, закопанной в рис и приготовленной на ночь), разнообразные блюда из риса, ришта (сырные клецки), и кахи (разновидность блинчиков), а также заварной пудинг и персиковый пирог. Не считая десертов, Сулейман и Фарха явно гордились своим наследием. Так было бы не всегда: меню с вечеринки, устроенной в доме сэра Дэвида Эзры в честь сэра Джона Андерсона, губернатора Бенгалии, в Калькутте в 1937 году, смотрит дальше на запад, чем Багдад, во Францию, начиная с suprême du melon frappé и заканчивая soufflé de marrons.

Дома тоже сыграли важную роль в восхождении Сассунов. Один из них привлек внимание - дом на Парк-Лейн, купленный Эдвардом и Алиной. Изначально он был построен для Барни Барнато, предпринимателя, сделавшего деньги на добыче полезных ископаемых. После смерти Барнато Эдвард продал отцовский дом в Кенсингтон-Горе и заплатил 100 000 фунтов стерлингов за резиденцию на Парк-Лейн, хотя в отличие от своих братьев он предпочитал проводить большую часть года в Брайтоне. Большой дом был "приведен в порядок нынешним владельцем, и... теперь это один из дворцов в Лондоне, с великолепными приемными и великолепным квадратным залом". The Lady's Realm был в восторге от того, что Алин, которую он считал прекрасной хозяйкой, получит в свое распоряжение "этот великолепный, просторный дом", и писал, что она "наверняка даст несколько королевских развлечений".

Предсказуемо, что истинным мерилом аристократичности семьи стали не городские дома, а загородные поместья. Самым известным среди них был Эшли-Парк в Уолтон-он-Темз, Суррей, купленный в 1861 году, где С.Д. жил до своей смерти в 1867 году. Позже здесь жили его старший сын, Джозеф, и его жена, Флора, до ее смерти в 1919 году. Территория в 430 акров была частью охотничьих угодий дворца Хэмптон-Корт во времена Тюдоров и, похоже, мало изменилась за последующие три столетия. Здание, утраченное в результате пожара в 1986 году, было описано в книге "Красивые дома":

Зал, в который мы входим, очень просторный и занимает всю высоту дома, с галереей в одном конце и окнами в обоих концах.... Два крыла дома соединены длинной галереей, видимой из зала.... Мебель в доме в основном современная, с явным налетом восточного вкуса. Несколько портретов персидского художника, изображающих членов семьи Сассун в их восточных одеяниях, составляют причудливый контраст с ренессансом и характером Эшли-парка в стиле королевы Анны.

Эдвард и Алин Сассун в своем шотландском поместье с членами съемочной группы Мальборо Хаус, ок. 1895 г.

Поместье славилось "шотландскими елями необычайной высоты и обхвата", а также красивым итальянским садом, "который летом просто пестрит красками". Другие члены семьи также приобрели поместья и особняки, такие как Тулчан-Лодж в Шотландском нагорье, где Артур и Луиза "всегда устраивали шумные вечеринки" и принимали, среди прочих, короля Эдуарда VII. Это поместье было "мечтой спортивного человека": здесь была отличная охота и стрельба, а также восьмимильный участок для рыбалки на реке Спей. Плодовитость реки подтвердила газета Evening Standard, сообщив, что "одним из лучших лососей, выловленных в Шотландии, стал экземпляр весом 48 фунтов, который был добыт миссис Артур Сассун". Она также преуспела в организации грандиозных пикников; среди пятидесяти девяти приглашенных на один из них, устроенный в оленьем парке в Шотландии, были принц Уэльский, лорд Маколей, и члены известных семей Баринг и Сайкс, всего тридцать одна дама и двадцать восемь джентльменов из британской аристократии и высшего класса.

Скачки, это самое английское развлечение, стали почти показателем увлеченности членов семьи британской аристократией и их принадлежности к ней. К середине 1880-х годов хотя бы один Сассун присутствовал на всех важных скачках в Англии. Рубен особенно увлекался скачками - одним из столпов, на которых зиждилась и укреплялась его дружба с принцем Уэльским, и ходили слухи, что Рубен был "распорядителем средств для его увлечений", то есть его неоплачиваемым агентом для ставок на скачках", его "украшенным жемчугом" "неофициальным букмекером". Архивы свидетельствуют, что эти слухи были правдой; в одном из писем герцог Йоркский, сын принца Уэльского, просил Рубена: "Хочу сказать, что я буду очень обязан, если вы поставите 100 фунтов на "Бриллиантовый юбилей" для "Леджера", возможно, вам удастся получить 3 к 1". Интерес к скачкам не ограничивался Англией; уже в 1880-х годах Сассуны стали доминировать на скачках в Шанхае. Один из сыновей Элиаса, Дэвид, который никогда не интересовался бизнесом и не принимал в нем участия, приобрел конюшню чистокровных лошадей, когда ему было всего двадцать лет, и "доминировал на скачках чемпионов в течение следующего десятилетия", к раздражению многих англичан и шанхайских СМИ. Другой член семьи, Фредерик, принимал активное участие в конном спорте Гонконга и входил в комитет, принимавший решения о проведении скачек в городе.

Королевская власть в викторианской Британии имела огромное значение благодаря размаху и влиянию Британской империи. Принц был знаком с семьей Сассун с тех пор, как Альберт щедро развлекал его во время визита в Бомбей. После переезда Альберта в Лондон их отношения продолжились, но принц был ближе к двум братьям Альберта - Рубену и Артуру. Их связь была основана на гостеприимстве, которое поддерживалось за счет дорогих подарков и (косвенной) финансовой помощи, а также на дружеском общении - вместе с ним принц наслаждался стрельбой, скачками и охотой. Старший сын королевы Виктории был приветлив и ласков, хотя всегда разочаровывал свою мать, которая описывала его сестре как "такого праздного и слабого" - отсюда и ее предложение, чтобы он путешествовал по ее империи, чтобы занять себя. Вокруг Берти сформировался модный круг, известный как "Мальборо Хаус", состоящий из молодых аристократов, магнатов, светских красавиц и других людей, которые разделяли его восторг от пари и выпивки. Как вспоминала графиня Уорик, они не всегда принимали Рубена и Артура:

Мы возмущались внедрением евреев в социальный набор принца Уэльского не потому, что они нам не нравились... а потому, что у них были мозги и они разбирались в финансах. Мы как класс не любили мозги. Что касается денег, то мы понимали их только в том, как их тратить, а не делать.

Для принца эта группа была дружеской компанией и отдыхом от бесконечных нравоучений его матери, а также от финансового давления - постоянное беспокойство, учитывая его экстравагантные расходы.

Рубен был в восторге от подарков; он с волнением писал на Луизе о дне рождения принца, сообщая ей: "Он получил много подарков, среди них мой портсигар, и было еще пять таких же портсигаров, но мой понравился больше, так как был необычным". В другой раз он восторженно писал брату: "Его Королевское Высочество снова и снова благодарил меня за угощения, которые я ему дарил". Такая щедрость, возможно, и расположила его к принцу, но Рубен не пользовался всеобщей популярностью. Его считали банкиром Берти, а его манеры во время многочисленных визитов в Сандрингем (его имя было вторым по частоте в книге посетителей) вызывали едкие комментарии, например, "Он никогда не открывал рот, кроме как для того, чтобы положить в него еду". Тем не менее, даже после того, как принц был коронован королем Эдуардом VII в 1901 году, их дружба сохранилась, как и дружба Артура и его жены Луизы с королем, и он посещал их дом в Брайтоне, чтобы поправить здоровье, когда заболел позже в своей жизни. Принц наслаждался обществом жены Артура, Луизы, а жена Эдуарда, Алина, нравилась ему настолько, что он назвал в ее честь яхту после ее свадьбы с Эдуардом. Знакомство с нужными людьми во многих случаях помогло семье стать частью аристократии. Рубен был в восторге, когда принц спонсировал Эдварда, сына Альберта, для вступления в клуб Мальборо, известный как Королевский клуб. Клуб примыкал к Мальборо-хаусу, и принц пользовался исключительно отдельным входом. Члены клуба избирались только с согласия королевской семьи.

Альберт понимал, что внимание должно быть сосредоточено не только на королевской особе, и пока его сводные братья были заняты развитием этих отношений, он играл другую роль. Когда в конце 1880-х годов Лондон посетил шах Персии, и принц не знал, чем его занять, сэр Альберт пришел ему на помощь, арендовав театр Empire, чтобы обеспечить блестящие развлечения, которые очень понравились шаху, а также британскому правительству, для которого отношения с Персией становились жизненно важными для империи, учитывая ее стратегическое положение. После мероприятия Альберту стали приходить письма с благодарностями и поздравлениями по поводу пышности торжества. " В Англии не принято понимать науку зрелищ в том виде, в каком она культивируется за рубежом. Но за всю свою жизнь я никогда не был свидетелем столь прекрасного зрелища, какое вы подарили вчера Лондону". Принц и принцесса Уэльские выразили свою благодарность и поздравления с успехом и выразили уверенность, что представление доставило Его Величеству ( Shah) большое удовольствие. Позднее Альберт будет награжден еще одним титулом, отчасти благодаря своей роли в этом эпизоде.

Отношения между Сассунами и Персией захватывают с момента бегства семьи из Багдада на протяжении всего девятнадцатого века. Персией почти пятьдесят лет правил Наср-эд-Дин-шах. Это была суверенная страна с сильной идентичностью, но ей было трудно приспособиться к европейским политическим и экономическим реалиям. Альберт мог выступать в роли своеобразного посредника между британцами и персами, особенно после прибытия в Тегеран в 1888 году полуеврейского посланника сэра Генри Драммонда Вольфа. Участие фирмы в торговле опиумом, а также ранние инвестиции в Имперский банк Персии сделали Альберта значительной фигурой - настолько, что шах сделал его членом Ордена Льва и Солнца, и он поддерживал связи с рядом влиятельных фигур, таких как Зелл аль-Султан, принц и губернатор Исфахана. Сообщая ему о помолвке Эдуарда и Алины, Альберт писал о "доброй воле, проявленной и оказанной мне и семье его императорским величеством шахом и вашим королевским высочеством [Зелл аль-Султаном] во многих случаях, а также о широких коммерческих отношениях между моими фирмами и Персией". Альберт продолжал переписываться с Зеллом аль-Султаном, даже когда находился на смертном одре. Зелл сетовал на то, что его положение не позволяет ему приобрести акции Имперского банка Персии, но он готов помочь направить некоторые дела на пользу банку. В ответ Альберт предложил акции на имя, указанное принцем, или просто получить облигации на предъявителя (без имени) "в знак нашей дружбы".

Благодаря этим и другим связям Альберт стал мудрецом в Лондоне, с ним советовались британские чиновники по вопросам, касающимся Индии, Китая или Персии, а иностранные сановники добивались его связей с британским правительством. В 1895 году, когда султан Омана надеялся "использовать свое влияние, чтобы склонить какого-нибудь члена или членов британского парламента к содействию в его притязаниях на трон Занзибара", он, естественно, обратился к сэру Альберту. Но к тому времени здоровье Альберта начало ухудшаться, как объяснил султану один из его помощников. Однако, учитывая "нынешний нрав Палаты общин", Альберт посоветовал султану: "Последуйте совету сэра Джона Кирка и откажитесь от своих притязаний на трон Занзибара, а также попросите правительство помочь вам восстановить ваши законные права на поместья вашего брата". В отличие от своих сводных братьев, сэр Альберт проявлял себя скорее как государственный деятель, чем как придворный. Альберт также заботился о том, чтобы его фирма работала по всему миру; где бы они ни работали, Сассуны хотели быть активной и неотъемлемой частью местного общества. Когда в 1893 году Шанхай праздновал свой юбилей, компания David Sassoon & Co. вывесила свой флаг на цветных фонарях по всему городу, чтобы подчеркнуть свое присутствие и вклад. Альберт входил в лондонский комитет по сбору средств для помощи голодающим в Китае, возглавляемый его другом сэром Резерфордом Алкоком, и , когда в середине 1880-х годов наводнения опустошили провинцию Гуандун, и старый Сассун (David Sassoon & Co.), и новый Сассун (E. D. Sassoon) пожертвовали деньги на помощь. Для своего родного Багдада Альберт пожертвовал на новую школу для Универсального исраэлитского альянса. В 1890 году эта школа для мальчиков и девочек была описана как просторная, в ней обучалось 139 учеников, а сам британский генеральный консул в Багдаде проводил с учениками экзамен по английскому языку. Вкладывая средства в Alliance Israélite Universelle, Альберт вошел в небольшую группу выдающихся евреев Европы, таких как семья Камондо и Ротшильды, которые стояли за этим проектом. Однако акцент на благотворительности в городах и портах, где они жили, а не на благотворительности ради нее самой, иногда проявлялся в том, что они отказывали эмиссарам из Палестины в пожертвованиях; их еврейство и сильная приверженность религии не приводили к автоматическим пожертвованиям в пользу этих посланников.

Это сочетание бизнеса, дипломатии и благотворительности было деликатным, но отношения, от которых оно зависело и которым способствовало, можно было использовать в своих интересах, как, например, когда Альберт пытался закрепить статус своей линии, получив наследственный титул. Как сказал ему Рубен:

Я обедал с принцем Уэльским в клубе "Мальборо" и, когда представилась возможность, показал ему письма и документы, касающиеся получения вами баронского титула. Он счел эти письма наиболее подходящими для получения вами баронства и [сказал], что надеется, что ваш сын Эдуард будет достоин занять место своего отца. Я заверил его, что Эдуард приложит все усилия, чтобы быть достойным этого титула.

Награда для Альберта наступила в 1890 году, когда королева Виктория назвала его 1-м баронетом Кенсингтон-Гора. Большую часть своего долгого правления она была против того, чтобы любой еврей становился пэром - "это был шаг, на который она не могла согласиться", - и только в 1885 году Натаниэль Ротшильд был включен в список почетных граждан. Королева также не одобряла друзей своего сына в Мальборо-Хаус, включая Рубена и Артура, и советовала ему, что, когда он станет королем, ему будет трудно оторваться от них. Несмотря на это, в ее дневниках много упоминаний о Сассунах, особенно о миссис Артур, с 1870-х годов почти до конца ее жизни, , когда она присутствовала на обеде в честь своего визита в Фолкстон в 1899 году, организованном сэром Эдвардом Сассуном, который к этому времени был членом парламента от Хайта, Кент. Тем не менее, газета The Spectator, сообщая о списке почетных гостей 1890 года, выявила почти всю гамму предрассудков:

Список почестей, обычно публикуемый в начале года, необычайно короток и не содержит никаких примечательных имен, кроме сэра Дж. Лаббока, который стал тайным советником, и мистера Сэвори, президента Колледжа хирургов, и сэра А. Сассуна, которые оба получили баронетство. Возвышение этой еврейской семьи в Англии было удивительно быстрым, поскольку до недавнего времени они были сугубо индийскими евреями, почти туземцами по образу жизни. Однако в Бомбее они издавна пользовались большим авторитетом как благодаря своим деловым способностям, так и благодаря пунктуальной честности в ведении дел, которая отчасти и послужила источником их богатства. Большая часть среднеазиатской торговли находится в их руках; и эта торговля абсолютно зависит от личной честности. Считается, что азиаты - мошенники; но никто никогда не видел, чтобы индийский "хонди" был обесчещен, и половина бизнеса в Азии ведется только на доверии.

НАДВИГАЮЩИЕСЯ УГРОЗЫ

Известность сэра Альберта в Лондоне привлекала предложения из неожиданных мест. Одно из них поступило от британского бизнесмена, который предложил фирме вместе с ним основать новый банк в Гонконге для удовлетворения потребностей китайцев, а затем перестроить "их армию и флот, построить железные дороги и арсеналы". В другом письме, от персидского торговца, предлагалось открыть филиал в Исфахане, "крупнейшем потребительском рынке Персии", и обещалось: "Преимущества, которые принесет филиал вашего дома в Персии, будут огромны". Ни одно из этих предложений не соответствовало общей стратегии компании того времени, в которой приоритет отдавался стабильным инвестициям в недвижимость для получения дохода и потенциального прироста капитала, а не другим новым начинаниям, и оба были отклонены. Количество объектов недвижимости, которыми владела компания, значительно увеличилось, и для их обслуживания и работы с арендаторами были наняты команды по управлению недвижимостью. Например, команда в Гонконге сообщила, что все арендаторы были ответственными и вовремя платили арендную плату, но при этом тратили значительные средства на капитальный ремонт. Менеджеров по недвижимости также нанимали для работы с личными домами членов семьи: В служебной записке Сулейману о недвижимости, которой он владел в Бомбее, подробно описывалась стоимость аренды и ремонта каждого здания, а также предпринимались попытки отговорить его от продажи, утверждая, что они значительно подорожают и продолжат приносить приличный доход.

В последнее десятилетие девятнадцатого века фирма расширялась не только за счет недвижимости, но и за счет новых товаров. Хотя Сассуны торговали жемчугом во времена Дэвида, это было второстепенное дело, предпринятое таким образом, который впоследствии будет рассматриваться как бессистемный. То, как они планировали выйти на этот рынок, показывает уровень изощренности, который стал характерен для таких глобальных торговцев, как Сассуны. В начале 1890-х годов фирма наняла консультанта, который должен был провести всестороннее исследование рынка, изучить виды жемчуга, определить, хорошо ли обеспечен рынок с точки зрения его наличия, цены и спроса; кратко описать принципы жемчужного бизнеса и дать рекомендации о том, что и как покупать: "Вы не должны колебаться из-за страха обидеть клиента и отказывать ему в приеме обычных партий жемчуга. Пусть они идут в другое место, если хотят. Избегайте того, чтобы не попасть впросак с большим количеством непригодной для продажи шпильки, которая отнимет у вас время и доставит вам неприятности". Подробный двенадцатистраничный отчет побудил Сассунов к более активной деятельности на рынке жемчуга, которой они занимались до начала 1930-х годов. К жемчугу присоединились бриллианты, хотя здесь компания выступала только в качестве агента, взимая 2,5-процентную комиссию за посредничество, а также 1 процент за бриллианты, которые не были проданы и, таким образом, оставались на балансе фирмы. Например, в 1880-х и 1890-х годах торговля бриллиантами была более активной по сравнению с 1860-ми и большей частью 1870-х годов. В Лондоне существовало мнение, что бомбейский табак может иметь некоторую привлекательность в Англии, и фирма занималась его импортом, но это была скорее спорадическая, чем постоянная торговля. Альберт рассматривал эту вспомогательную деятельность как естественное расширение бизнеса, хотя прибыль всегда была скромной по сравнению с основной продукцией, опиумом и хлопком. Диверсификация привела к появлению новых средств инвестирования; в 1892 году они стали одними из основателей Пароходной компании Персидского залива и сохранили прямой или косвенный контроль над этой компанией, чей оплаченный капитал составлял более 83 000 фунтов стерлингов, а основными активами были шесть пароходов, названных в честь различных мест в Ираке, таких как Басра и Амара. Даже с этим более диверсифицированным портфелем мы видим, что они не были достаточно диверсифицированы и опасно зависели от двух своих основных продуктов.

Прибыль от торговли опиумом, которая в 1880-х годах была достаточно высокой, в следующем десятилетии начала снижаться. Торговля валютой в 1880-х годах неуклонно становилась все более сложной и волатильной, и некоторые торговцы начали использовать сложные инструменты, такие как форвардные рынки и арбитраж с мексиканскими серебряными долларами, чтобы уменьшить свои риски. Колебания цен на серебро влияли на трейдеров; комментируя резкое падение цен в 1886 году, Альберт написал своему брату Сулейману письмо, в котором попросил дать совет, стоит ли ждать или купить немного серебра по снизившимся ценам. В трудные моменты компания обращалась за помощью к правительству. В 1893 году компания David Sassoon & Co. обратилась к британскому правительству с письмом, в котором объяснила свое затруднительное положение и рассказала о своей торговле:

Большая часть торговли Индии с Китаем в течение многих лет осуществлялась нами и другими путем отправки пряжи, штучных товаров и опиума из Бомбея и Калькутты, а обратная выручка поступала по банковским векселям, телеграфным или до востребования. Со времени неопределенности [в отношении торговли опиумом] в Гонконге и Шанхае невозможно было добиться, чтобы какой-либо обменный банк выдавал денежные переводы в Британскую Индию, и поэтому во время неопределенности у нас и других не было другого способа вернуть свои средства из Китая в Индию, кроме как путем отправки серебряных слитков.

Учитывая обесценившуюся рыночную стоимость серебра, фирма обратилась к британскому правительству за помощью в доставке мексиканских серебряных долларов из Китая. Основной причиной обращения за помощью стало закрытие монетных дворов, которые позволяли бесплатно чеканить серебро, чем и воспользовались Сассуны, имевшие привычку ежегодно сдавать небольшое количество серебра на монетный двор для чеканки. Э. Д. Сассун последовал его примеру, хотя и за сравнительно небольшую сумму - 7 000 фунтов стерлингов против 74 000 фунтов стерлингов у Дэвида Сассуна и Ко. Шквал писем и служебных записок по поводу этого запроса в британской администрации и в обеих фирмах отражал опасения правительства, что, одобрив его, оно оставит себя открытым для новых претензий, и хотя некоторые голоса в администрации утверждали, что David Sassoon & Co. должна получить компенсацию, все претензии были отклонены. Выплаты наличными вместо банковских ордеров вошли в моду в 1873 году и продолжались в течение многих лет, способствуя росту благосостояния торговцев. Блестящие выгоды, которые сулила торговля с Китаем, всегда были сопряжены с рисками; выгодные сделки - это только половина успеха: Сможет ли торговец продать свой товар с прибылью и сможет ли он управлять валютным риском?

Основной проблемой, с которой столкнулась торговля опиумом в 1880-х годах, был избыток предложения. Когда цена на опиум снизилась, семья активизировала лоббирование, чтобы ограничить или отменить любые ограничения на торговлю. Переизбыток был вызван местным китайским производством. В период с 1879 по 1906 год общий объем производства в Китае вырос с 98 000 пикулей (китайский вес, эквивалентный 133,3 фунта) до 584 000 пикулей, поскольку китайские фермеры обнаружили, что "мак приносит в четыре-пять раз больше прибыли, чем пшеница". Сассуны не могли контролировать производство в пределах Китая, поэтому они сосредоточили свои усилия на снижении любых налогов на индийский опиум, особенно на Мальву, чтобы сделать свой собственный товар более конкурентоспособным. Китайский спрос на индийский опиум оставался относительно стабильным с 1870 по конец 1880-х годов, но затем начал снижаться, и к началу 1890-х годов стали появляться убытки.

На Новый год 1890 года один из старших сотрудников в Гонконге написал Эдварду в Лондон, чтобы извиниться за убытки, понесенные за предыдущий год - первоначально его офис рассчитывал на прибыль более 40 000 фунтов стерлингов, - и обвинил в этом сочетание высоких банковских процентных ставок и растущих комиссионных агентам. Альберт завалил все филиалы письмами о растущих убытках от торговли опиумом, призывая их не избегать риска вообще - "Все, во что вы вкладываете деньги, связано с риском, и торговля опиумом ничем не отличается", - но по мере того, как убытки росли, Эдвард был потрясен:

В последние несколько дней я подавлен и совершенно ошеломлен из-за больших потерь на опиуме. Что мы за трейдеры? Почему мы сидим на товаре, а не торгуем им? Это что, новая стратегия - держать партию на складе и накапливать убытки?

Отчасти его разочарование было вызвано высокими процентными ставками, которые банки и торговцы должны были платить за наличные, а это означало, что любую рискованную сделку нужно было соизмерять с надежными денежными вкладами. К марту 1890 года убытки достигли двухсот тысяч рупий - значительная сумма, но она была меньше прибыли, полученной ранее.

Попытки компенсировать эти потери предпринимались путем поиска новых рынков сбыта опиума. В 1892 году компания David Sassoon & Co. попыталась продать его французским властям. В письме от французской фирмы в Париже компании выражалось сожаление, что она не преуспела "в решении от 31 августа прошлого года о поставке 1000 сундуков опиума французскому правительству". Судя по всему, партия должна была быть отправлена в Сайгон во Вьетнаме, где было сделано тендерное предложение. Но французская фирма посчитала, что не сможет получить прибыль; она была готова возместить все расходы, понесенные фирмой Сассуна, и надеялась "быть более удачливой в будущем". Интересно, что после этого французское правительство во Вьетнаме обратилось к фирме E. D. Sassoon, которая смогла предложить 140 сундуков из Калькутты. E. D. Sassoon выразил сожаление, что не может продать 500 сундуков, которые требовало французское правительство в Ханое, поскольку "правительство Индии не желает публично увеличивать количество предлагаемого опиума".

Однако убытки продолжали расти, и к концу апреля они оценивались в 500 000-600 000 рупий, а Дом Калькутты продавал сундуки с опиумом с убытком более 140 рупий за сундук. В служебной записке середины 1893 года указывалось, что общие чистые убытки после компенсации полученных кредитов составили около 80 000 фунтов стерлингов: 24 000 фунтов стерлингов от персидского опиума и еще 11 000 фунтов стерлингов от исфаханского опиума; 23 700 фунтов стерлингов от поставок в Китай; и более 21 300 фунтов стерлингов, списанных в убыток в январе 1890 года и отнесенных в дебет бухгалтерских книг. Турецкий опиум, которым торговал лондонский офис, принес почти 26 000 фунтов стерлингов, а дебиторская задолженность из Китая составила около 24 000 фунтов стерлингов, что почти равнялось понесенным убыткам. В предчувственном письме к Сулейману в конце 1891 года Альберт описал состояние торговли:

О, брат мой, то, что мы отправляем в Китай, больше не приносит прибыли. Мы теряем 20 рупий за сундук, а если и получаем прибыль, то не более 5 рупий. У нас так много этого [товара] в Китае, и чем больше мы отправляем, тем больше угнетаем рынок. Вы думаете купить 1500-2000 сундуков через Калькутту. Что ж, как только вы это сделаете, Э. Д. Сассун позаботится о том, чтобы цены упали. Наши купцы кричат, что на их складах больше нет места для размещения сундуков. Вы слышали, что один или два купца даже оставили груз на корабле из-за нехватки места. Вы пытаетесь контролировать калькуттский опиум, покупая 3000 сундуков из общего объема производства в 5000 сундуков. Один купец, которому мы отправили груз, уже два года ничего не продает, и мы ничего не получаем в виде дохода. Как долго это будет продолжаться? Не следует ли нам уменьшить наши риски и не допустить накопления новых убытков?

Одним из ответов было удвоить усилия фирмы по снижению налогового бремени, и в Индийском национальном архиве сохранились многочисленные обращения Сассунов, которые умели привлекать других купцов для поддержки своего дела, выступая против предлагаемого повышения налогов на опиум мальвы и за их снижение. Правительство Индии прекрасно понимало, что если оно уступит давлению в вопросе снижения пошлин, то экспорт мальвы значительно возрастет из-за больших запасов, имевшихся у купцов в начале 1890-х годов. Переписка между чиновниками свидетельствует о том, что в период с 1888 по 1891 год экспорт был относительно стабильным и составлял около 40 000 сундуков, тогда как в конце 1870-х годов он достиг пика в 50 000 сундуков, и, что самое важное, цена на мальву стабилизировалась на уровне 1200 рупий (по сравнению с максимумом в 1700 рупий в конце 1870-х годов). Поэтому генерал-губернатор сообщил компании David Sassoon & Co. и другим купцам, что они "не в состоянии сделать какое-либо снижение экспортной пошлины на опиум Мальвы". Можно сделать вывод, что лоббирование фирмы не увенчалось успехом, но высокопоставленные британские чиновники как в Индии, так и в Англии прекрасно знали, что Сассуны и другие мировые торговцы более чем способны использовать свои политические связи для достижения экономических целей, и давление, которое они оказывали, удерживало правительство от взимания других пошлин или изменения системы.

Однако статус-кво все чаще выглядел неустойчивым. К 1893 году даже высокопоставленные сотрудники начали сомневаться в прибыльности опиума; процентные ставки в Бомбее были высокими, а значит, доходы сокращались по мере роста предложения. Отчет манчестерского филиала David Sassoon & Co. за тот год иллюстрирует как осознание взаимосвязи между регионом, нацией и другими факторами, определяющими бизнес компании, так и ее обеспокоенность тем, что торговля опиумом находится в упадке:

В течение нескольких месяцев года дела в этой отрасли шли плохо из-за потрясений на персидском рынке: обесценивания серебра, холеры и последующего закрытия торговли на карантин. Эти факторы в сочетании с плохим урожаем пшеницы и опиума привели к тому, что экспорт почти не оплачивал импорт. Ситуация усугубилась тем, что Императорский банк Персии повысил обменный курс для денежных переводов на родину.

Сравнительный анализ прибылей Манчестера с 1884 по 1892 год показывает, что в 1891 году они достигли пика в 17 000 фунтов стерлингов, а в 1892 году резко упали до 12 500 фунтов стерлингов. В отчете говорилось о введении новых товаров - саржи Turkey Red и других текстильных изделий - для диверсификации бизнеса.

Почему, когда в начале 1890-х годов пришло осознание того, что прибыли от опиума сокращаются, компания не попыталась провести фундаментальную диверсификацию, уменьшить свою зависимость от опиума в пользу других видов бизнеса, будь то финансовый или промышленный, неясно. Правда, у компании были значительные запасы опиума, и три предыдущих десятилетия были вознаграждены за их создание. И несмотря на давление на прибыль, мы видим из отчета Бомбея за 1892 год, что прибыль дома составила 230 705 фунтов стерлингов при капитале в 2,32 миллиона фунтов стерлингов, то есть примерно 10 процентов после всех расходов. Говоря современным языком и в современной валюте, оборот Bombay составил примерно 250 миллионов фунтов стерлингов с 25 миллионами фунтов чистой прибыли. Жизнь в торговле еще продолжалась.

ОПИУМ И ЦЕРКОВЬ

Наибольшую угрозу для опиумной торговли представляли не налоги, переизбыток товаров или колебания курсов валют, а политическое давление в Великобритании, требовавшее прекратить торговлю. Самыми яростными противниками торговли была группа реформаторов из Общества друзей, или квакеров, как их чаще называют. В 1874 году группа квакеров создала Общество по борьбе с торговлей опиумом, в которое вошли, в частности, политики, представители аристократии и журналисты. Им удалось сделать запрет предметом парламентских дебатов в 1881 году, когда Дж. У. Пиз, член парламента, который также был президентом общества, выдвинул следующую резолюцию:

По мнению Палаты представителей, торговля опиумом, осуществляемая в настоящее время между Индией и Китаем, противоречит как христианской, так и международной морали, способствует физической и моральной деградации тысяч китайцев и не должна продолжаться в том виде, в котором она ведется в настоящее время.

Мистер Пиз призвал к постепенному развитию ресурсов в Индии, чтобы заменить доходы от опиума, и к тому, чтобы Британия помогала Индии, если это приведет к дефициту ее бюджета. На той же неделе Общество пригласило архиепископа Кентерберийского выступить на своей ежегодной конференции. Они были воодушевлены американо-китайским договором 1880 года, который наложил ограничения на торговлю опиумом между двумя странами, и считали, что настал момент, когда "все христианские англичане [должны] объединиться, чтобы освободить нашу страну от печальной ответственности за эту злую торговлю". Сообщение о том, что в 1881 году генеральный таможенный инспектор в Пекине оценил число курильщиков опиума в два миллиона человек, которое ежегодно увеличивается, усилило моральные аргументы в пользу запрета этой торговли. Была развернута кампания в двух направлениях: убедить общественное мнение в необходимости прекратить эту "злую торговлю", а членов парламента - поддержать изменение закона. Уильям Гладстон, занимавший второй срок на посту премьер-министра, ранее попустительствовал торговле и собирался сделать это снова, чтобы не оттолкнуть влиятельных лиц в своем кабинете, но он чувствовал, что в парламенте нарастает давление в пользу реформы. В длинном письме Гладстону, подписанном десятками членов парламента, членами Общества, профессорами университетов, директорами школ, мэрами и отставными армейскими офицерами, осуждался экспорт опиума в Бирму из Индии и приводился доклад, в котором рисовалась "болезненная картина деморализации, несчастья и разорения бирманцев, вызванных курением опиума". Что касается Китая, то подписавшие письмо сожалели о политике, "которую начали наши отцы, а продолжаем мы, их дети; и хотя мы никогда не сможем исправить безвозвратное прошлое, мы еще многое можем сделать, чтобы уменьшить результаты наших злых деяний в будущем". В письме утверждалось, что введение высоких пошлин в качестве средства сокращения экспорта не решит проблему, и говорилось следующее:

Правительство является одновременно главным производителем, изготовителем и продавцом, а налог, который взимается за транзит наркотика, выращенного в родных штатах, всегда корректируется , чтобы уравнять цены на этот опиум с нашими. В силах правительства завтра же остановить рост опиума в британских владениях.

Антиопиумное лобби, в которое теперь входили лидеры методистских, унитарианских, баптистских и пресвитерианских церквей, было неумолимо. Хотя кампания набирала обороты, лобби стремилось избежать превращения в политическое движение. В своих разнообразных публикациях его лидеры настаивали на том, что опиум - это порок, а привычка курить опиум - один из худших пороков. Они привлекали высокопоставленных китайских чиновников, чтобы заручиться поддержкой общественности, и публиковали их письма в журналах и памфлетах. Среди них был китайский сановник из Тяньцина, который выразил благодарность своих соотечественников Обществу [Друзей] за его усилия по освобождению Китая от "зла опиумной торговли". Он утверждал, что Англия и Китай никогда не смогут найти общий язык: "Китай рассматривает весь вопрос с моральной точки зрения, Англия - с фискальной". В своем длинном письме сановник упомянул о "незаконном выращивании" опиума в своей стране и заверил Общество, что его правительство не одобряет это выращивание и относится к нему так же, как к любому другому преступлению, совершенному в Китае. Антиопиумное лобби осуждало торговлю в своей литературе и утверждало, что нет большего препятствия для распространения христианства в Китае, чем порок, и что правительство не является независимым органом, а скорее действует в своих интересах, поскольку не хочет терять 6,5 миллионов фунтов стерлингов, полученных от налогообложения опиума. Как ни странно, архиепископ Кентерберийский на ранних этапах кампании отказался полностью присоединиться к Обществу из-за его политических целей, хотя в принципе был согласен с отменой торговли опиумом.

Внимание общественности было привлечено, но настоящая битва развернулась в парламенте. В 1891 году Пиз выдвинул еще одно предложение, призывающее индийское правительство прекратить выдачу лицензий на выращивание мака и продажу опиума, "кроме как для удовлетворения законного спроса в медицинских целях". Предложение не имело обязательной силы, и палата приняла его значительным большинством голосов - 160 против 130, но когда был поднят вопрос о налогообложении и о том, чем заменить доходы от продажи опиума, палата не смогла прийти к согласию, и вопрос остался нерешенным. Среди тех, кто поддерживал статус-кво, был член парламента от консерваторов в Ившеме и Вустере, сэр Ричард Темпл, бывший губернатор Бомбея, хорошо знавший Сассунов. Выступая перед членами движения за воздержание в парламенте, он отстаивал торговлю, защищая индийское налогообложение опиума, сравнивая его с акцизной системой в Англии, и утверждал, что, основываясь на медицинском заключении: "Опиум не вреден при разумной умеренности и при любых обстоятельствах гораздо менее вреден, чем алкогольные напитки. И то, и другое, принятое в избытке, вредно". Он категорически не соглашался с идеей, что опиум является ядом только в виде концентрированной дистилляции, которая, по его утверждению, "совершенно не похожа на вещество, продаваемое на восточных базарах под названием опиум". Этот опиум совершенно безвреден, если принимать его в меру, и его принимают многие классы населения Западной Индии без всякого вреда". Он защищал торговцев Бомбея и Калькутты как "людей богатых, энергичных и предприимчивых" и ставил под сомнение тех, кто поддерживал налогообложение спиртных напитков, но не опиума. Слова Темпла впоследствии стали призывом для всех, кто поддерживал торговлю: Опиум не вреден, если принимать его в меру, и ничем не отличается от алкоголя.

После дебатов между Лондоном и индийским правительством начался шквал переписки, а кабинет министров обсуждал, как лучше поступить с членами парламента, которые поддерживали идею подавления торговли. Столкнувшись с политической агитацией как в Палате общин, так и в Палате лордов, британское правительство поступило так, как обычно поступают правительства, когда сталкиваются с непримиримыми противоречиями: Оно создало Комиссию по расследованию для детального изучения вопроса, тем самым отсрочив необходимость немедленных действий. В 1893 году, во время третьего срока Гладстона, была назначена Королевская комиссия по опиуму, которой было поручено изучить, следует ли запретить выращивание и продажу мака, за исключением медицинских целей; следует ли внести какие-либо изменения в существующую систему; и каковы будут издержки для индийских культиваторов, если опиум будет запрещен.

Чтобы противостоять движению за отмену запрета в Британии, обе фирмы Сассуна обратились к Китайской ассоциации - лоббистской группе, созданной в Лондоне для защиты британских интересов в Китае. Большинство ее представителей были бывшими государственными служащими, в основном из Министерства иностранных дел, которые лоббировали интересы МИДа или парламента. Многие письма, адресованные Ассоциации, были подписаны представителями обеих компаний Сассуна (и, как правило, еще полудюжины компаний). Все эти компании координировали свои усилия, чтобы экспорт опиума в Китай не был сокращен или, что еще хуже, запрещен.

ПРОБЛЕМА НА ВОСТОКЕ

Недовольство Альберта состоянием торговли фирмы, особенно опиумом, становилось все сильнее. Его письма к Сулейману были полны жалоб и размышлений о покупках и продажах Э. Д. Сассуна. Он был нетерпелив, если Сулейман не отвечал немедленно или не следовал его указаниям до буквы, и выражал ярость всякий раз, когда слышал, что кто-то из должников фирмы не платит в срок. Он становился все более нетерпимым к инакомыслию и начал одно письмо Сулейману с просьбы к брату "пожалуйста, выполни все эти просьбы", а не спорь с ним.

Хотя Альберт сохранил за собой общий контроль, с 1864 года Сулейман фактически отвечал за деятельность David Sassoon & Co. за пределами Англии. Он занимался корреспонденцией из всех уголков земного шара. Судя по ее объему, он работал подолгу шесть дней в неделю - как его отец и Альберт, и как большинство членов семьи сейчас. Он никогда не был так очарован светскими развлечениями, как его брат, и не помышлял о переезде в Лондон, понимая, что без него бизнес пошатнется. Помимо своей ближайшей семьи - у них с Фархой были один сын и две дочери - он находил утешение в изучении религиозных текстов и прогулках в саду их великолепной виллы в Пуне, Роуз-Бэнк. Фарха, решив облегчить бремя своего перенапряженного мужа, объявила, вопреки всем запретам, что начнет сопровождать его в штаб-квартиру в величественном городском районе Элфинстоун-Серкл. Ее заявление шокировало многих представителей меркантильного класса Бомбея, поскольку ни одна женщина не осмеливалась участвовать в деловых переговорах.

К бедам Сулеймана добавилось появление нового конкурента, специализирующегося на недвижимости и распространяющегося по всей Азии. Сайлас Хардун прибыл в Шанхай в 1874 году, один из многих предприимчивых молодых багдадцев, которые стремились работать на Сассунов, а затем создать свое собственное состояние. Он работал в компании David Sassoon & Co., но затем ушел и в 1880-х годах присоединился к Э. Д. Сассуну в Шанхае. До этого община багдади была его главной точкой опоры, но в 1886-87 годах он порвал с традициями и женился вне своей общины и веры. Его невеста была наполовину французской китаянкой и набожной буддисткой, и их брак привел его к интересу к буддизму и сблизил его с китайским обществом. В конце концов он покинул E. D. Sassoon и основал собственную компанию по продаже недвижимости; к моменту своей смерти в 1931 году он стал "крупнейшим частным землевладельцем Шанхая и самым богатым иностранцем в Восточной Азии". Старый враг Дэвида Сассуна и Ко, Джейкоб Сассун, выдавал предсказания о том, что смерть Элиаса приведет к краху его бизнеса, за действительное. Он продолжал экспансию отца на новые территории и рынки, и с ним во главе E. D. Sassoon как никогда строго следовала своей внутренней диктуме: "Где бы ни была David Sassoon & Co, мы будем там; чем бы они ни торговали, мы сможем торговать". Джейкоб был довольно одинок, так как чувствовал, что может положиться только на своего брата Эдварда. Он потерял своего единственного сына, когда тот был еще маленьким, и поэтому у него не было прямого преемника. В то же время здоровье Сулеймана ухудшалось, и он чувствовал себя менее энергичным, поскольку проблемы накапливались.

Когда давление на Сулеймана усилилось, даже помощь Фархи оказалась слишком запоздалой, чтобы спасти его. Он умер в возрасте пятидесяти трех лет в марте 1894 года. Из Иерусалима, Багдада и Лондона посыпались хвалебные речи. О его смерти объявили все крупные газеты Индии, Китая и Великобритании - одна из них дошла до того, что признала, что умер "самый активный партнер" в фирме David Sassoon & Co. В Бомбее в знак уважения все еврейские компании, школы и мельницы, принадлежавшие двум фирмам Сассунов, а также опиумный, золотой и серебряный базары и Восточная компания страхования жизни (в которой Сассуны имели долю) были закрыты на целый день. Некрологи восхваляли достижения Сулеймана, его щедрость, преданность семье и обществу, а также его преданность изучению еврейской Библии. На большой поминальной службе в Багдаде присутствовало большинство еврейской знати города, а безвременная смерть Сулеймана была оплакана в опубликованных там памфлетах. В Лондоне его братьям пришлось совмещать удивление и скорбь с необходимостью срочно найти преемника. Никто из них не хотел возвращаться в Бомбей, бросать свои семьи и оставлять позади шикарную жизнь, которую они построили в своем новом доме. Теперь они были англичанами.

Глава

9

.

МАТРИАРХ

.

1895-1901

Любая торговая династия в истории рождала знатных матриархов. Но до относительно недавнего времени их власть почти всегда оставалась за кулисами. Фарха Сассун, управлявшая глобальным бизнесом, когда девятнадцатый век сменился двадцатым, была уникальна для своего времени. Ее происхождение и воспитание были такими же, как у большинства женщин того времени из привилегированных семей. Женщины в еврейской диаспоре, в частности сефарды, с раннего возраста учились преодолевать религиозные и социально-экономические границы и оказывать влияние или "мягкую силу" за кулисами. Для подавляющего большинства, лишенного официальных властных позиций, "женщины играли важнейшую, хотя и косвенную роль в формировании, передаче и сохранении купеческого капитала благодаря законным обычным правам, которыми они обладали на свое приданое".

В то время, когда Фарха росла, женщины находились в крайне невыгодном положении во всех отношениях. Одна из первых индийских девочек, получивших английское образование, писала в своих мемуарах, что багдадские евреи в Бомбее вслед за парсами разрешили своим дочерям получать образование, и что Альберт превзошел Давида в своей приверженности образованию девочек:

Он преодолел предрассудки своего старого отца и, укрепившись, распространил свет многих благодетельных принципов, открыв врата счастья для женщин своей веры. На моей памяти еврейки никогда не появлялись на публике без тщательно завуалированных лиц. Когда дамы из семьи Сассун приходили в гости [в мой дом], они никогда не раскрывались, пока мужчины, включая слуг, не удалялись, и берег был чист.

Мать Фархи, Азиза, была одной из пяти детей Альберта, и к моменту рождения Фархи в 1856 году семья уже обосновалась в Бомбее и наслаждалась плодами успеха фирмы. Ее отцом был Иезекииль Дж. Абрахам, торговец и бизнесмен, переехавший в Бомбей из Багдада. Старшая из двенадцати детей и поэтому с самого раннего возраста знакомая с лидерством, Фарха уже в детстве была напористой и стремилась получить то, что хотела. Ее образование превосходило по строгости образование ее матери: Чтение Шекспира сочеталось с изучением еврейской Библии вместе с учеными раввинами. Ей нравилось учиться, и к обязательным английскому, арабскому, ивриту и хиндустани она добавила французский и немецкий.

Недостаток архивных материалов о роли женщин усугубляет проблему, связанную с исследованием глобальных купцов XIX века, и она усугубляется патерналистским отношением некоторых исследователей-мужчин. Например, в огромной работе Бен-Якова о евреях Вавилона более четырех страниц посвящено Сулейману, мужу Фархи, но всего два предложения - новаторскому управлению бизнесом Фархи. Несмотря на скудную информацию о роли женщин среди Сассунов и других багдадских семей, рассказы тех женщин, которые не были европейками или индианками, "показывают нам, что они были активны как в общественной, так и в частной жизни в качестве домохозяек, путешественниц, торговцев и деловых женщин".

Женщины чаще всего упоминаются в обширной переписке, хранящейся в архивах Сассуна, а не ее авторами, часто в конце писем по адресу , когда корреспондент спрашивал о жене или матери получателя и просил передать ей наилучшие пожелания. Было и несколько исключений. Ханна Габбай, которую мы встретили дающей рекомендации Сулейману о том, как лучше прекратить забастовку компрадоров, иногда писала деловые письма, когда ее муж был в командировке, и она, конечно, вмешивалась в дела. Сохранилось несколько писем от матерей к сыновьям, которых разделяли огромные расстояния, часто на протяжении многих лет. Жена Дэвида, которую также звали Фарха, часто писала своему сыну Сулейману после того, как переехала в Британию после смерти основателя. Ее письма всегда начинались со слов "лил-валад аль-азиз ва нур аль-айн" (дорогому сыну и свету моих глаз). В одном из писем она описала, что была потрясена Лондоном, хотя он показался ей холодным и она слышала, что так будет всегда. В письмах она сообщала новости о своей семье, рассказывала о путешествиях родственников и напоминала, что скучает по нему, и ей больно, что они не будут вместе во время еврейских праздников. На самом деле Сулейман отсутствовал в семье в Бомбее и на праздниках в течение многих лет. Совсем другой тип писем содержал просьбы жен или матерей служащих о помощи или предоставлении возможностей от их имени, предположительно потому, что считалось, что эти просьбы скорее будут услышаны от женщины. Однако одна жена и мать взяла дело в свои руки.

Брак Сулеймана и Фархи был удивительно равноправным по меркам того времени, возможно, почти партнерским. Он часто обращался к ней за советом по делам компании и не только, и ценил ее широкую образованность. Она любила его за веру и скромность: Говорили, что он был настолько непритязателен, что часто проскальзывал в построенную им синагогу через заднюю дверь, чтобы помолиться. Общительная личность Фархи дополняла и даже компенсировала личность ее мужа. Со своей стороны, она прекрасно чувствовала себя с богатыми и влиятельными людьми, которых регулярно принимала в своем доме, от индийских королевских особ до высокопоставленных британских чиновников, могла свободно с ними разговаривать и располагать их к себе. Принц Уэльский никогда не забывал о ее обаянии и гостеприимстве во время своего визита в Индию в 1875 году. Когда Рубен гостил у принца в 1891 году, спустя пятнадцать лет, принц вспоминал Фарху и два небольших подарка, которые она сделала ему на долгую дорогу домой: амбу (домашнее манговое чатни) и мишмиш ябис (сушеные абрикосы), и рассказал Рубену , что "он ел ложку амбы каждый день на своем корабле из Бомбея, пока не достиг Суэца". Фарха также не испытывала недостатка в уверенности. В одном из анекдотов, произошедших после ее переезда в Англию, она обратилась к полицейскому, который потел от жары в середине летнего дня в Хоуве, и в неподражаемом стиле сказала ему: "Вам нужна дыня. Это лучшее, что может охладить вас в жаркий день. Вы любите дыни?" Убедившись, что да, она спросила его, сколько полицейских работает в его участке. "Шестьдесят четыре", - был ответ, и на следующий день шестьдесят четыре дыни были доставлены в местный полицейский участок с комплиментами Фархи.

Когда Сулейман умер в 1894 году, Фарха объявила, что готова взять на себя его обязанности. Сопровождая его в офисе в течение нескольких лет до его смерти, она изучила все тонкости бизнеса и уже наладила отношения с другими торговцами и агентами, с которыми сотрудничал ее муж. Семья Сассунов не была готова к появлению женщины-руководителя. Они не могли обратиться за прецедентом к старой стране и Багдаду, и хотя, казалось бы, каждый день приносил новости о деятельности суфражисток в Англии, женщины не управляли глобальными компаниями и там. Даже в Европе женщины не руководили глобальными компаниями, и хотя королева Виктория управляла самой большой и могущественной империей в мире, она, в конце концов, была королевской особой и вряд ли могла служить примером для подражания в бизнесе. У Альберта, однако, было немного вариантов: Рубен, Артур и Эдуард были слишком привязаны к английскому обществу, чтобы уехать из него в Бомбей или Шанхай, и они не всегда были квалифицированы для управления бизнесом на Востоке, пока он координировал дела в Англии. Его собственное здоровье было хрупким, и он свел свои обязательства к минимуму - даже количество писем за его подписью уменьшилось. Кроме того, вскоре после кончины Сулеймана в Бомбее умерла жена Альберта, Ханна, и его братьям и сыну пришлось спешить в Брайтон, чтобы сообщить ему эту новость. Зинаида Полякова отметила в своем дневнике, что Альберт "не притворялся опечаленным смертью жены", но это следует воспринимать как щепотку соли, поскольку Полякова была далеко и, вероятно, проецировала свои собственные проблемы с мужем.

Фарха обладала несомненной компетентностью и уже фактически руководила бизнесом компании в Азии. Несмотря на свои опасения по поводу того, что бизнесом будет управлять женщина, Альберт прекрасно понимал, насколько она способна и целеустремленна, и поэтому согласился, как, впрочем, и его братья . Фарха не теряла времени и с головой погрузилась в бизнес. В свои тридцать восемь лет она не довольствовалась тем, что растила троих детей и наслаждалась богатством, оставшимся от покойного мужа. У нее были амбиции, и она была заядлой читательницей не только потока отчетов, поступающих на ее стол, но и информации о различных товарах, которыми занималась компания, и о событиях в мире, которые могли повлиять на цены на них. К концу 1894 года Фарха стала полноправным партнером во всех офисах David Sassoon & Co - в Индии, Китае и Англии - и имела полное право подписи.

Пересмотренный вариант партнерства показателен. Основной капитал в размере 1 миллиона фунтов стерлингов (более 110 миллионов фунтов стерлингов в сегодняшнем исчислении) предлагалось разделить следующим образом: 41 процент - Альберту, 15 - Рубену, 22 - Артуру, 12 - Эдварду и 10 - Фархе. Меньшая доля Фархи не отражала ни ее вклада в бизнес, которым она фактически управляла, ни вклада ее мужа, который неустанно трудился на благо семейной фирмы в течение трех десятилетий, но она стала первой женщиной в ее истории, названной партнером. Официальный документ, однако, не оставлял сомнений в том, кто остается главным:

Добрая воля и право на использование стиля "Дэвид Сассун и Ко" [считается] исключительной собственностью сэра Альберта Д. Сассуна, и в случае расторжения партнерства ни один из партнеров [не] имеет права на какую-либо компенсацию в отношении этой доброй воли или на какое-либо право вмешиваться или вести дела под фирмой "Дэвид Сассун и Ко".

В партнерском соглашении также четко оговаривалось, что ни один из партнеров не может обналичить средства, пока его прибыль не сравняется с суммой, которую он хотел снять, и подтверждались полномочия Альберта как увольнять любого партнера с уведомлением за два месяца, так и назначать новых. Вполне уместно в данных обстоятельствах и учитывая преклонный возраст председателя, в соглашении содержались многочисленные упоминания о выходе на пенсию и смерти:

Ни выбывающий партнер, ни душеприказчики умершего партнера [не имеют] права принуждать к общей ликвидации дел партнерства, в которых такой партнер может быть заинтересован, но в случае такой смерти или выбытия ликвидация всех сделок, в которых он или она будут или были заинтересованы, [должна] проводиться оставшимися партнерами в рамках обычного хода дел.

Отныне торговцам, брокерам и агентам, с которыми Дэвид Сассун и Ко вели дела, придется вести переговоры и даже пожимать руку женщине. Это было непростое испытание, хотя у Фархи были сторонники: Один индийский друг в Пуне сказал ей: "Пусть Бог поможет вам в вашем деле, чтобы направить его к гавани богатства и процветания, и ваше руководство станет дополнением к престижу принца торговцев", то есть Дэвида.

К последним годам XIX века путь фирмы к еще большему богатству не был простым. Как мы уже видели, торговля опиумом подвергалась давлению со стороны сторонников запрета в Великобритании и роста производства в Китае и других странах. Текстильные фабрики компании нуждались в постоянном уходе, начинала сказываться растущая конкуренция со стороны Японии, а ее хлопкопрессовый бизнес шел на убыль: Отчет директоров за 1894 год показал убыток, который объяснялся тем, что "большая часть хлопкопрессового бизнеса... теперь осуществляется за границей, а также [из-за] низких тарифов, взимаемых вследствие острой конкуренции". В течение многих лет компанию по прессованию возглавлял Сулейман, а после его смерти Фарха занял пост президента и председателя правления, что также было беспрецедентно для того времени. Под ее руководством прибыль прессовальной компании несколько возросла, хотя компания жаловалась, что спрос на прессование в Бомбее был невелик.

Письмо Фархе от ее младшего брата Эзры из лондонской штаб-квартиры через несколько месяцев после ее официального назначения свидетельствует о сложности вопросов, которые ей пришлось решать в качестве управляющего партнера. Эзра выразил обеспокоенность тем, что Первая китайско-японская война, начавшаяся в предыдущем году, наносит ущерб торговле опиумом, а финансовая ситуация в Китае ухудшается, и попросил Фарху взвесить возможность инвестирования в американские облигации и возможность назначения на высокий пост в компании.

Даже пассивные инвестиции компании оказались под угрозой. В предыдущие десятилетия David Sassoon & Co. выбирала эти инвестиции, получая в основном солидные доходы, но общие интересы и оценка возможностей, благодаря которым это стало возможным, расшатались. Влияние Альберта ощущалось все меньше, и другие члены семьи стали требовать возможности принимать решения. Такое положение дел начало складываться в 1880-х годах, и его последствия ощущались еще долго. В одном из таких случаев партнеры отправили в Гонконг младшему сыну Дэвида Фредерику письмо, в котором упрекали его за неодобренные и неуместные инвестиции:

Вы участвовали в синдикате для Oriental Bank, Fringe [sic] Hotel и еще одного банка. Мы хотели быть только в первом. Вы не имеете права представлять фирму в синдикатах, не одобренных Абдаллой и другими партнерами. Вы проявляете невнимательность и ставите свои личные интересы выше интересов фирмы.

Пройдет еще десять лет после этого инцидента, прежде чем Фредерик будет принят в число генеральных партнеров в 1896 году. Но это не значит, что за прошедшие годы инвестиции прекратились. За полдесятилетия, прошедшие с тех пор, как Фарха впервые вошел в офис Сассуна в качестве дублера Сулеймана, фирма расширила свою деятельность в Китае, выйдя за рамки своего основного опиумного бизнеса. Фирма была представлена в совете директоров компании Hong Kong and Whampoa Dock Company. Его председателем был Сулейман, а после его смерти председателем совета стал Шеллим Эзекиль, зять Дэвида Сассуна. Остальные члены совета состояли из представителей индийских купеческих семей. Фирма также выступала агентом багдадской компании Pulsometer Engineering Company и пыталась поставить в Бахрейн насосы, способные поднимать воду на высоту девяносто футов. Компания также пыталась получить разрешение на использование пароходов на Тигре и Евфрате для ведения возросшей торговли с Багдадом (султанский двор отклонил их просьбу, поскольку пароходы ходили бы под британским флагом, а попытки компании лоббировать интересы османов через лорда Солсбери, министра иностранных дел того времени, ни к чему не привели). Более успешно компания приобрела контрольный пакет акций пароходной компании Персидского залива, созданной в 1892 году, которая работала в портах Персидского залива.

Вызовы встречались, возможности использовались, и Фархе удавалось жонглировать всеми этими трудностями и решениями, как Сулейману. Ее внимание к деталям также вошло в легенду, и это тоже объяснялось изучением тонкостей Библии и Талмуда. Безусловно, она заслужила уважение своих сотрудников; один из них, отвечавший за строительство бунгало, о ее спецификациях стыдливо написал: "Вы правы (как это обычно бывает)". Вскоре некоторые ветераны стали сравнивать ее с прадедом Дэвидом. Она даже возродила его старое правило, которое давно отошло на второй план: Вся корреспонденция должна рассматриваться в тот же день. Под ее энергичным руководством центр власти в компании заметно сместился на восток, подальше от штаб-квартиры Сассунов на Лиденхолл-стрит, 12 в Лондоне.

Ее успехи не уменьшили обычных распрей и склок между подразделениями по поводу ассигнований и бюджетов, которые теперь входили в ее компетенцию. Почти в каждом меморандуме после смерти Сулеймана говорилось о междоусобицах между старшими сотрудниками, как членами семьи, так и нет, и их попытках выбить для себя больше обязанностей под новым руководством. Еще одним вопросом, который становился все более запутанным, было налогообложение. Представление о подоходном налоге можно получить из одной из служебных записок: В ней объясняется, что каждый партнер платил налоги индивидуально, хотя если прибыль начислялась через филиал, то платить должен был филиал. Налоговых инспекторов в Англии "не волновало, были ли налоги уплачены в Бомбее уже со сделок и инвестиций, если только [партнеры не могли] доказать, что [они] заплатили за эти прибыли или доходы в Лондоне. Позже они могут возместить двойное налогообложение, но все сборщики налогов действительно знают, что такое грабеж".

Еще менее приятным было распоряжение имуществом любимого мужа, которое было окутано бюрократией, на решение которой ушло много лет. На момент смерти Сулеймана его инвестиции включали мельницы, прядильные компании, банки, компании по продаже недвижимости и долю в Королевском яхт-клубе в Бомбее - всего более 4,76 миллиона рупий (примерно 15,6 миллиона долларов по сегодняшней стоимости). Его личные активы и активы компании были безнадежно перепутаны, а некоторые были унаследованы от других членов семьи, что еще больше усложняло дело с наследством. К концу первого года своего правления Фарха была завалена должностями директоров и председателей компаний, которые она приняла, включая должность директора и президента компании Sassoon & Alliance Silk Mills Company, Sassoon Pressing Company и Sassoon Silk Mills Company.

По дороге из офиса домой в конце рабочего дня Фарха часто посещала одну из текстильных фабрик, принадлежавших компании в Бомбее, чтобы пообщаться с управляющими и узнать их мнение о проблемах текстильного бизнеса. Она попросила Лондон каждые две недели готовить "табличную сводку" о доходах с фабрик, принадлежащих семье, чтобы помочь ей контролировать их, а Ливерпуль и Манчестер - присылать отчеты о шерстяных аукционах и свежие новости о состоянии текстильной промышленности. Она искала информацию о состоянии конкуренции, и ей присылали записки о мельничной промышленности в Японии и о трудностях, с которыми сталкивается Шанхай: "Этот бизнес - не такая уж золотая жила, как предполагали промоутеры, и это несмотря на дешевое серебро".

Через два десятилетия после того, как в 1874 году была открыта прядильно-ткацкая компания Сассуна, была создана компания Sassoon & Alliance Silk Mills Company, которую Фарха возглавил после смерти Сулеймана. Это была часть более масштабного перераспределения ресурсов фирмы в ответ на действия Э. Д. Сассуна, который за последние годы приобрел множество фабрик и заводов в Индии и галопом помчался вперед, опережая своего конкурента Дэвида Сассуна и Ко. Компания "Шелковые мельницы" стала причиной визита губернатора Бомбея лорда Сандхерста, которого сопровождал Фарха. На него произвели должное впечатление методы обработки шелка-сырца для ткачества и масштабы фабрики, на которой работали тысяча мужчин и женщин, предоставляя рабочие места местным жителям и производя широкий ассортимент шелковой одежды, и он отдал должное высоким стандартам условий труда на фабрике.

Требования бизнеса должны были быть сбалансированы с бременем материнства, и о том, как Фарха заботилась о своих трех детях - восемнадцатилетней Рашель, одиннадцатилетнем Мозеле и пятнадцатилетнем Давиде, - свидетельствуют письма, которые хранятся в семейном архиве вместе с деловой перепиской. В одной из записок говорится о том, что она одобрила приглашение всех троих отправиться в гости к родственникам, чтобы поиграть с их детьми. Другие показывают ее заботу о Мозель, которая в младенчестве получила травму позвоночника после того, как ее уронила медсестра, и навсегда осталась инвалидом. Небольшой шквал корреспонденции вскоре после рубежа веков свидетельствует о том, что семейная традиция отправлять своих молодых людей исследовать мир продолжалась и даже стала более пышной. В 1900 году Фарха организовал для Дэвида, которому тогда было двадцать лет, путешествие из Бомбея в Коломбо, Пенанг, Сингапур, Гонконг и Шанхай в каюте первого класса, с его наставником во втором классе и двумя слугами на палубе, а также "небольшим запасом живой птицы на борту", чтобы он мог "соблюдать кошерность на борту". Наступила эра океанских лайнеров, и такое обширное путешествие можно было совершить за несколько недель, а не месяцев, и с полным комфортом. В письме племянника Фархи Руби ее сыну Давиду рассказывается о путешествии с родителями из Шанхая на немецком корабле в Кобе и посещении "знаменитой выставки Асака", где он был потрясен представленными новинками: прибором беспроводной телеграфии, рентгеновским аппаратом, инкубатором для младенцев, холодильником и многим другим. Он написал своей кузине о том, как приятно ему было находиться в Кобе и в "деревенском местечке на берегу моря под названием Сиоя", где он "провел очень приятные три недели, купаясь, ловя рыбу, гуляя и совершая экскурсии на поезде".

КОНЕЦ ЭПОХИ

В первый год работы Фарха в качестве партнера Королевская комиссия по расследованию, созданная Гладстоном для выработки рекомендаций относительно политики Великобритании в отношении опиума, опубликовала свой отчет - около 2500 страниц данных и свидетельских показаний, разделенных на семь томов. Комиссия планировала начать с опроса свидетелей, предложенных Обществом по борьбе с торговлей опиумом, но большинство из них находились в Китае, а для сбора показаний там требовалась помощь представителей в Гонконге, поэтому они начали с официальных лиц в Англии, служивших в Индии. " С самого начала комиссия рассматривалась во многих кругах с подозрением, как вмешательство в индийские дела, навязанное правительству фанатиками". Оттуда они отправились в Индию, где собирали свидетельства в Калькутте, Патне, Бенаресе, Гуджарате и даже в Бирме.

Среди опрошенных были сотрудники компании David Sassoon & Co. В конце 1893 года комиссия провела интервью с Р. М. Коэном, который занимал должности в Сингапуре, Шанхае и Наньчане на юго-востоке Китая. На вопрос о влиянии опиума на китайских потребителей Коэн ответил с энтузиазмом: "После курения они никогда не чувствуют себя хуже. Это успокаивает их, и они весело занимаются своими делами". Он утверждал, что все его слуги курят опиум, и он никогда не увольнял никого за профнепригодность из-за этой привычки. Коэн охарактеризовал курение опиума не как зависимость, а как "роскошь" и "моду", которая используется уже "долгое время и стала своего рода жизненной необходимостью". Подводя итог, он утверждал, что лишение китайцев индийского наркотика было бы "несправедливостью, особенно по отношению к людям высокого класса". Комиссия выяснила, что около 1200 сундуков бенгальского опиума ежемесячно экспортировались в Китай компанией David Sassoon & Co. В своем заключительном заявлении Коэн утверждал: "Правительство Индии обязано оказывать поддержку торговле опиумом", и говорил: "С моральной точки зрения правительство будет нести ответственность за гибель этой торговли".

К показаниям Коэна присоединился Э. С. Габбай, "менеджер опиумного отдела компании Messrs. David Sassoon & Co.". Похвалив китайцев как "умных и трудолюбивых людей", он отрицал, что курение опиума может "сделать их хуже, умственно или физически, по сравнению с теми, кто воздерживается", и заявил о своей твердой уверенности в этом:

Употребление опиума совершенно безвредно для конституции, и очень часто умеренное употребление наркотика, отнюдь не обесценивающее, оказывает благоприятное воздействие на интеллект, остроумие и систему, позволяя людям браться за работу и переносить большее утомление, чем они могли бы в противном случае. Чрезмерное употребление наркотика, конечно, вредно, но такие случаи очень редки по сравнению со злоупотреблением алкоголем.

Это мнение поддержал менеджер компании E. D. Sassoon, который заявил, что опиум в умеренных количествах полезен, "особенно для людей, страдающих от некоторых болезней, а также в пожилом возрасте", и что в Бомбее "все классы индуистской и магометанской общин употребляют опиум, и лишь небольшой процент курит его". Несмотря на исповедуемую веру в полезные свойства опиума, никого из опрошенных не спросили, употребляют ли они его сами или рекомендуют ли его своим родным или друзьям, и трудно не заметить предвзятый характер вопросов, подготовленных членами расследования, изобилующих уничижительными ссылками на "азиатскую расу" и ее зависимость от опиума. Не менее очевидна и обеспокоенность комиссии потенциальной потерей доходов британского правительства. По их данным, ежегодный чистый доход от налогов на опиум за предыдущие четырнадцать лет составлял в среднем 7,44 миллиона рупий, хотя за последние пять лет он снизился до чуть более 7 миллионов. Это была колоссальная сумма, и именно она вырисовывается в заключительных заявлениях Комиссии:

В результате проведенного расследования и тщательного анализа многочисленных доказательств, представленных нам, мы считаем своим долгом выразить убеждение, что движение в Англии в пользу активного вмешательства со стороны Имперского Парламента для подавления опиумной привычки в Индии, исходило из преувеличенного впечатления о природе и масштабах зла, с которым необходимо бороться. Мрачные описания, представленные британской публике, о масштабной моральной и физической деградации под воздействием опиума, не были приняты ни свидетелями , представляющими народ Индии, ни теми, кто несет наибольшую ответственность за управление страной.

Это было необычное заключение. Отчет комиссии фактически "снял опиумный вопрос с повестки дня британского общества еще на пятнадцать лет". Критика со стороны сторонников борьбы с опиумом была незамедлительной и жесткой, и разбирательство превратилось "в турнир между двумя точками зрения, причем обе стороны были полны решимости изложить свои аргументы в как можно более экстремальной форме". В том, что Китаю было уделено мало внимания в отчете, не было вины Комиссии, которая просто следовала парламентским указаниям, в которых Китай почти не упоминался. В конечном итоге, несмотря на политическую и общественную поддержку, которую получили сторонники запрета, для многих членов парламента доклад освободил их от необходимости продолжать уделять этому вопросу хоть какое-то внимание. Хотя в 1895 году битва была проиграна, война не закончилась. Обе стороны готовились к следующей битве, которая началась в начале двадцатого века и продолжилась после Первой мировой войны.

Альберту было уже за семьдесят, и он был немощен. Он проводил дни в Брайтоне, вдали от лондонской суеты. Однако после того как комиссия опубликовала свои выводы, он отправился в Лондон, чтобы встретиться с китайским послом, вероятно, для обсуждения ограничений на продажу опиума из Индии. Это был один из последних актов, которые он совершил для семейной фирмы. Когда он умер через несколько месяцев, 24 октября 1896 года, его похоронили в мавзолее в Брайтоне, специально построенном по его указанию четырьмя годами ранее в неуклюжем индийском стиле, напоминающем Королевский павильон. Не только все офисы и фабрики David Sassoon & Co. закрылись на день в знак уважения, но и офисы и фабрики E. D. Sassoon, и многие торговцы и базары парси в Индии последовали его примеру. В Шанхае флаги опиумного флота развевались с полумачтой, как и флаги на крыше здания P & O.

К тому времени фамилия Альберта была известна во всем коммерческом мире. Три десятилетия, проведенные им во главе David Sassoon & Co., станут золотым веком фирмы, а выстроенные им связи, будь то с торговцами в Персии или с ожидающим королем, будут продолжать функционировать и обогащать его братьев и сестер, а также потомков после его смерти. Он осуществил свою мечту - общался с высшими слоями общества и закончил свою жизнь аристократом, что было далеко от его ранних дней в Багдаде и Бомбее. Альберт научился искусству торговли у своего отца и был очень чувствителен к культурным и религиозным особенностям других людей. Как было заявлено в награде "Свобода города", именно космополитический характер его либеральности привлек к нему внимание жителей Бомбея и сделал его тотемной фигурой своей эпохи, "эрудитом, занимавшимся одновременно финансами, торговлей, политикой, искусством и философией - "отчасти бизнесменом, отчасти политиком, отчасти патриархом, отчасти интеллектуальным эстетом". "

Из его завещания мы знаем, что его конечная доля в компании составляла 35 процентов. Это было меньше, чем 41 примерно за два года до этого (разница, скорее всего, досталась его брату Фредерику, когда он был включен в число генеральных партнеров), и большинство, которое он предположительно получил после смерти собственного отца, но стоимость всей компании и его личное состояние выросли почти неизмеримо, и налоги, причитающиеся с его имущества, сами по себе были размером с целое состояние. Адвокаты послушно заявили, что для целей налогообложения его основным местом жительства был Бомбей, где у него по-прежнему был большой портфель недвижимости и активов, поскольку налоги там были бы ниже, чем в Англии, где он прожил более двух десятилетий, но дело дошло до суда. Главный судья в Бомбее, сэр Чарльз Фарран, пришел к выводу, что "нельзя сказать, что бизнес ведется в обоих местах", что "Лондон - это место, в котором находится бизнес, являющийся собственностью партнерства", а доказательством служит то, что прибыли и убытки каждого года, хотя и частные, вносились в Лондон и начислялись каждому партнеру. Хуже того, юристы считали, что индийская пошлина на любую собственность не может быть вычтена из английской суммы, если только земля не находилась в собственности товарищества, что стоило бы наследству еще больших денег. Как мы увидим, плохое планирование привело к тому, что богатство, накопленное семьей за девятнадцатый век, начало утекать сквозь пальцы в двадцатом веке. Эдвард, сын Альберта и исполнитель завещания, опасаясь разногласий и склок в семье, поручил юристам выплатить все пошлины на случай смерти, прежде чем распределять остатки наследства.

Смерть Альберта ознаменовала начало конца; хотя бизнес в Китае и Индии находился в надежных руках, большинство членов семьи стремились к монетизации своего богатства, а не к инвестициям, и были не слишком заинтересованы в том, чтобы упорно работать над сохранением первоклассного положения David Sassoon & Co.

КОНСПИРАЦИИ

Смерть Альберта стала ударом для Фархи, поскольку он был ее поручителем в Англии, и она не могла рассчитывать на поддержку его оставшихся в живых братьев в тех изменениях, которые она затеяла в Бомбее. Она реорганизовала бомбейский офис в девять отделов, каждый из которых имел четкое руководство: опиумный; местная недвижимость и компания текстильной прессы; векселя; хлопок и хлопчатобумажные фабрики; импорт и экспорт в Европе; импорт и экспорт в Персидском заливе; бизнес в Китае; бухгалтерия; и, наконец, общий отдел. Она ввела строгие правила заимствования и кредитования, наведя порядок в том, что было, по сути, свободной вольницей, когда контора ссужала или занимала деньги в зависимости от потребностей каждой сделки, установив максимальные и минимальные остатки по займам и процентные ставки, обеспечив тщательную проверку баланса каждой конторы. Отчеты под ее руководством составлялись систематически и четко, а не по прежней неупорядоченной системе, которая обычно перескакивала с одной темы на другую, казалось, без всякой причины. Например, в них приводилась разбивка каждого товара, которым торговала контора, его количество, цены и основные новости, или таблица по каждому виду опиума с указанием количества сундуков и предполагаемых запасов. Точно так же Фарха просила, чтобы письма, присланные ей или отправленные из Бомбея, были оформлены в виде записок с тематическими заголовками, поскольку это позволяло ей рассматривать каждую тему отдельно, а затем просить принять меры в отношении всего, что осталось нерешенным. Для историка эта разница сродни перерыву в археологической летописи, когда одно древнее общество завоевывается или вытесняется другим; для бизнесмена она означала профессионализацию методов и практики, которые оставались неизменными и не подвергались сомнению на протяжении полувека.

Эти изменения стали шоком для нескольких членов семьи в Лондоне, и, несомненно, тот факт, что их ввела амбициозная и эффективная женщина, не помог. Однако за пределами семьи репутация Фархи распространялась далеко за пределы меркантильного класса Бомбея. Когда генеральный консул США в Сингапуре посетил Индию, чтобы изучить ее хлопковую промышленность, он обратился к ней за "помощью и информацией", а новости о том, что в 1897 году она была избрана директором Зерновой торговой компании, созданной для помощи в борьбе с голодом в Бомбее, дошли до Нью-Йорка. Фарха наслаждалась индийским и международным вниманием, что не нравилось мужчинам в семье.

После смерти Альберта в октябре 1896 года она, по сути, стала старшим партнером в компании и, безусловно, самым опытным. Это делало ее уязвимой для оппонентов, но в то же время открывало перед ней новые возможности, главная из которых - залечить старые раны. Она пришла к выводу, что разлад с Э. Д. Сассуном не идет на пользу ни одной из фирм, а поскольку антагонисты разлада, Элиас и Альберт, уже умерли, ей удалось заключить с Э. Д. Сассуном перемирие: прекратить переманивание сотрудников, конкуренцию за покупателей опиума и других товаров, которыми торговали, и попытки вытеснить торговый дом из определенных сфер торговли. Перемирие было выгодно обеим компаниям и позволило им лучше координировать свои усилия, чтобы противостоять лоббированию противников опиумной торговли и уменьшить последствия ее упадка. Партнеры в Лондоне, как правило, были не столько склонны поздравлять Фарху с ее достижением, сколько напоминать ей: "Ее успех будет зависеть от вас".

По мере усложнения бизнеса количество судебных исков против фирмы росло практически во всех регионах, где она работала. Фарха была известна своим упрямством и настойчивостью в мелочах, что усугубляло эти конфликты. Она, как и Дэвид, резко реагировала на любой намек на нелояльность или измену, даже если ущерб для компании был незначительным. Через своих адвокатов она неустанно вела дела, пока не считала, что справедливость восторжествовала. Так, например, была распространена история о том, что владелец гаража обманул ее при продаже автомобиля, и она подала на него в суд за нарушение гарантийных обязательств, выиграв дело после длительной переписки. Она также подтолкнула Лондон к жестким действиям в отношении тех, кто, по ее мнению, дважды обманывал фирму. Об этом свидетельствует письмо, отправленное двум евреям-багдади, которые работали агентами у Сассунов:

Мы с сожалением обнаружили, что вы не видите возможности принять сделанные нами предложения относительно вашей дальнейшей связи с нашей фирмой, а сформулировали свои собственные условия, которые, как люди деловые, вы должны были знать, будут совершенно неприемлемы для партнеров.

Несмотря на все свои многочисленные обязанности, Фарха не отказывалась от участия в работе интересующих ее благотворительных организаций. И здесь она ввела новшества, такие как концепция эндаументов - фондов, инвестируемых в акции и облигации, чтобы обеспечить благотворительным организациям более высокую доходность и поддерживать их в течение длительного времени. Она также взяла на себя роль посредника в семье, о чем свидетельствует письмо жены сотрудника, работавшего в Лондоне, в котором она умоляла ее ходатайствовать за мужа, чтобы Фредерик позволил ему остаться в Лондоне с их детьми: "Поскольку приближается время нашего отъезда в Бомбей, Вы, будучи матерью, прекрасно понимаете мои чувства. Мысль о еще одной долгой разлуке с детьми действительно делает меня несчастной, ведь мы вынуждены оставить их, чтобы закончить образование".

Тем временем в Англии и Индии ее семья также занималась благотворительностью. Все благотворительные инициативы Давида, а затем Альберта поддерживались другими членами семьи, и спонсорская помощь не прекращалась. Если пролистать "Еврейский мир" за 1897-98 годы, то спектр благотворительных организаций, как по географии, так и по сферам интересов, просто поражает: В Англии Эдвард, сын Альберта, внес вклад в строительство пристройки к школе Степни в Восточном Лондоне в память об отце и посещал многочисленные благотворительные обеды: один в помощь больнице Лондонского Сити, казначеем которой он был; другой - в отеле, чтобы собрать деньги для Вестминстерской еврейской бесплатной школы; третий - в поддержку больницы Лондонского Сити для больных грудной клеткой.

В Индии Джейкоб, сын Элиаса и старший партнер компании E. D. Sassoon, передал внушительную сумму в сто тысяч рупий в фонд сестринского ухода больницы Святого Георгия в Индии, а также пожертвование на борьбу с чумой, свирепствовавшей в Пуне. Однажды он раздал пасхальную мацу всем членам еврейской общины Багдади в Бомбее и сделал пожертвование в центральную ассоциацию медсестер, названную в честь леди Ламингтон, чей муж был губернатором Бомбея с 1903 по 1907 год. Он также пожертвовал крупную сумму на создание Центрального института науки в Бомбее, который воспринимался индийскими педагогами как новаторский в области образования и оснащения молодых индийцев необходимыми ресурсами.

Несмотря на все достижения Фархи, нововведения и все, что она привнесла в семью, тучи сгущались. Сассуны в Лондоне, большинство из которых предпочитали комфортную жизнь на досуге требованиям работы, терпели ее руководство отчасти потому, что никто из них не хотел ее заменить. Исключением был Фредерик, который переехал из Гонконга в Лондон в начале 1890-х годов и хорошо управлял головным офисом. Он был женат на дочери богатой багдадской семьи и поселился в элегантном доме в Найтсбридже. Как и его старшие братья, он не мог понять, как мать троих детей может управлять глобальным бизнесом, и сообщения об успехах Фархи и ее модернизационном рвении раздражали его. Однако, в отличие от них, он хотел сам управлять бизнесом. Он нашел соучастника в лице Чарльза Мозеса, шурина Фархи и сотрудника бомбейского офиса, который стремился управлять им. Вместе они работали над тем, чтобы подорвать ее авторитет во всей сети компании. К 1899 году даже младший брат Фархи Эзра, ее основной собеседник в Лондоне, стал настроен враждебно. В письме от мая того же года он упрекал ее в том, что она не сообщила Лондону о торговле опиумом, осуществляемой совместно с другой местной фирмой, что она не отправила в Лондон прибыль, полученную в Бомбее, и многое другое. Лондон искал любую возможность дискредитировать Фарху и показать, что она не справляется с управлением бизнесом. Чтобы смягчить гнев Фархи, ее брат иногда отвлекался на темы, не связанные с бизнесом. Например, он писал ей о деле Дрейфуса и о том, как он надеется, что скоро злоключениям этого "бедняги, который не сделал ничего плохого" придет конец, ведь никто не заслуживает таких мучений.

Когда она пожаловалась ему, что Лондон не советуется с ней по поводу дел, связанных с Бомбеем, или по поводу важных деловых решений, Эзра ответил так:

О, сестра моя, ответ на это заключается в том, что вы отказались от всего, о чем мы [Лондон] просили, и от всех реформ, которые мы ввели, и которые вы не только отвергли, но и ни разу не выразили благодарности Лондону. Вы должны принять голос большинства, и точка.

Это были суровые слова для старшей сестры, не говоря уже о боссе, и тон заметно отличался от деловых записок, которые он посылал Фархе сразу после того, как она начала управлять бизнесом. В архивах сохранилось очень мало писем от партнеров в Лондоне к Фархе в конце 1890-х годов; похоже, они поручили Эзре разобраться с партнером, которого считали упрямым и несговорчивым. Когда в письме к Фархе из Сандрингема Рубен упомянул о том, что торговля замедляется, он лишь мимоходом перешел к основным темам: предстоящему дню рождения принца Уэльского, ужину, который Рубен организовал в присутствии герцога и герцогини Девонширских, и назначению его дяди главой Торговой палаты в Фокстоне, Англия. Хотя он обращался к оперативному руководителю международной компании, он обошелся без обычных формальностей и вместо этого использовал несколько покровительственных прилагательных: "Дорогой и нежной Синиоре [миссис] Фарха Сулейман Сассун, самой благословенной женщине".

Критика не прекращалась. В кратком письме, отправленном из Лондона в декабре, Фарха сообщала о существовании закладных на недвижимость в Китае, принадлежащую ее мужу, "но оформленную на имя некоторых наших сотрудников", подчеркивала, что фирма не несет никакой ответственности за эти долги, и просила перевести их на свое имя. Ей даже прислали небольшой счет для покрытия судебных издержек. Было совершенно очевидно, что лондонские партнеры хотели увязать концы с концами, прежде чем сделать последний рывок.

В 1898 году, за год до того, как был выстроен заговор по устранению Фархи, Фредерик уже закладывал основу для ее смещения. Написав своему племяннику Эдуарду, который отдыхал в Египте, Фредерик попросил его о поддержке:

Наши люди [в Бомбее] поймут, что мы настроены серьезно, и они должны реорганизовать офис. Альберт Мозес [сотрудник, помогающий заговорщикам], мы можем обсудить по вашему возвращении, какую должность мы можем ему предоставить, а пока послушаем, что Фарха скажет в ответ на мое письмо [о реорганизации].

Под "реорганизацией" Фредерик подразумевал смещение Фархи и перестройку бомбейского офиса в соответствии с потребностями Сассунов в Лондоне. Он начал подвергать сомнению каждое решение Фархи перед другими партнерами, изображая ее необщительной, не разбирающейся в торговле и ценах, упрямо отказывающейся от советов Лондона, несправедливо жалующейся на общую политику фирмы и вообще не обладающей сосредоточенностью , необходимой для ведения бизнеса: "Я действительно не понимаю Фарху, когда она пишет, что мы побудили ее купить рупийские бумаги", - писал Фредерик Эдварду и продолжал критиковать ее за то, что она покупала их по слишком высокой цене, в то время как они "продавались в Лондоне с прибылью". Тот факт, что два его брата Рубен и Артур владели более крупными акциями компании, чем Фарха, и были далеко не сосредоточены на бизнесе, остался без упоминания. Тем временем Эзра давил на Фарху, чтобы тот продал семейную недвижимость в Бомбее и Калькутте, поскольку братьям Сассун стало очевидно, что никто из них не поедет в Индию, и они не хотели тратить деньги на их содержание.

Одним из способов подрезать крылья Бомбею и его председателю было сокращение системы, заложенной основателем Дэвидом, согласно которой филиалы вели торговлю как за свой счет, так и от имени всей фирмы. В прошлом это было источником напряженности, поскольку каждый филиал стремился получить больше прибыли для себя, и стало одной из причин раскола между Альбертом и Элиасом, но система была сохранена, поскольку позволяла филиалам принимать быстрые решения и поощряла партнеров быть более предприимчивыми. В предыдущее десятилетие Фредерик пытался убедить Сулеймана отказаться от этой системы в пользу централизации управления в Лондоне, но безуспешно. Однако в 1899 году Лондон объявил:

В связи с катастрофическими результатами сделок в Бомбее на счет фирмы мы очень обеспокоены тем, как велось это дело, и приняли окончательное решение прекратить все операции с пряжей и опиумом мальва на нашем счете.... Мы уверены, что торговля на нашем счете не может идти удовлетворительно и одновременно с хорошим комиссионным бизнесом.

Затем выяснилась истинная причина столь резкой отмены политики, действовавшей на протяжении почти шести десятилетий:

Поскольку наши дела с пряжей и опиумом в Бомбее будут прекращены, ваш персонал будет превышать потребности, и вы сможете провести дальнейшее сокращение численности, так как вы должны признать, что такой бизнес, как мы можем рассматривать, может только успешно и прибыльно зарабатывать на строгом соблюдении принципов экономии.

Еще до того, как этот меморандум попал в Бомбей, Фарха знала, что Лондон работает против нее. Она также знала, что ее шурин Чарльз сеял вражду против нее в Бомбее и отправлял в Лондон искаженные отчеты. Давление подрыва на каждом шагу подрывало ее доверие к собственным сотрудникам, и она все чаще брала на себя обязанности, которые должны были принадлежать им, давая Лондону повод критиковать ее за неумение делегировать полномочия. Последний удар пришелся на Рождество 1901 года, когда ей сообщили, что фирма "Дэвид Сассун и Ко" будет зарегистрирована, образовав компанию с ограниченным капиталом в 500 000 фунтов стерлингов и акциями по 100 фунтов стерлингов, с задачей "заниматься торговлей любыми товарами и продуктами... банкирами, торговцами широкого профиля, комиссионерами, импортерами, экспортерами и фрахтователями кораблей и судов, судовыми и страховыми брокерами....".

Компания была частной, то есть не проводилось первичного публичного размещения акций. Директора владели всеми акциями, из которых 200 000 фунтов стерлингов были обыкновенными, а остальные - привилегированными акциями с 5-процентным дивидендом. В совет директоров входили сэр Эдвард Сассун, член парламента, в качестве председателя; Артур, Рубен и Фредерик в качестве постоянных директоров (при условии, что они владели акциями на сумму не менее £5 000), а также Дэвид Габбай (один из внуков Альберта); и, впервые, два сотрудника-язычника, Дж. Оуэнс и К. Дж. Лонгкрофт. Имя Фархи поражает своим отсутствием, а двое последних были ничем иным, как оскорблением: Они даже не были членами семьи. Председатель был действующим членом парламента и поэтому работал лишь на полставки, а два его дяди едва ли были бизнесменами. Только Габбай, талантливый бухгалтер с юридическим образованием, внес свой вклад в развитие компании. Это не было разногласием между партнерами в глобальном бизнесе; это был путч, цель которого - полностью вытеснить Фарху из фирмы. Регистрация компании вызвала недоумение в Лондоне и Бомбее. Сторонние наблюдатели не могли понять, зачем прибыльной компании, управляемой членами семьи, добровольно отказываться от таких преимуществ, но многие верили, что Сассуны, которые всегда казались обладателями безупречного времени, что-то задумали. Они не знали, что большинство членов семьи стремились извлечь из компании капитал, чтобы финансировать свой образ жизни и не принимать активного участия в бизнесе, а в корпорации было бы легче нанять лучших специалистов.

В Бомбее ходили слухи, что Фарха пойдет по стопам Элиаса за тридцать лет до этого и создаст свою собственную конкурирующую компанию. Реальность оказалась не столь размашистой: Она объявила о своем уходе на пенсию, сказав другу: "Я не думаю, что смогу больше целыми днями вкалывать, пока другие проявляют лишь поверхностный интерес, принося больше вреда, чем пользы, когда внезапно просыпаются". Фарха почувствовала, что оставаться в Индии не имеет смысла, и решила уехать из Бомбея в Лондон, где надеялась найти врачей, способных помочь в лечении ее дочери-инвалида Мозель. Последние дни ее жизни в Бомбее были неприятными. В качестве вознаграждения за роль, которую он сыграл в этом деле, Чарльз был назначен новой фирмой ответственным за дела в Бомбее. Он с бестактной быстротой перебрался в ее офис и начал оказывать давление на старших сотрудников, чтобы они перестали оплакивать отъезд Фархи и поддержали его.

Когда Фарха ушла, Фредерик взял бразды правления David Sassoon & Co. Глава Фархи в бизнесе закончилась, а вместе с ней и краткий всплеск инноваций и эффективного управления, который она принесла. Однако следует отметить, что Фарха не смогла воспроизвести ту сплоченность в компании, которая была при Дэвиде и Альберте, и на многих уровнях фирма к моменту ее прихода потеряла свое видение и готовность к инновациям, чтобы остановить падение бизнеса. Ссоры между членами семьи значительно снижали шансы на возрождение. Кроме того, несмотря на свои религиозные убеждения и благотворительную деятельность, она не отличалась от других Сассунов, которые рассматривали опиум как еще один товар и считали, что если есть спрос, то должно быть и предложение. Фарха никогда не задавалась вопросом о торговле и, как и другие, воздерживалась от любых дискуссий о ее моральности, даже когда работала комиссия по расследованию. Она решила покинуть Бомбей как можно скорее. Даже одержав победу, ее деверь и Фредерик не смогли удержаться от еще одного унижения: Под предлогом сокращения расходов Чарльз распорядился, чтобы местные газеты не пересылались ей в Англию. Однако эта обида была заглушена ее доброжелателями в городе. Она всегда была популярна в Бомбее, поддерживая хорошие отношения со всеми, с кем имела дело, независимо от религии или касты, и одна индианка написала, чтобы выразить "самые теплые слова благодарности" своей семье: "Никакие наши слова не могут адекватно передать вам, насколько глубоко мы благодарны за вашу чрезвычайную доброту". В день отъезда Фарху и ее свиту, состоящую из помощников, слуг и даже раввина, провожала толпа бывших сотрудников, а также чиновников и друзей. В одной из историй рассказывается, как девушка-парси преподнесла ей гирлянду с надписью: "Ее Величество, королева Бомбея и императрица Малабарского холма".

Глава 10. НОВОЕ СТОЛЕТИЕ. 1902-1914

О приходе двадцатого века с опозданием на год телеграфировала смерть королевы Виктории. Ее шестидесятитрехлетнее царствование ознаменовалось целым рядом грандиозных преобразований в промышленности, культуре, политике, науке и военном деле в Великобритании и во всем мире. Уход викторианской эпохи и рассвет нового века привели к новой волне достижений. Путешествия становились все быстрее и эффективнее; железнодорожная сеть Индии развивалась так быстро, что к 1910 году она занимала четвертое место в мире по протяженности. Сотни тысяч миль кабелей были проложены под океаном - трудоемкий подвиг, который произвел революцию в международных коммуникациях. Информация теперь распространялась значительно быстрее, чем люди, что радикально повлияло на глобальные торговые сети и позволило торговцам принимать более быстрые и обоснованные решения.

В первом десятилетии двадцатого века обе фирмы Сассуна переходили из одной эпохи в другую, претерпевая изменения, которые определили их судьбу. Сместив Флору, совет директоров David Sassoon & Co. в Лондоне обратился к сэру Эдварду, сыну Альберта и наследнику его баронства, с просьбой возглавить вновь созданную фирму. Наследник самого давнего председателя совета директоров фирмы и выборный чиновник, Эдвард привнес в компанию солидность, респектабельность и безупречные связи в лондонском Сити. С 1899 года он был членом парламента от округа Хайт и некоторое время совмещал обе должности, используя свои знания об Индии и торговле, чтобы комментировать с задних рядов все, что касалось важнейшего имперского владения Великобритании, особенно необходимость улучшить телеграфную связь с Индией и избежать ненужных сборов, которые могут помешать торговле. Например, он утверждал, что развитие компанией Маркони линий связи давало британцам значительные стратегические и коммерческие преимущества. В парламенте Эдвард четко высказывался о султанате Бруней и отстаивал интересы его народа. В письме в Министерство иностранных дел он подчеркнул негативное мнение, преобладающее среди вождей и жителей Брунея, о тяжелых условиях их жизни и призвал британское правительство улучшить их положение. Он также предложил провести дебаты в парламенте, чтобы обсудить Багдадскую железную дорогу, прежде чем правительство возьмет на себя обязательства по проекту. Однако, похоже, он никогда не разделял делового аппетита своего отца, и его здоровье не было крепким. После смерти любимой жены Алины в 1908 году весь его интерес к делам фирмы угас, и Фредерик, которому помогали Дэвид Габбай, "рост которого едва достигал пяти футов, но который уже был гигантом в счетной палате", и Сесил Лонгкрофт, был фактически оставлен во главе компании.

Прибыль от продажи опиума продолжала снижаться, и сторонние наблюдатели все больше убеждались в том, что компания находится в вялом состоянии и переживает свой расцвет. Показательно исследование, проведенное несколькими банками:

Июнь 1906 года: Клейнворт, сыновья и Ко: Общее мнение среди восточных банков таково, что эта фирма очень хороша, но в то же время они считают ее более или менее упадочной.

Сентябрь 1908 года: Чартерный банк Индии, Австралии и Китая: Конечно, они не имеют такого положения, как раньше , они стали "Компанией с ограниченной ответственностью", но он [управляющий] считает, что Сассуны, не имея денег в бизнесе, будут защищать свое имя. Не стоит опасаться.

Хотя Эдвард совершенно не участвовал в управлении бизнесом, его присутствие придавало ему стабильность. Однако в мае 1912 года он умер у себя дома, получив серьезную травму во время поездки на гольф-поле в начале года во время отпуска на юге Франции, когда его шофер резко свернул, чтобы объехать беспокойную лошадь. Эдварда сменил на посту баронета его сын Филипп Густав Сассун, который был еще менее заинтересован в бизнесе, чем его отец, но согласился на должность директора, а Фредерик был назначен председателем совета директоров. Эдвард был похоронен в семейном мавзолее в Брайтоне, где покоился его отец. Он был президентом лондонской конгрегации испанских и португальских евреев, и похоронную службу провели раввины из Брайтона и Лондона. Учитывая его известность в лондонском Сити, газета Financial Times опубликовала его завещание. В нем он оставил состояние, превышающее 1 миллион фунтов стерлингов. После различных завещаний родственникам, друзьям и домашней прислуге , оставшаяся часть была передана в доверительное управление его сыну Филипу и дочери Сибил. Как ни странно, Эдвард ничего не оставил на благотворительность:

Я хочу заявить, что не завещал ничего на благотворительные цели, во-первых, потому что даю и намерен давать в течение жизни по мере своих возможностей, а во-вторых, в знак протеста против, на мой взгляд, невежливого и запретительного налога, установленного законом на благотворительные завещания. По моему скромному мнению, любые поборы, которые препятствуют завещаниям на благотворительность, особенно в такой стране, как Великобритания, где деятельность благотворительных организаций полностью зависит от добровольных пожертвований, должны быть в корне несостоятельными.

На самом деле, благодаря тщательной организации завещания, пошлины на его имущество составили всего 160 000 фунтов стерлингов. Помимо того, что он предлагал своим детям богатство, его завещание предъявляло к ним торжественные требования:

Я внушаю своему сыну, что он должен внимательно относиться к интересам бизнеса компании David Sassoon and Co. Ltd., чтобы его репутация и положение, столь кропотливо создававшиеся его предками на протяжении почти целого столетия, не были запятнаны или подорваны возможным пренебрежением или неправильным управлением со стороны посторонних.

Далее я убедительно внушаю [своим детям] необходимость избегать любой расточительности или азартных игр и искренне надеюсь, что они будут посвящать часть своего времени и денег на благотворительные цели.

Как мы увидим, это был совет, которому ни один из них не последовал.

Отъезд Архи из Бомбея означал конец ее участия в бизнесе, но ее прибытие в Лондон открыло новую главу ее жизни. Похоже, она твердо решила не обижаться на обращение с ней бывших партнеров, как бы глубоко она ни ненавидела их маневры. Она занималась тем, что встречалась со старыми друзьями из Бомбея, такими как леди Рей, бывшая жена губернатора, и заводила новых, от премьер-министра Бальфура до герцогов и герцогинь . Она спокойно общалась с женами всех членов совета, особенно с Алиной, женой Эдуарда, с которой часто сидела в ложе оперного театра в Ковент-Гардене, но была против Рубена и Артура за их, по ее мнению, отчаянную привязанность к королю. К тому времени Рубен был болен ревматизмом и в основном жил в своем доме в Хоуве, Восточный Суссекс. Она также подружилась с членами семьи Э. Д. Сассуна, такими как Эдвард (сын Элиаса) и его жена-египтянка Леонтина, которых она считала менее надменными, чем ее собственная сторона.

Хотя Фарха воздерживалась от вмешательства в бизнес, она продолжала управлять своими активами и даже заниматься судебными делами. Ее счета за 1911 и 1913 годы в Chartered Bank of India, Australia и China свидетельствуют о доходах от ряда компаний, таких как Tata Iron, хотя и о мизерных дивидендах от David Sassoon & Co., а также о значительных расходах на содержание недвижимости и погашение ипотечных кредитов. Она не теряла интереса к финансовым рынкам, и ее можно было видеть покупающей и продающей акции и государственные облигации, хотя ее главной мотивацией была защита своего богатства, а не его приумножение. Она продолжала с присущей ей прямотой бороться за свои интересы, когда им угрожала опасность, как, например, в случае со спором о продаже земли на Малабарском холме в Бомбее, который длился с 1920 по 1928 год, когда дело наконец дошло до Высокого суда Бомбея и было решено в ее пользу.

Она поселилась в Лондоне на Брутон-стрит, 32, в Мейфере, и, как и остальные члены ее семьи, англизировала свое имя до Флоры, хотя, в отличие от других, переезд на запад (или, по крайней мере, свобода от необходимости вести бизнес) укрепил ее связь с языком ее религии, поскольку теперь у нее было время и энергия для более глубокого изучения своего интереса к иудаизму и еврейским текстам. Когда еврейский журналист, приехавший в Лондон из Палестины, был приглашен на обед к ней домой, их беседа велась на иврите, и он был поражен ее знанием раввинских текстов. Флора твердо верила в права женщин и не видела никакого противоречия между благочестивой приверженностью религии и ролью женщины в обществе.

Со временем она стала пользоваться таким же авторитетом в отношениях внутри семьи, как и в управлении ее делами, и ее члены обращались к ней за советами, указаниями и решениями. В двенадцатистраничном письме на ее имя жена доктора Ариэля Бенсиона с горечью жаловалась на неуважительное отношение к ней со стороны дочери Флоры Рейчел и зятя, сэра Дэвида Эзры, жившего в то время в Калькутте. Д-р Бенсион был в миссии по сбору средств на сионистское дело, но получил холодный прием от Эзры, который не только отверг его ухаживания, но и активно "призывал людей не жертвовать на наше дело". Его жена жаловалась, что Рахель "живет с грубияном, которого она не смогла впечатлить своей добротой", и хотя их дом был открыт для неевреев, Бенсионы не были приглашены. По ее словам, доктор Бенцион "плевался кровью. Мое сердце обливается кровью. Я обвиняю Давида Эзру в том, что он виновен в его болезни". Это письмо свидетельствует как о том, что в одной семье может быть разное отношение к сионизму, но все они разделяют глубокую приверженность еврейской вере и ее институтам, так и о том, какую роль Флора стала играть в Лондоне, разрешая и улаживая кризисы иного рода, чем те, над которыми она трудилась в Бомбее. Архивы не свидетельствуют о решительной поддержке сионизма кем-либо из членов семьи, и даже такие личности, как Сулейман, были гораздо более заинтересованы в помощи раввинам в Палестине в создании религиозных школ, а не по политическим причинам.

Ее жесткое сострадание, которое она привнесла в семью, проявилось во время ее визита в Индию в 1911 году. Когда она гостила в своем доме в Малабаре, у нее умер родственник. Она трогательно написала его вдове, чтобы сообщить ей новость, и рассказала о том, как он заболел и, находясь на смертном одре, попросил показать ему письма семьи из Багдада, чтобы помнить о городе, где он родился. " Его желанием было умереть в Бомбее, рядом с моим мужем, поэтому мы положили его как можно ближе к могиле. .... Мы сделали все, что могли сделать преданность и дружба, и таким образом закончилась преданность и любовь всей жизни, и вы потеряли преданного мужа, ваших детей, самого любящего отца и нас, наших самых искренних доброжелателей". Флора привила эту любовь и уважение к окружающим своим детям, и это прослеживается в письмах, которые они писали друг другу, особенно Дэвид и Рейчел. В них преобладали искренняя привязанность и преданность нуждам друг друга. Дэвид внимательно следил за счетами сестры после ее переезда в Калькутту и старательно информировал ее о каждом дивиденде и сделке. Большинство писем он адресовал "моей милой и дорогой сестре Рахили", а иногда, когда хотел написать что-то конфиденциальное о финансовых делах, вставлял в английское письмо несколько строк на иудейско-арабском языке, подписываясь "Ваш преданный и благодарный брат".

На пенсии у Флоры появилось время для путешествий. В книге, написанной Дэвидом и опубликованной много лет спустя, рассказывается о замечательной экспедиции, предпринятой Флорой и тремя ее детьми, а также Дэвидом и Рэйчел в сопровождении супругов, в 1910 году на родину их предков в центральном Ираке. Они посетили Багдад и Басру, а также множество других городов и небольших поселков, практически повторив в обратном порядке путешествие Дэвида Сассуна, совершенное восемью десятилетиями ранее. (Аккуратная симметрия была нарушена посещением Маската, что стало жестом к отношениям семьи с султаном Омана). Их сопровождала большая свита, включая кошерного мясника, шеф-повара из Кочина и множество слуг, один из которых занимался исключительно уходом за ее дочерью-инвалидом Мозель. На фотографии семья запечатлена с двумя охранниками и несколькими багдадскими сановниками в городе. Намерением семьи было осмотреть как можно больше синагог (в Багдаде в то время насчитывалось около тридцати семи), а также гробницы древних еврейских пророков и знаменитых раввинов, в то время как Дэвид охотился за старинными книгами и Библиями. Дэвид писал книгу с почти антропологической точки зрения, почти не выражая чувств по поводу встречи с родиной, и она читается как путевые заметки постороннего человека, описывающего храмы и методы молитвы в местах, которые они посетили, с симпатией и пониманием, но без особого чувства принадлежности.

Вскоре после того, как Флора уехала из Бомбея в Лондон, другой член семьи, достигший небывалых высот в своей профессии, также приближался к выходу на пенсию. В возрасте тридцати лет Рейчел, единственная дочь С.Д., влюбилась и вышла замуж за Фредерика Артура Бира. Биры, выходцы из Франкфурта, приняли христианство, и за день до свадьбы в приходской церкви Челси Рейчел приняла крещение - первой из Сассунов, кто сделал это. Отец Фредерика купил газету Observer и обладал большим политическим влиянием - мистер и миссис Гладстон подписали свидетельство о браке Рэйчел и Фредерика, и вскоре после их свадьбы она начала писать для газеты. Рейчел, которая твердо верила, что у женщин "есть обязанности более важные, чем супружество и материнство", вскоре была назначена помощником редактора, а затем в 1893 году получила должность редактора , став первой женщиной, возглавившей национальную газету, и это в то время, когда женщины не имели права голоса. Когда на рынке появилась газета The Sunday Times, Рейчел приобрела и ее редакцию. Самая громкая сенсация произошла в 1898 году, когда Шарль Эстерхази рассказал ей, что подделал документы, по которым был осужден за измену капитан еврейской армии Альфред Дрейфус. Однако в начале следующего века Фредерик заболел и умер (по слухам, от сифилиса) в возрасте сорока пяти лет. Рейчел выхаживала его до конца, продолжая писать для The Sunday Times, но впоследствии ее собственное здоровье ухудшилось, и, когда в 1904 году она попала в больницу, обе газеты были проданы.

В отличие от рассеянного руководства David Sassoon & Co., председатель совета директоров E. D. Sassoon переживал подъем. Джейкоб казался почти копией своего отца, Элиаса, вплоть до очков, которые они оба носили. Он начал свою трудовую жизнь, путешествуя по Азии и Персидскому заливу, но затем переехал в Бомбей. Он так и не обосновался в Англии и усердно работал, несмотря на серьезный недостаток зрения и немощную жену, травмированную смертью их единственного ребенка (мальчика, названного в честь деда) через два месяца после его рождения. Эти несчастья сделали Джейкоба затворником, и он никогда не стремился к публичной жизни, которой наслаждались его родственники в Англии. Его энергия была направлена на веру и благотворительность, и одна газета написала: "Его простые пути благочестия и доброжелательности разительно контрастируют с его колоссальным состоянием и высоким положением в жизни". Джейкоб так щедро одаривал Бомбей, что одна из газет умоляла его распространить эту милость и на Калькутту, чтобы и она могла получить пользу. В 1902 году он участвовал в строительстве синагоги в Гонконге, назвав ее "Шатер Леи" в память о своей матери; она функционирует и по сей день, располагаясь на вершине скалы, откуда открывается потрясающий вид на город. В Шанхае он построил еще одну синагогу, названную Шатер Рахели, в память о своей жене после ее смерти в 1911 году. И все же он отступил от традиции, восходящей к Давиду Сассуну и далее, согласно которой офисы фирмы закрывались в субботу, где бы они ни находились. С 1914 года все сотрудники Э. Д. Сассуна в Бомбее должны были работать по субботам и во все еврейские праздники, кроме Нового года и Дня искупления.

Джейкоб пожертвовал деньги больнице Дэвида Сассуна в Пуне на строительство пристройки (он приурочил это к визиту принца и принцессы Уэльских в Индию в 1905 году), и работы были завершены в 1909 году. И больница, и пристройка продолжают функционировать и сегодня как государственная больница, обслуживающая в основном бедных и нуждающихся жителей города. Больница выиграла от того, что рядом была построена медицинская школа, и они функционируют в тандеме. Он также дал деньги Бомбейскому университету.

В Бомбее Джейкобу помогал его шурин Сассун Джейкоб Дэвид, талантливый партнер, который был отозван в Бомбей после смерти Элиаса (Элиас был отцом девяти детей, и это оказалось преимуществом в долгосрочной перспективе). Джейкоб оказался способным управляющим мельницами фирмы, вернув их к прибыльности, а позже стал председателем Бомбейской ассоциации владельцев мельниц. В 1905 году Сассун Джейкоб Дэвид занимал пост шерифа Бомбея и сыграл важную роль в борьбе с перенаселенностью городских трущоб. Он был вознагражден за свои заслуги перед городом в конце 1905 года, когда его посвятили в рыцари во время визита нового принца Уэльского (впоследствии Георга V), а в 1915 году он получил баронетство. Джейкоб и его шурин руководили динамично развивающимся периодом в компании E. D. Sassoon, о чем можно судить по отчетам об исследованиях, заказанных лондонским торговым банком Kleinwort в 1906 году:

Все восточные банки рассматривают эту фирму как вполне А1. Это очень увлеченные энергичные люди, которые, как сообщается, обладают капиталом от 1¼ до 1½ миллионов фунтов стерлингов, тратя очень мало денег. Они владеют значительной собственностью в Гонконге и других восточных центрах и ведут очень крупную торговлю опиумом. Банки в значительной степени покупают их чистые тратты.

Семья участвует в банковской деятельности уже полвека, но всегда на расстоянии вытянутой руки, в качестве членов совета директоров или инвесторов. Теперь же они принимали непосредственное участие. Одна из крупных новых инвестиций была сделана в 1909 году, когда Джейкоб сыграл ключевую роль в основании Восточного банка - биржи, созданной для предоставления краткосрочных кредитов в регионах, переживающих бурное промышленное развитие. Было собрано два миллиона фунтов стерлингов, штаб-квартира открылась в Лондоне, а филиалы - в Индии, Багдаде и Сингапуре. Э. Д. Сассун, "движущий дух предприятия", воспользовался возможностями нового банка, привлекая кредиты для развития фирмы, гарантируя овердрафты для владельцев плантаций и строительных подрядчиков от Малайи до Шанхая. Благодаря этим договоренностям Э. Д. Сассун смог извлечь значительную выгоду из существенного роста цен на каучук, последовавшего за началом Первой мировой войны. Помимо Джейкоба, в первый совет директоров Восточного банка вошли лорд Бальфур из Берли (не путать с министром иностранных дел, который в 1917 году выступит с заявлением в поддержку создания дома для еврейского народа в Палестине); директор бельгийского банка по имени Эмиль Франки; представитель частного банка Brown Shipley в Лондоне; и высокопоставленный сотрудник Э. Д. Сассуна. ( Через Франки фирма получила место в правлении банка Конго-Бельж, имевшего множество филиалов по всей Французской Африке). Банк с самого начала был успешным, уже на второй год работы он получил прибыль в размере 55 000 фунтов стерлингов, а в 1911 году объявил о выплате дивидендов, и, согласно Financial Times, к четвертому году работы "приобрел значительную долю в бизнесе между Индией и иностранными государствами", что газета объясняла тем, что "этот банк представляет фирму Сассуна, которая имеет большую власть на Востоке, чем когда-либо прежде".

ОПИУМ В УПАДКЕ

В течение десятилетия после доклада Опиумной комиссии наркотик продолжал поступать из Индии в Китай, хотя местное производство продолжало расти и составляло серьезную конкуренцию. Фактически с 1870-х годов до 1906 года китайское производство опиума выросло более чем в 12 раз, а к 1906 году оно в девять раз превысило импорт опиума. Однако в Китае набирал силу импульс к отказу от внешнего вмешательства в дела страны и отстаиванию своего права на контроль над собственной политикой. Толчком к этому послужило Боксерское восстание 1900-1901 годов - антииностранное и антиимпериалистическое движение, инициированное крестьянами и отрядами ополченцев (которые занимались китайскими боевыми искусствами и поэтому стали известны как боксеры), но восстание, которое рассматривалось как "пробуждение" Китая, было поддержано и правительством. В 1906 году императорский указ, известный как Опиумный эдикт, подписанный совместно с Индией, обещал, что в течение десяти лет "зло, возникающее от иностранного и местного опиума , будет одинаково и полностью искоренено". В 1907 году Китай согласился запретить выращивание опиума внутри страны при условии, что экспорт индийского опиума сократится и полностью прекратится в течение десяти лет. Через год после принятия эдикта британский отчет показал, что в Индии был достигнут прогресс, но обеспечение соблюдения закона в китайских провинциях, где потеря доходов от продажи опиума ощущалась сильнее всего, оказалось сложной задачей. В докладе выражались сомнения в том, что Китай сможет сократить производство опиума, как местного, так и импортного, без более решительного вмешательства правительства.

В Англии и Индии все большее число людей склонялось к убеждению, что эта торговля не имеет морального оправдания. Парламент снова был открыт для предложений о реформе, и в мае 1906 года было внесено предложение о прекращении торговли на тех же основаниях, которые сформировали движение против опиума в последнее десятилетие XIX века. В Индии тоже менялись взгляды, поскольку доходы от налогов на опиум становились все менее важными для казны. Лоббисты торговли собрались вместе, и Китайская ассоциация, вновь мобилизованная, распространяла записки и письма политикам и чиновникам, чтобы защитить британские интересы и выступить против любой политики, которая ущемила бы торговлю с Китаем. В одном из писем, отправленном в конце 1908 года, утверждалось, что если эдикт будет принят, "число торговцев опиумом-сырцом сократится до очень небольшого количества, здоровая конкуренция прекратится, и британский купец окажется во власти немногих туземных магазинов, оставшихся в этой торговле". Предсказуемо, что среди подписантов были Дэвид Сассун и Ко, Э. Д. Сассун и Ко, Тата и Сыновья и другие. Хотя торговля опиумом сокращалась, она все еще составляла около 40 % от общего объема бизнеса компании в Китае, и она старалась защитить этот источник дохода. Архивы Китайской ассоциации ясно показывают, что обе фирмы Сассуна сотрудничали в этом деле, вопреки утверждениям о том, что их раскол был полным. В отчетах Торговой палаты Гонконга за период с 1907 года до Первой мировой войны содержатся десятки писем, которые обе фирмы отправляли совместно. Другие были отправлены вместе с такими торговцами, как Tatas. Китайцы, со своей стороны, начали выполнять эдикт. К 1909 году поставки из Индии могли осуществляться только по специальным разрешениям, число которых ежегодно сокращалось на одну девятую, так что к 1918 году они полностью прекратились.

К 1910 году правительство начало закрывать магазины в Кантоне и Пекине , продававшие опиум без лицензии. Иностранные купцы протестовали против этого шага, считая его "неоправданным вмешательством в торговлю" и нарушением Нанкинского договора 1842 года. Типичный призыв заключался в том, что если китайцы закроют каналы сбыта опиума, то "мы понесем огромные убытки, и к кому нам обращаться за компенсацией?". Каждый раз, когда объявлялось новое китайское постановление или вводились карательные налоги, обе фирмы Сассуна быстро осуждали его и требовали поддержки со стороны британского правительства. Это была неустанная кампания, сопровождавшаяся заявлениями о том, что купцы несут беспрецедентные убытки. Когда в Кантоне был введен новый налог на опиум, компания E. D. Sassoon & Co. обратилась в Министерство иностранных дел с просьбой "получить гарантии, что подобные меры не будут введены" в других договорных портах, и поддержать купцов в их "законной торговле в течение оставшегося согласованного срока". Другими словами, конец был близок, и купцы хотели получить как можно больше прибыли, пока торговля не свернулась.

Китайская ассоциация полностью поддержала Сассунов и продолжила переговоры с Министерством иностранных дел в Лондоне. На самом деле то, что происходило на местах в 1909-10 годах, было выгодно обеим фирмам: По мере того как опиумная система Индии и Китая приспосабливалась к меняющимся правилам, цены на опиум - особенно на мальву - росли, обеспечивая высокую норму прибыли и жирные поступления в индийскую казну. Однако веревка затягивалась, и оптимизм, вызванный этой отсрочкой, угас перед лицом потока новых сборов и постановлений, направленных на ограничение торговли через Китайское бюро по запрету опиума.

В Британии кампания за запрет набирала обороты. Церкви и христианские организации по всей стране называли опиум самым большим препятствием для миссионерской работы в Китае. В 1908 году было предложено провести Национальное антиопиумное воскресенье, когда "по объединенной просьбе архиепископов и арендодателей нонконформизма с кафедры в каждой церкви и часовне страны будет рассказано о фактах индо-китайского опиумного трафика, а народ будет призван к покаянию". Архиепископ Кентерберийский, однако, считал, что проведение Национального антиопиумного воскресенья не поможет делу, поскольку парламент стоит на стороне правительства, "делая именно то, о чем мы просим", и поэтому дальнейшее давление ничего не даст.

К 1912 году индийская торговля достигла кризисной точки. За четыре месяца на сайте цена экспортных разрешений на опиум из Мальвы упала более чем на 70 %, поскольку покупатели в Китае исчезли, а банковские кредиты на сумму более 3 миллионов фунтов стерлингов оказались непогашенными, поскольку более 20 000 сундуков стоимостью до 10 миллионов фунтов стерлингов застряли в портах. Для двух фирм Сассуна это была возможность забить тревогу: "Это крайне тяжелое положение дел, угрожающее не только британским купцам, заинтересованным в торговле, но и банкам, а также всей торговле Гонконга и Шанхая, и требует немедленных и решительных действий, если мы хотим предотвратить финансовый кризис". К этому моменту купцы и их лоббисты в Лондоне вели проигрышную борьбу. При всем влиянии Сассунов они не могли изменить политику правительства или общее направление Министерства иностранных дел, и чиновники там стали настороженно относиться к их мольбам. Один чиновник посоветовал своим коллегам: "Будьте очень осторожны в том, как вы общаетесь с представителями господина Сассуна и компании по поводу нашей общей линии политики... только в общих чертах скажите им, что вы получили инструкции протестовать против вмешательства в оптовую торговлю иностранным опиумом". Министерство иностранных дел, в свою очередь, написало Э. Д. Сассуну, что не может поддержать свое требование о возложении ответственности на китайское правительство "за убытки, понесенные в результате незаконных ограничений на торговлю опиумом", хотя в Пекине и Лондоне представителям Китая были направлены настоятельные послания.

Следующая критическая фаза наступила 7 мая 1913 года. Заместитель государственного секретаря по делам Индии объявил во время парламентских дебатов, что британское правительство готово прекратить весь экспорт опиума в Китай при единственном условии, что Китай будет твердо придерживаться своей политики подавления. Фактически, заместитель министра заявил парламенту: "Впервые в современной истории Индии... мы не продадим ни унции мака для Китая и для индо-китайской опиумной торговли вообще". Если эдикт ознаменовал начало конца торговли, то это стало сигналом к ее окончательному упадку. Сассуны отчаянно пытались изменить некоторые из этих изменений. В подробном совместном письме обеих компаний в Министерство иностранных дел указывалось, что Китай уже расторг опиумный договор, и поэтому у Британии больше нет никаких обязательств. В меморандуме выражалось несогласие с утверждением, что "опиум не является бесполезной ценностью", и утверждалось, что Мальва, в частности, страдает от уменьшения веса , если ее оставить на хранение по мере высыхания, и это должно быть принято во внимание при определении веса, разрешенного к отправке в Китай. Через два месяца, не получив ответа из Министерства иностранных дел, две фирмы направили еще одно письмо с просьбой разъяснить ситуацию и предупредить, что провинции, которые предполагалось закрыть для индийского импорта, далеко не всегда были свободны от местной продукции. Однако к тому времени британские политики хотели лишь умыть руки от этой торговли и того позора, который она им принесла. Тем временем в Китае повсеместно проводились церемонии сжигания опиума и объявления различных провинций свободными от опиума. Однако ходили слухи, что высокопоставленные чиновники в Пекине использовали дефицит поставок в личных целях.

Антиопиумное лобби сразу же начало действовать. Еще до принятия декларации в парламенте группа церковников и политиков обратилась с письмом к архиепископу Кентерберийскому, призывая его воспользоваться случаем и объявить запрет на торговлю опиумом. После письма архиепископа министру иностранных дел сэру Эдварду Грею в Ламбетский дворец (резиденцию архиепископа Кентерберийского) пришло рукописное письмо от помощника сэра Эдварда, написанное за два дня до объявления в парламенте, в котором он благодарил за послание архиепископа и добавлял: "По его [сэра Эдварда Грея] мнению, нет необходимости оказывать давление в отношении опиумного вопроса. Правительство Его Величества полностью разделяет желание Китая избавиться от опиумной привычки". В течение 1913 года по всей стране распространялись брошюры, в которых подчеркивалась важность прекращения торговли опиумом для христианской веры. Архиепископ отверг как непрактичное предложение о том, чтобы церкви собрали по всей империи сумму в 8 миллионов фунтов стерлингов, "чтобы уничтожить запасы опиума, лежащие в Китае без продажи". Запасы опиума в Китае и контрабанда опиума из французских колоний в этом регионе и из Гонконга продолжали занимать главенствующее положение, но колеса были приведены в движение.

Несмотря на спад торговли, обе фирмы Сассуна продолжали торговать наркотиком, а запрет на его продажу предоставил возможности для извлечения прибыли. Подсчитано, что в период с 1907 по 1914 год обе компании получили прибыль в размере почти двадцати миллионов таэлей. Независимо от того, точны эти цифры или нет, очевидно, что Сассуны собрали все свои ресурсы, чтобы обеспечить прибыльность последней главы опиумной торговли или, по крайней мере, ограничить ее масштабы. Они обращались к британскому правительству и вице-королю Индии за помощью всякий раз, когда им казалось, что индийское правительство или, что еще важнее, китайцы не соблюдают условия различных англо-китайских опиумных соглашений, предусматривавших сокращение китайского производства и индийского экспорта в Китай. Кроме того, они утверждали, что китайские власти изымали и уничтожали сертифицированный опиум, с которого была уплачена пошлина, нанося тем самым серьезные убытки торговцам.

ИНДИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ

В Индии, возможно, впервые с 1858 года, британское правление выглядело неопределенным. Летом 1905 года зародилось движение Swadeshi или "Сделай в Индии" и начался бойкот британских товаров. К 1913 году Индия стала главным экспортным рынком для британских товаров, включая машины, текстиль и другую продукцию. Семена национализма были посеяны двумя десятилетиями ранее, когда Индийский национальный конгресс, состоящий из семидесяти индийцев с английским образованием, провел свое первое собрание в Бомбее. Распространение националистических идей и стремления к самоуправлению из предмета интеллектуальных дискуссий в народные настроения было ускорено стихийными бедствиями, обрушившимися на Индию в последние годы XIX века, вызвавшими голод и эпидемии, которые привели к десятилетию крайних страданий и унесли жизни миллионов людей, а также неспособностью или нежеланием британских администраторов исправить ситуацию. Доверие к индийской гражданской службе, считавшейся "стальным каркасом" британского раджа, пошатнулось. Лорд Джордж Керзон прибыл в Индию в 1899 году (он занимал пост вице-короля до 1905 года), убежденный в том, что "эффективное управление, осуществляемое доброжелательными самодержавными правителями, лучше всего служит страны". Индусские националисты вызывали чувство гордости за страну, но это привело к столкновениям с мусульманами. В индийской экономике, однако, по-прежнему доминировало частное предпринимательство, а роль государства была весьма скромной. Все решения о том, что производить и кто производит, принимались частными лицами. Возникла мобилизация рабочих, требовавших повышения заработной платы; хотя организации, защищавшие права рабочих, не были достаточно развиты, чтобы защитить трудящихся, им удалось установить последовательное влияние, которое оказалось решающим много лет спустя.

В Индии текстильные фабрики становились краеугольным камнем бизнеса обеих фирм Сассунов, и впервые семью можно было с полным основанием назвать не только купцами, но и промышленниками. Число хлопчатобумажных фабрик в Бомбее росло с 1870-х годов, большинство из них подражали британским методам производства, используя импортное британское оборудование, в результате чего к концу века "Индия отняла у Великобритании почти всю торговлю пряжей в Японии и Китае". Озабоченность конкуренцией со стороны Индии заставила Торговую палату Манчестера создать в 1887 году комитет по расследованию хлопкопрядильного производства в Бомбее и Ланкашире. Одним из тех, кто предстал перед следственным комитетом, был некий К. Дж. Сассун, скорее всего, сын Элиаса Чарльз. Когда его спросили о мельничном бизнесе в Индии, его прибыльности и о том, ожидает ли он дальнейшего расширения , его ответ был пророческим: "Примерно через десять лет в Бомбее будет более двухсот мельниц", - сказал он комитету и заявил, что помимо Китая и Японии будут освоены новые рынки, такие как Персидский залив и Занзибар. Он отказался обсуждать, позволит ли ревальвация рупии (по требованию Британии) Ланкаширу конкурировать на равных с Бомбеем, но когда комитет надавил на него, он сказал, что новые фабрики будут построены независимо от этого. Несмотря на возросшую конкуренцию, в 1911 году, "спустя 140 лет после основания первой прядильной фабрики, 40 процентов фабричных хлопчатобумажных веретен в мире все еще находились в Великобритании; из них 22 процента - в Соединенных Штатах или Канаде".

Сертификат на акции одной из мельниц Э. Д. Сассуна в Бомбее, 1921 г.

По мере того как индустриализация набирала обороты, электричество стало еще одной возможностью для торговли. Эдвард Сассун был членом правления компании Bombay Electric Supply and Tramways, основанной в 1905 году. Индустриализация в Индии способствовала росту спроса, и в 1909 году компания продала акции населению, чтобы увеличить свой капитал. Стремясь обеспечить электричеством фабрики E. D. Sassoon & Co., Сассун Джейкоб Дэвид поддержал крупномасштабные гидроэлектрические проекты, предложенные Джемсетджи Тата; "гарантия сэра Сассуна придала значительный импульс прогрессу схемы", и в 1907 году была выдана лицензия на запуск проекта. К концу Первой мировой войны на фабриках Э. Д. Сассуна в Бомбее появились собственные генераторы для обеспечения работы прядильного и ткацкого цехов.

ВЫСОКАЯ ЖИЗНЬ

Воцарение принца Уэльского после смерти королевы Виктории в январе 1901 года, естественно, вызвало спекуляции по всему миру. Каким будет этот новый монарх, король Соединенного Королевства и император Индии? Уинстон Черчилль, находившийся в Канаде с лекционным туром для продвижения своего рассказа о подвигах во время бурской войны в Южной Африке, сардонически написал своей матери, узнав эту новость:

Великое и торжественное событие... но мне интересно узнать о короле. Изменит ли это полностью его образ жизни? Продаст ли он своих лошадей и рассеет ли своих евреев или Рубен Сассун будет закреплен среди драгоценностей короны и других регалий? Станет ли он отчаянно серьезным?

О покорном характере дружбы Рубена и Артура с королем было известно всем. Дружить с королем самой сильной империи в мире - дело немаловажное, но близость этих отношений не была отклонением. Действительно, новый принц Уэльский и будущий Георг V тоже поддерживал тесную дружбу с Артуром и Луизой. Менее чем через три недели после смерти Эдуарда VII в 1910 году Георг написал Луизе длинное, написанное от руки письмо, наполненное интимными подробностями его горя:

Вы знаете, кем был для меня мой любимый отец, и поэтому можете понять, какой ужасный пробел образовался в моей жизни. Мы были скорее братьями, чем отцом и сыном, и я советовался с ним во всем и всегда спрашивал его совета. Он очень любил вас с Артуром, и я знаю, что вам будет его не хватать....Пожалуйста, поблагодарите дорогого Артура за его сочувствие, я знаю, что его горе действительно велико.

Луизу официально попросили оказать помощь при "погребении Его Покойного Святейшего Величества блаженной памяти в Королевской часовне Святого Георгия в Виндзоре", а в архивах Ротшильдов в Лондоне хранятся многочисленные письма между ней и Георгом V. Когда Артур умер в марте 1912 года в возрасте семидесяти одного года, он написал ей:

Не могу передать, как я был потрясен и огорчен, получив сегодня утром вашу телеграмму о том, что я больше никогда не увижу вашего бедного мужа. Я еще не могу осознать, что больше никогда не смогу с ним пообщаться. Я чувствую, что потеряла настоящего доброго и верного друга в лице дорогого Артура, которого я знала столько лет и от которого получила столько добра.

Когда сам Джордж заболел в 1929 году, он сказал Луизе, что она "один из моих старейших друзей". А когда он умер в 1936 году, его дочь принцесса Мэри добавила в конце напечатанного на машинке письма к ней рукописную записку: "Как сильно мой отец ценил вашу дружбу, ведь он часто говорил мне о ней".

Королевские объятия не избавляли и не ограждали Сассунов от критики и антисемитских нападок, а наоборот, приглашали их. В одной из книг, изданной в Лондоне в 1904 году под псевдонимом "Иностранный житель", рассказывается о визите автора в столицу после долгого отсутствия:

Что ни говори, евреи - соль умного общества, а Сити - единственный интеллектуальный стимул, который знают его способности. Возможная деморализация высокодуховной и добродетельной аристократии новым поклонением мамоне... не успела немного отступить, как стало известно об иудаизации Вест-Энда и унизительном материализме его духовно настроенных обитателей, который непременно должен был последовать.

Он рассказал, как евреи, чтобы влиться в ряды английской аристократии, подражали им и стали "заниматься фермерством, а также спортом", и что "Сассун из Тулчан-Лодж, Адви, находится среди горцев, занимающихся оленеводством", и добавил: "Сассуны, изначально подаренные Бомбеем Великобритании, занимают полосу Сассекса и большую территорию в Кенте. Таким образом, они распространили свое влияние на отдаленные части Соединенного Королевства". Описывая отношения принца Уэльского с евреями, он заявляет: "Богатые люди с Востока сегодня находятся там же, где он нашел их при своем восшествии на престол. С тактом, который поддерживает в хорошем настроении и евреев, и язычников, он сумел заставить их заплатить филантропией за то, что они получили в виде почестей".

Сассуны привлекли к себе негативное внимание не только в Англии, но и в Соединенных Штатах. Предсказуемо ужасный роман, основанный на истории этой семьи, под названием "Саламандра" и опубликованный в журнале McClure's Magazine, изображает сэра Альберта как жадного магната, который когда-то был злой силой в Нью-Йорке и заманивал в ловушку молодых женщин, пытавшихся сделать себе имя в шоу-бизнесе города.

В Индии, как и в Англии, антисемитизм был обычным явлением, и евреям часто запрещали вступать в европейские клубы. В 1907 году Давиду Эзре запретили вступать в Бенгальский клуб, европейский клуб джентльменов в Калькутте. Забавно, но члены клуба не знали, что он контролировал большой портфель недвижимости в городе, включая землю, на которой был построен клуб. В отместку он приказал им освободить помещение, в итоге отказавшись от поспешно предложенного ему членства, но разрешив клубу продолжать арендовать недвижимость.

На самом деле имя Сассунов редко сходило со страниц светской хроники. В подборке фотографий из журнала "Высшее общество" за 1897-1914 годы сэр Эдвард Сассун и его жена Алин де Ротшильд сфотографированы в загородном доме вместе с принцем Уэльским в компании Мальборо Хаус Сет, и эти фотографии стали частью статьи "Политика и новый истеблишмент" в Великобритании. Однако у членов семьи было множество других способов потратить деньги: щедрые расходы на вечеринки, свадьбы и особняки не прекращались, а почти навязчивый интерес к скачкам преобладал повсюду - от Гонконга и Шанхая до Англии. Еще более дорогим был мир искусства. Каталоги выставок Королевской академии художеств и других учреждений свидетельствуют о том, что многочисленные произведения искусства и исторические артефакты члены семьи Сассун одалживали, начиная с конца девятнадцатого века. Они посещали премьеры спектаклей в лондонских театрах, а когда известное сопрано выступало с сольным концертом в Лондоне, это происходило под патронажем сэра Эдварда и леди Сассун. Бухгалтерские книги членов семьи того времени свидетельствуют об экстравагантных тратах по всем направлениям. Один из "Счетов скачек" показывает ставки на лошадей на общую сумму в тысячи фунтов в год из общего бюджета в 33 000 фунтов - огромная сумма для того времени (эквивалентная примерно 1,9 миллиона фунтов сегодня). Благотворительные организации не были забыты, но со временем пожертвования уменьшались, и Луиза Сассун может быть замечена отдающей 312 фунтов 10 шиллингов 7 пенсов на различные благотворительные организации в течение шести месяцев, сумма, сопоставимая со ставками на скачках за один день.

В семье было много пышных браков, и торжества становились все более замысловатыми, а списки гостей - все более избирательными. Когда сэр Дэвид Эзра женился на Рейчел в Лондоне в 1912 году, газета The Times широко освещала свадьбу. Церемония проходила в синагоге Лодердейл Роуд в Мейда Вейл:

Платье невесты было из гладкого белого атласа, в стиле принцессы, с длинными облегающими рукавами и лифом из шифона и тюля. Невеста несла букет, составленный из ландышей и белых гвоздик. Невеста носила один ряд жемчуга, ее волосы были уложены просто, но очень красиво. Во время службы она выглядела милой и трепетной, а когда все закончилось, ее цвет кожи поднялся, и она покинула синагогу с такой счастливой улыбкой.

Перед свадьбой Флора, которая к тому времени уже обосновалась в Англии, устроила вечеринку для членов семьи с ужином на тридцать шесть персон (и даже смогла позвонить некоторым из гостей, чтобы подтвердить их присутствие). Свадебным подаркам, полученным парой, была посвящена двухстраничная полоса в "Таймс", из которой видно, что присутствовавшие багдадские евреи в основном выписывали чеки (суммы не назывались), а английские гости дарили вазы, серебро, горшки, хрусталь, наборы посуды и часы. В Шанхае свадьба в 1907 году одной из внучек сэра Альберта с другим багдадцем была описана как великолепное событие, где церемония проходила в "переполненной синагоге под белым шелковым балдахином, поддерживаемым четырьмя держателями". На приеме присутствовало множество гостей, а в бильярдной комнате было выставлено более двухсот подарков.

Как и в других династиях, предбрачные обсуждения в семье были связаны не только с переговорами о приданом, но и с обеспечением будущего невесты. Давид консультировал свою сестру Рахиль по поводу деталей ее брачного договора, объясняя, например, юридические последствия для траста, созданного на ее имя, если она переедет в Англию и будет подчиняться английским законам. Браки с другими богатыми и хорошо связанными семьями гарантировали, что Сассуны останутся династией, с которой придется считаться во всем мире, и они, как правило, вступали в межнациональные браки реже, чем, например, Ротшильды. Дети Дэвида женились либо на богатых багдадских еврейских семьях, либо на собственных кузинах. Следующее поколение расширило свой диапазон, заключая браки с багдадскими семьями или видными еврейскими семьями Европы, такими как Ротшильды и Гюнцбурги, или - что противоречиво - с аристократическими семьями, которые не были евреями. К четвертому поколению почти все браки заключались с британскими и европейскими семьями, еврейскими и нет. Миграция в Лондон принесла с собой браки вне веры. Сибил Сассун, дочь Эдварда, в 1913 году вышла замуж за Джорджа Чолмондли, будущего 5-го маркиза Чолмондли и лорда Великого камергера. Согласно одному источнику, Ротшильды, к тому времени уже состоявшие в браке с Сассунами, выразили беспокойство по поводу брака Сибил по религиозным соображениям. Вероятно, их беспокойство и беспокойство других было причиной скромности свадьбы Сибил, которая состоялась в лондонском ЗАГСе и на которой присутствовало всего десять гостей. Женитьба на "чужих" иногда приводила к серьезным разрывам в семье, даже если большинство браков заключалось с представителями британской аристократии. Молодые мужчины или женщины избегали или подвергались бойкоту со стороны старшего поколения. Когда в 1914 году дочь Рубена Луиза вышла замуж за лорда Бойла, который был старше ее на двадцать четыре года, это вызвало раскол в семье. Флора разорвала все отношения с Луизой, смирившись лишь тогда, когда лорд Бойл внезапно умер через два года после их свадьбы:

Моя дорогая Луиза,

Я не мог набраться смелости и написать вам, но мне сказали, что я могу это сделать и что вы не воспримете это как оскорбление. Вы знаете, каковы были мои чувства к вам, и вы поверите, что мне очень жаль вас и я шлю вам свои искренние соболезнования и сочувствие. Я часто надеялся встретиться с вами, но это не удалось.

С любовью и искренними соболезнованиями,

Годы..,

Флора Сассун

Проблема была не новой и не предвиденной. Никто из детей С.Д., первых Сассунов, выросших в Англии, не женился на багдадских семьях, а двое вышли замуж не по вере.

Семье было легче противостоять ассимиляции в Индии, и именно там их преданность общине на родине предков была наиболее очевидной и настойчивой. В одной из телеграмм 1917 года старший британский чиновник в Багдаде просил передать пожертвование в размере пятнадцати тысяч рупий от Э. Д. Сассуна главному раввину, чтобы тот распределил его среди нуждающихся евреев во время Песаха. Будучи благотворителями и ярким примером местной семьи, приносящей пользу, Сассуны пользовались большой известностью в еврейской общине города. Когда одному молодому еврею понадобилось заплатить бадал - сумму, причитающуюся османскому правительству вместо службы в армии, - он обратился за помощью к Сассунам. Он написал в Бомбейский дом о страданиях новобранцев и пообещал работать на семью в обмен на их помощь, предоставив в качестве подтверждения свое знание багдадского еврейского диалекта и опыт работы бухгалтером. Война, от которой он просил освобождения, началась годом ранее в маленькой европейской стране, расположенной не намного ближе к Багдаду, чем Бомбей, но сеть международных союзов привела к тому, что в конфликт оказались втянуты великие державы Европы, а значит, и их имперские владения по всему миру. Независимо от того, была ли она первой в мире или нет, это была, бесспорно, глобальная война. Люди из Британии, Индии и османского Багдада будут мобилизованы, сражаться и умирать в ходе нее, и каждая карта мира будет выглядеть по-другому после ее окончания.

Глава

11

.

ВОЙНА И НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬ

.

1914-1924

Июль 1914 года ознаменовал начало Первой мировой войны, которая повлекла за собой сейсмические изменения в Британской империи и затронула Сассунов, где бы они ни жили. Она резко положила конец относительному миру и процветанию викторианской эпохи, а война и ее ближайшие последствия стали сигналом к началу глубоких перемен в обеих ветвях семьи. Хотя Британия вышла из конфликта со значительно расширившимися имперскими владениями, 1918 год стал высшим днем Британской империи перед ее постепенным упадком. В послевоенном мире контролировать и умиротворять различные части империи становилось все более сложной задачей.

Никто из членов семьи не олицетворял страдания миллионов солдат по всему миру в годы войны лучше, чем Зигфрид Сассун.

Зигфрид Лорейн Сассун был назван матерью-еврейкой в честь Вагнера, чьими операми она восхищалась, и уважаемого каноника по имени Лорейн. Зигфрид не был связан с семейным бизнесом и не уделял ему никакого внимания. Его отец, Альфред, был вторым сыном С.Д. и первым Сассуном, родившимся в Лондоне. Он страдал от чахотки и оставался слабым всю жизнь. Он женился на Терезе Торникрофт, английском скульпторе и художнике, выставлявшемся в Королевской академии. Она была католичкой, и этот союз привел к полному разрыву с его семьей. С подачи матери старший брат Альфреда Джозеф (женившийся на представительнице аристократической и еврейской семьи Гюнцбургов) отказался с ним встречаться. Их сестра Рахель, не поддавшись давлению матери, завязала отношения с Терезой и (как мы видели) последовала за Альфредом и вышла замуж. Брак Альфреда и Терезы не был ни долгим, ни счастливым, и они разошлись, когда Зигфриду было четыре года, причем Альфред переехал в Лондон, а его жена и трое сыновей остались в их доме в Кенте, как Зигфрид опишет в своих мемуарах о детстве "Старый век и еще семь лет".

Детям так и не объяснили причину разрыва родителей, и их воспитанием, по сути, занималась няня, миссис Митчелл. " Таковы голые подробности, - писал Зигфрид, - которые показывают, что мое раннее познание мира началось со смущенного осознания того, что я живу в семейной истории, которая не обещала счастливого конца". Время от времени их возили к отцу, "темноволосому молодому человеку с большими печальными карими глазами и усами, которые щекотали, когда он тебя целовал". Зигфрид рассказал о визите своей бабушки Фархи (не путать с прабабушкой, второй женой Давида или женой Сулеймана), которая, не видя сына более десяти лет, пришла попрощаться с Альфредом на его смертном одре в возрасте тридцати четырех лет в 1895 году. "Она говорила очень быстро, иностранным голосом.... Она была очень оживлена, казалась доброй и была рада нас видеть". Зигфрид был слишком подавлен, чтобы присутствовать на похоронах, и ему пришлось слушать о незнакомых еврейских ритуалах погребения от своих старшего и младшего братьев - они были воспитаны как христиане. " Два старика в смешных шапках ходили туда-сюда и говорили, болтая, болтая, болтая - так мой старший брат описал раввинов .... Мы знали, что Пэппи уже давно отказался от такой религии".

В раннем детстве Зигфрид мало общался с другими членами семьи , но через некоторое время после смерти отца он узнал о Сассунах и их истории от своей двоюродной бабушки Мозель (младшей дочери Дэвида). Он считал себя "бедным родственником, и относительно говоря, так оно и было". Наследство С.Д. пришлось делить между его женой Фархой и четырьмя детьми, и нельзя было утверждать, как это пытались сделать наследники Альберта, что он проживал в Бомбее и поэтому имел право на льготные пошлины при смерти, поэтому Альфред не имел того богатства, которым обладали многие его двоюродные братья. Отношение Зигфрида к деньгам семьи было одновременно пренебрежительным и извиняющимся". В 1927 году он подытожил свои чувства к семье в письме к поэту Роберту Грейвзу:

Они заработали на Востоке грязной торговлей, миллионами и миллионами монет. Они тратили их в драпировщиках, ювелирах, кондитерах и борделях. Они арендуют большие мавзолеи и кремируются в Голдерс-Грин. Они курят "Корону" и поклоняются немецким королям и беспутным пэрам.

Он также упоминал о "семитских государях, ни одного из которых я не имею ни малейшего права называть своим". Несомненно, Зигфрид стыдился своей семьи и своих восточных корней. Он полностью отождествлял себя с Торникрофтами. Презрение и цинизм нельзя отнести только на счет его детства. Пережитое на Западном фронте изменило его самого, его политику и, конечно, его поэзию. Всплеск патриотических чувств, заставивший его подписать контракт в день объявления войны, был разрушен ужасами, свидетелем которых он стал в окопах; он стал одним из самых видных противников войны, а его военный опыт, ставший свидетелем ужасной смерти менее удачливых солдат в окопах, разочаровал его в деньгах и роскоши.

Зигфрид прославился своей поэзией и был в числе ведущих пацифистов Первой мировой войны, таких как философ Бертран Рассел и поэты Уилфред Оуэн и Роберт Грейвс. Он перенес окопную лихорадку и травму шеи, но позже был награжден за храбрость, что позволило ему публично критиковать войну с относительной безнаказанностью. Он начал впадать в депрессию, когда не увидел конца кровавой бойне. Погибшие и раненые преследовали его, и это отразилось в его стихах, которые вместе со стихами Уилфреда Оуэна, Руперта Брука и Роберта Грейвса стали определять то, как британская общественность вспоминала о войне, оплакивая павших...

Но смерть ответила: "Я выбираю его". И он пошел,

И в летней ночи воцарилась тишина;

Тишина и безопасность; и пелена сна.

Вдалеке раздается грохот орудий.

-или обманы тех, кто остался:

...и как, наконец, он умер,

Разлетелись на мелкие кусочки. И, казалось, никому не было до этого дела.

Кроме той одинокой женщины с белыми волосами.

Зигфрид изо всех сил пытался примириться со своей сексуальностью, и только в 1967 году, когда он умер, гомосексуальные отношения между двумя взрослыми по обоюдному согласию были легализованы в Великобритании. Всю свою жизнь он был полон противоречий и чувствовал, что его тянет в разные стороны: его гомосексуальность и социальное давление, требующее жениться и произвести на свет сына; его происхождение от Сассуна против его английского происхождения; его благополучная семья против его полного презрения к богатству; и " его врожденная недоверчивость к себе в сочетании со страстным желанием доверять". И все же, а может быть, и благодаря всем этим конфликтам, "ни один поэт его поколения не был так любим своими товарищами".

Зигфрид поддерживал тесные отношения с Рахель Бир, своей тетей по отцовской линии, которая также прославилась тем, что была редактором национального журнала. В отличие от Зигфрида, Рахель (родившаяся в Бомбее) гордилась своим восточным происхождением и на многих костюмированных вечеринках одевалась как арабская леди, увешанная нитями кораллов и жемчуга, но в то же время она чувствовала себя абсолютно английской и следила за тем, чтобы ее воспринимали именно так. Когда она умерла в 1927 году от рака желудка в возрасте шестидесяти девяти лет, ни Зигфрид, ни его старший брат Михаэль не присутствовали на ее похоронах, хотя и были указаны в ее наследстве. Зигфрид был привязан к своей тете, которая "разделяла многие качества его отца и, кстати, его самого". Все трое были остроумны, обаятельны и непостоянны". Однако Зигфрид не видел ее в последние двадцать лет ее жизни. Рахиль была очень добра к Зигфриду, когда он рос, и оставила ему четверть своего состояния. Это позволило ему купить дом в Хейтсбери, Уилтшир. По иронии судьбы, в день ее смерти он опубликовал стихотворение с нападками на богачей, не подозревая, что еще больше выиграет от богатства своей семьи:

Я обвиняю Богатых в том, что они всегда делали раньше -

Поднимать мирские лица к бриллиантовой звезде.

За десять лет до смерти в 1967 году Зигфрид стал римским католиком, и "его обращение дало ему мир". Более чем кто-либо из Сассунов, Зигфрид в своей англизированности символизировал полное погружение в английское общество и полный отрыв от восточных корней.

Чем бы ни занимались - бизнесом, искусством или журналистикой, - все Сассуны ощутили на себе влияние Первой мировой войны и разделили ее тяготы. Во время войны "по меньшей мере четырнадцать внуков и правнуков Дэвида служили в британской армии". Младший брат Зигфрида Хамо, второй лейтенант Королевских инженерных войск (единственный из трех братьев, получивший университетское образование по специальности "инженер"), погиб при Галлиполи в ноябре 1915 года вместе с более чем двадцатью пятью тысячами солдат союзников. Реджинальд Сассун, один из внуков Элиаса, был настолько близоруким, что все считали его непригодным для службы, однако он стал капитаном Ирландской гвардии и был награжден Военным крестом за "выдающуюся галантность и преданность долгу". Когда он умер в 1933 году от несчастного случая во время верховой езды, один из его военных друзей написал в газете The Times о том, как он завоевал уважение офицеров и солдат: "Наступило время испытаний, и капитан Сассун ни разу не изменил походку, а продолжал уверенно идти вперед - в плохие или хорошие времена, они были для него одинаковыми; препятствия, почему, они просто созданы для того, чтобы их преодолевать". Реджи не отличался проницательностью, его больше интересовали лошади, и поэтому он не играл никакой реальной роли в семейном бизнесе. Его двоюродный брат Виктор вступил в Королевский летный корпус и был ранен, как и несколько других членов семьи. Женщины семьи Сассун также сыграли свою роль. Некоторые, например, миссис Артур Сассун, вступили в Фонд королевы "Работа для женщин", который помогал женщинам во время войны, другие участвовали в многочисленных добровольных благотворительных организациях , направленных на помощь солдатам и особенно раненым.

Ни одна ветвь не осталась незатронутой. Одним из "положительных" последствий войны стало то, что представители двух сторон семьи, Дэвид Сассун и Ко и Э. Д. Сассун, проявили признаки единства перед лицом беды, поскольку обе столкнулись с жестокостями войны и получили свою долю раненых солдат. Каждая сторона выражала сочувствие, когда страдала другая.

БИЗНЕС В ВОЕННОЕ ВРЕМЯ

Первая мировая война открыла возможности для торговли некоторыми товарами, но она же вызвала серьезные потрясения в мировом финансовом секторе, и купцы, торгующие через границы, оказались под пристальным вниманием. Участие Сассунов в деятельности Гонконгской и Шанхайской банковской корпорации стало тревожным во время войны, когда ее заподозрили в тесных связях с немцами. Хотя немецкие члены правления были вынуждены уйти в отставку, "подозрения, перехваченные документы, обвинения и встречные обвинения" продолжали существовать. В одном из писем сын Флоры Дэвид сообщал сестре: "Корона подала в суд на компанию "Дэвид Сассун и Ко" из Шанхая за торговлю с врагом, и дело сейчас слушается в британском магистрате. Мне нет нужды подробно рассказывать об этом". Скорее всего, врагом здесь была Османская империя, где Сассуны имели давние и глубокие связи со многими османскими провинциями, особенно с их бывшим домом Багдадом. Османские провинции и Персидский залив росли, по оценкам обеих фирм, в годы перед войной, поскольку они искали новые регионы и товары, чтобы компенсировать надвигающуюся потерю опиумной торговли. К концу XIX века даже жемчужный бизнес пошел на спад: "Торговля жемчугом, похоже, разрушена, и в ближайшем будущем не предвидится никаких улучшений". Перед войной компания "Дэвид Сассун и Ко", как можно видеть, просила поддержки Министерства иностранных дел, чтобы заставить османов позволить им приобрести больше пароходов для пароходства Евфрата и Тигра, а Э. Д. Сассун был косвенно связан с Национальным банком Турции в рамках попытки расширить свой бизнес в Ираке, перейдя к экспорту зерна и наладив речное сообщение между Басрой и Багдадом. Война осложнила эти и другие виды деятельности, но редко прекращала их полностью. Из багдадского отделения Восточного банка власти изъяли десять тысяч фунтов стерлингов, но оно продолжало работать. В отличие от Ротшильдов, Сассуны мало работали в Европе, а их отношения с немецкими компаниями практически не поддерживались, поэтому прямого влияния на их бизнес не было.

Обе фирмы Сассуна осваивали новые территории в Персидском заливе, такие как Шарджа; они прочно обосновались в Бушире в Персии, откуда отправляли свои товары в Шираз. Они продолжали экспортировать товары в Багдад и Басру: В одном из отчетов говорилось о намерении экспортировать олово из Карачи в Басру, в другом - о разрешении на поставку покрышек для автомобильных шин и внутренних трубок, в третьем - об отправке пшеницы в Персидские эмираты и экспорте фиников из Басры в Азию и Европу. Еще до окончания войны, сразу после того, как британцы захватили Багдад у османов в марте 1917 года, компания E. D. Sassoon запрашивала разрешение для своих сотрудников на поездки туда в торговых целях. Действительно, бухгалтерские книги E. D. Sassoon, хранящиеся в архивах, содержат анализ их комиссионных и товаров из Персидского залива, что свидетельствует о широком ассортименте продукции, от сахара до спичек, и о солидных прибылях.

В то время как две фирмы Сассуна торговали через границы и подданства в Персидском заливе, в Индии они выступали за усиление протекционизма. Сэр Сассун Дэвид Сассун сетовал на то, что политика индийского правительства дает преимущества чужакам в ущерб собственной промышленности. В то время как компания David Sassoon & Co. была в основном озабочена сохранением своего бизнеса, Э. Д. Сассун проявлял больше инициативы и даже рассматривал возможность заняться банковским делом после войны. В январе 1921 года E. D. Sassoon была зарегистрирована в Индии как частная компания с ограниченной ответственностью, как и David Sassoon & Co. почти двумя десятилетиями ранее, с капиталом в один миллион рупий. Компания приступила к масштабной реорганизации, вызванной высоким налогообложением в Великобритании. Индийское гражданство сына Элиаса позволило ему передать часть активов компании, создав сложную систему трастов, которые могли бы перераспределять активы между ними. Бомбейский траст был зарегистрирован в сентябре 1920 года, а Гонконгский - в июле 1921 года. Последний имел "оплаченный капитал в размере около 5 миллионов фунтов стерлингов (примерно 250 миллионов фунтов стерлингов по сегодняшней стоимости), плюс такую же сумму в резерве, с очень широкими полномочиями по предоставлению займов во всех частях света". Эти трасты также позволяли Э. Д. Сассуну извлекать выгоду из разницы в процентных ставках между Бомбеем, Гонконгом и Шанхаем, но, что более важно, они придавали фирме гибкость.

ИНДИЯ ПОСЛЕ ВОЙНЫ

Первая мировая война принесла много перемен в Индию, где национализм был на подъеме, и "к 1918 году большинство индийцев были убеждены, что независимость важнее, чем реформа их общества". Вклад Индии в войну был значительным. Более половины из 2,5 миллионов подданных Британской империи, участвовавших в Первой мировой войне, были индийскими добровольцами. Сторонники "Домашнего правления", в частности, считали, что участие индийцев в войне позволит им требовать от британцев больших свобод после ее окончания. Однако по мере того, как война затягивалась, а вызванные ею нарушения в экономике и политике Индии становились все более острыми, росло недовольство и антибританские настроения. Британские обещания большего самоуправления, воплощенные в реформах Монтагу-Челмсфорда 1919 года, противоречили тому факту, что высшая власть все еще находилась в руках вице-короля и индийского офиса в Лондоне. В том же году доминирующим требованием националистов стал сварадж (самоуправление). Тем временем распространение эпидемии гриппа и волна забастовок, организованных националистами, усилили беспорядки, что привело к череде репрессий и акций гражданского неповиновения. В апреле 1919 года в городе Амритсар британские войска открыли огонь по мирной, безоружной толпе, убив сотни человек. Эта бойня превратила миллионы индийцев в националистов, которые больше никогда не поверят в британскую "честную игру". Послевоенные годы были удручающими и разочаровывающими для Индии, возлагавшей большие надежды на британскую победу, и Махатма Ганди начал организовывать партию Конгресс, чтобы противостоять многим направлениям британской политики, в том числе и экономической.

Для тех, чьи интересы и лояльность были связаны с Британией и ее империей, таких как Сассуны, 1919 год стал переломным моментом, поскольку движение за независимость доказало свою силу и популярность. Однако сами военные годы стали благом для хлопчатобумажной и текстильной промышленности Индии, поскольку мировой спрос рос в геометрической прогрессии одновременно с перебоями в производстве в других странах. В период между 1916 и 1922 годами хлопчатобумажная текстильная промышленность пережила самый большой бум со времен Гражданской войны в США в 1860-х годах. Согласно индийскому исследованию, к 1920 году две компании Сассуна владели четырнадцатью фабриками (одиннадцать из которых принадлежали Э.Д.) с 652 000 веретен и 13 500 ткацкими станками, а за десятилетие после 1914 года балансовая стоимость операций обеих фирм выросла более чем в два раза. Индия предлагала промышленникам множество преимуществ: Ее еженедельная заработная плата была намного ниже, чем в США и Англии (0,78 долл. против примерно 7 и 5 долл. соответственно); производственные издержки были менее чем в два раза ниже, чем у большинства других производителей, за исключением Китая; и самое главное, норма прибыли в Индии была намного выше, чем у американских или европейских производителей. При Джейкобе компания E. D. Sassoon развивалась за счет поиска нерентабельных фабрик и их приобретения. Он последовал примеру Джемсетджи Тата, одного из первых индийцев, занявшихся производством, инвестируя в качественное оборудование, дорогое в краткосрочной перспективе, но более прибыльное в долгосрочной. " Джейкоб обладал достаточным капиталом, организаторским талантом и главным преимуществом - богатой рабочей силой", и он стал первым в Индии владельцем, установившим на одной из своих мельниц конвейерную ленту. Наряду с коренными индийцами для работы на мельницах фирмы было привлечено множество молодых багдадцев, семьям которых было обещано бесплатное обучение, медицинское обслуживание и даже участки на кладбище. К концу войны в штате фирмы числилось несколько тысяч рабочих, а общий объем производства был одним из самых высоких в Бомбее. Главной проблемой того времени было поддержание спроса, а поскольку строительство новых фабрик занимало годы, владельцы крупных фабрик начали скупать полузаброшенные предприятия, чтобы удовлетворить растущий спрос. Одним из результатов Первой мировой войны, повлиявшим на бизнес, стал уход британских судов с маршрута Бомбей-Гонконг. Сассуны и некоторые другие промышленники предупреждали, что торговля хлопчатобумажной пряжей упала с начала войны и что главным бенефициаром станет японская фабричная промышленность, серьезный конкурент индийской, а это, конечно, не могло отвечать британским имперским интересам. Отмена маршрута была связана с реквизицией судов для военных целей контролером судоходства в Лондоне, но в результате лоббирования со стороны Главной торговой палаты Гонконга британское правительство решило разрешить P & O сохранить четыре судна на маршруте.

Одной из отличительных черт современной индустриальной Индии стало быстрое создание акционерных компаний. К 1916 году их было создано около 2 400, в том числе около 200 - на хлопчатобумажных фабриках. Э. Д. Сассун был в числе тех, кто воспользовался новой структурой, и многие из их фабрик были успешно проданы. Однако к 1922 году рост стал замедляться: количество ткацких станков в Бомбее сократилось, а стоимость импортируемого оборудования резко упала. Владельцы фабрик столкнулись с тремя проблемами: необходимостью замены импортного оборудования в то время, когда их валюта обесценилась, что означало рост издержек; чрезмерной капитализацией многих фабрик, вынуждавшей владельцев значительно сокращать свой капитал в разгар спада; и все более враждебными трудовыми отношениями. В ноябре 1920 года более пяти тысяч рабочих на фабриках Э. Д. Сассуна объявили забастовку в надежде на повышение зарплаты и сокращение продолжительности смены. Компания ответила, что сокращение рабочего дня и повышение заработной платы приведет к снижению конкурентоспособности с Японией и Китаем, хотя и обязалась улучшить условия труда и санитарные условия на фабриках. Когда в 1922 году они и другие владельцы фабрик начали рационализаторские планы, возникли опасения, что для выживания фабрик придется уволить более половины работников, и рабочие немедленно объявили забастовку. Программа рационализации Э. Д. Сассуна была особенно агрессивной, и он ликвидировал несколько своих фабрик (некоторые из них были поглощены компанией David Sassoon & Co.). Однако исследование условий труда на фабриках того времени показало, что, хотя ставки заработной платы на фабриках Sassoon были такими же, как и на других фабриках, приемлемые условия труда на фабриках Sassoon было бы трудно повторить на других фабриках.

Однако по мере усиления спада владельцы мельниц начали сворачивать свою деятельность. Хлопок-сырец перестал быть дешевым, а обменный курс изменился не в пользу индийских купцов, экспортирующих продукцию в Китай. Инвестиции в новые мельницы теперь считались нецелесообразными. Хотя стоимость открытия хлопкоочистительных заводов в Индии была относительно высокой - в три раза выше, чем стоимость открытия нового завода в Англии, - индийские предприятия имели то преимущество, что они были интегрированы, так что хлопок-сырец поступал на один конец завода, а выходил готовый продукт, готовый к отправке, в отличие от Ланкашира. По мере роста эффективности и сокращения найма рабочей силы заработная плата выросла примерно на 13 процентов, и отрасль стала достаточно прибыльной, чтобы привлечь к ней предпринимателей . Привлекательным был и престиж владения фабриками, на которых трудились тысячи рабочих. Одна из газет писала, что "сэр Джейкоб имеет полное право называться отцом бомбейской хлопковой промышленности". Но к середине 1920-х годов компания E. D. Sassoon почувствовала давление на хлопковом рынке. Хлопковый отдел компании сообщал, что рынок слаб и ему трудно конкурировать с американским хлопком. Учитывая частые пожары, охватившие здания в Бомбее, периодические забастовки и пессимистичный рынок фьючерсов, преобладали медвежьи настроения, поскольку запасы накапливались.

ПОСЛЕДНЯЯ ГЛАВА ОПИУМА

В течение большей части Первой мировой войны 1914-1918 годов британское правительство сосредоточилось на более насущных военных нуждах и не желало помогать торговцам опиумом, которые были обременены запасами, которые они уже не могли продать, поскольку не было никакой политической выгоды в том, чтобы оттолкнуть китайцев. Документы, относящиеся к опиуму с 1914 по конец 1916 года, весьма скудны. Точно так же в архивах Сассуна почти нет упоминаний об опиуме с начала XX века и далее. В начале 1917 года представитель компании David Sassoon & Co. написал в Министерство иностранных дел от имени группы торговцев, ставших известными как "Опиумный комбайн", что "единственное желание торговцев опиумом - избавиться от своих запасов и навсегда покончить с торговлей опиумом". Комбинат был фактически картелем, созданным для захвата накопленных запасов и контроля над поставками в надежде, что это приведет к росту цен, при поддержке китайских банков и Гонконгской и Шанхайской банковской корпорации на сумму 1,5 и 2,5 миллиона таэлей соответственно.

От имени комбината компания David Sassoon & Co. заключила прямое соглашение с китайским правительством о продаже остатков индийского опиума, всего 2100 сундуков, по цене 8200 таэлей за сундук, что принесло доход в размере около 13 миллионов долларов. Британцы, с которыми не посоветовались, не решались одобрить сделку, и опиум оставался на балансе торговца до октября 1918 года, когда он был обменян на облигации, котируемые по 36 процентов, предоставленные суперинтендантом китайской морской таможни. Несмотря на то что занавес торговли в Китае опустился, записи об опиуме можно найти в отчетах Э. Д. Сассуна за 1923 год, и только после 1927 года, когда экспортная торговля полностью прекратилась, они были свободны от него.

Сассуны продолжали добиваться от британских чиновников разрешения избавиться от запасов опиума. Общая стоимость запасов, которыми владели Сассуны к концу Первой мировой войны, составляла около 15 миллионов долларов (примерно 300 миллионов долларов сегодня), поэтому они упорно занимались этим вопросом на всех уровнях. В типичном письме их представители предупреждали, что когда потери в торговле каучуком достигли примерно пяти миллионов таэлей, это надолго омрачило шанхайскую торговлю, и поэтому "не нужно сильно напрягать воображение, чтобы представить, каким будет эффект от атаки на опиум". Фирма умоляла сообщить британскому правительству, что если розничные магазины будут закрыты до того, как удастся избавиться от запасов, "опиум придется продавать не в Китае, а на других рынках, и в этом случае он не сможет выручить и десятой части своей стоимости". Похоже, что Сассуны пытались избавиться от своих запасов опиума новыми способами; письмо Э. Д. Сассуна генеральному директору почт и телеграфа Индии свидетельствует об этих новых договоренностях:

Имеем честь обратиться к вам по поводу передачи образцов опиума посылочной почтой в Лондон.... Нам часто приходится осуществлять поставки опиума в Тайбэй на Формозе (Тайвань) и в Нью-Йорк (США). Продажи осуществляются на основе определенного процента морфия, который гарантированно содержится в наркотике в соответствии с анализом Лондонского стандарта.

Получить разрешение на передачу этих образцов было непросто, и только после многочисленных просьб почтовое ведомство согласилось разрешить отправку, если "образцы запечатаны печатью британского консульства и направлены в признанную лабораторию в Лондоне". Даже после официального запрета на продажу опиума в 1917 году (согласно соглашению 1907 года, предусматривавшему прекращение торговли через десять лет) Э. Д. Сассун продолжал активно работать на рынке, а отчеты правительственных чиновников от 1924 года свидетельствовали о том, что они пытались "вытеснить с рынка других торговцев", намереваясь "эффективно манипулировать аукционной закупкой опиума в Калькутте, чтобы вынудить нас снизить цены". Опиум теперь официально продавался во французский Индокитай, но не в Китай, и индийские чиновники были обеспокоены "захватом опиумного рынка господином Сассуном". Правительство проводило ежемесячные аукционы по продаже опиума напрямую по фиксированным ценам правительствам французских колоний-импортеров. Финансовый департамент индийского правительства предупреждал: "Есть сведения - хотя официального подтверждения нет, - что господин Сассун недавно договорился с сайгонским правительством, согласно которым последнее теперь получает опиум исключительно через эту фирму". Высказывалось опасение, что "результатом этой договоренности стало установление почти полного контроля над экспортной торговлей опиумом со стороны господина Сассуна". Другие купцы "либо не могли, либо не хотели перебить цену Сассуна и удержать акции". Чиновники предупредили, что то, что произошло на одном аукционе, может повториться:

На январской распродаже этого года (1924) было предложено 250 сундуков. Мессир Сассун купил первые 200 сундуков, выставленных на аукцион. Как только представитель фирмы заявил, что ему больше ничего не нужно, все ушли, а за остальные 50 сундуков не было сделано ни одной ставки - никто не решился их купить, поскольку у них нет возможности избавиться от опиума.

Чиновник утверждал, что цены на этих аукционах "были результатом простого спроса господина Сассуна". Сводка ежемесячных продаж с января 1923 года по конец января 1924 года показывает, что он не преувеличивал. В течение первых шести месяцев другие фирмы купили на аукционе всего 10 или 20 процентов запасов, а во второй половине года - вообще ничего. Тем временем индийское правительство боролось с контрабандой и незаконной продажей опиума, и, судя по всему, часть этой борьбы финансировалась китайской компанией, а некоторые суда были направлены на контрабанду.

По мере того как давление усиливалось со всех сторон, против торговцев и брокеров возбуждалось все больше судебных дел. В одном из отчетов сообщалось, что Верховный суд Шанхая был занят делом, в котором китайский торговец опиумом подал в суд на господина Э. Д. Сассуна за ущерб, причиненный непоставкой восьми сундуков с опиумом, но судья встал на сторону Сассуна, утверждая, что все стороны знали, что опиум, не вывезенный к марту 1918 года, останется в руках китайского правительства.

Это был жалкий конец торговли, которая несет в себе особый моральный заряд, и трудно выносить моральные суждения с современной точки зрения, учитывая, что опиум был легальным в Лондоне и Нью-Йорке так долго, а его торговля стала полностью законной после Опиумных войн. Торговля опиумом в XIX и начале XX века "связывала индийских крестьян, британское и индийское правительства, огромную массу китайских потребителей и множество западных, парсийских, сефардских и, прежде всего, китайских купцов в огромную систему, приносящую доход". Не все эти участники были согласны, и, конечно, они не получали равных выгод от торговли, хотя и здесь есть свои сюрпризы. Аргумент о том, что опиум поддерживал индустриализацию Британии и развитие мировой экономики в XIX веке, усложняется анализом, согласно которому даже Китай получал экономическую выгоду, а договорные порты на самом деле укрепляли его торговые отношения с азиатскими соседями. Нет нужды говорить о том, что китайские потребители платили высокую цену за потребление опиума.

Несмотря на клеймо позора, Сассуны и другие защищали торговлю опиумом на протяжении всего XIX века и вплоть до XX, дойдя до того, что выступили против ограничений, введенных Китаем, и подрывали кампании сторонников запрета в Великобритании. Когда Дэвид приехал в Бомбей, наркотиком торговали свободно, и, хотя мнение окружающих изменилось, семья продолжала рассматривать его как товар, мало чем отличающийся от любого другого, пока не перестала им торговать. В архивах Сассунов не сохранилось никаких следов сомнений в воздействии опиума или этичности их участия в торговле. В этом они были не одиноки. В "Вестнике Израиля" , единственном сефардском журнале, издававшемся в Китае, ничего не говорится о наркотике - вопиющее упущение, учитывая, насколько активно он обсуждался в других местных изданиях в конце XIX века. Похоже, что моральные споры не возникали, когда на кону стояли состояния, и даже члены семьи, не принимавшие участия в бизнесе, хотя и не соглашались и даже выступали за многие социальные и политические вопросы своего времени, были едины, либо стояли в стороне, либо активно поддерживали торговлю. Дочь С.Д., Рейчел Бир, редактор The Observer и The Sunday Times, в 1895 году прокомментировала назначение Опиумной комиссии, заявив, что "назначение этой комиссии совершило большую несправедливость в Индии", и предсказала, что ее доклад разобьет "дело антиопиумистов". Ее племянник, поэт Зигфрид Сассун, который часто в шутку называл себя выходцем из бедной части семьи, писал о своих предках, но упускал из виду главный источник их богатства:

Портрет Рейчел Бир, дочери С.Д. Сассуна, ок. 1900 г.

Узрите этих драгоценных, купеческих Предков,

Собранные в какой-то канцелярии смерти;

Спокойные, предусмотрительные, сдержанные, они поглаживают свои бороды

И медленно двигают своими лицами во мраке,

И обменивать чудовищные богатства на покоренные речи,

Глаза без блеска и покорные веки.

Торговля опиумом и контроль над ней со стороны парсов и евреев вызвали множество ехидных замечаний со стороны их конкурентов, которые отчаянно пытались отхватить больший кусок пирога. Переписка Джардина Мэтисона демонстрирует вопиющую позицию "мы и они" в письме, направленном в фирму Джона Пурвиса, которая потерпела крах в результате торговли, с порицанием за тактику заимствования: "Что вы можете сделать, конкурируя с евреями в вашем поселении, которые довольствуются минимально возможным авансом по стоимости и расходам?" Позже антисемитская пропаганда утверждала, что именно евреи стояли за Опиумными войнами и были ответственны за разрушение жизней многих китайцев, игнорируя тот факт, что до прихода евреев Ост-Индская компания контролировала всю торговлю из Индии, включая опиум. Фашист Арнольд Лиз, ярый антисемит и один из основателей Имперской фашистской лиги, написал о "еврейском загнивании Китая" в памфлете, утверждая, что китайцы ненавидят иностранцев из-за Сассунов, и сравнивая это с другими ситуациями, в которых вся вина лежала только на евреях.

НОВЫЕ ПЕРСПЕКТИВЫ В КИТАЕ

Династия Цин правила Китаем с 1644 по 1911 год, когда она рухнула в результате коррупции, крестьянских волнений и нехватки продовольствия. В то время как некоторые классы и группы населения Китая процветали благодаря экономическому динамизму, общенациональная бедность, голод и наводнения способствовали росту национализма, который обвинял мандаринов и императора в попустительстве иностранцам и продаже им Китая. К сожалению, Китайская республика, провозглашенная в 1912 году, пережила множество испытаний и бед, поскольку ею управляли разрозненные элементы, такие как генералы-военачальники и иностранные державы. Во время Первой мировой войны Китай встал на сторону союзников, и ему было обещано, что немецкие концессии в восточной провинции Шаньдун будут возвращены китайцам. (К сожалению, в конце войны эти концессии перешли к Японии). Треть китайского импорта поступала из Британии, которая, в свою очередь, импортировала пятую часть китайского экспорта, и Сассуны имели все возможности воспользоваться этим.

В экономическом плане политика laissez-faire в Китае распространялась не только на коммерческую, но и на монетарную политику, а купеческие гильдии расширяли свою власть как в китайской, так и во внешней торговле. Обе фирмы Сассуна продолжали участвовать в работе Гонконгской и Шанхайской банковской корпорации в качестве директоров. Самым большим послевоенным изменением стало то, что Jardine Matheson получила представительство в совете директоров, после того как десятилетиями блокировалась Сассунами с момента начала работы банка в 1865 году. В результате Э. Д. Сассун решил не продолжать отношения с банком и вышел из состава правления в конце 1922 года, а представитель David Sassoon & Co. остался. После войны банк восстановил свои позиции и стал прибыльно развиваться.

Как только война закончилась и в Индии начались беспорядки, Э. Д. Сассун, обеспокоенный ростом индийского национализма, начал рассматривать возможность перевода активов за границу. Прибыль, полученная их фабриками во время войны, показала, что инвестиции в производство могут дать результат, но компания все больше беспокоилась о своем будущем в Индии. Компания обратила внимание на недвижимость в Китае, главным образом в Шанхае, первом космополитическом городе Китая и его экономическом центре. За последние два десятилетия XIX века торговля в городе выросла на 400 процентов, но когда торговля опиумом заглохла и в конце концов прекратилась, внимание Сассунов переключилось на недвижимость. Это был пример динамичных изменений в мире в XIX веке, когда произошла "индустриализация и возвышение огромного, безличного мегаполиса". Большие города привели к возникновению "новых социальных отношений и ускорили распространение информации".

В начале двадцатого века Шанхай содержал суверенные концессии, принадлежавшие четырнадцати различным странам, и был разделен на четыре отдельные части: Китайский город, которым с конца 1920-х годов управляли националисты под руководством Чан Кайши; Международное поселение, в котором иностранцы имели экстерриториальные привилегии и подчинялись Шанхайскому муниципальному совету, состоявшему из представителей одиннадцати западных стран; Хункоу, которым управляли исключительно японцы; и Французская концессия, управлявшаяся французским консулом. Шанхайский муниципальный совет представлял интересы групп, владевших значительными пакетами недвижимости в Международном поселении, и из их записей мы знаем, что с 1877 по 1920 год две компании Сассуна приобрели двадцать девять объектов, в основном по бросовым ценам, и утверждается, что за прошедший период стоимость двух крупнейших объектов выросла более чем в двадцать пять раз. Увеличение инвестиций в недвижимость в Шанхае в период около 1910 года оказалось благоприятным; спустя два десятилетия их стоимость выросла более чем в десять раз.

Сассуны защищали свои активы в Шанхае так же, как и другие жители: лоббируя в муниципалитете отказ в праве на проживание в некоторых районах города или откладывая планы по развитию инфраструктуры - например, расширение дорог, - которые могли бы посягнуть на их собственность. Муниципальная газета Шанхая полна историй о судебных баталиях двух фирм Сассуна с муниципальным советом Шанхая по таким вопросам . В одном случае они выступали против выдачи дополнительных разрешений, позволяющих местным жителям жить в районах, в которых они имеют свои интересы:

В вышеуказанных районах проживает большое количество иностранцев, и мы считаем, что дома, уже получившие лицензию, наносят большой ущерб имущественным интересам в целом и нежелательны для жителей в частности; жены и дети последних постоянно вынуждены наблюдать зрелища и сцены, противоречащие всем правилам порядка и приличия, а также рискуют подвергнуться оскорблениям при прохождении по улицам.

Точный характер этих "непристойных" и "беспорядочных" зрелищ и сцен не уточнялся, но цель была ясна: установить, кому можно, а кому нельзя жить в том или ином районе, чтобы не допустить ничего, что могло бы сдержать стремительный рост цен на недвижимость, который происходил в настоящее время.

Наряду с недвижимостью, E. D. Sassoon стремилась развивать свое торговое подразделение в Шанхае, приобретя в 1923 году значительную долю в фирме Arnhold & Company (а позже полностью поглотив ее). Это было сделано для того, чтобы использовать обширную сеть филиалов Arnhold для экспансии в те регионы Китая, где у E. D. Sassoon не было точек опоры, такие как Пекин, Ханькоу и Мукден. Компания Arnhold была основана тремя выходцами из еврейских торговых семей из Северной Европы в 1860-х годах для экспорта европейских промышленных товаров в Китай и импорта чая, шелка, древесины и нефти в обмен на них. Компания стала одним из крупнейших европейских торговцев, работавших в Китае, и обладала практически монополией на экспорт пиломатериалов - прибыльный бизнес в то время, когда в стране осуществлялись программы вооружения и строительства железных дорог. К тому времени, когда Э. Д. Сассун приобрел компанию Arnhold, она тоже владела ценным портфелем недвижимости в Китае, и объединение стало равноценным. Слияние было тепло встречено рынками: Две торговые фирмы с разной специализацией и в разных местах объединились в одно "крупнейшее предприятие на Востоке". Э. Д. Сассун оставил руководство Arnhold & Co. в неприкосновенности, хотя впоследствии это приобретение позволило председателю совета директоров Э. Д. Виктору Сассуну получить весомый голос в политических делах Международного поселения, поскольку Х. Э. Арнхольд в течение многих лет был также председателем Шанхайского муниципального совета.

Интерьер японской утренней комнаты Эдварда и Леонтины на Гросвенор-плейс, 46, Лондон, заполненный роскошными шелками и антиквариатом, 1896 год.

СМЕНА КАРАУЛА

E. D. Sassoon сам переживал смену руководства. У Джейкоба, старшего Элиаса, который управлял E. D. Sassoon из Бомбея, не было очевидного преемника. Из его братьев только Эдвард (не путать с сыном и преемником Альберта) пользовался его доверием. В 1915 году генерал-губернатор Индии принял закон о создании траста "для сопровождения и поддержки титула и достоинства баронета" специально в интересах Джейкоба, в результате чего, когда он умер год спустя, Эдвард не только сменил его на посту председателя, но и унаследовал его баронство. В отличие от Джейкоба, который большую часть своей трудовой жизни провел в Индии и Китае, Эдвард был скорее англичанином. Он родился в Бомбее, в юности был отправлен в Китай, а затем отправился в Англию, чтобы обеспечить своим детям высококачественное образование. Он жил в фешенебельном лондонском районе Гросвенор-Плейс и владел загородным домом в Брайтоне. Зимой 1907-8 годов он нанес один визит в Бомбей, чтобы посоветоваться со своим братом Джейкобом, осмотреть текстильные фабрики и встретиться с крупными клиентами фирмы, но в остальном в основном оставался в Англии, откуда руководил регистрацией и децентрализацией фирмы (а значит, и снижением ее налоговых обязательств).

В начале 1920-х годов здоровье Эдварда ухудшилось: он перенес несколько инсультов, в результате чего оказался прикован к инвалидному креслу, а смерть младшего сына, Гектора, в результате экстренной операции на брюшной полости, сделала его парализованным от горя. И он, и его брат Мейер умерли в 1924 году, оставив значительные активы Виктору, наследнику Эдварда, и Мозель Габбай, вдове Мейера. Если Эдвард оставил всего полмиллиона фунтов стерлингов, то Мейер, благодаря своей успешной налоговой стратегии, оставил состояние, которое сегодня оценивается в 28 миллионов долларов. Виктор также унаследовал титул своего отца, став 3-м баронетом Сассуном из Бомбея. В свойственной ему манере он не подтвердил сумму состояния, но легкомысленно заметил, что "высокие оценки всегда полезны для репутации". После смерти отца Виктор стал новым председателем совета директоров компании E. D. Sassoon. Он станет лицом семьи Сассун на ее последнем этапе.

Виктор родился в 1881 году в Неаполе, где его родители отмечали первую годовщину свадьбы. Его отец, Эдвард, был четвертым сыном Элиаса, а мать, Леонтина, - бойкой и культурной дочерью видного еврейского торговца из Каира. Она оказала сильное влияние на Виктора в детстве, и ее взгляды оставались важными для него до самой взрослой жизни; он был рад, что одна из его подруг, Ивонна Фицпатрик, произвела хорошее впечатление на его мать. От нее он научился искусству развлекать и устраивать большие вечеринки. Вплоть до ее смерти в середине 1950-х годов она была его первым визитом, когда он приезжал в Лондон.

В отличие от большинства Сассунов своего поколения, Виктор учился не в Итоне и Оксфорде, а в Хэрроу, а затем в Тринити-колледже в Кембридже. Там он читал историю и получил степень в 1903 году. Его стали называть "Ивс", по инициалам его полного имени - Эллис Виктор Элиас Сассун. С ранних лет он увлекался воздухоплаванием, во время Первой мировой войны вступил в Королевский летный корпус и был ранен, когда его самолет разбился при невыясненных обстоятельствах. (На сайте имеются противоречивые сведения о том, что он был сбит вражеским огнем или что его самолет упал во время тренировочного полета). До конца жизни он пользовался тростью. Его чувствительность к своей инвалидности никогда не уменьшалась: Образ его отца, перенесшего инсульт, в инвалидном кресле преследовал его, и он "поклялся никогда не садиться в инвалидное кресло, даже если ему придется провести остаток жизни на костылях". После войны он работал на Э. Д. Сассуна в Индии и Китае, пока в 1922 году его не направили в Бомбей для управления бизнесом компании в Индии.

В компании David Sassoon & Co. тоже происходила смена караула. Фредерик, последний оставшийся в живых сын Дэвида, умер в 1917 году, и его сменил правнук основателя Дэвид Габбай. Он был компетентным бизнесменом, известным своей финансовой проницательностью, особенно в вопросах бухгалтерского учета, и оставался у руля до своей смерти в 1928 году. Как мы увидим, инновации или видение, которые могли бы позволить фирме, приближающейся к своему столетию, выжить и даже процветать в быстро меняющемся мире, отсутствовали. Ни один из Сассунов, получивших известность в двадцатом веке, не был известен своими деловыми начинаниями. Хотя, в отличие от Зигфрида, Филипп Густав Сассун, наследник Эдварда Сассуна и Алины де Ротшильд, формально работал в компании David Sassoon & Co. и даже был назначен ее председателем, он едва ли играл большую роль в ее деловой активности.

Филипп вырос в роскоши (совсем не такой, как другой знаменитый Сассун, Зигфрид). Его отсутствие интереса к бизнесу, который его поддерживал, было столь же безупречным. Он вырос в Лондоне и Париже, став одним из первых членов семьи, получивших образование исключительно в Англии, без пребывания за границей и практического вкуса к бизнесу. Детство прошло вместе с сестрой Сибил в доме родителей на Парк-Лейн, а каникулы - на побережье Кента, с регулярными визитами к бабушке и дедушке по материнской линии на авеню Мариньи в Париже и в замок Ротшильдов в Шантильи на севере Франции. У Филипа были крепкие отношения с сестрой, которые не изменились даже после ее замужества. Сибил получила образование в основном во Франции и занималась с частными преподавателями языками, музыкой и рисованием; оба разделяли глубокую любовь к искусству и были близки со своей первой кузиной Ханной Габбей. Ни Филипп, ни Сибил не были заинтересованы в благотворительности по сравнению с другими Сассунами; искусство преобладало над благотворительностью.

Филип учился в Итоне, а затем в Оксфорде, где читал современную историю в Крайст-Черч. Оба его родителя умерли, когда ему было около двадцати лет, и в дополнение к своей доле наличного состояния он унаследовал особняк на Парк-Лейн, загородный дом в Трент-Парке, к северу от Лондона, и домик в Кенте. Кроме того, у него была собственность в Индии, включая дом его прадеда в Пуне, и акции отца в фирме Сассуна, что делало его "одним из самых богатых молодых людей в Англии". По желанию отца он поступил на службу в Восточно-Кентскую старшину и в 1907 году стал вторым лейтенантом. Во время Первой мировой войны он служил личным секретарем главнокомандующего британскими войсками сэра Дугласа Хейга с 1915 по 1919 год, переживая войну за линией фронта и вдали от ужасов, так бесстрастно запечатленных в произведении "Зигфрид". После смерти отца он выполнил свое обещание последовать за ним в политику и при финансовой поддержке семей своих родителей выиграл место в Хайте, занимаемое сэром Эдвардом с 1899 года, на дополнительных выборах, последовавших за смертью Эдварда в 1912 году.

Дом Филипа Сассуна на Парк-Лейн, Лондон, 1918 год.

В доме Филипа Сассуна сочетались восточные (персидские) ковры с окцидентальным искусством и мебелью.

Тогда ему было двадцать три года, он был одним из самых молодых членов парламента, но больше всего его увлекало искусство. О его любви и познаниях в искусстве ходили легенды. Он был известен как эстет, знаток и меценат. В 1921 году премьер-министр Ллойд Джордж признал компетентность Филипа и выбрал его попечителем Национальной галереи, став, вероятно, самым молодым человеком, выдвинутым на эту должность, а в 1933 году он был назначен председателем. Он также стал попечителем галереи Тейт и коллекции Уоллеса - хет-трик назначений в самые важные художественные учреждения в стране . Он был плодовитым коллекционером, в основном живописи XVIII века, и возглавил возрождение интереса к ней. Покровитель Джона Сингера Сарджента и других художников, Филип украсил стены своего дома на Парк-лейн множеством прекрасных картин, в том числе портретами Сарджента, изображающими его мать и сестру. Кеннет Кларк, известный историк искусства и директор Национальной галереи, описал Филипа как "своего рода фигуру Харуна аль-Рашида, развлекающегося с восточным великолепием в трех больших домах, бесконечно любезного со своими друзьями, остроумного, меркантильного и в конечном итоге загадочного".

В качестве парламентского личного секретаря Ллойд Джорджа он сыграл роль в конференции в Сан-Ремо в апреле 1920 года, на которой было принято решение о распределении мандатов Лиги Наций на бывшие османские провинции Палестину, Сирию и Месопотамию. На конференции были подтверждены заверения лорда Ротшильда в поддержке Великобританией национального дома для евреев в Палестине, содержащиеся в Декларации Бальфура. Хаим Вейцман, президент Всемирной сионистской организации (впоследствии первый президент Израиля), присутствовавший на конференции, был взбешен тем, что Филипп не проявил никакого интереса к Палестине и еврейским делам, заметив: "Единственным человеком, который игнорировал все это дело [Палестину], был Филип Сассун, еще один секретарь Ллойд Джорджа и, как оказалось, единственный еврейский член британской делегации". Другие Сассуны также не были сторонниками сионизма, и хотя они делали некоторые пожертвования благотворительным организациям в Палестине, в основном они шли на религиозные цели. Несмотря на то, что Филипп был членом синагоги, его "не трогала вера его предшественников. Вместо этого он находил духовную разрядку в преданности самым прекрасным изображениям, созданным человеком". Суеверный по натуре, Филип настаивал на том, чтобы в его машинах и самолетах был "талисман в виде кобры". Сибил также держала иудаизм на расстоянии и разделяла скептическое отношение брата к сионизму, заявляя, что если сионизм призван "служить открытием для наших бедных единоверцев в России, которым приходится так много страдать, то я только за, но лично я не верю в возрождение нашего народа на его древних землях".

Филипп проявлял гораздо больший интерес к театру высокой политики и предоставил свой особняк Порт-Лимпн (построенный в 1913-14 годах в стиле капской голландской архитектуры), расположенный недалеко от Хайта, в распоряжение премьер-министров Великобритании и Франции, Ллойд Джорджа и Александра Миллерана, для обсуждения вопроса о репарациях Германии за войну. Сомнительно , что Филипп сыграл какую-либо значительную роль в этих переговорах, но он, очевидно, был рад принимать у себя в гостях двух таких центральных личностей. Некоторые высмеивали его роль, а британский фашист Освальд Мосли считал Филипа "скорее посмешищем среди молодого поколения за то, что он служил Ллойд Джорджу в качестве личного секретаря в мирное время непосредственно после того, как во время войны он служил в том же качестве генералу Хейгу". Антисемитизм Мосли был частью духа времени, и в статье, опубликованной по поводу назначения лорда Рединга, который был евреем, вице-королем Индии, высказывалась примерно противоположная точка зрения на способности Филипа:

Безмятежный Филипп Сассун контрастирует со своими громогласными коллегами на передней скамье парламента. Карикатура Макса Бирбома, 1913 год.

Реальная опасность заключается в том, что к многочисленным евреям, принимающим участие в управлении нашей империей, добавляется еще один еврей. За всеми действиями мистера [Ллойд] Джорджа скрывается рука сэра Филипа Сассуна.

Однако более распространенной была критика раболепия Филипа перед великими людьми того времени, Ллойд Джорджем и Уинстоном Черчиллем. К. К. Скотт-Монкрифф, переводчик Пруста, даже написал стихотворение на эту тему:

Сэр Филип Сассун - депутат от Хайта

Он пышный, щедрый, смуглый и стройный,

Обидчивый, скромный, неформальный и несерьезный...

Дома, в которых он живет, дорогие, но целомудренные.

Но сэр Филипп Сассун непревзойденно разбирается во вкусах...

Сэр Филип Сассун и его предки, похоже,

Проживают в Англии в течение нескольких лет

Где их дружеское вторжение беспристрастно приносит

За наши заслуги перед кабинетом министров и наличные деньги перед нашими королями...

Сэр Филипп всегда был двойным событием,

Багдадский банкир, йомен из Кента.

Но теперь он появляется сразу в четырех частях,

В качестве лакея, помещика, дипломата, тупицы.

Филип провел большую часть времени в коалиционном правительстве Ллойд Джорджа, пытаясь получить министерскую должность, и в конце концов был вознагражден за это последующим премьер-министром Стэнли Болдуином, который назначил его заместителем государственного секретаря по воздушным делам после всеобщих выборов 1924 года. Он занимал этот пост в общей сложности одиннадцать лет, с 1924 по 1929 год и снова с 1931 по 1937 год. Он был в восторге, справедливо полагая, что полеты будут процветать, а воздушная мощь приобретать все большее значение. Ему нравился его начальник, сэр Сэмюэл Хоар, а поскольку Филипп знал всех руководителей министерства авиации по своей военной службе, он чувствовал себя комфортно, выполняя свои обязанности. " Принц Уэльский позвонил мне и сказал, что выпьет коктейль в честь назначения".

Филип написал книгу, подводящую итог его первому периоду работы в правительстве, под названием "Третий маршрут", о воздушных путешествиях в целом и о своих собственных поездках по миру в качестве заместителя министра по обзору британских сил по всей империи и изучению возможных мест для размещения авиабаз. Среди стран, которые он посетил, был Ирак, родина его дедушки и бабушки по отцовской линии, ставшая теперь британским мандатом. " Ирак стал первой страной, в которой был опробован эксперимент по поддержанию мира и порядка с помощью воздушной мощи. Это был эксперимент, к которому Великобританию вынудили огромные затраты на поддержание адекватного контроля со стороны наземных сил". Королевские ВВС бомбили иракские города и деревни в начале 1920-х годов, чтобы подавить восстания против британского контроля. Находясь там, Филипп желал:

чтобы увидеть сам Багдад и проникнуться духом этой странной и удивительной страны. Времени, правда, потребуется немного: ведь Ирак берет вас за горло сразу же, как только вы в него попадаете, пропитанный историей и легендами, религией и преданиями.

Филипп Сассун во время своего путешествия в качестве заместителя государственного секретаря по авиации, 1928 год.

Он заметил, что Ираку повезло с "ее британскими слугами", а также с королем Фейсалом, которого британцы посадили на трон в 1921 году. Когда они вместе пили кофе и наблюдали за лодками на Тигре, Филипп нашел его обаятельным и удивительно знающим французскую литературу. Примечательно (а может, и нет, учитывая его воспитание в Англии, где высшее общество было пропитано ориентализмом) то, что, в отличие от Флоры и ее семьи, он не искал в Багдаде дальних родственников или родовых корней. Он был там по официальным делам, хотя и нашел время посетить городской музей, "полный восхитительных вещей из раскопок в Уре и других местах". Его частные бумаги на сайте также лишены каких-либо личных связей или размышлений о городе, который был местом рождения его деда по отцовской линии. Он приехал как англичанин и младший министр, "как будто хотел преуменьшить свое восточное наследие".

Филипп также не проявлял особого интереса к семейному бизнесу, несмотря на то, что номинально являлся председателем совета директоров David Sassoon & Co. Несмотря на желание отца, в архивах не сохранилось ни одного письма к нему или от него по этому поводу, а в его биографиях почти нет упоминаний о семейном бизнесе или о том, что он проявлял интерес к его делам. Его интересами были политика, искусство и особняки. Он потратил целое состояние на приобретение предметов искусства и мебели эпохи Людовика XIV и Людовика XV, а с середины 1920-х годов в поместье Трент-Парк близ Барнета в Северном Лондоне проводились многие из самых гламурных светских мероприятий Британии. Филипп никогда не женился и, скорее всего, был геем, но, учитывая эпоху, в которую он жил, когда эта тема была табуирована, это никогда не предавалось огласке, хотя многие подозревали об этом. Большинство его друзей в межвоенный период были либо геями, либо бисексуалами, но эти отношения не были романтическими и "основывались на взаимных интересах и легком личном общении".

Одним из важных побочных эффектов войны стала дальнейшая англизация обеих частей семьи, что, скорее всего, обеспечило окончательный разрыв связей с их багдадскими корнями. Во многом незаинтересованность Филипа в иудаизме была характерна для его поколения семьи. В брошюре, посвященной истории Эшли-парка, изображение герба Сассунов представлено без ивритского девиза "Эмет ве Эммуна" ("Истина и доверие"), но с латинскими словами "Candide et Constanter", а семья идентифицируется как происходящая из Толедо в Испании, чьи изгнанники были, очевидно, более престижными, чем их собратья в Вавилоне. Стало заметным желание избежать ассоциаций с "Востоком" и даже с еврейством. Рассказывали, что другие члены семьи также хотели убрать еврейские слова с семейного герба. Всякий раз, когда родственник прибывал из Индии или Китая, "Сассуны из Общества были слегка обескуражены", поскольку это было "несвоевременным напоминанием об их прошлом необщественном существовании", об их происхождении вдали от Запада, об английском языке с сильным акцентом их родителей, бабушек и дедушек, об их ритуалах и их наследии.

К середине 1920-х годов Сассуны полностью осуществили свою мечту: Они считали себя англичанами, завели близкие отношения с королевскими особами, были избраны в парламент, получили титулы и в целом были приняты большинством британской аристократии. Ценой ассимиляции стала потеря связей не только со старой верой или старым домом, но и с глобальным бизнесом, который изначально привел их в Англию.

-

Однако ни один из членов семьи не перестал придерживаться традиций: Флора. Она придерживалась своего обещания и избегала участия в бизнесе, сосредоточившись на своей семье и религиозных занятиях. В 1924 году она удостоилась чести выступить в Еврейском колледже в Лондоне на ежегодном Дне речи, когда рукополагали новую когорту раввинов. Впервые за шестьдесят девять лет истории колледжа это сделала женщина, и поэтому вполне естественно, что речь Флоры была посвящена роли женщин. Она задавалась вопросом, почему ни одна женщина до нее не выступала с речью в колледже. Она сослалась на приглашение, в котором говорилось, что она "самый способный человек", который должен произнести речь, и спросила, означает ли это, что до нее не было других способных женщин? Цитируя Талмуд и Тору, она отметила, что в библейские времена, когда у мужчин, стоящих у руля, казалось, не было выбора, они обращались за помощью к женщинам, приведя в качестве доказательства историю о Бараке, который "в трудные времена" "повел израильское войско против Сисеры, командующего ханаанской армией, [и] попросил пророчицу Дебору присоединиться к нему и оказать поддержку: "Если ты хочешь идти со мной, то я пойду, но если ты не хочешь идти со мной, то я не пойду". " Это была аллюзия, которую можно с одинаковым успехом применить как к годам после смерти Сулеймана, когда Альберт и его братья, не найдя собственного решения, обратились к ней за управлением своими делами, так и к этому конкретному событию в колледже: "Я применю это к нынешнему случаю, когда мужчины пригласили меня сегодня возглавить дело, за что я благословляю Господа".

Сила привязанности Флоры к своей религии была такова, что ее дети унаследовали ее. В конце 1921 года в Лондоне умерла ее дочь-инвалид Мозель. В письме невестки Флоры своим родителям описывается поездка семьи в Египет и Палестину в декабре 1924 года, через три года после смерти Мозель, чтобы найти ее могилу на Масличной горе, кладбище недалеко от Старого города Иерусалима, где традиционно хоронят соблюдающих евреев. Евреев обычно хоронят так быстро, как это возможно, часто в течение двадцати четырех часов после смерти, и было необычно для семьи бальзамировать близкого человека, не говоря уже о том, чтобы хранить его так долго. Через несколько лет Флора отметила смерть дочери, учредив на ее имя благотворительный фонд (за 285 фунтов стерлингов, что в пересчете на сегодняшние деньги составляет примерно 17 000 фунтов стерлингов) для помощи нуждающимся ученикам в Tree of Life College, еврейском колледже в Восточном Лондоне.

К тому времени ее сын, Дэвид, достиг тихой известности как коллекционер гебраистских книг. Его дом описывали "как поистине уникальную библиотеку даже в таком городе, как Лондон". Один журналист, которому устроили экскурсию по дому в течение двух вечеров, написал о сокровищнице средневековых библий на иврите со всего мира и на многих языках, например, о персидском переводе начала XVI века. Он вырос в убежденного библиофила и в 1902 году, в возрасте двадцати двух лет, отправился в Дамаск, чтобы купить редкую Библию конца XIV века. Он был готов отправиться куда угодно, чтобы купить редкие книги и манускрипты, и обшарил почти весь арабский мир в поисках старых Библий и антикварных текстов. В 1914 году один из величайших еврейских библиофилов охарактеризовал 412 рукописей, находившихся тогда в коллекции Давида, как "имеющие высочайшее значение, как с художественной, так и с литературной точки зрения". Позднее в библиотеке хранилось более 1200 древнееврейских и самаритянских рукописей.

Дочь Флоры Рахель Эзра, жившая в Калькутте, продолжила традицию путешествий. В 1925 году она отправилась в путешествие по сирийской пустыне и в записке под названием "Из Дамаска в Багдад" написала: "Нас предупредили о безрассудстве нашего предприятия, предпринявшего это трудное путешествие, и одной из причин было то, что время нашего предполагаемого путешествия было не совсем благоприятным". Но поездка не была такой уж тяжелой: кадиллак с шофером сэра Герберта Сэмюэля, верховного комиссара в Палестине, забрал пассажиров из отеля Damascus Palace по пути в Багдад через сирийскую пустыню. " Между чаем и ужином в 8 часов, когда мы останавливались, мы проехали 100 миль, таким образом завершив 250 миль - бесконечный прямой путь. Мы разожгли еще один костер и выпили еще чаю. На следующее утро рассвет был очень красивым в таинственной пустыне". Группа пересекла Евфрат и увидела, как распахивают хлопковые поля. Ее выводы: "Всем, кто ищет уникальных впечатлений, я могу порекомендовать путешествие через пустыню в Багдад [sic]-который сейчас находится всего в девяти днях пути от Европы". К сожалению, Рейчел не рассказывает в своих заметках о том, как она воспримет посещение Багдада, города ее предков.

К концу войны и в начале 1920-х годов стало очевидно: руководство David Sassoon & Co. потеряло ориентиры, и среди Сассунов не было человека, способного встать у руля. Были наняты более профессиональные люди со стороны, которые взяли на себя руководящие обязанности. И Филипп, и другие Сассуны рассматривали фирму лишь как источник дохода для поддержания своей деятельности и образа жизни. Смерть первого поколения семьи и некоторых представителей второго поколения привела к истощению семейного богатства из-за высоких пошлин на смерть в Великобритании и раздела наследства между многими детьми и их супругами. В итоге к 1920-м годам компания David Sassoon & Co., которая не успела полностью диверсифицироваться за предыдущие два десятилетия, несмотря на глобальные потрясения, утратила свою целенаправленность и рвение. Другим важным фактором стало появление новых конкурентов и семейных фирм, таких как Hardoon и Kadoorie, основатели которых когда-то работали на Сассунов, но затем создали собственные династии и успешные предприятия в Гонконге, Индии и Шанхае. К середине 1920-х годов власть над Сассунами перешла к фирме E. D. Sassoon, где появился новый лидер, сэр Виктор Сассун, который поднял семью на новую орбиту.

Глава 12. ОТ БОМБЕЯ ДО ШАНХАЯ. 1925-1949

Виктор Сассун приехал в Бомбей в 1922 году, чтобы работать в компании E. D. Sassoon, которую в то время возглавлял его больной отец, Эдвард. Когда два года спустя Эдвард умер, Виктор стал его преемником на посту главы одной из самых ценных компаний города и фактическим главой его еврейской общины. Даже в ожидании этого он был естественным выбором для представителя Бомбейской ассоциации владельцев мельниц в Индийской законодательной ассамблее, и он служил в этом качестве дважды, с 1922 по 1923 год и снова с 1926 по 1929 год. Ассамблея была нижней палатой Законодательного совета, сформированного в соответствии с Законом о правительстве Индии в 1919 году (и распущенного в 1947 году), который был призван удовлетворить требования националистов о более широком самоуправлении во время Первой мировой войны. Теперь Виктору предстояло более детально изучить бизнес и справиться с политическими и экономическими проблемами, связанными с управлением торговой компанией в Индии. Среди политических проблем были рост национализма и коммунальные беспорядки. В экономической сфере ему пришлось столкнуться со спадом, затронувшим текстильные фабрики, которые Э. Д. Сассун значительно расширил. Виктор был известен своими откровенными взглядами. В одной из пламенных речей на Ассамблее 1928 года он обрушился на коммунистов в Индии, предупредив, что "если красный контингент не будет изгнан сейчас, он обязательно превратит индийских лидеров в пропагандистов, которые будут работать внутри страны, чтобы разрушить общество". Рассказывая о своем опыте в Китае, он ошибочно предсказывал, что большевизм там никогда не сможет процветать, а затем заявил, что Индия имеет дело с "самым опасным национальным врагом" в своей истории и что коммунистическое влияние в Индии - это национальный враг, который "стремится привести к страданиям все культурные классы". Виктор, как и многие другие в ту эпоху, воспринимал коммунизм и национализм как две стороны одной медали, близнецы-угрозы для бизнеса и империи, и это неудивительно, учитывая, что оба эти движения были доминирующими антиколониальными движениями в то время.

В компании E. D. Sassoon Виктор считал шквал забастовок и требований рабочих симптомами и продуктами вновь пробудившегося и настойчивого национализма и, что еще хуже, популярности коммунизма среди рабочих. В действительности же в последние несколько лет предыдущего десятилетия (1917-1920) стоимость жизни в Индии выросла более чем на 50 %, что в сочетании с неурожайным сезоном муссонов и эпидемией гриппа 1918 года привело к "возникновению классовых движений протеста" и формированию первых индийских профсоюзов. Ситуацию усугубляла растущая конкуренция со стороны японских фабрик. Владельцы фабрик в Бомбее утверждали, что есть только два способа противостоять этой конкуренции: отмена акцизов на текстиль и снижение зарплаты рабочих (упоминание об этом провоцировало объявление новых забастовок). Виктор выступал за эффективность, призывая своих коллег-владельцев сокращать накладные расходы везде, где это возможно, и в то же время "напрягать все нервы, чтобы повысить эффективность работы людей". Он сказал одному журналисту, что "эффективность рабочей силы - это живой интерес всех, кто заинтересован в процветании Бомбея". Несмотря на эту лихорадочную атмосферу, фабрики Э. Д. Сассуна продолжали предлагать самые высокие зарплаты и лучшие условия труда в Бомбее. Виктор даже поддержал первый в Индии Закон о компенсации рабочим (который предусматривал компенсацию за несчастные случаи на фабриках), несмотря на опасения, что он не будет применяться за пределами Бомбея и Калькутты, что даст фабрикам и заводам в других местах несправедливое преимущество.

Одной из главных тем, занимавших его в Ассамблее, была рупия. С начала двадцатого века индийская рупия была относительно переоценена, и правительству было трудно реагировать на колебания коммерческих потребностей. Когда появился план стабилизировать курс рупии на уровне 1 шиллинг 6 пенсов, по сравнению с 1 шиллингом 4 пенсами, торговое сообщество выступило против. Эта политика усилила разочарование Виктора в вице-короле лорде Рединге (судье и первом еврейском лорде-главном судье Англии до его назначения в Индию), чья либеральная политика, по его мнению, навязывалась нации, которая еще не была к ней готова, и министре финансов Рединга, сэре Бэзиле Блэкетте. Виктор оказался в неловком положении по отношению к националистической партии Конгресс, поскольку оба они утверждали, что иностранные интересы будут главными бенефициарами повышения стоимости рупии.

Зачастую более откровенными, чем записи Ассамблеи, являются письма, которые Виктор писал Ивонне Фицрой, бывшей актрисе и медсестре, приехавшей в Индию в 1920 году в качестве личного секретаря жены лорда Рединга, и в которых он излагал свои мысли об Индии и выборе, стоящем перед ней. Дружба Виктора с ней была необычайно близкой - он подписывал все свои письма к ней как "папа" - и когда она вернулась в Англию в 1926 году, он предоставил ей в пользование Вест-Грин-Хаус в Хэмпшире, величественное поместье, которое он приобрел, но редко посещал, и где она жила до своей смерти в 1971 году. Письма состояли из политических и экономических наблюдений, а не откровенных романтических заявлений, и неизвестно, был ли у них роман; как мы увидим, Виктор наслаждался обществом красивых, гламурных женщин, похоже, только из-за их красоты и гламура. В письме 1923 года он рассказал ей о своих первых дебатах на Ассамблее в Дели, признавшись, что ничего не знает об искусстве дебатов, никогда не ступая в Палату общин, но все равно содрогнулся от неубедительного выступления Блэкетта. Его письмо изобиловало подробностями о работе Ассамблеи, настолько, что ему стало жалко, что она его читает:

Бедный ты. Как я могу доставлять тебе свои стоны. А с учетом того, что на улице льет дождь и я пробую новый портативный "Ремингтон", какой у тебя шанс? Возможно, именно поэтому ты получишь две партии чулок. Ты их заслужила.

Ваш

Папа

Его критические замечания в адрес правительства касались вопросов, непосредственно связанных с торговлей и финансами: например, акциз на соль или правовой статус Банка Альянса, а также его bête noir - стоимость рупии. Он сказал Ивонне, что предложенная ревальвация принесет выгоду его семье, но будет противоречить национальным интересам Индии, поэтому он решительно выступает против нее. Он не согласился с ее мнением, что слишком много воевал с вице-королем, и утверждал, что в основном воевал с министерством финансов. Его критические замечания не всегда находили отклик в СМИ и в Ассамблее. В письме, написанном в газету The Times of India, утверждается, что сэр Виктор и другие члены его лоббистской группы, Индийской валютной лиги, просто действовали от имени владельцев мельниц. В письме высмеивается так называемая симпатия Виктора к индийским сельхозпроизводителям и утверждается, что эти "хлопковые магнаты в прошлом делали все, что было в их силах, чтобы вырвать у бедных сельхозпроизводителей как можно больше денег". Та же газета раскритиковала "жалкий вид сэра Виктора Сассуна в Палате представителей.... Он настоял на том, чтобы занять свое место в серой шляпе" - театральный жест, призванный подчеркнуть "нелепую неопределенность Ассамблеи".

Виктор вышел из Ассамблеи в конце 1923 года, но вернулся на второй трехлетний срок после того, как лорд Рединг покинул Индию в 1926 году. Он не доверял движению Свадеши, которое верило в самоуправление Индии и призывало покупать товары индийского производства, а не британский импорт, а также сомневался в Махатме Ганди и его тактике. Несмотря на то, что забастовки на его фабриках раздражали его и делали нетерпеливым, он был склонен слишком упрощать причины недомогания Индии. Он был убежден, что все проблемы исходят от коммунизма, который практически захватил профсоюзное движение в Бомбее благодаря помощи из-за рубежа, а его противники живут в страхе перед собственной жизнью.

В отличие от компании David Sassoon & Co., которая постепенно уходила из Индии, деятельность E. D. Sassoon в период с 1914 по 1924 год характеризовалась значительным увеличением не только количества ткацких станков, но и инвестиций в оборудование и фабрики. После этого начались проблемы. На собрании акционеров фабрики E. D. Sassoon было принято решение о сокращении капитала и прав держателей обыкновенных акций. Крики "Позор, позор!" сопровождали выход из зала собрания некоторых акционеров, недовольных тем, как руководство управляет компанией. Один из индийских акционеров сказал Виктору: "Сассуны были раджами Индостана, и люди им доверяли", но он утверждал, что схема председателя совета директоров была просто защитой тех, кто имел привилегированные акции - семьи Сассун. Поскольку конкуренция росла как в Индии, так и за рубежом (в основном в Японии), Виктор неоднократно бил тревогу в Ассамблее. В конце 1927 года он предвидел войну за демпинг между Индией и Китаем; он утверждал, что власти Индии относятся к мельничной промышленности с пренебрежением и серьезно рискуют, поступая таким образом. Он сравнивал отрасль с "раненым, лежащим на дороге" и предупреждал, что если не защитить условия, то отрасль сильно пострадает.

Еще одной серьезной проблемой не только для хлопковой промышленности, но и для всей индийской экономики стал рост коммунальных беспорядков в период с 1924 по 1930 год. Многие из них были вызваны межрелигиозными инцидентами между мусульманами и индуистами и быстро распространились по значительной части страны, нарушив работу предприятий. Индусско-мусульманские беспорядки усилились с начала 1890-х годов, чему способствовало распространение телеграфа и газет по всей Индии, разносивших новости о беспорядках, которые, в свою очередь, провоцировали новые акты мести. Всякий раз, когда вспыхивала межобщинная напряженность, зачастую связанная с религиозными праздниками мусульман или индусов, британцы оказывались в безнадежной ситуации, пытаясь установить мир и сосуществование между двумя доминирующими религиозными группами.

В то время как хлопковая промышленность испытывала трудности, опиумный бизнес находился в своей завершающей стадии. Записка, направленная Э. Д. Сассуну в 1924 году из брокерской фирмы Samuel, Samuel & Co. (еще одна торговая группа, основанная в 1878 году и зарегистрированная в 1907 году), весьма поучительна. К офису Сэмюэла в южной Маньчжурии обратилось правительство Квантуна, управляющее территорией, переданной в аренду и контролируемой Японией, с просьбой поставлять им индийский опиум, а Сэмюэл, в свою очередь, спросил Э. Д. Сассуна, могут ли они его поставлять, "предположительно по той же схеме, что и персидский опиум, поставляемый вами в наш тайбэйский офис". Опиум был основой бизнеса Сэмюэла на Тайване и, в меньшей степени, в южной Маньчжурии. К сожалению, ответа на этот запрос нет, но очень сомнительно, что Э. Д. Сассун в то время имел какой-либо доступ к индийскому опиуму, если только у него не было каких-то непроданных запасов.

Несмотря на все эти экономические и политические проблемы, Виктор, настоящий bon vivant, умел наслаждаться роскошью и предаваться своим увлечениям. Его любовь к скачкам не знала границ. После смерти отца он купил десятки лошадей у индийского хлопкового магната, чей бизнес стал жертвой экономического спада, и построил для их тренировки частный ипподром в Пуне стоимостью более 110 000 фунтов стерлингов. В то время, когда фабрики с трудом платили своим работникам, больницы накапливали долги, а школы закрывались из-за нехватки средств, это было неоправданной экстравагантностью, которую газета The Times of India назвала "абсурдной и достойной сожаления". Однако его это не остановило, и скачки проводились там каждую среду и субботу. Всякий раз, когда он был в городе, он приезжал на трассу из своего бунгало в Пуне, названного Евой, на большом желтом автомобиле с индивидуальным номерным знаком "EVE1". Однако главный приз был в Англии, и он шутил, что "есть только одна гонка, превосходящая евреев, и это Дерби". Он был близок к этому в 1927 году, когда его обошел его друг Фрэнк Керзон, и в дальнейшем выигрывал его четыре раза. Как и его предшественники, расходы на досуг он уравновешивал филантропией, и в том же году, когда он построил ипподром, он создал фонд в шестьсот тысяч рупий (примерно половина стоимости его поблажек) для распределения среди местных благотворительных организаций в Индии.

Виктор регулярно устраивал ужины у себя дома и тщательно продумывал план рассадки гостей. Пример одного плана ужина 1927 года.

Личные дневники Виктора свидетельствуют о суматошном сочетании деловых и политических обязанностей, которые еще больше осложнялись длительными путешествиями. Он совершал как минимум один роскошный круиз в год и заранее, как и другие пассажиры первого класса, получал от лайнера буклет с подробным описанием маршрута и именами своих коллег-пассажиров. Он обязательно отмечал тех, кого уже знал, и тех, с кем хотел бы познакомиться. Это было неустанное светское существование, но у него хватало аппетита и выносливости, и его дневники заполнены потоком обедов и ужинов, не прекращающихся неделями, как по делам, так и для удовольствия. В своем выступлении на тему "Измы" он утверждал, что люди в подавляющем большинстве пассивно воспринимают идеи и мнения, основанные на прочитанном или услышанном, а не на собственных способностях разума. Он утверждал, что его поколение, в отличие от всех предыдущих, потеряло время на размышления и что эта пандемия гиперактивности является "формой психического расстройства, которое, вероятно, приведет к полной атрофии ума, если его не остановить".

Когда Виктор был дома, его время уходило на организацию и проведение ужинов. Из его дневников мы можем видеть, с какой тщательностью он планировал их, выбирая и расставляя гостей так, чтобы получить максимальную отдачу. На одном из ужинов, состоявшемся в его доме в сентябре 1927 года, присутствовали губернатор Пенджаба и офицеры из числа военных, политиков и бизнесменов, а также друзья из британского контингента в Индии, хотя среди них не было багдадских евреев. Для другого мероприятия, состоявшегося в декабре 1929 года, была напечатана инструкционная карточка с кратким описанием каждого гостя и взглядом на светскую жизнь индийской элиты: "Сэр Кортни Террелл, главный судья Бихара, авторитет в области патентного права, который проявлял большой интерес к движению бойскаутов и Олимпийской ассоциации".

К концу десятилетия Виктор все меньше времени проводил в Индии. Он приезжал в Шанхай на два месяца каждый год и стал рассматривать этот город как место сосредоточения своих деловых и социальных амбиций, в то время как его все больше мучила негибкость индийской налоговой системы и бремя, которое она на него возлагала - особенно обязанность платить подоходный налог, пока рассматривались апелляции. Его значение для казначейства было настолько велико, что, когда распространились слухи о том, что он собирается покинуть Индию, Центральный совет по доходам направил в 1929 году служебную записку комиссару по подоходному налогу в Бомбее, в которой сообщал, что подозревает Виктора в переводе своих денег за границу и ведении бизнеса в Индии с помощью займов, и предложил расследовать это.

В своей заключительной речи в Законодательном собрании он говорил о нерациональности налогового режима, тяжести государственной бюрократии и угрозе, которую представляют для Индии коммунисты. Он считал, что правительство не делает достаточно для облегчения бремени, лежащего на бизнесменах , и полагал: "Значительные элементы в Законодательном собрании слишком заняты извлечением мимолетных политических выгод, чтобы заниматься серьезными экономическими интересами страны". Он упрекнул правительство в том, что оно не поддерживает промышленность в целом и мельничную отрасль в частности.

Крах на Уолл-стрит в 1929 году и последовавшая за ним экономическая депрессия оказали серьезное влияние на Индию, сократив как ее экспорт, так и импорт и затронув, в частности, ее сельскохозяйственный сектор и внутреннюю торговлю. В результате к концу десятилетия ряд фабрик E. D. Sassoon сообщили о больших убытках и истощении своих запасов. Их положение усугублял бойкот, возглавляемый партией Конгресса. Виктор утверждал, что он "несомненно, основан на расовой принадлежности; никакое другое объяснение не может объяснить тот факт, что фабрики, управляемые иностранцами, бойкотировались с самого начала" и освобождались от ответственности только в том случае, если они обязывались улучшить условия труда и воздерживаться от импорта иностранных товаров, тогда как индийские фабрики не должны были делать ни того, ни другого. Трудовые отношения в Бомбее оставались напряженными; в результате давления профсоюзов Комиссия по труду рекомендовала ввести пятидесятичетырехчасовую неделю, в то время как профсоюзы добивались сорока восьми часов, а Виктор, вместе с несколькими другими промышленниками, - шестидесяти. Он считал, что Бомбей, похоже, "движется к экономическому самоубийству, которое может привести только к снижению уровня жизни до уровня, существующего в других частях Индии".

В июле 1931 года Виктор объявил, что через несколько месяцев он покинет Бомбей и отправится в Шанхай, который отныне станет его главной коммерческой базой. Он утверждал, что чувствует себя комфортно, покидая Индию, учитывая, что текстильные фабрики, основной бизнес, оставленный им, имеют собственное руководство, но, скорее всего, это было сделано для пиара, поскольку он был убежден, что Индия не может предложить ему или его бизнесу жизнеспособность Китая. Он считал, что Китай относительно стабилен после гражданских войн и беспорядков, и что китайские банки были готовы участвовать в совместных проектах по развитию Шанхая. Он признал, что мельницы его семьи, как и другие предприятия в Бомбее, не могли конкурировать с индийскими фирмами, у которых накладные расходы были гораздо ниже. В одном из интервью он признался, что решение было принято в первую очередь потому, что "перспективы иностранца в Индии не казались радужными". Он предвидел серьезные проблемы, связанные с движением Свадеши, и, как и многие британские политики, осознал "несостоятельность их давнего предположения о том, что самоуправление Индии будет отодвинуто в неопределенное будущее". Он сравнивал ситуацию с Китаем, который, по его мнению, приветствовал помощь иностранного капитала и предложения по развитию, несмотря на свое унижение от рук англичан и других стран в связи с неравноправными договорами. Помимо мельниц, Виктор решил оставить в неприкосновенности свое ипподромное хозяйство, пока не найдется желающий взять его на себя, поскольку не хотел создавать неудобства для большого числа людей, занятых в ипподромном бизнесе.

Это объявление стало международным событием, о котором сообщили СМИ всего мира, от China Mail до The Irish Times, и вызвало определенную тревогу среди банковского истеблишмента Индии, что заставило британских политиков произнести успокаивающие слова о том, что Виктор не разрывает все связи с Индией, а просто избегает новых обязательств. Этот тон был повторен Виктором незадолго до его отъезда в октябре того же года, когда он сказал газете The Times of India: "Если удастся избежать политических беспорядков, мои взгляды на положение Индии не будут пессимистичными", и призвал всех в Индии "вкладывать средства в усилия, чтобы избежать общинной напряженности и достичь компромисса между различными общинами".

ШАНГХАЙ

Семья Сассун в той или иной форме присутствовала в Шанхае с 1840-х годов. После того как Элиас отделился, обе фирмы расширили свое присутствие и деятельность в городе, а поскольку другие евреи-багдади стекались в Китай в поисках своего состояния, Шанхай стал оживленным торговым узлом для опиума, шелка и чая. Еврейская община Багдади в Шанхае была небольшой - в 1895 году в городе было зарегистрировано 175 человек с коммерческими лицензиями, - но тесно сплоченной, связанной браком, бизнесом или и тем, и другим, и их влияние было гораздо большим, чем можно было предположить по их количеству. В большинстве своем они были лояльными британскими подданными, и молитва за королевскую семью стала неотъемлемой частью субботних служб. Община последовательно и твердо поддерживала Великобританию и ее политику по всему миру. Не все были зажиточными, и в общине существовало четкое социальное разделение между теми, кто жил в Международном поселении и Французской концессии, и представителями низшего среднего класса в китайских кварталах. Многие ведущие семьи владели впечатляющими домами с большими садами, например Кадори с их дворцовым особняком Марбл-Холл, а богатые Багдади были известны своими пышными развлечениями. Англизация общества началась с обеспечения основательного английского образования для своих отпрысков (как мальчиков, так и девочек) и отождествления их со всем британским.

В отличие от Индии, багдадская еврейская община не была склонна смешиваться с местными жителями. Если в Бомбее они, как правило, изучали хинди, то в Шанхае лишь немногие овладели мандарином, основным языком города в то время. Виктор, поздно приехавший в Шанхай, держался на расстоянии от багдадской общины; он все больше отдалялся от религиозной обрядности, которая была характерна для его воспитания и раннего детства. Он по-прежнему участвовал в главных еврейских праздниках - в Лондоне на Йом Кипур в 1938 году он посещал службы в либеральной синагоге в Сент-Джонс-Вуд, хотя его дневник свидетельствует о довольно расслабленном отношении к посту, упоминает "обед с А." и , и вполне вероятно, что "расхлябанность его религиозного поведения могла в какой-то степени повлиять на его отношения с багдадскими еврейскими общинами в Юго-Восточной Азии". Тем не менее, некоторые из его ближайших друзей в Шанхае, такие как Эллис Хаим и семья Кадури, были багдадскими евреями, но он никогда не был лидером общины в Китае, как его прадед в Бомбее.

E. Д. Сассун тоже терял свой ярко выраженный багдадский колорит. В письме 1931 года от жены багдадского служащего в Шанхае к леди Эзре, дочери Флоры и Сулеймана, содержится просьба попросить Виктора дать ее мужу второй шанс после его увольнения и скорбь по поводу отдаления председателя: "Леди Эзра, здешние евреи не имеют никакого влияния на сэра Виктора Сассуна". В бизнесе все чаще появлялись посторонние люди или родственники, вышедшие замуж не по вере. Такие союзы могли пополнить ряды фирмы - Вайолет, кузина Виктора, вышла замуж за капитана Дерека Баррингтона Фицджеральда, офицера из старинной ирландской семьи, который был тяжело ранен во время войны и стал одним из самых доверенных лейтенантов Виктора и старшим директором офиса фирмы в Лондоне, - но они также сигнализировали об изменении ее характера.

После редкой встречи в 1937 году с некоторыми лидерами общины багдади в Бомбее по поводу возможностей работы в компании Виктор напомнил им, что главным критерием при приеме на работу является не религия, а заслуги - "Если любой еврей был эффективен, ему давали работу" - и что его фирма "не является благотворительным учреждением для его единоверцев". Связь между фирмой и верой ее руководства, а также между ее руководителями и их верой постепенно ослабевала на протяжении всего двадцатого века. Якоб отказался от практики закрывать бизнес по субботам, а переезд из Индии в Шанхай, где еврейская община была меньше, а связи семьи с ней - менее прочными, только ускорил этот процесс.

По крайней мере, поначалу очень публичный крестовый поход Виктора против налоговой системы Индии и то, как он тщательно ограничивал время, проведенное в Британии, чтобы избежать ответственности там, сделали его интеграцию в шанхайское общество несколько нестабильной. Тайпаны (главы деловых кругов) Гонконга и Шанхая неизменно считали, что "Британская империя работает как клуб и что несправедливо пользоваться всеми привилегиями, не платя членских взносов", а именно налогов, и они не очень-то жаловали его уклонение от них. Предрассудки тоже сыграли свою роль. Пусть Виктор и не чувствовал себя связанным с Багдадом так, как его предшественники, но это не мешало ему относиться к окружающим с предубеждением. Когда на одной из вечеринок женщина поинтересовалась, как лучше добраться до дома, и он начал ей отвечать, ее подруга перебила: "А разве вы не ездите на верблюде?".

Однако игнорировать его было нельзя. По одной из оценок, стоимость активов, которые он перевел из Индии в Китай, составляет 28 миллионов долларов, или, по крайней мере, полмиллиарда долларов сегодня. Несмотря на проблемы Китая, Шанхай процветал: Виктор заметил стремительный взлет компании Hardoon и пришел к выводу, что инвестиции в кирпичи и раствор приносят значительную прибыль, поэтому развитие недвижимости стало для Виктора первоочередной задачей и хранилищем большей части этих 28 миллионов долларов. Он стал пионером высотных зданий, привлекая архитекторов и инженеров с Манхэттена и создавая новое предприятие под названием Cathay Land Company для строительства одних из первых небоскребов на Дальнем Востоке. Завершение строительства нового дома Сассуна, позже известного как Cathay Building, вызвало большой ажиотаж в Шанхае. Это было первое в городе одиннадцатиэтажное здание, построенное с использованием самых передовых строительных технологий того времени, на Бунде - главной улице Шанхая. Первый и второй этажи занимали офисы, которые сдавались в аренду, в основном медицинским и юридическим фирмам, а на третьем разместились компании E. D. Sassoon и Arnhold & Co. Верхняя часть здания, увенчанная медной пирамидой высотой 240 футов, использовалась как отель, задуманный как "Claridge's of the East", с этажом для частных обедов и банкетным залом. Верхний этаж стал пентхаусом Виктора (сегодня здание работает как Fairmont Peace Hotel, а пентхаус превратился в "Президентский люкс Сассуна"). Из своей спальни Виктор мог наслаждаться панорамным видом на гавань и город. Здание было спроектировано Джорджем Леопольдом "Тагом" Уилсоном из компании Palmer and Turner, где воплотилось его идеальное сочетание "пропорций, массы и формы с простым внутренним убранством, цветом и освещением".

Дом Сассуна, впоследствии отель Cathay, на стадии строительства в 1920-х годах.

Здание было открыто в августе 1929 года под громкие аплодисменты, и его назвали "зданием номер один на Дальнем Востоке". Его вульгарная пирамида и обелиск - детали, характерные для модернистского и ар-деко дизайна 1920-х годов, - а также огромные масштабы быстро сделали его достопримечательностью. С воздуха пассажиры могли видеть буквы V и S, выгравированные на его боках, поскольку Виктор был "первым человеком в истории, который выгравировал свои инициалы на целом городе". До Второй китайско-японской войны 1937 года в этом здании располагалась штаб-квартира Э. Д. Сассуна, но для Виктора и его окружения оно было прежде всего местом проведения экстравагантных вечеринок, музыки и танцев, характерных для Шанхая того бурного десятилетия. Отель был известен как самое шикарное кабаре в городе, где ведущие импресарио, привезенные из Европы, вели ночные шоу, и славился одним из своих баров, "Лошадь и гончие". Рядом с отелем Cathay располагалась аркада Sassoon Arcade, где находились эксклюзивные антикварные и одежные магазины, а также популярная чайная лавка. Однако ориентироваться в различных культурных и расовых предрассудках Шанхая того времени было непросто: один туалет на первом этаже Cathay был обозначен как "Джентльмены", а другой - как "Китайцы", что сразу же вызвало бурю негодования, которая утихла только после того, как таблички были заменены.

Билет в первый специально построенный ночной клуб Шанхая "Ciro's", открытый Виктором в 1936 году.

Вскоре Виктор заложил фундамент еще одного отеля, Metropole, на этот раз с шестнадцатью этажами, двумястами номерами и двумястами ванными комнатами. Следующим его проектом стали жилые многоквартирные дома, "чтобы избавить тайпанов от необходимости содержать большие особняки с многочисленным персоналом". Одним из таких зданий стал Hamilton House, превратившийся в апарт-отель. К середине 1930-х годов журнал Fortune назвал его "риелтором № 1 в Шанхае", а поскольку стоимость земли на Бунде с 1927 по 1935 год выросла более чем в три раза, он значительно разбогател. К 1937 году он владел более чем тридцатью компаниями в Шанхае и построил шесть из двадцати восьми зданий, высота которых превышала десять этажей.

Согласно архивам компании, общая стоимость двадцати двух участков, включая участок на Бунде, на которых она владела собственностью, к началу 1933 года составляла 2,65 миллиона таэлей, что примерно равно 1 миллиону долларов, или 55 миллионам долларов сегодня. Возможно, это сильно заниженная оценка. По одной из последних китайских оценок, портфель фирмы в 1921 году составлял 13,3 млн таэлей, 11,2 млн долларов тогда и более 220 млн долларов сегодня. Если эта оценка верна, то, учитывая стремительный рост цен на недвижимость в течение десятилетия, к 1937 году имущество Э. Д. Сассуна могло стоить по сегодняшним ценам почти 2 миллиарда долларов. (Моя собственная оценка более консервативна, но тем не менее цифра поражает: около 1,2-1,5 миллиарда долларов сегодня). Общая стратегия заключалась в создании вертикально интегрированной империи недвижимости и услуг в городе, контролирующей все - от поставщиков материалов, из которых строились здания фирмы, до сети предприятий, необходимых для их работы. В Шанхае часто шутили, что на трамвае Sassoon можно доехать до борделя, расположенного в здании Sassoon, а затем выпить пива, сделанного на пивоварне Sassoon. Виктор действительно приобрел доли в пивоварне, в прачечных, обслуживавших его отели, и в транспортных компаниях, которыми пользовались его служащие. Несмотря на такую высокую оценку, компания Sassoon отказалась повысить зарплату своим работникам, что вызвало разочарование и гнев среди китайских рабочих, которых представлял их профсоюз.

В Шанхае Виктору помогал его двоюродный брат Люсьен Овадия. Как и мать Виктора, он родился в Египте и получил образование во Франции. В начале 1920-х годов он поступил на работу к Э. Д. Сассуну в Манчестер, но ему стало скучно, и он ушел работать в бельгийский банк в Лондоне, где познакомился с международными финансами. Когда мировые валютные рынки вступили в период крайней нестабильности, он стал ведущим экспертом по биржам. Его привлекли к управлению финансовой стороной фирмы, и хотя Виктор время от времени пытался вмешаться, когда что-то привлекало его внимание, Овадия фактически взял на себя управление финансовыми операциями фирмы и смог отклонить любые сомнительные проекты, настаивая на том, чтобы решения принимались на основе цифр, а не эмоций. Овадия присоединился к своему кузену в подходящий момент в начале 1930-х годов, когда фирма стала уделять первостепенное внимание банковским и нефтяным предприятиям, а также недвижимости. Виктор был убежден, что дни значительных прибылей, получаемых за счет производства текстиля, прошли, особенно когда он увидел, как его конкурент, David Sassoon & Co., сворачивает свой текстильный бизнес, закрыв филиал в Манчестере и объявив, что другие филиалы в Шанхае, Калькутте и Карачи прекращают торговлю текстилем. Фабрики Э. Д. Сассуна продолжали работать, но новые инвестиции не делались, хотя во время Второй мировой войны они процветали, поскольку спрос на них резко возрос.

В то время как David Sassoon & Co. занимала свое место в совете директоров Гонконгской и Шанхайской банковской корпорации, Э. Д. Сассун в начале 1920-х годов ушел, чтобы создать свой собственный банк. Фирма открылась в Лондоне и начала работу в нескольких филиалах, в первую очередь в Гонконге, но ее активы, около 7,5 миллиона фунтов стерлингов, или примерно полмиллиарда фунтов стерлингов сегодня, были меньше активов существующих коммерческих банков. Даже там, где банк специализировался - например, на операциях с недвижимостью на Дальнем Востоке, - он составлял лишь скромную конкуренцию существующим банкам, не в последнюю очередь Гонконгской и Шанхайской банковской корпорации. Изучение банковских архивов Э. Д. Сассуна показывает, что их бизнес в Шанхае был связан в основном с другими региональными банками среднего размера (как кредитными, так и дебетовыми), а затем с некоторыми частными лицами (в основном багдадцами) или компаниями. Были и заметные достижения: например, предоставление кредита Комиссии по реке Хуай в размере 238 000 фунтов стерлингов на строительство регулятора потока воды, приобретение контрольного пакета акций нефтяных месторождений Йенангьяунг, а также значительной доли в British Burmah Petroleum Company, которая разрабатывала эти месторождения, основываясь на результатах первоначального геологического бурения, показавшего высокий потенциал нефти.

Из-за нестабильности валютных курсов Овадия сократил небанковский бизнес фирмы в рупиях и талях и стал покупать стерлинги и доллары. Согласно китайскому исследованию, инвестиции группы Сассунов в фунтах стерлингов в период 1936-1940 годов составляли около 700 000 фунтов стерлингов. Авторы исследования, написавшие о Сассунах, утверждают, что до внезапного нападения Японии на Перл-Харбор в декабре 1941 года Э. Д. Сассун успел перевести из Китая более 7 миллионов долларов (примерно 130 миллионов долларов сегодня).

Курсы валют по-прежнему были одним из предметов заботы Виктора. Он полностью погрузился в валютные дебаты в Китае, и, поскольку его мнение имело такой вес на финансовых рынках, оно продолжало широко освещаться в СМИ. Он поддерживал политику Китая по снижению обменного курса, так как это сделало бы его экспорт более конкурентоспособным за счет Японии. Хотя Китай по-прежнему придерживался серебряного стандарта, который привязывал его валюту к цене серебра, его валюта ослабла, поскольку международные трейдеры беспокоились о политической ситуации в регионе. В качестве "паллиативного решения" Виктор предложил Китаю получить стерлинговый заем от Великобритании, но китайские власти и СМИ раскритиковали этот план, сославшись на то, что он будет выгоден британской торговле. Он также выступал за выпуск "шанхайских фунтов", привязанных к стоимости стерлинга, чтобы облегчить тяжелую финансовую ситуацию в Китае и особенно в Шанхае. Он продолжал поддерживать политику в отношении серебра и возлагал вину за кризис на Соединенные Штаты, поскольку их программа закупок серебра вызвала рост цен и серьезный отток этого товара из Китая, что привело к катастрофическим последствиям для страны и ее главного торгового центра - Шанхая. Закон о закупке серебра в США от 1934 года был призван оживить серебродобывающую промышленность на Среднем Западе, но в результате Китай оказался ввергнут в экономическую депрессию.

Виктор считал себя глобалистом, давая политические и экономические советы по поводу и для каждой страны, в которой он имел опыт или интерес. Он предлагал Соединенным Штатам покупать индийское серебро и предсказывал, что рецессия в Китае приведет к войне на Дальнем Востоке, хотя и не так скоро, как предполагали некоторые.

Это был образ жизни, как и все остальное: обеды с политиками, бизнесменами, журналистами и кинозвездами, приезжающими в Шанхай, и, прежде всего, постоянные путешествия. Его дневники рассказывают о различных поездках по Соединенным Штатам, о ежегодном путешествии в Лондон и Европу, а также об экспедициях по филиалам его фирмы. В 1930 году он отправился из Гонконга в Кобе, Йокогаму, а затем в Ванкувер; в 1931 году он провел много недель, путешествуя по Европе; в 1932 году он посетил Японию, а затем отплыл в США; в 1934 году он посетил Каир и Порт-Саид. Во время плавания в Соединенные Штаты с ним произошел, по его мнению, юмористический инцидент. Когда пароход стоял на якоре по пути в Гонолулу, на его борт поднялась сотрудница таможни, которая, обыскав его каюту, обнаружила в багажнике пиво и вина. Офицер конфисковала алкоголь и поместила Виктора под арест. "Это было очень забавно, - прокомментировал он журналистам, - мне было ужасно стыдно, ведь я даже не подозревал, что нарушаю какие-то ваши старые добрые законы Соединенных Штатов". Он заплатил штраф в размере 150 долларов и получил разрешение вернуться на корабль. Виктор был непревзойденным бизнесменом, умело сочетавшим бизнес и удовольствия практически во всех своих интересах. К концу 1930-х годов он объехал большинство континентов, десятки раз пересек Атлантику и посетил почти все крупные европейские города по самым разным причинам - от осмотра достопримечательностей до привлечения европейских инженеров для помощи в индустриализации Китая, - и везде его принимали в самых высоких кругах. Виктор любил роскошную жизнь ; в 1934 году он построил загородный дом за пределами Шанхая под названием "Сад Рубикон". Его спроектировали архитекторы господа Палмер и Тернер, которые не только свободно распоряжались строительством, но и превратили участок в "один из самых красивых садов в Шанхае". Воспользовавшись ручьем, протекавшим через участок, они создали искусственное озеро. Дом был спроектирован в стиле старого английского коттеджа, с грубой древесиной и просторной гостиной с большим камином.

Другой большой страстью Виктора была фотография, которая в 1930-е годы получила еще большее развитие и стала еще одной навязчивой идеей. Дома или в путешествиях Виктора редко можно было увидеть без камеры, висящей на шее, или в компании одной из многих женщин, с которыми он встречался. Ходили слухи, что его увлечение фотографией было тактикой: всякий раз, когда его внимание привлекала красивая женщина, он предлагал сфотографировать ее и просил ее адрес, чтобы отправить снимок ей. В его личных бумагах в Южном методистском университете (SMU) хранятся тысячи таких фотографий, многие из них - портреты женщин, с которыми он случайно познакомился, а некоторые - в купальных костюмах, в скудной одежде или полностью обнаженные. Одна светская львица, знавшая его в то время, вспоминала, что "женщины были заинтригованы" им "отчасти из-за его богатства, отчасти потому, что он - загадка, вызывающая их любопытство". Она рассказала о своем восторге, когда Виктор подарил ей две дюжины пар французских чулок, и о своем разочаровании, когда она узнала, что это было обычное предложение, которое он делал любой понравившейся ему женщине. Тем, в кого он был влюблен или чье общество ему нравилось, например писательнице Эмили Ханн, подарки могли быть впечатляющими - в ее случае это был новенький Chevrolet coupé синего цвета. Хан была журналисткой, которая сблизилась с китайскими политиками и Виктором еще до Второй мировой войны. Она опубликовала свои мемуары под названием "Китай для меня" в 1944 году и рассказала, что отдала рукопись Виктору, чтобы он ее прокомментировал, и была шокирована, когда он резко написал о нескольких главах: "Это скучно". После некоторой переработки все закончилось благополучно: она почувствовала, что он оказал ей "огромную услугу". Виктор добросовестно вырезал рецензию на ее книгу и вклеил ее в свой дневник.

Он не был романтиком по натуре и в своих дневниках или письмах мог холодно оценивать свои встречи с женщинами, которых фотографировал. В одном из писем Джулии, итальянской принцессе, о которой мы знаем только то, что в 1936 году Виктор попросил свой лондонский офис оформить ипотеку на ее дом во Франции, он писал: "Я пытался сделать несколько снимков Анджелы, но боюсь, что она не очень хорошая тема, то же самое можно сказать о Хелен Макбейн, но Марджори Бит, с другой стороны, снимает очень хорошо". Прилагая к письму обнаженную натуру, он был еще более откровенен: "На этих фотографиях модель выглядит гораздо лучше, чем в реальной жизни".

Пример вырезки из прессы, 22 апреля 1942 года, вставленной в дневник Виктора. Он добавил все статьи о себе.

Эти фотографии перемежаются в его дневнике с вырезками из газет, меню ужинов, которые он посещал, и манифестами круизов, которыми он наслаждался. Во время одной из поездок в Европу он вырезал газетную статью, в которой утверждалось (ошибочно), что Сассуны были родом из Толедо в Испании и что один из них был кабалистом в Венеции. Каждый раз, когда в газетах появлялись новости о нем или карикатуры, изображающие его фотографирующим красивую женщину, он обязательно добавлял их в свой дневник. Каждый раз, когда в газете публиковались имена гостей, присутствовавших на вечеринке или торжественном мероприятии, и упоминалось его имя, вырезка прикреплялась к записи за этот день.

Каждый год 1 января он писал рецепт коктейля года (скорее ретроспективный выбор, чем перспективное решение). Один из них, "Зеленая шляпа", состоит из 2∕9 джина, 2∕9 Cointreau, 2∕9 французского вермута, 2∕9 крема де менте и 1∕9 лимона; другой, под названием "Барбара", из ½ водки и ½ сметаны с добавлением крема де какао. Если пролистать несколько страниц назад, можно обнаружить список его рождественских подарков и денежных премий от 5 до 1 000 фунтов стерлингов для всех - от "подружек", попавших в платежную ведомость, до штатных сотрудников. Его банковские расходы подчеркивают большие суммы, которые он тратил на отели и развлечения.

Другие записи свидетельствуют о его аппетитах и моде тех межвоенных лет, а в дневниках содержатся рецепты любимых им блюд, таких как форель с карри и апельсиновый блинчик. Его знаменитое, очень острое "сассун карри" сегодня можно найти в нескольких ресторанах на Бунде, главном бульваре Шанхая, вместе с некоторыми из его коктейлей. Он сказал одному журналисту, что, будучи холостяком, всегда искал рецепты, которые можно было бы приготовить в спешке или которые можно было бы хранить, отсюда и его соус карри, который улучшается, если его хранить в холодильнике. Несмотря на любовь к хорошей еде, он следил за весом - его младший брат умер от ожирения в возрасте тридцати четырех лет, - и в его дневниках есть диеты и способы похудения. На его отношение к женщинам и жизни в целом очень сильно повлиял его инвалидность, и многие считают, что именно по этой причине он не женился до самого позднего возраста. Травма ноги и использование трости могли вызвать у него навязчивое чувство, что ему необходимо доказать, что он будет пользоваться популярностью у женщин. Учитывая его любовь к вечеринкам и музыке, его расстраивало, что танцевать, ездить верхом или плавать он мог только с болезненным усилием. Только в 1959 году, в возрасте семидесяти семи лет и за два года до смерти, он женился на своей американской сиделке в Нассау, Эвелин Барнс.

Шанхай начала 1930-х годов с его "небоскребами, неоновыми огнями, ночными клубами, джазовыми оркестрами, кинотеатрами с воздушным охлаждением и военными кораблями в гавани" подходил для этого искателя развлечений лучше, чем мрачный, деловой Бомбей. Виктор активно участвовал в культурной жизни, посещал концерты и устраивал торжественные ужины. Он устроил большую вечеринку в саду на двести человек в рамках празднования Международным театром искусств возвращения знаменитого китайского художника, который только что совершил турне по Советскому Союзу и Европе. Он также увлекся китайским искусством, особенно нефритом и слоновой костью, которые коллекционировал. Позже, после отъезда из Китая, он в частном порядке издал три объемистых тома своих китайских изделий из слоновой кости с комментариями известного лондонского эксперта по слоновой кости Сиднея Эдварда Лукаса - трилогия, описанная в The Times Literary Supplement как "самая роскошная из книг, напечатанных в Великобритании со времен войны". Первый том был посвящен в основном буддийским фигурам, историческим и мифическим персонажам; второй - вазам, дощечкам и подставкам для рук; третий - горшкам, подносам и табакеркам. Согласно предисловию, Виктор собирал эти предметы, часто покупая их у маньчжурских семей, получивших их в подарок от императорского двора, с 1915 по 1927 год; к тому времени его коллекция оценивалась в 127 000 фунтов стерлингов, или 7,5 миллионов фунтов стерлингов сегодня. Некоторые из них хранятся в Музее Виктории и Альберта в Лондоне.

Однако самой большой его любовью были скачки. Эту любовь с ранних лет привил ему дядя, Дэвид Элиас (младший Элиас), известный как Нанки, который не интересовался бизнесом, но любил скачки и сам был хорошим наездником. У Нанки была репутация серийного бабника, печально известная даже в либеральном Шанхае. Когда он умер в возрасте семидесяти двух лет, Виктор путешествовал по Южной Америке и не смог присутствовать на похоронах. Похоже, что Нанки все же получил достойные проводы, ведь он оставил распоряжение похоронить его в "элегантном гробу из хрусталя и золота". В то же время, несмотря на свой плейбойский образ жизни, он последовал процедуре и оставил пожертвование еврейской общине Багдади.

Виктор на скачках, 1953 год. Он обожал скачки, и его лошади четыре раза выигрывали английское Дерби.

Виктор тоже поддерживал семейную традицию филантропии. Он внес крупную сумму на строительство национального медицинского колледжа в Шанхае, делал пожертвования для поощрения иностранных студентов к изучению китайского языка, а в 1935 году помог основать общежитие для женщин, бежавших из России и поселившихся в Шанхае. Как и у его предшественников, благотворительность часто была связана с властью и сильными мира сего. Виктор стал близким другом шурина Чан Кай-ши, лидера Националистической партии, который руководил чистками коммунистов в конце 1920-х годов и сумел объединить под своим контролем большую часть Китая. В 1935 году на приеме в отеле Cathay Hotel правительство националистов наградило Виктора Золотой медалью первого класса. Впоследствии близость Виктора к националистам наложит отпечаток на его суждения о событиях в Китае и росте коммунизма в регионе.

В Лондоне, , Флора приводила свои дела в порядок. В конце 1935 года она составила свое последнее завещание. Вероятно, по соображениям британского налогообложения, она подчеркнула свое багдадское происхождение и бомбейское воспитание: "Я по-прежнему владею и поддерживаю [в качестве] постоянного места жительства дом в Бомбее, в котором я жила с моим мужем при его жизни". Она назначила своего сына Дэвида единственным исполнителем завещания и перечислила следующие наследства: 2500 фунтов стерлингов своей дочери Рейчел; 5000 фунтов стерлингов своему зятю, сэру Дэвиду Эзре; 2500 фунтов стерлингов своей невестке Селине; каждому из внуков от ее сына по достижении тридцатилетнего возраста по 2500 фунтов стерлингов; каждому из трех братьев и сестер по 500 фунтов стерлингов; племянникам и племянницам по 100 фунтов стерлингов. Всем домашним работникам в Индии и Англии, проработавшим у нее шесть лет и более, она завещала шестимесячную зарплату. Своему сыну Дэвиду она оставила 2500 фунтов стерлингов для выполнения всех обязательств, возникших у нее до смерти, а также "все имущество, как недвижимое, так и личное, недвижимое или движимое, включая имущество, над которым я могу иметь общую власть".

Через два месяца, 14 января 1936 года, Флора умерла в Лондоне. В некрологе газета Hongkong Telegraph оплакивала "великого ученого, хозяйку и деловую женщину", отмечая ее "огромные познания в коммерции и делах мира". Главный раввин Англии восхвалял ее как "живой колодец Торы, благочестия, мудрости, доброты и благотворительности". Ее дом на Брутон-стрит называли "салоном" для ученых всех наций и связующим звеном между Лондоном и Индией. Она открывала свой дом для многих посетителей, и одиноких студентов в Лондоне всегда принимали там, а каждую субботу после обеда она открывала свой дом для всех желающих. О ней говорили, что она "ходит как королева, говорит как мудрец и развлекается как восточный владыка". Она была известна своими банкетами и приемами со знаменитыми восточными блюдами и настаивала на том, чтобы ее гости попробовали все из них. Она была матриархом во всех смыслах этого слова. " Ее величайшей радостью было устроить свадьбу между молодой парой, ловко собранной с дальних концов земли", когда в ее доме "звучали веселье и музыка еврейской свадьбы в восточном стиле, как будто это было в Багдаде или Рангуне".

Фотографии, на которых она запечатлена в последние три десятилетия своей жизни, подчеркивают ее роль и внешность гранд-дамы во всех смыслах. " Сереброволосая, импозантная, одетая с царственной элегантностью и всегда носящая знаменитое ожерелье из семи жемчужин, она была прекрасным собеседником, тактично задавая нужные вопросы, чему способствовала исключительная память. Необычность ее профессиональных достижений и талант руководителя бизнеса были признаны, к сожалению, слишком поздно для мужчин David Sassoon & Co., которые так не хотели принимать женщину на руководящую должность. В статье под названием "Женщины и их эмансипация" в журнале The Westminster Review с одобрением отмечались ее богатые способности в бизнесе: Она "в одиночку управляла крупным банковским бизнесом компании Sassoon & Co. в Бомбее в течение шести лет с большим успехом". Конечно, это было не банковское дело, но "Ревью" допустило обычную ошибку. После того как Флора оставила бизнес, ее роль в защите семейных ценностей и традиций была критически важной. Она держала вместе сначала бизнес, а затем семью, и без нее ни то, ни другое не было бы прежним.

ЯПОНСКОЕ ВТОРЖЕНИЕ

В Китае успехи националистов в подавлении своих врагов-коммунистов привлекли внимание иностранной державы. Объединенный Китай угрожал японскому контролю над Корейским полуостровом и железнодорожной зоной Южной Маньчжурии к северу от него. Политика Великобритании в отношении Китая, поскольку вопрос об опиуме больше не стоял на повестке дня, была благоприятной и поддерживалась британской общественностью. В 1931 году, в качестве прелюдии к последующим событиям, японские военные спровоцировали пограничный инцидент, обеспечив себе предлог для вторжения и оккупации Маньчжурии. Позже ей удалось расширить свое влияние за счет серии тайных сделок с Чан Кай Ши в 1934 году, которые, став достоянием гласности, дали коммунистам повод сплотить население против него. С этого момента экспансионистские амбиции Японии отодвинули на второй план прочные экономические отношения с Шанхаем. За годы своего существования Япония вложила в него более миллиарда иен и экспортировала в город самые разнообразные товары. В июле 1937 года небольшое столкновение между китайскими и японскими войсками недалеко от Пекина дало Японии видимое оправдание для нового, более масштабного вторжения. По мере распространения новостей в Шанхае вспыхнуло общественное возмущение и патриотический пыл. Был организован бойкот японских товаров, который к этому моменту был по сути символическим актом, а власти мобилизовали добровольцев по всему городу. К середине июля Пекин и Тяньсин оказались в руках японцев. Битва за Шанхай между Китаем и Японией началась 13 августа и продолжалась до конца ноября, став первым ключевым сражением между двумя крупными азиатскими державами. Пока иностранцы, находившиеся в городе, наблюдали за ходом сражения, весь мир осознал важность этой битвы, которую позже назовут "Сталинградом на Янцзы". Японцы ошибочно рассчитывали на быстрое сражение, но их потери достигли ста тысяч человек, а солдаты сражались от дома к дому.

14 августа 1937 года Шанхай, где проживало три с половиной миллиона человек, подвергся японской бомбардировке. Пятый по величине город мира оказался застигнут врасплох: Более двух тысяч человек погибли в результате событий, получивших название "Кровавая суббота", и город оказался отрезанным от внутренних районов. Несколько бомб попали в Международное поселение, вызвав кровавую бойню. Одна из них упала в "конце Нанкин-роуд", недалеко от дома Сассуна, и "мертвые и расчлененные тела усеяли улицу". Люсьен Овадия, правая рука Виктора, был отброшен взрывом в свой офис в Cathay Building, а прилегающая аркада Sassoon Arcade была разрушена. Овадия и высшее руководство отеля поспешили эвакуироваться с верхних этажей здания. Однако, несмотря на этот натиск, персоналу удалось открыть ресторан и бар на следующий день, а аркаду охраняли от мародерства до тех пор, пока ее магазины не были должным образом защищены. В условиях хаоса стоимость продуктов питания в городе резко возросла, а доверие инвесторов упало.

Виктор запечатлел своей камерой некоторые сцены японского вторжения в Шанхай в 1937 году.

Нападение предвещало конец золотых дней Шанхая. В конце августа шанхайское отделение компании E. D. Sassoon сообщило в свой лондонский офис, что ситуация стала спокойнее и бизнес частично возобновился. Иностранные банки вернулись к работе, но с начала военных действий британской собственности был нанесен ущерб на сумму более 6 миллионов фунтов стерлингов, и все понимали, что даже если конфликт будет немедленно прекращен, бизнес не вернется в нормальное русло в течение многих месяцев. К октябрю последствия беспорядков для шанхайской торговли стали очевидны: судоходство упало до менее чем 20 % от обычного уровня, большинство фабрик прекратили работу, а нехватка продовольствия привела к росту цен. Когда начались военные действия, Виктор уезжал на лето в Европу, но к этому времени уже вернулся. В начале 1938 года он писал из Шанхая одному из своих директоров в Лондоне: "Ситуация здесь кажется более серьезной и опасной, чем когда-либо, как с политической, так и с финансовой точки зрения", а несколько дней спустя на сайте он выразил опасения, что "японцы закроют всю внешнюю торговлю, поскольку в Китай будут поступать только японские товары". Через год после нападения существенного улучшения не произошло. Хотя ежедневные боевые действия утихли, сообщалось, что торговые артерии сузились, а общая стоимость британских инвестиций в городе уменьшилась. С другой стороны, дневники Виктора свидетельствуют о том, что городская элита в какой-то мере наслаждалась нормальной жизнью; вечеринки, ужины и поездки на съемки продолжались как обычно, по крайней мере до 1940 года.

Международное поселение и Французская концессия остались практически нетронутыми захватчиками. Эти анклавы были окружены сначала зоной военных действий, а затем жестокой оккупацией, поскольку японцы пытались навести порядок в китайском секторе. Японские военные назначили "экспертов" для работы с различными общинами Шанхая. Один из двух "еврейских экспертов" утверждал, что "Япония должна принять евреев в соответствии с национальным духом всеобщего братства", хотя это было продиктовано не столько альтруизмом, сколько антисемитским представлением о том, что Америка обязана евреям, и их щедрое обращение в Шанхае будет способствовать симпатиям к Японии в Вашингтоне. Японцы также упорно добивались большей доли в Шанхайском муниципальном совете, чтобы управлять местной администрацией. Они потребовали от совета гарантий того, что антияпонские и политические передачи из Международного поселения будут "прекращены". Еще до вторжения японцы, вынашивавшие имперские амбиции в отношении Китая с конца XIX века, настаивали на предоставлении им места в совете.

Будучи богатым бизнесменом с мировыми связями, Виктор точно соответствовал их представлению о еврее, и его считали фигурой, которую можно использовать для формирования мнения не только в еврейской общине Шанхая, но и в Британии и Америке. Виктор, в свою очередь, хотел получить помощь Японии, чтобы контролировать поток беженцев, прибывающих в Международное поселение. Миграция началась в 1933 году, когда Гитлер стал канцлером Германии. По мере того как преследования становились официальной политикой нацистской Германии, число ищущих убежища в других странах росло, достигнув пика после "Хрустальной ночи" в ноябре 1938 года, когда десятки тысяч еврейских домов и предприятий, школ и синагог были повреждены или разрушены. Количество евреев, бежавших из Германии и Австрии, заставило многие страны запретить им въезд, в результате чего Шанхай стал магнитом для еврейских беженцев, поскольку они могли приехать туда "без виз из-за своего уникального статуса города, находящегося под контролем иностранных держав". (На самом деле, японское вторжение и последовавший за ним хаос позволили значительному числу евреев беспрепятственно въехать в город). Многие из них были лишены своего имущества и надеялись, что Шанхай станет перевалочным пунктом для их новых домов в Австралии или Северной Америке. Тем временем состояние беженцев, прибывавших в Шанхай, продолжало ухудшаться. В период с ноября 1938 года по следующее лето в городе, который и без того страдал от экономического кризиса, оказалось около двадцати тысяч еврейских беженцев. Виктор стремился как облегчить участь беженцев, так и избежать перегрузки Шанхая. В 1938 году появились новости о том, что он приобрел десять тысяч квадратных миль земли в Бразилии, чтобы поселить там евреев из Германии и Австрии. Однако бразильское правительство поставило условие, что въезд будет разрешен только евреям с полезными навыками, и эта затея провалилась.

До конца 1940 года Виктор пытался выступать в качестве посредника между японцами и британцами, представляя интересы еврейской сефардской общины в ее отношениях с японскими властями. В мае 1939 года Виктор и его друг Эллис Хаим встретились с японскими "еврейскими экспертами", чтобы обсудить проблему беженцев, обострившуюся в связи с прибытием сотен тысяч китайцев, перемещенных из-за войны, разворачивающейся в стране. Они попросили японцев остановить иммиграцию, поскольку, по их мнению, город больше не сможет справиться с наплывом. Представители муниципального совета также призвали свои правительства "сделать все возможное, чтобы воспрепятствовать эмиграции в Шанхай малообеспеченных людей", но хотя страны по всему миру закрыли свои двери для европейского еврейства, в Шанхае они оставались открытыми еще некоторое время. То, что, несмотря на трудности, с которыми столкнулся Шанхай, тысячи евреев пережили военные годы в его среде и впоследствии эмигрировали в другие страны, было и остается заслугой города и китайского народа, который дал им убежище. Несмотря на то, что Виктор очень хотел, чтобы число новоприбывших уменьшилось, он стремился улучшить положение беженцев в городе, пожертвовав 150 000 долларов на их помощь. Он также разработал схему трудоустройства и помог нескольким евреям открыть свое дело. Он подсчитал, сколько стоит прокормить одного беженца в Шанхае - около десяти шиллингов в неделю, или 26 фунтов стерлингов в год, - и использовал эту цифру, как это делают благотворительные организации и сегодня, чтобы убедить других жертвователей помочь.

На протяжении всего времени Виктор сохранял верность Британии, но по мере того, как в Европе разгоралась война, а Япония все больше сближалась с Германией, шансы на то, что ему удастся сохранить теплые отношения с оккупантами, уменьшались. В начале войны Виктор объявил, что планирует пожертвовать 1 миллион фунтов стерлингов (сегодня это более 60 миллионов фунтов стерлингов) на военные нужды, но неизвестно, сделал ли он это и какова была сумма. Пропасть между ним и японской администрацией стала достоянием общественности, когда во время поездки в США в начале 1940 года он раскритиковал Японию и предсказал, что надвигающийся экономический коллапс заставит японцев повернуться лицом к своим военным. Япония начала ожесточенную атаку на Виктора, назвав его высказывания "серьезной клеветой не только на японскую армию, но и на японский народ", и его комментарии были немедленно осуждены еврейской общиной Шанхая. Даже Эллис Хаим присоединился к ним, выступив с критикой высказываний Виктора и выразив свою признательность за " сочувственное и вежливое отношение", проявленное японскими чиновниками в Шанхае к еврейским беженцам. Для японских "еврейских экспертов" это было доказательством того, что их стратегия работает: Еврейская община достаточно хорошо понимала шаткость своего положения, и Япония могла использовать их признательность на мировой арене. Японцы чувствовали себя шокированными и преданными заявлениями Виктора, которые явно сигнализировали о конце "уютных" отношений между двумя сторонами.

Не имея возможности вернуться в Шанхай, Виктор отправился в Бомбей, где застал изменившуюся Индию. За годы, прошедшие после его отъезда из Индии, националистическое движение за независимость набирало обороты; миллионы индийцев были мобилизованы на акции гражданского неповиновения, британские учреждения регулярно бойкотировались, чтобы выразить недовольство раджем, и, несмотря на часто жестокую реакцию британского правительства, Махатма Ганди был полон решимости "вести революционное движение по пути ненасилия". В 1935 году в попытке обеспечить выживание раджа был принят еще один закон о правительстве Индии, заложивший основу для системы автономного управления провинциями и расширивший избирательные права. С началом войны в Европе в 1939 году ограничения этой реформы стали очевидны для всех, когда генерал-губернатор сообщил политическим лидерам Индии, что они находятся в состоянии войны с нацистской Германией, что разгневало высшее руководство партии Конгресса и вызвало широкие протесты, вылившиеся в движение "Уйти из Индии". Как и во время поездки в Соединенные Штаты, Виктор выступал с заявлениями о мировых делах, анализируя их и делая прогнозы. Он возобновил критику партии Конгресса, заявив, что Индия должна помочь Британии, прежде чем сама будет стремиться к независимости: "Каждый индиец должен осознать, что эта страна сможет избежать статуса нации рабов, только если мы победим Гитлера". Он также критиковал политику "пассивного сопротивления" Ганди, считая, что она будет бесполезной в борьбе с врагами Британии. Когда Виктор заявил, что передача власти народу в Индии будет катастрофой, в газете The Times of India было напечатано следующее возражение: "Никто не воспримет совет сэра Виктора всерьез, но это показывает, какая тьма может царить в умах некоторых людей, когда требуется величайшее мужество и мудрость". Еще в 1930 году Виктор попытался встать между индийским руководством и британцами. В то время он был дружен с некоторыми индийскими политиками (например, М. Р. Джаякаром, барристером и одним из лидеров движения за самоуправление, который был близок к Ганди и Неру), и от них он узнал все тонкости индийской политики. Только после 1939 года Виктор стал узнавать о националистическом движении, в отличие от своих дней в Ассамблее, когда он был окружен пробритански настроенными индийцами и представителями раджа. Индия заплатила тяжелую цену во время войны: к ее концу почти два миллиона индийских солдат сражались с войсками нацистской Германии и Японии по всему миру. Тем временем в 1943 году в Бенгалии начался массовый голод, вызванный прекращением поставок риса из оккупированной японцами Бирмы, а неспособность администрации справиться с голодом привела к гибели двух миллионов человек.

Виктор продолжал выдавать грандиозные прогнозы. Его послужной список был весьма неоднозначным: в августе 1941 года он заявил, что Япония слишком боится вступить в войну, и в течение следующих нескольких месяцев он повторял это везде, где бы он ни был, заверяя, что Япония никогда не будет воевать против Соединенных Штатов или в Юго-Восточной Азии. Пять из первых шести месяцев 1941 года он провел в Соединенных Штатах, гастролируя и выступая с речами, хотя утверждал, что приехал продавать драгоценности, чтобы собрать деньги для Королевских ВВС, ветераном которых он являлся. На самом же деле он хотел утвердиться в качестве комментатора мирового масштаба. Апелляция к его тщеславию достаточно очевидна, но он также надеялся наладить контакты с политиками и бизнесменами, чтобы сформировать мир, который появится после войны. Куда бы он ни приезжал в Штаты, он следил за тем, чтобы его взгляды освещались в СМИ, и вырезки из американских и канадских газет украшают его дневник за 1942 год. В своей речи перед Торговой палатой Бостона он сказал: "Не мне давать вам советы", но, тем не менее, призвал свою аудиторию поставить победу превыше всего в войне, которую он назвал "войной на выживание... На выживание права простого человека жить своей жизнью и думать свои мысли". Его экономические прогнозы были столь же ошибочны, хотя и оказались прозорливыми для него и его семьи. В интервью в Мемфисе он предсказал: "[После] окончания этой войны ни один человек больше не будет очень богатым" и сказал: "Независимо от того, победит Запад или проиграет, экономическая система будет изменена". Его поездки в Соединенные Штаты также давали возможность воссоединиться со знаменитостями, которые посещали его в Шанхае в более счастливые времена и останавливались в в отеле Cathay. Во время визита в Голливуд в 1940 году Виктор вместе с Чарли Чаплином, Лоуренсом Оливье, Реджинальдом Гардинером, Артуром Рубинштейном, Бетт Дэвис, Марлен Дитрих и Вивьен Ли посетил вечеринку для актера Бэзила Рэтбоуна; на одной из фотографий с этого мероприятия его обнимает актриса Полетт Годдард. (Ходили слухи о любовных связях с Дитрих и Годдард, которые Виктор никогда не отрицал).

Тем временем обстановка в Шанхае становилась все более отчаянной. Тон протоколов заседаний Муниципального совета приближался к паническому: обсуждались самые разные вопросы - от отчаянной необходимости увеличить доходы до нехватки риса. Все это изменится в конце 1941 года, хотя и не в лучшую сторону. 8 декабря, на следующий день после нападения на Перл-Харбор, японские корабли обстреляли британскую канонерскую лодку вблизи Шанхая. Американский и британский флоты исторически поддерживали небольшое присутствие вблизи Шанхая, но к 1941 году оно сократилось до одной канонерской лодки на каждый. За этим последовала быстрая оккупация Японией иностранных концессий. (Гонконг подвергся нападению в тот же день и перешел в руки японцев 25 декабря, где и оставался до конца войны). Это стало последней главой в истории британского Шанхая, которая восходит к моменту окончания Первой опиумной войны за столетие до этого, и "Британия оказалась в полном отступлении из Китая". С представлениями о врожденном превосходстве европейцев над их азиатскими подданными тоже было покончено. Японцы заняли отель Cathay и другие роскошные иностранные клубы, которые "служили не только для размещения новых завоевателей, но и для того, чтобы донести до китайцев открытое неповиновение господству белого человека". Евреи с британским гражданством оказались в двойном положении. Помимо оккупации "Катая", японцы допросили нескольких руководителей компании Э. Д. Сассуна, в том числе Генри Арнхольда. Люсьену Овадье повезло: он находился за границей, пытаясь продать отель "Метрополь" американскому консорциуму; когда пришло известие о Перл-Харборе, сделка сорвалась. Он путешествовал с Виктором по Соединенным Штатам в течение 1942 года и позже сыграл важную роль в разработке стратегии и планировании послевоенного периода.

Виктор по счастливой случайности покинул Шанхай до того, как японцы полностью оккупировали город. Японские власти внимательно следили за антияпонскими выступлениями Виктора в разных частях света. Им было известно, что некоторые его высказывания повторяли русские беженцы, , а некоторые русские агенты в Китае распространяли антисемитскую пропаганду о зловещей роли мирового еврейства, утверждая, что Виктор является частью этой кабалы, которой необходимо противостоять и победить. Евреи, оставшиеся в оккупированном Шанхае, были ограничены в свободном передвижении, поскольку японцы, под давлением своих немецких союзников, ввели против них ряд карательных мер. 18 февраля 1943 года японские военные власти насильно поместили еврейских беженцев в гетто, где они оставались до конца войны. Другие багдадские евреи, например семья Кадури, интернированные в Гонконге, добрались до Шанхая, но были интернированы во второй раз, теперь уже как британские подданные. Жизнь в лагерях была суровой, питание - минимальным, состояние здоровья - ужасным, и они провели более четырех лет в заключении, потеряв все.

Оптимизм Виктора в отношении будущего Китая неуклонно снижался в течение войны. В последние пару лет он проводил больше времени в Индии, надеясь возродить там хоть какую-то жизнь. Возглавляя всеиндийскую конференцию по текстилю, он выступал за создание промышленного исследовательского института, подобного манчестерскому. Однако на самом деле он просто блуждал в потемках, пытаясь понять, что делать дальше. В начале 1943 года на обеде с одним американским бизнесменом он высказался о Южной Америке. Он утверждал, что природные ресурсы и благоприятный климат этого континента делают его единственным местом в мире, привлекательным для иммигрантов. Он считал, что Соединенные Штаты в долгосрочной перспективе должны "жениться на Южной Америке", и беспокоился, что Бразилия недостаточно гостеприимна к иммигрантам, объяснив, что встречался с бразильским президентом, который сказал ему, что Бразилия хочет, чтобы приезжали только "люди правильного сорта". (Под этим он подразумевал расы, "подобные датчанам и скандинавам, без воображения, без мозгов, но с большой способностью обрабатывать землю, потому что бразильцы не хотят ее обрабатывать"). Виктор считал, что Южная Америка - это конечная цель Гитлера, настоящий приз. Он предсказывал создание "Соединенных Штатов Европы" на том основании, что страны континента не смогут защитить себя или экономически развиваться, если не будут делать это вместе. Переходя к Индии, он заявил, что всегда считал, что Британии придется предоставить Индии независимость, но вопрос для обеих сторон заключается в сроках. Он также выступал за создание федерации между Великобританией и Соединенными Штатами, хотя считал, что вопрос о том, будет ли федерация управляться королем или президентом, не имеет большого значения.

СДАН КИТАЕМ

К концу ожесточенной восьмилетней войны (1937-45 гг.) с Японией китайское общество погрузилось в хаос, экономика была разрушена, а инфраструктура уничтожена. Победа не принесла мира, а восстановление политического порядка было хрупким, поскольку ни националисты, ни коммунисты не контролировали страну полностью. Центральное правительство Гоминьдан (ГМД) технически восстановило контроль над территориями, оккупированными Японией, но фактически во многих небольших городах и деревнях северного Китая власть перешла к Китайской коммунистической партии (КПК). Маньчжурия находилась под контролем советских войск.

Окончание Второй мировой войны в 1945 году вернуло внимание Виктора от умозрительных решений мировых проблем к его бизнесу. В заявлении, сделанном во время визита в Бомбей, он сказал, что принял "выжидательную политику" в отношении своей огромной империи недвижимости и коммунальных услуг в Шанхае, которая теперь номинально находилась под контролем националистов. Он полагал, что к 1947 году станет ясно, готово ли китайское правительство гарантировать иностранные инвестиции, и что Китай столкнется с теми же проблемами, что и Индия, если попытается воспрепятствовать или ограничить деятельность иностранных предприятий, которые складывались на протяжении более полувека. Он призвал Индию развивать экспортные рынки хлопчатобумажного текстиля, чтобы воспользоваться послевоенным спросом, и заявил, что перспективы индийской текстильной промышленности весьма радужны. Он посоветовал, чтобы эта отрасль не концентрировалась в нескольких городах, а распространялась по всей стране. В результате войны текстильные фабрики Сассуна показали лучший год в своей истории в 1943 году, и были надежды, что после окончания войны будут сделаны инвестиции в новое оборудование и расширение фабрик. Судя по заметке в дневнике, Виктор воспользовался возросшим спросом и прибылью, чтобы продать часть фабрик в 1943 году индийской семье Марвади по высокой цене. Несмотря на беспокойство о будущем своей компании, послевоенные дневники Виктора в Индии полны сплетен и подробностей о скачках. Он предложил создать в Индии Жокей-клуб и разделить страну на четыре скаковые зоны, в каждой из которых будет свой клуб. Во время войны Виктор не изменил стиль своих дневников; список его рождественских подарков 1942 года выглядел более скромным, чем раньше, но он продолжал описывать свои коктейли и смеси для шампанского.

Тем временем экономическая ситуация в Шанхае продолжала ухудшаться: Инфляция стремительно росла, а валюта обесценивалась. Стоимость жизни в 1946 году была более чем в 4 000 раз выше, чем в 1935 году, а снимать дома и квартиры было крайне сложно, поскольку "ключевые деньги" нужно было платить заранее. Кроме того, в отношении иностранных предприятий спешно вводились двусмысленные налоговые законы, что усиливало неопределенность в торговых кругах. Становилось ясно, что националисты не справляются со своими обязанностями. В их рядах распространилась коррупция, а Шанхай охватил черный рынок. Это способствовало росту популярности коммунистов, которые вели войну с националистами за контроль над страной. Отель Cathay находился в плачевном состоянии. В 1945 году там начались бои между националистами и японцами. Японцы уже вырвали котлы и радиаторы на металлолом, а фурнитура была испорчена. Виктор все еще надеялся, что ситуация в Китае улучшится. Он полагал, что "главным камнем преткновения на пути возвращения Китая к нормальной жизни является его нестабильная валюта", и верил, что китайцы в основе своей разумны и понимают, что ущемление иностранных предприятий, сосредоточенных в таких городах, как Шанхай, навредит самим китайцам. Он даже говорил о переводе некоторых своих крупных интересов из Бомбея в Южный Китай и рассматривал перспективы Гонконга, который переживал быстрое послевоенное восстановление. На той же неделе он пожертвовал деньги одной из тамошних школ и получил письмо от ее президента Горация Кадури с благодарностью за поддержку. Виктор, несомненно, считал, что Кадоури будет очень полезен. В это время пришла одна хорошая новость: Виктор был награжден Рыцарским Большим крестом Превосходнейшего ордена Британской империи (GBE), который считается высшим званием в британской системе почета, в январе 1947 года в списке почетных званий.

На публике Виктор и Овадия были настроены оптимистично, но за кулисами отчаянно пытались ликвидировать принадлежащие компании объекты недвижимости в Китае, чтобы снизить уровень риска. Они сохраняли завесу секретности , и в СМИ и деловых кругах ходили бесконечные домыслы об их планах. Летом 1947 года ходили слухи, что Веллингтон Ку, дочь китайского магната, приобрела отель Cathay и особняки Cathay, или что группа русских готова купить эти объекты по выгодным ценам. Но в следующем году ход гражданской войны решительно изменился в пользу коммунистов; они доказали, что умеют эффективно воевать, и их солдаты теперь насчитывали более полумиллиона человек. Стоимость недвижимости в Шанхае снижалась по мере продвижения коммунистических армий; по одной из оценок, недвижимость Сассунов после японской оккупации стоила 7,5 миллиона фунтов стерлингов (около 350 миллионов фунтов стерлингов сегодня). Виктор вернулся в Шанхай в 1948 году, чтобы найти беспорядок и хаос на фоне непрерывного потока военных побед коммунистов, и ясно понял, что "коммерческая империя, которую его дед Элиас создал почти столетием ранее, распадается".

В Индии перспективы иностранного бизнеса тоже были мрачными. Сектантская зараза, разразившаяся в годы, предшествовавшие обретению независимости, меркла по сравнению со взрывом насилия и травмами вынужденной миграции, которые последовали за разделом страны в августе 1947 года и начавшейся вскоре после этого войной между Индией и Пакистаном за Джамму и Кашмир. Экономика новой независимой Индии была в подавляющем большинстве сельской, и ее политика была направлена на устранение непосредственной угрозы сильной инфляции и стимулирование распространения производства из промышленных центров Бомбея и Калькутты по всей стране. В результате примерно через год после обретения независимости компания E. D. Sassoon в Бомбее была добровольно ликвидирована после продажи мельниц по низким ценам, что положило конец более чем столетней коммерческой деятельности в городе.

Проведя несколько месяцев в Шанхае, Виктор отправился в Аргентину с намерением помочь в финансировании фармацевтической компании. Когда его спросили об этом, он ответил неопределенно: "Я скорее пытаюсь отойти от своего бизнеса.... Я просто продолжаю заниматься этими мелкими делами, чтобы занять себя". В конце того же года он вернулся в Шанхай, чтобы предпринять последнюю попытку спасти все, что можно, от своей собственности. В то же время перед журналистами он храбрился. Он рассказал газете Los Angeles Times, что ему удалось ликвидировать многие из своих довоенных владений после того, как Международное поселение было возвращено в Китай по окончании Второй мировой войны, и все, что осталось, - это "отели, пивоварня и торговая компания". Когда до него дошло, что Китай не вернется в свое довоенное состояние, он провел ряд встреч с банкирами, корпоративными юристами и брокерами в Нью-Йорке и пришел к выводу, что Багамы были бы идеальным местом для поселения, учитывая незначительный подоходный налог и пошлины на смерть. В 1946 году он посетил Нассау и приобрел поместье на Ист-стрит, где разрешил проживать своему представителю в Нассау Дж. П. Харту. К концу 1948 года, вернувшись в Шанхай, он начал переводить сотрудников в Гонконг и объявил, что переведет большую часть оставшегося состояния Сассуна на Багамы. Для многих отказ от Шанхая означал потерю всего, что они построили или стремились построить, и к этому времени "почти полное затмение британского присутствия" сначала в Китае, а затем в Индии стало очевидным для всех. Виктор все еще демонстрировал или пытался демонстрировать уверенность в будущем, заявив журналистам, что его обратный билет на рейс Pan American Airways был на весну 1950 года. Это было еще одно предсказание, которое не оправдалось. Хотя он признавал, что коммунисты останутся, он был убежден, что

Красные будут вести дела с Соединенными Штатами и Британским Содружеством. Во-первых, потому что только на Западе есть товары, которые они должны иметь; во-вторых, потому что есть китайцы, которые всегда готовы вести дела в обход, и, в-третьих, потому что их лидеры производят на меня впечатление умных, хотя и безжалостных людей.

Он не понимал, что Советский Союз будет поставлять Китаю необходимые товары, и что Мао Цзэдун был полностью привержен классовой борьбе. Однако Виктор был абсолютно прав в том, что националисты и Чан Кай-ши "бесконечной чередой эгоистических неумелостей потеряли всякий шанс вернуть себе поддержку китайского народа, который теперь готов приветствовать коммунистов как меньшее из двух зол".

Он отплыл в Соединенные Штаты с тяжелым сердцем, за спиной у него была потерянная империя. Азартная игра, на которую он решился, перенеся свое богатство и бизнес из Индии в Китай, стоила ему множества состояний. 27 мая 1949 года Шанхай пал перед коммунистами. Бои продолжались, и самолеты националистов даже бомбили город, но остатки империи, созданной дедом Виктора почти столетием ранее, теперь безвозвратно перешли в руки коммунистов. Он был в офисе своего адвоката в Нью-Йорке, когда пришло известие. " Он на мгновение закрыл глаза, затем сумел улыбнуться. Ну вот и все, - тихо сказал он. Я сдал Индию, а Китай сдал меня". "

Глава

13

.

ПОСЛЕДНИЙ ОТСЧЕТ

.

1949-1982

За несколько месяцев до вторжения Германии в Польшу в 1939 году Филипп скончался в возрасте пятидесяти лет. Он так и не женился, и баронетство, пожалованное его деду Альберту, стало недействительным. На момент смерти он все еще оставался директором компании David Sassoon & Co., но, казалось, был равнодушен к колебаниям своего состояния. Он оставил после себя "наследие в виде прекрасных предметов и интригующей карьеры". Его публичные достижения не приносили ему достаточного удовлетворения, и к концу жизни он, похоже, впал в депрессию". Его имущество оценивается примерно в 2 миллиона фунтов стерлингов, и он завещал деньги некоторым больницам и 5 тысяч фунтов стерлингов колледжу Королевских ВВС в Крануэлле. Порт-Лимпн был завещан его кузине Ханне Габбей, которая была единственным членом семьи, не считая сестры, с которой он был близок. После войны семья продала его, а в 1970-х годах его приобрел Джон Аспиналл. Сегодня это гостиница с заповедником диких животных на территории. Хотя Филипп всегда был отстранен от управления компанией David Sassoon & Co, его смерть, тем не менее, предопределила ее судьбу, поскольку ознаменовала конец участия этой части семьи в бизнесе.

Упадок компании David Sassoon & Co. начался задолго до того, как его отчужденная сестринская компания E. D. Sassoon. Амбиции и энергия, характерные для эпохи Флоры, уже никогда не будут восстановлены. После ее ухода в 1901 году появились светлые пятна, особенно при Дэвиде Габбае, который сменил Фредерика в 1917 году, хотя его финансовая хватка столкнулась с серьезными препятствиями. К 1920-м годам торговля опиумом была запрещена, а конкуренция за текстиль обострилась как со стороны местных индийских производителей, так и со стороны Китая и Японии.

Когда Габбай умер в 1928 году, активное управление компанией впервые перешло к Сесилу Лонгкрофту. Он пришел в лондонский офис младшим клерком, прошел путь наверх и считался надежной парой рук - верной, надежной и не склонной к рискованным спекуляциям. На его срок работы повлиял крах фондового рынка в 1929 году и последовавшие за ним депрессия и спад мировой торговли. Фирма попыталась диверсифицировать свою деятельность и открыла офис в Буэнос-Айресе для торговли сырьевыми товарами, но потеряла деньги и быстро закрыла его. Время правления Лонгкрофта характеризовалось всепроникающей осторожностью: "От Манчестера до Кантона, во всех филиалах Дэвида Сассуна вскоре стало некомфортно от осознания этой крайней осторожности на уровне головного офиса". Неудивительно, что, учитывая его надежность, Лонгкрофт был назначен исполнителем не только завещания сэра Эдварда, но и завещания Филипа. Лонгкрофт происходил из старинной английской семьи, всю жизнь оставался холостяком со строгими привычками и "казалось, жил только ради успеха в бизнесе". Он умер в гавани в октябре 1947 года в возрасте восьмидесяти одного года, и двадцать лет его руководства одним из самых известных в мире торговых домов отличались отсутствием инноваций.

О деятельности фирмы после 1947 года почти ничего не сохранилось, но она продолжала вести скромный бизнес по экспорту текстиля на Ближний Восток и в другие регионы мира, а также получила прибыль от некоторых инвестиций в акции и облигации. Трудно считать Лонгкрофта ответственным за такое положение дел: он был назначен председателем совета директоров и в течение первого десятилетия своего пребывания на этом посту был подотчетен ему, который никогда не проявлял никакого интереса к бизнесу компании и не вмешивался в него. Хотя компания вела крупный бизнес в Индии, единственный раз Филипп посетил эту страну во время официальной поездки для инспекции всех станций Королевских ВВС за пределами Великобритании, и, похоже, он не воспользовался возможностью посетить офисы фирмы или встретиться с кем-либо из ее сотрудников.

Наибольшее влияние Филипп оказал на мир искусства, где выставки в его роскошной резиденции на Парк-Лейн и других местах вызывали у рецензентов лирические отзывы о его коллекции и знатоках искусства. Его назначение на пост председателя Национальной галереи стало убедительным доказательством того, что Сассуны принадлежат к британской аристократии. Кеннет Кларк считал его своим наставником и чувствовал себя в большом долгу перед Филипом. Коллекция Филипа открыла "глаза многим людям на очарование и совершенство британской жанровой живописи". Его дом в Порт-Лимпне также получил множество похвал, а его элегантность снова и снова описывалась как необыкновенное творение. "Интерьеры представляли собой эксцентричное нагромождение комнат... сходящихся вокруг мавританского дворика". Кларк считал Порт-Лимпн несколько нелепым, но восхищался архитектурными садами, "в которых были самые длинные и глубокие травянистые бордюры".

Примечательно, что единственный документ, связывающий Филипа с семейной фирмой, - это не запрос на информацию о цене какого-то далекого товара или инструкции подчиненным, которые тысячами рассылали его предшественники. Более того, он даже не от него, а был отправлен из отделения в Карачи в ноябре 1934 года в Восточный банк в Бахрейне, подтверждая перевод пятнадцати тысяч рупий за культивированный жемчуг, который он купил для себя или своей сестры во время визита туда. Филипп внес значительный вклад в мир искусства, и его достижения в этой области делают его пренебрежение семейной фирмой еще более заметным. Он был председателем совета директоров компании, в которой не имел никакого интереса и которой не пытался руководить. Непонятно, почему, учитывая его склонности и огромный талант, он захотел стать председателем совета директоров. Первое и второе поколения семьи стремились вернуть себе статус, утраченный в изгнании, и достичь вершин общества, но не в ущерб бизнесу, и каждое из них дополняло друг друга. Однако к третьему и четвертому поколению одна сторона этого гармоничного союза устремлений была утрачена.

Что случилось с другими знаменитыми Сассунами, упомянутыми ранее? Зигфрид Сассун поддался давлению общества, учитывая его гомосексуальность, и женился в конце 1933 года на гораздо более молодой Хестер Гэтти, в семье которой было много выдающихся юристов. Свадьба была небольшой, на ней присутствовали близкие друзья, такие как Т. Э. Лоуренс. Филип не присутствовал, но прислал письмо с поздравлениями. Через несколько лет после рождения одного ребенка, Джорджа, брак Зигфрида закончился дружеским разрывом, и с возрастом он предпочел уединение и тихую жизнь в деревне, где благочестиво исповедовал католицизм. К концу 1940-х годов он пришел к выводу, что одиночество "заставляет человека открыть, на что у него хватает душевных сил". Он страдал от рака желудка и умер в сентябре 1967 года, за неделю до своего восемьдесят первого дня рождения, сохранив стоическое спокойствие до конца.

В период расцвета David Sassoon & Co. главными героями были Сулейман, а затем его жена Флора. Оба они были новаторами и эффективно развивали бизнес и поднимали его на новую высоту. Однако никто из их троих детей не последовал их примеру. Мозель умерла молодой, а ее старшая сестра, Рейчел, вышла замуж за бизнесмена, сэра Дэвида Эзру, который был поглощен собственными делами и местной политикой в Калькутте и так и не присоединился к семейной фирме. Их брат, Дэвид, хорошо разбирался в финансовом мире, судя по его обширной переписке с Рейчел, но не проявлял интереса к семейному бизнесу, предпочитая более научные занятия. В начале 1930-х годов он опубликовал двухтомный каталог древнееврейских и самаритянских рукописей, которые он кропотливо собирал в разных уголках Азии и Африки. Один из рецензентов заявил, что Давид владеет одной из лучших коллекций библейских рукописей в мире, включая, вероятно, самую древнюю йеменскую рукопись. Сын Давида Соломон стал выдающимся раввином и переехал в Израиль, где посвятил себя религиозной деятельности и научным трудам. В архивах хранится его обширная переписка с тетей Рахелью. Некоторая переписка между ним и лондонской компанией David Sassoon & Co. сохранилась с 1969 года и была последним сообщением на фирменном бланке компании в архиве. Она связана с пожертвованием 40 фунтов стерлингов от имени траста, созданного Ахароном Сассуном, сестре одного из Сассунов, живущей в Израиле, которая испытывала финансовые трудности; раввин Соломон решил помочь ей.

Инвестиции семьи в Индии продолжали приносить скромный доход некоторым живущим членам семьи, в основном от недвижимости, даже в середине 1970-х годов, хотя индийская бюрократия и английские валютные законы препятствовали и задерживали эти небольшие переводы. Подобно своему предку Дэвиду Сассуну, который вел строгое ортодоксальное еврейское хозяйство, раввин Соломон держал открытый дом для гостей из дальних мест, а также для ученых и библиофилов, но не участвовал в меркантильном мире.

Без активного руководства упадок фирмы не прекращался. David Sassoon & Co. продолжала функционировать, хотя и как тень той фирмы, которой она была на рубеже веков. В 1952 году одна из дочерних компаний, African Mercantile Company, выпустила акции, чтобы увеличить свой капитал до 650 000 фунтов стерлингов, что привело к сокращению доли Сассуна до 44 процентов. African Mercantile работала в странах Восточной Африки, где британцы все еще оставались контролирующей силой. В 1956 году компания вышла из Гонконга, а ее представитель в совете директоров Гонконгской и Шанхайской банковской корпорации Х. Д. Бенхам подал в отставку. Это был значительный перелом: компания David Sassoon & Co. была единственной фирмой, представленной в совете директоров с момента его первого заседания в 1864 году (за исключением военных лет). Интересно, что место компании заняла другая еврейская фирма с багдадскими корнями, Sir Elly Kadoorie & Sons.

В течение последующих двух десятилетий фирма сохраняла еще одну семейную связь, хотя и дальнюю - лорд Джон Чолмондли (сын Сибил) был председателем совета директоров в течение нескольких лет. Компания David Sassoon & Co. появилась в списке банков и лицензированных депозитных учреждений, опубликованном в 1981 году. В 1982 году Джеральд Паншо, посторонний человек, управлявший фирмой, договорился о ее продаже биржевым брокерам Rowe Rudd примерно за 2 миллиона фунтов стерлингов. Некогда процветающий торговый дом окончательно исчез с финансовой карты Лондона; общая сумма его депозитов упала до нескольких миллионов, а прибыль составляла чуть более 100 000 фунтов стерлингов. Хотя фирма теперь контролировалась Rowe Rudd, она продолжала работать независимо из офиса в Haymarket, в лондонском Вест-Энде, имея собственную условную лицензию на прием депозитов. Однако в августе 1983 года Банк Англии отозвал лицензию, поскольку его обеспокоил коэффициент ликвидности банковского подразделения Sassoon, а также то, что такой маленький банк должен заниматься финансированием проектов в международном масштабе. Компания сначала подала апелляцию на это последнее унижение, но через неделю смирилась и ограничила свою деятельность торговым банком. В 1988 году Министерство торговли и промышленности заявило, что два бывших партнера Rowe Rudd, включая Тони Радда, "абсолютно непригодны для того, чтобы быть директорами любой компании, как частной, так и государственной". Когда именно компания David Sassoon & Co. официально прекратила свое существование, неизвестно - нет никаких записей о ее ликвидации. Это бесславный конец для мощного центра мировой торговли, компании, которая конкурировала с Tatas и однажды обошла Jardine Matheson.

После национализации активов E. D. Sassoon в Китае в 1949 году и вынужденного отъезда из Шанхая по фирме был нанесен тяжелый удар, но она выстояла. Виктор снова попытался ограничить свои обязательства и выбрал Багамы в качестве базы для продолжения бизнеса вдали от традиционных центров Китая и Индии. Оказавшись там, он вернулся к своим старым привычкам. Одна американская газета сообщила, что "молодая актриса британского происхождения Вирджиния Филд" и ее маленькая дочь провели зиму 1950 года на Багамах и что Виктор купил ребенку красный велосипед. В его дневнике за тот год есть фотографии, на которых они запечатлены в экспедициях по Багамским островам и на рыбалке на Виргинских островах США. Однако отношения с Вирджинией Филд не продлились долго, и в его дневнике есть вырезка из прессы со статьей о ее длительном романе с американским актером Уиллардом Паркером (за которого она позже вышла замуж). Он по-прежнему фотографировал людей, с которыми встречался или отдыхал, включая некоторых моделей, но уже не так часто, как в шанхайские времена. Скачки по-прежнему занимали много его внимания, и на этой арене, по крайней мере, он смог монетизировать некоторые из своих активов: Отставной жеребец-чемпион был отдан в разведение за 294 000 долларов (3 миллиона долларов сегодня), хотя ранее он отклонил предложение американцев купить лошадь за миллион долларов. В одной из спортивных газет говорилось, что у Виктора "больше лошадей в конюшне, чем у любого другого покровителя", и подробно описывались качества каждой из них. Его страсть к лошадям и скачкам сохранилась на всю жизнь. Он написал статью и дал интервью по вопросу о допинге для скаковых лошадей, а также внимательно следил за новостями скачек в нескольких странах. " Скачки были для него не просто хобби миллионера. Он занимался ими с самоотдачей, которая часто имела оттенок безжалостности".

Дневники Виктора начала 1950-х годов свидетельствуют о том, что он делал прямо противоположное тому, что предсказывал журнал Fortune в 1930-х годах - что он "возведет здание Сассуна на новую высоту". На сайте почти нет упоминаний о бизнесе фирмы или о каких-либо новых проектах. Даже его способности к предвидению ослабевали: Во время турне по Соединенным Штатам он сказал журналистам: "В прежние времена я мог понять экономическую картину", но в новом послевоенном порядке он "не более способен предсказать, что будет дальше, чем мы можем предсказать, какую шляпку выберет женщина". Он чувствовал потерю Овадьи, своей правой руки, который до лета 1952 года находился в Шанхае по вине китайских властей, не позволявших руководителям иностранных фирм покидать страну до уплаты всех налогов. Освободившись, Овадия вылетел в Гонконг и далее в Лондон, где встретился с Виктором и подал в отставку на месте. Он давно планировал уехать на юг Франции, но воспользовался случаем, чтобы покритиковать решение Виктора передать E. D. Sassoon Banking Co. контроль над гонконгским филиалом и подчинить его штаб-квартире в Нассау, как он поступил с манчестерским и лондонским филиалами (последним управлял капитан Дерек Баррингтон Фицджеральд, который был женат на двоюродной сестре Виктора). Овадия видел блестящее будущее Гонконга и считал, что было бы ошибкой отказываться от занимаемых там позиций, тем более что филиал держал выгодные агентства от имени некоторых крупных международных фирм. Нассау, однако, стремился к расширению на Багамах и запуску торговых банковских операций в Европе и Азии, продавал недвижимость в Гонконге, и хотя Arnhold & Co. все же обратил свое внимание на этот город, он тоже был продан в 1957 году семье Грин. Отказ от владения активами в Гонконге в конечном итоге оказался стратегической ошибкой, и E. D. Sassoon исключил себя из того, что стало одной из величайших историй экономического успеха второй половины двадцатого века.

Виктор, которому сейчас около семидесяти, получил болезненную травму позвоночника в 1953 году. В результате несчастного случая у него была повреждена нога, и он вынужден был сесть в инвалидное кресло, которое стало для него проклятием еще с тех времен, когда его отец был прикован к нему. Как только он смог, он начал использовать трости - пару, а не одну, на которую он полагался со времен Первой мировой войны. Помимо боли, Виктор стал раздражительным из-за осознания того, что ему придется примириться с тем, что его путешествия с Багамских островов в Британию и по всему миру больше не будут возможны и что ему потребуется постоянный уход. Во время лечения в Нью-Йорке его поразила "бодрая работоспособность" одной из медсестер, Эвелин Барнс по прозвищу Барнси, родом из Техаса. Эти новые отношения привнесли в его жизнь оживление и энергию, а ее терпение и понимание покорили его сердце. В апреле следующего года супруги навестили ранчо ее семьи в Далласе, где Виктору всегда устраивали барбекю. Он страдал от депрессии - один из особенно тяжелых эпизодов последовал за новостью о том, что китайское государственное предприятие захватило собственность его фирмы в Шанхае и переименовало Cathay Hotel в Peace Hotel. Барнси поняла, что путь к его сердцу лежит через лошадей, и с головой погрузилась в изучение скачек и кровного поголовья. На страницах газет сплетен появились предположения о том, будет ли это очередная интрижка или нечто большее: "Несколько международных красавиц беспокоятся о сэре Викторе Сассуне... считающемся самым богатым холостяком в мире", - сообщала одна из газет, а другая пестрела заголовком "Сестра сэра Виктора - немезида красавиц". К концу года Барнси стала его постоянной спутницей и почти ежедневно упоминалась в его дневниках. Однако Виктор становился все более слабым, и в 1957 году он упал в своем доме на юге Франции, что привело к осложнениям со здоровьем. В следующем году он заболел в Аскоте, и врачи посоветовали ему держаться подальше от ипподромов и отказаться от сигар. По нескольку дней подряд он проводил в больницах или был прикован к постели, но не терял чувства юмора: в свой дневник он вклеил открытку с пожеланиями выздоровления, на которой была изображена большая утка, лежащая на кровати, и гласила: "Приземлился? Очень жаль. Но просто отдохните немного..."

В деловой сфере тоже не было никаких подвижек. В Нассау была создана Багамская трастовая компания. Ее основными спонсорами были Barclays Bank, Royal Bank of Canada и E. D. Sassoon Banking Co, все отделения которых располагались в Нассау. Банки и трастовые компании появились на Багамах, чтобы обслуживать зарубежные компании и частных лиц, пользующихся статусом налогового убежища на островах. Здесь нет ни подоходного налога, ни налога на прирост капитала, ни ежегодного налога на компании.

Виктор был типичным богачом, который был в восторге от отсутствия налогов на Багамах, но сказал, что если бы он был молодым человеком, то отправился бы в Южную Америку, чтобы сколотить свое состояние. Багамы находились под британским контролем более трех столетий, получив независимость только в 1973 году, и кажется показательным, что семья, чье состояние было так тесно связано с Британской империей, оказалась в британской колонии. Налоговые убежища - это явно современное явление , истоки которого уходят в конец XIX века. Только после Первой мировой войны страны начали разрабатывать комплексную политику, чтобы стать налоговыми гаванями. С распадом Британской империи Британия создала новую, более скрытую финансовую "империю" налоговых гаваней, через которые проходили огромные суммы денег, не в последнюю очередь из бывших колоний или тех, которые в скором времени получат независимость.

Приток капитала и рост туристической индустрии на Багамах вызвали большой бум в сфере недвижимости и строительства. Развитие было ориентировано на очень богатых людей, появлялись роскошные отели и эксклюзивные клубы. Помимо банковского дела, единственным отпечатком бизнеса Сассунов на островах стала недвижимость. Было объявлено, что Виктор и застройщик из Флориды построят пятиэтажный многоквартирный дом в районе Кейбл-Бич в Нассау, цена квартир в котором будет варьироваться от 35 000 долларов за одну спальню до 400 000 долларов за пентхаус, а стоимость - 5 миллионов долларов. Он купил землю в клубе Lyford Cay, как и Генри Форд II и Рой Ларсен, исполнительный председатель совета директоров Time и Life. К концу 1950-х годов Виктор сколотил свое состояние на Багамах, вдали от презираемых налоговых органов, хотя вряд ли он зарабатывал значительные деньги где-либо еще.

Спустя десятилетие после победы коммунистов попытки иностранных компаний вернуть или ликвидировать свои активы в Китае окончательно сошли на нет. Британские активы, потерянные в результате национализации, оценивались в 600 миллионов долларов или даже выше, и многие из пострадавших компаний были вынуждены переводить большие суммы в Китай для уплаты местных налогов и выплаты зарплаты своим сотрудникам, несмотря на то что они потеряли контроль над своим бизнесом. Хотя в конце 1950-х годов отношения между Китаем и Великобританией начали улучшаться, а общий объем британского экспорта в Китай достиг 25 миллионов фунтов стерлингов, не было абсолютно никаких признаков того, что китайцы готовы выплатить какую-либо компенсацию или позволить владельцам недвижимости продать ее. К октябрю 1958 года компания E. D. Sassoon и восемь ее филиалов были вынуждены передать все свои шестьдесят или около того крупных объектов недвижимости китайскому государственному предприятию, управляемому государством. Самыми известными из них были дом Сассуна, отель Cathay, особняки Cathay, Grosvenor House, отель Metropole, Hamilton House, Embankment House и Cavendish Court. Как рассказал Виктор одной из газет во время своего визита в Майами, он списал все свои владения в Китае. Славные дни прошлого ушли в прошлое; один журналист, которому удалось попасть в Шанхай, описал на сайте бывший отель Сассунов Cathay, переделанный под офисы: "Над огромным дверным проемом одного очаровательного дома гордо сверкает советский знак отличия; внутри неизбежно окажется лишь тусклые, неосвещенные коммунистические офисы".

Несмотря на большие потери, Виктор сумел сохранить значительное состояние (см. Послесловие) и увеличил свои благотворительные взносы в Англии, Индии и на Багамах. Из-за состояния своего здоровья он заинтересовался кардиологией и пожертвовал кардиологические аппараты нескольким больницам в США, где он проходил лечение. К его чести, он продолжал финансировать образование и медицинское обслуживание еврейской общины Багдади в Мумбаи через Семейный фонд Сассуна и пожертвовал средства на новый еврейский общинный центр.

1 апреля 1959 года было объявлено о женитьбе Виктора на тридцативосьмилетней Барнси. На вопрос, почему он выбрал именно эту дату, он пошутил, что хотел бы, чтобы она легко запомнилась, а 1 апреля оказалось годовщиной основания Королевских военно-воздушных сил. В его дневнике в тот день есть фотография, на которой он с широкой улыбкой на лице надевает на палец Барнси простое, незатейливое кольцо, купленное с полки в универмаге Neiman Marcus. В газете "Майами Геральд" были опубликованы фотографии со свадьбы, на которых видно, как он стоит, чтобы разрезать торт. Пара провела свой короткий медовый месяц в Майами и посетила Флоридское дерби. Год спустя, в Англии, на Дерби, "сияющая и загорелая" леди Сассун (такой она стала после свадьбы) рассказала Daily Mail о своем восторге и о том, как первые пятьдесят три недели брака они отмечали его еженедельно, лишь потом перейдя на ежемесячные торжества. Виктор был в эйфории после того, как его лошадь выиграла свое четвертое Дерби, а вместе с ним и рекордный приз в 33 000 фунтов стерлингов. Ранее в английском Дерби побеждали Пинза в 1953 году, Крепелло в 1957-м и Хард Ридден в 1958-м. Он надеялся, что ему удастся побить рекорд Ага Хана - пять побед. Через несколько месяцев Сент-Пэдди, которого снова оседлал ведущий жокей Лестер Пигготт, выиграл Сент-Легер в Донкастере, а в 1960 году выигрыш Сент-Пэдди превысил 100 000 фунтов стерлингов (около 2,5 миллионов фунтов стерлингов сегодня). Однако его мечты о победе в Дерби не сбылись.

Во время поездки в Сан-Франциско в начале января следующего года Виктор перенес обширный сердечный приступ и был госпитализирован в больницу Святого Луки. Его состояние стабилизировалось, и СМИ сообщили, что он находится в "удовлетворительном состоянии". Состояние Виктора улучшилось, и вскоре он вернулся на Багамы. В течение следующих семи месяцев он оставался веселым , решив наслаждаться жизнью, несмотря на хрупкость своего здоровья. В августе, несмотря на возражения жены, он устроил званый обед для губернатора Багамских островов. Гости ужина получили удовольствие, но в результате усилий Виктор оказался в кислородной палатке. Он сохранял мужественное лицо до конца. Когда пришло время делать очередную инъекцию, он посмотрел на нее со слабой улыбкой и пробормотал: "Мне это не понадобится, Барнси". 13 августа 1961 года, в возрасте семидесяти девяти лет, сэр Виктор умер, унеся с собой свой титул. Раввин из Майами провел заупокойную службу, которая состоялась в англиканском соборе Крайст-Черч в Нассау.

Некрологи публиковались в газетах по всему миру. New York Times упоминала о его предложении в 1941 году создать федерацию англоязычных демократий, состоящую из Великобритании, Канады и Австралии вместе с Соединенными Штатами. Лондонская "Таймс" вспоминала начало 1945 года, когда в связи с прибытием в Бомбей и Пуну большого количества британских войск истощились запасы мебели, и Виктор пришел на помощь, не только пожертвовав 50 000 фунтов стерлингов, но и, зная, что военные власти будут действовать медленно, собрал рабочих со всей Индии, чтобы за несколько недель изготовить тысячи стульев, столов и кроватей. Эти две истории отражают как претензии Виктора и его стремление стать глобальной фигурой, консультирующей правительства по вопросам управления миром, так и его практичность и энергию.

Виктор Сассун, несомненно, был уникальной личностью. Его достижения в мире бизнеса, особенно в сфере недвижимости в Шанхае, были впечатляющими; его преданность скачкам и успехи в Дерби и других скачках были поразительными. Самовлюбленный, он любил внимание, независимо от того, основано оно на слухах или фактах. Он стремился как можно чаще появляться в новостях и устраивал множество вечеринок и приемов для VIP-персон в своих домах в Шанхае, в Пуне и на Кейбл-Бич в Нассау. Его не остановила авиакатастрофа, в которой он повредил ногу, а в более поздней жизни одна из статей даже отметила: "Временами возникает вопрос, не является ли его инвалидное кресло прекрасным источником энергии для этого человека".

E. Д. Сассун продолжал функционировать и после смерти Виктора, но уже без Сассуна во главе. На Багамах компания существовала только как банковский траст, директором которого была Барнси, пока она не продала свои доли в 1963 года. В 1967 году, спустя столетие после своего основания, Э. Д. Сассун предпринял последнюю попытку расширить свои интересы и деятельность за пределы филиалов в Лондоне и Манчестере. Капитал банка E. D. Sassoon оставался скромным - 500 000 фунтов стерлингов, но Ральф Яблон, известный английский промышленник (его мать была Сассун), был включен в совет директоров в надежде, что он вложит больше денег. Позже, в том же году, агенты Короны по делам заморских правительств приобрели 40-процентную долю в компании, и ее штаб-квартира была перенесена в Лондон, а Нассау был переведен в статус филиала. Планировалось, что банк будет расширять свою торговую банковскую деятельность и, в частности, развивать экспортное финансирование на европейских рынках. К осени капитал банка составлял 2 миллиона фунтов стерлингов: 40 % принадлежало агентам короны, по 25 % - компаниям Continental Illinois (имевшей обширные связи в Африке) и Yablon, и 10 % - капитану Фицджеральду, родственнику Виктора и председателю банка в то время. Банк получил разрешение на деятельность в качестве валютного дилера и пытался привлечь новых клиентов в свое подразделение по управлению инвестициями, а аффилированная компания под названием The Sassoon Trustee and Executor Corporation, принадлежавшая не банку, а акционерам семьи, получила разрешение выступать в качестве доверительного управляющего при заключении сделок, исполнителя завещаний и управляющего наследством. Фицджеральд женился на представительнице этой семьи, но ни один из директоров не носил фамилию Сассун. Банк также инвестировал в недвижимость на Багамах, и в 1969 году появилась информация о том, что компания Sassoon Property Developments и Wonton Estates будут развивать участок земли площадью семьсот акров. Неизвестно, состоялось ли это событие.

Инвестиции Crown Agents в E. D. Sassoon были направлены на расширение деятельности банка, отражая бизнес Crown Agents в размере около 80 миллионов фунтов стерлингов к концу 1960-х годов, в основном для международных заказов, размещенных в Великобритании. Однако вскоре отношения испортились: обе стороны были недовольны результатами. Компания Сассуна чувствовала, что Crown Agents отдает бизнес конкурентам, а Crown Agents, как крупнейшие акционеры, понимали, что их инвестиции в E. D. Sassoon оказались ниже ожиданий. В конце 1960-х годов Crown Agents и Continental вместе выкупили 25 % акций Yablon за 880 000 фунтов стерлингов. В начале 1970-х годов, когда прибыль сократилась, E. D. Sassoon была продана торговому банку Wallace Brothers, и новая объединенная компания получила название Wallace Brothers Sassoon Bank Ltd. Депозиты этой новой компании составляли 56 миллионов фунтов стерлингов, а оплаченный капитал - около 5,7 миллиона фунтов стерлингов. К лету 1972 года общая прибыль составляла скромные 500 000 фунтов стерлингов. Даже на родине, на Багамах, когда правительство привлекло среднесрочный кредит в размере 10 миллионов долларов, Э. Д. Сассун был лишь одним из младших андеррайтеров. В 1978 году компания Charterhouse Japhet Ltd. объявила о приобретении оставшейся доли в E. D. Sassoon Bank & Trust Ltd. как в Великобритании, так и на Багамах. Компания была переименована в Charterhouse Japhet Bank and Trust International Ltd. Имя Сассуна исчезло из анналов мировой торговли, банковского дела и финансов.

AFTERWORD

Дуга от непритязательного начала до впечатляющего успеха и бесславного конца заняла у двух компаний Сассуна менее полутора веков. Стремительность открытия и закрытия спектакля вызывает очевидный вопрос: Почему? Почему они процветали там, где многие другие торговые семьи просто затихали или даже терпели крах? И если они достигли таких высот, что пошло не так?

Корни их триумфа уходят в разные стороны. Они были обусловлены их преданностью британским колониальным интересам и ростом мировой торговли и цен на сырье во второй половине XIX века, хотя вряд ли они были в этом одиноки. Что же отличало их от конкурентов и позволило этой семье создать по-настоящему глобальную торговую фирму? Купцов XIX века больше всего заботило одно: доверие. В мире, который становился все более взаимосвязанным, но где основные способы коммуникации были медленными или ненадежными, доверие и его талисманный партнер - репутация - были таким же источником жизненной силы торговли, как капитал и кредит. В отличие от многих своих коллег в Европе, которые могли полагаться на письменные контракты, Сассуны должны были полагаться на свои личные отношения с торговцами, поставщиками и покупателями, чтобы вести бизнес. Им приходилось тщательно выбирать, и в этом им помогала информационная связь, которую они создали вокруг своих офисов в Азии и Британии, а также сеть агентов, брокеров и т. д. в Индии, Китае и других странах. С самого начала доверие, существовавшее внутри фирмы Сассунов, проецировалось вовне. Дэвид назначил своих сыновей агентами и представителями и сформировал штат сотрудников, на которых он мог положиться, в основном из других багдадских евреев - хранителей "закодированного" диалекта, используемого семьей в деловой переписке, что способствовало укреплению доверия внутри фирмы, обеспечивая непроницаемость их сообщений для конкурентов. Он знал семьи своих сотрудников и, предоставляя им бесплатное образование и медицинское обслуживание через финансируемые им школы и больницы, обеспечивал их лояльность, когда конкуренты с трудом доверяли новичкам. Тот вес, который Дэвид придавал доброму имени семьи, побуждал его и его сыновей не рисковать при оценке новых проектов и профессий, помогая поддерживать бизнес в кризисные времена и доказывая, что они достойны доверия, оказанного им их партнерами по бизнесу. Наконец, основной принцип Дэвида - пожертвования в пользу бедных - поддерживал сплоченность семьи, а также приносил огромное уважение со стороны посторонних и политическое влияние. Риск был неотъемлемой частью торговли, но фирма, которую построил Дэвид, систематически избегала спекуляций и таким образом пережила финансовый кризис 1860-х годов, который разорил многих ее конкурентов.

Однако нам не нужно далеко ходить, чтобы найти семена их падения. Система независимых филиалов, каждый из которых имел собственные торговые книги и бухгалтерию, способствовала развитию у сыновей Дэвида предпринимательского духа и острого понимания риска - двух бесценных качеств, благодаря которым фирма процветала на протяжении десятилетий. Однако в то же время это приводило к ненужной конкуренции между филиалами, которая иногда шла во вред всему предприятию. Длинный анализ, проведенный Фредериком после поездки на Дальний Восток, свидетельствует об осознании этого недостатка:

На мой взгляд, партнеры в Домах Китая и Калькутты должны получать ежемесячную зарплату. Если вы хотите дать им дополнительный стимул, дайте им бонус, если есть прибыль. Понятно, что партнерам все равно, проиграет Бомбей или нет, и иногда они готовы уничтожить рынок, чтобы избавиться от своих сундуков с опиумом или просто получить небольшую прибыль.

Когда я был в Гонконге, мы предложили Shanghai House продать несколько сотен сундуков, которыми они владеют, но они отказались, опасаясь, что их собственный рынок ослабнет, что скажется на их прибыли.

Фредерик обратился к своему брату Сулейману с просьбой ввести альтернативную систему, при которой каждый филиал будет иметь свое собственное распределение опиумных сундуков для продажи. Он выступал за прекращение безудержного оппортунизма филиалов, который с одинаковой вероятностью мог идти на пользу как другим филиалам, так и другим компаниям, не в последнюю очередь потому, что две сассунские фирмы контролировали большую часть опиумного рынка в то время. В заключение Фредерик призвал своего брата "объективно рассмотреть эти предложения и прийти к правильным выводам". К сожалению, Сулейман не прислушался к своевременному совету своего младшего брата. Система внутренней конкуренции просуществовала до 1901 года, когда компания была зарегистрирована. Но к тому времени было уже слишком поздно.

На самом деле предпринимательскую активность династии Сассунов подавлял не запрет на конкуренцию между ними, а более длительный и тонкий процесс: англизация. По мере того как все больше членов семьи переезжали в Англию, они очаровывались аристократией, попадали под чары английской жизни высшего класса и стремились присоединиться к ним. В этом они отражали настроения, утверждавшие к концу XIX века превосходство джентльменов-землевладельцев над промышленными предпринимателями, поскольку "разрушительная сила промышленной революции" привела к растущей подозрительности по отношению к материальному и технологическому прогрессу. Даже журнал The Economist изменил свою точку зрения. В 1850 году журнал не слишком благосклонно относился к капиталистам, покупающим землю для приобретения статуса. Однако к 1870 году журнал трубил, что "социальная значимость - это большой и законный объект желания... что миллионеру в Англии стоило бы потратить половину своего состояния на покупку 10 000 акров земли.... Он стал бы более значительным человеком в глазах многих людей".

Промышленность была отодвинута на второй план, даже презиралась, а досуг стал более приоритетным занятием, чем бизнес в английских изысканных кругах. Зарабатывать деньги стало обычным делом. Соответственно, Сассуны отказались от трудовой этики, заложенной основателем и усердно соблюдаемой Альбертом и Сулейманом. Эти люди работали по многу часов шесть дней в неделю. Они рассматривали деньги как средство обретения власти и безопасности, как вклад в развитие общества; они покупали и строили роскошные дома и были щедрыми хозяевами, что шло на пользу их бизнесу, а не во вред ему. То же самое нельзя сказать об их преемниках. Одно из писем Артура своему племяннику Эдварду рассказывает о типичном дне в офисе David Sassoon & Co. на Лиденхолл-стрит в 1890 году и об утрате рвения, которое двигало ее основателем:

Мы [Артур и его брат Рубен] отправились в офис вчера в 11 и оставались там до часа, подписывая письма на иврите и арабском. Пока мы были там, позвонил [агент] и предложил персидский опиум, сказав, что разница между ценой здесь и в Гонконге составляет более 100 долларов, и мы подумали, что могли бы купить небольшую партию и немного заработать. После этого мы отправились в Сэндаун [ипподром] с принцем [Уэльским] и [лордом] Розбери в специальном поезде и были огорчены, увидев, что Ладас [лошадь] побит. Я поставил на него 40 фунтов, чтобы выиграть 70 фунтов. В следующий раз мне повезет больше!

Как бы огорчился Дэвид, узнав, что двое его сыновей приходят в офис в одиннадцать утра и остаются там всего на несколько часов, прежде чем отправиться на ипподром делать ставки! Это было примерно противоположно тому, как Дэвид и Альберт вели свою жизнь. Как сказал один из комментаторов: "Ничто так не подавляет аппетит к коммерции, как диета из джентльменских занятий". Тот факт, что это письмо было написано примерно в 1890 году, когда Абдаллах (Альберт) был еще жив, а Сулейман с помощью Флоры активно работал на Востоке, говорит о том, что упадок начался уже тогда, а после смерти Альберта и смещения Флоры он набрал обороты.

Для Альберта "светская жизнь была лишь эпизодом", но для Артура и Рубена "она стала их главным, если не единственным, занятием". Коммерция отошла на второй план. Пренебрежение Артура бизнесом объясняют его союзом с европейской еврейкой - все его братья и сестры женились на других богатых багдадских евреях, разделявших те же ценности и традиции, - хотя это не позволяет понять, чем судьба Сассунов отличалась от судьбы аристократических европейских семей, в которых они женились. Англицизация сама по себе не была основной причиной падения, но она определенно отвлекала членов семьи от сосредоточения на бизнесе. Стремление к британским титулам также не было само по себе причиной потери империи; другой еврейский иммигрант в Британию, Маркус Сэмюэл, основатель Shell, хотел получить пэрство, видную роль в политике, загородный дом, лошадей и самое лучшее образование для своих детей, и он получил все это. С течением жизни его интерес к бизнесу снизился, но его семья сохранила свое богатство, и Shell является ценной частью одной из крупнейших нефтяных компаний в мире.

Одним из ключевых различий между Сассунами и семьей, с которой их чаще всего сравнивают, Ротшильдами, была передача богатства и знаний от поколения к поколению. Дэвид учредил "программу обучения" для своих сыновей, чтобы они научились всем тонкостям торговли, но это предприятие было недолговечным по сравнению с аналогом Ротшильдов, которые старательно обучали своих отпрысков на протяжении многих поколений. Для тех, кто вырос в этой семье, сохранение семейной собственности было главным принципом ведения бизнеса. Они создавали хорошо защищенные трасты и умело следили за тем, чтобы богатство семьи не размывалось из поколения в поколение. Семья Сассун, напротив, после смерти основателя разделилась на две части, конкурируя, а не развиваясь как единое целое. Найл Фергюсон в своем монументальном труде о Ротшильдах подчеркивает важность братской гармонии, цитируя основателя династии Ротшильдов Майера Амшеля, который задолго до своей смерти и за два десятилетия до раскола семьи Сассун сказал своим сыновьям, что " действовать в унисон будет верным средством достижения успеха в их работе". Но конкуренция внутри семьи никогда не была столь фатальной для ее интересов, как самодовольство. Возьмем в качестве примера семью Тата, которые были одинаково активны в опиуме и текстиле, когда надвигался запрет на опиум и текстильное производство переместилось в Индию. К 1917 году компания Tata Sons, быстро адаптировавшаяся к новым условиям торговли, добилась успеха в промышленном, торговом и финансовом секторах Индии и стала владельцем первого современного металлургического завода в стране. Обе компании Сассуна сравнительно медленно менялись. В то время, когда они постепенно и консервативно добавляли новые мельницы к уже переполненной хлопкоочистительной промышленности Бомбея, Дж. Н. Тата провел несколько месяцев в поездке по Алабаме и Джорджии, изучая новейшие технологии производства хлопка, а затем отправился в Питтсбург, чтобы узнать о металлургических заводах. При этом Сассуны никогда не считали себя полностью индийцами, что ослабляло их приверженность своему бизнесу в стране и ослепляло их, когда времена менялись. С 1860-х годов они имели явное преимущество перед своими конкурентами в Индии, но это удобное положение было перечеркнуто, когда их амбиции стали все больше сосредотачиваться на блеске британского общества.

Или возьмем семью Кадури. Они тоже были вскормлены и защищены Британской империей, и их деятельности также способствовало возведение свободной торговли в принцип ее политики. И они тоже понесли огромные финансовые потери как во время, так и после Второй мировой войны в результате японского вторжения в Китай и последующей коммунистической национализации. Однако, в отличие от Виктора, им удалось восстановить огромное состояние, и сегодня они остаются могущественной династией, владеющей крупными активами в Гонконге, включая сеть роскошных отелей Peninsula Hotels. Закат британского присутствия в Индии и вытеснение из Китая не обрекли их на ту же участь, что и Сассунов.

Сассуны, в отличие от более долговечных династий, не строили долгосрочных планов, поскольку предпочитали пожинать плоды своего бизнеса, такого как производство опиума и хлопка. Как кратко описал один историк успех другой семьи этого периода, John Swire & Sons: "Ключевым моментом в развитии Swire остается принцип долгосрочного инвестирования - стратегия, благодаря которой группа прошла через различные периоды экономической нестабильности и политических потрясений".

Гибель этих князей-купцов объясняется еще и тем, что они набирали персонал из небольшого числа людей. Поскольку работники должны были уметь общаться на багдадском еврейском диалекте и разбираться в бухгалтерии, в первые три-четыре десятилетия существования бизнеса их набирали в основном из Багдада. Некоторые из этих молодых людей были чрезвычайно талантливы, другие - нет, но резерв всегда был невелик. В отличие от общины парси в Бомбее, которая также нанимала сотрудников из своих рядов, но ее кадровый резерв был больше, учитывая численность ее населения. Только к концу XIX века Сассуны стали нанимать на руководящие должности сторонних специалистов , но к тому времени члены семьи были менее активны и часто не хотели отправляться в Китай или Индию, так что эти сторонние люди не были под непосредственным контролем. В результате с конца 1920-х годов компанией David Sassoon & Co. управляли посторонние люди, а с середины 1960-х годов - E. D. Sassoon. В обоих случаях результаты оказались плачевными. Такие семьи, как Ротшильды, привлекали внешних экспертов, но разница заключалась в том, что руководящие должности занимали члены семьи.

Парадоксально, но одной из причин краха Сассунов стало отсутствие наследников. Их бизнес был закрытым, в центре которого стояли верные, преданные члены семьи и ближайшие родственники, и к началу XX века нехватка кандидатов - мотивированных или иных - стала острой. В отличие от Дэвида, у которого было восемь сыновей и шесть дочерей от двух браков; Альберта, у которого было два сына и три дочери; или Элиаса, у которого было шесть сыновей и три дочери, последующие главы семьи были холостяками (Филипп) или женились очень поздно (Виктор), и ни у кого из них не было детей. Один из наблюдателей назвал это "вымиранием дома Сассунов", поскольку многие из них были бездетны или не имели наследников мужского пола, которые могли бы продолжить фамилию. После их смерти никто не встал у руля, и никто из членов семьи не был заинтересован в реинжиниринге бизнеса, чтобы соответствовать вызовам меняющегося мира.

Посторонние заметили упадок Сассунов задолго до них самих. В 1940 году Колониальное управление сочло семью исчерпавшей себя и неподходящим партнером для новых предприятий в Вест-Индии:

Пока Сассуны из Великобритании занимаются "большим бизнесом", по-моему, ничего не осталось. Сэр Филипп, получивший большую часть семейных денег, так ничего и не сделал. Другие члены семьи - это Зигфрид, который является безуспешным писателем... [и] сэр Виктор Сассун... [который] был необычайно неудачлив в своих суждениях о событиях.... Он пришел к выводу, что с развитием самоуправления в Индии возможности для получения неограниченной прибыли уменьшаются.... Он решил ограничить свои интересы в Индии и перевести свою основную деятельность в Шанхай.

Китайско-японская война, конечно, внесла полный беспорядок в его бизнес, и я полагаю, что именно в надежде найти мед в другом месте он отправился по золотой дороге в Буэнос-Айрес.... Однако С. Америка, как могли бы сказать ему заранее те, кто лучше знаком с ситуацией, оказалась разочарованием из-за валютных и трансферных ограничений.

Надпись была на стене, хотя в компании David Sassoon & Co. не было членов семьи, чтобы убедиться в этом. Проникновенный и жесткий вердикт о тех критических годах после Второй мировой войны выносит сэр Майкл Грин, бизнесмен из Гонконга, чей отец работал с Виктором после объединения с Arnhold & Co:

Я бы сказал, что сэр Виктор легкомысленно относился к империи, которую унаследовал. Он не понимал, что играет с настоящими пулями. Все произошло не за неделю, а в течение многих лет... череда ошибок и упущений. Его можно обвинить в отсутствии дальновидности, в том, что он не все, но слишком много яиц сложил в одну корзину. По словам моего отца, была целая серия безответственных инвестиционных решений или партнерств с неправильными людьми. Двоюродный брат Виктора женился на ирландской аристократке по фамилии Фицджеральд, и один из Фицджеральдов был введен в совет директоров [компании] и указывал им, что делать в Англии. Сассуны были нерешительными, не готовыми к меняющемуся миру. Нельзя винить сэра Виктора в войне. Но вы можете возложить на него ответственность за неспособность диверсифицировать и неспособность восстановить компанию. Он растратил то, что у него осталось.

Оглядываясь назад, можно сказать, что решение покинуть Индию было в корне неверным. Представление о том, что Индия, получив независимость, не станет безопасным убежищем для евреев, было ошибочным. Один из багдадских евреев, оставшихся на родине, генерал-лейтенант Джек Джейкоб, родившийся в Калькутте в кошерной семье, служил начальником штаба Индийской Восточной армии во время войны 1971 года, когда индийские и пакистанские войска сражались на территории, ставшей Бангладеш, а затем был генерал-губернатором Гоа и впоследствии Пенджаба.

Другой, более поздний магнат, сэр Майкл Кадури, так сформулировал причины успеха таких семей, как его: "Речь идет об обязательствах, а не о привилегиях. Подавать пример - единственный способ поддерживать его из поколения в поколение". Сассуны частично не справились с этой задачей во втором поколении и совершенно не справились в третьем и четвертом. Династии, конечно, более долговечны, чем отдельные личности. Но их выживание зависит от способности лидеров привить своей организации устойчивость и способность адаптироваться к меняющимся обстоятельствам. В случае с Сассунами это лидерство дало сбой.

Остатки славы Сассунов и сегодня можно увидеть во многих уголках мира, где они вели свой бизнес. Посетитель Шанхая может остановиться в президентском люксе Сассуна в отеле Fairmont Peace (всего за 14 000 долларов за ночь), а в районе Кала-Года в Мумбаи находится прекрасная библиотека Дэвида Сассуна. Однако богатство, на которое были созданы эти памятники, более неуловимо. Куда ушли деньги? Даже завещания, обычно являющиеся надежным инструментом для оценки богатства, здесь имеют свои оговорки. Некоторые члены семьи, в частности Эдуард, перед смертью разделили большую часть своего имущества между детьми, поэтому их наследство не отражает их истинного богатства. Другие, как, например, Виктор, перевели большую часть своего состояния в оффшорные компании на Багамах, что сделало их завещания почти символическими.

В завещании Дэвида не была указана стоимость его имущества, хотя в местной прессе после его смерти в 1864 году появились неясные сообщения о том, что он оставил более 2 миллионов фунтов стерлингов. В Англии его имущество оценили в 160 000 фунтов стерлингов, в то время как в Бомбее оценки, основанные на его владениях недвижимостью и стоимости его компании, достигали 5 миллионов фунтов стерлингов. Эта цифра может быть преувеличена на целую пятую часть, хотя 4 миллиона фунтов стерлингов сегодня равны примерно 400 миллионам фунтов стерлингов, или 3 миллиардам фунтов стерлингов, рассчитанных по стоимости труда или дохода. Это состояние было накоплено примерно за тридцать лет; оно исчезнет сравнительно быстро. Наследник двух династий в Америке Оливер Уэнделл Холмс лаконично объяснил проблемы, с которыми сталкиваются богатые семьи, пытающиеся передать свое состояние детям и внукам: "Природа больших состояний такова, что они быстро уменьшаются, когда их делят и распределяют".

Ключевым моментом, объясняющим растрату богатства Сассунов, является отсутствие налогового планирования и трастов, подобных тем, что были созданы Ротшильдами, которые предотвратили бы разделение богатства с каждым поколением, а после разделения, вероятно, и в двух направлениях. Здесь поговорка о том, что "трудности семейного бизнеса начинаются с основателя", абсолютно верна. Не было долгосрочного стратегического планирования, которое бы защитило и уберегло семейные активы на благо всех. Богатство было подорвано высокими британскими налогами на наследство, которые в конце XIX - начале XX века составляли от 30 до 50 процентов для наследств стоимостью более 1 миллиона фунтов стерлингов. В 1939 году состояние Филипа Сассуна оценивалось примерно в 2 миллиона фунтов стерлингов (около 125 миллионов фунтов стерлингов сегодня), из которых пришлось заплатить непосильные 800 тысяч фунтов стерлингов в качестве налога на смерть. Тридцать лет спустя его двоюродная сестра Ханна Габбай также оставила наследство в размере около 2 миллионов фунтов стерлингов, включая активы в Южной Африке, Австралии и Голландии, с которых пришлось заплатить 1,2 миллиона фунтов стерлингов. ( Она оставила 300 000 фунтов Национальному тресту, и источник, близкий к семье, сообщил СМИ, что она была в ярости от того, что даже это завещание уважаемой национальной организации не будет освобождено от налогов на имущество).

Некоторые завещания были чрезвычайно подробными. Например, дочь Флоры и Сулеймана леди Эзра оставила четырехстраничный список бенефициаров, в основном местных жителей, которые работали на семью. Другие завещания были сложны в исполнении и требовали многих лет для распределения, поскольку имущество было разным и находилось в нескольких географических точках. Артур владел активами в Лондоне, Бомбее, Гонконге и Шанхае, и суды в каждой юрисдикции должны были утвердить завещание. В его случае большую часть активов в Англии составляли акции и облигации, которые необходимо было ликвидировать перед распределением, и не всегда это удавалось сделать в оптимальные сроки. Распределение других наследств затянулось из-за апелляций по поводу взимаемых налогов, а в некоторых случаях спор доходил до Высокого суда, чтобы разрешить противоречия между Налоговым управлением и исполнителями наследства. Суммы, выплачиваемые в виде налогов на наследство, по сегодняшним меркам были колоссальными. Другие семьи, такие как Кадури или Гюльбенкяны (армянин Калуст Гюльбенкян владел 5 % акций Иракской нефтяной компании и был одним из богатейших людей в мире, когда умер в 1955 году; его фонд в Лиссабоне до сих пор действует вместе с одноименным художественным музеем), укрывали свои активы либо путем размещения в безналоговых юрисдикциях, таких как Гонконг, либо путем создания фондов. Виктор сделал это, но только после того, как понес серьезные убытки в Китае.

Мы не знаем, сколько денег Э. Д. Сассун потерял в Китае и сколько стоил Виктор на момент своей смерти. Его состояние в Англии было ничтожным - всего 12 000 фунтов, хотя он оставил 300 000 фунтов трем племянницам, ежегодное пособие в размере около 7 000 фунтов каждой из двух сестер и несколько тысяч фунтов нескольким друзьям и Ассоциации RAF в Нассау. Остальная часть траста перешла в пользу его жены Барнси. Пресса была шокирована тем, что активы Виктора выглядели так скромно, учитывая его состояние до переезда в Китай. Газета Daily Telegraph назвала багамскую цифру "сенсационно низкой". Барнси продала свою долю в банке E. D. Sassoon Bank в начале 1960-х годов, Eve Stud Company в 1970 году, а Sassoon Studs, первоначально называвшуюся Beech House Stud, годом позже. Точных данных об этих продажах нет, но они оцениваются в один-два миллиона фунтов стерлингов, не меньше.

Сколько денег было спрятано в багамских компаниях и трастах Виктора? Согласно одному источнику, когда в конце 1940-х годов Виктор спросил Люсьена Овадию, сколько он стоит, ему ответили, что у него есть "деньги Гонконгской трастовой корпорации, первоклассные ценные бумаги в Америке на сумму около пяти миллионов долларов [стоимостью примерно 60 миллионов долларов сегодня], а также шанхайская недвижимость, плюс активы в Индии". Как мы видели, шанхайская недвижимость оценивалась в конце войны примерно в 7,5 миллиона фунтов стерлингов (около 350 миллионов фунтов стерлингов сегодня), из которых Овадья сумел продать 1,4 миллиона фунтов. Остальное было потеряно. Здесь стоит учитывать, что активы Виктора в Китае в 1928 году имели стоимость в наших терминах около миллиарда долларов, а к 1937 году они, вероятно, удвоились или составили не менее 1,5 миллиарда. Неясно , сколько было выручено от продажи фабрик в Индии; они процветали в конце Второй мировой войны, но продажа состоялась несколько лет спустя. В любом случае Виктор покинул Китай с гораздо меньшей суммой, чем приехал, хотя мы можем быть уверены, что в сочетании с капиталом в Америке и капиталом, собранным в Индии, эта сумма исчислялась сотнями миллионов долларов по сегодняшним меркам. Хотя это состояние не было дополнено значительным доходом от какого-либо бизнеса, но и не было связано с расходами на его ведение, и его состояние на момент смерти и стоимость активов, оставшихся его жене, были значительными. Поскольку у Барнси не было детей, наследниками стали ее племянник и племянница, а компания Eves Holdings Limited до сих пор работает на Багамах, хотя ее доля в капитале неизвестна.

Другим членам семьи налоги на наследство заставляли продавать недвижимость и делить вырученные деньги. Поскольку лишь немногие дети зарабатывали достаточно, чтобы выкупить своих братьев и сестер, величественные дома в Лондоне уходили из семьи по мере того, как одно поколение сменяло другое. Уже в 1917 году сын С.Д. Джозеф и его жена Луиза "больше не могли позволить себе жить в Эшли-парке" и переехали в дом на Райденс-роуд в Уолтоне-на-Темзе. На протяжении десятилетий продавалась недвижимость в Белгравии, Гайд-парке и на Гросвенор-сквер; дом Филипа на Парк-Лейн стал местом расположения лондонского казино Playboy. Однако было бы ошибкой считать, что только налоги истощили ресурсы семьи. Более значительным было сочетание показного потребления и отсутствия интереса к бизнесу, из-за которого многие растратили свои состояния. Некоторые не могли позволить себе такой образ жизни, но все равно поддерживали его, и экстравагантность была отличительной чертой семьи даже после того, как David Sassoon & Co. перестала быть двигателем богатства. Когда сын Джозефа, Артур Мейер Сассун, подал заявление о банкротстве в 1950 году, он сообщил суду, что его домашние расходы за предыдущие годы составили 39 000 фунтов стерлингов (около 1,4 миллиона фунтов стерлингов сегодня) и что он потратил еще 33 000 фунтов стерлингов на украшения и меха для своей второй жены (актрисы на двадцать пять лет моложе его). На вопрос, почему жена не пришла ему на помощь, он признался, что с тех пор, как у него начались финансовые трудности, они стали ссориться, и именно по этой причине он подал заявление о банкротстве. В какой-то момент ему пришлось заложить драгоценности, чтобы оплатить счета.

Большие суммы также вкладывались в искусство и развлечения. Три особняка Филиппа и пышные балы и банкеты стали одной из причин его славы. На его приемы приглашалось так много мелких королей и знаменитостей, что одна женщина якобы прислала ему на Пасху телеграмму с сообщением: "Христос воскрес. Почему бы не пригласить Его на обед?" Филипп также тратил непомерное количество денег на предметы искусства, большую часть которых унаследовала его сестра Сибил. Она жила в Хоутон-Холле в Норфолке, который считается "квинтэссенцией и лучше всего сохранившимся палладианским домом в Англии", где до сих пор выставлена часть художественной коллекции Филипа . Она и ее муж, 5-й маркиз Чолмондели, потратили огромные деньги на восстановление дома до его былой славы. Позже их потомки продали 160 работ, в основном французские произведения XVIII века из коллекции Филипа и Хоутона, на аукционе Christie's, чтобы собрать средства. Газета The Times сообщила, что в декабре 1994 года на этой распродаже было выручено более 21 миллиона фунтов стерлингов. Артефакты семейных расходов всплывают на поверхность и сегодня. Экзотическая иудаика и эклектичный набор вещей потомков Сулеймана и Флоры были выставлены на аукционе Sotheby's в Тель-Авиве в 1999 году, а затем в декабре 2020 года в Нью-Йорке. Среди предметов, выставленных на продажу, были восточные ковры, богато вышитый текстиль, восточный фарфор и даже китайские и европейские веера. Некоторые религиозные предметы, такие как свитки и богатая мантия Торы, стоили более 150 000 долларов. На аукционе 2020 года были представлены два щита Торы XVIII века, которые Sotheby's назвал "самыми важными произведениями иудейской металлообработки, появившимися на аукционе за последнее поколение" и оценил в 900 000 долларов за штуку.

История Сассунов - это часть глобализации, начавшейся в XIX веке. Взаимосвязь между торговлей, финансами и людьми с течением времени становилась все более интенсивной. Их 130-летняя история произошла в то время, когда во всем мире происходили драматические изменения: конец Ост-Индской компании, две Опиумные войны, Гражданская война в Америке, открытие Суэцкого канала, Первая мировая война и конец Османской империи, Депрессия 1929 года, Вторая мировая война, подъем коммунизма в Китае, независимость многих центров, в которых они работали, прежде всего Индии, и конец Британской империи. Некоторые события были выгодны для них (Опиумные войны и Гражданская война в Америке), другие же разрушили их бизнес (коммунистический захват Китая). Они приняли технологические изменения и во многих случаях оказались в авангарде происходящих преобразований. Когда появился пароход, они сразу же изменили свой флот; когда появился телеграф, они сразу же применили его на практике, поскольку четко понимали важнейшую роль информации; когда банковское дело, финансы и инвестиции стали более сложными, они не только внедряли новые идеи, но и были одними из пионеров в развитии инвестиций и сделок, ориентированных на глобальный, а не на локальный рынок (от арбитража в валюте и металлах до участия в банковской деятельности на разных континентах). Даже в области благотворительности они были новаторами, выделяя 0,25 процента от каждой сделки на благотворительность.

Сассуны отказывались быть прихожанами; напротив, они были внимательны к мировым событиям, будь то сбор шелка во Франции или урожай риса в Азии. Их бизнес-модель предполагала вертикальную интеграцию: Они в основном контролировали свои цепочки поставок и доминировали в торговле некоторыми товарами (в частности, опиумом), что привело к повышению эффективности и прибыльности.

История Сассунов рассказывает о том, что глобализация меняла мир на всех уровнях, и компаниям предстояло решить: идти в ногу с драматическими изменениями или стоять на месте. Они выбрали первое. Однако быть в авангарде глобализации, как мы видели, не означало иметь возможность инвестировать в долгосрочную перспективу или проводить фундаментальные изменения в бизнесе. Сассуны были пророками перемен, которые принесут телеграф и пароходы, но не смогли предвидеть конец опиумной торговли и необходимость перенаправления в новые сферы. Важным фактором, который помог им приспособиться к глобальным изменениям, было их происхождение: Они покинули Багдад, зная, что такое безопасность и небезопасность, говорили на разных языках, понимали культуру и с уважением относились ко всем религиям и сектам, где бы они ни путешествовали или торговали. Это позволяло им чувствовать себя связанными с глобальным миром, который начинал становиться меньше благодаря улучшению транспорта и коммуникаций. И самое главное - то, что они были беженцами, готовыми меняться, адаптироваться и интегрироваться в различные общества и культуры, является окончательным свидетельством их открытости глобализации в том виде, в котором мы воспринимаем ее сегодня.

История Сассунов - это еще и урок того, как семьи беженцев вносят свой вклад в благополучие мира. Первая книга о Сассунах была опубликована в апреле 1941 года, в самые мрачные для Европы дни; в начале текста ее автор, Сесил Рот, обратился к Адольфу Гитлеру и любому лидеру, который вводил свой народ в заблуждение, считая, что его раса выше. Его вывод был очевиден: "Поглощение одаренных иностранных семей не может быть иным, кроме как преимуществом для цивилизованного государства", и такие семьи, как Сассуны и другие, подтверждали это элементарное предположение.

В начале этой книги в качестве поучительного примера приводился роман Томаса Манна "Будденброки". К этому можно добавить историю Lehman Brothers, еще одной компании, основанной семьей мигрантов, первое поколение которой жило экономно, много работало и создало огромное состояние. Упадок и бескорыстие их третьего поколения перекликались с таковыми у Сассунов, а отказ от контроля над компанией также предвещал начало ее конца, хотя в данном случае последствия были куда более масштабными. " Нет, дела у этой семьи идут неважно", - говорит один из персонажей Манна, когда семейный бизнес начинает приходить в упадок.

В отличие от вымышленных Будденбруков, упадок Сассунов отчасти объяснялся их успехом - титулами, общественным и политическим положением, дружбой с королевскими особами, к которым они стремились и которых добились, похоже, ценой того, что принесло им богатство в первую очередь. Дэвид Сассун всегда был убежден, что репутация семьи имеет первостепенное значение, и требовал, чтобы его дети работали над своим обогащением; менее чем через сто лет после его смерти его потомки наслаждались этими богатствами, в то время как созданная им фирма стала маргинальной во всех сферах, управлялась посторонними людьми, которые в конечном итоге были признаны непригодными Банком Англии. Стремление к признанию и статусу было присуще не только Сассунам. Между основателем и четвертым поколением было потеряно нечто большее, чем деньги. Один проницательный наблюдатель сравнил форму династии с бриллиантом, "начинающимся в точке, быстро расширяющимся и катастрофически сужающимся к низу". В [четвертом] поколении, более того, мало что осталось от специфического качества Сассунов предыдущей эпохи". Окончательный занавес над глобальными торговцами, или "Ротшильдами Востока", опустился.

За пределами Мумбаи или некоторых районов Шанхая сегодня мало кто слышал о семье Сассун. Эта фамилия вызывает в памяти лишь знаменитого поэта Первой мировой войны Зигфрида Сассуна в Великобритании и парикмахера Видала Сассуна (чье происхождение было сирийским и никак не связано с багдадскими Сассунами) в Великобритании и Соединенных Штатах. Я знаю это, потому что тоже ношу фамилию Сассун и тоже почти не задумывался о наследии своей расширенной семьи, пока не начал писать эту книгу. Мой прапрадед Бенджамин, один из младших братьев Дэвида, остался, когда Дэвид и их отец, Сассун, бежали из Багдада. В двадцатом веке большинство старших братьев моего отца покидали Ирак по достижении шестнадцатилетнего возраста, чтобы учиться и затем работать за границей. Однако когда пришел черед моего отца, его отец заболел и умер, и, согласно традиции, мой отец был обязан остаться, чтобы заботиться о матери и сестрах. Как и шейх с сыном, мы с ним были вынуждены в 1970-х годах покинуть родной дом под влиянием мрачных политических и культурных ветров - в нашем случае из-за зарождающейся тирании партии Баас и Саддама Хусейна в конце 1960-х годов - и перебраться на другую сторону восточной границы Ирака. Как и Дэвиду, мне посчастливилось найти работу и добиться определенного успеха в изгнании. Говорят, "беженец однажды, беженец всегда", и исследование и написание этой книги заставили меня задуматься о том, что это тоже часть наследия Сассуна. Я несу с собой не только свой собственный опыт оставления родины, но и опыт предыдущих поколений. И хотя мне спокойно и безопасно в моем новом доме, а моим детям и внукам - тоже, я стараюсь не принимать ничего как должное.