Авторы: С. Р. Джонс, Силла Уэбб

Авторы: С. Р. Джонс, Силла Уэбб

Название: Дом из пепла и стекла

Серия: Разбитые навсегда

Номер в серии: 1

Глав: 36 + эпилог + бонусный эпилог

Тропы/теги книги:

От врагов до возлюбленных

Разница в возрасте

Фальшивый брак/брак по расчету

Героиня-девственница

Безжалостный герой

Вынужденная близость

Сталкер

Пленница

Слоубёрн

Изломанная сказка

Тёмная мафия

ОСТАНОВИТЕСЬ ПРЯМО ЗДЕСЬ

Прежде чем вы продолжите, послушайте внимательно, что я вам расскажу.

Не приступайте к истории Синдерс¹, если изломанная сказка, запятнанная декадентской тьмой моего мафиозного мира, может спровоцировать вас. Я уверен, что вы заинтригованы волшебным пересказом Золушки, но заверяю вас, что единственная схожесть моей Синдерс с классической принцессой – пепел на её коже.

Не позволяйте искушению заманить вас в грязную подноготную истории, которая может ранить вас.

Приступайте с осторожностью.

СПИСОК ТРИГГЕРОВ:

Издевательства

Деградация

Насилие

Смерть

Сталкинг

Плен

Сексуальное насилие — не со стороны главного героя

Вуайеризм

Анальные игры

Мысли о нанесении себе вреда

Убийство

Упоминание пыток

Пытки вне страниц

Разница в возрасте

Связывание с кляпом во рту

Жестокое обращение в семье и пренебрежение родительскими обязанностями

Сомнительное согласие

Принудительный брак

Горе и утрата

Похищение

Организованная преступность

Сексизм

Психическое расстройство

Размытые границы

Внимание!

Текст предназначен только для ознакомительного чтения. После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно её удалить. Сохраняя данный текст, Вы несёте ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование, кроме предварительного ознакомления, ЗАПРЕЩЕНО. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Выполнен каналом «♡ Ninfómana de libros | Книжная нимфоманка ♡»;

ссылка: https://t.me/Ninfomana_de_libros

Переводчик: Lexi

Редактор: Lexi

Вычитка: Ягнёнок

Оформление: Ягнёнок

Просьба НЕ использовать русифицированные обложки книг в таких социальных сетях, как: Тик-Ток, Инстаграм*, Твиттер, Фейсбук*, а также Пинтерест, Тамблер и им подобных сервисах и сайтах.

Любое копирование без ссылки на переводчика и группу лицемерно!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

*принадлежат компании Meta, деятельность которой, запрещена на территории РФ.

Эта электронная книга является произведением художественной литературы.

В книге присутствует нецензурная лексика и сцены сексуального характера.

Приятного чтения!

Посвящение

Посвящение

Эта книга посвящается родителям — матерям и отцам — и всем тем, кто воспитывает нас, и любит нас.

Я потеряла свою любимую маму в этом году, так что, мам, это для тебя.

— Скай ххх

Каждому, кто дал нам шанс. Надеемся, вам понравится эта дикая поездка.

— Скай и Силла х

Глава 1

Синди

Каждый день, приближающий меня к моему двадцать второму дню рождения – это день, приближающий меня к смерти.

Драматично? Возможно, но именно в такое русло устремляются мои мысли в самые тёмные часы ночи, когда я ворочаюсь, не в силах уснуть. Я одна, в самом прямом смысле этого слова, без семьи, у меня остался только этот их большой дом, ставший мемориалом в память о них.

Вместо кровных родственников меня окружают приёмные, и они меня ненавидят.

Я уверена, что моя мачеха никогда не позволит мне вступить в наследство, она скорее предпочтёт мою смерть, чем потерю правления этим поместьем. Я могла бы сбежать, но если я уйду, то всё равно всё потеряю, а история и наследие моей семьи останутся в её мерзких, торжествующих руках.

Я смотрю в окно и вздыхаю, когда стекло покрывается инеем от моего дыхания. На улице по-прежнему темно. Я всегда ненавидела это время года, но сейчас, без отца, оно стало намного хуже.

Звук чьих-то шагов говорит о том, что кто-то из наших гостей рано проснулся.

Отцу это не понравилось бы.

Постояльцы в поместье Равенбрук? За гранью возможного.

Я слегка улыбаюсь, представляя, как он вздрагивает от отвращения. Он был бы убит этим. Этому месту уже много веков, и превращать его в ночлежку – неважно, насколько элитную или бутиковую – значит предать его историю в нашей семье.

Этот дом вплетён в нашу ДНК. Наши кости буквально удобряют почву многих гектаров земли. Столетиями мы лежали в покое, пока из нашего пепла росли розы. Теперь же по территории топчутся финансовые вундеркинды и перспективные технологичные братья, которые относятся к ней как к собственному парку развлечений. Пока они не могут позволить себе ничего такого, но они проводят здесь выходные и представляют, что это их собственный дом. Одним летним утром, убирая в коридоре возле гостевых комнат, я слышала, как один из них воображал особняк своим.

Интересно, представляет ли Иветта, как я умираю, и как этот дом остаётся у неё навечно? Наверняка она творит заклинания, и у неё где-то спрятана кукла Вуду, похожая на меня, и булавки, пронзающие меня мучением и агонией. Меня охватывает дрожь.

Я смотрю на светящиеся красным цифры на будильнике и вздыхаю. Пора приступать к работе. Это место не работает само по себе, и, хотя эта идея для меня ужасна, она приносит деньги, которые нам нужны, потому что моя мачеха и её дочери разбрасываются деньгами, как конфетти.

Если бы они не имели таких экстравагантных вкусов, нам не пришлось бы делать ничего подобного. Разве кому-то нужно более ста сумок? Или двести пар обуви? Я пересчитала их, когда мачеха заставила меня вытирать пыль в её гардеробной.

Затем статуэтки.

Воплощение всего того, что я ненавижу в Иветте. Злая душа моей мачехи могла бы жить в этих крошечных скульптурах. Эти стеклянные и хрустальные чудовища, которые она навязчиво покупает и которые стоят целое состояние, каким-то образом стали олицетворять её саму. Закалённые до глубины души, но настолько хрупкие, что один скол минерала приводит к появлению зазубренной кромки, настолько острой, что с ней становится опасно обращаться.

Я представляю, как осколки разлетаются по полу, сверкая в лучах солнца, и крошечная улыбка растягивает мои губы. Впрочем, сейчас нет времени для фантазий, когда гости зашевелились.

Я быстро одеваюсь в джинсы и свитер тяжёлой трикотажной вязки цвета морской волны, местами потрёпанный. Цвет совпадает со старыми джинсами, которые я ношу. Для завершения образа я натягиваю носки тоже тёмно-синего цвета. Я выгляжу безвкусно и уныло, похоже на то, как я чувствую себя внутри. После того, как почистила зубы и расчесала волосы, нанеся на них спрей с ароматом, я спускаюсь вниз. Нет смысла наносить макияж, потому что он и так скоро сползёт с лица от нагрузки, и я всё равно всегда пачкаюсь сажей из камина, когда чищу его.

Только я чищу камин, подготавливая его к розжигу на следующий день. Кухня – сердце старинной усадьбы. Камин не новый, но и не такой старый, как дом. Раньше кухня имела высокий деревянный сводчатый потолок и открытый очаг. Теперь здесь более современный потолок, установленный в викторианскую эпоху, а камин представляет собой закрытый чёрный викторианский очаг, размещённый внутри оригинальной открытой решётки. Это кошмар для чистки. Я также живу в страхе, что он сожжёт дом.

Он помогает нагревать воду и дом, а также плиту, которую тоже нужно регулярно чистить, к которой, опять же, никто, кроме меня, не прикасается.

Иветта любит готовить еду на поверхности огромной плиты, но она никогда не убирает её.

Когда я вхожу в кухню, там пусто, холодно и темно. Затхлый запах сырости витает в воздухе. Я зеваю, и моя челюсть трещит. В некоторые дни я чувствую себя такой же старой, как этот дом, который остро нуждается в обслуживании и ремонте, а это стоит денег… денег, которых у нас нет. Необходимо установить совершенно новую систему отопления, а также переделать электропроводку. Окна нуждаются в уходе – от них начинает исходить отчётливый запах плесени.

У отца были свои планы на усадьбу, но тут в его жизнь ворвалась Иветта. Вихрь жадности, амбиций и соблазнов, укутанный в кашемир и благоухающий туберозой и жасмином захватил его в плен, и все его планы полетели кувырком. Вместо ремонта дома Иветта получала сумки, обувь и безделушки. День, когда они поженились, был вторым самым худшим днём в моей жизни после смерти матери. Я очень любила отца, но Иветта сбила его с пути.

Я скрежещу зубами, пока закипает чайник, а затем завариваю растворимый кофе. На одной из столешниц стоит модная машина, с помощью которой мы готовим кофе для гостей, но это хлопотно, и мне нравится вкус растворимого с добавлением нежирного молока. Я люблю тёмный и горький кофе, как и моя душа в эти дни.

После кофе и кусочка тоста с мёдом я беру корзину с чистящими средствами из-под раковины и опускаюсь на колени. Боль в костях, когда я опускаюсь на холодный каменный пол, напоминает мне о том, что мне действительно необходимо приобрести коврик для коленей, чтобы защитить свои суставы и больные кости.

Это горячая и грязная работа – чистить камин. Пот струйками стекает по вискам, и я вытираю его, размазывая сажу и пепел по лбу и линии роста волос. Даже в холодной сырости кухни работа заставляет меня потеть. Зола прилипает к железу камина как клей, что делает его чистку особенно трудной. О, новая дровяная печь для отопления дома – моя мечта. Было бы намного чище.

У меня уходит больше часа на подготовку камина к предстоящему дню, а затем я готовлю плиту. Поставив галочки в своём мысленном списке, я сажусь за огромный потёртый стол и выпиваю стакан освежающего апельсинового сока.

Мой палец скользит по глубокой бороздке в дереве. Она в форме сердца, которое моя пра-пра-прабабушка сделала ножом, как мне сказала мама. Она была молода – всего шестнадцать лет, и была влюблена в пирата, который неоднократно появлялся с краденым товаром. Конечно, такие вещи были запрещены, поэтому она сделала гравюру как акт бунта, когда ей сказали забыть его. Говорят, что в конце концов она вышла за него замуж, потому что не отступила, и их любовь никогда не угасала.

Тогда, когда она была ещё подростком, стол был новым и очень дорогим. Мне нравятся знаки, которые на нём есть. Они сделаны моими предками. Моей кровью. Никого из них уже нет. Я последняя с обеих сторон.

Если у меня не будет детей, то две древние родовые линии исчезнут. Поскольку я не рассчитываю, что мой день рождения пройдёт без каких-либо происшествий, я сомневаюсь, что это произойдёт.

Я должна собрать вещи и просто уехать. Я не глупая, я могу найти работу, заработать денег, а потом позволить себе адвоката, который будет представлять меня и пытаться вернуть то, что мне принадлежит.

Но мысль о том, чтобы уехать отсюда, делает мои ноги свинцовыми. Это мой дом. Моё всё.

Моя семья и её воспоминания запечатлены в каждом сантиметре этого места. Вплетены в ткани. Они нарисованы на витражах в парадной гостиной. Древние родственники, построившие дом, сохраняют своё изображение на стекле до тех пор, пока стоит дом. А ещё есть сад – это моя личная любовь. Сейчас, глубокой осенью, он спит, но весной буйствует красками. Последние несколько лет я ухаживаю за садом вместе с садовником, который приходит три раза в неделю. Я также работаю в оранжерее, выращивая комнатные растения. Это моя страсть. Мысль о том, чтобы переступить порог этого поместья и больше никогда не возвращаться, практически невозможна. Однако оставаться здесь становится всё более опасно.

Иветта впала в отчаяние. У неё нет денег. Она хочет продать дом, но не может, потому что он в моё наследство. Однако у неё есть доступ к моему трастовому фонду и, скорее всего, она уже прожгла большую его часть. Ума не приложу, как мой отец мог быть настолько глупым, чтобы оставить столь бестолковую женщину распоряжаться моими финансами. Почему они с матерью сочли за мудрость составить завещание, согласно которому я не могу самостоятельно распоряжаться своими делами до двадцати двух лет – уму непостижимо. У меня есть своя теория на этот счёт. Мама всегда хотела, чтобы я получила образование, и, думаю, она боялась, что, если я унаследую поместье Рейвенбрук до двадцати двух лет, то буду просто развлекаться и превращусь в какую-нибудь развратную мусорщицу деньгами, богатенького ребёнка.

Если бы она только могла видеть, что сделал отец, когда она умерла, и что означают для меня с тех пор их решения о завещании.

Но, опять же, я не могу винить его слишком строго. В конце концов, он был омрачён горем и старением, а тут появилась Иветта – молодая, такая милая поначалу, с радостью помогающая в любой мелочи. Она менялась так медленно, что этого нельзя было заметить. Подобно бабочке, превращающейся в уродливую гусеницу, она по частям сбрасывала свою прекрасную внешность, укрываясь в коконе, который она создала для себя в лоне нашей семьи.

Потом мой отец умер и жизнь превратилась в ад.

— Доброе утро, Синди, — говорит моя мачеха, входя в комнату.

Мой желудок сжимается, словно собираясь извергнуть съеденный ранее тост. Ненавижу её. Ненавижу. Ярость, которую я испытываю к ней, настолько сильна, что переросла в отвращение. От неё мне хочется блевать так же, как вчера от дохлой, раздувшейся крысы на подъездной дорожке.

— Доброе утро, Иветта, — отвечаю я с фальшивым дружелюбием.

Эта игра уже надоела и мне нужен план.

Проблема в том, что для того, чтобы уйти на своих условиях, мне нужны деньги, а Иветта держит ключ к ним ещё полгода. Ещё шесть месяцев она может спускать их на всякие мелочи, и я не могу ничего сказать. Если я уйду, то могу быть уверена, что она разберётся с моим трастовым фондом и потратит его до копейки. Тогда останется только дом, и я не смогу вернуть его под свой контроль без юридической помощи. По условиям завещания его нельзя продать, но можно разрушить, совсем запустить, пока не останется никаких вариантов.

— Доброе утро, Синди, — Дейзи практически вбегает в комнату, и я улыбаюсь ей. Она – луч солнца и счастья. Моя сводная сестра немного пустоголовая, она проводит дни, утопая в сплетнях и покупая новейшие косметические средства, одобренные влиянием, но, в отличие от старшей сестры и её матери, она достаточно милая. Я не знаю, как такая поганая семья, как у неё, смогла произвести на свет такого ангела, по крайней мере, в сравнении с ними. Иветта садится за стол, и я принимаю это как сигнал к тому, чтобы отойти. Я не могу смотреть на неё, если это не нужно.

Вместо того, чтобы со всей ненавистью смотреть на мачеху, я беру один из двух пыльников и направляюсь к толстым полкам, расположенным вдоль задней стены. Полки, которые раньше были заполнены кулинарными книгами, семейными фотографиями и прочими домашними вещами, теперь стали домом для огромной коллекции стеклянных и хрустальных предметов, которые коллекционирует Иветта. Я аккуратно стираю с них пыль, стараясь не разбить ни одной, хотя желание закричать и сбросить их с полок просто непреодолимо. О, увидеть, как они разбиваются об пол, превращаясь в осколки, было бы чудесно.

Но тогда Иветта станет только злее. Я уже ношу шрамы от несчастных случаев, которые она устраивала вокруг меня. Ожог здесь, ругань там. Несколько недель назад, через два дня после того, как я разбила её стеклянную лошадку, она «случайно» пролила горячую воду на моё предплечье. Мне пришлось лечить руку в центре неотложной помощи.

Иветта вела себя там бурно, даже умудряясь где-то из глубины своей бесплодной души выдавить слёзы печали, чтобы обмануть всех окружающих, что она – любящая мачеха.

У Иветты всегда есть возможность правдоподобно отрицать, что она причиняет мне вред.

— Давай я тебе помогу, — Дейзи собирается взять запасной пыльник, но мать ругает её.

— Мне нужно, чтобы ты помогла мне с завтраком для гостей, Дейзи. У Синди всё под контролем.

— Доброе утро, Синди.

Уф. Трио в сборе, когда мой заклятый враг проходит в комнату. Столь же прекрасна, сколь и зла, и настолько холодная, насколько Дейзи тёплая. Айрис. Злая сводная сестра из сказки стала реальностью.

— Доброе утро, Айрис, — я улыбаюсь ей так же холодно, как стекло в моих руках.

Иветта явно была склонна к цветочным именам, когда девочки были маленькими. Дейзи подходит, но Айрис следовало бы назвать как-то более подходяще. Возможно, Венерина Мухоловка.²

Айрис садится за стол и роется в сумочке, которую положила перед собой. Она достаёт пилочку для ногтей и начинает обрабатывать один из своих когтей.

— У меня сегодня встреча, мамочка. Ты можешь проследить, чтобы в зале для завтраков не было гостей?

— Конечно, дорогая. Что-нибудь интересное?

— Бренд по уходу за кожей, желающий работать со мной.

Айрис – инфлюенсер. Она рассказывает о своей замечательной жизни, якобы усердно работая в бутик˗отеле «Усадьба Эшли». Иветта придумала такое название, так как сказала, что настоящее название нашего дома слишком жуткое, и она перемежает свои влоги о работе над макияжем здесь с советами о красоте и моде. Она сделала эту усадьбу, мой родовой дом, своей копилкой. Это потрясающий дом, и, надо отдать должное Айрис, она знает, как заставить его сиять на видео и фотографиях. Тем не менее, мама бы перевернулась в гробу, если бы увидела, что семейный дом превратился в дешёвую уловку из фальшивых фрагментов жизни. Хуже того, ей бы не понравилось, что постояльцы спят в западном крыле. Не зря же она держала это помещение закрытым. Это были покои её родителей, и когда их не стало, она почтительно закрыла их и открывала только для проветривания и уборки.

— Синди, когда закончишь с хрусталём, не могла бы ты почистить очаг и сложить бельё? — Иветта спрашивает так, как будто я могу сказать «нет». Как будто она не найдёт новый способ превратить мою жизнь в ад, если я брошу ей хоть малейший вызов.

Если бы у меня были деньги, я могла бы нанять адвоката, но я не могу позволить себе его, пока не получу трастовый фонд, а без адвоката я могу и не получить своё наследство. Похоже на головоломку с курицей и яйцом³. Ситуация с завещанием глубоко прискорбна, но юридически правильна. Мой отец был моим попечителем, а после его смерти эта роль перешла к моему следующему законному опекуну, которым является Иветта.

Дверь на кухню открывается, и я удивлённо оборачиваюсь. Гости сюда не заходят, и персонала здесь нет. Персонал – это я.

Моё сердце замирает. В комнату входит Лайонел Осмонд, отец Иветты. Если и есть человек, который противнее Иветты, так это её отец. Этот человек – чистая алчность, обёрнутая в бесцеремонную личность и дополненная уверенностью в себе, которой не должен обладать столь неприятный человек.

— Папа, что ты здесь делаешь? — Иветта жалобно смотрит на отца.

— Нам нужно поговорить, — голос у него слабый и хриплый, как будто он проглотил что-то едкое и это обожгло ему голосовые связки.

Надеюсь.

— Девочки, идите собираться в свои комнаты, — отмахивается Иветта от уходящих дочерей.

Я опускаю свой миниатюрный пыльник и иду за ними.

— Ты ещё не закончила, — злобно говорит Иветта, — не забудь вернуться сюда через тридцать минут.

Я делаю реверанс, не в силах удержаться от маленькой демонстрации неповиновения. По розовеющим щекам Иветты видно, что она понимает, насколько ироничным был этот жест.

Я выхожу из комнаты и поднимаюсь по лестнице, но оказавшись на следующем уровне, сворачиваю направо, в старый коридор для прислуги и по запасной лестнице спускаюсь в буфетную, которая находится рядом с кухней и позволяет слышать всё, о чём там говорят.

Я стараюсь вести себя тихо как мышка, когда усаживаюсь подслушивать.

Они обсуждают одну из подруг Иветты и её непризнание того, как удивительно сложилась жизнь Иветты.

— Я хочу сказать, папа, я показала ей этот дом, и она сказала, что он, подожди, – милый. Представляешь? Милый! Я живу в поместье. В настоящем величественном доме, а она говорит, что он милый? Её особняк – ничто по сравнению с этим. Я сказала ей, что новая ванна стоит больше пяти тысяч фунтов, а она даже не расширила глаза. Эта женщина считает себя выше всех.

— Она замужем. В некотором смысле она выше тебя. Ты теперь вдова. Объект жалости.

Чёрт возьми, патриархат жив и процветает.

— Я знаю, но я же не могу воскресить его из мёртвых, не так ли? — огрызается она.

Я обижаюсь на это и качаю головой. Это всё, чем был для неё отец – статус и чековая книжка.

— Есть способ вернуть себе этот статус.

— Что это, папа?

— Я думаю, тебе нужно снова выйти замуж.

Наступает долгая тишина и мне хочется увидеть её лицо.

— Папа, нельзя просто так взять и наколдовать себе мужа. Я пытаюсь уже полгода. С возрастом это тоже нелегко. Не так много мужчин ищут женщину за сорок.

Я почти задыхаюсь. Ничего не могу с собой поделать. Отца нет всего год, и шесть из этих двенадцати месяцев она пытается найти себе нового мужа?

— Я нашёл тебе одного, — говорит Лайонел. — Его семья требует, чтобы он женился к Рождеству, иначе потеряет контроль над семейной компанией. Видимо, совет директоров не устраивает его... чрезмерное увлечение женщинами. Это портит имидж фирмы.

— Какая фирма? Какой мужчина? Папа, я не могу выйти замуж за какого-то... распутника.

Я закрываю рот рукой, чтобы сдержать взрыв смеха. Распутник? Мы что, только что перенеслись во времени на несколько веков назад?

— Он новый глава организации Андретти. Единственный сын.

Я чуть не опрокидываю мешок с картошкой, стоящий рядом со мной. Что за чёрт? Он что, серьезно? Есть только одна организация Андретти, о которой я знаю, и она весьма сомнительная. Даже преступная.

Удивлённый вздох Иветты – музыка для моих ушей. Ха, так её – она скоро получит своё. Отец хочет, чтобы она вышла замуж за мафиози.

— Папа, ты не можешь быть серьёзным. Он... они... вся семья... бандиты. Все они. Ничтожные бандиты. Нет. Ты не можешь говорить серьёзно.

— Я действительно серьёзен. Они богаче Бога, так какая разница, как они заработали эти деньги? Теперь у них законная компания. Но проблема легальных организаций в том, что у них есть советы директоров, а совет директоров не любит Нико. Больше всего им не нравятся его замашки бабника. Поэтому, чтобы сохранить законную часть своего богатства, семье нужно, чтобы он женился.

— Законная задница, — шепчу я себе под нос.

Лайонел вздыхает, и я слышу шорох и скрежет, как будто он двигает свой стул.

— Дорогая, послушай своего отца. Они богаты до невозможности. Сын – грубый идиот, но тебе ведь не нужно его любить, правда? Ты выходишь за него замуж только из-за денег. Он красив. И моложе тебя. Ему только тридцать.

Иветта намного моложе моего отца, ей всего сорок четыре года. Папе было за шестьдесят, когда он женился на ней. Я родилась у них с мамой, когда они были уже старше. Они много лет пытались, и я была их единственным ребёнком.

— Я знаю. Именно, — голос Иветты похож на кислоту. — Это будет скандал. Люди скажут, что он мой мальчик˗игрушка.

Её отец смеётся.

— Дорогая, он настолько богаче тебя или меня, что никто не скажет ничего подобного. Они все будут больны завистью.

— Почему он хочет жениться на мне?

Иветта может быть злой, но не глупой. Она должна понимать, что, хоть её гламур и тщательное внимание к тому, как лучше использовать свою заурядную красоту, могут привлечь пожилого, убитого горем вдовца, но они не привлекут богатого криминального авторитета в самом расцвете сил. Может быть, он уродлив как грех?

Я никогда не видела сына Андретти, только красавицу дочь, которая вышла замуж за какого-то мелкого европейского короля, а потом развелась с ним, когда он изменил ей с кинозвездой.

— Тут есть одна загвоздка, папа. Ты не продумал всё до конца. Если он, красив, богат и молод, зачем ему жениться на мне?

— Потому что, дорогая, это брак по расчёту, — Лайонел усмехается. — Он должен жениться, чтобы угодить совету директоров компании и некоторым членам своей семьи. Его отец очень настаивает. Его мать понимает его чувства и сочувствует тому, что Нико не хочет жениться, однако она поддерживает его отца в этом вопросе. Возможно, Нико и наслаждается своей холостяцкой жизнью, но он нужен им для этого, даже если это будет брак по расчёту, который реален только в глазах тех, кого нужно успокоить. Это не более чем уловка, но пока все остаются в неведении.

Иветта издаёт звук, похожий на уханье.

— Мы с его матерью поговорили, и это идеальный компромисс. Совет директоров считает его безответственным, а скандалы, которые он устраивает – вредными для имиджа фирмы, которая всё больше продвигается в сегменте товаров, ориентированных на семьи. Его сестра была бальзамом на их репутацию, но потом она развелась и всё усугубила. Для них это идеальный способ сгладить ситуацию. Немного исцелить фамилию.

Иветта издаёт страдальческое хныканье при словах отца, и я хотела бы видеть её лицо. Это восхитительно.

— Подумай об этом, дорогая, — Лайонел смеётся. — Мы получим объединение двух великих семей. Они получат почётное право жить здесь, с тобой, в одном из великих исторических домов Британии. Мы старая английская семья, а ты вышла замуж за ещё более старого шотландца и унаследовала его дом, когда он умер. Ты также носишь его фамилию. Дорогая, эта фамилия — значит очень много. Но мы не богаты наличными. Ради Бога, ты держишь здесь гостиницу, чтобы помочь с содержанием дома. Нико Андретти принесёт в брак деньги, ты обеспечишь ему респектабельное прикрытие, которого требует совет директоров, и одобрение. Через несколько лет брака, когда он укрепит свою власть в организации для семьи, ты сможешь спокойно развестись, получив прекрасную компенсацию. Ты станешь богаче, чем сейчас, причём на очень значительную сумму. У него будет время, чтобы очистить компанию и совет директоров от… более проблемных членов, которые мешают ему.

— Как Нико Андретти относится к этой сделке, которую ты заключил с его родителями? — спрашивает Иветта. —Я не уверена, что смогу подарить ему детей.

Её отец смеётся.

— Дорогая, тебе не придётся раздвигать ноги для животного. Боже правый, нет. Просто позволь ему жить здесь. Ты выйдешь за него замуж на глазах у папарацци и возьмёшь его деньги, а он возьмёт славу твоей фамилии и историю, связанную со всем, кем мы являемся, и чем является этот дом. Я уверен, что он будет искать удовольствия в другом месте. Мать скажет ему, что невесту трогать нельзя, и все его развлечения с этого момента должны быть исключительно осторожными. Тебе не придётся прикасаться к нему. В противном случае я бы этого не допустил. Он бандит.

— Я не знаю, папа. Это запятнает наше имя.

— Дорогая, мы больше не можем позволить себе быть традиционалистами. Это нужно сделать, иначе мы потеряем всё. Может быть, даже этот дом. Если ты сделаешь это, мы получим миллион фунтов.

Я замираю при этих словах. Насколько плохо Иветта вела дела, чтобы оказаться в положении, когда она может потерять дом?

Чёрт возьми, я действительно не могу уехать, если она может потерять дом.

Мне нужно отбросить свои детские и, возможно, совершенно надуманные страхи, что она меня убьёт, и начать бороться. В конце концов, она злая, порочная женщина, но между жадным, злопамятным человеком и убийцей есть много общего.

Настало время повзрослеть и бороться за то, что принадлежит мне.

Я смогу это сделать.

Я смогу бороться за то, что принадлежит мне, и более того…

Я буду бороться.

Глава 2

Синди

Когда наступает пятница, я уже совершенно измотана. Дни превратились в бесконечную трясину тумана и мороси. Здесь, в дикой Шотландии, очень красиво, но зимой это наводит тоску. Недостаток света может доконать человека.

Я снова вытираю пыль с этих проклятых статуэток. Кажется, они собирают пыль и пепел от камина, как ничто другое в этой комнате. Я уже несколько раз говорила Иветте, что ей следует перенести их в свою спальню, но она просто игнорирует меня.

Дверь на кухню с грохотом распахивается, и в комнату входит мужчина с Иветтой. Красивый, на вид около тридцати, с тёплыми каштановыми волосами и добрыми глазами, в руках у него ящик с инструментами. Неужели это новый отчим? И тут я понимаю, что моя идея глупая. Стал бы Нико Андретти носить с собой ящик с инструментами?

— Вот эти фигурки, — говорит Иветта, указывая на полки со стеклянными чудовищами, как будто это её дети. Она этим гордится. — Как видите, их много, поэтому шкаф должен быть большим. Я хочу, чтобы это было в основном стекло, по возможности, с небольшим количеством дерева, кронштейнов, или всего того, что необходимо для крепления стекла. И много освещения. Тогда мои малыши будут красиво сиять. Мне не нужно, чтобы их ежедневно вытирал неуклюжий олух, разбивающий их, — она бросает на меня едкий взгляд.

Мужчина смотрит на меня, его тёплый взгляд ослабевает от её слов, и улыбка сползает с лица.

— Пойдёмте, я покажу вам гостиную, — она хлопает в ладоши.

Гостиную? Где там можно поставить шкаф? В ней нет места для достаточно большой витрины, чтобы разместить эту коллекцию.

Я пробираюсь за ними и задерживаюсь у двери, прислушиваясь.

— Я подумала, что здесь будет идеальное место, — Иветта указывает туда, где стоит валлийский комод.

Это изделие хранилось в семье на протяжении трёх поколений.

— Что вы будете с этим делать? — спрашивает мужчина.

Она пожимает плечами.

— Продам? Вы можете взять его, если можете заплатить сейчас, а потом продать его самостоятельно?

— Я дам вам за него триста фунтов.

Иветта думает одно мгновение.

— Четыреста.

— Триста пятьдесят фунтов.

Она вздыхает и надувает светло-красные губы.

— Договорились.

Она продала что-то, стоящее для меня больше, чем можно купить за деньги, и даже не подумала о том, что это вообще не её вещь.

— На самом деле, после того, как вы померяете, почему бы вам не осмотреться и не подумать, есть ли что-то ещё, что вы готовы предложить? Вся эта тёмная древесина наводит на меня тоску.

В этом доме есть вещи, которые стоят целое состояние. Но эта женщина так глупа, что не поймёт, что ценно, а что нет.

— Позвоните мне, когда закончите измерения и составите смету на шкаф. Я буду в зимнем саду.

Я думаю, она имеет в виду теплицу. Она была построена много лет назад в качестве дополнения к поместью, когда Великобританию охватила папоротниковая лихорадка. С годами растения в ней стали более разнообразными, и в настоящее время она больше напоминает оранжерею. В отличие от меня, эта женщина туда не ходит, так зачем она идёт туда? Мне нравится это место – оно такое спокойное. Надеюсь, она не станет возиться с моими растениями. Я пытаюсь выращивать там орхидеи, наряду с обычными лилиями и другими комнатными цветами.

Она поворачивается на каблуках и выходит за дверь, натыкаясь на меня, когда я спешу незаметно скрыться.

— Боже мой, дитя, ты что, хочешь довести меня до сердечного приступа? Перестань прятаться за дверью. Знаешь, что говорят о тех, кто подслушивает?

Вообще-то, не знаю. И она тоже, потому что не уточняет, когда идёт дальше по коридору, шурша длинной шёлковой юбкой.

Стерва.

Проскользнув в холл, я подхожу к мастеру, который измеряет пространство.

— Эм, не могли бы вы сообщить мне, если моя мачеха попытается продать вам что-нибудь ещё? Это мебель моей семьи.

Он вздыхает и потирает переносицу.

— Послушай, милая, я не хочу в этом участвовать. По закону он твой или её? Если твой, то я скажу ей сейчас же, что не могу его продать. Если её, то я ничего не могу с этим сделать.

Я долго смотрю на него.

— Не смотри на меня такими большими глазами. Я уверен, что такими глазами можно растопить ледник, но я не могу помочь закону, не так ли?

— Не знаю. А вы не можете?

Я бросаю на него взгляд, полный отвращения, и выбегаю из комнаты. Взбежав по лестнице, я распахиваю дверь своей спальни, ложусь на кровать и кричу в подушку. Боже, как я ненавижу свою жизнь. Ненавижу своё бессилие, когда наблюдаю, как моя злая, злобная, глупая мачеха разрушает всё, что моя семья строила сотни лет. Больше всего меня раздражает её глупость. Она похожа на шарик, который не имеет ни малейшего представления о том, что делает.

Бесшумно, на цыпочках, я выхожу из своей комнаты и иду по коридору, затем сворачиваю влево, в западное крыло. Там я нахожу её спальню. Ту самую, которую она делила с отцом. Я стучу в дверь и, не получив ответа, открываю её и просовываю голову внутрь. Я уверена, что она находится в оранжерее, как она заявила, но нужно быть осторожной.

Комната пуста. Я прокрадываюсь внутрь и закрываю дверь. Убедившись, что в ванной никого нет, я возвращаюсь в главную спальню и направляюсь к её гардеробной. Я сажусь на пол и смотрю на полки с сумками и обувью. У меня с собой телефон, и сначала я проверяю стоимость некоторых туфель.

Даже при перепродаже они будут стоить по несколько сотен фунтов стерлингов. Сумки – это совсем другое дело. За некоторые из них можно выручить тысячи.

Я никак не могу убедить её продать эти вещи. Она купила их в первую очередь, поэтому мы и оказались в такой ситуации, но что, если я их продам? Могу ли я инсценировать ограбление и сделать так, чтобы она могла потребовать всё это по страховке, а затем продать их и использовать деньги для оплаты счетов, которые будут значительными этой зимой? В холодное время года эксплуатация такого большого дома всегда обходится гораздо дороже.

Её идея открыть бутик˗отель – ещё один пример её глупости. Это означает, что мы должны запустить отопление во все крылья дома. В то время, как обычно зимой западное крыло закрывается на самые холодные месяцы, и обогреватели в этих комнатах работают на минимуме. Достаточно, чтобы не было замёрзших и потрескавшихся труб, но достаточно мало, чтобы не было дорогостоящих счетов. Теперь у Иветты в этих комнатах живут постояльцы. Если учесть расходы на стирку, отопление, уборку и освещение, то это совсем не приносит дохода.

Лучше бы она открыла дом для проведения специальных мероприятий и вечеринок, что я и предлагала. В большом зале можно было бы проводить свадьбы до ста человек, и там потрясающая обстановка. Но нет, поскольку я предложила это, она задрала свой крошечный носик.

Нос Иветты настолько маленький, что кажется, будто кто-то приделал детский нос к лицу взрослого человека. Очевидно, она сделала неудачную ринопластику и теперь выглядит нелепо. После смерти папы она сделала ещё одну операцию. Наверняка, чтобы попытаться соблазнить какого-нибудь нового парня, но, к сожалению, для неё, здесь, в дикой Шотландии, не так уж много мужчин. Отсюда она может легко добраться до Эдинбурга, где полно богатых стариков, но, похоже, пока никто из них не клюнул.

Интересно, поступит ли она так, как предлагает Лайонел, и выйдет замуж за какого-нибудь преступника только ради его денег?

Боже, как я могу представить себе этот дом, принадлежащий Андретти? У него шотландское наследие, уходящее вглубь веков, и если Иветта выйдет за него замуж, то дом будет принадлежать итальянской семье, которая живёт в Лондоне только для того, чтобы платить налоги и совершать финансовые преступления... якобы.

По внезапной прихоти я поднимаю маленькую золотистую сумку из овчины, засовываю её под свитер и выхожу из комнаты.

К чёрту её. Она будет сходить с ума, не зная, где всё это находится. Даже если у меня не хватит духу продать её вещи, я могу спрятать кое-что из них. Маленькая злобная улыбка играет на моих губах, когда через минуту я вхожу в свою комнату и запихиваю её аляповатую сумку под грязное бельё в бельевую корзину. Если она и будет обыскивать мою комнату, то никогда туда не заглянет.

Она – гермофоб⁴ высшей пробы.

Прикрывая своё маленькое мстительное сокровище одеждой, я улыбаюсь про себя.

Я возвращаюсь вниз, чтобы успеть приготовить полдник для наших постояльцев. Для гостей мы готовим завтрак и послеобеденный чай с булочками в библиотеке. Завтрак я, слава Богу, не готовлю, это делает Дейзи. У неё это хорошо получается, и ей нравится готовить, поэтому, хотя её мать предпочла бы, чтобы я трудилась над этим, Дейзи настаивает.

Я завариваю чай. Я снова иду на кухню по чёрному ходу, через лестницу для прислуги и в буфетную. Дверь приоткрыта, значит, здесь уже кто-то был, возможно, Дейзи поставила в духовку разогреваться булочки? Я делаю шаг на кухню и внезапно останавливаюсь, чтобы поспешить в темноту подсобного помещения. Какой-то инстинкт уносит меня прочь от присутствия на нашей кухне.

За столом сидит мужчина. Это не разнорабочий. Нет, этот человек – совсем другой.

Его тёмные волосы свисают вниз, поблескивая под светом прожекторов, когда он сосредоточенно смотрит на то, что держит в руках. Огромные руки сжимают айфон, и он проводит пальцем по экрану, морщина между бровями показывает, насколько он сосредоточен. Широкие плечи дополняет костюм, в который он одет. Чёрный, в полоску, облегающий мускулистое тело. Он – декаданс, обёрнутый в богатство, но больше всего меня привлекает чернильная краска на костяшках пальцев одной руки и шрамы на обеих. Разбитая кожа, зажившая в виде лоскутов пересекающихся белых линий, испещряет загорелую плоть. Золотые со сталью часы на его запястье сверкают, когда он снова взмахивает рукой.

Я ныряю за дверь и продолжаю наблюдать оттуда, где он меня не видит.

— Поторопись, блядь, дрянь, — бормочет он. Боже правый. Это один из фотографов, с которыми работает Айрис? Она обычно приглашает для съёмки артистичных типов, но этот мужчина не выглядит артистичным. Он выглядит опасным. Ужасающим. Божественным.

Взглянув на часы, мужчина поднимает лицо и закатывает глаза, глядя в потолок и делая глубокий вдох через раздувающиеся ноздри.

Зазубренный шрам рассекает одну густую дугообразную бровь, а другой останавливается совсем рядом с правой стороной губы. На одной стороне лица они выглядят как две вспышки молнии на коже. Как будто боги пометили его по какой-то причине.

Или, может быть, Дьявол.

Он опускает телефон на стол, и его руки сжимаются в кулаки, упираясь в потёртое дерево.

Он гость? Я должна пойти и спросить, не нужна ли ему помощь, но, честно говоря, я слишком напугана.

Из прихожей доносится отчётливый стук каблуков моей мачехи, и она вбегает на кухню, на её лице больше косметики, чем когда-либо прежде. Это впечатляет. Она выглядит так, словно на её коже расположился весь зал красоты Харродс.

— Вовремя, — бормочет мужчина. Его взгляд блуждает по её телу, лениво оценивая её. Сине-зелёный цвет его глаз, насыщенный и такой красивый, как будто ни один мужчина не имеет на это права. С его длинными тёмными ресницами его глаза должны быть вне закона.

— Уверяю, я тоже рада познакомиться, — огрызается Иветта.

Воздух между ними потрескивает, но без притяжения... Скорее, это взаимная неприязнь. Его острая челюсть крепко сжата, а глаза сужены, когда она смотрит на него снизу-вверх, будто он нагадил ей на ботинок.

Ух ты, я терпеть не могу свою мачеху, но, надо отдать ей должное, у неё есть яйца. Я бы не посмела так смотреть на этого мужчину.

— Я занятой человек. У меня нет времени ждать тебя.

— О, я вижу, ты будешь весёлым мужем, — она разражается неприятным смехом и опирается на стол, сжимая руки в маленькие кулачки. — Я не люблю, когда со мной разговаривают подобным образом.

Он откидывается в кресле, позволяя своему большому, мощному телу расслабиться, и на его лице медленно появляется ухмылка.

— Дорогая, мне плевать. Это деловая договоренность. Ничего больше. И не более того. Я хочу быть здесь так же, как ты хочешь, чтобы я был здесь. Так почему бы нам не покончить с этим дерьмом и не определить наши условия.

— Я не уверена, что это сработает, — огрызается Иветта.

Он усмехается.

— Меня устраивает.

Она кладёт руки на бёдра. Из своего укрытия я вижу только её профиль, но он застывший, как камень, когда она смотрит на него.

— Ты потеряешь контроль над компанией, если не женишься, как хороший мальчик.

Его ухмылка становится зловещей.

— И ты потеряешь этот дом без денег моей семьи. Послушай, сладкий пирожок. Есть чёртова куча женщин, на которых я мог бы жениться, чтобы удовлетворить совет директоров. Причина, по которой я вообще здесь сижу – это услуга моему отцу. Он хочет, чтобы наши семьи договорились. Услуга за услугу, если хочешь. Вы даёте нам немного старого британского класса, которому вы якобы принадлежите, а мы даём вам немного наших новоиспечённых денег. Дело в том, что, если тебе это не нужно, я могу уйти в другое место. А ты можешь?

Её напряженные плечи дают ответ, не требуя от неё ни слова.

— Ну же, дорогая. Ты уже в возрасте. У тебя уже двое детей. Вышла замуж и овдовела. Вот если бы ты была редкой красавицей, тогда другое дело. Красота не знает возраста, и есть женщины за пятьдесят, которых я трахал и любил каждую минуту. Красота – это неопределимая и ценная вещь, и мы оба знаем, что ты ею не обладаешь. Ты явно средненькая и выглядишь хорошо только потому, что тратишь долг маленькой страны на поддержание своего потрёпанного фасада.

Ауч. Я морщусь от его слов. Что за ублюдок. Я ненавижу Иветту, но этот парень просто мерзкий.

— Значит, так. Мы женимся. Мы разыграем это, а потом расстанемся, и ты получишь деньги. Никакого траха. Я не хочу тебя трахать. Ты оставишь меня в покое.

Она разражается жёстким смехом.

— Эта часть меня вполне устраивает. Ты думаешь, я хочу, чтобы эти пальцы касались любой части меня? Мой отец говорит, что татуировки есть только у моряков и преступников.

— Я уверен, что видел несколько рок-звёзд и звёзд спорта с ними, но, опять же, я преступник, так что… — он ухмыляется ей и загибает пальцы, отчего костяшки трещат, а я вздрагиваю.

— Похоже, мы на одной волне, когда речь идёт о сексе, — Иветта всё ещё держится с чувством собственного достоинства. — Ты мне противен, и я вполне довольна тем, что ты держишь свои грязные лапы подальше от меня. Однако на людях ты будешь прикасаться ко мне, как будто ты меня обожаешь. Мои друзья поверят, что это любовная связь. Только так это сработает. Тебе нужна репутация нашей фамилии? Тогда весь мир должен поверить, что это правда, и только если я сошла с ума и влюбилась в тебя по уши, они смогут хоть отдалённо представить, что кто-то моего статуса и положения может быть с таким ничтожеством, как ты. Так что на людях мы будем выглядеть именно так.

Наша фамилия? Я скрежещу зубами. Она имела в виду моя фамилия. Она взяла её, как и всё остальное, что она украла.

— Вполне правдоподобно, — говорит он с ухмылкой. — Я действительно свожу дам с ума.

— Пожалуйста. Я только недавно поела. Не хочу, чтобы меня вырвало, — Иветта вздрагивает.

Кажется, они действительно возненавидели друг друга с первого взгляда, и это радует моё сердце. Она сделает это и будет ненавидеть каждый момент.

— Вести себя так, как будто мы нравимся друг другу. Я могу это сделать. На людях я буду вести себя так, как будто я в восторге от тебя. Мы делаем это один год, а не два. Мне не нужно так много времени, чтобы разобраться с чёртовым правительством. Я не раздумываю так, как это делает мой отец, который стал старше. В течение нескольких месяцев эти ублюдки будут либо на моей стороне, либо уйдут. Один год. Ни больше ни меньше. В тот момент я получу то, что хочу, а ты сможешь инициировать развод. Я сделаю это для тебя лёгким. Я начну спать с кем попало.

— Нет, — Иветта поднимает руку, — ни в коем случае. Я не хочу, чтобы из меня делали дуру таким образом. Это будет взаимно. Мы разлюбили друг друга. Это была безумная ошибка. Мы были глупы, и наша любовь быстро перегорела.

Он пожимает плечами. Его эго явно сильно, потому что, похоже, его не волнует, что подумает общественность в любом случае.

— Хорошо. Неважно. Мы подадим на взаимный развод. Ты получишь сладкий миллион, чтобы держать это место в своих руках, а я получу то, что хочу от совета директоров. А пока я буду трахаться с кем захочу. Поскольку мне нужно быть незаметным, это будет происходить под твоей крышей, поэтому я предлагаю тебе прекратить принимать постояльцев после следующей недели.

Иветта задыхается.

— Я не могу. У нас есть заказы вплоть до Пасхи. Рождество наступит через пару месяцев. Мне придётся заплатить им, если я отменю заказы. Они могут потребовать назад свои залоги.

Он встаёт, обходит свое кресло и кладёт руки на его спинку, ухватившись за дерево. Теперь я могу прочитать надпись на его правой руке. BOH? Что это значит? Как странно.

BOH. Возможно, это имя?

— Я покрою их залоги. Я хочу, чтобы постояльцы исчезли, когда я заселюсь. Я хочу своё крыло. Мои люди будут здесь со мной. Охрана. Им потребуются комнаты. Возможно, будет лучше переоборудовать спальню в том крыле, которое ты нам предоставишь, под гостиную, потому что, дорогая, ты не захочешь, чтобы мои люди занимали место в твоей гостиной. К ним будут приходить и уходить женщины, и ни ты, ни твои дочери не проронят ни слова. Взамен я даю тебе одно обещание. Мы не тронем твоих дочерей.

Она вздрагивает. Незаметно, но по ней пробегает дрожь.

— Это угроза?

Его брови опускаются вниз.

— Иветта, если я буду угрожать тебе, то ты, чёрт возьми, будешь знать об этом. Если ты позволишь мне и моим людям делать то, что мы хотим, то тебя и твоих дочерей оставят в покое. Дейзи и Айрис просто должны держаться на своей стороне дома. Некоторые из моих мужчин могут быть дикими, если выпьют. На людях мы будем вести себя как влюбленные, и я буду поглаживать твое эго. А через год мы пойдём разными путями. Моя семья имеет авторитет, который укрепит временное слияние с вашей семьей, я получу контроль над своей компанией, а ты – деньги.

— Отлично. Я хочу полностью контролировать свадьбу. Я не могу решить, сделать ли нам грандиозную свадьбу, или просто сказать, что мы вдвоём сбежали и поженились. Мне нужно время подумать. Давай пока ничего не будем объявлять.

Он кивает один раз.

— Хорошо. Тогда твой отец и мой прояснят все финансовые детали, а затем назначим дату. Уходи через чёрный вход.

Иветта выплывает из комнаты, царственно, как королева.

— Христос, — Человек, который, как я знаю, должен быть Нико Андретти, качает головой. — Фригидная стерва.

Я делаю шаг назад, и моя нога обо что-то ударяется. Оно скребёт по полу, и я замираю. Вот чёрт.

Не смея поднять глаза, я прислушиваюсь, затаив дыхание. Ничего. Мне нужно пробраться к лестнице, пока я не вляпалась в…

— Ты знаешь, что говорят о любопытстве.

Глубокий голос раздаётся прямо возле моего уха. Медленно, словно отказываясь смотреть, я поднимаю голову и поворачиваюсь.

Тёмные ресницы, сине-зелёные глаза и раздувающиеся ноздри прямо перед моим лицом. Он в ярости.

— Кто ты, чёрт возьми? — он берёт меня под руку.

— Д˗дочь, — заикаюсь я.

Он отступает назад, хмурится, оглядывая меня с ошеломлённым недоверием. Он медленно качает головой.

— Нет. Нет, ты точно не Дейзи и не Айрис. Я проверил Иветту и двух её девочек. Ты не одна из них. Я бы запомнил тебя, если бы ты была в полученной мной информации.

— Мой отец владел этим домом.

— А, так ты девушка Кинкейд.

— Да.

— Синди, верно?

— Да.

— Хорошо. Дерьмо, фотография, которую я получил, должно быть, устарела, — он смотрит на меня, и его взгляд словно пробирается под одежду, к моей обнажённой фигуре, а потом ещё дальше, зарываясь под кожу.

Я начинаю дрожать. Его взгляд устремляется в мои глаза, роясь в пыльных комнатах моего пустого сердца и проверяя на прочность мою душу. В одно мгновение этот человек заглянул в мои глубины так, как никто и никогда не заглядывал.

— Это нормально – вести досье на свою новую семью? — спрашиваю я, пытаясь выкрутиться, но мой дрожащий голос портит эффект.

— Для меня – да. Когда ты успела так повзрослеть?

Он что, клеится ко мне? Я пытаюсь отступить, когда он нависает надо мной, но мои лодыжки упираются в мешок с чем-то. Я не пытаюсь оглянуться – прямо передо мной хищник, и отводить от него взгляд было бы крайне глупо.

— Ты будешь моим новым... Кем ты будешь? Если Иветта – моя мачеха, а ты женишься на ней, то ты – мой приёмный отчим? — размышляю я вслух, а потом понимаю, что говорю, как зануда.

— Не думаю, что это складывается таким образом, — отвечает он с дьявольской улыбкой на лице. — Ты шпионила за нами, Синди?

— Нет, — говорю я слишком быстро. — Я пришла сюда искать картофель.

— Картофель.

— Да, картофель. Он мне нужен для блюда, которое я собираюсь приготовить. Я услышала ваш разговор и попыталась уйти, но споткнулась.

— Ты не слышала большую часть разговора?

— Нет.

— Разве ты не знаешь, что лгать – это грех? — Он наклоняется ближе. — Ты выглядишь такой хорошей девочкой. Ты хорошая девочка, Синди?

Вот он снова заглядывает в комнаты моего ума, сердца и души. Мне почти хочется почесать голову, как будто так я могу выгнать его из своего мозга.

Боже, мне нужно пространство. Он слишком большой и очень мужественный. Как будто кто-то послал Богу три простых слова и велел ему или ей воплотить их в человеческую форму. Энергия большого члена.⁵

Этот мужчина – ходячая и говорящая реклама этого.

Он еще и несносен, что делает его ещё более токсичным и в то же время странно, ужасно привлекательным.

— Бог не любит маленьких грешников, — очерченная вершина его брови вздымается в вызове. Это наглость. Как будто он сам не грешник.

— Мне всё равно, так или иначе. Я не влюблена в Бога, — отвечаю я.

— В Бога? Он же не грёбаный бойз-бенд. Ты хочешь сказать, что ты не верующая?

— Это тоже. А теперь извини меня. Мне действительно пора идти.

Я поворачиваюсь и перешагиваю через картофель, отчаянно пытаясь вырваться из круга его энергии. К тому же он потрясающе пахнет, что усугубляет ситуацию.

— Я думал, тебе нужна картошка. Чтобы готовить. Кухня в той стороне, — он показывает большим пальцем себе за спину.

— Я передумала, — мило улыбаюсь ему.

— Тебе лучше скорректировать своё отношение за несколько недель.

— О, почему? — спрашиваю я, искренне недоумевая.

— Потому что, милая, я буду жить в этом доме, и я буду твоим новым папочкой.

Он подмигивает мне, а затем поворачивается и идёт на кухню, где берет со стола телефон и кладёт его в карман. Направляясь на улицу, он насвистывает.

Когда он уходит, я понимаю, что это за мелодия.

Это известная рок-песня о соблазнительнице.

Чертовски взволнованная, я взбегаю по лестнице и вхожу в свою комнату.

Глава 3

Синди

Через две недели в доме поселился мой будущий отчим. Свадьба назначена через месяц и будет небольшой, но очень дорогой. Иветта настояла на том, чтобы Нико немедленно переехал к ней, и приезжал на примерку костюмов и т.д. Судя по тому, что я подслушала из разговора между ней и моими сводными сёстрами, это делается для того, чтобы они могли обсудить свои договорённости, детали этого дня и последующих мероприятий, а она могла убедиться, что сможет уговорить мужчину на то, что ей нравится.

Удачи с этим. Что-то в Нико Андретти говорит мне о том, что этот человек не потерпит ничьих упрёков. И говоря «что-то», я имею в виду всё. Он – ходячая неоновая вывеска, кричащая «не связывайтесь со мной».

Тем не менее, дорогая мачеха будет стараться изо всех сил.

Их планы на медовый месяц вступали в противоречие с рабочим графиком Нико, так что пока они решили, что достаточно будет просто уехать на выходные. Судя по тому, что сказала Дейзи, Нико отказался от всего остального, к большому огорчению Иветты.

Я скрываюсь в своей комнате и наблюдаю, как два массивных грузовика разгружает группа крепких мужчин. Мужчины громко разговаривают друг с другом, в основном на итальянском языке. Сейчас время обеда, и мне нужно перекусить, так как в животе урчит.

Я спускаюсь по главной лестнице на кухню. Там тепло, камин приятно светится после того, как я прочистила его сегодня утром. Привезли мой коврик для коленей, и они ежедневно благодарят меня.

На кухне царит оживление. И Дейзи, и Айрис находятся там, и я вскоре понимаю, почему. Большие, мускулистые итальянские мужчины входят и выходят из этого входа и поднимаются по чёрной лестнице, чтобы занести свои вещи внутрь.

Четверо из них проносятся мимо нас, неся между собой огромный телевизор, и Айрис хихикает, когда они исчезают.

— О, Боже, я претендую на того, что с серьгой.

Дейзи улыбается ей.

— Ты можешь взять их всех. Мне нравится тот, что со светлыми волосами, который с нашим новым любимым папой.

— Кто это? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

— Не знаю. Они много разговаривают, пока другие поднимают вещи, так что, возможно, это его правая рука, или что-то в этом роде. Ну, знаешь, его личный помощник.

— Да ладно, он же мафиози, — усмехается Айрис. — У них нет личных помощников. Этот парень, должно быть, его исполнитель. Возможно, он убивает для него людей ежедневно.

— Адвокат? — интересно, разрешит ли мне Нико поговорить с его адвокатом? Ему это не повредит. Похоже, он ненавидит Иветту почти так же, как и я.

После инцидента на кухне он несколько раз приходил к ней в гости, и каждый раз, когда они разговаривали, воздух между ними становился морозным.

Дейзи наклоняется к Айрис и понижает голос.

— Согласись, наш отчим — самый сексуальный из всех.

Айрис поворачивается к ней с сердитым лицом.

— Никогда больше не говори ничего подобного. Ты всё испортишь маме. Это наш шанс заработать деньги и вернуться на правильный путь. Для всего мира – он её настоящий муж.

Дейзи выглядит обиженной, как всегда, когда Айрис на неё набрасывается. Но она никогда не заступается за себя.

— Здесь только мы, и это шутка. Я бы никогда не соблазнила своего отчима. Это было бы некрасиво.

— Не только мы – она здесь, — Айрис дёргает подбородком, как будто указывать пальцем слишком хлопотно.

— Она наша сестра, Айрис.

Айрис качает головой в сторону Дейзи.

— Знаешь, не зря мама относится к тебе, как к глупой, Дейзи. Повзрослей. Перестань притворяться, что она твой друг. Она бы выгнала нас всех из этого дома быстрее, чем сделала бы следующий вдох, если бы могла. А что касается тебя, маленькая несносная мисс, не лезь ко мне, — Айрис проталкивается мимо меня, достаточно сильно, чтобы толкнуть меня к столу.

Я вздрагиваю, ударяясь бедром о дерево.

Дейзи грустно улыбается.

— Мне очень жаль. Она это не всерьёз.

О, Дейзи. Казалось бы, желая думать обо всех только самое лучшее, Дейзи в итоге даёт свободу настоящим монстрам.

Она выходит вслед за Айрис за дверь, а я начинаю делать себе сэндвич с арахисовым маслом. Я разрезаю его пополам и подношу первую половину ко рту.

— Ты растолстеешь, если будешь продолжать есть такую дрянь.

Я оборачиваюсь на голос, прозвучавший в моём ухе, и встречаюсь взглядом с Нико.

— Ах, папочка, — я добавляю сарказма, — беспокоишься о здоровье своей новой дочери?

— Не совсем, — он скрещивает руки и медленно оглядывает меня с ног до головы. — Просто предлагаю совет по образу жизни. Ты должна позволить мне съесть половину этого.

Он ухмыляется, перекладывает половину закуски, оставшейся на моей тарелке, в свою большую руку и уходит, откусывая от неё.

— Ты такой несносный, — говорю я ему в спину.

— Ты научишься наслаждаться моим присутствием, — отвечает он.

Меня осеняет мысль.

— Эй, — зову я его вслед.

Он оборачивается, поднимая одну бровь.

Я придвигаюсь ближе, чтобы понизить голос.

— Тот парень с тобой, с которым ты всё время разговариваешь – адвокат?

— Помимо всего прочего.

Что? Я думала, что адвокат – это работа на полную ставку.

— Хорошо. Как ты думаешь, я могу с ним поговорить?

— О чём?

— Это личное.

— Тогда нет.

Он уходит, а я подавляю желание бросить остатки своего сэндвича ему в голову.

Ублюдок.

К вечеру западное крыло дома снова занято, но уже не постояльцами, а мужчинами. Крепкого телосложения, с суровыми лицами, пугающими мужчинами. Я прячусь в своей комнате, ненавидя то, что чувствую себя запуганной в собственном доме. Даже если у них есть своё крыло, я чувствую их присутствие, и мне это не нравится.

Около восьми часов вечера я отправляюсь на кухню, чтобы приготовить себе чашку чая.

— А, вот ты где, — огрызается Иветта, как будто я должна была всё это время находиться на кухне. — Отнеси вино и закуски к мужчинам, ладно? Они превратили пурпурную комнату в гостиную.

Комната так называется из-за выцветших пурпурных флокированных обоев. Казалось бы, это странный выбор для жилого помещения, предназначенного для большого количества мужчин, но это самая большая комната в этом крыле.

— Я могу это сделать, — Айрис заставляет меня подпрыгнуть, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть, как она сидит за столом, поглаживая ногтями дерево, как злобный хищник.

Это единственный раз, когда она предлагает что-то сделать.

— Нет, — Иветта резко качает головой. — Ни в коем случае. Ты не должна приближаться к этой части дома, пока там находятся эти люди.

— Но, мама…

— Никаких «но». Нет. Твоя репутация очень важна.

О, а моя, значит – нет.

Айрис вздыхает, и на её глянцевых губах появляется неприятная усмешка.

— Я понимаю. Никто не будет беспокоиться о том, что мужчины будут иметь дело с маленькой мисс грязнулей.

Я смотрю на неё, но она только шире улыбается.

— Ты слышала о косметике? Ты могла бы хоть ресницы покрасить. Твои глаза выглядят усталыми.

— Твои выглядят мёртвыми, — отвечаю я. — Я предпочитаю усталость пустоте.

Она сужает взгляд, и в зелёных глубинах вспыхивает настоящий яд. Я не должна давить на неё, потому что она может быть злобной, когда хочет.

«— Отнеси поднос в западное крыло, а потом можешь ложиться спать», — говорит Иветта.

Ложиться спать? Сейчас только восемь. Всё равно мне больше нечем заняться. В итоге я буду лежать на кровати и читать, или смотреть сериалы на планшете. Меня ждёт ещё один интересный вечер.

— Не позволяй никому из этих головорезов прикасаться к тебе. Я не допущу, чтобы кто-то сказал, что я позволила тебе оскверниться под моей крышей. Меньше всего нам нужно, чтобы ты забеременела от какого-нибудь негодяя.

Негодяя? О, Иисус.

Я хватаю тяжёлый поднос и выхожу из комнаты. Я могла бы отказаться, но тот факт, что Айрис активно хочет этого, не позволяет мне дать ей шанс. Я улыбаюсь ей, выходя из комнаты.

Пусть она сидит и пыхтит, а я буду делать то, что она хочет. Не то чтобы я хотела иметь что-то общее с этими мужчинами. Они меня пугают.

Дойдя до западного крыла, я направляюсь в дальний угол коридора направо и стучу ногой в дверь. Мои руки заняты подносом, на котором стоят две бутылки красного вина, четыре бутылки пива и миски с различными пикантными закусками.

Дверь открывается, и на меня смотрит мужчина с каштановыми волосами, карими глазами и густой бородой.

— Поставь поднос на стол, — приказывает он и, взмахнув рукой, входит в комнату.

Во мне что-то поднимается, и мне хочется кричать. Этот грёбаный дом полон людей, которые приказывают мне и не замечают, что это мой дом.

Я делаю, как он говорит, но, когда вижу, что один из мужчин закидывает ноги на антикварный французский приставной столик в стиле рококо, теряю всякое подобие здравого смысла и самосохранения. Я ставлю поднос на тяжёлый журнальный столик, уже заваленный напитками и пепельницами, наполненными окурками сигар.

Обычно я хорошая девочка. Слишком хорошая. Слишком послушная. Милая. Но иногда – иногда – во мне вспыхивает искра, и я теряю контроль над собой. Мама говорила, что это душа прапрабабушки Гертруды говорит через меня. Семейная бунтарка, женщина, которая вырезала сердце на кухонном столе. Плохая девочка. Вполне уместно, что именно сейчас я нахожусь в западном крыле, когда чувствую вспышку гнева, которую все приписывают её генам.

Я подхожу к человеку с ногами в стоптанных ботинках на бесценном антиквариате, подаренном матери моего отца президентом Франции. Я наклоняюсь и сбрасываю его ноги.

— Это бесценный антиквариат, на который ты поставил свои грязные ботинки. Прояви немного уважения.

Он резко встаёт, быстрым движением отодвигая стул, на котором сидел. Я тяжело сглатываю. Боже мой, да в нём, наверное, два метра или около того. Кроме того, он обладает массивным телосложением, что я должна была понять по его огромным ногам. Он уродлив, с бритыми волосами, сломанным носом, сильно выдающимися вперёд челюстью и бровями, что придаёт ему неандертальский вид.

Дерьмо.

Сердце колотится, я смотрю на него, а он улыбается. Не зная, как реагировать, я моргаю, и тут он стремительно протягивает руку и хватает меня за горло. Я пищу, когда воздух покидает мои лёгкие. Земля вырывается из-под ног, и он толкает меня с такой силой, что я ударяюсь о стену.

Я инстинктивно хватаю его за руку и пытаюсь ослабить хватку. Он рычит что-то непонятное на иностранном языке. Не итальянский.

Мой взгляд дико метается по комнате, но никто из мужчин не выглядит обеспокоенным. Я бесполезно скребу пальцами его руку, а он рычит мне в лицо, как бешеная собака.

Я пытаюсь оттолкнуть его от себя, но он продолжает бросаться своими гортанными словами.

Успокойся. Думай. Ты не можешь оттащить его от себя, поэтому пришло время для другого плана.

Успокоившись, я понимаю, что могу дышать. Он не давит настолько сильно, чтобы перекрыть мне воздух. Вместо этого он просто держит меня за горло, будто я цыпленок, которому он может в любой момент сломать шею.

— Отпусти её, — раздаётся властный голос из дальнего угла комнаты, и мужчина выполняет приказ. Его мускулистая рука мгновенно покидает моё горло, и я оседаю, когда ноги слабеют подо мной. Руками нащупываю стену позади меня, пытаясь ухватиться за неё и удержаться на ногах.

Нико Андретти появляется в поле моего зрения и костяшками пальцев поддевает мой подбородок.

— Вляпалась в неприятности, Синди?

— Я ничего не сделала, — задыхаюсь я. — Я попросила его не трогать мебель, а он чуть не задушил меня.

Один из мужчин смеётся:

— Он не трогал тебя. Если бы он это сделал, ты была бы мертва.

Меня трясёт, ноги как солома, а сердце бешено пляшет в такт собственным ритмам.

Мужчина садится, небрежно ставит ботинки на стол и ухмыляется.

— Этот стол? — спрашивает Нико?

Я киваю.

Нико удивляет меня, когда сбрасывает ноги мужчины с бесценного антиквариата.

Может быть, я ошибочно считала его полным кретином. Может быть, в нём есть что-то исправимое. Нико расчётливо достаёт нож из кармана. Я отшатываюсь назад, но отступать некуда. Сзади – стена, спереди – маньяки.

— Нико… — я произношу единственное бесполезное слово, надеясь, что оно остановит его. Я не хочу, чтобы он убил этого человека за неуважение ко мне или к фамильной мебели.

Однако Нико не убивает своего человека.

Нет, вовсе нет.

Вместо этого он берет нож и вгоняет его в глянцевую деревянную поверхность стола. Затем он протаскивает его по всей длине, навсегда испортив его красоту. Он поворачивается на пятках и смотрит на меня, убирая нож в карман. При его приближении вокруг меня раздаётся приглушенный ритм его шагов.

Я едва могу дышать, когда он обходит вокруг меня, его черты лица серьезны и неумолимы.

— Этот стол теперь мой. Я женюсь на этой сучке, так что теперь всё в этом доме моё. Я могу делать с ним всё, что захочу. Как и мои люди. Если в этом крыле есть что-то, что представляет для тебя большую ценность, я предлагаю тебе написать список, а потом прийти ко мне и вежливо спросить, можешь ли ты это взять.

Слёзы застилают глаза, и я слишком хорошо понимаю, что мужчины в комнате наблюдают за мной, наслаждаясь моим унижением.

Нико холодно улыбается мне.

— Если ты попросишь достаточно хорошо. Достаточно вежливо. Попросишь достаточно красиво. Я, возможно, позволю тебе утащить его в своё крыло дома. А теперь убирайся, пока я не решил, что ты тоже можешь стать жертвой этого дерьмового контракта.

Ему не нужно повторять дважды. Я практически бегу из комнаты. Когда я оказываюсь в коридоре, мой шаг ускоряется, и взрывы глубокого смеха из комнаты следуют за мной по пятам, летя по коридору.

Я добираюсь до своей комнаты и бросаюсь на кровать, крича в подушку от ярости и боли, поглощающей меня. Это почти невыносимо. У меня никого нет, и я даже не могу как следует оплакать отца, потому что его дом – мой дом – заполнен Иветтой и её дочерями, а теперь еще и этими зловещими мужчинами.

Горе, ярость, ужасный острый вкус стыда наполняют меня, и я рыдаю от всей души, желая, чтобы Нико и Иветта погибли вместе в результате жестокой трагической случайности.

А может быть, думаю я, глядя, как слезы смачивают шёлк, который я сжимаю в руках, Иветта выживет, но получит ужасный шрам на всю жизнь. Для неё эта судьба будет хуже смерти.

— Почему ты меня бросил? — кричу я отцу. — Как ты мог уйти? Я не была готова. Это было слишком рано после мамы, и ты оставил меня с этой ужасной женщиной, а теперь ещё и эти... эти преступники.

Иногда, в самых тёмных глубинах своей печали, я думаю, что ненавижу своего отца за то, что он женился на Иветте, а потом умер.

Я плачу до тех пор, пока во мне ничего не остаётся, потом кладу свою больную голову на подушку и не двигаюсь долгое время.

Глава 4

Синди

Следующая неделя проходит как в тумане. Я провожу как можно больше времени на свежем воздухе, и погода поздней осени способствует этому, потому что она теплее, чем обычно, и ярко светит солнце. Оставшиеся листья на деревьях красиво золотятся, и если я иду достаточно долго, то погружаюсь в ритм упражнений и на время забываю о своих проблемах и о том аде, который ждёт меня дома.

Нико изменил ситуацию, и не в лучшую сторону. Он и его люди требуют обслуживания номеров в любое время дня и ночи. Они хуже, чем постояльцы. Вчера вечером Иветта позвонила и попросила меня отнести напитки в их гостиную, и я вошла в комнату отдыха и увидела, что они смотрят порно, где женщину трахают пятеро мужчин. Один из них спросил, считаю ли я это сексуальным.

Они отвратительны. Ненавижу всех их.

Ненавижу Нико больше всех.

Я ненавижу его больше, чем того здоровяка, который вцепился мне в горло. Ненавижу его больше, чем Иветту. Он, красив, но это только усиливает мою ненависть к нему, потому что никто из таких злых людей, как он, не должен иметь такую приятную внешность. Это должно быть незаконно.

Каждый день он уезжает из дома на своём Мазерати, из динамиков которого звучит хеви-метал или рэп. Я фантазирую о том, как проколю ему шины, или поцарапаю ключами бок его дорогой машины.

Вечером, когда я их обслуживаю, Нико наблюдает за мной с таким выражением, что у меня мурашки бегут по позвоночнику. Я не уверена, это – предупреждение, или что-то другое. У него ещё не было здесь женщины. У некоторых других мужчин были. Но не у Нико. Он пьёт больше, чем, как мне кажется, полезно для здоровья. Курит сигары. Но с женщинами он не встречается. Я подумала, не из уважения ли это к Иветте, и чуть не расхохоталась от этой мысли.

Как будто этот человек что-то делает для кого-то ещё.

Скоро, я надеюсь, он навсегда уйдёт из моей жизни и из моего дома вместе с Иветтой.

Сегодня у меня встреча. Мне удалось найти адвоката, который будет беседовать со мной в течение часа без взимания платы. После этого, если я захочу продолжить, мне нужно будет заплатить.

Я вымыла и высушила волосы. Я использовала модный фен Айрис, и должна признать, что он обеспечил мне салонную укладку. Затем я нанесла макияж и духи, а теперь стала одеваться. Выбираю чёрную юбку средней длины с разрезом сзади. Туфли на низком каблуке, тоже чёрные. Затем атласная рубашка тёмно-красного цвета, а поверх неё пиджак. Я смотрю на себя. Я выгляжу на пятьдесят, а это не то, к чему я стремлюсь.

Вздохнув, начинаю всё сначала. На этот раз я выбираю брючный костюм, который отец купил для меня у известного итальянского дизайнера. Он прекрасно скроен, и я всегда чувствую себя нарядно, когда надеваю его. Он тёмно-синего цвета, и я сочетаю его с шёлковой рубашкой цвета бледно-золотого шампанского. Низкие каблуки завершают образ, а если добавить к ним жемчужные серьги, которые мама подарила мне на день рождения много лет назад, то я чувствую себя взрослой, но не чопорной.

Иветта настолько подорвала мою уверенность в себе, что в большинстве случаев я чувствую себя ребёнком, а не человеком, достаточно взрослым, чтобы пить, водить машину или выйти замуж. Хотя я уже могу делать все эти вещи и даже больше. Чёрт, кажется, единственное, для чего я недостаточно взрослая – это моё наследство.

Решив, что мне нужно больше гламура, я наношу немного блеска поверх нейтральной помады и причмокиваю губами.

Затем я выхожу из комнаты, прихватив на ходу свою сумку. У меня нет машины, но Дейзи разрешила мне брать свою, пока она не пользуется ею, а если пользуется, то я могу вызвать такси.

Я нахожу её в дальней гостиной – маленьком, тихом помещении, из которого не открывается потрясающий вид на территорию, как из большинства комнат. Благодаря своей уединённости и отсутствию вида из окна она редко используется. Это убежище, в котором я часто прячусь. Теперь здесь появилась Дейзи, и это отравляет пространство и делает его каким-то неправильным.

Не то чтобы я недолюбливала Дейзи так, как других членов её семьи, но я не могу полностью доверять ей или чувствовать себя с ней спокойно. Я знаю, что, когда дело дойдёт до драки, она встанет на их сторону. Они – её кровь, и токсичная она, или нет, – она течёт и в её жилах.

Она смотрит повтор популярного танцевального реалити-шоу и ест круассан, политый маслом.

— Привет, как ты? — спрашиваю я и сажусь, напротив.

Она смотрит на меня и улыбается, слизывая крошки с губ.

— Предположим, что хорошо. Мне не очень нравятся новые члены семьи.

Я удивлённо поднимаю брови.

— О? Я думала, что они кажутся тебе забавными. Сексуальными?

Её рот превращается в маленький полукруг отвращения.

— Нет. Поначалу нравились, но они – свиньи. Айрис даже не представляет, с каким огнём она играет, пытаясь заставить этих мужчин обратить на неё внимание. Ей будет лучше, если они никогда этого не сделают.

— Тебя кто-нибудь обидел? — спрашиваю я Дейзи.

— Нет, ничего такого, немного напугал.

— Нико?

Она фыркает.

— Господи, нет. Вряд ли он сделает что-то, что нарушит условия их контракта, не так ли? Это один из его приближённых людей, здоровенный парень, уродливый, как грех. Всё время смотрит на меня, как на голую. На днях прижал меня к стене в коридоре, а потом сделал вид, что это была ошибка. Честно говоря, он меня пугает, поэтому я стараюсь держаться на расстоянии.

Большой уродливый – Дейзи имеет в виду того самого, который схватил меня за горло.

— Я думаю, ты права в своей оценке, — говорю я ей. — Они очень опасны. Это не игра. Пусть Айрис играет с огнём, но не позволяй себе обжечься. Держись от них подальше.

Она хмуро кивает.

— Это то, что я делаю, но мне это не нравится – это больше похоже на тюрьму, чем на дом.

Ох, Дейзи, ты наивное создание. Я уже давно чувствую себя так, и причина этому твоя семья.

— Мне жаль.

Я знаю, какое это дерьмовое чувство. Потом я вспоминаю, зачем вообще её искала.

— Можно одолжить твою машину? — спрашиваю я.

Дейзи поднимает с пола сумку, блеск переливающейся крашеной крокодильей чешуи разбрасывает цвета по комнате.

«Бедный крокодил», — думаю я.

Она достаёт из сумки ключи от машины и протягивает их. Машина, на которой она ездит – подержанная БМВ, которую Иветта купила по отличной цене, потому что, по словам Иветты – Дейзи слишком неуклюжа, чтобы иметь модную машину. Дейзи, похоже, согласна, потому что, насколько я знаю, она никогда не просила ничего нового или более дорогого. Айрис ездит на Рэндж Ровер, а у Иветты внедорожник Порше. У меня нет машины. Нет крокодиловых сумок, не то чтобы я их носила. Нет шкафа с дизайнерской одеждой, за исключением тех нескольких вещей, которые я купила перед смертью отца или которые мне подарила Кэрол в качестве ручной работы. Их всё равно было немного, поскольку мы всей семьей не любили такие вещи. В нашей семье было больше джодпуров⁶, свитеров и дождевых сапог. Болота в округе ветреные и часто мокрые, и мы ежедневно выгуливали собак.

При мысли о моих любимых Манго и Минни на глаза наворачиваются слёзы, и я вытесняю их из головы.

— Ты в порядке? — спрашивает Дейзи.

Я натягиваю улыбку.

— Отлично. Аллергия.

— Зимой?

— О, да, на древесную плесень, — я быстро импровизирую, а она мудро кивает, как будто понимает, хотя на самом деле я не знаю, существует ли древесная плесень.

Я смотрю на часы и хмурюсь.

— Я лучше пойду. Спасибо за колёса.

— Без проблем. Может как-то сможем выбраться отсюда? Пойти по магазинам или ещё куда-нибудь?

— Да, звучит заманчиво.

Я ненавижу ходить по магазинам, но я пойду куда угодно, лишь бы хоть ненадолго вырваться из этого дома. Иветта сегодня в спа-салоне, поэтому я и назначила встречу на это время, иначе она бы подняла шум из-за моего ухода и нашла бы мне занятие. Я могла бы отказаться, но тогда она явилась бы с новыми стеклянными ужасами, которые я должна была бы отполировать, или с парой туфель, которые стоят больше, чем машина Дейзи, и это значило бы ещё больше трат с моего фонда.

Схватив с крючка свой вощёный дождевик, я накидываю его на плечи, не заботясь о том, что он не подходит к моей одежде. Я сниму его, когда буду в городе. Но на улице идёт дождь, и я не хочу промокнуть. Накинув капюшон, чтобы прикрыть укладку, я выхожу на улицу и спешу по гравию к машине Дейзи. Сажусь на водительское сидение, поворачиваю ключ в замке зажигания, и тут же машина взвизгивает и кашляет, а потом ничего. Проклятая штука. Давай же.

Я пробую снова и снова, поворачивая ключ. Машина кашляет, хрипит, трясётся, а потом глохнет. И так каждый раз. Я смотрю на часы и паникую. Я могу заказать такси, но их здесь не так много, а время уже поджимает.

Тук, тук, тук.

Я чуть не выпрыгиваю из кожи. Положив руку на сердце, я поворачиваюсь, чтобы увидеть Нико, наклонившегося ко мне, лицо которого искажено дождём, стекающим по стеклу, когда он стучит ключом от машины в окно. Я приоткрываю дверь.

— Не заводится?

Я качаю головой.

— Ты разбираешься в автомобилях?

Он кивает.

О, Боже, пожалуйста, не позволь ему быть мудаком прямо сейчас.

— Не мог бы ты посмотреть, что с ней?

— Не в такую погоду, нет.

Он смотрит на меня, наклонив голову в сторону.

— Куда тебе нужно?

— Инвернесс.

— А, поездка по городу. Шопинг? Тебе бы не помешала новая одежда. Я подвезу тебя, я еду.

Поездка? С ним?

Он смотрит на меня и медленно облизывает губы, как будто они покрыты сахаром.

Другой смысл предложения подвезти меня доходит до меня, и моё лицо нагревается.

— Спасибо, но я могу вызвать такси.

— Ты и все остальные в такую погоду. Я слышал, что в этой забытой Богом пустыне их не так уж много, но, в общем, как хочешь. Покупки всегда могут подождать ещё один день, я, полагаю.

Он медленно уходит, и мой желудок скручивается с каждым шагом, отдаляющим его от меня. Шаг. Я должна позвать его. Шаг. Я не могу, он не заслуживает доверия. Шаг. Я не могу пропустить эту встречу.

Я вздыхаю и качаю головой. Она нужна мне прямо сейчас, и, если для этого мне придётся провести час в машине с самим Дьяволом, это будет того стоить.

— Подожди, — я кричу ему вслед. Закрыв дверь и сунув ключи Дейзи в карман, я бегу за удаляющейся фигурой Нико. — Я иду с тобой.

Он оборачивается ко мне.

— Пожалуйста, — он бросает это слово к моим ногам, как перчатку. Он просит меня? Я хмурюсь, не понимая.

— Скажи «пожалуйста» и скажи это вежливо, — уточнение даётся рывком подбородка.

Боже мой. Он такой придурок. Какого чёрта? Проглотив последние остатки достоинства, я открываю рот и шепчу:

— Пожалуйста.

Он поворачивается ко мне спиной, садится в машину и захлопывает водительскую дверь. Я стучу по ней, когда двигатель оживает, мурлыча, как лев. Опустив стекло, он умудряется смотреть на меня так, словно возвышается надо мной.

— Да?

— Мне нужна эта поездка.

— Тогда скажи это так, как будто ты это имеешь в виду. Пожалуйста, Нико, — он усмехается, и в его взгляде появляется опасная грань. — Скажи это так, будто ты вот-вот кончишь, но я тебе не позволяю. Тебе это так нужно, что ты почти умоляешь. Пожалуйста, Нико.

Мои мысли замирают от слов, которыми он только что атаковал меня. Он серьёзно?

Он издевается над тобой, но ты можешь с этим справиться. Ты сможешь отплатить ему в десятикратном размере, когда получишь контроль над наследством и выгонишь его, так что просто сделай это.

Мой внутренний голос прав.

Я наклоняюсь и шепчу, на этот раз более соблазнительно, в моём тоне звучит настоящая мольба, когда я произношу «Пожалуйста, Нико». Для пущего драматизма, и потому, что в один безумный момент мне хочется поиздеваться над ним так же, как он надо мной, я добавляю в конце его имени крошечный, прерывистый всхлип.

Ухмылка медленно сползает с его лица, пока я произношу слова медленно, тихо и сокрушённо. Я сломлена и не могу больше этого скрывать. Вместо того чтобы пытаться, я превращаю это в оружие, чтобы получить желаемое.

Он смотрит на меня, его лицо словно гранитное. Он собирается сказать «нет». Не в силах справиться с адом, в который превращается этот день, и с дождём, бьющим в лицо, я выпрямляюсь и готовлюсь идти в дом, чтобы вызвать такси.

— Залезай, — голос у него хрипловатый, будто после бурной ночи.

Я не жду, пока меня попросят дважды. Я бегу вокруг машины и сажусь в неё. Моя куртка насквозь промокла, поэтому я снимаю её и кладу на заднее сиденье. Я замечаю, что эта машина безумно роскошна. Сиденья обшиты коричневой кожей, на подголовниках выбита та же эмблема, что и на решётке радиатора. Моя мокрая куртка – это акт вандализма по отношению к этой роскоши.

— Нужно ли мне что-то сделать с моей курткой? — спрашиваю я, извиваясь на сиденье и доставая ремень безопасности. — Мне положить её на пол?

— Сиденья кожаные, так что всё в порядке, — Нико окидывает меня оценивающим взглядом. — Ты выглядишь по-другому. Это не похоже на наряд для шопинга.

Мне жарко и неприятно. Это невыносимо – быть запертой в этом маленьком пространстве с этим большим, харизматичным мудаком. Я приостанавливаюсь, ремень безопасности наполовину застёгнут, и отпускаю его, выпутываясь из пиджака. Я кладу его на другую сторону заднего сиденья, подальше от своего промокшего плаща.

Взгляд Нико не отрывается от меня и с наглой медленностью блуждает по моей груди, обтянутой шёлком. Мне хочется скрестить руки, но вместо этого я пристёгиваю ремень безопасности. Слишком поздно я понимаю, что это только подчёркивает мою грудь. Она не маленькая. Но и не огромная, а, по-моему, средняя, как и вся я, но чаще всего я стараюсь скрывать свою фигуру. Мешковатая одежда, спортивные топы, которые сплющивают, а не подтягивают. Сегодня я надела настоящий бюстгальтер, потому что этого требовала шёлковая рубашка, и теперь пики и долины моих изгибов подчёркнуты ремнём безопасности.

Чёртовы штуки, явно созданные мужчинами для мужчин. При разработке ремней безопасности никто не учитывал женское тело.

Я ослабляю ремень безопасности, затем передвигаю его, но это мало что меняет. Нико прочищает горло, и я дёргаю головой в его сторону, понимая, что он всё ещё наблюдает за тем, как я извиваюсь и суечусь, пытаясь поудобнее устроиться под ремнём безопасности. Только лицо у него теперь ещё более мрачное. Неужели я его раздражаю?

— Ты прячешься, не так ли? — говорит он, поворачиваясь, наконец, лицом вперёд.

Он расслабляется на сиденье и набирает обороты, а когда переключает передачу с парковки на движение, то делает это плавно.

— Большинство женщин, у которых есть то, что есть у тебя, стали бы это демонстрировать.

— Правда? Возможно, твоё представление о большинстве женщин весьма ограничено. Нас сотни тысяч, мы существуем, и нас не волнует, что думают или хотят мужчины, и мы одеваемся для комфорта, а не для того, чтобы привлечь мужской взгляд.

Он фыркает.

— Мужской взгляд? Что это за хрень?

— То, что ты и твои головорезы делаете каждый раз, когда в комнату входит женщина. Смотрите на неё, оцениваете её.

Он пожимает плечами, сворачивая на длинную дорогу, ведущую к пустующей сторожке у въезда на территорию. Раньше в однокомнатном доме жил привратник. Сейчас это разрушающийся реликт.

— Как будто вы, женщины, не делаете то же самое.

— Мы – нет, — огрызаюсь я.

— Значит, ты меня не заметила? — Его ухмылка вызывающая и дерзкая, но в то же время игривая. Он снова в своём обычном режиме дразнящего засранца, и я чувствую облегчение.

Его мрачный момент казался опасным.

— Боже мой, какой же ты упрямый? — я оставляю всё так, как это обычно бывает между нами. Сплошная злость, насмешки и шутки со злым умыслом. — К твоему сведению, замечать кого-то – это естественно. Мы все так делаем. А вот пялиться на их грудь – это грубо и, честно говоря, по-детски. Это делает тебя похожим на маленького мальчика.

Срабатывают тормоза, и я автоматически кладу руку на приборную панель, чтобы остановить движение вперёд. Нико переводит рычаг переключения передач в положение парковки, отстёгивает ремень безопасности и наклоняется ко мне, глядя на меня огненным взглядом.

— Послушай, милая. Я застрял в этой скучной чёртовой дыре с отвратительной каргой, которая использует меня так же, как я использую её. Этот договор был заключён с годичным приговором к страданиям, а мы только начали. Этот дом может позволить мне уединиться и держать меня и моих людей в одиночестве, но быть изгнанным за город с пугающей темнотой и коридорами, уходящими в небытие – это абсолютная пытка. До любой женщины мили и мили, а местные жители даже не привлекательны. Так что извини, блядь, меня, если одним из главных моментов моего дня будет лицезрение твоих потрясающих сисек. Которые ты, надо сказать, хорошо прячешь.

— Потрясающих сисек твоей будущей падчерицы, — я надеюсь, что мои слова его пристыдят, но нет. Вместо этого возвращается его тёмный, дикий взгляд, его глаза сфокусированы на моём лице.

— И разве это не делает всё это ещё более захватывающим?

Я краснею.

— Нет. Это не так. Это отвратительно.

Он смеётся.

— Ты же не веришь в это. Мы никто друг для друга. Мои отношения с айсбергом, которым является твоя мачеха – это чистый театр. Нет ничего даже отдалённо странного в том, что я нахожу тебя привлекательной. Или наоборот.

— Я не нахожу тебя привлекательным, — говорю я автоматически.

Он протягивает руку, его большая ладонь убирает мои волосы с лица. Это прикосновение – пустяк. Шёпот, мягкое прикосновение кончиков пальцев ко лбу и щеке, но оно заставляет меня гореть так, как ничто не жгло с тех пор, как я потеряла отца.

— Ах, маленькая девочка, папа не научил тебя не врать? — шепчет он.

Я задыхаюсь и Нико отодвигается.

Он превращает свои идеальные губы из сардонической ухмылки в нечто такое, чего я не видела у него раньше. Это почти... приятно.

— На какое время у тебя назначена встреча?

Я вздрагиваю. Откуда он знает?

— Послушай, я могу вести себя определённым образом в присутствии своих людей. Я должен держать их в узде, но при этом, чтобы они думали, что я один из них. На одном уровне. Ты не можешь быть в моём положении твоим мозгом. Ты думаешь, я глуп? Не делай такой ошибки. На днях ты попросила меня поговорить с моим адвокатом. Теперь ты едешь в город в единственный день, когда твоей мачехи-стервы нет дома, и ты нарядно одета. Ты встречаешься либо с адвокатом, либо с врачом. Думаю, ты не хочешь, чтобы мачеха-стерва об этом узнала.

Я разрываюсь между желанием посмеяться над мачехой-стервой, что восхитительно точно и то, что я хотела бы придумать, и страхом, что он что-то скажет. Или как-то использует это против меня.

— Нет. Я не хочу, чтобы она об этом знала, — слова вылетают прежде, чем я успеваю подумать, можно ли ему доверять.

— Я могу хранить секреты, — говорит Нико.

О, я уверена, что он может. За определённую цену. Но я не могу беспокоиться о том, какой может быть эта цена. Я должна сделать это, несмотря ни на что.

— Не переживай, сладкая. Я не скажу.

Я ничего не говорю, потому что иногда это самый безопасный вариант.

Вместо этого, когда мы подъезжаем к концу аллеи и он выезжает на дорогу, я удобно устраиваюсь в самом роскошном автомобильном кресле, в котором я когда-либо сидела, и позволяю себе наслаждаться тем, как большие загорелые руки Нико, покрытые чернилами, управляют рулём.

К моменту прибытия в Инвернесс у меня, кажется, появился клинически диагностируемый фетиш на мужские руки.

— Спасибо, что подвёз, Нико, — вежливо говорю я, когда он заезжает на парковку в центре города.

— Поблагодари меня как следует, — отвечает он.

О, Боже, этот мужчина. Тем не менее, я делаю это, и в каком-то странном, больном смысле мне это нравится.

— Спасибо, Нико, — вздыхаю я. Я говорю это так, как будто он только что заставил меня кончить. Своими грубыми, мозолистыми пальцами.

Он поворачивается ко мне, и его большой палец проводит по моей челюсти. Я всё ещё напряжена и немного боюсь. Не потому, что он собирается что-то сделать со мной здесь, в центре города. Нет, я боюсь чего-то гораздо худшего.

Мне кажется, я хочу, чтобы он что-то сделал со мной в центре этого города. Этот мужчина, этот ненавистный, грубый мужчина – тот, кого я хочу так сильно, что мне становится больно. Это путешествие было плохой идеей. Его запах, его большое тело, линии его поистине прекрасного профиля – всё это слишком.

— Ты так красиво говоришь «пожалуйста» и «спасибо», — его большой палец проводит по самой кромке моей нижней губы, а затем он опускает руку на колени. — Удачной встречи. Ты собираешься наложить запретительный ордер на меня и моих людей, чтобы мы не могли прикасаться к твоим семейным сокровищам? — он смеётся.

Я сужаю глаза.

— Не подавай мне идей.

Выйдя из машины на трясущихся ногах, я стараюсь держать голову высоко, пока иду прочь. Я чувствую его взгляд на себе всё время, пока, наконец, не сворачиваю за угол.

Глава 5

Синди

Я не буду плакать в этой комнате, где нудный адвокат доброжелательно смотрит на меня поверх оправы своих очков.

— Как я уже сказал, бороться с этим можно, но для этого нужны деньги. Много денег. Это не то дело, за которое большинство адвокатов возьмутся без оплаты. Это не медицинская халатность, например. Даже если вы найдёте кого-то, кто проконсультирует вас бесплатно, он, скорее всего, окажется не самым лучшим. Более того, если вы найдёте деньги на борьбу с этим, она будет очень некрасивой. Вместо этого вы можете дождаться совершеннолетия, предусмотренного завещанием, и унаследовать всё это.

Если я проживу так долго. Если доживу. Однако, если я буду говорить об этом вслух, то прослыву параноиком, а меньше всего мне хотелось бы, чтобы Иветта имела возможность заявить, что я сумасшедшая. Она так и сделает. Эта женщина использует любые низкие средства.

Вместо этого мне просто придётся быть начеку. Но ещё и Нико вставляет палки в колёса. Было достаточно плохо, когда мне приходилось защищаться от социопатических наклонностей Иветты, от нарциссических издевательств Айрис. Теперь к этому уравнению нужно добавить Нико.

Если ситуация станет по-настоящему опасной, на чью сторону он встанет? Станет ли он вообще на чью-либо сторону или будет сидеть и с удовольствием наблюдать за игрой?

Со всех сторон меня окружают люди с холодными, жёсткими сердцами, а я слишком деликатна. И всегда была такой.

Вздохнув, я киваю и встаю.

— Спасибо за ваше время, — я пожимаю руку г-ну Брауну из компании «Браун, Уиллис и Смайт» и покидаю его кабинет в расстроенных чувствах.

Не желая пока отправляться домой, я иду в сторону главного торгового района. В некоторые дни там бывает неплохой рынок, и я могу попробовать найти какую-нибудь еду, чтобы поднять себе настроение и вызвать желание поесть. В большинстве случаев я перекусываю, вместо того, чтобы полноценно питаться.

— О Боже, Синди?

Я оборачиваюсь на знакомый голос, и улыбка расплывается по моему лицу.

— Кэрол?

Передо мной сияет светловолосая гламурная женщина.

—Моя дорогая девочка. Я собиралась позвонить тебе завтра. Я вернулась в страну на несколько дней.

Кэрол Мэллори – моя крёстная мать, богатая вдова, живущая в жарком, гламурном средиземноморском местечке и имеющая череду молодых любовников. Сейчас ей, наверное, за шестьдесят, но выглядит она по крайней мере на десяток лет моложе.

Я не видела её очень давно. Она очень любила маму, но с моим отцом они никогда не встречались. Он не одобрял её, как он выражался, «галдящие» похождения.

Слёзы наполняют мои глаза при виде приветливого лица. Она смотрит на меня, и по мере того, как она вглядывается в меня, её улыбка исчезает.

— Моя дорогая девочка, что с тобой? Ты выглядишь очень плохо. Ты всё ещё убита горем? Наверное, да. В конце концов, прошло не так уж много времени, не так ли? Я чувствую себя ужасно, и я бы навестила тебя раньше, но у меня сложная ситуация, которую я пытаюсь разрешить.

— Что случилось? Ты в порядке?

Она кивает и тихонько смеётся.

— Я всегда в порядке, моя дорогая. Это, конечно, мужчина. Тот, кто оказался настоящим гнильцом и пытается отнять у меня всё, что у меня есть. Я уже давно участвую в битве умов и воли. Именно поэтому я здесь. Я ходила к адвокату, но дело в том, что этот человек поселился в моем доме на юге Франции, и я не могу его выселить.

Она заключает меня в крепкие объятия, и знакомый аромат Диор, которым она всегда пользуется, окружает меня, как одеяло. Отстранившись, она оглядывает меня с ног до головы.

— Синди, ты просто худышка. Я приглашаю тебя на обед, и мы поговорим.

Она переплетает свою руку с моей и, даже не спрашивая, ведёт меня по улице к тому месту, которое она приметила.

Многие люди не любят Кэрол. Они считают её властной, слишком шикарной, слишком громкой, просто слишком, а вот мама её любила. Она говорила, что, если не наезжать на неё, под надменной внешностью Кэрол скрывается золотое сердце. Но стоило её расстроить, и она, как львица, защищается.

Я оказываюсь за столиком в шикарном баре, и через несколько минут к нам спешит официант с шампанским в ведёрке и двумя бокалами.

— Как ты это сделала? — спрашиваю я её с трепетом.

У неё всегда была такая манера, когда всё делается для неё гладко и без лишних вопросов.

— Я просто сказала бармену: «Шампанское, дорогой», когда мы вошли. Никакой магии, — она улыбается, наливая бокал мне, потом себе. — Пей. Мы поедим через некоторое время, но сначала – ты неважно выглядишь, моя дорогая.

— Я в порядке, — лгу я, говоря сквозь зубы.

— О нет, не в порядке. Я вижу, что ты и отдалённо не в порядке.

— Честно говоря, я буду в порядке. Мне не нравится моя мачеха, но тут уж ни ты, ни кто-либо другой не сможет помочь. Мне просто придётся терпеть её до своего дня рождения, когда я получу наследство.

— Я тоже терпеть её не могу, так что ты не одинока, — на её лице возникает гримаса отвращения – такая же, как при виде раздавленного слизня на тротуаре. — Она мерзкая женщина. Ты не можешь съехать до своего дня рождения?

— Мне некуда идти.

— Дорогая. Я могу оплатить тебе ночлег. Почему ты не позвонила? Приезжай и живи у меня. Тебе придётся смириться с Ральфом, но он вежливый грубиян и не доставит тебе проблем.

Я делаю глоток из своего бокала и вздыхаю.

— Это не твоя проблема, Кэрол. Нечестно впутывать тебя. В любом случае, я не смею съезжать, потому что Бог знает, что она сделает с домом, пока меня не будет. К тому же она снова выходит замуж.

— Что? — Кэрол повышает голос, и несколько других посетителей бросают на нас взгляды.

— Я думала, ты видела это в газетах. Она собирается выйти замуж за Нико Андретти.

Кэрол смотрит на меня, её рот открыт.

— Боже мой. Я чувствую себя ужасно. Я так отвлекалась на этого мужчину в своей жизни – или, скорее, на то, чтобы убрать его из своей жизни, что подвела тебя.

— Ты меня не подвела. Это не твоя проблема, чтобы с ней разбираться.

Она поджимает губы и сужает глаза.

— Ты говоришь мне, что входит и не входит в мои полномочия как твоей крёстной матери?

Легкая улыбка появляется у меня на губах.

— Боже упаси, Кэрол.

— Да, действительно. Боже упаси. Нико Андретти – преступник.

Она произносит это слово шёпотом.

— Этот человек... этот бандит живёт в поместье Рейвенбрук?

— Он и его люди, да.

— Господь милостивый. Это ужасно.

Я потягиваю свой напиток и понимаю, что опустошила свой бокал. Я наполняю его и делаю то же самое для Кэрол. Затем я опрокидываю половину второго бокала себе в горло. Пузырьки успокаивают и приятно действуют на мой взбудораженный желудок. Я не очень люблю пить, и полтора бокала, выпитые натощак, уже действуют на меня и разжимают губы.

— Честно говоря, Кэрол, это было ужасно задолго до его приезда. Иветта мерзкая, и иногда она меня пугает.

— Твой проклятый отец. Что такое с мужчинами, которые снова женятся до того, как их жёны едва остынут в земле?

Я вздрагиваю от сурового осуждения моего отца и моей бедной матери, но, наверное, она отчасти права. Он слишком рано женился, а потом Иветта ещё глубже вонзила в него свои когти, и он перестал ясно видеть вещи.

— Я думаю, что мне нужно самой увидеть эту новую ситуацию. Будь милой и пригласи меня завтра вечером на ужин, хорошо? Конечно, придётся остаться у тебя, так как это слишком далеко, чтобы я могла ехать обратно или пытаться найти такси.

— Я не знаю…

Кэрол — одна из моих самых любимых людей на Земле, но её трудно назвать тактичной, а мне не нужно, чтобы кто-то усугублял ситуацию.

— Дорогая, я обещаю тебе, что буду просто очаровательной и буду наблюдать, а потом мы с тобой встретимся и определим план действий. Я вижу, что с тобой что-то не так. Ты несчастлива, и это меня искренне ранит. Я буду настаивать на том, чтобы ты поехала со мной домой, если я по-прежнему буду так переживать за тебя. Или, может быть, после того, как я вернусь домой и попытаюсь еще раз выгнать Ральфа, мне стоит вернуться сюда.

— Пожалуйста, не меняй свои планы ради меня, — говорю я.

— Ну, я здесь на несколько дней, в какой-то гостинице в городе. Довольно мило. Не сравнить с домом, конечно, но достаточно приятно. Чисто, что самое главное.

Мы делим тарелку с итальянским мясом, сырами и оливками, с хлебом и маслом, а затем Кэрол находит мне такси, усаживает меня в него, целует в обе щеки и обещает встретиться следующим вечером.

Когда я возвращаюсь домой, у меня бурчит в животе. Иветта будет очень недовольна тем, что я пригласила гостью на ужин. Но, к моему удивлению, когда я говорю ей, что моя крёстная в городе и хочет зайти в гости, она, кажется, радуется.

— Кэрол Мэллори? — спрашивает она.

— Да.

— Я бы хотела, чтобы она пришла на ужин. Я всегда хотела с ней познакомиться, но твой отец не был её большим поклонником.

Я хмурюсь от такой неожиданной реакции.

— Я не думала, что ты захочешь видеть её здесь.

Иветта раздражённо выдыхает.

— Ты не знаешь меня, Синди. Не притворяйся, что это не так. Я бы хотела с ней встретиться. Она легенда. Звезда. Одна из первых «It girls»⁷. О, эти фотографии, где она тусуется с Бриджит Бардо в семидесятых. Эта одежда. Знаешь, у твоей крёстной были солнцезащитные очки Гуччи, которые Айрис пыталась найти на тех сайтах дизайнерского винтажа, которыми пользуются все молодые девушки. Нигде не могу их найти. Конечно, она может приехать. Я бы хотела с ней познакомиться.

Она улыбается как-то по-новому, от чего у меня мурашки бегут по коже сильнее, чем от её обычного презрения. Это двуличие, ложная дружба. Это выглядит на ней так неправильно, как маска, которую она не может подогнать под себя.

Подавив вздрагивание, я пытаюсь улыбнуться в ответ.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, и натыкаюсь на стену. Мускусная сосна и что-то слегка терпкое, как океан, доносится до меня. Это такой приятный аромат, что я вдыхаю его прежде, чем осознаю, что практически навалилась на Нико, и отступаю назад, прочищая горло.

— Завтра вечером у нас особый гость. Я ожидаю, что ты будешь ужинать с нами, — Иветта раздражённо говорит ему.

Я жду, что он попросит её сказать «пожалуйста», как он это делает со мной. Но он лишь вскидывает бровь и смотрит на неё с презрением.

— Нет.

— Ты обещал, что будешь посещать определенные мероприятия.

Улыбка расплывается по лицу Нико и он пожимает плечами.

— Да, и в контракте указано, что я получаю уведомление за сорок восемь часов.

Я расслабляюсь, испытывая облегчение. Слава Богу, его там не будет. Его взгляд устремляется на меня, и мне хочется съёжиться и спрятаться. Он как будто замечает каждую мою реакцию. Каждое крошечное движение мышц и нервное подёргивание он замечает и сохраняет в памяти.

— Кто придёт? — бесстрастно спрашивает он у Иветты.

— Крёстная мать Синди. Она удивительная женщина. У неё очень интересная жизнь, она тусуется со всеми звёздами.

Взгляд Нико возвращается ко мне.

— Твоя крёстная, да?

Я киваю, глядя на него снизу-вверх, не в силах вырваться из глубокого океанского блюза, удерживающего меня заложницей.

— Я всё-таки присоединюсь к вам. Сообщите мне, во сколько.

Затем он ухмыляется мне и выходит из комнаты. Я сразу понимаю, что он собирается присоединиться к нам только потому, что прочитал мою реакцию и знает, что я не хочу, чтобы он там был.

Боже, какой же он ублюдок.

— Интересно, что я могу приготовить, — размышляю я.

— Ты, и готовить? — в комнату вплывает Айрис, от каждого её шага исходит запах превосходства и горечи. — Ты хочешь отправить нас всех в больницу? — она поднимает одну идеальную бровь. — Ты не очень хорошо готовишь, правда, милая? — Её звонкий смех – сплошная лёгкость и притворное умиление.

Айрис почти ничего не говорит мне, если только не хочет меня опустить. Её слова – это отравленные дротики, замаскированные под маленькие шутки, замечания или наблюдения.

— Мамочка, пожалуйста, попроси этих людей вести себя потише. У меня болит голова, и я не могу ясно мыслить из-за их шума и криков. Они здесь просто невыносимы.

— Я думала, тебе нравится? — говорю я, сразу же жалея, что вступила с ней в разговор.

Эта женщина – чёрная дыра гнева и горечи, и никто не может сравниться с глубиной ненависти, которую она несёт в себе.

— Что это значит? Я никогда не говорила, что мне нравится это, — она протискивается мимо меня.

Обычно я оставляю это без внимания, но в данном случае я отвечаю.

— Тебе нравилась идея всех этих... как ты их называешь? Горячие мужчины? Да, всех этих горячих мужчин в доме.

Айрис поворачивается ко мне, на её лице написано потрясение.

— Уверяю, я этого не говорила.

Я колеблюсь. Она безусловно говорила, но она говорит так уверенно.

— Я бы вспомнила, если бы это было так.

Я пристально смотрю на Айрис.

— Ты действительно это сказала. На кухне. Я была здесь, и Дейзи тоже.

— Нет, ты ошибаешься. Мне неприятно, что они здесь, и я бы так не сказала. Дейзи могла бы, но не я.

Она сумасшедшая или просто холодная лгунья? Но зачем лгать о чём-то столь несущественном?

Покачав головой, я оставляю её и её мать наедине и отправляюсь в своё убежище. В свою комнату.

Я открываю дверь и взвизгиваю.

На моей кровати, развалившись, как будто это его право, лежит Нико. Он читает книгу, которую я оставила открытой ранее. «Доводы рассудка». Мой любимый роман Остин.

— Я пытался это читать, но мне показалось, что они в десяти абзацах говорят то, что в те времена можно было сказать одним предложением. Интересный у тебя выбор, однако.

Я хмурюсь.

— Почему?

— Это всё о простой женщине, которая обнаруживает, что любовь проходит мимо неё, а её отец и сестра отрекаются от неё, или что-то в этом роде? Я пропускал немного. Все это часть «бедная я». А вот тебе подходит. Бедная маленькая Синди видит себя в угнетённой Энн Эллиот.

Я забираю у него книгу.

— Во-первых, твоё краткое изложение сюжета не соответствует действительности. Во-вторых, это совсем не «бедная я», что, в общем-то, понятно, потому что Энн Эллиот – боец, и, в-третьих – я не простая.

Не знаю, почему я говорю последнее. В большинстве случаев я чувствую себя простовато, но Нико меня раздражает, и, похоже, это тот день, когда я в настроении постоять за себя.

— Ну разве это не интересно? — он встаёт и идёт ко мне, не останавливаясь, пока я не упираюсь спиной в дверь. — Ты не простая, я согласен. Ни в малейшей степени. Но у меня всегда складывалось впечатление, что ты считаешь себя таковой. Может быть, у тебя всё-таки есть представление о своей самооценке? Но если это так, то почему ты не отстаиваешь себя и не борешься за то, что тебе принадлежит?

Я толкаю его, чувствуя себя в ловушке из-за его нависшей близости, но он не двигается.

— Не всегда так просто бороться. Иногда ты оказываешься в ловушке, и нет возможности сделать хороший ход.

Нико поднимает мой подбородок, мозолистые пальцы проводят по коже.

— Сражаться всегда просто, tesoro.⁸

Его пальцы поглаживают мой подбородок и касаются шеи, а затем он обхватывает рукой моё горло, нежно, как будто мы любовники. Он наклоняется ближе.

— Ты должна бороться. Бороться с ними. Бороться со мной. Ты будешь славной, если сделаешь это

— Мне не нужно с тобой бороться, — говорю я, дрожа от его близости и прикосновений. — Ты не сделал мне ничего особенного, кроме того, что испортил мебель.

— Пока.

Эти слова – угроза и обещание, и они заставляют меня дрожать.

Потом он уходит, оставляя меня с учащённым дыханием и бьющимся сильнее сердцем, и за ним тянется аромат мускуса, сосны и солёного, терпкого океанского воздуха.

Глава 6

Синди

Наступает вечер следующего дня, и вместе с ним прибывает Кэрол. Она приезжает на такси и входит в нашу прихожую в туфлях на высоком каблуке, неся в руках крошечный багажный чемоданчик со знаменитой монограммой в виде геральдической лилии.

— Дорогая! — восклицает она, будто мы не виделись накануне. — Обними меня, моя великолепная девочка.

Сегодня вечером я постаралась. Кэрол – гламурная дама, и всегда заставляет меня чувствовать, что я сама должна быть более хорошо одета, даже если она никогда не говорит мне ничего подобного. Папе она не нравилась, потому что он считал, что она плохо влияет на маму. Обычно мама жила в твиде, но, когда приезжала Кэрол, она надевала свои праздничные вещи, которые отец считал ненужными.

Сегодня прохладно, а зимой в доме никогда не бывает тепло, поэтому я надела красное кашемировое платье и сапоги на небольшом каблуке. На шее – золотой чокер, а в ушах – золотые серьги в виде крыльев ангела. Мама купила их для меня, поэтому они драгоценны.

Айрис и Иветта стоят в дверях официальной гостиной и смотрят на Кэрол, как на богиню. Это так странно. Я видела только их пренебрежительное отношение к людям.

— О, на тебе ангельские крылья. — Кэрол ласково прикасается к моему уху. — Ты выглядишь просто великолепно.

Айрис смотрит на мои уши, прочищает горло и направляет свой взгляд на Кэрол. Кэрол поворачивается к обеим женщинам и одаривает их своей запатентованной очаровательной улыбкой, но я знаю, что это не её настоящая, ласковая тёплая улыбка. Это улыбка для папарацци. Та, которую она использует на мероприятиях и во время фотосъёмки.

— Я – Иветта, мачеха Синди, а это – моя дочь Айрис. Мы очень рады познакомиться с вами.

Кэрол целует их в щёки, и все три женщины ведут вежливую светскую беседу, которая является социальной валютой их мира. И моего мира, наверное, тоже, но я никогда в него не вписывалась. В этом смысле я похожа на своего отца. Он сторонился светской жизни и был наиболее счастлив на своих любимых глухариных болотах, стреляя в бедных птиц. Хотя я не разделяла этой страсти. Раньше я ненавидела это время года. Я никогда не смогла бы подстрелить бедного маленького рябчика.

За спиной раздается звук тяжёлых шагов, и я поворачиваюсь к лестнице. Сердце замирает. Нико Андретти уже почти на нижней ступеньке, и я не могу оторвать от него глаз.

Его тёмные волосы зачёсаны назад и блестят под светом коридора, как вороново крыло. На нём чёрные брюки, белая рубашка и пиджак в тон штанов. Чёрный цвет костюма подчёркивает его пронзительные голубые глаза, а белый цвет рубашки делает его загорелую кожу сияющей.

Я тяжело сглатываю и отвожу взгляд. Когда он подходит и становится рядом с нами, я чуть не взвизгиваю от неожиданности, когда его большая рука находит впадину моей спины и ложится там, как будто мы пара, а затем перемещается ниже.

Делаю два шага влево и ускользаю от его объятий, но не пропускаю низкий гул тихой усмешки, наполнившей его грудь.

Почему он так издевается надо мной? Нужно ли мне повесить замок на дверь моей спальни? Моё сердце колотится слишком быстро при мысли о том, что он может выломать мою дверь, и не только от страха.

— Может быть, перейдём в малую столовую? — спрашивает Иветта.

— Звучит замечательно, — отвечает Кэрол. Она соединяет свою руку с моей и идёт вперёд.

Иветта слегка запыхалась, вероятно, разозлившись на то, что Кэрол занимает лидирующее положение в доме, который она считает своим. Я улыбаюсь и впервые за многие месяцы ощущаю себя положительно настроенной.

Мы входим в столовую, и я занимаю место рядом с Кэрол. Иветта садится справа от Кэрол во главе стола. В комнату входит Дейзи и занимает место напротив меня. Айрис – напротив Кэрол, а слева от меня, в дальнем конце стола от Иветты, садится Нико.

Входит горничная и начинает подавать блюда. Иветта, видимо, наняла на этот вечер местный персонал, потому что обычно нас не обслуживают. В большинстве случаев мы едим отдельно, и единственный человек, который убирает за собой – это я. Ну, и иногда Дейзи. Её часто просят принести и унести, но не так часто, как меня.

Нам подают канапе и шампанское, и пока мы закусываем и потягиваем напитки, в комнате воцаряется неловкая тишина. Молчание нарушает Кэрол, но её первые слова только усугубляют ситуацию.

— О, тост, конечно. За любящую пару. Должна сказать, Иветта, я не представляла тебя подходящей для мальчика-игрушки, — Кэрол легко смеётся. — Это не было подколом. Я и сама люблю мужчин помоложе, уверена, вы все знаете о моих подвигах, о которых так любят писать газеты.

— Ах, но ты-то как раз редкость, Кэрол, — плавно перебивает Нико, его голос глубокий, с несомненным сексуальным акцентом. — Ты – вечная красавица. Большинство мужчин сочли бы за честь носить тебя на руках, — Он поднимает свой бокал и улыбается ей.

Я смотрю на Кэрол и удивляюсь тому, что её щёки заливает краска.

— Ну, спасибо. Как мило. Итак... вы, голубки. Расскажите мне о вашем медовом месяце, — она фокусируется на Иветте с милой улыбкой.

— У нас его не будет, по крайней мере, не сразу, мы очень заняты, — Иветта смеётся, и это слишком высоко и слишком коротко.

— Да, я понимаю, вы очень заняты... Чем ты занимаешься, Иветта?

О, Боже, не делай этого, Кэрол. Ты обещала.

— Я, конечно же, управляю домом. Теперь у нас есть постояльцы. Ну, или были, пока Нико не переехал.

— Да, Кэрол, я уверена, что ты помнишь, как я тебе это говорила, — я бросаю быстрый взгляд на свою крёстную, но она лишь улыбается мне в ответ.

— О, конечно. Какая оригинальная идея – превратить поместье Рейвенбрук в гостиницу. Как... причудливо.

Приносят первое блюдо, и мне удаётся запихнуть в себя лишь пару ложек водянистого супа, так как я чувствую лёгкое недомогание. Айрис, к счастью, спасает положение, легкомысленно рассказывая о своей странной вере в то, что всю необходимую энергию можно получить от солнца, и если бы у нас в Северной Европе было достаточно солнца, то людям не нужно было бы есть. У неё много странных убеждений, в основном связанных с едой и альтернативными методами лечения. Некоторые из них обоснованы, а некоторые кажутся мне совершенно странными.

Летом она два месяца пила только зелёный сок во время очищения организма. В другой раз я застала её с раздвинутыми ногами, обнаженной на траве, под лучами солнца на её заднице, потому что, видимо, в наши дни это в порядке вещей. Если на свете и существует какая-то форма учения, Айрис о ней слышала и была ею увлечена.

— Если бы ты не ела несколько месяцев подряд, даже в тропиках, ты бы умерла, — Нико насмехается, делая большой глоток вина.

Она сужает на него глаза.

— Я не говорю, что не надо есть вообще, но можно прожить на гораздо меньшем количестве пищи. Одни только фрукты и много воды могут прокормить человека в солнечном климате. Нам нужно менять рацион в зависимости от того, где мы живем. Здесь, на севере, нам нужно много мяса.

— Ты не ешь мясо, — отмечает Нико.

— Нет. Я этический веган, но, если бы я им не была, я бы ела мясо.

Я не могу понять, как человек, столь социопатически настроенный по отношению к людям, может испытывать чувства к животным, но очевидно, что Айрис может. Хотя то, что она не ест мясо, похоже, не распространяется на одежду.

— Ты носишь кожаные вещи, — говорю я. — Этический веган, конечно же, не будет носить кожу?

Она покраснела, и её ледяной взгляд метнулся в мою сторону. Чёрт, я не должна была её злить. Эта женщина и так безумна, без того, чтобы я её раздражала.

— Кожа – это побочный продукт, — терпеливо объясняет она, как ребенку, — поэтому я использую её, так как в противном случае она пропадёт, но я не поддерживаю промышленность, употребляя мясо в пищу.

— А, конечно. Понятно. Это, конечно, более этично, чем позволить бедной шкуре прозябать где-нибудь на свалке, — Кэрол говорит это с полной серьёзностью, и я использую свою салфетку, чтобы скрыть улыбку.

Знает ли Айрис где-то в глубине души, что люди находят её напыщенность и идиотские рассуждения забавными? Думаю, ей было бы неприятно, если бы это было так.

— Этичный веган, который носит кожу. Новаторская идея, но грандиозная. Думаю, мы все можем за это выпить, — Кэрол поднимает свой бокал с шампанским, и Айрис, явно не понимая, насмехаются над ней или чествуют, медленно поднимает свой, улыбаясь.

Сейчас на столе красное и белое вина и шампанское, и большинство из нас пьют белое вино. Кэрол пьёт шампанское, а Нико – красное вино.

Время от времени я ловлю себя на мысли, что смотрю на него, но тут же отвожу взгляд. Я не хочу смотреть на него. Для моих невинных глаз он слишком привлекателен. Его профиль поражает своей красотой, но не в чистом, скучном виде. Нет, в его облике есть что-то блудливое.

В свете, отбрасываемом люстрой, его глаза кажутся морским стеклом, вымытым на берег. В его взгляде есть опасность, такая же глубокая, как дно океана. Когда он смотрит на свой бокал с вином, его ресницы разметаются по щекам, закрывая взгляд слишком красивой для мужчины, густой завесой. Но меня интригуют именно коварные отметины человека, который не в себе. Зазубренный шрам, яркий и свирепый, как удар молнии, пересекает его загорелое, закалённое лицо, а сильные, жилистые руки отмечены синяками мужчины, который отказывается, чтобы с ним возились.

Он просто великолепен. Однако этот неоспоримый факт не означает, что я должна терять от него голову. Внешняя красота, которой он обладает, ничего не стоит, если за ней скрывается гнилая суть.

Окончание ужина наступит ещё не скоро. Айрис продолжает нести чушь, Кэрол наблюдает за происходящим и тихонько подначивает Айрис на всё новые и новые нелепости. Иветта выглядит неуверенной, барахтающейся, а Нико наблюдает за всем этим с забавными голубыми глазами, которые сегодня кажутся больше зелёными, чем тёмно-синими. Это свет люстры и свечей накладывает чары на всё, говорю я себе. Вот почему его глаза выглядят как никогда красивыми.

Когда приносят десерт, я отсчитываю время до окончания трапезы. Я очень люблю Кэрол и полностью ей доверяю, но то, как Иветта подкрадывается к ней, вызывает у меня чертовские подозрения. Что Иветте нужно от моей крестной?

— Жаль, что вы не можете остаться дольше, чем на ночь или две, — сетует Иветта.

— Я знаю, дорогая, — говорит Кэрол. — Это так неприятно, но приходится иметь дело с сквоттером. Мне нужно выселить незваного гостя из моего дома. Ты ведь всё знаешь об этом, дорогая Синди, не так ли?

Я вздрагиваю, и меня охватывает ужас. Иветта сужает глаза и переводит свой злобный взгляд с Кэрол на меня и обратно.

— Ты помнишь? Крыс? Ох, сколько ловушек нам пришлось расставить, чтобы выгнать их отсюда, — Кэрол хорошо скрывает истинный смысл своих слов.

Я облегчённо смеюсь, потому что у нас действительно были крысы, и нам пришлось очень творчески подходить к ловушкам, так как они были довольно умны, чтобы не попасться.

— Да, крысы. Ох, от них было трудно избавиться.

— Паразиты всегда есть, — Кэрол кивает, потягивая шампанское. Затем она устремляет взгляд на Иветту. — Но в конце концов паразитов всегда уничтожают или прогоняют. Так или иначе.

— Или паразиты прогоняют хозяина, — с холодной улыбкой говорит Нико.

Его взгляд скользит по мне, ленивый, уверенный, забавляющийся.

— Паразиты переносят болезни, даже чуму, и могут уничтожить своего хозяина раньше, чем тот успеет с ними справиться. Хозяин должен действовать быстро. Если ты снова найдёшь мышей, Синди, тебе следует избавиться от них, пока они не успели устроиться поудобнее.

— Верно! — восклицает Кэрол, поднимая бокал за Нико.

— Мы всё ещё говорим о крысах? — спрашивает Айрис. — Или здесь были и другие нашествия? Пауки? — она вздрагивает, и её глаза расширяются.

— Конечно, только крысы, — говорит Нико с безразличной улыбкой. Не то чтобы он знал. — Ты не хотела бы их убивать, Айрис, не так ли? Не с твоим этическим веганством.

— О, нет, крысы – это другое. Крысы отвратительны, их можно убивать. И пауков. И мух, конечно. И слизней тоже.

Я чуть было не добавляю: «и норку для твоей шубы в пол», но прикусываю язык.

— Ты так предана делу, — говорит Кэрол.

Айрис улыбается и безучастно моргает, когда разговор переходит к различным планам на Рождество.

Мне жарко и неуютно, потому что Кэрол отправила Иветте сообщение через кивок головой. Айрис, возможно, слишком глупа, чтобы понять это, но не Иветта. Что касается Нико, то я понятия не имею, что означало его маленькое вмешательство. Наверное, ничего хорошего.

Он – дикая карта во всём этом. Невзорвавшаяся бомба, лежащая посреди комнаты, вокруг которой мы все должны осторожно ходить на цыпочках, боясь её взорвать.

— Мы должны устроить Тайного Санту, — говорит наконец Дейзи. — Давайте организуем это прямо сейчас.

— До этого ещё несколько недель, дитя, — резко говорит Иветта.

— Ну и что? Будет весело, — она разрывает салфетку. — Каждый напишет своё имя на бумаге, и мы все сможем подарить друг другу подарок. Кэрол, если тебя здесь не будет, мы можем выслать твой, но было бы здорово, если бы ты присоединилась к нам. Правда, мамочка? Мы так ждали твоего приезда.

Иветта, которая, казалось, была так взволнована перспективой встречи с Кэрол, поперхнулась вином, которое только что выпила. Не думаю, что, проведя вечер в обществе Кэрол, Иветта захочет повторить этот опыт.

Дейзи слишком потеряна в своём собственном мире, чтобы понять это, а Айрис откровенно глупа или безумна для этого.

— Конечно, если будет возможность, приезжайте на Рождество, — говорит Иветта с теплотой айсберга.

Кэрол соглашается, и тогда бумажки кладутся в пустой стакан, сворачиваются, и мы все выбираем имена.

В этот момент входит горничная и ставит перед всеми нами торт.

— Этот торт очень вкусный, мамочка. А он вегетарианский? — Айрис облизывает свою вилку.

— Да, дорогая. Никакого мяса, только мука, яйца, масло и так далее.

— Идеально, — отвечает Айрис.

Я смотрю на Нико, а он смотрит прямо на меня, его рот подёргивается в непреодолимой односторонней улыбке. Я не могу удержаться, чтобы не подражать его мимике, и на мгновение мы улыбаемся друг другу, оба балуясь за счёт Айрис.

Крошечное покашливание Иветты заставляет меня перевести взгляд на неё и посмотреть через стол. Она смотрит на меня с грозным выражением, и я отвожу взгляд, сосредоточившись на своей тарелке, а улыбка на моём лице расширяется, несмотря на то, что я пытаюсь её сдержать.

Чёрт возьми, я всё ещё ненавижу Нико, но в некотором смысле, я счастлива, что он здесь.

Это чувство длится ещё ровно два часа. Пока Нико не напоминает мне, какая он сволочь.

Перед сном, убедившись, что Кэрол удобно устроилась, я проскальзываю в свою комнату и чуть не выпрыгиваю из кожи. Этот мужчина.

Нико на моей кровати, снова.

— Серьёзно? Что, чёрт возьми, ты делаешь здесь?

— Я получил твоё имя, — он протягивает кусочек бумаги. — В Тайном Санте я получил твоё имя. Я решил зайти посмотреть, что я могу тебе подарить.

— В моей комнате? Ночью? Ты не мог подождать до утра, как нормальный человек?

— Где ещё можно узнать все твои тайны и желания? — он смеётся. — Должен сказать, ты немного скучновата, — Нико спрыгивает с кровати и открывает мой верхний ящик, отчего у меня сводит живот. Это мой ящик с нижним бельём. Он достает пару за парой моих удобных белых или чёрных хлопковых трусиков. Это единственные цвета, которые я покупаю.

— Никакого шёлка или атласа? Никаких стрингов?

— От них бывают инфекции мочевого пузыря, — огрызаюсь я. — А теперь убирайся, я собираюсь спать.

— Зато я нашёл вот это, — Нико тянется за спину и из-за пояса своих брюк достаёт мой маленький розовый вибратор.

Кажется, я сейчас умру от смущения.

— Положи его на место, — рычу я. — Ты не имел права.

— Я поставил его на самый мощный режим. Это какое-то дерьмо. Дешёвка. Ты купила его на секс-вечеринке? Глупая ночь с девочками?

Мой румянец усиливается.

Откуда он знает?

— Я не могу представить, чтобы у тебя хватило средств купить себе такую вещь при других обстоятельствах. Наверняка ты чувствовала себя такой озорной и смелой, не так ли? Посмотрите на Синди, она же плохая девочка и купила вибратор, чтобы дразнить свой маленький клитор.

— Серьёзно, Нико, отвали.

— Ах, не волнуйся, дорогая. Я подарю тебе хороший. Такой, от которого ты кончишь так сильно, что увидишь звёзды.

— Нет, ты не можешь. Подарок нужно будет открыть перед всеми.

— Я знаю. Представь себе лицо Иветты. Ну же. Ей это не понравится. Оно того стоит только ради этого. А потом будет двойной бонус для меня, когда я представлю, как ты его используешь.

Я инстинктивно опускаю взгляд на переднюю часть его брюк и, клянусь, вижу там выпуклость. О, Боже, этот мужчина.

— Это сексуальное домогательство, ты знаешь?

— Я так не думаю. Ты не мой сотрудник.

— Нет... Я твоя будущая падчерица, что ещё хуже. Так что, пожалуйста, покинь мою комнату.

— Хочешь, я сначала сделаю тебе приятно?

— Нет.

Он подходит ближе.

— Ты уверена в этом?

— Абсолютно. Иди. Вон.

Нико хватает меня за запястья одной большой рукой.

— Ты такая маленькая лгунья. Ты хочешь меня так же сильно, как и я тебя. Но ты слишком зажата, чтобы признаться в этом. Если бы я сейчас засунул руку в твои трусики, мои пальцы были бы мокрыми. Я чувствую твой запах отсюда. Ты вся такая горячая и возбужденная, — его губы касаются моего уха. — Я могу избавить тебя от этой боли в любой момент, если ты дашь мне сигнал.

— Никогда.

— Может быть, я всё равно это сделаю.

— Завтра я поставлю замок на свою дверь, — я дёргаюсь и извиваюсь, но он не отпускает мои запястья.

— Я просто сломаю его, — Нико смотрит на меня, его глаза блестят, и они темнее, чем когда-либо.

Кровь стынет в жилах, и я ужасаюсь самой себе за то, что меня заводит то, что он говорит.

Затем, как будто в нём щёлкает выключатель, он отпускает меня и отступает назад.

— Не смотри так испуганно, tesoro. Я просто издеваюсь над тобой.

Нико целует меня в щеку и выходит, остановившись у двери.

— Я куплю тебе кое-что сексуальное. Я хочу увидеть, как Иветта превратится в лёд, когда ты откроешь подарок, и ещё больше я хочу увидеть, как ты покраснеешь.

Он смеётся, закрывая за собой дверь, а я кричу и в ярости швыряю в него вибратор.

Он падает на пол и начинает тоскливо жужжать, ударяясь о ковёр.

О, Боже, что мне делать, чтобы выбраться из этого ада, которым является моя жизнь?

Глава 7

Синди

На следующее утро я очищаю от нагара решётку огромной плиты, когда в кухню входит Кэрол.

— Что ты делаешь, Синди? — спрашивает она в полном ужасе.

— Очищаю золу, иначе она забивается. Огонь помогает нагревать воду и дом, а также используется для приготовления пищи.

— Разве у вас нет для этого персонала?

Я тихонько смеюсь.

— Уже нет. Денег, якобы, нет.

— Она хитрая стерва. Нам нужно быть осторожными в этом вопросе.

Я бросаю взгляд на часы на стене и немного расслабляюсь, когда вижу, что сейчас только семь утра. Все остальные встают не раньше девяти. Дейзи может спуститься раньше, но часто она встаёт около восьми. Пока что мы можем спокойно поговорить.

— Что касается Айрис, Боже мой. Этой девушке свойственна надменность. Она считает себя лучше всех и слишком глупа, чтобы понять, что все считают её невежественной, высокомерной и занозой в заднице.

— С Дейзи всё в порядке, — говорю я, вставая и смахивая тыльной стороной ладони волосы с лица.

— Она не такая плохая, как остальные, но я бы ей не доверяла, Синди. Не доверяй никому из них.

— Я не доверяю, и Нико больше всего.

Она улыбается мне.

— Давай, садись.

Я делаю, что она говорит, сажусь рядом с ней, прекрасно понимая, что на моей одежде остались следы сажи и пепла. Через пять минут я вымою руки, возьму пыльник и приступлю к стеклянным ужасам на полке.

— Он интересный, не правда ли? Я видела его фотографии, но они не дают представления о нём. В реальной жизни он больше и властный.

Я смотрю на неё и не могу удержаться от тихого смеха. Кэрол слишком любит плохих мальчиков. Из-за этого она постоянно попадает в неприятности. Как в случае со сквоттером, от которого она никак не может избавиться.

— Кэрол, он слишком коварен и опасен даже для тебя.

— Ах, дорогая, не для меня, я думаю о тебе.

Я делаю глоток воды, которая стояла на столе, и захлёбываюсь ею, кашляя до тех пор, пока слёзы не текут по щекам. Когда я прихожу в себя настолько, что могу говорить, я в ужасе смотрю на неё.

— Ты же не можешь быть серьезной? Я? Он... он отвратителен. Преступник. А ещё он будет моим отчимом. Это ужасно.

— Да ладно, Синди. Он для тебя никто. Он не будет твоим отчимом ни в каком истинном смысле этого слова. У вас нет общей крови, вы не родственники, и, что самое главное, ты совсем не знала его ещё пару недель назад. В этом нет ничего странного, если вы друг другу нравитесь.

— Мир на это не посмотрит. Это был бы скандал, кроме того, он преступник, — я понижаю голос. — Он ужасен. Ты хочешь, чтобы я связалась с таким человеком?

Она улыбается мне.

— Я не говорила, что надо связываться с Нико. Однако привлечь его на свою сторону было бы неплохо.

Я в шоке смотрю на Кэрол. Она потеряла остатки разума? Это человек, который врывается в мою комнату. Кто испортил ножом мою реликвию. Он не ручной щенок, которому я могу приказывать. Пытаться использовать Нико в своих целях – всё равно, что пытаться оседлать торнадо. Меня бы подняло вверх, вознеся высоко в небо, а затем разбило бы о землю на мелкие кусочки.

— Это слишком безумно и опасно, — говорю я.

Однако какая-то дикая часть меня хочет оседлать вихрь. Есть люди, которые охотятся за торнадо только ради острых ощущений. Смогу ли я пережить охоту за торнадо в собственном доме?

Кэрол кивает.

— Вероятно, ты права. Но иногда, чтобы получить желаемое, нам приходится вступать в неблаговидные союзы. Он явно не любит Иветту и её дочерей, и у него есть интерес к тебе, так что, возможно, в какой-то мере ты сможешь использовать его, чтобы помочь тебе.

Её взгляд расфокусируется, когда она думает и смотрит в другой конец комнаты. Медленно брови сходятся над переносицей.

— Что, — сердито говорит она, — что это за чудовища?

Кэрол показывает на полки со статуэтками из стекла и хрусталя, непристойно мерцающими в ярком свете кухни.

Я вздыхаю.

— Стеклянные статуэтки Иветты. Я должна вытирать их от пыли вон той маленькой перьевой метёлкой.

— Ты что? — её лицо побледнело, как будто я сказала ей, что должна вылизать их дочиста. — Синди, это возмутительно. Это твой дом, а не её. Ты не должна делать ничего подобного.

— Кэрол, — мой голос повышается, когда меня охватывает паника. — Ты обещала. Она имеет власть над моим трастом и этим домом, пока мне не исполнится двадцать два года. Это недолго, и как только всё будет под моим контролем, я смогу вышвырнуть её отсюда навсегда. До тех пор я должна сохранять мир, иначе кто знает, что она может натворить.

Я не рассказываю Кэрол о своих опасениях по поводу реального физического вреда со стороны Иветты, поскольку она и так достаточно сердита.

— Я еду домой, и как только я избавлюсь от своей маленькой проблемы, я вернусь сюда и уберу эту женщину из твоей жизни. Так или иначе, мы это сделаем.

Я улыбаюсь и беру её за руку.

— Одна только встреча с тобой дала мне такой толчок. Я не могу тебе сказать. Возвращайся, как только сможешь, но пока у нас нет надёжного плана, как справиться с Иветтой, я прошу тебя не создавать проблем.

Кэрол вздыхает, но обнимает меня.

— Не буду, дорогая. Всё это просто разбивает мне сердце.

На лестнице в коридоре раздаются тяжёлые шаги. Так топает только Нико или кто-то из его людей. Обычно он не встаёт так рано, так что это, скорее всего, один из его головорезов. Я чуть не пищу от шока, когда Нико врывается на кухню, весь хмурый, разъярённый, как фурия.

— Ёбаный мудак! — кричит он в телефон, который прижимает к уху. Он одет не в свой обычный костюм или в нарядно-повседневном стиле. Верхняя часть его тела прикрыта только белой майкой, а свободные серые треники свободно облегают мощные бёдра и непристойно подчёркивают все его достоинства. Боже мой, такие вещи должны быть запрещены для ношения мужчинами.

Мой жадный взгляд перескакивает с его приличных размеров достоинства на мускулистые бёдра, на разъярённое лицо, на массивные плечи, а затем на чернила на правом бицепсе, окрашивающие загорелую кожу в чёрные, синие и зелёные цвета.

— Разберись с этим сегодня же, или я сам приду туда, — Нико говорит это с убийственным спокойствием. Он произносит ещё три фразы на быстром итальянском. Затем говорит:

— Разберись. С этим. Делом. — его тон ледяной, и он кажется спокойным как раз перед тем, как повесить трубку и швырнуть телефон в дальнюю стену, разбив его вдребезги.

— Блядь! — кричит он.

Сжав руки в кулаки, он делает три глубоких вдоха и идёт поднимать разбитый телефон, ни разу не взглянув на нас.

Когда он опускается на пол и убирает устроенный им беспорядок, Кэрол издаёт негромкий свист.

— Боже мой, он великолепный экземпляр. Если бы только я была на двадцать лет моложе, — она шепчет свои слова в раковину моего уха, как секретное послание.

Нико выходит из кухни, ненадолго оборачиваясь в нашу сторону, чтобы наклонить голову.

— Дамы.

Кэрол разражается смехом, когда он уходит, и качает головой.

— Кажется, я влюбилась.

— Он опасен, — я указываю на этот факт, потому что она начинает беспокоить меня своим обожанием Нико.

— Что ты знаешь, об опасности?

— Стоит избегать её любой ценой?

— Нет, дорогая. Немного опасности может быть очень весело. Не стоит, например, выходить замуж за опасность. А вот интрижка – да. Дикая поездка. Это может быть бодрящим.

Я краснею.

— Кэрол!

— Ах, да ладно, Синди, ты больше не подросток, ты взрослая женщина. Мы должны быть в состоянии вести взрослый разговор между собой. Этот мужчина? Да, он опасен. Безнравственный, несомненно. Ненадежен, безусловно. Но он не скучный. Если бы я была на твоём месте и застряла здесь ещё на несколько месяцев, терпя эти муки, я бы не стала каждый день делать то, что хочет Иветта.

— Я уже объяснила, — говорю я, немного расстроена тем, что она не понимает моей позиции. — Я должна сохранять спокойствие, пока не получу наследство.

Она улыбается мне.

— Синди, ты слишком хорошая. Слишком добрая. Слишком честная. Ты не понимаешь ни этого мира, ни того, как многие в нём действуют.

Ауч.

— Ты не можешь открыто взять на себя Иветту. Нет, я всё понимаю. Но это не значит, что ты не можешь немного повеселиться за её счёт. Вспомни вчерашний вечер. Только не говори, что тебе не понравилось видеть, как она испытывает небольшой дискомфорт? Ты могла бы подколоть Айрис, от души посмеяться над ней, потому что более глупой женщины я ещё не встречала, и пофлиртовать с тем прекрасным куском мяса, который является твоим будущим отчимом, чтобы завести Иветту. Ни больше. Ни меньше. Ты застряла здесь до тех пор, пока тебе не исполнится двадцать два года, или пока я не придумаю план, как избавиться от Иветты для тебя. Так… почему бы не повеселиться? Немного развлечься за их счёт? Я буду заходить почаще, даже если не найду способа вытащить тебя из этой ситуации. Если ты попала в ловушку с этими ужасными женщинами, давай сделаем это забавным.

К сожалению, она не знает масштабов всего этого. Если бы Кэрол знала, что я иногда искренне опасаюсь за свою жизнь, она бы не стала досаждать Иветте. Нет, если бы Кэрол узнала об этом, она увезла бы меня в Италию или Францию, во всяком случае, в один из своих домов, и я потеряла бы всё. Меня беспокоят не деньги, а история, заложенная в кирпичи и раствор. Это было бы предательством по отношению к моей матери – позволить Иветте забрать всё.

Уже не в первый раз я проклинаю своего отца за такую глупость.

— В любом случае, подумай об этом. Я пойду, соберу вещи, и увидимся за завтраком через час?

— Отлично, — говорю я.

Это значит, что я смогу почистить стеклянные ужасы без того, чтобы Кэрол расстроилась из-за меня.

Когда она ушла, я тщательно вытираю пыль с каждой фигурки из коллекции Иветты. Я их ненавижу, но с некоторыми из них я в конце концов разговариваю. Это странное занятие, которое я делаю, чтобы скоротать время за уборкой. Я придумываю персонажей и истории для некоторых фигурок. Есть сова, которую я назвала Барни. Лошадь зовут Красавица, а волка я назвала Райдер. Не знаю точно, откуда он у меня взялся.

— Ты скакала галопом по полям во сне прошлой ночью, Красавица? — спрашиваю я, тщательно вытирая с неё пыль. — Однажды я полюбила бы такого коня, как ты. Он был бы чёрным и шестнадцати рук в высоту, и мы бы скакали вместе на многие мили, вдаль от всего и всех. Потом я бы садилась и отдыхала, пока он ел траву, и мы бы медленно, рысью возвращались обратно. Конечно, к тому времени здесь уже не было бы Иветты, и я могла бы возвращаться домой в покое.

Я вздыхаю и смахиваю с лица глупую слезу.

Медленный хлопок заставляет меня подпрыгнуть и обернуться. Сердце колотится, когда я готовлюсь увидеть Иветту, но это Нико... снова.

— Ты превращаешься в мою тень, — огрызаюсь я.

— Не льсти себе, я просто хочу выпить кофе.

— О? А ты не подумал попросить кого-нибудь из нас, скромных женщин, сделать это для тебя?

Он ухмыляется, глядя на меня.

— Моей ленивой невесте ещё рановато вставать, а я знал, что ты здесь, стираешь пальцы до костей, вытирая пыль с имущества моей будущей жены. Наверняка ты хочешь разбить этих ублюдков в пух и прах, не так ли?

— Нет. У меня есть кое-что, что называется контролем. Тебе стоит попробовать как-нибудь. Твой телефон сейчас бесполезен.

Нико пожимает плечами.

— Всё равно он был бесполезным. Он одноразовый. Я бы не стал его больше использовать.

Он вторгается в моё личное пространство, подходя слишком близко, заставляя меня сделать шаг назад к полке.

— Знаешь, тебе стоит как-нибудь попробовать. Отпустить часть этого контроля. Ты так полна печали и гнева.

Его голос теряет свой обычный сардонический оттенок и становится серьёзным. Большие руки хватают меня за плечи, и он разворачивает меня лицом к себе.

— Почему бы тебе не бросить что-нибудь? Покричать? Покричи. Это поможет тебе почувствовать себя лучше.

— Я не могу, — шепчу я. — Я должна всё контролировать.

— Почему? — бросает он вызов.

— Во-первых, потому что Иветта может меня выгнать, если я начну устраивать сцены. Я и так всё время на волоске от гибели из-за неё и Айрис. Во-вторых, я боюсь, что если начну, то не смогу остановиться.

Нико обводит взглядом моё лицо, как будто впадины и плоскости моих костей – самый интересный пейзаж, который он когда-либо видел.

— У тебя есть какая-нибудь одежда для тренировок?

Я киваю. Я давно не занималась спортом, и мне действительно нужно вернуться к нему. Я много работаю по дому, всегда спешу и тороплюсь, так что мне не грозит потеря формы.

— Иди, переоденься, и встретимся здесь через пять минут.

Я неуверенно замираю.

— Синди. Это тренировка, не более того. Я сейчас не издеваюсь над тобой. Обещаю.

Подумав, что я, наверное, сошла с ума, я киваю и опускаю пыльник. На сегодня хватит стекла.

— Хорошо. Увидимся через пять минут.

Я бегу наверх и переодеваюсь, волнение сжигает мой желудок. Я пишу Кэрол сообщение, что не буду завтракать в течение часа, а затем спешу обратно.

Когда я захожу на кухню, Нико ставит на стол два пластиковых стаканчика с соломинками. Он передаёт один из них мне.

— Выпей перед тем, как мы начнём. Я думаю, ты ещё не ела.

— Что это?

— Протеин, сахар, углеводы, энергия. Это спортивный напиток.

Я осторожно потягиваю его.

— Он не отравлен, Синдерс.

— Зола?

— Да, тебя зовут Синди, и ты всегда покрыта сажей с этой проклятой решётки. Синдерс⁹.

— Мило, — я сужаю глаза, глядя на него.

Нико смеётся ещё больше.

— И я имею полное право думать, что ты меня отравляешь. Ты вряд ли являешься добропорядочным гражданином.

— Уверяю, если бы я хотел, чтобы ты исчезла, я бы не стал прибегать к такому неточному средству, как яд. Я бы просто застрелил тебя.

С этими словами он поворачивается на пятках и зовёт меня за собой.

У меня голова идёт кругом, и я делаю то, что он говорит. Он выводит меня из кухни и ведёт через двор к большому сараю – первой пристройке слева от нас. Мы заходим внутрь, и я задыхаюсь. Он полон обогревателей и оборудования.

Есть беговые дорожки. Гребные тренажёры. Велосипед. Кросс-тренажёр. И гири. Много-много гирь.

— Давай, — говорит Нико, забираясь на ринг, установленный в центре всего этого.

Я останавливаюсь и качаю головой.

— Ты с ума сошёл? Я не собираюсь вступать с тобой в боксёрский поединок.

— Конечно, нет. Только ты меня бьёшь. Пойдём.

Нико наклоняется и протягивает мне свою большую руку. Я принимаю её, ведомая неким состоянием, похожим на сон, чтобы сделать всё, что он скажет в этот момент.

Он затаскивает меня на ринг, я перешагиваю через нижний канат, пригибаю голову, чтобы избежать верхнего, и оказываюсь прямо напротив Нико.

Вместо того, чтобы затягивать момент, он отходит назад и берёт пару перчаток, которые аккуратно надевает мне на руки.

Затем он прикрепляет накладки к своим рукам, а зубами заканчивает закрепление второй накладки.

— Хорошо, я хочу, чтобы ты ударила меня, целься в лапы¹⁰, — говорит он, поднимая руки вверх. — Мы немного потренируемся так, а потом ты сможешь поработать с боксёрским мешком.

— Что, если я промахнусь, и ударю тебя? — спрашиваю я.

Нико смеётся.

— Я переживу это. Я вроде как жду этого от тебя. Только не надо мордобоя. Я слишком красивый, — он насмешливо морщится.

Я не могу сдержать улыбку.

— Мудак, — бормочу я себе под нос.

Он кивает в знак согласия, затем поднимает руки вверх.

— Целься в лапы и бей прямо.

Я делаю, как он говорит, чувствуя себя глупо, когда мои маленькие кулачки бьют по накладкам, а он даже не шелохнётся, не покачнётся.

— Хорошо, давай сделаем несколько перекрёстных зацепов. Бей меня накрест и прикладывай больше усилий.

Я снова делаю то, что он говорит. Я бью его с намеченной силой, надеясь, что удар окажет физическое воздействие. Мы работаем так некоторое время, а потом он начинает уворачиваться от моих ударов, и мне становится труднее их наносить. Я понимаю, что мне это нравится, что это раскрепощает меня.

Через некоторое время мы останавливаемся, Нико отбрасывает накладки и снимает перчатки. Он берёт тейпы и обматывает мне запястья.

— Готова попробовать на мешке? — спрашивает он.

— Я бы подумала, что груша будет первой.

— Единственное, что у нас есть, – тяжёлая боксёрская груша, и ты рискуешь получить травму, если займёшься ею не разогретой. Следи за техникой, которую я тебе показываю. Не бей слишком сильно, а если больно, остановись, — он снова надевает мне на руки перчатки. Я выхожу за ним с ринга, спускаюсь по ступенькам и иду через всю комнату к массивному тяжёлому мешку, подвешенному к потолку.

Нико что-то нажимает на своём телефоне, и комнату заполняет громкий металл. Я его не узнаю. Я больше люблю Аббу.

— Тебе понравится, — говорит он, подводя меня к дальнему краю боксёрской груши.

Я останавливаюсь и смотрю на неё, прежде чем из моего рта вырывается смех. К мешку приклеена фотография Иветты, напечатанная на бумаге формата А4, помятая и потрёпанная. Очевидно, что она пережила пару ударов.

— Вот так, — говорит Нико. Он отходит назад, расширяет позицию и делает замах. Цепи звенят под силой его удара. На нём нет перчаток, и я вздрагиваю.

— Не выпрямляй руку слишком сильно. Держи её свободной. Вот так, — Нико бьёт и наносит удары, а я стараюсь сосредоточиться на его технике. Я правда стараюсь. Но меня завораживают мускулы его рук, которые мощно вздуваются и сгибаются. Он такой чертовски сильный и большой, и я хочу, чтобы вся эта мощь каким-то образом окутала меня. В моём углу. На моей стороне.

Вокруг меня.

Я отмахиваюсь от этой мысли. Нет. Нет. Нет. Я не буду об этом думать.

— Попробуй, — приказывает он.

Я делаю это, чувствуя себя поначалу глупо. Он стоит позади меня, и его большие руки гладят мои голые руки, корректируя мою технику и стойку. В этот раз его прикосновения не дразнят и не угрожают. Они кажутся… бесстрашными. Он искренне показывает мне, как это делается. После нескольких повторов он кивает мне и ухмыляется.

— У тебя хорошо получается. Увидимся на кухне. Закрой дверь, когда закончишь. Иветта не знает об этом месте. Никто из моих людей тебя не потревожит. Я сказал им, чтобы они не приходили до девяти.

— Подожди, ты уходишь? — я удивлена и немного разочарована.

Он снова вторгается в моё пространство и наклоняет мой подбородок.

— Тебе, малышка Синдерс, нужно выплеснуть наружу те чувства, которые ты копишь в себе, иначе ты сойдёшь с ума. Ты не сможешь это сделать, пока я здесь. Ударь её. Кричи на неё. Ругайся, проклинай, кричи и плачь. Делай то, что тебе нужно. Извлеки из этого как можно больше, а потом найди меня на кухне, и я приду и запру это место. Перед тем, как выйти, сними перчатки. Нам не нужно, чтобы Иветта или эта праведная стерва Айрис задавали вопросы.

— Почему ты помогаешь мне?

Нико пожимает плечами.

— Не знаю. Но это не то, что я делаю часто, так что я бы на твоём месте согласился. Я предложил тебе один вариант решения проблемы, а ты отказалась. Это один из двух способов, которые я знаю. Трахаться и драться. С помощью этого я справляюсь с дерьмом. Трахаться здесь было не с кем, так что это альтернатива.

— С-спасибо, — я заикаюсь, переполненная эмоциями от его доброты.

Его взгляд темнеет, и он крепче сжимает мой подбородок.

— Не нужно делать из меня героя, Синдерс. Я не такой. Это ничто. Прими это или оставь.

Потом он отпускает и уходит, но я улыбаюсь про себя, потому что это не пустяк. Это что-то.

Я только не уверена, что именно.

Глава 8

Синди

К тому времени, когда я закончила заниматься с боксёрской грушей, я вся в поту, боли, восторженном беспорядке. К тому же я впервые за долгое время проголодалась. Мне нужно поесть, поэтому я снимаю перчатки, нахожу на вешалке полотенце, вытираю руки и затылок, и возвращаюсь в дом.

Когда я захожу на кухню, то удивляюсь, что там никого нет. Нико сказал, что встретит меня здесь, да и все члены семьи пришли бы к этому времени. Я слышу голоса и на цыпочках выхожу из кухни, чтобы посмотреть. Голоса доносятся из маленькой столовой, и когда я просовываю голову за дверь, то вижу, что Иветта и Айрис разговаривают.

— Она такая гламурная, мамочка. И знаменитая. Мы не обязаны любить ее, чтобы пригласить снова. Но мы можем позволить немного её звездной пыли перекинуться на нас. Давай пригласим её на Рождество.

— Я не доверяю ей настолько, насколько это возможно. К тому же нам не нужно, чтобы маленькая мисс Зола нашла себе союзников, не так ли?

Айрис вздыхает, и я продолжаю слушать, стараясь, чтобы меня не было видно.

— Мамочка, в какой-то момент нам нужно что-то с ней делать. Скоро этот дом по закону станет её, и у нас ничего не будет.

— Что ты предлагаешь мне сделать, Айрис? Убить её в библиотеке шпилькой, а потом растворить в ванне с кислотой? Ты должна быть реалисткой. Мы должны найти кого-то, кто поможет разобраться во всей этой ситуации. Это непросто.

Моё сердце пропускает удар. Я опасалась этого, но слышать их интриги ужасающе. Может быть, мне действительно стоит уехать прямо сейчас с Кэрол.

— А ты не можешь попробовать уговорить Нико сделать что-нибудь для тебя? — спрашивает Айрис.

Иветта язвительно отвечает:

— Он не на нашей стороне, дорогая. Вот что я имею в виду. Ты слишком наивна. Этот мужчина – такая же проблема для нас, как и девушка. Теперь нам приходится иметь дело с двумя людьми.

— Но ты можешь обвести его вокруг своего мизинца, — наступает пауза. — Или я могу. Ты будешь сердиться, мамочка, если я попытаюсь манипулировать Нико, используя своё обаяние обольщения?

Я почти фыркаю при этом и чуть не выдаю себя.

Иветта зевает.

— Дорогая, мне всё равно, качаешься ли ты с ним на потолочных балках. Я нахожу его гнусным, даже отвратительным. Однако будь осторожна. Я не думаю, что он из тех, кто поддаётся на чьи-то уловки. У него каменное сердце, он использует тебя и отбросит в сторону. Я не хочу, чтобы мою дочь осквернили таким образом. Если, однако, ты сможешь манипулировать им, не делая ничего… унизительного, тогда постарайся изо всех сил.

— Может быть, я смогу заставить его влюбиться в меня. Тогда он сделает всё, что я попрошу.

Иветта снова насмехается.

— Айрис, мужчины не влюбляются.

— Ты заставила старого козла влюбиться в тебя.

У меня перехватывает дыхание, и мне приходится физически сдерживать себя, чтобы не вбежать в комнату и не дать Айрис пощёчину. Она говорит о моём отце.

— Он не любил меня, глупая девчонка. Он был одинокий, старый, и ему хотелось немного женского общества и секса. Он отдал будущее Синди за тёплое тело рядом с собой по ночам. Всё просто, жалко и холодно. Не надо романтизировать мужской род.

— Значит, я должна предложить секс? Ты только что сказала, что нет.

Их слова осознаются с трудом. Я не могу забыть то, что Иветта сказала о моём отце. Неужели это правда? Неужели он разрушил мою жизнь ради женской компании? Я всегда говорила себе, что он влюбился и не мог быть рациональным. Это было больно, потому что я ненавижу Иветту, но эта мысль гораздо хуже.

— Нет, дорогая. Предложи перспективу секса. Нико не похож на старого дурака, которого я подцепила. Он красивый, молодой, и отвратительно богат. Женщины падают к его ногам. Тебе нужно соблазнить его, но не давай ему ничего. Это единственный рычаг, который у тебя есть. Смею предположить, что это не сработает, но ты можешь попробовать. Но не позволяй ему заняться с тобой сексом. Тогда ты дашь ему рычаг воздействия.

— Ты говоришь, что женщины падают к его ногам, но он никого сюда не приводил. Его люди иногда приводят, но не Нико.

Иветта напевает, как будто разминается перед хоровой репетицией.

— Нет, не приводил, не так ли? Я заметила это, и я не уверена, почему.

Раздаётся шорох, как будто кто-то двигается, и я поворачиваюсь и на цыпочках ухожу, возвращаясь на кухню. Я вхожу в ярко освещённую комнату и вижу Нико, который сидит за столом, потягивает кофе и читает газету.

Он смотрит на меня и хмурится.

— Я думал, ты ещё в амбаре.

— Нет, хм, только что закончила. Я пришла искать тебя.

Нико оглядывает меня с ног до головы, но его взгляд не содержит в себе обычного мужского интереса.

— Тебе лучше?

Я улыбаюсь ему.

— Знаешь что? Да. Это помогло. Спасибо.

Нико ухмыляется.

— Я же говорил, Синдерс.

Допив последний глоток кофе, он встаёт, ставит чашку в раковину, достаёт из кармана упаковку и кладёт в рот жвачку. Нико пристально смотрит на меня.

— Ты можешь использовать его в любое время, когда захочешь. Избивай Иветту ежедневно, если это поможет.

— Почему ты так любезен со мной?

— О, нет. Мне просто нравится идея, что больше людей разобьют самодовольное лицо Иветты.

— Верно, — я не верю в это.

— Почему бы тебе не вернуть женщин? — проболталась я.

Он вздрагивает. Слегка. Почти ничего, но это есть.

— Это слишком хлопотно.

В это я тоже не верю. Этот человек – загадка.

В этот момент в комнату входит Айрис, её каблуки сообщают о её появлении раньше, чем мы её видим. Она проскальзывает мимо Нико и тянется за чем-то в шкафу у его головы.

— Извини, — говорит Айрис. — Мне нужно кое-что из шкафа. Её грудь прижимается к его руке, и она наклоняется так близко, что её дыхание, должно быть, щекочет его ухо, когда она встаёт на цыпочки и тянется вверх.

— Это шкаф для выпечки, — говорю я, не в силах удержаться. — Ты делаешь кексы или что-то ещё?

Она замешкалась.

— Э-э, нет. Мне просто нужны были... маленькие свечи, — она триумфально поднимает крошечное украшение для торта. — Это день рождения друзей, — она улыбается Нико и медленно облизывает губы.

Он опускает взгляд, наблюдая за происходящим, и я вдруг остро ощущаю укол ревности. Неужели я ошиблась? Может быть, ему действительно не стоит беспокоиться о том, чтобы приводить сюда женщин, и теперь он собирается пойти по лёгкому пути с Айрис и трахнуть свою вторую падчерицу.

От этой мысли я чуть ли не дышу огнем. От этой мысли у меня мурашки по коже. Это настолько подсознательно, что мне нужно время, чтобы разобраться с этим. Я должна испытывать облегчение, если они переспят. Я ненавижу Нико, и я ненавижу Айрис. Это значит, что он перестанет пробираться в мою комнату, когда ему вздумается.

Я должна испытывать облегчение.

Но это не так.

Она покачивается на своих каблуках и падает на Нико с придыханием «оооо». Ей это удаётся, хотя бы потому, что это выглядит искренне.

Нико ловит её и выравнивает, а она хлопает глазами, глядя на него.

— Спасибо, Нико, — лепечет Айрис. — О, у тебя такие большие руки, — она сжимает его бицепс.

Он не отвечает ей взаимностью, не отодвигается, но и не реагирует. Он просто пристально смотрит, как она всё это делает.

Айрис немного растеряна.

— В любом случае, я лучше пойду и поставлю эти свечи на ... э-э-э, на … Пока. Увидимся позже, — она хихикает и выскакивает из комнаты, бросив мне вслед ненавидящий взгляд.

Нико переводит взгляд на меня.

По какой-то причине я не могу закрыть свой рот рядом с этим мужчиной и резко говорю:

— Похоже, тебе не придётся прилагать никаких усилий, чтобы заполучить эту женщину. Айрис более или менее предложила себя на блюдечке.

Он отталкивается от стены и идёт ко мне.

— Возможно, я приму её предложение, — говорит он.

Я закатываю глаза и делаю шаг вперёд, но его руки взлетают по обе стороны от меня, прижимая к стене. Мышцы напрягаются, а футболка, в которую он одет, плотно прилегает к его золотистой от загара коже.

— Почему ты закатываешь глаза? Не одобряешь?

— Что ты трахаешь дочь своей невесты? Конечно, нет.

Его смех низкий и грубый.

— О, да ладно. Ты знаешь, что моя договорённость с Иветтой фальшивая, и мы с тобой оба знаем, что Иветта, вероятно, послала сюда Айрис, чтобы сделать это.

Я могу доставить Иветте столько неприятностей, но не делаю этого. Я не тороплюсь и держу информацию при себе, может быть, позже она пригодится. К тому же я не знаю, насколько я могу доверять Нико. Интуиция подсказывает мне, что ему можно доверять примерно так же, как змее.

— Не похоже, что у меня есть лучшие предложения, не так ли?

Он наклоняется ближе и облизывает губы, и это так соблазнительно, эротично. Он облизывает их так, будто умирает от голода. По мне.

Я хочу, чтобы он поцеловал меня. Осознание этого бьёт меня так сильно, что вырывает воздух из легких.

— Ты выглядишь напуганной, Синдерс. Чем?

— Тобой, — шепчу я.

— Мне это нравится.

Его ответ шокирует меня.

— Ты больной.

— Да, это так. Ты так чертовски хороша, и я хочу запятнать тебя, пока твоя душа не станет такой же тёмной и запятнанной, как моя. Ты позволишь мне, Синдерс? Позволишь ли ты мне испачкать твою душу так же, как твоё лицо пачкается пеплом, который ты убираешь? Могу ли я испачкать тебя изнутри?

Слова Нико темны, развратны и должны вызывать отвращение, но они зажигают во мне огонь.

— Нет, — я должна заставить себя сказать это.

— Даже за то, что позволил тебе спокойно пользоваться моим спортзалом? Разве это не стоит чего-то?

Боже, этот мерзкий ублюдок. Он делает что-то хорошее, а потом всё портит. Однако его соблазнительный рот подёргивается, что говорит о том, что он наполовину шутит. Но, если судить по огню в его глазах, он и это имеет в виду.

— Я не думаю, что пользование твоим спортзалом стоит того, что ты просишь. Может быть, поцелуй.

О, Боже, не могу поверить, что я это сказала.

Нико делает паузу, наклоняет голову в одну сторону и обдумывает мои слова.

— Только поцелуй? Я не подросток, который пробирается за трибуны, чтобы пощупать тебя.

— Это всё, что можно предложить. Один раз. Только один раз. Поцелуй. Сейчас. За пользование спортзалом, когда я захочу.

Это может быть нашим секретом. Моим единственным проступком. Никто никогда не узнает. В конце концов, мы услышим, если кто-либо придёт. Все женщины в этом доме носят каблуки, кроме меня, а его мужчины топают, как слоны.

— Целуй, — легко отвечает он.

Я напрягаюсь, ожидая грубости, языка, зубов и требований. Мой единственный опыт глубокого поцелуя был буквально за велосипедными сараями в моей шикарной частной школе, с мальчиком из академии через дорогу. Это был ужасный опыт. Холодно, неприятно, мокро.

Нико проводит пальцем по моей щеке, мягко, как пёрышком, а затем заводит его под подбородок и поднимает вверх, а его большой палец проводит по моей нижней губе с болезненной лёгкостью и медлительностью. Моё дыхание сбивается, а его глаза темнеют, когда он пристально следит за моим ртом.

Он медленно наклоняется, как будто я бабочка на листе, которую он хочет хорошо рассмотреть, не спугнув её.

Дрожа и проверяя свои воображаемые крылья на случай, если мне понадобится бежать, я замираю, пока хищник сокращает расстояние между нами. Достаточно близко, чтобы я почувствовала запах жвачки на его дыхании и ощутила, как воздух касается моей кожи.

Мягкие. Это единственная моя мысль, когда его губы находят мои. Такие мягкие.

Он целует меня нежно. Его рот прижимается к моему, и он потрясающе вкусно и приятно пахнет. Наши тела близки, но не соприкасаются, и я обнаруживаю, что именно я могу сократить этот промежуток. Я двигаюсь вперёд, гоняясь за его теплом, и когда нахожу его, мои руки инстинктивно обвиваются вокруг его шеи.

Рука Нико перебирается с моего подбородка на затылок, а другая обхватывает мою поясницу, притягивая меня к себе, и это жёстко, требовательно, но поцелуй остаётся мягким.

Моя грудь прижимается к его груди, он издаёт тихий низкий стон, и я таю. Этот звук, такой мужественный и в то же время такой нужный, заставляет меня превратиться в бескостное месиво. Клянусь, в этот момент Нико Андретти может сделать со мной всё, что захочет. Всё, что угодно.

Его губы раздвигаются, и я следую за ним, пробуя его на вкус, когда кончик его языка проводит по моей нижней губе. Я стону в поцелуе и запутываю пальцы в его волосах.

Каблуки, цокающие по коридору – моё спасение. Я отстраняюсь, тяжело дыша. Нико отпускает меня и облизывает губы, отступая на несколько шагов назад, пока не оказывается у стойки.

Однако его взгляд не покидает меня, а когда в комнату входит Иветта, она замирает. Она нюхает воздух, как будто чувствует феромоны, распространяющиеся между нами, и её глаза сужаются.

— Доброе утро, будущая жена, — говорит Нико, растягивая слова. — Я получил твоё письмо насчет бала. Это дерьмовая идея.

— Какой бал? — спрашиваю я.

— Я устраиваю бал, чтобы отметить праздничный сезон. Ты не обязана там быть, — она холодно улыбается мне. — Нико, ты обязан.

— Слава Богу, я буду читать в своей комнате.

— Нет, не будешь, — говорит Нико, удивляя меня.

— Что, прости? — Иветта произносит слова так, словно они горькие на вкус.

— Она придёт. Если ты устраиваешь бал в доме её отца, то она будет присутствовать.

— Почему тебя это так заботит?

Он ухмыляется.

— Мне всё равно, но тебя это будет раздражать, поэтому я хочу, чтобы она была там.

— Я не хочу идти, — Господи, эти двое. Поцелуй уже медленно отступает в моём сознании, пока Иветта и Нико играют в свои мелкие игры.

— Если ты не пойдёшь, то и я не пойду, — Нико пожимает плечами.

Иветта сжимает челюсти, её лицо вспыхивает красным, а глаза сверкают от разочарования.

— Тогда ты должна пойти, Синди. Я знаю, что ты не хочешь, и, видит Бог, я бы предпочла, чтобы тебя там не было с твоим бугристым, невзрачным лицом.

Нико смеётся.

— Что смешного?

— Невзрачным? Ты думаешь, что она невзрачная?

— Посмотрит на неё! Опять грёбаная сажа на лбу. Ты когда-нибудь моешься, дитя? Спутанные волосы. Никакой косметики. Одежда, как мешковина, словно она служанка. Как, чёрт возьми, ты бы её назвал?

Нико окидывает меня взглядом, и я чувствую это, будто впервые.

Он медленно поворачивается к Иветте.

— Не знаю. Трудно подобрать прилагательное.

— Именно. Невзрачная. Скучная. Безвкусная, — она хмурится, глядя на меня и закатывает свои глаза с отвращением. — Тебе лучше купить приличное платье и немного косметики. Ты не можешь выглядеть как горничная.

— Даже если это так, — замечаю я.

— Нет. А теперь хватит болтать. У меня есть дела поважнее, чем стоять здесь и спорить с моей смертельно неблагодарной падчерицей.

— Я придумал одно слово, — говорит Нико, когда я поворачиваюсь, чтобы выйти из комнаты.

Остановившись у двери, я жду удара. Ему нравится возиться со мной почти так же, как Иветте, и его маленький акт доброты с тренажёрным залом и обманчиво нежный поцелуй не меняют этого.

— О? — говорит Иветта.

— Да. Мне потребовалось время, потому что она не милая.

— Совершенно.

— Или красотка.

— Господи, нет.

— Она не гламурная.

Иветта смеётся.

— Или утончённая.

— Подумать только, как будто.

— Поэтому найти точное слово, чтобы описать её, не так-то просто. Но потом оно пришло мне в голову.

— Я вся во внимании, — Иветта самодовольно улыбается.

— Восхитительна.

— Что? — она быстро моргает, как и я.

Я не могла правильно расслышать его.

— Даже в этой, как ты говоришь, ужасной одежде, с сажей на голове и грязными волосами... Синдерс восхитительна.

Иветта поворачивается и смотрит на меня, озадаченно хмурясь.

— Я не понимаю.

— Ты – нет. Ты не мужчина. Ты судишь других женщин по их причёскам, одежде, украшениям. Может быть, ты замечаешь истинную красоту, симметрию лица. Но ты не можешь понять глубинной, земной сексуальности. Это значит, что даже без макияжа, без дизайнерской одежды и с сажей на лице женщина всё равно может быть по-настоящему пленительной. Ты не понимаешь этого, и никогда не поймёшь. Но в глубине души какая-то часть тебя знает, что у Синдерс есть то, чего нет у тебя. И поэтому ты её ненавидишь.

Иветта открывает и закрывает рот, как рыба, задыхающаяся от нехватки воздуха, а я думаю, есть ли у меня время собрать вещи и уехать, потому что моя жизнь скоро превратится в ад. Она и так меня ненавидит, а теперь, когда Нико сказал это, она возненавидит меня ещё больше.

Но потом она смеётся, и это искренне.

— О, это идеально. Бандиту нравятся маленькие… Как ты её называешь? Зола? Это подходит. Маленькая невинная Синдерс и... ты? — её смех усиливается. — Ты думаешь, она подпустит тебя к своей девственной сущности? Эта девушка – как мои статуэтки. Нетронута. Вот только её даже не чистят регулярно. Она совершенно не твоего класса, и, если ты думаешь, что, соблазнив её, сможешь запустить свои когти в это поместье... Забудь. Её волнует только этот дом, и она никогда, никогда не допустит, чтобы её великое семейное имя было испорчено связью с бандитом. Ты думаешь, я её ненавижу? Я не ненавижу её. Я просто знаю её. Ты видишь бедную, угнетённую маленькую оборванку. Она ничего из этого не представляет. Всё, что она делает, всё, что она собой представляет – всё это связано с этим домом. Через несколько месяцев она получит в свои руки поместье.

Из всего потока её ругательств выделяется одно. Её обвинения в адрес Нико в том, что он пытается завязать со мной отношения только для того, чтобы получить этот дом. В этом есть смысл. Он не захотел жениться на Иветте, потому что она умеет держать удар, а я? Я наивная. Мною легко манипулировать. Мой собственный отец говорил мне об этом, что было иронично, потому что посмотрите, что Иветта сделала с ним. Может, это семейная черта?

— Я не хочу этот дом, — Нико смеётся. — Он стоит посреди бесполезного грёбанного пустыря, обходится в целое состояние и является реликвией. Мне не нужен этот дом. Я не хочу тебя. И мне не нужна Синдерс с её большими, умоляющими глазами и маленьким нуждающимся сердцем. Я просто констатирую истину. Она восхитительна. Она чертовски великолепна. Мне пришлось сказать каждому из моих мужчин, что если они дотронутся до неё, то я отниму у них яйца. Справедливости ради надо сказать, что мне пришлось отговорить их и от Дейзи. Ты и Айрис? Не очень. Мне плевать, что вы двое ненавидите друг друга. Мне всё равно, что случится с этим домом. Но мне нравится смотреть, как ты корчишься, Иветта, так что если ты хочешь, чтобы я пошёл на бал, то и малышка Синдерс должна пойти.

— Мой рост – пять футов пять дюймов,¹¹ и я совсем не маленькая. Может, вы все перестанете называть меня маленькой? — насмехаюсь я.

— Ты же миниатюрная, — говорит Нико, подходя к Иветте, — в отличие от Иветты, — его большие ладони обхватывают её плечи и сжимают. — Плечи как у каменщика.

Иветта разочарованно хмыкает, когда Нико выходит из комнаты, подмигнув мне.

— Похоже, он одинаково ненавидит нас обоих, — с тяжёлым вздохом говорит Иветта.

— Этот человек ненавидит мир, — отвечаю я.

Её глаза расширяются.

— Я думаю, Синди, что ты права в этом.

— А что касается того, что он думает, будто я испытываю к нему что-то, то это высокомерие, — я лгу сквозь зубы и делаю это чертовски хорошо.

— Действительно. Похоже, он думает, что я тоже хочу его, в то время как я готова заплатить хорошие деньги, чтобы больше никогда его не видеть, — Она вздрагивает.

Нужно быть дураком, чтобы ошибиться в чувствах Иветты к Нико. Её отвратительное отношение к этому мужчине очевидно.

— Почему он так тебе не нравится?

— Потому что у него нет класса. Никакого. Никакого воспитания. Он... обычный. Дрянной. Он носит самые ужасные бренды. Такие вещи можно встретить на подделках в муниципальном районе. Он... броский. Неприветливый. У него нет никаких манер. Он – всё, от чего меня тошнит. Я ненавижу новые броские деньги.

Её собственная семья – это новые деньги, относительно. Я не указываю на это, поскольку это редкий момент, когда она открывается мне.

— Зачем соглашаться на брак с ним, если ты его так ненавидишь?

— Деньги. Папа говорит, что они нам нужны. Это только на один год. Это никогда не срабатывает, знаешь ли, когда новые деньги приходят в старые денежные круги.

— И всё же это старо, как время.

— Действительно, — она вздыхает. — Спасибо. За то, что вытерла пыль с фигурок, — её улыбка неловкая, но кажется искренней.

У меня открывается рот, и на мгновение я с трудом подбираю слова.

— О, всё в порядке. Всегда пожалуйста.

— В любом случае, я должна подготовиться к балу. Раз уж ты пойдёшь, я переведу часть денег на твой счёт, чтобы ты могла купить платье и немного косметики.

— Спасибо, — ненавижу благодарить её за то, что она дала мне мои собственные деньги, но я приму эту небольшую оттепель и буду использовать её как можно дольше в своих интересах.

— У тебя есть предложения, где я могу купить платье? Я уже давно не покупала шикарных платьев.

Она смотрит так, будто я дала ей пощёчину, и крошечная, но настоящая улыбка появляется в уголках её губ. Я думаю, не стоит ли некоторые из наших трудностей возложить на меня? В конце концов, ни в чём не виноват только один человек. Возможно, я внесла свой вклад в то, что между нами возникли проблемы.

— О, конечно. Я пользуюсь некоторыми магазинами. Большинство из них доставят ассортимент сюда, и ты сможешь выбрать. Я пришлю тебе список по электронной почте, если ты не против?

— Это было бы замечательно. Спасибо.

— Я ухожу. Вернусь через несколько часов. Не ждите меня, дамы, — Нико высовывает голову из-за двери, и с ним появляются мужчины, в том числе большой и страшный, который мне очень не нравится.

— Придурок, — бормочу я себе под нос, когда открывается входная дверь.

— Не могу не согласиться с такой оценкой, — говорит Иветта. — Он действительно ужасен.

— Так и есть, — я ненавижу его, говорю я себе. Он для меня засранец, так почему же это ощущается неверно?

И Нико, и Иветта – мои враги, и я должна помнить об этом. Они оба – кукушки в гнезде моего семейного очага, и мне нужно их обоих сбросить на землю, и если для этого придётся в разное время прижиматься то к одному, то к другому и играть ими друг против друга, то так тому и быть.

Глава 9

Синди

Я сажусь прямо, сердце бешено колотится, я задыхаюсь.

О, только не это. Эти ночные панические атаки начались после смерти моего отца, но с тех пор всё стало гораздо лучше.

Я несколько раз моргаю, и мои глаза привыкают к свету.

— Кошмары?

Я кричу, и из большого мягкого кресла в углу комнаты появляется тёмная фигура и нависает надо мной, а большая рука закрывает мне рот, прекращая шум.

— Заткнись, блядь.

Низкое рычание Нико таит в себе реальную угрозу, и мой крик замирает в горле. Мгновение спустя его рука покидает мой рот.

— Ещё раз закроешь мне рот рукой, и я прокушу её так глубоко, что тебе придётся накладывать швы, — рычу я на него. На этот раз мой гнев побеждает страх, а адреналин придаёт мне сил. — Какого чёрта ты опять делаешь в моей комнате? Ты очень странный.

— Я кое-что купил тебе. Я положил его на твой комод на утро, а ты издавала во сне такие маленькие стоны. Было горячо. И я решил немного посидеть и понаблюдать за тобой.

Я быстро встаю с кровати и включаю прикроватную лампу.

— Ты ведь понимаешь, что это полное безумие? Завтра я установлю замок на свою дверь. Ты не можешь продолжать приходить сюда.

— Мне здесь нравится.

— Почему?

— Потому что ты здесь.

— Я тебе не нравлюсь, помнишь? Мои большие глаза и, что это было, нуждающееся сердце? Так что пошёл ты.

— О, да ладно, Синдерс. Не обижайся на меня. Мне пришлось сбить Иветту со следа, не так ли?

— Какой след? Ты просто один из тех ненадёжных парней, которые любят играть в игры. Ты игрок, Нико Андретти, а я не люблю игры. Они наскучили мне.

Он кладёт свою руку мне на затылок и притягивает меня ближе.

— Я не играю в игры с тобой. Только, возможно, немного кошки-мышки. Я играю с Иветтой и её бездарными дочерями. Ты играешь со мной, а не я.

— Тогда что это всё? Почему ты снова ошиваешься в моей комнате?

— Я же говорил, – я купил тебе кое-что.

— Если это вибратор, то клянусь, я использую его, чтобы забить тебя до смерти. Так что подумай очень хорошо перед тем, как вручить мне этот подарок, потому-то ты не захочешь, чтобы тебя запомнили, как мужчину, убитого вибратором.

Он смеётся.

— Это не вибратор. Он твой Тайный Санта. Нет, я купил тебе платье. Для бала.

— Что?

— Ты знаешь. Ткань. Покрывает тебя, так что ты прилично выглядишь. С ног до головы. Дорогое. Платье.

— Я знаю, что такое, чёрт возьми, платье. Зачем ты мне его купил?

— Я увидел его в витрине магазина, и знал, что ты будешь выглядеть в нём замечательно.

— В Инвернессе не так много магазинов, продающих бальные платья.

— Я был в Лондоне.

— Что?

— Тебе нужно проверить слух? У меня есть частный врач, я могу привести его сюда завтра.

О, Боже, он так невыносим.

— Нет. Как ты добрался до Лондона и обратно? Это занимает вечность.

— Есть такие штуки, которые изобрели люди. У них есть крылья, и подъём воздуха под крыльями уносит их в небо. Они переносят людей на большие расстояния за короткое время. Они называют их самолётами.

— Ты отправился в Лондон, чтобы купить мне платье?

Вторая рука Нико собственнически притягивает меня за бедро, и я удивлённо вдыхаю, когда понимаю, что он всё ещё удерживает меня своей хваткой.

— Нет. Я поехал в Лондон, чтобы разобраться с парнем, который меня наебал. Платье было чем-то, что я увидел и купил в моменте.

— Разобраться? Что это значит?

Он небрежно пожимает плечами, будто его действия не имеют последствий.

— Прими это как хочешь.

Я глотаю сквозь ком в горле.

— Будет лучше, если я скажу, что он не был хорошим человеком?

Я качаю головой.

— Не совсем. Ты не хороший человек.

Он тихо смеётся.

— Нет, я не хороший.

Потом он целует меня в лоб, и это так необычно для Нико, но это заставляет меня чувствовать себя важной и вызывает слёзы на глазах.

— Примерь платье для меня, — это не просьба.

— Нет.

— Да.

— Что я получу за это? Ты получил поцелуй за то, что разрешил мне пользоваться спортзалом. Что я получу, если примерю платье?

— Что ты хочешь?

— Чтобы ты перестал приходить в мою комнату без приглашения.

— Нет. Попроси что-нибудь другое.

— Я хочу, чтобы ты прекратил приходить в мою комнату.

— Я не могу этого обещать. Что я могу сказать? Это принуждение.

Тогда я решаю, к чёрту всё.

— Хорошо, я хочу лошадь.

— Решено.

— Серьёзно? Ты знаешь, сколько она стоит? Потребуется также конюх.

— Да. Решено и решено. Какая? Арабская? Чистокровная?

— Фризская, — я не колеблюсь. Я хочу мою Чёрную Красавицу, лошадь, о которой я всегда мечтала.

— Хорошо. Я куплю тебе фризскую лошадь и найму человека, если ты сейчас померишь платье для меня. Нижнее бельё тоже.

Я глотаю.

— Я не покажу тебе себя в нижнем белье.

— Ты будешь одета, Синдерс. Лошадь и конюх. Это должно стоить и нижнего белья тоже. Оно не скудное, на самом деле оно очень классическое, — Нико отпускает меня и кивает в сторону комода. — Посмотри.

Я сразу же скучаю по теплу его прикосновений, но слушаю его и иду к комоду.

— Хорошая девочка. Я подожду тебя здесь.

Я несу коробки в ванную и ставлю их на туалетный столик. Золотая надпись украшает чисто белую коробку. Хэрродс. Высшее качество.

Открыв одну, я в шоке смотрю на платье, расположенное среди тёмной ткани. Оно очень изысканное. Шёлк цвета золотого шампанского с кружевом по краю длинных рукавов-колокольчиков и V-образного выреза. Я поднимаю его, чтобы тщательно рассмотреть и обратить внимание на нежное кружево вдоль глубокого выреза сзади.

Нижнее бельё – бюстгальтер цвета золотого шампанского и подходящие трусики в французском стиле. Дрожа от чего-то, чего я не понимаю, я снимаю свою старую майку и натягиваю трусики, затем лифчик.

Вау. Может, оно и не скудное, но оно откровенное. Шёлк обтекает каждый бугорок и изгибается, словно вода.

Я выгляжу… сексуально. Впервые за долгое время, я чувствую себя сексуальной.

Нервничая, я открываю дверь ванной и выхожу в спальню. Нико сидит на кровати, ноги широко расставлены, руки опущены между бёдер, пока он протягивает чётки между пальцами. Они напоминают мне беспокойные бусы, которыми пользуются старые греки.

Он итальянец, разве нет?

Нико поднимает взгляд, кладёт чётки в карман и встаёт. Он медленно идёт ко мне, и останавливается в нескольких футах. Затем он просто изучает меня. Его взгляд ласкает меня, будто ветерок обнажённую кожу, заставляя её покрыться мурашками. Мои соски предают меня, заметно затвердевая под тканью. Нико издаёт глухой звук.

О, Боже, я так хочу, чтобы он прикоснулся ко мне. Я хочу, чтобы его рот был на моих болящих сосках, я хочу, чтобы его руки погрузились в шёлковые трусики и нашли меня горячей, желающей и нуждающейся.

— Иди, надень платье, — он приказывает, его голос рычащий и грубый.

С облегчением, но и с разочарованием, я спешу в безопасность ванной комнаты. Я надеваю платье трясущимися руками и смотрю на себя в зеркало. Как что-то такое простое может так подчёркивать достоинства?

Оно сшито гением. В нём есть небольшой перекос, благодаря которому оно собирается на талии и бёдрах, а это значит, что оно подчеркивает все мои изгибы – бёдра, бюст и талию, в то время, как едва касается живота и ляжек.

В этом платье я выгляжу как супермодель. Как супермодель девяностых, когда они были в бизнесе. Боже, в этом платье я могла бы быть Синди Кроуфорд.¹²

Мне нравится это. Я должна выйти замуж за этот чёртов отрезок ткани.

Подняв высоко голову, я возвращаюсь в спальню.

Нико кивает, будто гордится мной, или собой.

— Я знал, что ты будешь выглядеть в нём чертовски потрясающе. Тебе нравится?

— Мне нравится. Ты думаешь, оно достаточно модное?

— Оно совсем не модное, и в этом вся суть. Ты будешь там самой потрясающей женщиной. Они все будут в корсетных платьях, нарядах с жемчугом и кристаллами, и Бог знает, в чём ещё, и ты будешь сиять ярче их всех в своём простом шёлковом платье. Это платье кричит о сексе, но стильно.

Он ухмыляется.

— Иветте это не понравится.

И вот так мой пузырь лопнул. Платье, которое мне так сильно понравилось – всего лишь часть его игры. Это не про меня. Совсем нет. Дело в том, что он раздражает Иветту, потому что ему неприятно торчать здесь, и если это делает меня её мишенью? Ну и что?

Я стягиваю платье через голову и бросаю Нико.

— Забери своё платье. Я не хочу его.

— Что за хуйня? Ты сошла с ума? — он без труда ловит его и сжимает в руке. — Ты сказала, что оно тебе нравится.

— Нет, если это всего лишь ещё один способ для тебя, чтобы набрать очки против Иветты. Я думала... Я думала, ты купил его для меня.

Чёрт, слёзы подступают, но я не позволю этому ублюдку увидеть, как я плачу.

— Ты хотела, чтобы я купил его для тебя? — он изучает меня, как редкое существо, может, инопланетянина.

— Нет. Я имела ввиду… может. Я не знаю. Я думала. Ох, забудь это.

— Я думал, ты ненавидишь меня? — он качает головой. — Я думал, что ты ненавидишь меня, но Иветту ненавидишь больше, и тебе нравится издеваться над ней.

— В этом-то и дело! — кричу я, полностью теряя своё самообладание. — Я не люблю играть в игры, как вы, больные ублюдки.

— Мне нравится, когда ты ругаешься, ты выглядишь такой неловкой.

— Боже, просто уходи.

— Не-а, не хочу. Мы ещё не закончили.

— О, мы закончили. Это моя комната, в моём чёртовом доме. Убирайся.

— Дом, который сейчас контролирует Иветта. Ты не хочешь залезть ей под кожу?

— Нет, — я качаю головой. — Мне нужно держать себя в руках и сохранять спокойствие, насколько это возможно. Ты спасёшь меня, если она взорвёт мою задницу?

Он смеётся.

— Боже, нет.

— Именно. Ты используешь меня, но тебя не будет здесь, когда ты мне понадобишься. Так что извини, если я думаю, что это бред собачий. И нет, я не хочу платье, и я его не надену.

Медленно приближаясь ко мне, но целеустремлённо как пантера, незаметно приближающаяся к своей добыче, он вторгается в моё пространство.

— О, ты наденешь его.

Я шокирована его наглостью.

— Ты не можешь меня заставить.

— Я могу. Поверь мне, красавица, — он делает паузу и гладит меня по волосам, заставляя вздрогнуть от странной угрозы, заключённой в этом действии. — Ты расстроена, потому что я не твой союзник? Но ты же не хочешь, чтобы я был врагом. Я могу превратить твою жизнь в ад.

— Ты уже сделал это, — мои глаза горят от сдерживаемых слёз.

— Ты собираешься заплакать? — он спрашивает меня об этом, как ребенок – с любопытством и без особого сочувствия.

— Ты психопат.

Он пожимает плечами.

— Возможно. Но не думай так. Я люблю людей.

— Правда?

Он отходит от меня и садится на стул. О, Господи, почему он не уходит?

— Конечно. Я люблю моих родителей. Мою младшую сестру. Мою собаку.

— У тебя есть собака? — ладно, не то что я ожидала.

— Да, Лупи Лулу.

— Это… причудливое имя.

— Она причудливая собака, — он улыбается мне. — А ты? У тебя когда-либо были домашние животные?

— Что это?

Снова пауза, как будто он попал в совершенно новую обстановку. Как будто я инопланетянин, которого он не может понять.

— Я не знаю, — говорит Нико, — я не привык к этому, что бы это ни было.

— Не привык разговаривать с людьми?

— С женщинами. Нет.

— У тебя есть сестра, которую ты любишь, ты только-что сказал.

Он смеётся.

— Ей десять.

— И твоя мама.

— Каждый итальянец любит свою мать. Даже если она стерва.

Я откладываю на потом этот фрагмент информации. Я убираю его в шкаф, куда складываю всю информацию о Нико. Папка постоянно растёт.

— Женщины-друзья?

Он качает головой.

— Что насчёт твоей старшей сестры? Я слышала о ней. Очень красивая. Ты не разговариваешь с ней?

В его груди раздаётся низкий рык.

— Ненавижу эту сучку.

Лаааадно.

— Коллеги?

Нико разражается смехом.

— Коллеги? В этом мире? Нет. У меня нет коллег. У меня есть подчинённые и враги.

— Звучит одиноко.

— Полагаю, это так.

Это признание удивляет меня.

— Поэтому ты являешься в мою комнату?

Его смех теперь мягче.

— Вот кто я? Твой призрак?

— Ты достаточно пугающий.

— Хорошо. Я пойду, — Нико встаёт и вручает мне платье. Я задыхаюсь, когда он, застав меня врасплох, запускает пальцы в мои волосы, снова обхватывает мой затылок и притягивает к себе. Его горячее дыхание касается моего уха, когда он говорит.

— Возможно, часть меня купила его для тебя. Надень это чёртово платье. Ты прекрасна, и я бы хотел увидеть тебя в нём, даже если бы Иветты не было.

Он наклоняет мой подбородок и заставляет мой взгляд встретиться с его, океанские глаза держат моё сердце в плену.

— Христос, я хочу сделать с тобой развратные вещи. Я ухожу прежде, чем сделаю что-то, о чём мы оба пожалеем.

Затем он уходит. Остаётся только запах кедра и травы, и снова что-то океанское и терпкое. Я глубоко вдыхаю. Этот мужчина.

Я снимаю бюстгальтер и трусики, и аккуратно складываю их, затем вешаю платье. Когда я голая забираюсь в постель, его запах всё ещё ощущается, и я начинаю ёрзать под простынями.

Медленно, чувствуя себя грешной и развратной, как и он, я провожу пальцами по животу и ниже, ниже, пока не нахожу свои уже влажные складочки. Палец легко проскальзывает в них, я нахожу свой узелок и нежно поглаживаю его. Я вздрагиваю и вздыхаю от этих ощущений, представляя, что это он прикасается ко мне. Он гладит меня именно там, где мне это нужно. Он даёт мне облегчение, которого я так отчаянно жажду. Глаза закрываются, я отдаюсь фантазиям, и когда я кончаю, то издаю слабый крик, осторожно переступая через край.

Я могла бы использовать свой вибратор для более сильного оргазма, но этот ублюдок испортил его для меня. Ублюдок, которого я хочу и жажду. Ублюдок, о котором я не могу перестать думать. Даже сейчас, когда я получила своё освобождение, я всё ещё думаю о нём. О его вкусе, его запахе, мягких губах и твёрдой челюсти.

Я хочу его, но он может стать моим концом.

Глава 10

Нико

Парни трахаются, шумят и буянят. В комнате три женщины, все, как я полагаю, проститутки.

Павел держит одну на коленях, его большие лапы сжимают её сиськи. Он грёбаное животное, и я его ненавижу, но он впечатляюще изобретателен в своём насилии и вселяет страх Божий как в моих врагов, так и в друзей. По этой причине я держу его рядом. Однако в последнее время он стал ещё более безумным, чем обычно. Дело дошло до того, что мне, возможно, придётся прекратить его работу у меня. Раньше он выполнял приказы, делал свою работу, не высовывался. Теперь он стал другим. Высокомерный и всё более непредсказуемый. Я готов поставить хорошие деньги на то, что он принимает наркотики.

Вот почему я их не трогаю. Я видел многих глав семейств, а также солдат в строю, которые потеряли всё, потому что попали в зависимость. В моей семье не продают ни наркотики, ни женщин, но, если бы они были, я бы не стал пользоваться товаром, потому что это улица с односторонним движением.

В тот день, когда он обхватил руками горло Синдерс, меня это слегка позабавило, но, если бы он попытался сделать это сейчас, я бы его убил.

Синдерс, Синдерс, Синдерс. Это униженное маленькое создание становится проблемой. Женщина не в моём вкусе. Совсем.

На днях я обнаружил её на коленях в стеклянной пристройке, копающейся в земле, как будто она и так не проводит достаточно времени в грязи от копоти.

Когда я увидел её, мою грудь сдавило. Она выглядела счастливой. Потерявшейся в своей работе. Я спрятался за разросшимся папоротником и шпионил за ней, пока она сажала что-то, затем поливала ещё несколько растений, разговаривая с ними, будто бы они могли её услышать. Как будто они разумны.

Женщина эксцентрична и временами странная.

Женщина великолепна.

Женщина естественно сексуальная, но странно невинная и наивная. Смесь воздуха и земли. Огонь и вода. Она ничто и всё.

Более того? Она забралась мне под кожу, и никто кроме семьи там не живёт.

Я не знаю, что в ней такого. Её большие невинные глаза? Эта грива беспорядочных, золотистых волос? Чёртовы пятна пепла, которые всегда на её лице по утрам? Они не умаляют её красоту, а лишь подчёркивают. Сажа и пепел, которые она всегда размазывает по своему нежному лицу, придают ей свирепость, словно она принцесса-воин, собирающаяся на битву.

Я так хочу её, и обычно я беру то, что хочу, но она – лишнее осложнение, которое мне не нужно. Я хочу поиметь Иветту, потому что эта злобная сука заслуживает всё, что получает, но мне нужно, чтобы этот спектакль сработал, пока я не смогу полностью захватить правление. Всё, что мне нужно – это время. Ещё несколько месяцев, и мои махинации и манёвры приведут к тому, что мне больше не придётся делать то, что требуют мои дядя и дед. Совет директоров не будет иметь значения, потому что я заберу их власть. Мне нужно жениться на Иветте, и Синдерс угроза этому. Я вижу, что она как-то всё портит. Мне следует избавиться от неё. Купить ей лошадь, дикую, и позволить произойти несчастному случаю.

От этой мысли я кривлюсь. Нет, я не могу это сделать. И не хочу.

Дерьмо. Почему бы мне просто не трахнуть её и покончить с этим?

— Эту сестру тошнит от этого, — говорит Юрий. Он ест яблоко с ножа, которым нарезает людей на ленточки. Сейчас он нарезает им длинные ленты яблока.

Он русский, который работает с нами. Павел – поляк. Они не более, чем наёмные мускулы, хотя они могут думать, что они важны. В моём окружении все итальянцы, и большинство по крови, кроме Джеймса. Он бывший боец британского спецназа, ставший адвокатом, а затем моим помощником. Он – лучшее, на что я потратил деньги. Я думаю, что нет такого угла, из которого этот человек не смог бы меня вытащить. Он также стал другом, а в некоторых моих новых начинаниях партнёром, а не сотрудником.

Завтра он приедет сюда, чтобы тщательно разобраться со всем этим свадебным договорным дерьмом.

— Какую? — спрашивает Павел.

— Старшую. Она хочет немного грубости, даже если смотрит на нас так, будто не помочилась бы на нас, если бы мы горели.

Павел смеётся

— Она совсем меня не интересует. Теперь, младшая…

— Дейзи? — спрашивает Юрий. — Она немного скучная.

— Нет, эта грёбаная маленькая рабыня. Синди.

Я затихаю, мои чувства в боевой готовности, будто я собираюсь вступить в поножовщину.

— Она не под защитой семьи, — отмечает Юрий. — Не думаю, что её тщеславная мать будет беспокоиться, если ты трахнешь её до потери сознания. Так почему бы тебе не взять то, что ты хочешь? Что скажешь, босс?

Юрий смеётся, глядя на меня.

— Мы должны использовать её до тех пор, пока она не сможет ходить, а затем, блядь, закопать её под землю. Кому какое дело?

Сначала я не осознаю, что двигаюсь. Я оказываюсь перед его лицом, нож, которым он чистил яблоко, оказывается его горла прежде, чем он успевает это заметить.

— Иисус, блядь, — он дёргается, пытаясь вырваться из моей хватки, но я вцепляюсь другой рукой в его волосы, крепко сжимая их.

— Босс, — Павел встаёт, сбрасывая девушку на пол, но не подходит. Женщина, которая была у него на коленях ругается и встаёт, затем удирает в дальнюю часть комнаты.

— Тронешь хоть волосок на голове этой девчонки, и я порежу твой член на ленточки. Синди под запретом. Ты меня понял?

— Господи, да, босс. Я просто болтаю, это ничего не значит, — Юрий кашляет, когда я сильнее прижимаю лезвие к его артерии.

Я убираю нож от его горла, но машу им в воздухе.

— Если любой из вас, ублюдков, даже не так посмотрит на Синди — я прикончу его. Вы поняли?

Некоторые из них кивают и издают шокированные шепотки, но этого недостаточно.

— Вы. Блядь. Поняли?

— Да, босс, — разносится по комнате.

— Она тебе нравится? — спрашивает Павел, наклонив голову в одну сторону, изучая меня, его холодные чёрные глаза-бусины безэмоциональны, как всегда.

— Нет. Она грёбаная заноза в заднице. Тем не менее, ты не можешь прикасаться к ней – это моё правило. Ты не оспариваешь мои правила, так зачем начинать сейчас?

— Не оспариваю, босс. Не трогать маленькую рабыню. Понял.

— И брось это грёбаное отношение, ты, кусок дерьма.

Я внезапно впадаю в ярость. Павел, наверное, единственный парень, работающий на меня, который мог бы одолеть меня в бою, если бы сила была единственным параметром, но это не так. Скорость тоже имеет значение, а он такой большой, что это делает его медлительным. А медлительность может привести к травмам.

— Хочешь отправиться на ринг и разобраться со всем этим? — спрашиваю я его.

Его лицо становится серьёзным.

— Эй, Нико, ничего такого нет. Нет никаких проблем. Хорошо? Всё в порядке.

Я долго смотрю на него, потом киваю.

Я бросаю нож на колени Юрия, и выхожу из комнаты, уставший от этих ублюдков. Я почти хотел, чтобы Павел принял моё предложение, чтобы я мог устроить или получить хорошую взбучку. Это могло бы привести мою голову в порядок.

Джеймс бы не отступил. Это иронично. В своих модных костюмах он выглядит как барристер с оксфордским образованием, но под ними скрывается жилистое, мускулистое тело бойца и холодный, расчётливый ум солдата, служившего в войсках специального назначения.

Этот человек жесток, и яростно умён.

Он бы дрался со мной до тех пор, пока один из нас не перестал бы ходить, что сейчас могло бы мне помочь.

Не желая пока спать, я оказываюсь в коридоре крыла Синдерс. Я открываю дверь, стараясь не шуметь, и сажусь в кресло, стоящее в углу комнаты.

Это не первый раз, когда я прокрадываюсь в её комнату, как вор в ночи. Её дыхание ровное и тихое, как обычно, но сегодня она оставила жалюзи открытыми, и тонкие марлевые занавески пропускают лунный свет, который струится над её кроватью.

Одна её рука лежит на подушке рядом с головой, а другая – сбоку, и обе они не прикрыты. Её волосы густыми волнами спадают на плечи.

На меня снисходит покой, который я обретаю только, сидя в этой комнате, как гребаный вуайерист. Я закрываю глаза и слушаю её дыхание, окутанное богатым ароматом, которым она пользуется. У Синдерс мало модных вещей, но я уверен, что её парфюм стоит дорого. Это богатая смесь сложных масел и глубоких, сексуальных тонов. Для такой юной и до боли наивной женщины это странно зрелый, чувственный аромат.

Я решаю, что завтра, когда она будет чистить плиту и решётку, я узнаю, что это такое. Пока же я просто позволяю себе наслаждаться им, находя свой дзен в комнате девушки, которую я мучаю.

Глава 11

Синди

На следующее утро я уже закончила с решёткой и плитой и наполовину вытерла пыль со стеклянных статуэток, когда в комнату вошёл Нико. За ним следует красивый мужчина, тот самый, что был здесь в первый день.

Они садятся за стол и Нико смотрит на меня.

— Приготовишь кофе для нашего гостя, не так ли? Будь милой.

Господи, он такой сексист.

— Я занята, — говорю я.

Он ухмыляется.

— Эти ужасы никуда не денутся, — затем его лицо становится жёстким. — Сделай чёртов кофе.

Иногда мой гнев берет верх, и я совершаю глупые поступки. Это один из таких моментов. Я делаю преувеличенный реверанс и говорю высоким голосом:

— Да, сэр.

— Ты заставил её называть тебя «сэр»? — спрашивает хорошо одетый бандит.

Я могу сказать, что он такой же плохой, как Нико. Никакое количество шикарных костюмов и ухода не заставит его казаться каким-то другим, кроме грубого и противного.

— Это меня не касается, — Нико пожимает плечами. — Может, она по своей природе сабмиссив.

Мужчина разражается смехом.

— Нет. Её нужно взять под руку и научить, как доставить удовольствие своему мужчине.

Его золотой взгляд сужается и фокусируется на мне, как лазерный луч.

— Я бы с радостью это сделал.

— Джеймс, со всем уважением, тронь хоть пальцем мою маленькую Синдерс, и я буду вынужден его отрезать.

Я смотрю на Нико в шоке. Потом мой взгляд устремляется на Джеймса, но он просто разражается хохотом.

— О, я вижу. Значит так оно и есть.

О чём они говорят?

— Это не так, — отвечает Нико. — Или, я должен сказать, я ещё не решил, каким путём пойти. Пока я не решу, — если кто-либо дотронется к моей маленькой крепостной, то пожалеет.

— Довольно справедливо, — Джеймс улыбается мне, и в этом есть что-то порочное. — Я чувствую, что твой мир скоро изменится, Синдерс.

Я тоже, но не знаю, каким образом. Иногда мне кажется, что я нравлюсь Нико. Я начинаю верить, что у него есть более мягкие чувства ко мне, но в другое время он ведёт себя так, будто почти хочет убить меня. Тот факт, что он не знает, нравлюсь я ему, или он меня ненавидит, очень пугает.

Я делаю им обоим кофе: латте для Джеймса, который кажется немного девчачим напитком для кого-то такого грубого, и двойной эспрессо для Нико.

Взяв их, я ставлю кофе на стол перед каждым мужчиной и поворачиваюсь, чтобы взять свой пыльник, но сильная рука оборачивается вокруг моей талии и Нико притягивает меня к себе на колени.

Я издаю маленький визг от удивления.

— Что ты делаешь? — требую я, пытаясь встать.

— Каким парфюмом ты пользуешься? — спрашивает он, глубоко вдыхая над кожей моей шеи.

Я дрожу от этого прикосновения, но стараюсь подняться. Его руки плотно обхватывают меня вокруг талии, и я не могу пошевелиться.

— Что?

— Твой аромат, что это? Я посмотрел, но не нашёл флакона.

Я поворачиваю голову назад, чтобы посмотреть на Нико.

— Ты заходил в мою комнату, снова?

Оу улыбается.

— Технически, это моя комната. Я теперь мужчина в доме, и я владею всем в нём, включая твою задницу, так что расскажи мне. Что это, и где ты его хранишь?

— Ты искал мои духи? Зачем?

— Хочу купить для подружки, — говорит он.

Оу. Это ранит, хотя не должно. Я знаю, что он плейбой.

— Ты не сможешь.

— Почему?

— Моя мама сделала его для меня. Много лет назад. У меня был флакон парфюма, гель для душа и лосьон для тела. Сейчас у меня осталась только баночка с твёрдым парфюмерным маслом. Когда оно закончится, то он исчезнет навсегда.

— Где она его сделала? — допытывается он.

Я пожимаю плечами.

— Я не знаю. Это в Париже. Они делают ароматы на заказ. Он в жестяной банке.

— Принеси его, — приказывает Нико.

Этот мужчина чертовски властный.

— Я принесу, когда закончу протирать стеклянные ужасы.

— Иди и возьми его сейчас же, или я отправлю Юрия покопаться в твоих ящиках, а он грёбаный извращенец, который, вероятно, подрочит на твои трусики.

Джеймс смотрит на меня с надменной ухмылкой на губах. На мгновение я забыла, что он был с нами в комнате.

— Иисус, женщина. Пойди возьми парфюм. Стеклянные чудовища могут подождать. Почему ты так чертовски одержима ими? Они ужасны.

На мгновение я чувствую себя такой измотанной, неспособной продолжать бороться со всеми в этом доме, что я говорю правду.

— Потому что она превращает мою жизнь в ад, если я не делаю этого, или делаю это неправильно.

— Это так?

— Да.

— Иветта? — голос Джеймса снова застаёт меня врасплох.

— Да, Иветта. Она совершенно очарована этими вещицами. На каждый день рождения она получает ещё больше стеклянных статуэток. Она просила их у моего отца также на Рождество. Её дочери покупают их для неё, и она коллекционирует свои собственные. Сейчас, поскольку они находятся на кухне, на них попадает пыль и частички золы от очага и плиты. Поэтому мне приходится вытирать с них пыль. Она хочет перенести их в большую гостиную. Думаю, она собирается сделать для них шкаф.

— Да к чёрту её, — рычит Нико, — эти грёбаные чудовища останутся здесь.

— Тогда мне нужно будет продолжать чистить их.

— Если только я не найму горничную.

— Горничная, только чтобы чистить стеклянные украшения Иветты?

— Да. И камин с плитой тоже. Ты не должна этого делать.

Я пожимаю плечами.

Я не против очага и плиты. Они часть этого дома и моей истории. Я хочу убедиться, что они находятся в хорошем рабочем состоянии.

— Тебе и не нужно, — Нико объясняет. — Я теперь здесь, и могу себе позволить нанять кого-то, кто займётся делами.

Его руки расслабляются, пока он говорит, и я пользуюсь возможностью встать с его колен. Отряхнув свитер и разгладив свою юбку, я качаю головой.

— Я не хочу быть тебе должна.

— Ты всё равно мне должна, — легко говорит он.

— За что, чёрт возьми?

— За то, что позволил тебе остаться здесь, и не выбросил тебя на улицу. За то, что сказал своим людям, что они не могут заставить тебя сосать их члены. За то, что свозил тебя в город. За защиту твоей драгоценной мебели, когда парни напиваются. Помимо всего прочего. А сейчас иди, и принеси этот грёбаный парфюм, пока я снова не взял тебя к себе на колени, но уже перегнув через них.

Перегнув через них? И тут до меня доходит, что он имеет ввиду.

— Ты не посмеешь.

— Иисус, ты не самая умная, — бормочет Джеймс.

— Это вызов, — глаза Нико ярко сияют.

Я отступаю, осознав свою ошибку.

— Нет. Забудь, что я сказала. Прости. Я схожу за парфюмом.

Я сбегаю из комнаты, их смех преследует меня, пока мои щёки горят. Боже, я ненавижу его. Я ненавижу его так сильно. Я хочу расцарапать его лицо, но, вероятно, он будет выглядеть ещё привлекательнее. Шрамы, которые он имеет не умаляют его красоты, а только лишь прибавляют к ней.

Только оказавшись в своей комнате, я приостанавливаюсь и перевожу дыхание, доставая из-под стопки носков твердый парфюмерный блок, завёрнутый в один из них. Я держу его там по привычке, потому что не хочу, чтобы Айрис его нашла. Когда она только переехала сюда, я пару раз заставала её, когда она рылась в моих вещах.

Она только рассмеялась и сказала, что сёстры так поступают. Я ответила ей тем же, и когда она нашла меня в своей комнате, то влепила мне такую пощёчину, что у меня неделю был синяк на щеке.

Теперь мне придётся разбираться с Нико, который здесь скрывается. С тех пор как умерла моя мать, этот дом перестал казаться мне домом. Ни капельки. Часть меня каждый день хочет уйти.

Жить здесь без моих родителей – душераздирающе. Дом издевается надо мной их отсутствием. Напоминания о них вплетены в ткань ковров, купленных моей матерью в Марокко, и в краски пейзажа, заказанного моим отцом. Они живут даже в золе и пыли, которые я ежедневно убираю. Всё в этом доме напоминает мне о моей семье, которой уже нет.

Волна горя накатывает на меня, почти утащив меня с собой, но я не позволяю этому произойти. Я не могу позволить себе такую роскошь пока этот ублюдок ждёт меня на кухне. Я могу отложить это на потом. Я часто плачу в ванной, мои слёзы падают в воду, и я рыдаю там, где меня никто не услышит.

Потирая пальцами гладкую поверхность жестянки, я несу последние остатки аромата мужчине, которого боюсь, ненавижу и желаю в равной степени.

Когда я вручаю ему баночку, я ожидаю, что он заберёт её у меня. Я подготовилась к этому и сказала себе, что не развалюсь. Даже когда у меня отнимут мощную связь с моей матерью. Однако, он не делает этого. Он держит его мгновение, почти благоговейно, а потом он открывает свой телефон и что-то печатает.

Я подхожу ближе и вижу, что он вписал название компании в блокнот на своём телефоне. Понюхав жестянку, он стонет и протягивает её мне обратно.

— Самый сексуальный, блядь, аромат, который я когда-либо чувствовал, — говорит Нико.

Он довольно чувственный. Я вспоминаю, что отец был немного возмущён этим подарком. Мне было шестнадцать, и он сказал, что это было напрасно потрачено на меня. Весь набор из парфюмерного масла, парфюмерной эссенции, масла для ванны, геля для душа и лосьона для тела обошёлся матери примерно в тысячу фунтов. Это было чересчур, но, когда она умерла, это стало самой драгоценной вещью для меня. Этот аромат всегда будет связан с ней в моём сознании.

Я думаю, не позвонить ли мне в парижский магазин и не узнать, смогут ли они его переделать. Хотя у него нет ни названия, ни даже номера.

Забрав жестянку, я обхватываю её рукой.

— Спасибо, — шепчу я.

— За что? — Нико хмурится.

— Что отдал это.

Затем я прочищаю горло.

— Надеюсь, твоей девушке понравится любой аромат, который ты ей закажешь. У них невероятный талант изготавливать индивидуальный запах. У моей мамы тоже был такой. Он был прекрасен.

— У тебя его нет? — спрашивает Нико.

Я качаю головой, и меланхолия, которую я чувствовала всё утро, снова овладевает мной.

— Иветта случайно разбила флакон, когда переехала.

— Держу пари, что так, блядь, и было, — рычит он. — Злобная пизда.

— Нико! — я выкрикиваю предупреждение не подумав.

— Скажи мне, в чём я не прав.

— Это ужасное слово. Оно унизительное, и ты не должен использовать его.

— Даже чтобы охарактеризовать Иветту? — его рот подёргивается, будто он пытается сдержать улыбку.

Я ощущаю, что уголки моих губ поднимаются, и подавляю свою улыбку.

— Нет, даже в отношении Иветты.

— Что насчёт меня? — позади меня раздаётся высокий голос Иветты.

Я поворачиваюсь, быстро обхватывая рукой баночку с парфюмерным маслом.

— Я просто сказала, какую замечательную вечеринку ты собираешься устроить, — когда я стала так хорошо лгать?

— Бал, Синди. Это не вечеринка. Можно было подумать, будто со своим воспитанием ты поймёшь разницу.

Она поворачивается к Нико.

— Твои люди не допускаются, — она говорит ему.

— Мои люди могут идти куда им нахрен захочется в этом доме, и ты ничего не можешь на это сказать. К счастью для тебя, балы не в их понимании о хорошем времяпровождении. Я иду только по принуждению. Но Джеймс будет присутствовать.

Иветта сужает глаза.

— О? Почему?

— Не твоё дело, жёнушка.

— Ещё не твоя жена, дорогой, и, если ты сохранишь такое отношение, свадьба не состоится.

Нико отталкивает свой стул и хватает Иветту за горло.

— Не искушай, блядь, меня, сука, — он прижимает её к стене, яростно притесняя её личное пространство.

Глаза Иветты сужаются, и она смотрит на него со всем пренебрежением женщины, решившей держать себя в руках.

Я терпеть её не могу, но в такие моменты я ею восхищаюсь.

Нико не сильно давит на её горло, но угроза есть.

Затем Иветта берёт и превращает напряжённый момент в ядерный.

Она плюёт Нико в лицо.

Я задыхаюсь и задерживаю дыхание, сердце бешено колотится, я замираю, ожидая его реакции.

Нико тоже замирает на мгновение.

Глаза Иветты расширяются, когда она понимает, что зашла слишком далеко.

Нико оттаскивает её от стены и бросает через всю комнату. Она взмахивает руками и, качнувшись назад, сбивает с полки две стеклянные статуэтки. Она падает на стол, но умудряется удержаться на ногах, ухватившись за него.

Нико следует за ней и хватает за руки. Иветта пинается, целясь в голени Нико, и кажется, что он вот-вот ударит её как следует, но Джеймс уже двигается. Он встаёт между Нико и Иветтой и отталкивает их друг от друга.

— Нико, пойдём. Нам нужно поговорить о делах. Наедине, — Джеймс вытаскивает Нико из комнаты. Моё сердце колотится, но я рада, что он позволил Джеймсу вывести его из кухни, пока ссора не разгорелась ещё больше.

Я ненавижу Иветту, но ярость, кипящая между ними, пугает меня. Я действительно думаю, что они могут убить друг друга.

Я прячу ароматическое масло в карман своей юбки и поворачиваюсь к Иветте.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, протягивая руку, чтобы коснуться её предплечья.

— Отвали от меня нахуй! — со злобным криком она толкает меня на пол. Я падаю на колени, но стеклянные осколки от разбитых статуэток пронзают мою кожу, заставляя меня истекать кровью.

— Убери это, любопытная сучка, — Иветта пинает меня по заднице. — Убери всё это.

Она вылетает из комнаты, и я падаю на бок, сворачиваясь в клубок, пока слёзы, которые всё утро грозили пролиться, наконец-то текут.

Глава 12

Синди

Следующие пару дней мучительно одиноки. Нико, похоже, был занят по работе, и я избегала моих названных родственников. Порезы на руках были не настолько глубокими, чтобы накладывать швы, но достаточно серьёзными, чтобы мне приходилось каждый день перевязывать их и держать в чистоте. Мои колени болят, а на заднице синяки.

Я сижу в своей комнате, слушая классическую музыку, которая напоминает мне о маме, когда она играла на пианино на балах, которые проходили у нас, и только для меня с папой. Она любила «Лунную сонату», и это одно из самых грустных музыкальных произведений, которые я когда-либо слышала, но я нахожу себя в состоянии слушать её, несмотря на то, что она дёргает за мои сердечные струны и доводит меня до слёз.

Формально, я могу быть взрослой, только и всего, и я потеряла мою маму до того, как заслужила значок взрослой жизни. Я скучаю по ней так сильно, что у меня болит в груди. Её теплота, её запах, её прекрасные голубые глаза наполнены такой любовью, но и наполнены озорством.

Моя мать была настоящей красавицей, редкой сияющей жемчужиной в океане обыденности. В отличие от меня, у неё были тёмные волосы, бледная кожа, и глубокие голубые глаза. Она была похожа на Белоснежку. Я унаследовала цвет лица от бабушки и дедушки по отцовской линии.

У меня есть прядь маминых волос, и время от времени я достаю её из зиплок мешочка и нюхаю, боясь, что однажды не смогу уловить этот крошечный намёк на её запах. Чудесным образом он всё ещё здесь, напоминает о моей любимой маме и обо всём, что она значила. Комфорт. Безопасность. Дом.

Слёзы снова грозят пролиться, когда я сижу на кровати, читаю и слушаю Бетховена. Этот человек был редким видом безумного гения, потому что написал одно из самых печальных музыкальных произведений, которые я когда-либо слышала – «Лунную сонату», и одно из самых радостных – «Оду к радости».

Я смотрю на часы и вижу, что уже поздно, и скоро в доме будет шумно. Со временем, когда у нас перестали появляться постояльцы, люди, похоже, стали просыпаться все позже и позже. Теперь чаще всего никто не выходит на кухню раньше половины десятого, а значит, я могу заняться уборкой позже. Сегодня я проспала до семи тридцати утра и уже полчаса слушаю музыку лёжа на кровати.

Если я хочу закончить до того, как кто-то появится, я должна шевелить задницей. Оказавшись на кухне, я быстро справляюсь с рутиной. Я делаю это не так тщательно, как обычно, но руки болят. Закончив с уборкой сажи и пепла, я как следует протираю пыль со стекла, затем аккуратно вытираю забинтованные руки и снимаю повязки у раковины.

Я достаю аптечку из-под кухонной раковины. Помыв руки тёплой водой и мылом, хорошо их вытираю. Используя немного антисептического крема, я снова очищаю раны и высушиваю их. Затем достаю ещё марлю и бинт.

— Какого хрена?

Я взвизгиваю и подпрыгиваю, оглядываясь, чтобы увидеть Нико у входа на кухню.

Он подходит ко мне и хватает меня за руку, поворачивая ладонью вверх, чтобы увидеть раны.

— Что, чёрт возьми, произошло?

— Упала, — говорю я, глядя вниз.

Он отпускает руку и поднимает мой подбородок.

— Не лги мне, Синдерс.

Господи, я ненавижу это прозвище.

— Я не лгу, да и что тебе до этого, — я огрызаюсь.

— Люди не лгут мне. Ты не захочешь начинать. Какого хрена произошло?

— Я упала, это правда, — это почти так.

— Где? Как ты изрезала свои руки в клочья?

— На днях я упала на разбившуюся статуэтку Иветты.

Его глаза сужаются.

— Упала? Моя задница, ты упала. Эта сука толкнула тебя, не так ли?

Я ничего не скажу. Говоря о камне и твёрдом месте¹³. Если я совру Нико, то он разозлится, а я этого не хочу. Если я расскажу правду, Иветта придёт за мной.

Дерьмо.

Тишина кажется самым мудрым вариантом сейчас, так что я держу свой рот закрытым.

— Я должна идти, — бормочу я. — Если ты хочешь быть полезным, вместо того, чтобы быть мачо, можешь помочь мне перевязать руки. Это тяжело сделать в одиночку, и у меня есть дела.

Это такая ложь, мне нечего делать.

— Я перевяжу твои руки и оставлю это пока, но не забуду.

Я вздыхаю с облегчением. Слава Богу, он не преследует это сейчас.

Он делает, что обещал, и перевязывает мои руки. Его тёмная голова склоняется, и он не торопится, действуя осторожно и бережно. Боже, если бы он был таким всё время, я бы влюбилась в него с первого взгляда. Его темные ресницы опускаются на высокие скулы, когда взгляд фокусируется на ранах. Его большие руки держат мои маленькие и бледные, как будто они сделаны из фарфора.

Как только он заканчивает, то поднимает мою правую руку к своему рту и целует внутреннюю часть моего запястья. Его губы задерживаются там, и он, должно быть, чувствует, как мой пульс ускоряется.

Затем, с ещё одним поцелуем в лоб, он уходит. Этот мужчина – загадка, завёрнутая в тайну.

День проходит мучительно медленно. Я гуляю, читаю, и пытаюсь сосредоточиться на том, как отвоевать этот дом у Иветты, Нико и его людей, но мой разум не может сосредоточиться и продолжает скакать по кругу. Я измотана и подавлена, поэтому в итоге ложусь спать пораньше и отказываюсь от еды вечером.

*****

Темно и тихо, но что-то разбудило меня. Моё сердце колотится, я задерживаю дыхание. Этот запах. Океанический, но и древесный в то же время, с сексуальными нотками чего-то вроде амбры и ванили.

Только один человек так пахнет.

Я не двигаюсь, но говорю:

— Какого чёрта ты делаешь?

— Слушаю, как ты спишь, — отвечает он.

Паника охватывает меня. Как долго он в моей комнате? Я сейчас очень уязвима. Чёрт, нужно было поставить замок на дверь. Кресло скрипит, когда он встаёт, и я понимаю, что должна встать с кровати, все мои чувства кричат мне, чтобы я двигалась, но я не могу. Как будто я сплю, и мои конечности застыли.

Кровать прогибается, и я издаю небольшой, задыхающийся вздох.

Затем покрывало откидывается, и прохладный воздух ударяет мне в затылок. На мне длинная футболка, но под ней ничего нет.

Его большое тело опускается на матрас позади меня. О, Боже.

Паника охватывает меня, когда большая рука обвивается вокруг меня. Он подтягивает меня к себе, и я готовлюсь к насилию.

Он одет. Я чувствую хлопок его спортивных штанов своими ногами.

— Расслабься, Синдерс. Я просто хочу спать. Ты помогаешь мне уснуть.

— Правда?

— Да.

— Как?

Он мрачно усмехается.

— Да хрен его знает. Это ужасно, но, когда я здесь, в твоей комнате, я могу расслабиться. Можно мне остаться?

— О, сейчас ты спрашиваешь? Ты пробрался сюда, и это полный пиздец, но сейчас ты спрашиваешь?

— Я спрашиваю.

Скажи «нет», – кричит мой разум. Позволь ему остаться, – отвечает тёмная, глубинная часть меня.

— Я не буду делать ничего, кроме как обнимать тебя и дышать тобой, — шепчет он мне в шею.

— Доверять тебе было бы сродни доверию змее.

— Ты не будешь в безопасности, если прогонишь меня. Я могу выбить твою дверь одним ударом, даже если ты установишь замок, так что, действительно, ты можешь позволить мне остаться.

— Если я позволю тебе остаться на эту ночь, ты пообещаешь не прокрадываться сюда больше.

— Нет.

Я поворачиваюсь к нему лицом, внезапно взбесившись, и большая часть моего страха забыта, или, возможно, превратилась в гнев.

— Ты грёбаный высокомерный кусок дерьма, — говорю я, сильно ткнув его в грудь. — Ты не имеешь права заходить в мою комнату, когда тебе захочется.

— Кто-то говорит, что это может быть правильно.

— Не я. Не современное, цивилизованное общество. Я могу привлечь тебя к суду за это.

Он смеётся надо мной.

— За что? Что я сижу в кресле в твоей комнате?

— Да, мудак. Это называется преследование.

Я качаю головой, так зла на него, потому что так быть не должно.

— Знаешь, что самое грустное? Я бы позволила тебе остаться, если бы ты попросил, потому что я тоже одинока.

— Я не одинок, — заявляет он возмущённо.

— Ты исключительный человек, потому что сидеть в темноте и смотреть, как я сплю – не нормальное поведение.

— Может, я просто возбуждён, — его рука скользит по моему бедру, и я напрягаюсь.

— Ты обещал.

— Да, но ты меня раздражаешь.

— Клянусь Богом, если ты попытаешься меня заставить, я буду бороться.

Он смеётся.

— Мне нравится борьба.

— Только не так. Я буду драться до тех пор, пока ты не причинишь мне боль. Я сделаю всё так, что это будет нападением.

— Зачем тебе это? — спрашивает он, как будто действительно не понимает.

— Потому что ты не сможешь, блядь, забрать это у меня, пока я не дам.

Нико садится, и я моргаю, когда включается свет. Он смотрит на меня, и я вижу что-то новое в его взгляде. Это очень похоже на уважение.

— Я бы не стал отнимать это у тебя, — он говорит серьёзно.

— Ладно, прости, если мне трудно в это поверить. Ты пробираешься в мою комнату. Мучаешь меня. Издеваешься над каждым в этом доме, будто они твои игрушки, чтобы веселиться.

— Я понимаю. Есть много вещей, которые я делал и буду делать. Но я не сделаю этого. Я уважаю тебя за то, что ты противостоишь мне.

— Правда?

Он смеётся.

— Я имею в виду, что ты, вероятно, не стремишься к этому, но я нахожу это сексуальным.

— О, Господи, — я закатываю глаза, — Ты неисправим.

— Знаешь, как много людей дают мне отпор? Кроме Джеймса – только ты.

— Иветта противостоит тебе, — замечаю я.

— Она не подразумевает это, — он пожимает плечами.

— Она плюнула тебе в лицо.

— Да, и, если бы я действительно надрал ей задницу, она бы сдалась через секунду. Ты бы не стала, не так ли?

— Нет, — это правда, и я осознаю это только сейчас.

Может, я и хожу на цыпочках вокруг Иветты, но это только потому, что мне нужно остаться в доме, чтобы вернуть его себе. Тогда я поняла, что была не слабой, а умной. Быть слабой – значит уйти. Вместо этого я остаюсь и принимаю оскорбления, чтобы выждать время и забрать то, что принадлежит мне. Но у меня есть пределы, и один из них – это Нико, взявший меня силой. Я бы боролась с ним до тех пор, пока ему не пришлось бы признать, что он делает.

Я поняла кое-что ещё. Я бы боролась так упорно отчасти потому, что я действительно хочу его, и я не могу допустить, чтобы он превратил это влечение в нечто подобное.

— Как сильно ты бы боролась со мной?

— Пока я не стала бы чёрно-синей.

— Это неразумно, — говорит он, качая головой. — Это всего лишь секс.

— И это чисто мужское мнение. Насилие твоего тела без твоего согласия – это не просто секс. В любом случае, это будет мой первый раз, и я не хочу, чтобы это было болезненно и травматично, так что – да, я буду бороться.

Он застывает, полностью недвижимый.

— Твой первый раз?

— Да.

— У тебя не было… у тебя не было секса? — он недоверчив.

— Нет. Прекрати смотреть на меня, будто я уродец.

Нико потирает свою челюсть.

— Вроде того. Большинство людей твоего возраста уже занимались сексом.

— Я никогда не встречала кого-то, кого бы достаточно хотела, — я почти добавляю «до тебя», но прикусываю язык.

— Что для этого нужно? — спрашивает он.

— Для чего?

— Чтобы заслужить твоё желание. Быть достаточным.

Иисус. Он спрашивает, что я о нём думаю?

— Ты хочешь… быть моим первым?

— Блядь, да. Я хочу тебя, хочу с первого момента, как увидел тебя, а сейчас я хочу тебя ещё больше.

— Для этого нужно то, что ты не можешь дать.

— Я могу дать многое.

Я качаю головой.

— Не то, что мне нужно. Доброта. Общение. Уважение.

— У тебя уже есть одно из этого. Я тебя чертовски уважаю.

— Нет, это не так.

— Да, я тебя уважаю. Может, моё уважение не выглядит так, как ты ожидаешь. Я не вежливый человек с манерами аристократа, но я, чёрт побери, тебя уважаю.

— Тогда перестань пробираться в мою комнату.

— Почему это так важно для тебя? Я обещал, что не буду тебя принуждать к чему-либо.

Я вздыхаю. Не знаю, почему он не понимает этого.

— Потому что это всё равно проникновение.

— Но я не могу уснуть.

— Тогда, чёрт возьми, постучи, Нико, как нормальный человек, и попроси, чтобы тебя впустили.

Наступает долгое молчание, и я чувствую, как он напрягается рядом со мной.

Тогда до меня доходит. Неожиданно и печально, я понимаю конфликт Нико. Просьба войти в мою комнату показывает слабость. В то время, как, будучи уродом и вламываясь в мою комнату, он показывает своё господство в своём испорченном мире.

Насколько холодной должна быть его жизнь?

Он одинок, как и я. Можем ли мы найти утешение друг в друге? Я не глупая и не думаю, что мы станем величайшими романтиками века. Он убийца, глава криминального мира, и я не могу быть с таким мужчиной. Но сейчас? Мы оба заперты в этом доме, и оба одиноки.

И тут меня осеняет. Если я дам ему сейчас разрешение, полное разрешение, то он ничего у меня не отнимет. Я сохраняю контроль над своей девственностью, а он получает то, что ему нужно, не спрашивая.

Так почему бы не впустить его до тех пор, пока он держит своё обещание не принуждать меня? И он прав. Я могу поставить все замки, которые захочу, и он может выломать все.

Всё решено, я говорю:

— Я даю тебе разрешение.

— Какое?

— Приходить в мою комнату. Но… Не сиди в кресле. Это чертовски странно и жутко. Ложись ко мне в постель, до тех пор, пока ты не навязываешь мне ничего. Мне, хм, мне нравится компания.

— Мне нравится как ты пахнешь, — говорит он, зарываясь носом в мои волосы, и вплотную притягивает меня к себе. — Спи, Синдерс. Я не позволю плохим людям быть возле тебя этой ночью.

— Ты уже потерпел неудачу в этом деле, — говорю я, мягко смеясь, — ты – плохой человек.

— Да. Но я хуже всех, поэтому, пока я здесь, ты в безопасности, — его голос мрачнеет. — Но я хочу ещё кое-что.

О, Боже.

— Что?

Он отвечает тихим, опасным шёпотом.

— Я знаю, что Иветта каким-то образом нанесла тебе травмы, и я не спущу ей это. Однажды, рано или поздно, с ней придётся разобраться. Когда это время придёт, а я не буду этого делать до тех пор, пока это не причинит тебе ещё большего вреда, ты позволишь мне это сделать.

Он не спрашивает. Он утверждает. Затем он крепче прижимает меня к себе, как будто я могу попытаться убежать.

Когда его руки заключают меня в клетку своей силы, я, как ни странно, расслабляюсь. Я должна быть на взводе, когда рядом со мной этот большой, мрачный зверь, но я чувствую себя в безопасности. Впервые за месяц я чувствую, что рядом со мной кто-то есть. О, я не наивная. Я знаю, что Нико переменчивый, как шотландская погода. Завтра он может решить снова сделать мою жизнь адом. Он может предать меня, или подставить под удар. Но сейчас он здесь, со мной. Он прав. Он худший из плохих.

Сегодня утром я наткнулась на огромного урода, и то, как он смотрел на меня, пугало меня. Не в том извращённом виде, как это делает Нико, где страх смешивается с желанием и возбуждением. Нет, тот великан заставляет меня чувствовать холодный, сильный ужас.

Дыхание Нико выравнивается и замедляется, и я замечаю, что тоже расслабляюсь.

Он плохой.

Он монстр.

Здесь, в моей кровати.

Может, я больна, потому что части меня это нравится.

Глава 13

Синди

Спустя три дня, когда Нико больше не приходил ко мне по ночам, я начала думать, что он отказался от идеи спать со мной. В конце концов, он не посещал мою комнату. Сегодня утром я проходила мимо него в коридоре, и его короткий взгляд и кивок были такими, словно мы были просто знакомыми и не более того.

Возможно, он просто отвлёкся. Или, получив разрешение, он лишился острых ощущений.

Две ночи я ждала его до утра, и теперь я истощена.

От нечего делать, и не имея возможности прогуляться, я забредаю в большую гостиную. Ту, которую мы держим более официальной, только, чтобы я не беспокоилась. Иветта, Айрис и Дейзи сидят здесь, и пьют чай из тонкостенных фарфоровых чашек. Это кажется торжественным. Затем я вспоминаю. Сегодня день рождения Иветты. Дерьмо, я ничего ей не подарила. Нужно исправить это позже, или это будет ещё одна чёрная метка возле моего имени.

Могу ли я улизнуть незамеченной?

Я разворачиваюсь, но потом то, что говорит Дейзи, привлекает моё внимание.

— Так, подожди. Эта туфля – это секс-игрушка? — она качает головой. — Это бред.

— Да, и это будет стоить миллионы.

— Я не понимаю, — Иветта морщит свой лоб, её ботокс перестаёт действовать. Она стучит по конверту, который лежит на столе перед ней. Ты приобрела для меня билет на аукцион на мой день рождения? На… на… секс-игрушку?

Айрис смеётся.

— Ну же, мама. Ты не ханжа. В любом случае, это не секс-игрушка. Это искусство. Он один из самых известных скульпторов в мире, и эта работа, «Стеклянная туфелька», представляет собой туфельку в натуральную величину, сделанную из стекла, с длинным, толстым каблуком, который имеет защитный квадратный конец, но он снимается. Когда квадратный конец снят, его можно использовать в качестве стеклянного... ну, вы понимаете.

— Я действительно не понимаю, — Дейзи смеётся.

Айрис вспыхивает и бросает на неё такой взгляд, от которого свёртывается молоко.

— Билеты стоят по сотне фунтов каждый. Я купила по одному для всех нас. Это не дёшево, мамочка. Но дело в том, что, если туфелька подойдёт одной из нас, мы получим её. Конечно, никто не собирается использовать её, как… Но она будет стоять на твоей стеклянной полке, и она стоит миллионы. Его последний художественный проект. Он проводит аукцион. Туфелька достанется женщине, которой подойдёт больше всего. Тогда она становится обладателем произведения искусства, стоящего миллионы. Стеклянное искусство. Ты коллекционируешь стеклянные статуэтки. Я подумала, что это тебе понравится.

Её нижняя губа начинает дрожать, и Иветта смягчается. Она кладёт свою руку на запястье любимой дочери и похлопывает.

— О, ну же, не плачь. Это необычно, но да, это отличается в хорошем смысле. Я люблю искусство и люблю стекло, так что спасибо.

— Некоторые из самых известных кинозвёзд, моделей и певиц в мире будут присутствовать там, чтобы проверить, подходит ли им туфелька. Возможно, она подойдёт нескольким людям, но выиграет тот, кому она подойдёт больше всех.

— У большинства моделей гигантские ступни, — размышляет Дейзи. — Если только он не сделал обувь, подходящую женщине с большими ногами, то мы можем сосчитать их, — она хихикает.

— У меня маленькая ступня, — хныкает Иветта.

— Я знаю, мамочка. Я так и думала. У тебя маленькие ноги. Может быть, художник сделал туфельку маленькой.

У Иветты очень маленькие ноги. Размер её обуви всего лишь британский четвёртый¹⁴, но они также широкие и плоские. Большинство её обуви сделана на заказ.

— Я даже купила один для тебя, прячущейся у двери, — говорит Айрис, бросая на меня полный отвращения взгляд.

— Что? Зачем? — Иветта почти кричит.

— Всё больше шансов, что одна из нас выиграет туфлю. Я купила билет, поэтому, даже, если она выиграет, туфля моя, и я отдам её тебе.

— Во-первых, если бы я выиграла какую-нибудь странную, сделанную извращенцем-художником секс-туфлю из стекла, я бы с радостью её отдала. Во-вторых, я не пойду, — я раздражённо выдыхаю.

— О, да, — Иветта посылает мне тяжёлую улыбку, — ты пойдёшь.

— Звучит ужасно, — заявляю я. — Какой-то больной с фут-фетишем собирается собрать полную комнату женщин, которые будут примерять его странную стеклянную туфлю. А что, если она разобьётся?

— Безопасное стекло, — говорит Айрис. — Он не чудак. Он один из самых известных художников в мире. Месье Мулен.

— Тот самый парень, который сделал овцу из высушенных и запеченных овечьих какашек, покрытых ватой в качестве шерсти? — недоверчиво спрашиваю я.

— Да. Он гений.

Выглядело так, будто это сделал пятилетний ребёнок, но его продали за два миллиона долларов на аукционе в Нью-Йорке. У некоторых людей денег больше, чем здравого смысла. Он также создал скульптуру кошки, сделанную из вычесанной шерсти его трёх кошек, которая выглядела, как что-то, что сделала бы сумасшедшая ведьма в фильме ужасов. Её продали за 5 миллионов. Четырёхфутовый пенис, предположительно являющийся увеличенной моделью его собственного придатка, сделанный из нефрита, пронизанного золотой нитью, с колючей проволокой, сочащейся из кончика, был продан за десять миллионов. Так что, если это его последняя работа, и ещё одно противоречивое произведение, это будет дорого стоить.

— Когда это? — спрашиваю я. Я прослежу, чтобы у меня была другая встреча в этот день.

— Новый год, — с ухмылкой говорит Айрис. — Так что даже не думай говорить, что не можешь пойти, потому что у тебя встреча, и вообще, мы все знаем, что тебе нечего делать... всегда.

Я вздыхаю.

— Ладно. Я отдам тебе твой подарок позже, Иветта. Я не знала, что ты пьёшь сейчас праздничный чай, так что у меня нет его сейчас с собой.

— Ладно, — она отмахивается от меня.

Когда я выхожу, то слышу, как она говорит что-то о том, как она может обернуть свои ноги накануне вечером, чтобы убедиться, что они не опухнут. Я удивлена, что она не будет перевязывать их в течении нескольких недель, чтобы уменьшить их, насколько это возможно.

Я мчусь в свою комнату, мне нужна моя сумочка, чтобы пойти в магазин и найти что-то ужасное для Иветты. Открыв дверь, я чуть не кричу, когда вижу там Нико. Он ничего не делает, просто смотрит в окно, его профиль идеальный под моим жадным взглядом.

Он нечасто бывает рядом, и я нахожу себя впитывающей всё, что связано с ним.

Затем я вырываюсь из этого состояния и хватаю сумочку. Достаю своё кашемировое пальто, подарок папы, и накидываю его.

Нико поворачивается ко мне.

— Куда ты идёшь?

— Сегодня день рождения Иветты, и мне нужно купить ей подарок.

— Зачем беспокоиться?

— Это часть притворства, которое я сохраняю, пока не завладею этим домом.

Его смех горький.

— Она никогда не позволит тебе вернуть этот дом. Покупай, или не покупай ей подарки – ничего не изменится.

— Она должна вернуть его, когда мне исполнится двадцать два года. Только если я доживу до своего дня рождения. Я разговаривала с адвокатом. У неё нет выбора. Я могу попытаться расторгнуть её право собственности сейчас, но это будет стоить целое состояние, и дом окажется втянутым в судебные тяжбы на годы. Я планирую вести себя хорошо до моего дня рождения, а потом он станет моим по умолчанию.

Он подходит ко мне, и я впервые замечаю усталость в его взгляде.

— Ты не думаешь, что она может сделать то же самое?

— Что ты имеешь ввиду?

— Твой адвокат не сказал тебе, что она также может бороться за его возвращение?

— Он сказал, что у неё не будет аргументов.

Нико вздыхает и щипает себя за переносицу.

— Синдерс, проснись, чёрт возьми. Она коварный кусок дерьма, и она будет бороться грязнее, чем ты когда-либо видела. Ей не нужны аргументы. Ей только нужно продержаться в этом месте так долго, как она сможет.

Сердце начинает биться слишком быстро, а в животе разливается холодная тоска. Такое ощущение, что я тону.

— Нико, что ты говоришь?

— Я говорю, что она может связать траст судебными тяжбами на годы. Бороться до тех пор, пока от стоимости этого дома ничего не останется. И всё это уйдёт на судебные издержки.

— Но... если будет судебный процесс, то ей придётся за него заплатить.

Он кивает.

— Да, это так. Если, если, если. Ты должна бороться. Ты должна найти деньги. Ресурсы. Ты думаешь, что тебе исполнится двадцать два года и, как в сказке, мир станет правильным? Получишь дом, выгонишь её и начнёшь жить. Всё будет не так, Синдерс. В итоге ты будешь бороться с этой сукой годами.

— Почему? — я спрашиваю, мой голос затихает.

— Потому что она жестокая и извращённая, и она наслаждается этим.

Я знаю, что она ужасная и холодная, но, чтобы наслаждается этим? Кто бы этим наслаждался? Плюс, она может потерять всё. Это очень рискованно.

— Есть огромный риск, что она всё потеряет.

— Да, и она, вероятно, процветает в этом риске. Наслаждается им. Знаешь, что я узнал о людях, которые мертвы внутри?

Я качаю головой.

— Они наслаждаются хаосом. Они наслаждаются разрушениями. Эта женщина и её старшая дочь самовлюблённые, и я говорю это в прямом смысле.

— Кто ты прямо сейчас? — я смеюсь. — Ты получил степень по психологии за те два дня, что скрывался и хмурился? Если честно, я считала тебя самовлюблённым, Нико.

Он смеётся.

— Меня? Нет. Я, наверное, больше склоняюсь к психопатии. Но я не совсем такой, потому что я чувствую и люблю людей. Очень немногих. Но я умею разделять. Я могу отключать свои эмоции большую часть времени. Я изучаю вещи. Людей. Ситуации. Я не паникую. Редко испытываю страх. Я наблюдаю и учусь. Я вырос среди людей, которые убили бы тебя за яблоко, которое ты ешь. Это не преувеличение по отношению к некоторым из наиболее отдалённых членов нашей семьи. Я многое узнал о людях и понял, что нарциссы – самые опасные люди из всех. Они Потеряны. Жестоки. В глубине души они ненавидят себя так сильно, что прикрывают свои промахи с помощью фанеры из дерьма. И ты думаешь, что большие, вот я, нарциссы – самые худшие? — он смеётся. — Нет, не худшие. Хуже всего тихие «бедный я», «весь мир против меня». Те, кто искренне верит, что их всегда обижают, и думают, что они хорошие люди, даже великие, а мир просто не видит, какие они особенные. Такие, как Иветта и Айрис. Ты думаешь, что освободишься от них, Синдерс? Неужели ты думаешь, что они уйдут и оставят тебе этот дом?

О, Боже, что, если он прав?

С таким же успехом я могу просто сдаться. Уйти. Могу начать сначала. Может, с Кэрол? Как тяжело будет жить с ней в Италии. Я могла бы учиться. Получить квалификацию. Найти работу, работать и строить свою жизнь.

— О чём ты думаешь? — спрашивает Нико.

— Что я могу уйти и жить с моей крёстной, и оставить вас всех.

Что-то незнакомое мелькает на его лице, я бы сказала, что для человека, который говорит, что никогда не паникует, это выглядит очень похоже на это, но затем накатывает тёмный гром гнева, который убирает любой страх.

— Не смей, мать твою. Ты останешься и будешь сражаться.

— Не думаю, что у меня ещё остались силы бороться.

Нико хватает меня за плечи и толкает на кровать. Страх захлёстывает меня, наполняя энергией подлинного ужаса.

Его руки скользят вниз по моему телу, пока он жёстко смеётся. Что за чёрт? Он обещал.

Он сжимает мою грудь, и я реагирую инстинктивно. Я вскрикиваю и пинаюсь, он издаёт стон и отшатывается назад. Я пользуюсь случаем и выкатываюсь из-под него. Не задумываясь, я поднимаю прикроватную лампу и бросаю её в него. Он уклоняется, бросается ко мне и пытается схватить меня за запястья, но промахивается. Я поднимаю тяжёлую книгу и замахиваюсь, нанося прямой удар в боковую часть его головы. Он на мгновение пошатнулся, а я кричу от ярости и бросаюсь к нему.

Я толкаю его в грудь с дикостью, будто набрасываюсь на боксёрскую грушу. В какой-то момент я понимаю, что Нико не защищает себя. Когда адреналин начинает иссякать, я обнаруживаю, что сражаюсь с человеком, который не сопротивляется.

Я внезапно останавливаюсь. Это… Что происходит? Нико подходит ко мне и хватает обе мои руки, держа их за спиной так сильно, что я знаю, что не смогу вырваться.

— Я не нарушаю своё обещание, tesoro. Я лишь хочу доказать кое-что.

— Что? — я дышу так тяжело, что болит в груди.

— Ты, блядь, можешь бороться. Почему ты готова рискнуть всем, даже жизнью, чтобы сражаться со мной? Бороться против этого, но не бороться против неё?

Я смотрю на ковёр, чувствуя себя подавленной. Адреналин всё ещё присутствует, не так интенсивно, но он делает меня нервной и полной энергии, без перспективы освобождения.

— Я не собираюсь ничего с тобой делать, моя прекрасная Синдерс, но я должен был показать тебе. Ты можешь бороться. Это в тебе есть. Борись с ней.

— Как? — я почти рыдаю. — С тобой я могу бороться физически. С ней? Мне нужны деньги. Адвокат. Вещи, которых у меня нет.

— Первый шаг – осознать, что ты ведёшь борьбу, и прекратить все эти притворства. Не покупай ей, блядь, подарок. Эта сучка больше ничего от тебя не заслуживает. Ты притворяешься, потому что думаешь, что это означает, что ты получишь свой дом в день, когда тебе исполнится двадцать два, но это не так. Так почему бы не начать бороться сейчас? По-настоящему? Научись действовать низко и грязно, и, возможно, тебе не понадобится адвокат.

— Спорим, тебе бы это понравилось, — я извиваюсь в его руках, пытаясь вырваться из его хватки. — Тебе будет весело наблюдать, да? Сидеть и смотреть, как женщины пытаются выцарапать друг другу глаза.

— Это так, не буду лгать. Может быть, тебе тоже будет весело.

— Сомневаюсь. Я не больна, как все вы. Я не наслаждаюсь борьбой. Мне нравится жить счастливой, мирной жизнью.

— Но такова уж рука, которую тебе протянули. Либо уходи, как ты сказала. Сдайся. Предай своих родителей. Или сражайся.

Я ещё раз пытаюсь освободить руки, но его хватка только сжимается.

— Отвали от меня, — требую я.

— Нет.

— Пошёл ты!

— Ну, это ещё один способ справиться со всем тем адреналином, который у тебя накопился. Ты можешь трахнуть меня. Выплесни это на меня.

Я смеюсь.

— Как самоотверженно с твоей стороны.

— Позволь мне заставить тебя кончить, — слова шепчутся мне на ухо.

Моё дыхание сбивается.

— Что?

— Тебе не нужно ничего делать взамен, Синдерс. Позволь мне заставить тебя кончить. Я хочу видеть, как ты распадаешься на части. Я хочу чувствовать, как ты разбивается.

— Я… хм, Нико, — пытаюсь рассмеяться, но получается очень громко.

Он отпускает мои руки и опускается на колени на ковёр передо мной. Я смотрю вниз, и что-то первобытное проносится сквозь меня, когда этот мощный, большой мужчина опускается на колени передо мной. Для меня.

Его большие руки подхватывают нижнюю часть кашемирового платья, в которое я одета, и медленно, мучительно медленно поднимают его вверх по моим ногам, обнажая мою кожу. Икры, колени, бедра. Наконец он задирает материал так высоко, что мои простые, скучные, белые хлопковые трусики оказываются на виду.

Спереди на ткани есть влажное пятно, и я вздрагиваю, когда он обдувает его горячим дыханием.

— Наша борьба заводит тебя так же, как и меня, — говорит он, прежде чем поцеловать меня в бедро.

— Тебе не нужно бояться, — говорит он, когда мои ноги дрожат от его прикосновений. — Я собираюсь попробовать тебя на вкус. Использую свой рот на тебе. Заставлю тебя кончить. А потом я уйду. Я не жду ничего взамен.

Я хочу сказать ему, что он не может заставить меня кончить. Я не позволю. Это слишком. Слишком личное. Это даст ему власть надо мной. Власть, которую я не смогу разорвать. Но все мои слова теряют смысл, когда он оттягивает ткань моих трусиков в сторону и целует меня там. В моё самое сокровенное место. Его рот мягкий, и он стонет, когда его язык скользит между моих складочек и находит мой клитор.

Для женщины, у которой никогда не было секса, мне нравится держать себя в чистоте и стричь там, и я благодарна, что побрилась несколько дней назад.

Я никогда не делала этого раньше. У меня были парни, включая того, кому я отсосала. Он гладил меня в ответ, пока я не кончила, но никогда мужчина не прикасался ко мне там ртом. Сначала я стеснялась, но по мере того, как язык Нико ласкает меня, мои ноги начинают дрожать, и не от страха или смущения.

Его язык как тёмная магия, мучает и дразнит меня так же, как и он сам. Он подводит меня к краю, раз, два, и пока я напрягаюсь и готовлюсь к падению, оно не наступает. Он делает паузу, двигает языком, а затем возвращает его обратно в другом ритме.

Я испускаю вздох разочарования, и он усмехается, прижимаясь ко мне. Затем большие руки обхватывают мои бёдра, удерживая меня на месте. Прикрепляя меня к земле. Когда он проводит по мне языком, то задерживает его там и всасывает мою киску в рот, как спелый персик.

Я так возбуждена и на взводе, что только этого и не хватало. Я вскрикиваю, взрываясь. Я кончаю, когда он проталкивает в меня свой язык, давая мне повод для спазмов, когда мои мышцы то сжимаются, то расслабляются. Это головокружительно, и я не думаю о своей реакции, прижимаясь к его лицу, почти катаясь на его языке, пока наслаждение разрывает меня на части.

Когда оно стихает, я шатаюсь, но он всё ещё держит меня. Заземляет меня.

Ужас охватывает меня.

Что я наделала?

Он встаёт и достает из кармана брюк шёлковый платок. Он вытирает рот, а затем медленно, целенаправленно, снова поднимает мою юбку и вытирает мою киску.

Он мрачно смотрит на неё, пока вытирает меня.

— У тебя самая идеальная киска, которую я когда-либо видел.

Я не знаю, что на это ответить.

— Я так хочу её трахнуть.

— Ты не можешь, — говорю я. Чёрт, мой голос дрожит так же, как и ноги.

Он снова прижимает свою руку. заставляя меня хныкать. Когда он прижимается ко мне, по телу пробегают толчки. Его рука обхватывает весь мой бугор, удерживая меня и заставляя боль нарастать снова.

— Теперь эта киска принадлежит мне, — говорит он.

Что?

— Больше никто не сможет прикасаться к ней. Никто.

— Нико…

— Нет. Теперь, когда я попробовал, увидел её – она моя, — он подтягивает мои трусики и шлёпает мою киску сквозь них, затем позволяет моей юбке упасть.

Я отступаю назад, спотыкаясь. Он идёт следом, его рука берёт меня за подбородок. Его прекрасные, красивые, смертельно опасные, детские голубые глаза смотрят на меня, притягивая своей интенсивностью.

— Ты моя.

Затем он целует меня. Это жёстко. Не нежно, как в первый раз. Не осторожно, как было, когда он стоял на коленях.

Этот поцелуй стихийный.

Это как потеряться в буре. Поцелуй перехватывает дыхание. Он поглощает моё сопротивление.

Его язык проникает в мой рот, и он снова стонет, звук доносится прямо до моего клитора. Он засасывает мою нижнюю губу между зубами и добавляет к этому резкую остроту восхитительной боли.

Я нахожу свои пальцы в его волосах, будто они не часть меня.

Моя грудь прижимается к его каменной груди. Мои ноги придвигаются ближе, и сердцевина пульсирует с новой силой.

Мой разум говорит: «стой, замедлись, не делай этого».

Моё тело кричит: «да, больше, никогда не останавливайся».

Он останавливается.

Нико разрывает поцелуй.

Его губы красные, а мои, наверное, ещё больше. Он тяжело дышит и встряхивает головой.

— Блядь, ты моя. Понятно?

— Ты сказал, что не будешь принуждать меня.

Он разражается смехом.

— О, детка. Я не собираюсь заставлять тебя. Твоё тело уже здесь. Твоё сердце тоже. Только это мешает нам, — он стучит по своему виску. — Я могу подождать. Я не буду принуждать тебя. Но если кто-либо ещё дотронется до тебя, – он умрёт.

— Я не хочу, чтобы кто-то другой прикасался ко мне, — честно говорю я.

— Хорошая девочка.

— Я не хочу, чтобы ты снова трогал меня, — я лгу.

Ублюдок имеет наглость ухмыляться.

— Посмотрим. У тебя жадная киска, Синдерс. Сомневаюсь, что ты сможешь долго сдерживаться.

И вот он делает это. Всё портит. Я даю ему пощёчину. Затем в шоке смотрю на него. Он потирает щеку, в уголках его губ появляется забавная ухмылка.

— Чертовски красиво. Мне нравится этот бой. Кстати, это не было оскорблением. Это был комплимент. Ты чувственная женщина, и ты держала всё это под замком. Теперь я здесь, и я разрушу эти чёртовы стены, которые ты построила, даже если мне придётся делать это кирпич за кирпичом. Я хочу тебя, Синдерс. А я всегда получаю то, что хочу.

С этими последними словами он целует меня один раз, крепко, но с закрытыми губами, а затем уходит.

Я падаю на кровать позади меня. Я напугана. Действительно напугана.

Он хочет меня. Он получает то, что хочет.

Если он сделает это, то уничтожит меня, как стеклянные статуэтки Иветты. Я сломаюсь.

Что тогда?

Глава 14

Нико

Я захлопываю дверь своей комнаты с такой силой, что содрогаются стены.

Я не могу жениться на Иветте.

Женитьба на этой женщине означает, что я не смогу владеть Синдерс. Я хожу взад и вперёд. Желание, ярость и необходимость действовать – всё это горит во мне.

Я не сторонник условностей, но даже я понимаю, что не могу жениться на Иветте, а потом взять Синдерс в жёны, не вызвав при этом такого скандала, который положит конец либо моей роли в компании, либо её законности.

Если жизнь чему-то нас учит, так это тому, что гордость приводит к падению. Это опасный враг. Я могу думать, что смогу побороть это, но на самом деле это не так. Как те свергнутые короли криптовалют или технологические миллиардеры, которые потеряли всё из-за того, что поверили в шумиху своей платформы. Если я закручусь, то могу потерять всё. В том числе и её.

Синдерс.

Когда она превратилась из лёгкого отвлекающего фактора в навязчивую идею?

Я до сих пор чувствую её вкус на своих губах. Как идеальный, самый спелый фрукт, она была мягкой. Влажной. Для меня.

Как мне заполучить её? Как мне забрать её себе вместо Иветты?

Есть способ. Всегда есть. Я просто должен найти его. На самом деле... у неё гораздо лучшая родословная, чем у Иветты. Но я не могу позволить своей семье узнать, что она мне нужна. Я не доверяю этим ублюдкам, они – гнездо гадюк.

Они должны поверить, что я решил жениться на Синдерс по стратегическим соображениям. Их будет достаточно легко обмануть, если я буду наглеть.

Иветта никогда не согласится на это. Она сделает всё, чтобы помешать.

Синдерс тоже не захочет выйти за меня замуж, так что…

Если только…

Я перестаю ходить. Поворачиваюсь и глядя на четыре стены, окружающие меня, я улыбаюсь. Есть кое-что, чего хочет моя маленькая Синдерс. Ради этого дома она готова почти на всё. Я не понимаю этого. Это место – всего лишь кирпичи и раствор, но для неё это значит гораздо больше. Если я пообещаю ей дом, возможно она выйдет за меня.

Моя улыбка растягивается. Шантажировать Синдерс, наебать Иветту, и получить то, что я хочу.

Синдерс в моей кровати.

Подо мной.

Мой член в этой сладкой, охуенной киске.

Мы будем трахать друг друга, пока не избавимся от этого. В какой-то момент, примерно через год, мы расстанемся, и я сохраню мою компанию. У меня будет Синдерс, и я избавлюсь от этой грёбаной одержимости. И вишенка на торте – Иветта получит то, что заслуживает.

Вот только…

Я должен дать ей что-то. Она не уйдёт ни с чем. Я могу убить её, обставить всё, как несчастный случай, но есть ещё её дочери, и это будет только ещё более скандально. Она не уличный мошенник. Я не могу избавиться от неё без ментов за спиной. Мне плевать на её убийство. Меня не будет грызть совесть. На самом деле, мне бы понравилось, но это не послужит моим целям. Только горячие дураки позволяют своим насильственным желаниям разрушать то, что они пытаются построить. Убийство не вписывается в мои планы.

Я вновь начинаю расхаживать. Иветта ненавидит меня. Она не хочет меня. Она не поддаётся моим чарам. Я думаю, что она невосприимчива ко всем мужчинам, потому что ей безразлично всё, кроме собственного отражения и того, как она предстаёт перед миром. Я не верю, что эта женщина легко отдаст Синдерс её дом, но в какой-то момент ей, вероятно, придётся. Она сделает это мучительным для Синдерс и, вероятно, уничтожит большую часть стоимости дома, связав его судебными издержками, но в конце концов ей придётся уступить.

Это личное у Иветты с Синдерс. Я вижу это, даже если моя наивная малышка, отмеченная пеплом, не видит. Почему? Это мне и нужно выяснить. Почему Иветта так сильно ненавидит Синди?

Мне нужно найти что-то, чего Иветта хочет больше, чем мести. Она собиралась щедро платить за наш брак по расчёту в течение года, чтобы ей было комфортно, но без этого дома она не станет богатой. Отступит ли она, если я сделаю её по-настоящему богатой?

Что для этого нужно? Больше той суммы, которая была оговорена за свадьбу со мной.

Два миллиона?

У неё дорогие вкусы. Эта женщина может запросто спустить пару заводов. Десять? Десять и дом? Большой, грандиозный дом. Может быть, больше, чем этот?

Иветта хочет, чтобы это место досталось Синди, но в то же время, как мне кажется, не желает от него отказываться, потому что ей нравится быть хозяйкой поместья. А что может быть лучше поместья?

Я смотрю на обветренные холмы, а потом улыбаюсь.

Замок.

Замок лучше, чем поместье, и в пятидесяти милях отсюда продаётся один.

Мой разум трепещет, когда я думаю об этом.

Мой план действий такой: сказать Синдерс, что верну ей её дом, если она выйдет за меня замуж. Предложить Иветте собственный замок и миллионы, чтобы она ушла и оставила Синдерс в покое, альтернативой будет мучительная смерть.

Тогда публичная свадьба, которую планирует Иветта, превратится в гораздо более приватную свадьбу Синдерс со мной. Мы с Синдерс будем вместе год, или два. Мы будем трахаться, как кролики. Я буду брать её в своей постели, когда захочу. Моя одержимость ослабеет. Мы расстанемся полюбовно, я буду полностью контролировать мою компанию, у неё будет её дом.

Вынув стеклянную пробку из графина, стоящего на серванте, я наливаю большую порцию виски в хрустальный стакан.

Я потягиваюсь и улыбаюсь.

Вынимаю шелковый платок из кармана брюк и вдыхаю.

Синдерс, если ты правда хочешь этот дом, ты станешь моей во всех смыслах.

Глава 15

Синди

Я с разочарованием смотрю на человека в очках передо мной. Это уже третий адвокат, к которому я обращаюсь, и он говорит мне то же самое, что и два предыдущих. Я могу бороться с Иветтой, но она сможет завязать дело, если захочет. Никто не сможет помешать кому-то оспорить завещание или попытаться расторгнуть траст. Она не добьётся успеха, – в этом он уверен, но, оспаривая моё наследство дома, она может набрать судебных издержек. Несмотря на то, что в справедливом мире именно на неё возлагались бы эти расходы, закон – капризный зверь, и может случиться так, что в итоге поместье понесёт все расходы. В этом случае я могу либо потерять дом, либо мне придётся заложить его, чтобы оплатить расходы.

В любом случае, эта стерва сможет превратить мою жизнь в ад, если захочет.

— Спасибо, что уделили мне время, — говорю я ему.

Он улыбается и встаёт, как и я, пожимает мою руку и провожает меня к двери. Я смотрю на свои часы. У меня есть час или около того, чтобы скоротать время до прибытия поезда, и выпить, похоже, будет не лишним.

Я вхожу в тёмный интерьер бара и замечаю две вещи. Во-первых, он почти пустой. Во-вторых, единственный человек в этом месте – потрясающе красивая женщина, и она одета, чтобы убивать. На ней красное платье, облегающее её невероятные изгибы, а её волосы выглядят так, будто она только что вышла из салона.

Она говорит громко, с акцентом.

— Не знаю, Мария. Кто знает Нико? Я увижу его и потребую то, что принадлежит мне по праву. Получу я это или нет – другой вопрос. Поезд отправляется только через час или около того. Чао, дорогая.

Она приехала навестить Нико? Она его девушка? Она так красива, что от одной мысли об этом мне становится дурно. С замиранием сердца я понимаю, что первобытное чувство собственности, которое я вдруг ощутила, порождено сильным влечением, возможно, даже чувствами. Это не то, что мне нужно. Этот мужчина мне не принадлежит, и я его не хочу. Но, похоже, я не хочу, чтобы он принадлежал кому-то ещё. И уж точно не этому потрясающему созданию.

Я заказываю лёгкий салат и бокал белого вина, и пока я ем и пью, я тайком смотрю на женщину. Она ест пасту в сливочном соусе, жадно поглощая каждый кусочек. Затем она достаёт сигарету и прикуривает её, пуская дым к потолку.

— Здесь нельзя курить, — призывает бармен.

— Кто сказал? — спокойно спрашивает она.

— Начальство. Вам нужно выйти.

— Я не скажу начальству, если ты не скажешь, — она открывает сумочку, роется в ней одной рукой и достаёт две двадцатифунтовые купюры. — О, смотри, что я нашла. Я просто оставлю их здесь на столе. Но, если мне придётся выйти на холод, мне нужно будет взять их с собой. Для обогрева, — её глаза пляшут, будто это всё очень весело.

— Я потеряю свою работу.

— Нет, если ты меня не видел. Я буду более незаметной.

Она отходит от барной стойки и опускает сигарету, при этом её взгляд встречается с моим.

Голубые глаза. Как океан, но с этим оттенком зелени, что делает их очень красивыми. О, она похожа на него. Должно быть, это его старшая сестра. Которую он ненавидит.

Она наклоняет голову и выпускает дым в мою сторону.

— Мы знакомы? — спрашивает она с холодной улыбкой.

— Нет.

— Тогда перестань смотреть на меня как на близкую знакомую. Если только… ты не хочешь трахнуть меня. Ты очень милая, но я не трахаю женщин, прости.

Я открываю мой рот, закрываю, затем открываю снова. Я решаю ничего не говорить. Высокомерность – явно наследственная черта.

Она игнорирует моё присутствие и идёт дальше, а я оплачиваю счёт и решаю прийти к поезду раньше неё. Станция старая, и в ней есть один из тех бездушных крытых залов ожидания, предназначенных только для женщин. Сомневаюсь, что она сюда зайдёт, так как здесь затхло и откровенно пахнет мочой, что заставляет меня думать, что несколько мужчин пользовались этим местом в своё время. Женщины просто не писают в углах залов ожидания.

Таким образом, я могу наблюдать за тем, где она зайдёт в поезд, и быть уверенной, что нахожусь далеко.

Как только поезд подъезжает, я высовываю голову из двери и наблюдаю, как она заходит в третий вагон. Я выскальзываю и сажусь в первый.

Поездка проходит достаточно быстро, и когда мы приезжаем, я ещё не забыла о сестре Нико. Я выхожу на платформу и натыкаюсь на кого-то. Я отступаю назад, бормоча извинения.

— О, это ты, — говорит темноволосая красавица с идеально приподнятой бровью. — Ты следишь за мной?

Я дважды моргаю, глядя на неё. Вау, она реально думает, что она — всё и вся.

— Не будь смешной. Это моя остановка.

Мы выходим из станции, и я направляюсь к единственному в округе такси, которое, к счастью, уже ждёт у стоянки. Как только я открываю дверь, меня грубо отталкивают в сторону.

— Эй, — я пытаюсь возразить, пока она грациозно проскальзывает на своё место, — я была здесь первой.

— Ну, сейчас я здесь, — она наклоняется вперёд и говорит адрес моего дома. Водитель, Билли, смотрит на меня.

— Мисс, вы едете домой?

— Да, Билли.

— Вы не против поделиться?

— Если мисс Андретти согласится.

Теперь женщина моргает и выглядит удивлённо. Я сладко улыбаюсь пока сажусь на место рядом с ней и пристёгиваюсь ремнём.

— Или вы всё ещё используете свою замужнюю фамилию?

— Откуда ты, чёрт возьми, знаешь, кто я?

— Твой надоедливый брат живёт в моём доме.

— Ты Иветта?

Я взрываюсь хохотом.

— Нет. Нет, я не Иветта. Это не её дом. Она просто сидит там, пока я не смогу законно её выгнать. Это мой дом.

— Кто ты?

— Можешь называть меня Синди.

— Синди?

— Да.

— Как кукла?

Я переспрашиваю:

— Ты знаешь о куклах Синди?

Куклы Синди – британские и не так известны, как куклы Барби. Мне кажется странным, что итальянка знакома с этой линией игрушек.

— Да. Я училась здесь.

— О… ладно. Да, тогда как кукла, но с буквой «С».¹⁵

— И ты владеешь поместьем?

— Да. Ну, не по закону, пока. Вроде как. Это сложно.

— А что не сложно, — она пожимает плечами, и я решаю, что она больше похожа на француженку, чем на итальянку. В ней есть та атмосфера «мне действительно всё равно», которую французы, которых я встречала, кажется, довели до совершенства.

— Как тебя зовут? — я спрашиваю её.

— Рената Андретти. — она улыбается мне, и это почти застенчиво. — Я вернула свою девичью фамилию, как только смогла.

— Я сожалею о твоём разводе, — говорю я.

Улыбка стекает с её лица.

— Почему? Не нужно. Я не сожалею. Лучшее, что я когда-либо делала. Он был bastardo¹⁶.

Она поворачивается и смотрит в окно, прерывая дальнейший разговор. Я сижу и думаю, как Нико воспримет это. Уверена, он говорил, что она ему не очень нравится.

Мы подъезжаем к дому, и машина аккуратно паркуется у входной двери. Я подумываю о том, чтобы найти Нико и сказать ему, что его сестра приехала, но мне не нужно этого делать. Дверь дома открывается, когда мы выходим, и Нико с несносным Джеймсом смотрят на нас обеих.

При виде Ренаты Нико почти комично смотрит дважды. Если я ожидала от него семейной вежливости, то я ошиблась. Нико не обнимает её, не предлагает помочь с сумками, вместо этого он выпаливает что-то на быстром итальянском, на что она отвечает тем же. Затем она грубо проталкивается мимо него и, сделав жест рукой, врывается в дом.

Взгляд Нико возвращается ко мне, и в этот раз я смотрю не в Средиземные моря, а в штормовые океаны. Они тёмные и злые.

— Ты привела её с собой? Охуенно. Спасибо, Синдерс.

— Я не приводила её, — я возражаю.

— Она была с тобой в машине. Как, блядь, ты с ней встретилась?

— На станции. Мы ждали то же такси, — это проще, чем пересказывать целую историю.

— Надо было взять такси и оставить её, блядь, там.

— Нико. Она может не нравиться тебе, но она твоя сестра и одинокая женщина. Это просто такси. Мы находимся в некотором отдалении. Ты же не хочешь, чтобы она была в опасности, не так ли? — идея почти смехотворна, потому что серьёзных насильственных преступлений здесь не было уже больше десяти лет. Но я говорю об этом, пытаясь занять высокое положение и заставить его раскаяться.

Вместо этого он смеётся.

— Удачи всем, кто попытается. Вероятно, у сучки там есть зубы.

— Нико, — он снова шокирует меня, — ты не можешь быть серьёзным. Она твоя сестра.

— Она ядовитая, коварная сука. Я не доверяю ей ни на минуту, и я не знаю почему она здесь.

Говорить ему, что она хочет получить свою долю, действительно неразумно. Пусть они сами разбираются. Многие братья и сёстры ненавидят друг друга, и я этого не понимаю. Как единственный ребенок, который в одиночку пережил смерть родителей, я бы всё отдала за брата или сестру, но те, кому повезло, часто проводят свою жизнь в мелких ссорах, которые они снова и снова переживают с самого детства.

— Иногда, Нико, ты мудак.

— Это была твоя сестра? — Джеймс всё ещё смотрит на дверь.

— Да. И прекрати это, — челюсть Нико сжимается, и он хмуро смотрит на Джеймса.

— Что?

— Смотреть в ту сторону. Прикоснёшься к ней и ты. Умрёшь. — рычит Нико сквозь стиснутые зубы.

Джеймс лишь пожимает плечами.

Я хмурюсь в замешательстве.

— Ты сказал, что ненавидишь её, и что у неё там есть зубы. Так почему тебя это волнует?

— Она часть нашей семьи. Я должен защищать её честь.

— Ты серьёзно сейчас? Она разведённая, Ника. Этот корабль давно уплыл. С меня хватит. Надеюсь, куда бы ты сейчас не направился, это вернёт тебя из Средневековья в современность.

Я следую за Ренатой в дом, и через мгновение за домом раздается глубокий гул мотора, когда Нико и Джеймс уезжают.

Рената закатывает глаза.

— По крайней мере, это не красный итальянский спорткар. Это энергия маленького члена¹⁷. Я говорила нашему отцу тысячу раз, когда он выезжал на своей. С таким же успехом можно приклеить наклейку на бампер «мне нужна виагра».

Мои глаза расширяются. Разве их отец, не бывший лидер преступной организации, которой сейчас руководит Нико? Безжалостный человек, судя по тому, что я читала.

— Полагаю, твой отец хорошо воспринял критику, — говорю я весело.

— Он грозится зарезать меня всякий раз, когда я говорю что-нибудь подобное, но он этого не сделает. Итак, небольшая лекция по нашей семье. Наша мать холодная стерва, но она любит своего драгоценного сына. Она также неравнодушна к младшей сестре, Луне. Наш отец – сумасшедший, но у него есть сердце. Я папина любимица, которую ненавидит Нико. Все тёти сучки, но у них много власти. Они представляют собой смесь разных сестёр матери и отца, и все они – незамужние тётки, что в итальянском обществе должно было бы сделать их объектами жалости, но они создали свою собственную маленькую мафиозную группировку. Они повсюду следуют за матерью, огрызаясь, как те маленькие собачки, которых люди носят в сумках. Что касается меня, то я ненавижу Нико в ответ на его ненависть ко мне. Никто никому не доверяет, и никто из нас по-настоящему не любит друг друга. Кроме Луны. Мы все любим Луну.

— Ещё раз, кто такая Луна?

— Наша маленькая сестра. Только не биологическая. Она дочь младшей сестры моей матери. Белла умерла, когда Луне было шесть месяцев, и Луна стала жить с нами. Мои родители удочерили её. Может быть, потому что она не родная дочь матери и на неё не возлагается такой груз ожиданий, это позволяет нашей матери любить её? Она получает лучшее из обоих миров – любовь, но без ожиданий, которые есть у нас, – Нико и меня: жениться, обеспечить наследников и выполнить свою часть работы. По какой-то причине Луна освобождена от этого.

Кажется, будто она разговаривает сама с собой.

— Какой бы ни была причина, её все обожают. Так что, Луну балуют все и каждый. Совершенно верно. Мать умерла, отец в тюрьме за убийство. Девочке нужно сильное заземление. Я читала, что расстройства личности могут развиваться, пока ребёнок очень маленький. Думаю, это случилось с мамой. Её мать, моя бабушка, воплощение зла, и она превратила мою маму в нарцисса.

Она – открытая книга, её губы болтают без умолку, как будто синдикат Андретти не хранит семейных секретов, и я пользуюсь возможностью покопаться.

— Итак, какой диагноз Нико, как ты думаешь?

Рената поворачивается ко мне, глаза цвета океана вспыхивают.

— Нико — психопат, и тебе нужно быть осторожной с ним. Я видела, как он смотрел на тебя.

Когда? Он смотрел на меня только с плохо скрываемой яростью.

— Будто он хочет меня убить? — уточняю я.

— Нет. Как будто он хочет съесть тебя. Живьём. Я также видела, как ты на него смотрела. Беззащитно. Открыто.

Она поняла всё это из нашего минутного общения?

— Ты как маленький поросёнок, который прячется в домике из соломы¹⁸, а большому плохому волку остаётся только хорошенько дунуть, и всё, никакой защиты не останется.

— Ты слишком многое вкладываешь в кратковременный враждебный обмен мнениями.

— Правда? Посмотрим. Хорошо, проводи меня в комнату, пожалуйста.

В коридоре раздаётся стук каблуков, и Иветта замирает, словно увидела привидение. Затем она изображает на лице улыбку.

— Рената. Как… мило.

Они знают друг друга?

— Иветта. Я много слышала, но мы никогда не встречались.

— Я тоже многое о тебе слышала.

— Не сомневаюсь. Я приехала погостить. На Рождество.

Она останется на весь праздничный сезон? Боже правый.

— Погостить?

— Да. Это проблема?

— Между мной и твоим братом не всё так просто, Рената. Пока ты не добавляешь ещё больше токсичности, добро пожаловать.

Чёрт возьми, Иветта не смягчает своих слов.

— О, я могу добавить токсичности, дорогая, но она не будет направлена на тебя, если ты не будешь мне мешать. Она предназначена исключительно для Нико, а я уже давно ношу в себе этот яд.

— Яд направлен на Нико? — уточняет Иветта.

— Да, ненавижу этого ублюдка, — Рената сбрасывает с лица тёмный локон своих волос.

Иветта мгновение изучает её, затем улыбается и переплетает свою руку с рукой Ренаты.

— В таком случае, дорогая, добро пожаловать. Позволь проводить тебя в гостевые апартаменты.

Они вместе поднимаются по лестнице, и я смотрю им вслед. Иветта глупая, что ввязалась в размолвку между братом и сестрой. Говорят, самые страшные войны – гражданские. Никто не может ненавидеть с такой яростью, как семья, но это непредсказуемая ненависть, и никогда не знаешь, когда ты можешь оказаться против внезапно объединившейся семьи. Кровь не вода, и всё такое.¹⁹

Решив воспользоваться тренажёрным залом, который обустроил Нико, пока там нет никого из его головорезов, я иду в свою комнату, переодеваюсь в штаны для йоги и спортивный топик, надеваю поверх него лёгкую толстовку и натягиваю пару кроссовок.

Я просовываю голову в дверь импровизированного спортзала и обнаруживаю, что он пустой. Направляюсь к боксёрской груше и надеваю перчатки.

Через стену до меня доносится тихий стон, и я приостанавливаюсь. Что за чёрт? Я снова слышу звук и понимаю, что это скорее приглушённое хныканье. Я осматриваю окрестности в поисках слабого звука. В тишине раздаётся грохот, который привлекает моё внимание к небольшой кладовой в задней части зала, и сердце бешено колотится, когда я осторожно двигаюсь к ней.

Раздаётся ещё грохот и приглушённый вскрик, затем глубокий смех. Что за чертовщина?

Я останавливаюсь перед тем как открыть дверь, в горле пересохло и ладони мокрые. Мне нужно оружие. Оглядываясь вокруг, я вижу тяжёлую штангу. Подхожу к ней и осторожно снимаю утяжелители. Штанга тяжёлая в моей руке, металлические края острые и угрожающие.

Дверь скрипит, когда я её открываю, и свет наполняет маленькую комнату. Моим глазам требуется мгновение, чтобы адаптироваться, и это мгновение оказывается слишком долгим.

Что-то сильно ударяет меня в плечо, и я падаю на холодный каменный пол, дыхание сбивается, когда я роняю своё импровизированное оружие. Мои руки не работают, как и лёгкие. На какой-то ужасающий миг я оказываюсь совершенно беззащитной.

Павел нависает надо мной, и злобная ухмылка растягивается на его лице. Его черты исказились, превратившись в нечто дьявольское и порочное. Он фыркает и шмыгает носом, его глаза с красными ободками смотрят на меня с маниакальной злобой.

— Ебаная сука. Что ты собиралась делать с этим? — он отпихивает металлический прут вне моей досягаемости. — Вышибить мне мозги?

Его акцент так отличается от акцента Нико. Он тяжёлый, почти гортанный. Его глаза сужаются, а руки сжимаются в кулаки.

— Этот дом полон баб. Вам всем нужно знать своё место, — его брюки наполовину расстёгнуты, низко свисают на бедрах, и его дряблый пенис болтается, когда он шаркает ко мне.

— Аааагххххх, — от этого крика у меня закладывает уши.

На спину Павла прыгает какая-то фигура, и, когда они, спотыкаясь, выходят на свет, я понимаю, что это Дейзи. Она впивается когтями в его лицо, и её пальцы глубоко вонзаются в его глаза. Он кричит от ярости и крутится на месте, пытаясь сбросить её, но она держится, как будто скачет на быке.

Я использую свой шанс и поднимаюсь на колени, моё тело наконец-то двигается и подчиняется моим командам. Схватив штангу, я замахиваюсь на Павла и бью его по ноге, но, похоже, это не слишком его отвлекает. Я снова целюсь в него, но он отбрасывает Дейзи на пол и бросается на меня. Я смотрю на Дейзи и вижу её разорванный топ и растрёпанные волосы. Этот безумец напал на неё. Отвлечение стало огромной ошибкой, потому что Павел нападает на меня прежде, чем я успеваю пошевелиться.

Поток воздуха покидает меня, когда он прижимает меня к полу своим грубым весом.

— Хочешь поиграть вместо неё? — бросает он вызов, кислое дыхание проносится надо мной.

Я инстинктивно поворачиваю голову – от этого зловонного запаха меня тошнит.

— Это можно устроить, сука.

— Нико убьёт тебя, — выдыхаю я. — Отвали от меня, — я извиваюсь под ним.

— Нет, если я убью тебя первым. В качестве самозащиты, конечно, — он сжимает мозолистой рукой моё горло, медленно надавливая, чтобы затянуть мучительную пытку.

Нико. Он бы убил Павла, если бы был здесь, верно? Затем я вспоминаю, как дерзко Нико обошёлся со мной в ситуации с Павлом в гостиной, и я понимаю, что придумываю некую сказку, где принц спасает попавшую в беду девушку, но в моей истории нет счастливого конца. Нет принца, который спас бы меня от гибели. Нико – воплощение Дьявола, и я для него всего лишь игрушка.

Моё зрение затуманивается, и на глаза наворачиваются слёзы, когда мое дыхание ослабевает под хваткого Павла, а головокружение поглощает меня. Тьма окутывает меня, но пронзительные глаза Нико и шрам, выделяющийся на его красивом лице, напоминают мне, что эти мужчины не такие уж и нежные.

Тяжёлый удар сотрясает меня, а вопль ужаса Дейзи пронзает воздух. Глаза Павла расширяются от шока, и он рушится на меня. У меня судорожно сбивается дыхание, а рёбра скрипят. Боже, он весит целую тонну. Я с трудом втягиваю воздух. Он что, вырубился? Я пытаюсь сдержать панику, поднимающуюся во мне из-за нехватки кислорода, и время, кажется, тянется медленно, пока я борюсь с этим огромным монстром. Павел прерывисто дышит и поднимается на ноги. Он злобно рычит, шатаясь. Дейзи забилась в угол, как испуганный котенок, скребя по полу конечностями, взывая о помощи. Павел бросается к ней, раскинув руки, размахивая своими лапами, чтобы схватить маленькую Дейзи.

О, Боже, он убьёт её.

Затем я вижу это. Складной нож торчит из заднего кармана его штанов. Мои руки дрожат, я опускаюсь на колени. Комната наклоняется, и мои рёбра болят, когда я вдыхаю.

«Сосредоточься. Помоги Дейзи!» – вопит мой разум.

Я вскакиваю на ноги, и сладкий адреналин, бурлящий во мне, даёт мне силы двигаться.

Павел настолько сосредоточен на том, чтобы схватить Дейзи за горло, что даже не замечает, как я вытаскиваю нож из его кармана. Мои руки дрожат, когда я быстро раскрываю оружие, но оно кажется чуждым в моей хватке.

Хриплые звуки, издаваемые Дейзи, приводят меня в чувство, заставляя сосредоточиться на борьбе или бегстве. Мои глаза встречаются с глазами Дейзи, и в них отражается дикий страх, а её лицо краснеет, и она пытается оторвать эти толстые пальцы от своей шеи.

Инстинкт подталкивает меня, и я делаю выпад вперёд, с силой вонзая нож в мягкую плоть спины Павла.

Стиснув зубы в решимости, я рычу и сильнее выкручиваю лезвие.

Я атакую.

Глава 16

Синди

Дейзи рушится на пол в тот момент, когда рука Павла медленно опускается. Слёзы текут по её лицу, она открывает рот, хватая воздух, как рыба, задыхающаяся на крючке, и массирует горло.

Павел шатается вперёд, слепо хватаясь руками за спину, пытаясь достать нож, всаженный в него.

Я поднимаю штангу и замахиваюсь, громкий треск его черепа, встретившегося с твёрдым металлом – как изысканная гармония, успокаивающая боль в моей душе. Он валится на пол, лицом вниз. Он непроизвольно дёргается, а его глаза пустым взглядом уставились на холодный пол под ним.

Я подбегаю к Дейзи и приседаю возле неё.

— Ты в порядке? — спрашиваю её.

Она кивает, но всё ещё откашливается и задыхается.

Павел стонет и пытается подняться. Боже, мне придётся забить его до смерти. Он неустанен в своих пытках.

Дверь с грохотом открывается, ударяясь о стену за ней.

Чёрт, если это один из людей Нико, мы мертвы.

Пронзительные голубые глаза Нико освещают темноту, и у меня замирает сердце. Он небрежно заходит в комнату, делает три длинных шага, и Джеймс врезается в его спину.

— Какого хрена? — говорит Джеймс.

Нико молчит, он просто смотрит на меня, Дейзи, а затем на Павла.

— Он пытался её изнасиловать, — вырывается у меня с дрожащим дыханием, и я нахожу в себе силы обхватить её рукой в защитном жесте. Нико может убить меня за это – нападение на одного из его людей, чтобы защитить Дейзи. — Она дочь Иветты, — поспешно добавляю я, не получив ответа. — Подумай о скандале. Иветта отменит сделку. Для тебя всё будет кончено.

— Заткнись, — рычит он.

Нико медленно подходит к Павлу и переворачивает его. Павел кричит от боли, когда нож глубже вонзается в его спину.

Я оставляю Дейзи на минуту и подбегаю к Павлу и Нико. Кровь скапливается на полу под Павлом, и тошнота в моем желудке грозит выплеснуться из меня так же, как кровь из него.

Я это сделала. Я могла убить человека. Думаю, он выживет. Трясущимися руками я беру свой телефон и начинаю набирать «999».

Нико резко выбивает его из моей руки, и он скользит по полу.

— Какого чёрта? Нам нужна скорая для него.

Нико смотрит на меня и его взгляд смягчается. Затем он кивает Джеймсу. Нико поднимает меня на ноги и уводит от Павла. Когда мы оказываемся у дальней стены, он поворачивает меня к себе и прижимает моё лицо к своему плечу, удерживая там, когда я пытаюсь оглянуться и посмотреть, что происходит.

Щёлк. Щёлк. Бум.

Шум приглушённый, это странно. Он не громкий, но мощный. Как будто звуковая энергия прорвалась сквозь пространство, в котором мы все находимся, высасывая воздух из наших ушей. Я отталкиваюсь от Нико и поворачиваю голову. Джеймс аккуратно убирает пистолет под куртку, а Павел не двигается и не издаёт ни звука.

Дейзи захлёбывается рыданиями, закрывая лицо руками, чтобы скрыть ужас, который предстал перед нами. Я смотрю на Джеймса, потом на Нико, когда комната раскачивается и наклоняется.

— Что ты наделал? — шепчу я. — Он должен был поехать в больницу.

— И что дальше? — спрашивает Нико. — Они бы взяли у него показания. Даже если бы он солгал, чтобы защитить тебя, что очень сомнительно, были бы доказательства. Полиция была бы здесь, влезла бы в мои дела. В больнице всё бы записали. В лучшем случае это был бы скандал. Однако Павел становился обузой. Я не мог гарантировать, что он защитил бы тебя, даже по моему приказу, и тогда тебя бы арестовали. Ты ударила его ножом. За это тебе грозит большой тюремный срок. А так никто никогда не узнает.

— Ты убил его, — говорю я Джеймсу. — О Боже, Нико.

Рыдания Дейзи разносятся по комнате, словно отголоски страшной сцены, которая только что произошла.

— Отвези её к ветеринару, который латает наших людей, и тогда это будет неофициально. Убедись, что она в порядке физически, и попробуй дать ей что-нибудь успокоительное, — Нико дёргает подбородком в сторону Дейзи.

Джеймс кивает и идёт к Дейзи. Он бережно подхватывает её на руки и выносит за дверь.

— Куда он её забрал? Она будет в порядке? — паника вцепляется в меня, сжимая горло и заставляя кружиться голову.

— Он отвезёт её к ветеринару, с которым у нас договорённость. Она лечит людей также, как и животных на стороне, и латает наших людей, когда они получают ранения. Она убедится, что Дейзи в порядке.

— Я убила человека, — шок обрушивается на меня ледяными волнами.

Нико нежно берёт мой подбородок и переводит мой взгляд на себя.

— Нет, не ты, Синдерс. Я приказал казнить грёбаного ублюдка, и Джеймс это сделал. Павел пережил бы то, что ты с ним сделала. Я дал Джеймсу разрешение сделать то, что должно было быть сделано. Недавно я понял, что Павел стал обузой. Это случилось бы так или иначе. Его срок годности истёк. Это не на твоей совести.

Мои зубы непроизвольно стучат, а Нико кажется далёким, тяжелый ритм моего сердца заглушает его голос.

— Пойдём, — Нико берёт мою руку, — тебе нужно выпить и ввести немного сахара в организм. Не могу позволить тебе впасть в шок.

— Что насчёт… — я даже не могу взглянуть на огромную, неподвижную фигуру Павла.

— Мои люди это уберут, — мои ноги внезапно застывают на месте, а моё психическое состояние меняется с шокированного на возмущённое. Я упорно отказываюсь двигаться. Я вызывающе смотрю на Нико, возмущаясь тем, что он может быть таким бессердечным и жестоким. С другой стороны, он только что приказал убить Павла, так что…

— Это? — повторяю я, и Нико поднимает одну бровь, выражая сомнение в моём неповиновении. — Он мог быть ужасным, Нико, но он всё ещё продолжает быть человеком. Он служил твоей семье, рискуя своей жизнью, чтобы тебя защитить.

— Да, Синдерс, я в курсе. Позволь напомнить, что ты только что пырнула его ножом, чтобы помешать ему изнасиловать твою сводную сестру. Никакой любви здесь нет. Почему же ты вдруг разозлилась, что этот ублюдок получил по заслугам?

— Я не хотела, чтобы он умер, Нико. Я просто не хотела, чтобы он кому-то навредил. Я не хотела, чтобы он был здесь. Но всё же, он имел семью. Мать.

Нико обхватывает моё лицо своими большими сильными руками и нежно целует в лоб. Это слегка успокаивает, и я мысленно укоряю себя за то, что жажду больше его прикосновений.

— Синдерс, уверяю тебя, мать Павла будет извещена о его безвременной кончине, а о его семье позаботятся. Перестань думать о нём. Он был куском дерьма и не заслуживает твоего сочувствия.

Он берёт меня за руку и ведёт по длинному коридору к винтовой лестнице и обратно на первый этаж дома. Нико заводит меня на первый этаж, как в реальность после долгого кошмара.

Он идёт прямо к лестнице, и продолжая держать мою руку, ведёт меня на следующий этаж. Мы входим в логово, где его люди слоняются без дела.

— Мне нужно, чтобы вы, ублюдки, убрались. Мокрая работа. В подвале.

— Проблема, бос? — спрашивает один из мужчин.

Лицо Нико суровее, чем я когда-либо видела.

— Павел облажался. Вы все можете пойти и посмотреть, как выглядит неподчинение моему прямому приказу. Никто не может делать это и продолжать дышать. У него был один простой, блядь, приказ – не трогать дочерей Иветты. Он не подчинился, так что ублюдок мёртв. Посмотрите на него. Учитесь на его ошибках. Затем уберите его отсюда.

Нико не теряет времени на дальнейшие разговоры со своими людьми. Он поворачивается на каблуках и ведёт меня, потрясенную и ошеломленную, по лестнице на первый этаж, в изысканную гостиную, где Иветта и Айрис попивают чай со скучающей Ренатой.

Зоркий взгляд Иветты устремлён на наши соединенные руки.

— Что за чёрт, Нико? Это чересчур для отцовской привязанности, тебе не кажется? Я знаю, что ты станешь отчимом девочки, но ты не должен держать её за руку, как будто она пятилетний ребенок.

— Произошёл инцидент, — Нико не отпускает мою руку, подводит меня к дивану и осторожно усаживает. Он отпускает меня и поворачивается лицом к Иветте. Положив руки на стройные бёдра, он пристально смотрит на неё. — Дейзи пострадала. С ней всё будет в порядке. Джеймс отвезёт её к врачу.

— Что случилось? — требует Иветта.

— Для всех заинтересованных сторон будет лучше, если вы не будете знать подробностей, но с ней всё в порядке. Травмы более поверхностные и психические, и к врачу она идёт только из предосторожности.

Глаза Иветты сужаются, как будто она прочла между строк.

— Один из твоих людей сделал это? — её голос холодный как лёд, она качает головой. — Надеюсь ты разберёшься с ним.

— Уже.

— Я должна верить, что ты достаточно контролируешь своих людей, чтобы гарантировать это, не так ли? — насмехается она.

Её отсутствие заботы о дочери просто поразительно. Первым делом она не спрашивает, как там её дочь, какие у неё травмы, или куда её увезли. Нет, её первый инстинкт – спровоцировать ссору с Нико. Она всегда пытается найти способ утвердить свою власть и выплеснуть свой яд. Для неё это всё игра. Игра во власть, отчаянная попытка получить контроль.

— Он больше не с нами, — говорит Нико.

— Ты уволил его? Хорошо.

— Окончательно. Да, — Нико не отводит взгляд от Иветты, убеждаясь, что она понимает реальность его слов, не уличая себя напрямую.

— О, — она подносит руку ко рту. — О!

Нико кивает.

— Я дал тебе слово, что мои люди не тронут твоих дочерей. Павел ослушался моего прямого приказа. Он дорого заплатил за это предательство, Иветта. Он облажался и столкнулся с последствиями, — он щёлкает пальцами.

Лицо Иветты бледнеет, глаза расширяются, и на короткое мгновение в чертах её лица появляется выражение шока.

Нико направляется к барной стойке. Я наблюдаю, как он наливает бренди, затем добавляет сахар, лёд, 7Up²⁰ и апельсиновые дольки. Протягивая мне напиток, он наблюдает за тем, как я делаю неуверенный глоток. Я чуть не поперхнулась. Боже, какой крепкий.

— Выпей, — он приказывает.

— Что это? — я скорчила гримасу.

— Старомодный коктейль. Только с бренди, а не виски. Это поможет.

— Почему она шокирована? — спрашивает Иветта, уже оправившись от своего минутного волнения.

— Иветта, чем меньше ты знаешь, тем лучше. Если мои враги или друзья Павла придут сюда в поисках людей для опроса, поверь мне, ты не захочешь оказаться по другую сторону допроса.

Она размышляет об этом, пока я потягиваю свой напиток.

— Конечно, если меня будут допрашивать, лучше знать, чтобы иметь информацию, которую я могу дать?

— Тебя не будут допрашивать, потому что ты женщина, ясно? Мы не рассказываем нашим женщинам всякую ерунду, чтобы они не стали мишенью для подобных вещей.

— О, хорошо. Если я не буду допрошена, то ты можешь рассказать мне. В конце концов, это касается моей дочери. Я должна знать.

— Всё, что тебе нужно знать, это то, что если ты сейчас же нахрен не заткнёшься, то я подойду к тебе, свяжу и заткну рот, — он смотрит на Иветту, делая медленные, расчётливые шаги к ней. — Павел облажался. Павел исчез. Навсегда. Я дал тебе обещание и сдержал его. Сейчас я дам тебе другое. Если ты будешь продолжать давить на меня, то следующим, кто примет мой гнев – будешь ты, — Нико наклоняет голову оценивая ее. — Испытай меня, Иветта. Я открою тебе рот с такой силой, что сломаю твою гребаную челюсть. А потом засуну тебе в рот твои грязные трусики, чтобы ты задыхалась от кляпа, пока будешь составлять компанию всем паукам в промозглой темноте подвала.

Её глаза расширяются.

— Ты не посмеешь, — её голос тихий и ошеломлённый.

— Он бы так и сделал, — отвечает Рената, её тон ровный и скучающий. — Я бы не советовала на него давить.

Я потягиваю свой напиток и отключаюсь от разговора, который происходит вокруг меня. Мой разум в приятном сне, но я чувствую себя странно. Холодно. Одиноко. Так одиноко. Окружающий мир как будто отступил, все и вся оказались за толстым стеклом, где я не могу до них дотянуться.

Всё это так странно и напоминает мне о том, как умерла моя мать. Шок. Оцепенение. После этого наступают американские горки эмоций. Страх, паника, печаль и депрессия. Хотя эти американские горки не сравнятся с потерей любимого человека. Я не буду оплакивать Павла. Но меня будет снедать страх, а ужасные воспоминания о нападении на Павла будут мелькать в моей голове, словно плёнка фотоаппарата, застрявшая в кадре.

— Мне нужно в душ, — говорю я. Мой голос удивительно ровный.

Нико поворачивается ко мне.

— Ты в порядке?

— Всё нормально.

Я стряхиваю с себя озабоченное прикосновение к руке и одним махом выпиваю оставшийся напиток. Выходя из комнаты, я слышу, как Рената говорит:

— Впечатляет. Эта девушка может быть одной из нас.

— Нет, не может, — тяжело отвечает Нико.

Их голоса раздаются в спёртом воздухе, пока я поднимаюсь по лестнице с тяжёлыми ногами. Оказавшись в своей спальне, я захлопываю дверь и раздеваюсь. Под тёплыми струями душа меня начинает бить озноб. Сначала это колючие мурашки, но вскоре переходит в дрожь. Я сползаю на пол и обхватываю руками колени.

Я ударила ножом человека.

Ощущение, когда лезвие проходит сквозь мягкую человеческую плоть, – это не то, что я хотела бы испытать ещё когда-нибудь. Я ударила ножом человека.

Потом Джеймс выстрелил в него. Боже мой, он застрелил его. У него есть пистолет. Это не нормально в нашей стране. Люди не носят оружие. Мой страх перед людьми в этом доме повышается. Я понимаю, что мои наивные мысли об укрощении и контроле Нико могли привести меня к гибели.

Они преступники. Холодные, бессердечные, жестокие.

Приняв душ, увлажнив и высушив волосы, я забираюсь в постель. Сон настигает меня сразу же, как только моя голова касается подушки.

*****

Лунный свет проникает во тьму моей комнаты, когда я просыпаюсь. Я смотрю на свой телефон, лежащий на тумбочке, и вижу, что уже почти три часа ночи. Я натягиваю одеяло на лицо и снова отгораживаюсь от мира. Я ворочаюсь и не могу уснуть. У меня болит горло, жжёт, будто я подхватила вирус, или плакала весь день. Я лежу на боку и до рассвета смотрю, как ночное небо угасает. Я не спускаюсь вниз даже когда наступает утро. Не чищу решётку, или статуэтки. Не ем. Около полудня я прокрадываюсь на кухню через заднюю дверь, заглядываю внутрь, чтобы убедиться, что никого нет. Я беру банан и большую бутылку воды и возвращаюсь в свою комнату.

Мне удаётся съесть только половину банана, желудок сводит от тошноты. Всё ещё чувствуя холод, я принимаю ванну. Обжигающе горячая вода облегчает напряжение в моих болящих мышцах. Каждый дюйм моей плоти ощущается ушибленным и болезненным, хотя мне ещё предстоит осмотреть повреждения, чтобы определить, есть ли какие-либо доказательства. Как только вода остыла, я вылезаю из ванны и аккуратно вытираюсь. Я наношу на кожу роскошный увлажняющий крем, а затем мажу запястья и шею крошечным кусочком драгоценного твердого ароматного масла. Я стараюсь, чтобы этот драгоценный блок аромата продержался как можно дольше, но мне нужно, чтобы меня окружало что-то от моей матери.

Мой разум разрушен, видения Дейзи, подвергшейся нападению Павла, повторяются, жестоко атакуя мою память. Глаза Дейзи выпучены, лицо красное. Я чувствую, как нож плавно входит в кожу, словно я разрезаю торт. Я вздрагиваю и обхватываю себя руками.

Я беспокоюсь за Дейзи. Она, должно быть, травмирована. Мне нужно пойти к ней, но я не могу никому показаться на глаза. Я заползаю в кровать и натягиваю одеяло на лицо, внезапный холодок страха пробирает меня по позвоночнику, тревога захватывает меня, высасывая дыхание прямо из легких. Я зажмуриваю глаза, чтобы побороть наступающие слёзы, и пытаюсь замедлить дыхание.

В какой-то момент я, должно быть, уснула, и пугаюсь, когда кровать прогибается возле меня.

С моих губ срывается непрошеный крик, и грубая мозолистая рука захлопывает мне рот.

— Это я, — негромко говорит Нико.

Знание заставляет меня захотеть кричать ещё больше.

— Ты провела в этой постели всю ночь и день? — недоумённо спрашивает он. Дыхание сбивается в моей груди. — Сегодня утром ты не почистила решётку, дно плиты, или статуэтки.

Его взгляд смягчается, когда он изучает меня, и его рука медленно убирается. Я не кричу, но отодвигаюсь от его тепла.

— Мне жаль. Я вернусь к своим обязанностям завтра.

Он вздыхает.

— Мне насрать, выполняешь ли ты свои обязанности. Есть девушка, которая начнёт убираться со следующей недели. Я беспокоюсь о тебе. Ты ела?

— Банан.

— Это не будет поддерживать тебя.

— Я не хочу есть.

— Синдерс, ты не можешь сдаться и прятаться здесь вечно.

Я отворачиваюсь от его взгляда, и обдумываю то, что он сказал. Но он ошибается. Я могу оставаться в этой комнате столько, сколько захочу.

— Я устала. С меня хватит. Я даже не знаю, заботит ли меня ещё этот дом. Он весь испорчен.

— Чёрт возьми, Синдерс, достаточно, — предупреждает он. В его тоне свирепость, и я ошеломлённо смотрю на него.

— Почему тебя это заботит?

— Потому что ты слишком сильная, чтобы позволить мимолётному несчастью притушить пламя, ярко пылающее внутри тебя.

К щекам приливает жар, но я не могу найти в себе силы бороться. Не сегодня. Я измучена, напугана, подавлена.

— Я очень, очень устала, неужели ты не понимаешь? — я стону и хватаю одеяло, но Нико хватает меня за запястье и притягивает к себе. Его глаза сверкают, а брови заинтригованно изогнуты.

— Ты пахнешь невероятно, — его голос низкий и хриплый. — Это духи, которые твоя мама купила для тебя?

— Да, — с грустью бормочу я. Скоро от них мало что останется.

Нико встаёт и идёт к двери. Я должна радоваться, что он оставляет меня в покое, но часть меня, которую я не понимаю, грустит, что он уходит, не сражаясь за меня. Может быть, он сможет проникнуть глубоко внутрь меня и вернуть меня к жизни. Часть меня была мертва долгое-долгое время. Я потеряла маму, потом отца, я стала сиротой слишком рано.

— Нико… — мой тон вопросительный, но я сдерживаюсь, прикусывая губу, чтобы унять волнение. Это ужасный нервный тик, но резкая боль успокаивает внутреннее смятение, которое меня мучает.

— Я вернусь через минуту, — уверяет он и закрывает за собой дверь.

Я сворачиваюсь калачиком и натягиваю плед, желая хоть на мгновение отгородиться от мира.

Мгновение спустя я слышу ровный ритм шагов Нико по состаренному твёрдому дереву. Свет заливает комнату, когда он входит. Нико садится рядом со мной на кровать, в его руке фирменный пакет. Он чёрный, с золотыми буквами на французском языке. Он из парфюмерной мастерской, где мама сделала мой аромат.

— Я купил тебе это, — говорит Нико, прочищая горло. — Я собирался подарить тебе его на балу. Чтобы поиздеваться над Иветтой, но ты выглядишь такой потерянной, что я хочу, чтобы это было у тебя сейчас.

Я осторожно поворачиваюсь к нему.

— Что это?

— Открой и посмотри.

Я делаю, как он сказал и задыхаюсь, когда вижу много баночек и флаконов. Нико вынимает их и складывает один комплект вместе, потом кладёт один отличающийся флакон отдельно.

— Это парфюм, которым ты пользуешься. Тот, который почти закончился.

— Как? — я хмурюсь. Это было сделано на заказ, и я помню, как мама говорила, что парфюмер, который произвёл мой особый аромат, уходит на пенсию.

Нико пожимает плечами.

— Компания ведёт учёт всех запахов, которые они производят. Я заплатил парфюмеру кучу денег, чтобы воссоздать его. Понюхай. Он такой же?

Я растерянно смотрю не него. Кто этот мужчина, и что он сделал с Нико Андретти, ублюдком?

Снимаю пробку с стеклянного парфюмерного флакона, брызгаю немного на запястье и вдыхаю. О, Боже, это идеально. Точно такой. Есть ещё гель для душа, лосьон для тела и спрей для волос. Это невероятный подарок.

— Не могу поверить, что ты сделал это для меня, — говорю я.

— Ты улыбаешься, Синдерс, — отвечает он, его голос игривый. — Это ещё не всё. Понюхай другой.

Я смотрю на второй стеклянный флакон, находящийся отдельно.

— Хорошо.

Я снимаю крышку и распыляю спрей возле локтя, чтобы не смешивать с парфюмерным маслом, которое я раньше нанесла на запястье. Я поднимаю руку и вдыхаю, и из меня вырывается странный звук.

Мама.

Слёзы наполняют мои глаза, и я смотрю на Нико, моргая.

— Это аромат моей мамы.

Его улыбка искренняя, не саркастическая, горькая, или жёсткая. Она… прекрасна.

Что-то в моём сердце оттаивает, и на мгновение я перестаю чувствовать себя одинокой.

— Спасибо, — шепчу я.

— Отдохни немного, Синдерс. Надеюсь увидеть тебя вне этой комнаты завтра утром. Не заставляй меня выносить тебя, потому что я это сделаю.

Он оставляет своё обещание висеть в воздухе между нами, и я снова одна в своей комнате, но не чувствую себя одиноко. Не с запахом мамы, обёрнутым вокруг меня, как утешительное покрывало. Какой заботливый подарок от Нико. Почему он не остался? Возможно, он чувствует, что мне нужна дистанция, или, может, он не хочет быть в моей компании. Духи могут быть не более чем покупкой из жалости.

Я бросаю взгляд на свой телефон и смотрю на время. Всего десять вечера. Я подумала, что сейчас, должно быть, раннее утро. Нико, вероятно, ушёл к своим людям. А мне предстоит провести ещё одну ночь в одиночестве. Темнота простирается передо мной, как зияющий туннель.

Почему ночью всегда так одиноко?

Я ворочаюсь часами. Я пробую читать, но слова танцуют по странице передо мной, так как картинки насилия предыдущего дня ярко мелькают в моей памяти. Я включаю свой айпад, и некоторое время смотрю документальный фильм нетфликс, но не могу ничего понять. В конце концов я выбираю аудиокнигу, которая кажется мне чертовски скучной, и включаю её. Почему-то это срабатывает, когда всё остальное не помогает, и глаза закрываются.

У человека, нависшего надо мной, огромный нож, и он ухмыляется от уха до уха. В буквальном смысле. Из уголков его рта капает кровь, а челюсть трещит и расширяется. Я кричу, но его маниакальный смех громче моих панических криков, от его грохота болят уши. По мере того как он приближается, между его зубами выползает червь, и я резко поднимаюсь.

Сердце колотится синхронно с неровным дыханием, и это сочетание причиняет боль. Господи, где я? Я оглядываюсь вокруг, и паника постепенно отступает, когда я понимаю, что нахожусь в своей комнате.

Сон… это был просто сон. Ужасный, но всего лишь сон.

Тяжелые шаги по коридору за дверью заставляют меня замереть. Павел.

Нет, напоминаю я себе, это не может быть он. Он мёртв. Наверное, кто-то из людей Нико.

Сколько сейчас времени? Почему они крадутся там? Нико понимает, насколько они не заслуживающие доверия? Конечно, он понимает. Он преступник, который окружил себя другими преступниками. Единственное, что держит их под контролем – их страх перед ним. Меня трясёт, когда шаги останавливаются, затем возобновляются.

Холодный липкий страх заменяет горячую панику сна, и пот на моей коже охлаждается, пока я дрожу.

Я проверяю время, и вижу, что сейчас только три утра. Никто не должен быть на ногах в это время. Когда шумные шаги начинают раздаваться ниже по лестнице, я выскальзываю из кровати. Я понимаю, что раздета, и натягиваю толстый хлопковый халат. Босиком, чтобы быть тише, я прокрадываюсь в конец коридора. Я останавливаюсь перед декоративной дверью, ведущей к Нико и его мужскому крылу дома. Моя рука на дереве сама по себе кажется нарушением. Из-за двери не доносится ничего, кроме тишины. Тихая стена небытия, предвещающая, что дом спит.

Протиснуться в дверь – значит проникновение в логово льва, а я – глупый оленёнок в поисках короля прайда. Вожака стаи. Того, кто держит всех остальных на расстоянии, но при этом представляет для меня элементарную опасность.

Того, кого, я понимаю с некоторым чувством гнева к себе, мне не хватает в моей кровати. Уже поздно, и я не могу уснуть, и большое тёплое тело рядом со мной могло бы облегчить этот холод в глубине души. Будто кто-то разрезал меня, положил глыбу льда мне в живот и зашил обратно, но лёд никогда не растает. Я не могу согреться, а этот ледяной холод внутри заставляет меня дрожать.

Когда я достигаю дверей комнаты, которой, как я знаю, пользуется Нико, я колеблюсь. Что, если у него там женщина? Меня тошнит от этой мысли, и в этот момент я понимаю, что я в полной жопе, потому что, что бы ни случилось в этом доме, этот мужчина, этот ужасный, морально серый, хладнокровный мужчина, каким-то образом украл часть моего сердца.

Для многих молодых женщин — это не так уж много значит. В конце концов, что значит отдать часть своего сердца первой любви? Вот только в моём случае отдавать особо нечего. Не после того, как моя мать умерла, оставив меня одну слишком рано. Потом я быстро потеряла всех своих дедушек и бабушек. Умерла даже наша самая долгоживущая семейная собака. Затем мой отец предал меня, прежде чем он тоже скончался, и наши две оставшиеся семейные собаки были отосланы Иветтой. Сначала я боролась с ней, но она угрожала отправить их в приют, если я не соглашусь с её планом позволить Рингинстоунам – семье, живущей неподалёку, забрать их. По крайней мере, так я знаю, что они в безопасности и о них заботятся. У Рингинстоунов есть три своих собаки, и они любят животных. Всё же, я скучаю по ним.

Как будто меня преследуют смерти и потери, и каждая из них делает часть моего сердца холодной и мёртвой. Множество мёртвых, твёрдых кусков плоти, но несколько маленьких участков всё ещё способны чувствовать. Если я отдам один из кусочков Нико, а он убьёт и его, останется ли у меня хоть одна живая часть?

Может, мне стоит вернуться в свою комнату, забыть все чувства, которые я испытываю к Нико, и повзрослеть, чёрт возьми. Всё, на чём я должна сосредоточиться – это вернуть дом, а эта задача усложняется с каждым днём.

Но за этой дверью есть то, чего я хочу. То, чего я жажду.

Моё тело и разум ведут борьбу, которую я не могу выиграть. Пока я могу контролировать свои чувства и не влюбиться, как глупая школьница, влюбившаяся в учителя, почему я не могу взять что-то для себя? Комфорт большого, тёплого тела. Ощущение его рук на мне.

Желание, которое я испытываю к Нико, возникло с самого первого дня и продолжает расцветать. Я могу питать это желание и использовать его, но не позволять ему завладеть моим сердцем. Никогда.

Я закрою эту часть себя и защищу её. Сохраню её, чтобы в моей груди всё ещё что-то билось, когда это закончится.

Я делаю глубокий вдох и открываю дверь в логово Нико Андретти.

Глава

17

Синди

На этот раз я прокрадываюсь во владения Нико.

Матрас прогибается, когда я забираюсь на кровать и натягиваю на себя лёгкое одеяло.

Когда он обнимает меня, то всегда напоминает печь. Он явно горячий.

Это всё итальянская кровь, текущая в нём, пропитанная средиземноморским солнцем на протяжении многих поколений, думаю я с улыбкой. Я бы хотела провести время в Италии. Я уже побывала на побережье Амальфи, и там было очень красиво.

— Тебе лучше подумать о том, что ты делаешь прямо сейчас, — хриплый голос Нико пугает меня, когда он быстро, как молния, тянется к тумбочке у кровати.

Боже мой. Я даю своему сердцу минуту, чтобы успокоиться, прежде чем ответить.

— Ты проснулся.

— Я не спал, — он отвечает. — Дремал, — лунный свет, проходящий сквозь открытые жалюзи, отблескивает на блестящем металле в его руке. Прежде чем я успеваю разглядеть форму оружия, он убирает его обратно в прикроватный ящик.

— Ты спишь с оружием возле кровати?

— Да, так что я мог бы отстрелить твою милую маленькую головку.

Значит, пистолет. Холод у меня внутри усиливается, и я дрожу. Я пришла сюда, чтобы согреться, но пока что мой план не работает.

— Чего ты хочешь, Синдерс? Хочешь, чтобы тебя обняли?

В его тоне усталость. Усталость, которую я не совсем понимаю.

— Может я хочу больше.

Нико смеётся, мягко и тихо.

— Тебе лучше знать, хочешь ли ты большего, без всяких «может».

Хочу ли я этого? Когда это так запрещено. Он намного старше меня, и он должен заключить брак по расчёту с моей мачехой.

— Я хочу больше, — я исповедую свой грех в темноте его комнаты. Только луна будет свидетелем моей порочности.

Потому что это порочно – поддаться этому человеку. Этому тёмному, жестокому человеку. Моя мать будет ворочаться в могиле при мысли о том, что её драгоценная дочь подарила свою девственность криминальному авторитету. Человеку, который привёл в её дом бандита, способного напасть на беззащитную женщину.

— Больше? Больше чего? Ты должна быть очень точной в своей просьбе, Синдерс. Не разбрасывайся словами и не ходи вокруг да около. Сразу к делу, — требует он, его грубые пальцы нежно ласкают моё лицо. Он такой противоречивый. Жестокий и безжалостный, но чувственный, когда появляется настроение.

Одна эта мысль должна помешать мне желать его. Но нет.

Где-то между путаницей тоски и неуверенности я слышу свой голос:

— Займись со мной любовью, Нико, — и я сожалею об этом в момент, когда слова покидают мои уста. Так глупа. Неопытна. Просто глупая девственница, играющая в опасную игру с человеком более коварным, чем сам дьявол. Я зажгла спичку, теперь я собираюсь обжечься.

— Я не занимаюсь любовью, — говорит он. — Я трахаюсь. Жёстко.

Я зажимаю нижнюю губу между зубами и отворачиваюсь от Нико, так как мои щёки вспыхивают розовым румянцем. Я смущена своей глупой мольбой так же, как и возбуждена. Я должна поджать хвост и бежать в свою комнату прямо сейчас, и забаррикадироваться в пределах своих стен. Но Нико придёт за мной. Я думала, что знаю, что делаю, когда переступила порог в логово льва, но я была наивной, веря, что здесь я в безопасности.

Нико убирает волосы с моего лица и заправляет их за ухо, затем его большой палец оттягивает мою нижнюю губу и нежно проводит по припухшей плоти.

— Для тебя, когда я возьму тебя в первый раз, я буду нежен. Я сделаю это легко. Не спеша. Но знай, Синдерс, после этого первого раза ты будешь лежать в моей постели каждую ночь, и тебе будет так чертовски больно, что ты не сможешь нормально ходить.

Я смеюсь с этих слов.

— Откуда ты знаешь, что мы сделаем это снова, и это не просто интрижка.

— О, Синдерс… — он смеётся низко и язвительно. — Я уже дал тебе выход, но ты не использовала его. Ты хочешь танцевать с Дьяволом, моя сладкая девочка. Ты хочешь искусить меня? Как только я тебя попробую, я не остановлюсь, пока не смогу насытиться, — он наклоняется ближе, и его зубы нежно обхватывают мочку моего уха, заставляя меня задыхаться, когда он шепчет: — И, Синдерс, я жадный мужчина. Когда это касается тебя, можно сказать, что я алчный. Я не получу свою долю легко.

— О, мой…

Я сказала это вслух?

— Ты можешь уйти сейчас…— он целует меня в челюсть, нежно и легко, а его пальцы откидывают волосы с моей шеи.

— Уйти? — неуверенно бормочу я, растерянная.

— Я чувствую твой страх, Синдерс. И это опьяняюще. Но когда я получу тебя, Синдерс, а я получу тебя – это будет на моих условиях. Не потому, что ты набралась смелости и попросила о чём-то, в чём даже не уверена, что хочешь или можешь справиться. Я спишу это на безумие, вызванное вчерашними событиями, — его пальцы спускаются по передней части моего халата, задевая правый сосок, посылая по мне электрический разряд, прежде чем он крепко сжимает в кулаке завязки.

— Уходи, Синдерс. Возвращайся в безопасность своей комнаты, где есть правила и обещания, которые я дал. Здесь их нет. Я даю тебе возможность уйти. У тебя есть ровно одна минута, чтобы уйти, и мы вернёмся к прежнему состоянию.

— Или?

— Или, я возьму тебя. Завладею тобой. Ты станешь моей.

Его. Завладеет. Как собственностью?

Как одной из тех стеклянных фигурок, которые я ненавижу.

— Ты не можешь претендовать на человека как на собственность, Нико, — я возражаю с придыханием.

— Напротив, моя маленькая невинность. Конечно, могу.

Он целует мою шею сбоку, мягко, нежно, будто он мой любовник, а не вор, готовый украсть то, что он хочет. Рука, что держит мой халат, убивала людей, я уверена. Если бы во мне осталась хоть капля порядочности, я бы ушла. Даже убежала.

— Тридцать секунд, — он настаивает.

Я не двигаюсь. «Уходи, дура» – кричит мне мой внутренний голос. Я этого не делаю.

Он ходит вокруг меня.

Нико снова хватается за узел моего халата.

— Десять.

Я не двигаюсь.

Он медленно развязывает узел, отсчитывая время, как бомба замедленного действия.

— Девять. Восемь. Семь. Шесть.

В шесть он распускает узел.

Я не двигаюсь.

— Пять, — пояс падает рядом со мной.

— Четыре, — халат распахивается, прохладный воздух целует обнажённую кожу. Когда я опускаю взгляд, мало что видно. Только впадина между грудями и тень между бёдер.

— Три, — Он раздвигает халат, и я не пропускаю его резкий вдох.

Я не двигаюсь.

— Два, — руки Нико проникают внутрь халата и прокладывают пылающие дорожки по моим бокам, его прикосновения обжигают мою холодную, покрытую мурашками кожу.

Я не двигаюсь.

— Один, — он подносит свои руки к моим плечам, и сбрасывает с них халат.

Я. Не. Двигаюсь.

Ткань соскальзывает с моих рук и тяжело падает на пол скомканной кучей.

— Тик-так. Твоё время вышло, Синдерс.

Этот мужчина уже заставил меня кончить. Он видел, как я раздвигаюсь для него, но это момент сильной уязвимости. На нём трусы-боксёры, и даже при бледном свете луны, я могу видеть большую выпуклость под хлопком.

Его тело большое, мощное и пугающее. Он прекрасен. Чёрные крылья покрывают широкие плечи и спускаются по мускулистой спине, а по позвоночнику тянутся перья, как будто крыло было подрезано. Татуировка потрясающая и может значить так много. Видит ли он себя добрым ангелом или замаскированным падшим дьяволом? Есть и тёмная роза, увядшие лепестки которой опадают с умирающего бутона. А вот витиеватый кинжал с острым кончиком, украшенным капелькой крови, заставляет меня содрогнуться.

— Я чувствую холод… внутри, — шепчу я своё признание в лунном свете.

— Ты хочешь, чтобы я согрел тебя, Синдерс? — спрашивает Нико.

Я киваю.

— Ты делаешь мне подарок этой ночью, и я собираюсь быть с тобой помягче и сделать так, чтобы тебе было хорошо.

— А в другие ночи ты не будешь делать мне приятное? — спрашиваю я, искренне любопытствуя.

— Я не буду делать свою работу должным образом, если ты не будешь. Но, как я уже предупреждал тебя, после сегодняшней ночи я не буду с тобой нежным.

— Почему?

— Tesoro, немного боли только усиливает удовольствие.

Что?

У меня нет времени, чтобы подумать, что это значит, потому что его вторая рука сжимает мою талию и он тянет меня к себе, пока моё тело не сталкивается с его. Мягкое с твёрдым, холодное с горячим. Его грудь как кирпичная стена, и он обнимает меня одной рукой за спину, а другую запускает в мои волосы, наклоняя мою голову к себе.

Его губы прижимаются к моим, похищая мой воздух и чувство собственного достоинства. Нико отлично целуется. Он целует меня так, будто мы не можем существовать друг без друга. Как будто мы – это кислород, Н2o и всё, что необходимо для выживания, в сочетании друг с другом. Он целует меня так, будто без его губ на моих мы оба умрём.

Мои ноги ослабевают, и, если бы не его рука вокруг моей талии, я бы, наверное, упала в обморок, как героиня викторианского романа.

Его рот твёрдый, но губы мягкие, и когда он их раздвигает, а язык вонзается в меня, я чувствую вкус мяты. Пряный ванильный аромат окружает меня, тёплый, как его руки, и мои пальцы находят путь к его густым, шелковистым волосам, когда я запутываюсь в его прядях и подтягиваю его ближе.

Он разрывает поцелуй, и я хочу протестовать против потери его губ, пока они не находят моё горло. Он целует меня, спускаясь дорожкой из поцелуев вниз, мягко и тепло, глубоко вдыхая меня. Его пальцы слегка придерживают мою талию, как будто он балансирует или мягко удерживает меня на месте. Остановит ли он меня, если я брошусь наутёк?

Его дыхание обдувает мой сосок, и я закрываю глаза, отдаваясь его губам. Они помазывают мою кожу, скользя по ней, пробуя на вкус, поклоняясь. Он был прав – он нежен и уступчив. Он сосредоточен на моём удовольствии, моей плоти, будто он обожает меня. Если бы я не была слишком рациональной, чтобы лгать себе, я могла бы сказать себе, что он занимается со мной любовью.

Рот Нико пробует на вкус и целует каждую мою часть: грудь, талию, бёдра, ляжки, он даже благоговейно целует мою лодыжку.

Он опускает голову и снова пробует меня между ног. Он вводит в меня палец, а его язык ласкает меня, и я дрожу, пока он разрывает меня части.

Экстаз закручивается в животе, а сладкое покалывание освобождения начинается с пальцев ног и стремительно поглощает меня. Я держу себя в руках, потому что в прошлый раз, когда он так со мной поступил, он остановился прежде, чем я успела опрокинуться через край, и не один раз. Ублюдок. Но он не отступает, и я кончаю с криком, дрожа и пытаясь удержаться на ногах.

Большие руки поднимают меня, и Нико несёт меня в постель, пока отголоски оргазма пульсируют во мне. Он кладёт меня на кровать и спускает свои боксёры. Я сглатываю от его размера, и я благодарна, что могу видеть его только в тусклом свете, потому что я могла бы струсить, если бы видела всё слишком ясно. Он выглядит огромным. Наверняка, это будет больно.

Нико роется в прикроватной тумбочке и достаёт пакетик. О, да, презерватив. Хорошо, что он вспомнил, потому что мой разум слишком туманен от оргазма и очень взволнован от беспокойства о том, что происходит, чтобы думать о защите.

Он раскатывает его по своей толстой длине и затем гладит пару раз, а его тёмный, знойный взгляд следит за мной.

— Я боюсь, что это не поместится, — честно говорю я. Моя игрушка не такая большая, как он.

— Поместится. Я сделаю это нежно, детка, — он целует мой живот, затем впадину между грудей, пока поднимается ко мне.

Его пальцы пробегают по моим складочкам.

— Ты такая мокрая для меня. Просто расслабься.

Расслабиться? Ему легко говорить, не он собирается принять чудовищный член в свой первый раз.

Нико поднимает мою правую ногу и наклоняет её, затем целует меня глубоко и властно. Он сметает и поглощает меня, будто я наполовину тону в тёплом, томном бассейне блаженства. Его головка толкается в меня, и сначала всё нормально. Это не больно. Спасибо Господу, я использовала свою игрушку. Но когда он проникает глубже, я чувствую, как его полнота растягивает меня.

Я вдыхаю с запинкой и хнычу, прижимаясь к нему.

— Детка, если ты продолжишь так же сжимать меня, будет ещё больнее, — Нико отстраняется и тянется между нами, его большой палец находит немного моей влаги и нежно теребит мой клитор. Он не продвигается дальше, пока работает с моим клитором, и спираль удовольствия во мне закручивается всё туже и туже.

У этого мужчины волшебные пальцы, как и его волшебный язык. Он целует каждую сторону моего рта, а затем грубо целует шею, и я задыхаюсь от ощущений. Должно быть, моя шея – неизведанная до сих пор эрогенная зона, потому что он заставляет меня всю дрожать крошечными покусываниями и облизываниями.

Мои глаза закрываются, и тогда он входит в меня, сильно и быстро. Я вскрикиваю.

— Шшшш, детка. Это всё. Я внутри.

Я сжимаю его плечи и выдыхаю сквозь ослепляющую боль. Он остаётся глубоко во мне, и делает медленные толчки, позволяя мне приспособиться к его толщине. Его больной палец кружит вокруг моего клитора, и вскоре эти поверхностные толчки начинают казаться… приятными. Они отличаются от его большого пальца на моём клиторе, глубже, и к удовольствию добавляется боль, которая только усиливает его.

Он выскальзывает, прежде чем толкнуться снова, и я шокировано вскрикиваю от удовольствия.

О. Мой. Бог.

Это… потрясающе.

Он толкается в меня глубоко и плавно, уделяя особое внимание моему пульсирующему клитору. Глаза Нико темнеют, когда я хватаюсь за его плечи, царапая, чтобы притянуть его, требуя большего.

Его бицепсы вздуваются и напрягаются под тяжестью его веса, а на висках и жёстких чертах его лица блестит пот. Большой палец ударяет по моему клитору, и внезапно я задыхаюсь, вихрь звёзд ослепляет меня, когда я отдаюсь всем ощущениям, которые он во мне вызывает.

— Чёрт подери. Вот так, выдои меня, детка. Ебааать… — он стонет, и его толчки сбиваются с ритма, когда он вонзается в меня, находя своё освобождение.

Осторожно он выходит из меня, и я вздрагиваю от его потери. Он быстро снимает презерватив и бросает его в мусорное ведро у кровати, а затем притягивает меня к себе и целует.

Этот поцелуй мягкий, но яростно собственнический. Наши языки сплетаются, и Нико запечатлевает свой вкус и запах глубоко внутри меня.

Я окружена им, и меня осеняет страшная мысль.

Я никогда не хочу уходить.

Глава 18

Синди

Приятная боль в глубине вздрагивает при каждом движении. Я проснулась рано утром с Нико между моих ног, который заставлял меня кончить, а затем поднялся по моему телу и снова вошёл в меня, на этот раз более неторопливо, но также глубоко. Во второй раз он присвоил меня себе, заставив испытать то, чего я никогда не испытывала. Я кончила дважды и кричала от интенсивности охвативших меня чувств.

Это утро похоже на сон. Странный, прерывистый, лихорадочный сон, пока я подметаю пепел, надев свободное хлопчатое платье, и ставя свои колени на подушку, которую купила.

— Какого хрена ты творишь? — голос злой и раздражённый.

Я оборачиваюсь, чтобы увидеть Джеймса.

Я недоумённо хмурюсь.

— Извини? Что ты имеешь ввиду?

— Я только что разговаривал с Нико. Вы с ним переезжаете в одну комнату. Он переносит твои вещи прямо сейчас. Теперь ты принадлежишь ему, ты вместе с ним. Ты не можешь этого сделать.

Что? Он переносит мои вещи? Ни за что. Иветта сойдёт с ума. Он не может так поступить. Он должен жениться на ней через несколько недель.

Дерьмо.

О, Боже.

Я вытираю руки и мчусь мимо Джеймса, игнорируя его протестующий крик. Я взлетаю по лестнице и врываюсь в свою комнату вовремя, чтобы увидеть двух мужчин, укладывающих мою одежду из полок в сумки.

Они игнорируют моё присутствие, выходя из комнаты, и я следую за ними по пятам, с колотящимся в ушах сердцем, до самого верха.

Я поднимаюсь на верхний этаж, где находятся мансардные комнаты. Раньше они служили помещениями для слуг и считались низшими, но моя мать переоборудовала их в самые невероятные гостевые апартаменты. Здесь есть роскошные романтические ванны, а тёмные старинные балки она сделала особенностью дизайна, а не проблемой, которую нужно обходить в каждой из комнат.

Нико направляет людей, когда они приносят мои вещи.

— Что ты, чёрт возьми, делаешь? — требую я.

Он поворачивается ко мне.

— Твоя комната недостаточно просторна для нас обоих, как и моя. Здесь более уединённо.

— Я не могу переехать к тебе, ты сошёл с ума?

Он дёргает подбородком в сторону мужчин, и они тут же покидают нас.

— Не смей, блядь, так разговаривать со мной перед моими людьми, — рычит Нико, застав меня врасплох.

— Нико, — я стараюсь быть более терпеливой, — я не могу переехать к тебе. Ты женишься на Иветте через пару недель.

— Нет. Не женюсь.

О, чёрт возьми.

— Да.

— Нет.

Он потерял свой разум?

— Твоя компания. Эта договорённость, на которую ты согласился… Твои родители… Я имею ввиду… Нико. Ты должен придерживаться своих планов. Мы не можем переехать сюда вместе. Мы можем прятаться, но на этом всё.

— Прятаться? — насмехается он, его красивые губы жестоко искривляются, и шрам становится заметен. Я отступаю назад, но он приближается ко мне, одной сильной рукой обхватывая моё бедро, а другой прижимая к стене, заключая меня в свои объятия. — Ты моя, Синдерс. Или ты забыла?

В его хитрых глазах мерцает пламя, а губы кривятся в дьявольской ухмылке.

— Т-так ты п-потеряешь свою компанию? — мой голос дрожит.

Его ухмылка перерастает в искреннюю улыбку, когда он наклоняется и прижимается лёгким поцелуем к уголку моих губ.

— Нет, и в этом вся прелесть. Я поговорил со своим отцом. Ты подходишь даже лучше, чем Иветта. Она носит твою фамилию. Ты происходишь из лучшей семьи и красивее. Моложе. Невиннее. Ты отбелишь мой образ намного лучше, чем смогла бы она когда-либо. Я женюсь на тебе.

Мои ноги дрожат, и я протягиваю руку, чтобы ухватиться за его аккуратно отглаженную белую рубашку на пуговицах, чтобы устоять. Поток статического шума поражает уши, моё зрение размывается, а хватка Нико усиливается на моём бедре.

— Синдерс… — его тон успокаивает панику, охватившую мою грудь.

— Я не хочу выходить за тебя замуж, — шепчу я.

— Ты выйдешь.

— Нет, Нико, не выйду, — моё сердце разбивается, как хрупкое стекло, когда я понимаю, что он сделал. Он действительно хотел видеть меня в своей постели или это все было частью его плана? Моя фамилия имеет больший престиж, чем фамилия Иветты

Он берёт меня за подбородок, его пальцы жёстко впиваются в кожу, и он заставляет мои глаза встретиться с его глазами.

— Послушай меня, Синдерс. Ты выйдешь за меня замуж, хочешь знать почему?

Я не отвечаю, но он всё равно продолжает.

— Так ты получишь свой дом. Я отдам его тебе.

— В обмен на что?

— Ты выйдешь за меня замуж.

— Я не понимаю.

— Всё просто. Я хочу тебя, Синдерс. Я не хочу Иветту. Если я женюсь на тебе, то получу две вещи, которые хочу. Тебя в моей постели, хорошую семью, с которой можно объединиться, и контроль над моей компанией, и совет директоров от меня отстанет.

Он берёт то, что произошло между нами прошлой ночью, и делает это грязным, тёмным и аморальным. Он превращает меня в шлюху.

— Ты получишь дом. Я могу дать его тебе.

Я толкаю его в грудь, чтобы он не мешал мне. Нико сводит меня с ума, и мне нужно подумать. Не могу поверить, что он поставил меня в такое положение!

— Ты забыл об одной маленькой проблеме, — я набрасываюсь на него, неконтролируемая ярость бежит по моим венам. — Иветта! Она сойдёт с ума, когда услышит это. Она не позволит мне получить дом.

— Иветта хочет две вещи: денег и выигрыша. Если я дам ей достаточно денег, она согласится на это. С выигрышной частью более сложно. Она хочет одержать верх над тобой. Я думал об этом. Мы можем притвориться, что ты не хочешь этого. Я заставляю тебя сделать это, чтобы снять её с крючка и наказать тебя.

— Притвориться? — усмехаюсь я. — Нико, я правда не хочу этого, — я твёрдо заявляю. Мои родители перевернутся в своих гробах. Это всё неправильно. Я не могу выйти за него замуж. Он… развратный. Преступник.

Он смеётся.

— Прекрасно. Ты вынуждена выйти замуж за меня, и это тебя расстраивает. Печально. Иветте это понравится. Иветта с радостью примет это и деньги, которые я ей дам. Она получит кайф, увидев, как тебя заставляют делать то, чего ты не хочешь. Я получу то, что мне нужно, а ты? Ты получишь этот дом. Получишь то, что хочешь. Все мы. Каждый выиграет.

Моё сердце бешено бьётся.

— Только это не игра, Нико. Это реальная жизнь. Реальные чувства.

— Жизнь — это игра, tesoro.

— Я отказываюсь это делать.

Нико сжимает моё запястье и притягивает меня к себе.

— Я заставлю тебя.

— Как? — я бросаю вызов.

— Если ты не выйдешь за меня, Синдерс, я заберу твой дом, — его глаза сверкают чистым злом, а уголок губ приподнят в язвительной улыбке.

— Пошёл нахуй.

— Ты будешь там. Часто.

— Я больше не прикоснусь к тебе, — я выплевываю слова в его сторону, злая и полная адреналина, который мне так необходимо выпустить.

— Я ненавижу тебя, — я закипаю и борюсь, чтобы вырваться из его объятий.

— Может, и ненавидишь… — он поворачивает меня спиной к себе и прижимает мои руки к груди, а его горячее дыхание дразнит мою шею. — Но ты также хочешь меня.

— Чего я хочу, так это, чтобы ты ушёл! Прочь из моего дома и из моей жизни!

Его свободная рука разглаживает подол моего простого платья, а пальцы забираются в трусики, нащупывая мою сердцевину, согретую желанием. И я ненавижу себя за то, что позволяю ему так влиять на меня.

— Ты грязная, маленькая, покрытая сажей лгунья, Синдерс.

Он убирает пальцы и втягивает их в рот. Я не могу сдержать вырвавшийся у меня стон. Мне хочется ударить этого мужчину, но сначала я хочу, чтобы он взял меня.

Боже, помоги мне, но я хочу.

Как будто Нико может читать мои мысли, он грубо толкает меня к комоду и поднимает моё платье, затем спускает мои трусики вниз до колен. Слышен металлический лязг, когда он расстёгивает брюки, оставляя их на полу.

Он толкается в меня, и я вскрикиваю от этого вторжения. Он такой большой, но он чувствуется потрясающе, когда я растягиваюсь вокруг него. Он кладёт мои руки на комод и отпускает.

Я вцепляюсь в потёртое дерево, пока он жёстко трахает меня. Одна рука всё ещё играет с моим клитором, а другая стягивает платье, освобождая мою грудь, и он щиплет мои соски. Он покусывает мочку моего уха и лижет шею, и все это так первобытно и неправильно, но так правильно.

Проходит совсем немного времени, мои ноги дрожат, и я кончаю вокруг него, вскрикивая, пока он безжалостно доводит меня до предела.

Он выходит из меня и поворачивает меня, а затем толкает на кровать. Нико сжимает в кулак свой член, дроча его передо мной, его лицо искажено от болезненного удовольствия. Он кончает с криком, и его семя разбрызгивается по моей груди.

Я смотрю вниз на себя. Моё платье приподнято вокруг бёдер, а трусики спущены до колен, моя грудь вытянута из платья и покрыта охлаждающим семенем Нико.

Я выгляжу как шлюха, в которую он меня превращает.

Слёзы застилают мне глаза. Нико застёгивает ширинку и достаёт из кармана своих брюк шёлковый платок. Сначала он вытирает мои слёзы, затем мою грудь, после чего помогает мне подняться и упорядочить мою одежду.

Он вытирает мне глаза своим большим пальцем.

— Я не понимаю, почему ты плачешь. Я разработал идеальный план, Синдерс.

Он целует меня и выходит из комнаты.

— Это идеально, если ты психопат без чувств, — бормочу я в пустой комнате.

Он не понимает и, скорее всего, никогда не поймёт.

Прошлой ночью он преодолел все барьеры, которые я построила после смерти родителей. Я впустила его, и он вознёс меня на небеса только для того, чтобы сегодня утром превратить их в пошлые и унылые.

Он видит в этом идеальное решение всех проблем, но я вижу, как он превращает меня в свою шлюху.

Раньше я была в ловушке у Иветты, но теперь я в плену у него. Я хотела Нико, но на своих условиях. Если он заставит меня выйти за него, то он сам будет всё это решать.

Как мне отсюда выбраться? Мне нужно поговорить с моей крёстной матерью. Кэрол будет знать, что делать. Я смотрю на календарь в моём телефоне. Бал через несколько дней. Мне нужно, чтобы она была здесь.

Вздохнув, я отправляю ей сообщение, умоляя вернуться, а затем молюсь, чтобы она пришла.

Этой девушке нужен наставник.

Глава 19

Нико

Иветта смотрит на меня так, словно я сошёл с ума, что, в общем-то, правда.

— Нет, абсолютно нет. Это выставит меня дурой.

— Мама, можно с тобой поговорить? — говорит Айрис, и Иветта смотрит на неё.

— Позже.

— Нет, сейчас.

— Говори здесь, — Иветта протягивает руку ладонью вверх, как бы говоря: подавайте.

— Наедине, мамочка.

— Господи, да выплюнь уже это, дитя.

Айрис вздыхает, но говорит снова.

— Я думаю, ты должна принять его предложение.

— О, да? Все мои друзья будут смеяться за моей спиной, Айрис. Для тебя это нормально, ведь не над тобой будут смеяться.

— Какие друзья?

— Извините!

О, Боже, я не хочу быть в центре нытья между этими двумя. Я зеваю, мне уже скучно. Айрис поджимает губы и складывает руки на плоской груди.

— Твои подруги – сучки. Никто из них не настоящая подруга, кроме Люсиллы на Арубе. Почему бы нам не принять его предложение, не взять деньги и не остаться там? Подумай об этом, мама, — она понижает свой голос. — Он предлагает нам достаточно, чтобы решить вопрос с дедом. Очистить наши долги. И ещё останется достаточно, чтобы поплавать по Карибам несколько лет, если мы захотим, не работая. Этого хватит на всю жизнь. Если мы будем осторожны.

— Милое дитя, ты наивна, если думаешь, что двух миллионов хватит на следующие несколько десятилетий нашей жизни.

Мне хочется придушить её. Двух миллионов более чем достаточно, чтобы обеспечить жизнь большинству людей, но не Иветте. Дело в том, что она имеет свою цену. Каждый имеет. Поэтому я, стиснув зубы, делаю ей предложение получше. У меня больше денег, чем нужно любому мужчине на десять жизней, но есть только одна Синдерс, и я намерен сделать её своей. Если её приданое обойдётся мне в двадцать миллионов, так тому и быть.

— Я дам пять. Последнее предложение.

Айрис задыхается, но Иветта сужает глаза.

— Она так много значит для тебя? Этот маленький, покрытый пеплом, чистящий стёкла кусок мусора? Ты заплатишь мне пять миллионов за аннулирование нашего соглашения, чтобы ты мог жениться на ней? — она качает головой. — Боже, как это жалко. Ты влюблён, да ещё и в неё.

Я смеюсь.

— Я не влюблён в неё.

— Нет? — её голова покачивается, когда она с новым интересом изучает меня.

— Нет. Конечно, нет. Я просто хочу её, — я кладу руки на стол и говорю ей холодную, жестокую правду. — Я хочу трахать её. Я хочу её в своей постели каждую чёртову ночь, пока не устану от неё.

— Что ты тогда сделаешь? — Иветта почти не дышит сейчас.

— Выброшу её, — я пожимаю плечами. — Покончу с этим. Разведусь.

Она хлопает в ладоши.

— Правда?

— Да, правда.

— И она согласилась на это? — в голосе Айрис звучит сомнение, когда она перебивает, что и ожидалось.

— Я не оставил ей выбора. Она выйдет за меня замуж или я заберу у неё этот дом и все до единой вещи в нём.

Иветта смеётся, и я впервые слышу этот её смех. Думаю, этот может быть её настоящим. Она безудержна, радостна, и при этом выглядит прекрасно, как она и пытается имитировать с помощью ботокса и макияжа.

— Ты собираешься заставить её выйти за тебя замуж, чтобы спасти этот убогий дом, а потом разрушить её жизнь, бросив её, и ты заплатишь мне за это пять миллионов? — Иветта внимательно смотрит на меня.

— Примерно так, — говорю я сухо. Если она откажется, я добавлю дополнительную приманку в виде замка. Но это обойдётся мне ещё в два миллиона. Я думал начать с этого предложения, или положить его на стол вторым, но упоминание Айрис об Арубе заставило меня задуматься. Я бы предпочёл, чтобы Иветта и её мерзкое потомство оказались как можно дальше отсюда.

— Хорошо.

Честно говоря, я думал, что мне придётся бороться дольше.

— Правда?

— Правда. Я хочу увидеть её страдания. Но запомни моя слова, Нико. Ты влюбишься в неё, и мне придётся уничтожить вас обоих.

Я не могу сдержать хриплый смешок, вырывающийся наружу. Хотел бы я посмотреть, как она старается. Однако она воспринимает мой смех по-другому, потому что хмурится.

— Осторожнее, мой маленький Лотарио²¹. Ты можешь думать, что хочешь только трахнуть её, но ты платишь за неё пять миллионов. Твоё сердце может втянуться совершенно неожиданно для тебя, и тогда мне придётся позаботиться о том, чтобы вы оба страдали.

— Почему тебя это так волнует? Ты ненавидишь меня, — я упускаю её «маленького Лотарио», потому что мне плевать, какими детскими именами эта женщина меня называет.

— Я ненавижу её больше. Я хочу её уничтожить. Осквернить. Я хочу увидеть, как она отдаст тебе всё, что у неё есть, чтобы ты ушёл, как только насытишься.

— Почему ты её так сильно ненавидишь? — спрашиваю я с любопытством.

Иветта пожимает плечами.

— Она так… идеальна. Но это всё притворство. Когда я впервые встретила Синди, она была милой и доброй. В лицо. Я могу сказать, что она всегда меня недолюбливала, но она лицемерна. Лгунья. Синди думает, что она хороший человек, потому что она добра даже к тем, кого ненавидит, но это только делает её фальшивкой. Её отец оставил ей этот дом, и что бы я не делала, не смогла его переубедить. О, остальное он сделал, с некоторым убеждением. Но дом – он настаивал, что он принадлежит ей. Через несколько месяцев она смогла бы вышвырнуть меня отсюда без гроша в кармане. Теперь, благодаря тебе, у меня достаточно денег для жизни, а у неё разбито сердце. Манипулирующая сучка будет превзойдена… тобой.

Я снова смеюсь.

— Чтобы получить разбитое сердце я должен ей нравиться, и я заверяю тебя, что это не так.

Иветта рисует на поверхности стола одним длинным кроваво-красным ногтем.

— О, но, Нико, я думаю, что это так. Я знаю это благочестивое создание, и она бы и близко к тебе не подошла, если бы её сердце не было замешано. Ты думаешь, что твоя маленькая куколка Синди позволяет своему влечению к тебе управлять её головой, но это её сердце управляет каждым её шагом, и, как бы ей этого ни хотелось, она влюбляется в тебя. Я знаю это так же точно, как знаю, что небо сегодня серое, и это значит, что, когда ты с ней заскучаешь, а мужчины всегда это делают, – она будет сломлена. Она может оставить свой жалкий дом и разбиться вдребезги.

Я внимательно за ней наблюдаю. Иветта ненавидит мою маленькую Синдерс, потому что та видит её насквозь, её тёмную, пустую душу. Если и есть что-то, что нарциссист²² терпеть не может – так это то, что его действительно видят, и я не сомневаюсь, что Иветта – хладнокровный нарцисс.

Если вы окажетесь не на стороне такой самовлюбленной особы, как Иветта, она будет сражаться с вами до смерти. Синдерс участвует в битве всей своей жизни, и даже не подозревает об этом.

Чего, однако, Иветта не знает, – что я на стороне Синдерс. Я не люблю её, но я хочу её в моей кровати, и ни одна женщина под моей защитой не может быть разрушена таким куском дерьма, как Иветта. И всё же, я держу всё это при себе. Никогда не давай подсказку нарциссу.

Вместо этого я вежливо улыбаюсь Иветте.

— Так мы заключили сделку?

— Мы заключили сделку.

— Пять миллионов, чтобы намочить твой член, Нико? Ты, должно быть, думаешь, что её киска усыпана диамантами?

— Айрис, — Вздыхает Иветта, — я не учила тебя так говорить.

— Неважно, — Айрис закатывает глаза. — Я собираюсь в Эдинбург за покупками. Нужно найти что-нибудь для бала. И для аукциона.

— О, да, аукцион, — глаза Иветты расширяются. — Этой грязнули Синди лучше не показываться нам на глаза. Я всё ещё думаю, что ты сошла с ума, купив ей билет.

— Если туфля ей подойдёт, ты так не скажешь.

Что за хуйня этот новый ад, который они обсуждают?

— Какой аукцион? — спрашиваю я.

— Под Новый год состоится аукцион по продаже последнего произведения искусства знаменитого художника Луи Мулена. На аукцион выставлена стеклянная туфелька, а билеты стоят сотню за штуку, и всё это на благотворительные цели. Туфелька – его последняя работа. В этом и заключается вся хитрость. Каждая женщина сможет примерить её на себя, и туфелька достанется той, которой подойдёт больше всего.

Я хмурюсь.

— Это кажется ужасно обыденным для парня, который сделал овцу из буквально дерьма.

Айрис смеётся.

— О, дорогой отчим, это не так. Туфелька сделана из безопасного стекла, поэтому её можно носить. Однако у неё есть секрет.

— Какой? — я теряю терпение.

— Конец каблука закруглен, а для того, чтобы можно было ходить, есть квадратный металлический каблук, который прикрепляется.

Я всё ещё не понимаю.

— Ты можешь снять квадратный конец, и оставить каблук округленным, гладким, и… скользким.

— Я запутался, — эти женщины такие странные.

— Это секс-игрушка, — говорит Айрис.

Что за хуйня?

— Кому бы она ни подошла, она не может использовать её в качестве обуви, так как существует только одна туфля. Квадратный металлический каблук можно прикрепить только на время примерки. А когда найдётся та самая идеальная женщина, которой она подойдёт, на одном из аукционов, которые пройдут в ближайшие недели, туфля будет вычищена до блеска. Квадратный каблук удалят, а туфлю отдадут ей, чтобы она могла пользоваться ею... чтобы доставлять себе удовольствие.

Ух ты. Всё-таки изобретательный. Ебанутый тоже.

— Это извращённо, — я качаю головой.

— Говорит человек, который только что заплатил пять миллионов фунтов своей фальшивой будущей жене, чтобы трахнуть её падчерицу, — огрызается Иветта.

Я не принимаю возражение Иветты. У меня было несколько интересных авантюр, но сделать стеклянную туфельку-дилдо, брать с женщин сотни фунтов за билет на примерку, а потом отдать его той, которой больше всех подойдёт, — это самое жуткое дерьмо, о котором я слышал.

— Ходят слухи, что у него явный фетиш на ноги, — признаётся Айрис. — Тем не менее, это не имеет значения. Туфелька никогда не будет использоваться таким образом. Но она будет стоить миллионы для того, кто её выиграет.

— Представь, если Синди выиграет, — Иветта вздрагивает.

— Господи, она так сексуально неудовлетворённая, что может использовать её таким способом, — Айрис издаёт рвотные звуки.

— Она больше не будет сексуально неудовлетворённой, но будет сексуально измученной, если Нико будет действовать по-своему, — Иветта гадко смеётся. — Не так ли, бывший будущий муж? Используй её, измотай, а потом выкинь на улицу. Больше она ничего не стоит.

Затем Иветта выметается из комнаты. Я не отвечаю на её обличительную речь, потому что мой мозг всё ещё застрял на паре фраз назад. На образе Синдерс, использующей на себе секс-игрушку в виде стеклянной туфельки.

Глава 20

Синди

Этой ночью я притворяюсь спящей, когда Нико приходит в кровать.

В нашу кровать!

Всё это так безумно. Я с трудом понимаю, что происходит.

Я по-прежнему хочу этого мужчину. На самом деле, всё это становится для меня всё более сильным. Как будто его безумие и мой гнев усиливают моё желание к нему. Это непрекращающийся зуд под кожей, сводящий меня с ума.

Однако сегодня я не поддамся этому. Мне нужно пространство и время, чтобы подумать. Не трудно представить, что я буду крепко спать к тому времени, как он доберётся к нашей кровати. Я быстро проверяю телефон, когда слышу, как он поднимается по лестнице в мансардный номер, и время показывает два часа ночи.

Нико принимает душ и чистит зубы перед тем, как лечь в кровать возле меня. Я добавляю к своему дыханию крошечный, тихий храп, надеясь, что это поможет обмануть его. Так это, или нет, я не могу сказать. Рука Нико обхватывает меня, и я заставляю себя не напрягаться, когда он притягивает меня ближе к себе. Он глубоко вдыхает, как будто вдыхает саму мою сущность, и менее чем через пять минут его глубокое, равномерное дыхание говорит мне, что он спит.

Я не нахожу покоя. К тому же я не могу даже лечь и повернуться, чтобы не разбудить его, и он не потребовал от меня того, что я сейчас не в состоянии дать. Я провожу мучительные часы, неподвижно лёжа в его объятиях, а он спит как младенец.

Bastardo. Это то слово, что его сестра использовала на днях? Подходит. Мне нравится, как оно скатывается с языка.

Следующим утром, несмотря на то, что он пришёл так поздно, Нико встал и ушёл до девяти. Мне удалось заснуть в очень поздние утренние часы, и я дремала примерно до одиннадцати. Зевнув, я потягиваюсь и думаю о том, как хорошо хоть раз поваляться в постели.

Всё же, мне следует очистить решётку и проверить плиту. Я не хочу, чтобы они загрязнились и перестали работать. Когда я вхожу в кухню, то внезапно останавливаюсь, ослеплена от шока. Решетка сверкает чистотой. Плита чистая, на ней стоит кастрюля и тихонько булькает. Аромат курицы и розмарина наполняет комнату.

Молодая женщина, красивая, с волнистыми каштановыми волосами, вытирает пыль с ужасов.

— Привет, — говорю я.

— О, Господи, ты заставила меня подпрыгнуть, — она быстро поворачивается ко мне, прижимая руки к груди.

— Кто ты? — спрашиваю я, а потом смягчаю свой вопрос улыбкой, когда понимаю, что это прозвучало грубо.

— Меня зовут Мейзи, и я новая уборщица. Мистер Андретти нанял меня на кухню на несколько часов каждое утро.

— Это ты поставила готовиться еду? — спрашиваю я в замешательстве.

— Нет. Это новый повар, миссис Абрахам. Она шеф-повар с наградами.

Что за чертовщина?

По плитке за дверью раздаются шаги, и я оборачиваюсь, сердце учащённо бьётся. Но это всего лишь Джеймс. Я боюсь увидеть Иветту. Я боюсь, что она проткнёт меня ножом для стейков за то, что я увела у неё Нико.

Не то, чтобы я его увела. Скорее, он украл меня. Мне он даже не нужен. Не как мой муж. Может, как интрижка. Прогулка по ложному пути со злодеем. Да, возможно. Но свадьба?

Я дрожу.

— Доброе утро, Синди, — Джеймс улыбается мне, и сейчас его улыбка теплее, более радушная, чем обычно. — Я отвезу тебя в город позже. Чтобы посмотреть платья.

— Для бала? — я качаю головой. — Это не нужно. Нико уже купил для меня.

— Нет. Свадебное платье, — он открывает духовку и достаёт что-то с нижней полки.

Моё сердце бешено колотится от его слов. Я не могу этого сделать. Я должна найти Нико.

Не потрудившись больше сказать что-то Джеймсу, я разворачиваюсь к нему спиной и иду искать психопата, главного в этой банде. Я нахожу его в комнате, которую он превратил в свой временный офис. Он говорит с тремя своими людьми, когда я врываюсь.

Четыре пары мужских глаз устремляются в мою сторону, и я замираю. Чёрт, я ожидаю, что Нико сейчас отчитает меня за то, что я не знаю своего места. Он удивляет меня, когда приказывает мужчинам уходить.

— Моя будущая жена, очевидно, чего-то хочет, — говорит он с улыбкой. Он поворачивается ко мне, и черты его лица смягчаются. — В чём дело, tesoro?

— Прекрати это, — я сжимаю и разжимаю кулаки, пытаясь успокоиться.

— Что ты имеешь ввиду, Синдерс? — он хмурится.

— Всё это. Всё это… безумие. Я не могу выйти за тебя замуж. Я не выйду. Джеймс сказал, мы поедем за платьем. Нико. Достаточно. Ладно?

Он садится на край тяжёлого орехового стола. Должно быть, это его мебель, потому что она не похожа на ту, что могла бы быть у моего отца. Лакированная и дорогая мебель, которую отец ненавидел бы за показную роскошь.

Нико скрещивает руки на своей большой груди и ждёт меня. С его губ не слетает ни слова, а когда он впивается в меня взглядом тропических океанских глаз, у меня сдают нервы.

— Это просто… ты мне нравишься, но… это… я не могу. Пожалуйста. Я… просто не могу.

— Что ты не можешь сделать? — он терпелив, но подёргивание щеки говорит мне, что это дорого ему обходится.

— Это.

— Что? Надеть белое платье? Сказать «да»? Не то чтобы ты боялась трахнуться со мной в нашу брачную ночь, потому что мы уже это сделали. Конечно, мы только начали, и я так много хочу сделать для тебя, с тобой, но ты уже не девственница. Так в чём же дело?

— Я не могу выйти за тебя замуж, — я выкрикиваю ему эти слова, будто он глухой, а не сумасшедший.

— Это не описывает проблему, Синдерс, — он хмурится. — Так расскажи мне, в чём проблема.

— Когда я выйду замуж, Нико, это будет по любви.

— Ай, — он разжимает руки и кладёт руку на сердце, — ты не любишь меня.

— Как будто ты меня любишь, — раздражаюсь я.

Он подходит ко мне и сжимает в кулаке мои волосы.

— Я хочу тебя. Постоянно. Всё это чёртово время. Разве это не считается?

— Нет.

Он отступает назад и вздыхает, будто опускает затвор. Тепло ушло, теперь, когда он смотрит на меня, его глаза холодные.

— Отлично. Не выходи за меня. Я найду кого-то другого. Но я не буду спасать этот дом для тебя.

Я не позволю слезам пролиться.

— Даже не после того, что мы разделили? Ты не сделаешь этого для меня?

Он насмехается надо мной.

— Ты хочешь, чтобы я потратил на тебя миллионы, напрасно?

— Миллионы? — я колеблюсь, смутившись.

— Во сколько, по-твоему, мне обошлось заставить Иветту расторгнуть наш контракт? Миллионы.

Боже мой. Он потратил миллионы, чтобы фиктивно жениться на мне?

— Я не понимаю, зачем ты это делаешь? Ты мог бы использовать любую женщину для этого фиктивного брака. Или просто продолжить первоначальный план жениться на Иветте. Я уже была в твоей постели. Зачем тебе тратить миллионы, чтобы заставить меня выйти за тебя замуж, если ты меня не любишь?

Он пожимает плечами.

— Я хочу тебя. Я хочу владеть тобой. Чтобы ты была моей. Узнать, каково это. Я хочу, чтобы ты была в моей постели днём и ночью, чтобы я мог вытравить из себя это наваждение.

— И как только ты это сделаешь?

— Тогда мы попрощаемся.

— А что насчёт того, чего хочу я?

— Ты хочешь этот дом. Нет? У каждого есть своя цена, Синдерс. Ты только что стоила мне миллионы, и я бы сказал, что любой человек, живущий на этой земле, считает, что это более чем справедливая цена за несколько месяцев твоего общества.

— Это так неправильно, — я сдерживаю слёзы. — Ты сделал это всё безвкусным и транзакционным.

— Да ладно. Я уверен, что ты сможешь преодолеть свои моральные возражения, если это означает, что ты сохранишь свой родовой дом. Свою историю. Я читал об этом месте. Твоя семья вплетена в саму ткань и кости этого дома. Ты не можешь позволить Иветте оставить его себе, — он смеётся. — И ради чего? Твоей морали? И не смей ни на минуту притворяться, что не хочешь меня тоже, потому что это не поможет.

— Некоторые из нас считают мораль важной.

— Что ж, тебе лучше решить, перевесит ли твоё желание сохранить семью. Я даю тебе время до вечера. Но не ошибись, Синдерс. Я хочу тебя, но я не сошёл с ума. Я не отдам тебе этот дом, если ты не дашь мне то, чего я хочу — твою руку в браке.

— Ты отвратителен, — говорю я.

— Да, ладно, ты морализирующая, набожная заноза в заднице, но я всё ещё хочу трахать тебя, пока ты не будешь выкрикивать моё имя, так что мы там, где мы есть. Езжай с Джеймсом сегодня после обеда. Посмотри платья. Если к этому вечеру ты действительно не сможешь преодолеть свои нелепые моральные проблемы, тогда мы можем всё отменить. Однако тебе придётся найти новый дом. Если ты решишь отказаться от этой затеи, я бы посоветовал тебе выбрать женский монастырь. Там любят таких женщин, как ты. Святее тебя и глупее. Из тех, кто готов пожертвовать своей жизнью ради службы.

— Говорит истинный безбожник, — бормочу я.

Нико смеётся.

— Католик, детка. Ходил в школу, управляемую этими жестокими сучками. Позволь сказать, что жизнь в набожном рабстве сделает тебя холоднее айсберга. Теперь иди, найди Джеймса, и позволь ему отвезти тебя в бутик платьев. У тебя назначена встреча.

— Полагаю, ты хочешь, чтобы я надела кружевное платье с длинными рукавами, если это традиционная католическая свадьба?

— Выбирай любое чёртово свадебное платье. Только убедись, что нижнее бельё будет охренительно сексуальным. Мне нравится это белое свадебное бельё.

Я поднимаю одну бровь.

— Правда? Ты производишь впечатление человека, который предпочитает красное кружево и чёрный атлас.

Нико хватает меня за запястье и притягивает к себе.

— Нет, детка, — шепчет он мне. — Я люблю брать красивые вещи, завёрнутые в белое и кружевное, и чертовски их портить, и ты будешь самой красивой.

Я отстраняюсь и смотрю на него, тяжело дыша.

— Знаешь, что будет иронично? Если я погублю тебя.

Я выбегаю из комнаты и захлопываю дверь. Он что-то бормочет мне вслед, и, хотя я не расслышала, мне кажется, он сказал: «Ты уже это сделала».

*****

Свадебные платья в бутике потрясающие. Действительно прекрасные. Некоторые из них стоят не меньше, чем машина. Печально, что вместо того, чтобы с радостью примерять их, я стою в раздевалке, смотрю на себя в длинном зеркале и стараюсь не заплакать. Платье, которое сейчас на мне, четвёртое из тех, что я меряла, изысканное. Оно такое необычное. Платье напоминает мне одежду, которую носили в девятнадцатых-двадцатых годах.

Продавец-консультант просовывает голову сквозь занавески и улыбается мне.

— А, я вижу, на вас платье Блэр Уолдорф.

— Что за платье?

— Из сериала «Сплетница». Оно напоминает голубое платье, которое носила героиня Блэр Уолдорф, но кремового цвета. Оно потрясающее и одно из моих любимых. Такое простое на первый взгляд, и в то же время такое сложное в изготовлении. Дизайнер сделала целый ряд свадебных платьев в стиле флаппер²³, вдохновлённая модой двадцатых.

Бисер, кружево, прозрачные полоски, сквозь которые видны кусочки кожи. Это так невероятно красиво.

— Если бы вы выбрали этот вариант, я бы посоветовала не усложнять его аксессуарами. Завейте волосы, возьмите жемчужные серьги и простой гребень с драгоценными камнями на одну сторону волос, и всё будет в порядке. Платье говорит само за себя. Редко, когда в одном платье можно найти потрясающий гламур и настоящую элегантность, но это платье – то, что нужно.

Мне нравится. Я уже обожаю его. Белоснежный цвет придаёт платью романтичность и создаёт впечатление, что оно может быть антикварным.

Я понимаю, что это – платье моей мечты, хотя никогда не знала о существовании такого. Я не из тех девушек, которые всегда мечтают о дне своей свадьбы. Для меня главное – найти любимого человека, а не день. Я никогда даже не смотрела на свадебные платья, и вот я здесь, в платье, в которое влюбилась, но выхожу замуж за человека, который не оставил мне выбора. Это горькая пилюля, которую нужно проглотить.

— Вы в порядке? — ассистент внимательно наблюдает за мной. — Вы не выглядите счастливой, как большинство невест, которых мы здесь встречаем.

— Это горько-сладкий момент. Я потеряла обоих родителей, — я выбираю частичную правду.

— О. Мне так жаль, — она хлопает в ладони. — Вы так молоды.

Я киваю. Делая большой вдох, я натягиваю улыбку на своё лицо.

— Это платье — то самое.

— Это действительно так. Давайте я вас измерю, — она берёт рулетку и записывает цифры в крошечный блокнот, который на ходу достаёт из кармана. Затем она смотрит на меня. — Вы – идеальные песочные часы. У нас такое редко встречается. Одевать вас будет одно удовольствие. В любом случае, я дам вам переодеться.

Она даёт мне возможность уединиться, и, одеваясь, я вытираю слёзы, не желая, чтобы они размазали тушь по лицу и дали Джеймсу понять, что я плакала.

Когда я выхожу из примерочной, ассистентка проскальзывает внутрь и забирает моё платье.

— Оно будет адаптировано к вашим измерениям и будет готово примерно через три месяца.

Я понимаю, что не спросила цену, и колеблюсь.

— О, я не думаю, что могу заказать его прямо сейчас, — я улыбаюсь ей. — Не могли бы вы сообщить мне, сколько это будет стоить?

— Нет необходимости, — Джеймс делает шаг вперёд. Он действительно поразительно красивый мужчина, и теперь, без торнадо харизмы, которым является Нико, я вижу, что у него есть своя мощная аура. — Стоимость не имеет значения, времени нет. Нам нужно, чтобы всё было готово через три недели.

Женщина задыхается.

— Это невозможно, сэр. Это образец платья, и дизайнеру придётся сшить его с нуля. Это не то платье, которое можно легко изменить. Ей нужно сшить много платьев, и даже с её персоналом эту просьбу невозможно выполнить за это время.

— Правда? — он улыбается ей, и её щёки розовеют. — Я считаю, что почти всё возможно, если бросить на решение проблемы достаточно денег. Сколько нужно, чтобы всё было готово за три недели?

— Я не уверена. Мне нужно позвонить дизайнеру.

Из ниши, расположенной за примерочными, выходит пожилая яркая женщина.

— Я Пенни, владелица. У вас какая-то проблема?

— Никаких проблем, — говорит Джеймс. — Я просто хочу, чтобы это платье было готово через три недели, и я готов заплатить любую цену, чтобы это произошло, — затем он смотрит на платье, которое теперь снова висит на вешалке. — Это ведь не эксклюзив, верно?

Пенни качает головой.

— Нет, оно не эксклюзивное в том смысле, что дизайнер и её команда сделают столько, сколько будет заказано через наш бутик в этом свадебном сезоне. Но оно эксклюзивно для нас. Это новый дизайн, так что вы будете первой невестой, которая его наденет, — она улыбается мне.

— Я хочу, чтобы его убрали из магазина, чтобы оно принадлежало только Синди, — Джеймс удерживает взгляд Пенни, когда та сужает глаза.

— Сэр, если бы вы хотели эксклюзивный дизайн, мы могли бы это сделать, если бы у нас было достаточно времени. Я не могу заставить дизайнера убрать его из цеха.

— Сколько оно стоит?

— Платье стоит тысячу фунтов, а ещё нужно ускорить его пошив, так что, если оно вам нужно через три недели, то это обойдётся в кругленькую сумму.

— Сколько платьев каждого дизайна вы продаёте в среднем за сезон? — Джеймс наклоняет голову в одну сторону.

Пенни разводит руками.

— Я бы сказала, что обычно десять, или около того. Мы – бутик высокого класса, и дизайнеры ограничивают количество создаваемых ими платьев.

— Хорошо, будем исходить из того, что это популярный дизайн, и тот, кто создал это платье, продаст... давайте пойдем по пути максимума и скажем, что через ваш бутик будет продано пятнадцать экземпляров этого платья. Это сколько, сорок пять тысяч? У меня есть столько. Итак, если я заплачу вам пятьдесят тысяч фунтов, как вы думаете, сможете убрать его из цеха и сделать за три недели? Конечно, вы можете поговорить с дизайнером и перезвонить мне. Но если я не получу от вас ответа в течение двадцати четырёх часов, мы найдём что-нибудь другое…

Рот Пенни раскрылся на полуслове, и мне приходится сдерживать смех.

— Сэр, вы хотите сказать, что готовы заплатить пятьдесят тысяч фунтов стерлингов за платье, сшитое на скорую руку? — плечи Джеймса напрягаются, когда он поворачивается ко мне, его брови нахмурены, он явно становится нетерпеливым по отношению к ходу переговоров.

— Тебе нравится? — Джеймс спрашивает меня.

Я ошеломлённо киваю. При таком повороте событий мои способности отключились.

— Ей нравится, так что – да. Если дизайнер согласится предложить платье исключительно мисс Кинкейд и снимет его с продажи, значит, оно не снято с продажи как таковое, не так ли? — отмечает Джеймс. — А мы все знаем поговорку о том, что синица в руках стоит двух в кустах. Это пятьдесят тысяч авансом для вас и дизайнера, с условием, что платье будет готово в течение трёх недель.

— Конечно. Я уверена, что это не будет проблемой, — заикаясь, отвечает Пенни.

— Это твёрдое «да»? — спрашивает Джеймс.

— Да. Это «да», — Пенни кивает головой.

— Отлично, — Джеймс достаёт из кармана чековую книжку и самым изящным скорописным почерком выписывает квитанцию на пятьдесят тысяч фунтов. — Я знаю, что в наши дни чеки старомодны, но даже моя кредитка не позволяет мне потратить пятьдесят больших в свадебном бутике.

— Конечно.

— Это разрешится в течении дня, как только я поговорю с моим личным менеджером по счетам сегодня вечером. Пожалуйста, проследите, чтобы после этого вы начали работу над платьем Синди.

— Конечно, — Пенни кивает головой.

— Приятно было познакомиться, Пенни, — Джеймс пожимает ей руку, и мы уходим.

Когда мы едем обратно, я смотрю на Джеймса.

— Будет ли Нико рад, что ты потратил пятьдесят тысяч фунтов на свадебное платье для фальшивой свадьбы?

— Он сказал, чтобы я потратил столько, сколько потребуется, чтобы сделать тебя счастливой.

— Я была бы счастлива, если бы платье не было эксклюзивным.

— Ты выходишь замуж за представителя семьи Андретти. Их невесты не носят неэксклюзивные модели.

Я могу возразить, что в таком случае ему следовало бы сводить меня в эксклюзивный магазин в Найтсбридже, но дело сделано. Такой неожиданный поворот событий выбил меня из колеи, и я не знаю, как к этому относиться.

Через три недели я надену платье своей мечты, чтобы выйти замуж за человека, которого я ненавижу.

В которого, как мне кажется, я влюбилась.

Глава 21

Синди

Нико проскальзывает в меня, и я задыхаюсь. Каждый раз, когда он входит в меня, это как в первый раз, но и как возвращение домой. Это не просто физическое удовольствие, которое он мне приносит, но и ощущение единения с ним. Он держит мои запястья одной большой рукой, удерживая их над моей головой на подушке.

Я обнажена под ним, а он всё ещё в белой рубашке на пуговицах и галстуке, его чёрные брюки в полоску свободно лежат вокруг лодыжек. Это грешно, аморально и в то же время очень приятно.

Войдя в комнату, он застал меня ещё спящей в полдень, сбросил покрывало и приказал встать. Затем его взгляд остановился на моей наготе, и всё приняло другой оборот.

Боже, он едва прикоснулся ко мне, едва возбудил меня, и всё же я ужасно близка к тому, чтобы кончить. Этот мужчина может играть на мне, как на скрипке. Как будто я Страдивари для его Паганини. А может, я всё не так понимаю... Разве не говорили, что Паганини продал душу Дьяволу в обмен на свой великий талант? Я точно заключила сделку с Дьяволом в своей постели.

— Как только твоя киска привыкнет ко мне, я собираюсь приучить твою попку принимать меня, — он кусает меня за ухо.

Я напрягаюсь, моё возбуждение убывает.

— Не уверена насчёт этого, — говорю я.

Он мрачно смеётся.

— Я уверен, — он нежно кусает мою челюсть. — Я хочу быть в каждой части тебя. Хочу пометить тебя полностью. Хочу кончить на каждый кусочек твоей кожи. Я хочу, чтобы ты была во мне, подо мной, пахла мной. Моя. Абсолютно, совершенно, полностью моя.

Его слова – бред.

Я должна оттолкнуть его и бежать.

Вместо этого я кончаю. Я кончаю так сильно, что выкрикиваю его имя, когда он со стоном находит своё освобождение.

Мгновение мы лежим, запутавшись друг в друге. Моя вспотевшая кожа пачкает его рубашку, и я отодвигаюсь.

— Прости. Не хочу портить твой костюм, — я улыбаюсь ему.

Он снова притягивает меня к себе.

— Делай всё, что хочешь. Так я буду чувствовать твой запах на себе весь день. Именно так, как я хочу.

Я смеюсь.

— Чтобы ты мог сказать, что я тоже пометила тебя по-своему.

— Ты можешь пометить меня как захочешь. Я с удовольствием набью себе что-нибудь, что ты выберешь.

Иногда, в такие моменты, он бывает таким напряжённым, что пугает меня. Но потом он напоминает мне, что это просто договоренность. Дом для меня. Секс для него. Деньги для Иветты. Он всё ещё так думает? Или это становится чем-то большим?

— Иногда ты кажешься почти одержимым мной, — говорю я непринуждённо.

— Я чертовски одержим. Вот почему я хочу, чтобы ты была моей во всех отношениях.

— Почему? — я отодвигаюсь, чтобы видеть его лицо.

— Чтобы я мог выкинуть это из головы.

Маленькая, но тёмная часть меня надеется, что он никогда не выкинет меня из своей головы. Я не хочу быть выброшенной. Я также не хочу принадлежать ему, так где же тогда я окажусь? В чистилище. В ловушке между ними. Проклятая на то, чтобы никогда не быть счастливой.

Несчастная, если окажусь в ловушке Нико.

Опустошена, если освобожусь.

*****

Я получила небольшую отсрочку от мучений Нико Андретти в моей жизни. Он уезжает по делам в Лондон с Джеймсом и тремя другими мужчинами. Мужчины, которые остаются, ведут себя хорошо. Смерть Павла, кажется, отрезвила их всех, и Дейзи, Айрис, Иветте, и мне больше не нужно бояться их присутствия.

Мне особенно. Люди Нико даже не смотрят на меня. Это было бы смешно, если бы не было таким доказательством его власти над ними. Если я прохожу мимо кого-либо из его людей в коридоре, они улыбаются, но склоняют головы в приветствии и продолжают свой путь.

Странная меланхолия охватывает меня, когда я понимаю, что скучаю по человеку, которого, как я говорю себе, ненавижу.

Да, ты ненавидишь его так сильно, что скучаешь по нему до физической боли.

Господи, я жалкая.

Этот дом – всё, что должно иметь значение. Это то, на чём я должна сосредоточиться с лазерной интенсивностью. Я прошла через ад, пытаясь сохранить этот дом в своей семье после смерти отца, и ни в коем случае не должна позволить себе сорваться из-за красивых глаз, сильного тела и волшебного члена.

Это тоже волшебство. Клянусь, то, как он заставляет меня кончать – ненормально. Однако у меня нет прямого опыта. Я состою в онлайн-группе для женщин, занимающихся садоводством, и на форуме есть раздел личных тем, и многие из них посвящены сексу. Я не думаю, что мой умопомрачительный, бьющий по коленям секс с Нико – это повседневный нормальный опыт.

К полудню моё настроение поднимается. Приезд Кэрол еще больше осветляет меня.

Она врывается в дом, мимо Иветты, которая открыла дверь, как будто она владеет этим местом. На ней самый лучший гламурный наряд, который я когда-либо видела. Он состоит из сексуальных розовых брюк и соответствующей куртки, шелковистой чёрной рубашки, пары розовых туфель на каблуках с золотыми шипами, украшающими их, и подходящей сумки.

— Мне нравится твой наряд, — говорю я, когда мы обнимаемся.

— Я остановилась в Лондоне и заскочила в Валентино и Гуччи.

— Хорошо, это выглядит фантастически на тебе. Этот розовый оттенок – совершенство. Он напоминает мне о середине лилии Звездочёт.

Она мягко смеётся.

— Ты и твои цветы.

— Я выращиваю редкие орхидеи. Я покажу тебе позже.

Кэрол с энтузиазмом кивает, но я знаю, что это только потому что она любит меня, а не потому что она интересуется цветами.

— Я пытаюсь вырастить орхидею Тан Хау. Она цветёт только одну ночь в году.

— Зачем так стараться ради одной ночи? — Иветта щёлкает языком по нёбу.

Я забыла о её отвратительном присутствии.

— Потому что она редкая и прекрасная, и я хочу увидеть, как она цветёт.

— Нелепо. Рада встретиться с тобой снова, Кэрол. Надеюсь, ты купила что-нибудь для нашего бала во время своего похода по магазинам. Возможно, нам стоит поехать в Лондон вместе в ближайшее время.

— С удовольствием, — отвечает Кэрол с приторно сладкой фальшивой улыбкой.

Она кивает, но её глаза сужаются, прежде чем она поворачивается на пятках и уходит по коридору.

— Хочешь чего-нибудь поесть? — спрашиваю я Кэрол.

— Я не хочу тебя беспокоить, — отвечает она.

— О, ты не побеспокоишь. У нас теперь есть повар. Нико нанял её. И уборщица, которая чистит каминную решётку, печку и убирает пыль со стеклянной коллекции Иветты.

Кэрол останавливается и поворачивается ко мне лицом.

— О, он нанял, да?

— Да, — что за интерес в её тоне?

— Что ещё он сделал?

— Ничего.

— Ххммм.

У «ххммм» может быть множество значений. Вместо того, чтобы попытаться расшифровать это, я попросила нашего нового повара приготовить поднос с сэндвичами, а потом пошла в гостиную с Кэрол. Мы не часто используем эту комнату, но оттуда чудесный вид на южную сторону дома, включая передний двор и пустующую конюшню.

Когда мы надкусываем огуречные сэндвичи и потягиваем чай Эрл Грей, моё внимание привлекает звук автомобиля. Лэнд Ровер останавливается у конюшни и заднего входа в дом. За ним находится ящик для лошадей.

— Это что за свежая чертовщина? — Иветта вбегает в комнату и подходит к окну. Она бросает на меня свирепый взгляд. — Это ты?

— Что? Я ничего не знаю об этом.

Мужчина вылезает из машины и направляется к конскому ящику и открывает его. Через несколько минут он выводит самую потрясающую чёрную фризскую лошадь.

— О. Мой. Бог, — выдыхаю я.

— Что? — спрашивает Кэрол.

Я игнорирую её, так как слишком занята, пялясь на самое великолепное существо, которое я когда-либо видела, которое ведут в одну из конюшен.

— Он действительно сделал это.

— Кто что сделал? — резко спрашивает Иветта. — Я знала, что это связано с тобой.

— Что происходит? — спрашивает Кэрол.

— Нико купил мне лошадь, — я хлопаю в ладоши. — Боже, какой красавец. Я должна пойти и познакомиться с ним.

Я выбегаю из комнаты и вниз по лестнице, в сторону бокового выхода, рядом с задней частью дома, которая выходит на конюшню и небольшой задний двор.

Человек, разгрузивший лошадь, и устроивший её в стойле, и молодой парень, которому на вид всего восемнадцать или около того, вылезает из пассажирской части Ленд Ровера, когда я приближаюсь.

— Вы… Синди? — мужчина проверяет свой блокнот.

— Да.

— Это Ли, он будет вашим конюхом. А это Буцефал²⁴, — он указывает на красивую, крупную лошадь, выглядывающую из своего стойла.

— Хорошее имя, — говорю я со смехом.

— Это его официальное имя. Вы можете изменить его, назвать его как-нибудь покороче, если хотите. Ему два года. Шестнадцать локтей в высоту. Он мерин. Хорошо обучен. Безопасный для новичка, но и для более опытного наездника. Единственное, что мы рекомендуем – не использовать его для прыжков в высоту. Они для этого не подходят, а вот для низких прыжков, выездки и так далее – вполне. У фризов отличный темперамент. Теперь он ваш, но у меня есть конюшня в двадцати минутах езды, и, если у вас возникнут вопросы, я всегда на связи. У вас ведь есть место, где он может свободно бегать?

— Да. В конце длинного бокового сада есть загоны. Раньше здесь держали лошадей. Я любила их, когда была маленькой. Мама обещала купить мне одну, но потом она, к сожалению, скончалась, и отец долгое время ни на чём не зацикливался.

Он фыркает и оглядывается по сторонам, словно смущённый моими разговорами о грустных вещах.

— Ну, теперь у вас есть один, мисс, и вы можете позвонить нам в конюшню, если у вас возникнут вопросы. Называйте конюшню «Риджвей» и спрашивайте меня, Брайана.

— Хорошо, Брайан. Спасибо.

— У меня есть немного корма, и Ли знает, что делает. Он один из моих лучших конюхов.

— О, он остаётся с лошадью? — спрашиваю я, пока Ли возвращается к машинам, чтобы начать таскать еду и другие вещи.

— После того, как мистер Андретти заплатил мне, чтобы я отпустил его, да. Ли всё равно не вернулся бы, так как мистер Андретти предложил ему лучшую зарплату.

Боже правый. Нико когда-нибудь сталкивался с проблемой, в которую он не бросался деньгами?

Но я благодарна за лошадь. Очень благодарна. Я не ездила верхом несколько лет, но я уверена, что это вернётся ко мне. Я надеюсь, что возвращение на лошадь – это как возвращение на велосипед. Легко.

Я провожу час на улице с Ли, знакомясь с моей новой лошадью. Я решила назвать его Красавчиком. Это отчаянно лишено воображения, но мне всё равно.

Он прекрасный мальчик. Дружелюбный и потрясающе красивый. Я позвонила Брайану по номеру мобильного, который он мне дал, вскоре после того, как он ушёл, и спросила, не будет ли он против приехать и дать мне несколько уроков, и он согласился встретиться со мной завтра в одиннадцать.

Взволнованная до невозможности и полная странного чувства, которое, как я понимаю, является радостью, я направляюсь в дом. Забежав на кухню, я наливаю себе воды из-под крана в высокий стакан и поднимаюсь наверх. Когда я подхожу к лестнице, ведущей в мансардные апартаменты, открывается дверь одной из гостевых комнат и оттуда высовывается рука. Я задыхаюсь, пока не понимаю, что это Кэрол.

— Он купил тебе лошадь, — она шипит, затаскивая меня в свою комнату.

— Я знаю, — я улыбаюсь ей.

— Посмотри на себя.

— А что со мной?

— Ты вся сияешь, как Рождественская ёлка, — она подносит свою руку ко рту. — Ты влюбилась в него. Ты сделала это, не так ли? Решила заставить босса мафии влюбиться в тебя, но ты взяла и влюбилась в него.

— Нет, — я вру. — Нет.

Она качает головой.

— Ври мне, Синди, но не себе. Это, вероятно, взаимно. Он купил тебе лошадь.

— Это не так, — шипучее счастье исчезает, как шампанское за ночь. — Всё, что делает Нико – это сделка. Он купил мне лошадь, потому что я примерила наряд. Всё, что он делает имеет скрытый мотив. Чтобы получить что-то взамен. Да, он хочет меня, — я краснею. — Мы... мы... я живу у него, в номере.

— Милая, я знаю тебя с тех пор, как ты была младенцем у меня на руках, но я не твоя мать, и ты не должна смущаться передо мной. Ты же знаешь, у меня у самой была бурная жизнь. Я тебя не осуждаю. По правде говоря, Синди, я рада, что ты наконец-то немного пожила.

Она идёт к своему чемодану и тащит его на кровать.

— Я купила тебе кое-что. Платье для бала. Из нашего разговора у меня появилось предчувствие, что между тобой и Нико что-то накаляется, и я думаю, что его нужно подтолкнуть. Я увидела это на неделе моды в Милане и заказала. Я бы отправила его тебе, но затем ты пригласила меня.

— У меня уже есть платье, — говорю я ей, чувствуя себя ужасно. — Нико купил мне его в Лондоне. Сказал, что оно горячее, и он хочет, чтобы я надела его, чтобы показать Иветте. Видишь? Сделка.

— Принеси его, — требует она.

Я иду за платьем и подходящим к нему бельём.

— Надевай, — говорит она, открывая дверь в ванную.

Я быстро переодеваюсь в наряд. Когда я выхожу, она улыбается мне.

— Это очень сексуально.

— Я знаю. Но и стильно.

— У него хороший глаз, надо отдать ему должное. Он явно считает тебя великолепной, конечно, считает. Но влюблён ли он? Влюбился ли он? Сделал ли тот последний шаг?

Я звонко рассмеялась.

— О, Кэрол. Он так далёк от любви. Я даже не знаю, способен ли он на это.

— Мы должны начать показывать ему, что ты не только сексуальна, как вы, юнцы, выражаетесь. Мы должны заставить его увидеть в тебе настоящую редкую красавицу.

Я улыбаюсь ей.

— Есть только одна проблема, Кэрол. Я не редкая красавица.

— О, но, Синди. Ты определённо такая. Ты просто великолепна. Такие нежные черты лица. У меня есть твои мерки, снятые два года назад, когда твой отец заказывал тебе платье для праздника летнего солнцестояния, на который мы все были приглашены. Помнишь?

Я киваю. Это был славный вечер в замке Данбарин, с зажжёнными факелами и народной музыкой, удивительной пищей на свежем воздухе, вином, и в конце фейерверками над замком в сопровождении Моцарта.

— Надеюсь, с тех пор ты не набрала и не потеряла слишком много веса, но ты не выглядишь так, как будто набрала. Я увидела это платье и заказала его по твоему размеру. Я хочу, чтобы ты надела его вместо того платья, которое он тебе заказал. Мы скажем ему, что ты будешь готовиться со мной. Я также купила для тебя подходящую маску.

— Маску?

— Это бал, не так ли? Нет ничего плохого в небольшом маскараде. Ты никогда не укладываешь волосы. Позволь мне завить их и уложить на твоей голове, чтобы они кольцами свисали тебе на шею. Маска скроет твоё лицо, а платье будет таким потрясающим, что ты станешь красавицей бала. Позволь другим мужчинам пригласить тебя на танец, и как только Нико поймёт, что это ты, он будет поражён тем, какой неземной и прекрасной ты выглядишь, и будет ранен количеством всех мужчин, танцующих с тобой. Ты станешь изюминкой бала. Ожившая принцесса.

Я хмурюсь, глядя на неё.

— Не думаю, что платья принцесс — это мой стиль. Если честно, мне нравится платье, которое подарил мне Нико.

— Да, оно облегающее и сексуальное, но не... потрясающее. Сделай мне одолжение, подожди с ответом, пока не примеришь платье с причёской и маскарадной маской на месте. Это всё, о чём я прошу.

Вздохнув, я киваю. Я не могу ни в чём отказать Кэрол. У неё такой милый, но твёрдый характер.

— Хорошо. Пойду примерю.

Она протягивает мне пару больших коробок, которые я беру с собой в ванную.

Платье находится в первой коробке, накрыто тканью, и я осторожно вынимаю его. Нужен ли мне бюстгальтер? Поднимая платье, я вижу лиф с чашечками, так что бюстгальтер не нужен.

Это самый потрясающий пудрово-голубой оттенок, и ткань мягкая и лёгкая. С помощью мягкой вешалки я зацепляю его за поручень над душем и снимаю одежду. Когда я надеваю платье через голову, оно падает на пол с мягким шелестом слоёв ткани. Надо признать, оно просто великолепно. Если платье, которое купил для меня Нико, было сексуальным, то это – просто божественное. Я ещё даже не видела себя в нём, а слои ткани, облегающие ноги, уже заставляют меня чувствовать себя принцессой. Сбоку есть потайная молния, я поправляю чашечки на груди и застегиваю её.

Платье приталенное, с низким бюстом и вырезом на ключицах. Бретели, о Боже. Мягкий атлас ниспадает нежными волнами, как листья, лозы и цветы, и сидит на мне абсолютно идеально.

Сидя на стуле в углу комнаты, я открываю коробку номер два, и внутри оказывается пара подходящих пудрово-голубых туфель. Каблуки высокие. Чтобы ходить в них, придётся потренироваться. На носках выложены кристаллы, благодаря которым туфли красиво переливаются. Они садятся идеально, как только я отрегулировала ремешок на самый маленький размер. У меня маленькие лодыжки и запястья, а ступни узкие. Мне часто бывает трудно подобрать обувь по размеру, так как она сползает и натирает ногу. Однако эти туфли идеально подходят, как только застёгивается тонкий ремешок на лодыжке.

— Я его надела, — кричу я Кэрол.

Она вбегает и останавливается, закрыв рот рукой.

— О, Синди. Я знала, что это будет выглядеть прекрасно, но вау. Ты сногсшибательна. Просто божественна. Позволь мне сделать свободную версию того, как я хочу уложить твои волосы.

Поставив квадратную косметичку на стойку раковины, она расстёгивает её и вынимает несколько булавок. Затем она закрепляет мои волосы на голове.

— Хорошо, теперь твои губы. С маской, платьем и уложенными волосами, я надеюсь, губы будут последним, что сбивает людей с толку. Ты никогда не пользуешься яркой помадой.

Иногда я пользуюсь бальзамом для губ Burt's Bees с оттенком, а если прикладываю усилия, то использую свою надёжную помаду MAC Spice, которую всегда носила мама и которую я тоже купила, как только стала достаточно взрослой. Я сочетаю её с нейтральной помадой, а если чувствую себя по-настоящему смелой, то и с блеском.

Она достаёт помаду и карандаш для губ и приступает к работе.

— Я немного очертила твой рот, сделала губы больше. У тебя самый идеальный «лук купидона», который я подчеркнула лайнером.

Распушив мои волосы и уложив несколько прядей, она достаёт что-то из большого туалетного столика, и я вижу, что это маска. Осторожно Кэрол надевает её мне на голову и закрепляет на месте.

— О, дорогая... Подойди и посмотри.

Она ведёт меня в спальню и ставит перед зеркалом в полный рост.

Я могу только смотреть в полном шоке. Поговорим о сиянии. Кто эта женщина? Ведь она женщина, а не девушка. Платье, безусловно, волшебное. Оно одновременно скромное и невероятно чувственное. Романтичное и одновременно глубоко сексуальное.

Лиф облегает мою грудь, демонстрируя декольте, достойное куртизанки в Версале, но благодаря цвету и деталям бретелей, создающим романтическую атмосферу, оно не выглядит слишком сексуальным. Платье ниспадает до пола слоями лёгкой ткани, но с одной стороны имеет разрез, так что при ходьбе можно увидеть дразнящий проблеск моей правой ноги до самого бедра. Мои ноги никогда не выглядели такими длинными и стройными, – спасибо каблукам.

Маска закрывает большую часть моего лица, обнажая лишь тень глаз, проглядывающую сквозь небольшое отверстие, а также щёки и губы. Поскольку губы у меня лазурно-розовые и слегка подчёркнуты за пределами естественной линии, они выглядят иначе.

— Ух ты, — это всё, что я могу сказать. — Я серьёзно… вау. Кэрол, — я поворачиваюсь к ней, и она сияет.

— Ты будешь первой красавицей бала. Таинственной женщиной, с которой захочет танцевать каждый мужчина. Потанцуешь со всеми, с кем сможешь, а потом... снимешь маску, может быть, чтобы выпить шампанского? Раскроешь себя и будешь сидеть и смотреть, как Нико взрывается.

Её слова заставляют меня нахмуриться. Взрыв Нико может включать насилие. Кроме того, он будет ожидать, что я буду там, и будет меня искать.

— Он не будет ждать, наблюдая за незнакомкой в голубом платье, если решит, что меня там нет, — я снимаю маску.

— Я скажу ему, что ты хочешь появиться эффектно. Тебе не нужно долго продолжать эту уловку. Ему просто необходимо увидеть тебя в другом свете. Зачем позволять ему выбирать твоё платье? Он будет ждать тебя в платье, которое он купил для тебя, и оно горячее, да, но он уже видел его. Важнее то, как он видит тебя, и хочет, чтобы мир увидел.

— Ты можешь утверждать, что это то, как ты хочешь, чтобы мир увидел меня, — я смеюсь.

— Если ты имеешь в виду красивую, сногсшибательную женщину, которая является истинной и законной хозяйкой этого дома и именно такой женщиной, которая может надеть одноразовое платье от кутюр стоимостью в десятки тысяч евро. Да. Ты права.

Я задыхаюсь от этого.

— Кэрол. Я не могу это принять.

Я представляю себе, как роняю канапе на переднюю часть платья, и содрогаюсь.

— Ты можешь, и я хочу этого, но это зависит от тебя. В каком платье ты чувствуешь себя самой потрясающей?

Не спорю. Если платье, которое Нико купил для меня – просто потрясающее, и когда я впервые надела его, то почувствовала себя на миллион долларов, то это... это платье подходит для королевы. В этом платье я чувствую себя королевской особой.

— Вот это. Оно действительно, возмутительно прекрасное. Не думаю, что видела что-то настолько великолепное со времён королевской свадьбы несколько лет назад.

— Именно. И учитывая, дорогая, что твою семью приглашали не на одну королевскую свадьбу, тебе не кажется, что пришло время увидеть свою истинную ценность? Ты хочешь удержать этот дом, так как в нём есть ДНК твоей семьи, и я понимаю это. Но, дорогая, в тебе тоже есть эта ДНК. В тебе есть гены женщины, которая сражалась с англичанами столетия назад. Гены женщины, которая пятнадцатилетней влюбилась в пирата, и, хотя это было запрещено, её любовь никогда не умерла. Ты обладаешь генами женщины, повешенной за колдовство, которая высоко держала голову и плевала на её преследователей, когда они отправили её на смерть. В твоей родословной есть поколения женщин, которые вели кровавые битвы, чтобы сохранить своё положение. Разве твой отец хотел бы, чтобы ты влюбилась в мафиози? — она смеётся. — Боже правый, нет. Но никто не хотел, чтобы твоя пра-пра – как бы там ни было, я сбилась со счёта – бабушка сбежала с пиратом, но она сделала это. Не только сбежала, но в итоге вышла за него замуж, и его ДНК тоже есть в тебе.

Я думаю об этом, когда рассеянно глажу кожу на запястье. Думаю, обо всех моих предках, расположившихся под моей плотью, поющих в моей крови.

Кэрол становится серьёзной.

— Я читала между строк твоих сообщений. Я знаю, что ты начинаешь влюбляться в Нико. И Бог знает, какие у мужчины есть чувства к тебе. Никто не покупает лошадь, только чтобы увидеть женщину в платье. Никто. Ты хочешь его? Мне всё равно кто он, или что он. Босс мафии? Ну и что? Серьёзно, у меня было больше жуликов, чем у тебя горячих ужинов. Но чего я не потерплю, так это того, что он не отдаёт тебе должное. Ты не тот человек, с которым он станет играть, пока не насытится. Ты – Кинкейд, и ему чертовски необходимо знать это. Видеть это. И тебе тоже.

Она нежно сжимает мои плечи.

— Завтра, в ночь бала, ты войдёшь в эту чёртову комнату так, словно она принадлежит тебе. Потому что, моя дорогая, так и есть.

Глава 22

Синди

Моё сердце бьётся так сильно, что мне кажется, его должно быть видно через стенку моей груди.

Ладони скользкие, я спускаюсь по лестнице осторожно, чтобы не споткнуться о свои ноги.

Большую столовую превратили в ослепительную сказочную комнату для зимнего бала Иветты. Когда я вхожу в помещение, у меня перехватывает дыхание. Надо отдать женщине должное, она умеет украсить вечеринку.

В голове проносится её голос, в котором звучит насмешка. «Это бал, а не вечеринка».

Расправив плечи, я вхожу.

Это мой дом. Это мой особняк. Это мой проклятый замок, и я его королева.

Я повторяю эти слова в своей голове снова и снова. Воодушевляющая речь Кэрол сильно на меня повлияла. Она права – это мой дом. Я хозяйка дома, а вместо этого веду себя, как домашняя мышь. Да, мне было тяжело. Я слишком рано потеряла многих людей, которых любила. Да, моя мачеха коварная и злая.

Да, возможно, мой будущий муж – безумец, садист и коварный человек.

Но я? Я больше не половая тряпка, и я отказываюсь снова играть эту роль. Годами я пыталась оправдать ожидания отца, но теперь? Теперь я живу в соответствии с женщинами, которые живут в моей крови. Ведьмы, супруги королей и возлюбленные пиратов. Они настолько же глубокая часть меня, как и мой настоящий отец. Сначала это казалось предательством. Но когда я глубоко задумалась, – а что он сделал для меня?

История нашей семьи – это история женщин, с которыми плохо обращались, но которые поднимались несмотря на трудности, и теперь я намерена поддерживать эту модель поведения.

Я проводила время с семейной Библией, буквально огромной Библией с семейными именами и историей, написанной на страницах курсивом, тёмно-золотыми чернилами. Некоторые из этих имён были зачёркнуты. Либо потому, что они якобы были ведьмами, либо папистами, в соответствии с унизительным термином, который использовался в то время для тех, кто всё ещё цеплялся за католическую церковь. Мои предки – некоторые из них – тайно исповедовали католицизм и рисковали жизнью во время Шотландской реформации. Другие были обвинены в колдовстве. Одна была супругой короля. Другая вышла замуж за пирата, и вырезала своё имя на деревянном столе.

Эти женщины проложили мне путь, и я больше не буду омрачать их память, в страхе прячась в собственном доме.

Комната сверкает, люстра искрится, а свет сотен свечей освещает пространство, отражаясь от стен и витражей. Деревянные ставни, установленные на окнах в эпоху Регентства, открыты, и огненные светильники, зажжённые снаружи, также проливают свет сквозь стекло.

Нервничаю, но решительно держу маску перед лицом. Здесь есть несколько человек в маскарадных головных уборах, в том числе и Кэрол, так что я не сильно выделяюсь.

Мужчины и женщины оборачиваются, чтобы посмотреть, как я пробираюсь сквозь толпу.

Весь вечер официанты Иветты подают канапе и шампанское. Красивые молодые люди в официальных костюмах, у всех тёмные волосы, аккуратно причесанные, руки в белых перчатках. Я улыбаюсь, ведь она переборщила с этим.

Камерный оркестр играет классическую музыку, а пары элегантно и синхронно шагают по полу бального зала. Музыка похожа на вальс, под неё легко двигаться в такт двум шагам.

Я игнорирую Кэрол, когда прохожу мимо неё, но не могу сдержать свою улыбку, когда она щёлкает своим веером при моём приближении. Как будто мы вернулись в прошлое к роману Остин.

Я отказываюсь от канапе, но принимаю бокал шампанского, и деликатно отпиваю, не желая смазать мою дерзкую помаду. Я воспользовалась духами Кэрол от Диор, когда она мудро подметила, что если я нанесу парфюм, который купил мне Нико, то он узнает меня по одному запаху. Я всё ещё думаю, что он узнает, что это я под прикрытием, но увидим.

— Простите, мисс, не хотите потанцевать? — красивый молодой мужчина подходит ко мне, протягивая руку в приглашении.

Я ставлю свой бокал на стол позади себя и принимаю предложение. Следовать за его шаркающим не в такт двушажным шагом несколько мучительно, но было бы ужасно невежливо руководить, поэтому я шаркаю вместе с ним, пока мы обходим танцпол.

— Могу я заступиться? — глубокий, богатый голос заставляет меня повернуться и увидеть высокого, широкоплечего мужчину, которого я не узнаю. У него шотландский акцент, но я не видела его раньше. Пока мы танцуем, я ищу Нико за его плечом, радуясь, что каблуки мне это позволяют.

Я замечаю его и хмурюсь. Он увлечен разговором с Джеймсом и еще одним мужчиной. Этот мужчина потрясающе красив. Он выглядит так, как, по моим представлениям, выглядел пират, в которого влюбился мой предок. Рядом с ним — красивая рыжеволосая женщина с изящным телом, облаченным в облегающее изумрудно-зелёное платье. Мужчина смеётся над тем, что говорит Нико, а затем его взгляд обводит комнату и на мгновение останавливается на мне.

Он окидывает меня взглядом и продолжает наблюдать за комнатой. Взгляд Нико следует за взглядом мужчины и, когда он достигает меня, оседает. Моё сердце учащается. О, Боже, он знает, что это я. Моя маска на месте, а волосы так высоко уложены на голове, что я выгляжу так, будто вышла из Версаля. Но всё равно было смешно думать, что он меня не узнает.

Потом он уходит, переключая своё внимание на что-то другое.

Неужели он не знал, что это я? Он так смотрел на меня. С интересом. Что-то горькое заклокотало у меня в животе. Если он не узнал меня, значит, он просто смотрел на другую женщину с заметным интересом.

Решив проверить его верность, я заканчиваю танец и передаю записку одному из официантов. Он относит её в другой конец зала, и моё сердце учащённо бьётся в ожидании ответа. Я попросила Нико потанцевать со мной. Ответ приходит от официанта и гласит:

Спасибо за ваше любезное предложение. В любое другое время я был бы рад потанцевать с такой загадочной красавицей, но я жду женщину в золотом платье.

Он знает? Признак того, что он недоволен тем, что я надела не то, что он потребовал, или он действительно не знает? Насколько по-другому я выгляжу?

Я проверяю это, подойдя к Иветте. Она неопределенно улыбается мне.

— Какое потрясающее платье, дорогая. Позвольте мне представить вас. Вы?

Я тихонько смеюсь про себя и ухожу. Чёрт, может, он не знает, кто я.

Я пью шампанское и продолжаю танцевать с тремя привлекательными молодыми людьми, которые просят моей руки. Затем меня трогают за плечо. Я поворачиваюсь и вижу красивого мужчину, который напоминает мне о пиратах древности. Вблизи он ещё более поразителен.

— Можно? — спрашивает он.

Я киваю, и он берёт меня за руку. Этот человек не шаркает. Нет, он танцует, как австрийский принц, рождённый для этого. Его профиль настолько надменный, что он мог бы сойти за члена королевской семьи, если бы не чернила, которыми он повсюду покрыт. И тёмный огонь в его жутких янтарных глазах.

— Это дерзкий выбор, — он улыбается мне. — Платье.

— О, спасибо.

— Особенно, когда он сказал тебе надеть шёлковую комбинацию.

— Он знает, что это я? — я задыхаюсь.

Мужчина усмехается.

— Конечно, он знает.

— Тогда почему не он танцует со мной, а ты?

— Может быть, он зол. Он говорил что-то о том, что нужно найти мягкую почву для всех тел, которые нужно будет спрятать посте того, как он убьёт всех мужчин, с которыми ты танцевала.

Я дёргаюсь, и мужчина смеётся.

— Возможно, он пошутил, я не знаю. Он сказал, что ты его невеста, и я захотел с тобой познакомиться. Он сказал мне, что ты должна быть в золотом шёлковом платье, а вместо этого, – и это были его слова – ты одета как сказочная принцесса.

Гнев начинает закипать во мне.

— Я поправил его, — продолжает мужчина. — Я сказал, что ты больше похожа на королеву. В любом случае, ты прекрасна в этом платье. Однако он не говорил тебе надевать его.

— У меня есть собственный разум, — огрызаюсь я.

— Да, я вижу. Как и моя Сиенна, она тоже обладает своим умом. Однако в нашем мире это может быть опасно, и она усвоила это на собственном опыте.

— Это угроза? — я не знаю, к чему это приведёт.

— Ни в коем случае. Я бы не стал угрожать невесте человека, с которым веду дела, — он выглядит искренне оскорблённым. — Я просто пытаюсь объяснить тебе, как устроен этот мир, в котором мы живем. Нико справится с платьем, это пустяковое дело, но в некоторых вопросах тебе стоит прислушаться к нему. Не стоит всегда отмахиваться от него, потому что ты считаешь его мудаком.

У этого человека сильный акцент, и его согласные тяжёлые.

— Я не считаю его мудаком, — я разражаюсь шокированным смехом.

— Я думаю, что это так. По крайней мере, немного. В конце концов, если бы не думала, что он мудак, то надела бы платье, которое он тебе купил. Пойдём, я хочу познакомить тебя с моей женой, — я смотрю на то место, где они все стоят, и вижу, что Нико отошел в другой конец комнаты, оставив рыжеволосую с Джеймсом.

— Хорошо. Мне бы этого хотелось, — тем лучше, если я смогу отложить момент расплаты с Нико.

Его взгляд останавливается на мне, когда я пересекаю танцпол вместе с пиратом. Мы подходим к Джеймсу и красивой рыжей девушке, и пират знакомит меня со своей женой.

— Сиенна, познакомься с Синди. Невестой Нико.

Я почти задыхаюсь при этих словах. Я не могу к этому привыкнуть. Как это случилось со мной? Обручена с мужчиной без права голоса. У меня даже кольца ещё нет. Я помолвлена без предложения. Это печально, с какой стороны ни посмотри.

Джеймс наблюдает за мной, в его глазах пляшет веселье. Он выглядит привлекательно в своём костюме, но в его выражении лица всё ещё присутствует холод. Это мешает ему быть по-настоящему красивым и делает его каким-то зловещим, даже когда он улыбается.

— Синди, это моя прекрасная жена, Сиенна.

— Приятно познакомиться, — говорит она, тепло улыбаясь. Эта женщина просто великолепна со своими огненно-рыжими волосами и такими же пышными красными губами. — Твой дом прекрасен. Нико говорит, что он принадлежит твоей семье уже несколько веков.

По крайней мере, он признал, что это мой дом.

— Ты выглядишь потрясающе в этом платье, — продолжает она. — Откуда оно?

— Думаю, с недели моды в Милане, благодаря моей крёстной матери.

— Вау, настоящая фея-крёстная, — она легко смеётся. — У женщины невероятный вкус.

— Пойдём, я найду её и познакомлю вас, — я протягиваю ей руку и замечаю взгляд, который она бросает на своего мужчину. Она точно спрашивает разрешения.

— Иди, — говорит он с улыбкой.

— Увидимся через некоторое время, Николай.

— Твой муж – Николай? Значит, он тоже в некотором роде Нико.

— Пишется через «k», а не через «с»²⁵, и его сокращённый вариант – Ник, не то, чтобы ему это очень нравилось. Его брат Саша использует его, чтобы досадить ему, я думаю.

— Он очень привлекательный мужчина, — честно говорю я.

— Я знаю. Все Волковы привлекательны. Думаю, именно так он захватил меня и запер в своём замке.

Я поражаюсь её словам, но вижу, что она улыбается сама себе.

— Выражаясь аллегорией, конечно. Я не заперта в замке. Хотя он и украл меня.

— Да? — я мысленно записываю это имя и решаю изучить Волковых.

Она вздыхает.

— Вроде как. Он спас меня, во многих отношениях.

Я чувствую «но», и внимательно наблюдаю за ней, когда мы останавливаемся у стола, уставленного шампанским и закусками.

— Дело в том, что он параноик. Эти люди, которые управляют нашим миром, знают, насколько развратными могут быть люди.

— Так твой муж… он…он… — я не могу сказать это слово. Слишком грубо спрашивать, преступник ли её муж. Будьте прокляты мои британские манеры.

— Было бы правдой сказать, что время от времени он пересекает черту.

— Какой мир ты имеешь ввиду?

Она моргает.

— Морально серый, я, полагаю.

— Это делает их похожими на политиков, в то время как, по моим представлениям, мой будущий муж – мафиози, — я шепчу это слово, боясь его силы.

Подав мне фужер шампанского, Сиенна изучает меня.

— Я бы предпочла быть замужем за мафиози, чем за политиком. Больше доверия. Однако, если мой Николай ведёт дела с твоим Нико, значит, твой мужчина не может заниматься по-настоящему мерзкими вещами.

— Что это вообще значит?

Она берёт мою руку за локоть и выводит меня из комнаты через французские двери на балкон.

— Не стоит открыто обсуждать такие вещи. Они этого не ценят, — она говорит тихим, резким голосом. — Николай и его организация не занимаются ничем ужасным, вроде перевозки наркотиков или, не дай Бог, торговли людьми. Они также не ведут никаких дел с людьми, которые этим занимаются. Так что всё, что я могу сказать – чего бы не делали, или делали Нико и его семья, но этим они не занимаются.

Я испытываю огромное облегчение. Она изучает меня, и между её бровями образуется крошечная вмятина.

— Ты могла бы спросить его, если волнуешься.

— Я сомневаюсь, что он скажет мне. Хм, не смотри сейчас, но тот темноволосый мужчина наблюдает за тобой через стекло.

Она даже не удосужилась посмотреть.

— Это будет моя охрана.

У неё есть охрана? Насколько опасен её муж, если ей нужна защита?

— У меня были проблемы, пока я не встретила Николая, — говорит она. — Это сделало его параноиком. Или, я бы сказала, ещё большим параноиком. Ему нравится знать, что я в безопасности.

— А тебя это не беспокоит?

— Нет, — она пожимает плечами, потягивая шампанское и оглядывая окрестности. — Знаешь, иногда я задумываюсь, не являюсь ли я абсолютно аморальной, потому что это не так. Ничто из этого не имеет значения. Я люблю его. Он любит меня. Он относится ко мне как к самому дорогому в своей жизни, и у меня есть всё, что я хочу. Так что – нет, ничего из этого меня не беспокоит. Возможно, только этот факт и должен беспокоить.

Я отпиваю свой напиток и обдумываю её слова.

— Могло бы быть и хуже, правда? Ты могла бы быть замужем за политиком.

Она смеётся над этим.

— Я знала, что ты мне понравишься, как только тебя увидела. Это правда, и это то, что я говорю себе. Эти люди, управляющие миром – нравственные? Играют ли они в рамках? Нет, они делают всё, что, чёрт возьми, пожелают, но они неприкасаемые. Посмотри на полицию и коррупцию, которая выявляется на регулярной основе.

Её слова горькие, и у меня такое чувство, что в некоторой степени она говорит о личном опыте, но я не любопытствую.

Её темноволосая тень выходит из-за стекла.

— Сиенна, я не хочу тебя расстраивать, но, честно говоря, ты здесь лёгкая добыча. Я не могу отсюда видеть, что там, за пределами огней.

— Хорошо, Виктор. Мы зайдём внутрь.

Мы вместе возвращаемся в комнату, и меня обдаёт жаром и ароматом сплетённых тел. В воздухе витают слои духов, запах лака для волос и лёгкий рыбный аромат от канапе. Лосось. Иветта его обожает. А я его терпеть не могу. От этого запаха меня всегда тошнит.

— Могу я получить этот танец? Или твои ноги износились? — глубокий голос с музыкальным итальянским акцентом заставляет меня дрожать в ожидании.

Сиенна смотрит поверх моего плеча и улыбается мне.

— Поговорим позже. Вот, — она достаёт маленькую карточку из сумочки и вручает мне.

У меня нет с собой сумки, и на мгновение я зажимаю её между большим и указательным пальцами, не зная, что с ней делать. Нико забирает её у меня и убирает в верхний карман.

— Напомни мне отдать это тебе, когда бал закончится.

Я киваю и поворачиваюсь к Сиенне.

— Это моя визитка. Я управляю художественной галереей.

Я смотрю на неё в шоке. Судя по тому, как всё происходило сегодня вечером, я решила, что её держат в изоляции в каком-нибудь отдалённом особняке.

— Это в Лондоне. Вы, ребята, можете приходить в любое время, но на карточке есть мой электронный адрес. Если захочешь поговорить, напиши мне, и мы сможем обменяться номерами, — она слегка краснеет. — У меня не так много друзей, так что было бы здорово как-нибудь встретиться.

— Я напишу тебе, — обещаю я ей. У меня так много вопросов. Возможно, она сможет дать мне совет, как обращаться с мужчинами типа А, которые к тому же являются криминальными авторитетами, раз уж у неё есть свой собственный.

Нико берёт меня за руку и ведёт на танцпол, что означает конец нашего разговора. Моё сердце переворачивается, когда он смотрит на меня. Он опускает руку и с удивительной мягкостью и сдержанностью, контрастирующей с яростью, пылающей в его глазах, снимает с меня маску и бросает её через плечо.

Моя рука тянется поправить несколько прядей волос, упавших мне на глаза. Я надеюсь, мой макияж не смазался маской.

— Красивое платье, — говорит он саркастически.

Платье красивое, так что я просто улыбаюсь.

— Спасибо.

— Не то, что я сказал тебе надеть.

— Угадай что, Нико. У меня есть собственный разум. Я решила надеть это.

Его смех имеет неприятный, саркастический оттенок.

— Твой собственный разум. Правда? Так ты купила его? Или твоя маленькая фея-крёстная купила его для тебя и уговорила надеть? — он наклоняется ближе. — У тебя нет собственного разума. Вся твоя жизнь, само твоё существование было сформировано твоей семьёй. Сначала твои родители, затем твой отец сам, вес истории этого места, и теперь твоя крёстная. Ты посвятила себя одной вещи, одной цели. Сохранение этого дома в своей семье.

Мои глаза сужаются, когда необузданная ярость приливает к моей коже. Я пытаюсь вырваться из рук Нико, но он сжимает моё запястье сильнее одной рукой, его вторая рука вокруг моей спины становится стальным барьером, захватывающим меня.

— Полагаю, тебе это кажется жалким, — я шиплю на него.

— Нет. Я восхищаюсь этим. У тебя есть одна цель, и ты сосредоточена на ней, изолируя себя от всего остального. Это делает тебя похожей на меня. Это значит, я должен… пересмотреть.

— Пересмотреть что? — страх и надежда расцветают в моей груди. Странно, что они могут занимать одно и то же место, когда это такие противоречивые эмоции. Он собирается сказать, что больше не хочет жениться на мне? Расслаблюсь ли я в облегчении или рухну в отчаянии?

— Пересмотреть тебя и меня. Как я отношусь к этому.

— Этому?

— Наш брак.

Я жду, моё дыхание замирает посреди вдоха.

— Видишь ли, я думал, что ты – всего лишь зуд, который я должен почесать. Но сегодня? Сегодня вечером ты удивила меня, а это удаётся очень немногим. Сегодня вечером ты вошла в эту комнату и впитала в себя весь воздух, как самая красивая женщина. Это не удивительно – ты всё равно была бы такой, но удивительно то, как ты владела этим дерьмом. Ты была, и есть, царственна.

Моё дыхание возобновляется, но оно поверхностное.

— Будет непросто убрать тебя из моего организма. Это заставляет задуматься, стоит ли нам вообще начинать.

Моё сердце падает, когда должно парить. Он собирается отменить свадьбу.

Я снова пытаюсь отстраниться. Не ему решать, когда всё закончится, а когда нет. К чёрту его.

— Я облегчу тебе задачу. Мы можем всё отменить. Так будет лучше для всех.

Он прижимает меня сильнее.

— Ты боишься, и это не потому что я какой-то придурок, который заставляет тебя выйти за него замуж.

— Ты именно такой, — говорю я.

— Да, но это не то, что тебя пугает.

Он прав. Это не так. Если бы моё сердце не было всё больше вовлечено, я могла бы играть в его больные игры.

— Ты боишься по той же причине, что и я.

— По какой? — мой взгляд встречается с его океанскими глазами, которые топят меня в красоте.

— Это нечто между нами может сжечь нас обоих дотла и всё, за что мы боремся. Оно может оставить нас ни с чем, лишь пеплом руин того, кем мы могли бы быть.

Я задыхаюсь от его слов.

Нико продолжает.

— С моей стороны было неразумно злить Иветту, даже если бы я с ней расплатился. Но я это сделал. Ты должна была послать меня нахуй, когда я впервые пришёл к тебе со своими требованиями, но ты этого не сделала. Знаешь почему?

Я качаю головой и облизываю губы, мой рот внезапно пересох.

— Потому что никто из нас не может уйти, и это, блять, самое страшное.

— Нико, на пару слов? — Джеймс появляется рядом, плавно шагая в ногу с нами, как будто он часть нашего танца. — Николай и Сиенна скоро уезжают, и нам нужно завершить пару дел.

Нико поворачивается ко мне.

— Иди в нашу комнату. Сядь на кровать, и жди меня.

— Что? Нет. Я остаюсь на балу.

Он пожимает плечами.

— Хорошо. Я приду и заберу тебя отсюда, перекинув через плечо.

Я смеюсь. Как будто. Нико мудак, но не будет устраивать сцену. Он идёт с Джеймсом, и я смотрю, как они вдвоём уходят с Николаем, двумя другими темноволосыми мужчинами и Сиенной.

Отбрасывая осторожность на ветер, я беру ещё бокал шампанского. Обычно я много не пью, и при таком темпе это действительно вскружит мне голову.

— Ты выглядишь просто восхитительно. Нико не может оторвать от тебя глаз, отлично сыграно, — я подпрыгиваю и поворачиваюсь, чтобы увидеть Ренату, стоящую рядом со мной и потягивающую свой напиток. Но это не шампанское. Это что-то в высоком бокале.

— Прости? — я веду себя так, будто не знаю, о чём она говорит.

— Не нужно. Но будь осторожна. Ты заманиваешь его, но Нико не рыба, он – акула. Он съест тебя живьём, а потом выплюнет твои кости.

Я не думаю, что акулы выплёвывают кости, не так ли?

— Что вы, дамы, обсуждаете? — Айрис подкрадывается к нам. На ней облегающее коктейльное платье, которое демонстрирует каждый бугорок и рельеф её чересчур тренированного тела. У этой женщины больше сухожилий, чем у модели с обложки «Men's Health». В последнее время она явно увеличила количество кардиотренировок.

— Ты хорошо выглядишь, Айрис, — Рената окидывает её взглядом. — Ты тренируешься? Следуешь специальной диете?

— Да. Преимущественно, я веган.

— Кроме масла, яиц и сыра, — добавляю я.

Айрис бросает в меня кинжалы²⁶, но не попадается на мою приманку.

— Низкий уровень углеводов. Очевидно. Я каждый день занимаюсь кардио и пилатесом, а потом три дня силовыми упражнениями. Если хочешь, я могу с тобой позаниматься?

Рената мило улыбается ей.

— Спасибо, дорогая, но нет. Ты выглядишь потрясающе, конечно. Мы, итальянцы, любим, чтобы на наших женщинах было немного мяса. Так как мне понадобится новый муж, не думаю, что я должна сбрасывать вес, — Рената нахально шлёпает себя по заднице. — С и З, ²⁷милая. Это то, что хотят мужчины, с которыми я общаюсь. Конечно, в Англии, может быть, всё совсем по-другому.

— Может, тебе нужен английский джентльмен, — холодно говорит Айрис.

— Я сомневаюсь в этом. Это было бы как смешивание огня и воды. Вода всегда гасит огонь. Заливает его стихийную энергию. Я Овен, — говорит она с улыбкой. — Какой у тебя знак?

— Скорпион, — отвечает Айрис.

— Интересно. Довольно мрачный знак.

— Я не верю в эту чушь, — Айрис фыркает.

Я с трудом сдерживаю рвущуюся наружу мысль о том, что это будет первая глупость, в которую она не верит.

— Конечно, ты не веришь, — невозмутимо говорит Рената. — Какой твой знак зодиака? — спрашивает она у меня.

— Весы.

— Ну что ж, неудивительно, что вы с Нико такая взрывная пара. Он Лев.

Конечно, он высокомерен, горд и прекрасен. В этом есть смысл. Не то, чтобы я верила в астрологию, но я читала об этом, будучи подростком, когда влюбилась в мальчика, или, когда завела нового друга, и хотела знать, хорошо ли мы совместимы.

— Говоря о Дьяволе, — Айрис дёргает головой.

Я прослеживаю направление её подбородка и вижу Нико, который идёт через комнату прямо ко мне.

— Кажется, у меня проблемы, — говорю я уныло.

— Я бы тоже так сказала, — отвечает Рената.

Нико подходит к нам, долго смотрит на меня, затем поднимает меня и перекидывает через плечо на манер пожарного подъёма.

Я возмущённо вскрикиваю и смутно осознаю, что Рената ругает брата по-итальянски.

Он игнорирует мои крики, гневную речь Ренаты, и вздохи, и маленькие звуки шока, окружающие нас, когда он выносит меня из комнаты.

— Отпусти меня, твою мать, — требую я, когда мы выходим на лестничную площадку и он начинает подниматься по ступенькам.

— Нет.

— Я серьёзно, Нико. Отпусти меня.

— Нет.

Я ударяю его, надеясь, что острые носки моих ботинок заденут что-то мягкое, но он не сдаётся. Когда он добирается до нашей спальни, то бросает меня на кровать и пинком закрывает дверь.

— Знаешь, что случается с маленькими девочками, которые не делают то, что им говорят, — спрашивает он.

— Они самостоятельны? — быстро отвечаю я.

Он хватает за плечи моего платья и рвёт его. Я кричу, как будто он причинил мне боль, потому что, чёрт возьми, это так. Кэрол купила мне это платье.

Ярость разрывает меня, и я поворачиваюсь, вырываясь из его хватки. Я переползаю через кровать, он хватает мои лодыжки, но я ударяю его достаточно сильно, чтобы заставить отпустить.

Стоя напротив него через кровать, с тяжело вздымающейся грудью, я оглядываюсь вокруг и вижу тяжёлую книгу. Я поднимаю её и с гневным криком бросаю в него. Нико уворачивается, и снаряд пролетает мимо на целую милю.

Он обходит кровать и поворачивает меня так, что я оказываюсь спиной к нему. Расстегнув молнию, он зажимает своей большой рукой мое горло, а другой стягивает платье с моих плеч.

— Я купил тебе грёбаное платье для сегодняшнего вечера. Я дал его тебе как подарок, а ты надела это, чтобы плюнуть мне в лицо.

Когда платье спадает с меня, я освобождаюсь из его объятий и поворачиваюсь к нему лицом.

— Ты купил мне это платье как оружие в своих дурацких играх. Не как подарок. Почему тебя так заботит, что я надеваю?

— Как они все смотрели на тебя. Как они, блядь, прикасались к тебе, когда вальсировали с тобой по полу бального зала.

Я понимаю, что он ревнует.

Боже, Кэрол не ошиблась в этом платье. Она дала мне его, чтобы Нико увидел во мне нечто большее, и это произошло, но, возможно, я не была готова к тому, чтобы справиться со всем, что это повлечет за собой.

— Ты моя, ты понимаешь это? Ты будешь моей женой. Я должен вернуться туда и отрубить им их грёбаные руки, — он мрачно смеётся. Ты знаешь, что один из твоих самовлюблённых партнёров по танцам отправится домой с разбитой губой из-за твоего шоу этим вечером?

Господи.

— Нико, — говорю я с растущим страхом.

— Твоему мягкому сердцу это не нравится, да? Значит больше не перечь мне, просто, чтобы что-то доказать.

Я смотрю вниз на моё испорченное платье. Нико рвёт ещё больше ткани.

— Ты никогда не наденешь его снова.

— Оно мне нравится, — я слабо спорю.

— Я его ненавижу, — он спускает его с моего тела, оставляя меня в одних стрингах и чулках, одетых под ним.

— Иисус, — говорит он. — Посмотри на себя.

Мои волосы всё ещё уложены на голове. Единственное украшение на мне – длинные серьги, свисающие вниз с прядями светлых волос, вьющихся по плечам.

Он сжимает мою челюсть.

— Ты гораздо смелее, чем я думал. Интересно, что ты так упорно борешься со мной, как ни с кем другим.

Я не отвечаю ему, потому что он – битва, которую я отказываюсь проигрывать.

— Я хочу приручить тебя, — рычит он, нежно покусывая моё плечо. — И в то же время я никогда не хочу, чтобы ты потеряла свой огонь.

— Не потеряю, — вздыхаю я, когда он прижимает мои груди друг к другу. — Только не с тобой.

Он выдвигает ящик и достаёт что-то. Когда он берет меня за запястья, я понимаю, что в руках у него шёлковый галстук. Осознание приходит быстро, но прежде чем я успеваю освободить руки, он связывает их за моей спиной. Он делает это мастерски и быстро.

Холодные мурашки бегут вниз по моей спине, когда я думаю о всех людях, которых он связывал раньше. О людях, которые, возможно не дожили до освобождения.

Его грубые мозолистые ладони, пробирающиеся по моим рукам, заставляющие меня дрожать от нужды, – это руки убийцы. Мне следует отбиваться. Вместо этого я возбуждена так, как никогда в жизни.

Это ты? Спрашиваю я пра-пра-прабабушку, которая влюбилась в пирата. Твои гены – это те самые дефектные гены, которые заставляют меня желать этого отвратительного мужчину?

— Раздвинь свои ноги, — грубо приказывает Нико.

Я делаю, как он сказал, и он оседает на колени передо мной. Он медленно сдвигает мои стринги в одну сторону, и стонет, глядя на мою киску.

Потом он ест меня, будто я самая вкусная вещь, которую он когда-либо пробовал. Но он не даёт мне кончить. Трижды я подхожу к краю, и каждый раз он отказывает мне в освобождении.

Я дрожу от нужды, мои ноги едва держат меня.

Нико встаёт, поднимает меня и несёт к кровати. Он ставит меня на колени и развязывает запястья. Однако он не дает мне долго наслаждаться свободой, прежде чем поднимает их спереди над головой и, используя шелковистую ткань, привязывает к железному столбику кровати. Он проверяет мои крепления, чтобы убедиться, что я крепко привязана, и движется вниз по моему телу.

— Знаешь ли ты, что происходит с маленькими девочками, которые упорно бросают вызов своему хозяину? — спрашивает он.

— Ты не мой хозяин, — отвечаю я.

— В этой кровати – да.

Я дрожу, потому что в постели? Только в постели? Мне слишком нравится, как это звучит.

— Что с ними происходит? — спрашиваю я. — С девушками, которые непокорны.

— Они получают наказание, — его рука опускается на мою задницу, и жжение вырывает из моей груди придушенный крик. Иисус. Он шлёпнул меня?

— Какого чёрта? — я оборачиваюсь к нему, и он усмехается мне, нераскаявшийся.

Он шлёпает другую ягодицу, и я вздрагиваю, но жар, который распространяется во мне, – это больше, чем просто боль.

Чередуя ягодицы, он задаёт ритм, шлёпая меня по заднице, пока моя кожа не становится горячей и сверхчувствительной. Я понимаю, что он не бьёт меня с настоящей силой. Мужчина его размера и силы мог бы причинить настоящую, глубокую боль, но это лишь поверхностное жжение и покалывание, и это заставляет мою киску гореть от потребности.

— Посмотри на свою великолепную задницу, всю красную и болезненную. Твоя киска следующая.

Он собирается отшлёпать мою киску? Он делает один, два, три шлепка, и я стону и отодвигаюсь от его прикосновений. Он посмеивается.

— Ты горячая, нуждающаяся, маленькая шлюшка, не так ли, Синдерс? Ты королева перед своими подданными, но здесь, со мной, ты только нуждающаяся.

Он не ошибается.

Он грубо стягивает с меня стринги, снимая их через туфли, и бросает их на пол. Я прекрасно понимаю, что сейчас на мне каблуки, чулки и больше ничего. Я стою на коленях, верхняя часть тела выдвинута вперёд благодаря галстуку, прижимающему меня к кровати. Я должно быть выгляжу развратно.

— Христос, я никогда не видел ничего красивее тебя сейчас, — Нико целует мою спину и снова спускается к моей киске.

Боже, этот мужчина обожает пробовать меня на вкус, и я люблю, когда он это делает. Он добавляет два толстых пальца и находит эту точку глубоко внутри меня. Это слишком интенсивно, как он работает с ней, давит на неё, а его язык щёлкает мой клитор, и я стону и вскрикиваю, издавая звуки скорее животные, чем человеческие.

Мне нужно кончить.

— Нико, — говорю я с придыханием.

— Что?

Он останавливается.

— Пожалуйста.

— Пожалуйста, что?

— Ты знаешь.

— Скажи это, — требует он.

— Я не могу, — мои щёки горят.

— Да, ты можешь. Скажи «пожалуйста, Нико, позволь мне кончить. Пожалуйста, заставь мою киску кончить».

— Пожалуйста, — говорю я.

— Остальное тоже.

— Пожалуйста, Нико, позволь мне кончить.

— Продолжай…

— Пожалуйста, позволь моей киске кончить.

— Не совсем верно, но так мне нравится больше, — он тянется, развязывает мне руки и переворачивает меня. Я лежу на спине, а он встаёт с кровати и раздевается.

Я наблюдаю, как его тело появляется в поле зрения. Он так мощно сложен, что это само по себе является афродизиаком. У него сильные и властные руки, широкая грудь с огромными грудными мышцами, определяющими его верхнюю часть тела. Когда он спускает брюки, я любуюсь его массивными бёдрами.

Наконец остались только его трусы-боксеры, и на них спереди виднеется влажное пятно. Действуя на чистом инстинкте, я опускаюсь на колени и ползу к нему по кровати. Я так хочу попробовать его на вкус.

Я провожу носом по хлопку, вдыхая его запах, мускусный и мужественный.

Нико стонет и поднимает мой подбородок.

— Ты хочешь попробовать меня?

Я киваю.

— Ты делала это раньше?

Я качаю головой.

— Боже, Синдерс, ты меня погубишь, — он оттягивает пояс трусов вниз, и его массивный член шлёпается о живот, оставляя там блестящую каплю жидкости.

Одной рукой он хватает меня за шею, а второй берёт свой член и направляет его ко мне.

— Оближи его, Синдерс. Попробуй на вкус.

Я делаю, как он сказал, и облизываю головку. Соль вспыхивает на моём языке, и мой клитор ещё больше наполняется кровью и пульсирует от желания.

Боже, как его вкус может быть таким невероятно сексуальным?

Нико позволяет мне исследовать в своём собственном темпе, но затем его пальцы сжимают мою челюсть, и он открывает мой рот с мягким давлением. Он вводит свою толстую длину, и я задыхаюсь.

— Дыши через нос, — приказывает он.

Я изо всех сил стараюсь выполнить его просьбу, а он проникает внутрь, захватывая не только мой рот, но и горло. В тот момент, когда меня охватывает паника, он отстраняется, и я вдыхаю воздух, прежде чем он снова проникает внутрь. Он использует мой рот, трахает его, и это заставляет меня чувствовать странную силу, а также оттенок разврата, пронизывающий это действие.

— Христос, — стонет Нико, вытаскивая член.

Он снова переворачивает меня на спину, как будто я кукла, и тянет вверх, чтобы я опустилась на локти, упираясь попой в край кровати.

Раздаётся шорох пакета, и я понимаю, что он надевает презерватив. Он толкается в меня со вздохом, как будто возвращается домой, и это так правильно.

От этого звука у меня кружится голова, и я стону, когда он ударяет глубоко внутри меня, вызывая тупую, приятную боль.

Он держит моё бедро одной рукой, а второй находит мой клитор и играет с ним, пока трахает меня.

У меня кружится голова от нужды. Я пьянею от желания. Заблудившись в дебрях влечения, не сразу понимаю, что его рука покинула моё бедро. Что-то толстое и мокрое давит на вход в мою задницу.

Я напрягаюсь.

— Расслабься, детка. Это всего лишь мой палец.

— Нико… Я не уверена.

— Когда ты кончишь, это будет ощущаться безумно приятно.

— Ладно, — говорю я неуверенно.

Несмотря на его упрямство, идиотское вторжение в мою жизнь в любой другой сфере, он всегда держит слово, когда дело касается секса. К тому же, до сих пор он не доставлял мне ничего, кроме мучительного удовольствия. Я рискую и доверяю ему это.

— Хорошая девочка, — мягко говорит Нико, и я не знаю, почему, но эта фраза так заводит, что у меня слабеют ноги.

Его большой палец проталкивается в меня, и сначала немного больно. Это не невыносимо, но тесно и ощущение жжения. Пальцы его другой руки теребят мой клитор, его член ударяет меня изнутри, я забываю о том, что его большой палец скользит в моей попке, и концентрируюсь на других ощущениях.

Оргазм настигает меня с сокрушительной силой, и его большой палец в моей попке уже не позволяет мне игнорировать его. Мой анус и киска синхронно сжимаются, и кажется, что вся моя нижняя часть тела пульсирует от непреодолимого удовольствия. Я вскрикиваю, падая вперёд, и моя верхняя часть тела опускается на кровать.

Нико стонет и ругается по-итальянски, когда находит своё освобождение.

Он выходит из меня, снимает презерватив и несёт его в ванную, где выбрасывает в мусорное ведро. Он возвращается, берёт меня на руки, кладёт в центр кровати и обнимает.

— Тебе нужно принимать противозачаточные, — говорит он, уже погружаясь в сон. — Я не хочу продолжать пользоваться презервативом после свадьбы.

Свадьба.

Это слово вызывает у меня маленькую паническую атаку. Сумасшествие того, что я делаю время от времени поражает меня и загоняет в тупик. Свадьба. В моём юном возрасте и с человеком из мира организованной преступности. С человеком, у которого такие друзья, как ужасающий Николай Волков. С человеком, у которого есть «помощники», как Джеймс.

С человеком, который уже убил ради меня и скрыл это.

Если бы у меня был здравый смысл, я бы сбежала завтра с Кэрол, и никогда бы больше не увидела Нико Андретти. Только я знаю, что моё глупое, мягкое сердце уже будет скучать по нему.

Я потеряла так много людей в моей жизни, и потеря его была бы таким страданием, которое я не хотела бы перенести.

Ещё одна волна беспокойства захлёстывает меня. Он сказал, что хочет жениться на мне, вытравить меня из своего организма, использовать брак в своих интересах в совете директоров своей компании, а потом бросить меня. Он всё ещё так думает?

Предполагаю, что да. И всё же я влюбляюсь всё больше с каждым днём. С каждым часом.

Как заставить такого мужчину, как Нико Андретти, влюбиться в себя?

Сиенна.

Он сказала, что я могу ей позвонить. Она заставила такого человека, как Николай Волков полюбить её. Возможно, она сможет помочь мне?

Я поворачиваюсь в объятиях Нико и рассеянно провожу взглядом шрам, проходящий через его бровь, а затем вновь появляющийся, словно свет, чтобы рассечь верхнюю губу.

— Откуда это у тебя? — спрашиваю я.

— От моего кузена.

— Что? — мои глаза расширяются.

— Не переживай, ему было хуже.

— Насколько хуже?

— Он больше не дышит.

— Ты убил своего кузена? — я дышу с трудом.

— В мою защиту – он это начал, — Нико зевает.

— Что случилось?

— Я навещал родственников в Реджио, и мой кузен не согласился с некоторыми моими планами по расширению деятельности во Франции и Великобритании, и вот результат. Как я уже сказал, ему было гораздо хуже.

— Нико, это… ужасно. Ты понимаешь, да?

Он смотрит на меня, его голубые глаза сонные и спокойные.

— Это было очень давно. Я был намного моложе, более вспыльчив. Таким же был и он. Может быть, сейчас мы всё уладили бы как взрослые, но тогда мы были не так мудры. Он порезал моё грёбаное лицо, а я схватил бутылку и разбил её об его голову, — он улыбается, но в этом есть какая-то извращённая грань. — Это не похоже на кино, Синдерс. Бутылка не разбилась, и он не выжил. Бутылка расколола его голову, как яйцо.

О, Боже, мой желудок бурлит от тошноты.

— Потом вышел его отец, увидел, что произошло, и затащил меня в гараж. Он подвесил меня за руки и бил тростью, пока я не пожелал смерти. Он оставил меня там, и я думал, что буду медленно умирать от отсутствия заботы. На следующий день отец пришёл и спустил меня. Он был в Париже, где у него были дела, и ему позвонил член семьи, который знал, что меня оставили умирать. Родственник посчитал, что это несправедливо, так как Карлос начал драку и порезал моё чёртово лицо без всякой провокации.

Он пожимает плечами, будто говорит о нормальном дне в офисе.

— Мой отец забрал меня, и мы вернулись в Париж. Два года спустя, на большом семейном ужине в Италии, мой дядя снова набросился на меня, и мне пришлось проявить себя перед семьей или позволить ему превзойти меня, что означало бы, что я всегда буду считаться слабым. Я не только показал себя, – я убил его. Если бы я этого не сделал, он никогда бы не перестал меня преследовать. Затем мои люди расправились с его людьми. Так я укрепил позиции своего отца, и мы полностью возглавили североевропейскую бизнес-группу. Мой отец работал над тем, чтобы сделать большую часть нашей работы легальной. Северная деятельность использовалась для очистки денег остальных членов семьи. Всё должно было быть законно, но, чтобы через него легко было переводить деньги. Казино. Ночные клубы. Роскошные рестораны и тому подобное. Потом ещё и недвижимость. В итоге мы поняли, что в Лондоне можно заработать больше денег легально, чем нелегально во многих других местах.

Он зевает.

— К сожалению, русским принадлежит большая часть Лондона. Он и сейчас наводнен русскими деньгами. Тем не менее мы заняли свою нишу и теперь управляем огромной империей недвижимости и финансов.

— Так что, никаких наркотиков? — спрашиваю я.

Нико хмурится.

— Наркотики – это грязно. Из-за наркотиков можно много времени провести за решеткой. Зачем беспокоиться, если можно перевозить другие вещи гораздо проще и за большие деньги. Например, металлы. Человек, которого ты сегодня встретила – Волков – он перевозит оружие. Также деньги. У него есть партнёр по бизнесу, случайный партнёр, который перевозит вещи, представляющие большую ценность, например, предметы искусства, антиквариат. Ты видишь мир чёрно-белым. Хорошее и плохое.

— Нет, это не так, — я протестую против его оценки меня.

— Это так, Синдерс. Но организация, в которой я состою, уходит корнями почти в средневековье. Ты знаешь, чем отличается моя семья от твоей?

Я качаю головой.

— Твоя семья сделала законными все кражи, которые они совершали.

Я задыхаюсь на этих словах.

— Что? Ты думаешь, что твоя семья родилась на этих землях много веков назад? Они просто заняли их, верно?

— Ну нет, я предполагаю, что они были даны королём, или они купили их? — я понимаю, что не знаю этого. Я знаю многое о нашей истории, но не о том, как мы пришли на эти земли. Они были в нашей семье так долго, и ни отец, ни мать не говорили об этом.

— Так кто же дал землю королю? Вильям Завоеватель просто взял её. Потом случились огораживания. До этого треть земель Британии принадлежала людям, а сейчас это менее трёх процентов.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Я занимаюсь недвижимостью. Я обязательно изучаю правила и юридические аспекты, а также историю землевладения в странах, где я работаю. Посмотри, сколько людей покупают дом в Великобритании, но не владеют землёй. Представь себе это во многих других странах. «Эй, ты купил этот дом, но на самом деле ты его только арендуешь, потому что земля принадлежит какому-то аристократу.» Они засмеются тебе в лицо, но здесь? Все с этим согласны. Так что, пожалуйста, не читай мне лекции о том, что правильно, а что нет. Даже закон создаётся сильными мира сего и имеет исключения для них.

Я думаю о том, что он сказал. Даже закон создаётся сильными мира сего и имеет исключения для них. Он прав, не так ли? Посмотрите на мою пра-пра-прабабушку, не на ту, которая вышла замуж за пирата, а на менее удачливую, которую посчитали ведьмой из-за влиятельных мужчин, которые были напуганы женщиной, что не вписывалась в их шаблон хорошей женщины.

— Моей семье не всегда было легко, — говорю я защитным тоном. — Они помогали местному населению, как могли, а в XVIII веке разрешили пасти скот на общих землях. Одну из моих предков преследовали как ведьму. Другая вышла замуж за пирата, и местная община якобы отвергла её. Мы не богаты в том смысле, как ты думаешь. У нас есть старое имя и старая земля, но у нас нет денег. Мы не владеем половиной Лондона или Сомерсета, а мой отец не был лордом. Мы не аристократы.

— Нет, но, по крайней мере, некоторые из вас были такими, другие были мятежными и, как ты говоришь, пошли против короны и были отвергнуты или обвинены в колдовстве. Я не пытаюсь очернить твою семью, Синдерс, я просто указываю на то, что многие люди, на которых равняется большинство общества, происходят от тех, кто в прошлом совершал плохие поступки. Кто завоёвывал, грабил и крал землю. Вот и всё, что я хочу сказать.

Мне кажется, что в его словах очень много самооправдания, но в какой-то степени я его понимаю.

— Пират, говоришь? — он ухмыляется мне. — Значит, ты и я – не всё так плохо? Твои предки не будут ворочаться в могилах?

Я мягко смеюсь.

— Нет, некоторые из них могут отпраздновать.

— Иди сюда, — он притягивает меня к себе, мягко раздвигает мои ноги и устраивается между моими бёдрами, упираясь своей толстой тяжестью в мой вход.

Его глаза задают вопрос.

— Да, — шепчу я.

Он достаёт презерватив и снова берёт меня.

Глава 23

Синди

— Конечно, платье сработало. Я видела это своими собственными глазами. Дорогая, он мужчина. Одно платье не заставит его влюбиться в тебя, — Кэрол закатывает глаза, — Это, однако, будет ступенькой к конечной цели.

Я сказала ей, что не была уверена в том, что платье зацепило Нико.

— Я не уверена, что хочу, чтобы он любил меня, — отвечаю я.

Мы прогуливаемся по теплице, и я показываю Кэрол уголок, где я пытаюсь выращивать орхидеи и редкие лилии. В этой части оранжереи солнце светит почти целый день. Десять лет назад мама срезала два больших дерева, которые затеняли большую часть стеклянного здания, и так было с тех пор, как оно построено. Она хотела, чтобы это было место, где она могла бы посидеть и погреться даже зимой, вместо сырого места, полного папоротников. Большее количество солнечного света сделало это место идеальным для того, чтобы начать выращивать экзотические растения.

— Это редкая лилия, — говорю я ей. — Кровавая лилия. Она цвела в прошлом году, и я надеюсь, что она зацветёт снова в этом.

Кэрол улыбается мне.

— Почему ты не хочешь, чтобы он любил тебя? — она возвращает разговор опять к Нико.

— Я и сама не уверена в своих чувствах. Это был бы жестокий трюк – заставить мужчину влюбиться в меня, а потом решить, что я ненавижу его больше, чем люблю.

— Ты знаешь, что говорят о любви и ненависти. Тебе нужно остерегаться безразличия. Ты прекрасно знаешь, что никогда не будешь равнодушна к этому человеку. Но позволь нам вычеркнуть твои чувства из уравнения. Ты же хочешь, чтобы он был на твоей стороне, не так ли?

— Ладно, да. Он уже заявил, что я получу дом за то, что выйду за него замуж.

— Да, но Иветта всё равно может причинить много вреда. Он – мощный союзник, а нет большего союзника, чем влюблённый мужчина. Ради этого они готовы сжечь целые империи.

Я содрогаюсь от её слов.

— Он сказал мне, что моя семья – практически воры, что они украли землю, на которой находится это поместье.

Кэрол пожимает плечами.

— Дорогая, мы все, скорее всего, пошли от убийц и грабителей, если вернуться в древние времена. Человечество движется вперёд. Не позволяй ему расстраивать тебя из-за твоих предков, чтобы он не чувствовал себя так дерьмово из-за своих.

— Думаешь, он чувствует себя дерьмово?

— Не уверена, что лично он, но его мать – отчаянная карьеристка, которая хочет, как можно скорее смыть с себя зловоние мафиозной жизни. Его отец хочет, чтобы совет директоров не лез в их дела и в их интересах стать более законными. Похоже, они ненавидят свои корни.

— Откуда ты это знаешь?

Она улыбается своей загадочной улыбкой.

— Я прощупала почву, дорогая. Задавала вопросы. Родители хотят, чтобы Андретти стали не только законными, но и респектабельными. Совет директоров потребовал, чтобы Нико изменился, и его отец согласился с этим, но, как я слышала, а это может быть и не так, именно его мать искала жену. Она, якобы, придумала Иветту в качестве решения. Она хотела, чтобы фамилия смешалась с их фамилией, но брак с тобой? Кто-то с твоей родословной и семьёй? Это ей понравится ещё больше. Я думаю, что она была бы счастлива, если бы её сын был женат на тебе. Так что свекровь может оказаться для тебя неожиданным союзником.

Я трогаю листья одной из орхидей и улыбаюсь. Здоровые.

— Что возвращает нас к тому факту, что не совсем этично пытаться сдвинуть небо и землю, чтобы заставить его влюбиться в меня. Кроме того, это, вероятно, опасно. Он не домашний кот, Кэрол. Этот мужчина чёртов тигр.

Она смеётся.

— Действительно. Но ты знаешь, любовь делает человека более податливым. Он всегда будет жёстким, но если он любит тебя, он станет, если не глиной в твоих руках, то хотя бы тем, чему можно хоть немного придать форму. Если он только хочет тебя, он сделает всё, что может, чтобы держать тебя на своей орбите, но не более. Тебе нужно, чтобы он прогнулся. Чтобы он прогнулся, он должен чувствовать к тебе что-то.

Она берёт мои руки, отвлекая меня от растений, и я смотрю на неё.

— Дорогая, — говорит она. — Я знаю, что ты влюбилась в него. Ты можешь не признаваться в этом себе, но это так. Я не хочу, чтобы ты была с головой погружена в свою первую настоящую любовь, а он не чувствовал ничего взамен, кроме чистого мужского желания.

Дверь открывается, и холодный ветерок проникает внутрь. Я обхватываю себя руками и поднимаю взгляд, когда Нико идёт к нам.

Мои волосы убраны назад, на мне джинсы и толстовка, и немного макияжа. Может, я и не вернулась к своей обычной угрюмой одежде, которую носила, когда мне приходилось чистить камин и решётку, но я уже не то гламурное создание, каким была вчера вечером. Сегодня я хочу попробовать оседлать Красавицу, отсюда и наряд.

Однако Нико смотрит на меня так, будто я всё ещё одета в это платье. Пламя в его взгляде ворует моё дыхание, и на мгновение я могу только тупо смотреть на него.

Кэрол прочищает горло, и я возвращаюсь в сознание.

— Доброе утро, — бормочу ему, моё лицо нагревается, когда разум решает выбросить воспоминания о том, как он шлёпал меня по заднице, на передний план.

Нико ухмыляется, будто он может читать мои мысли.

— Доброе утро, Синдерс, — он поворачивается к моей крёстной и кивает. — Кэрол.

Затем он вздыхает и впивается в меня серьёзным взглядом. О, Боже, что он собирается сказать мне?

— Боюсь, моя мать желает с тобой познакомиться, — говорит он. Он сообщает мне эту новость так, как мог бы сказать о том, что я отправляюсь на виселицу.

Я с облегчением смеюсь.

— Всё в порядке. Я предполагала, что твоя семья захочет познакомиться. Твой отец не желает?

Он качает головой.

— Он встретит тебя в день свадьбы. Это женская часть семьи. Ты – невеста, которую должны принять в лоно нашей семьи. Они хотят с тобой познакомиться, — он снова вздыхает, затем продолжает: — Будем честны, они хотят тебя обсудить. Моя мать вместе с тётушками нагрянет к нам в один из дней на этой неделе. Это будет ад. Я заранее прошу прощения. Я сказал ей, что она может прийти только на чай с пирожными в гостиной. Она заговорила о том, чтобы остаться на ночь, и я отшил её нахрен. Не хочу этого дерьма. Ей понравилась идея с чаем и пирожными. Думает, это звучит так по-британски, — он смеется. — Грёбаная выскочка.

— Нико, — я задыхаюсь на этих словах, — это твоя мама.

— Да, и она та ещё штучка. Она брала уроки ораторского искусства. Когда она приедет сюда, ты подумаешь, что она троюродная сестра королевы, а не бедная девушка из Южной Италии, которая оказалась достаточно красивой, чтобы привлечь внимание влиятельного мафиози.

— Так она красавица? — спрашиваю я.

Он фыркает.

— Откуда, по-твоему, у меня эта физиономия? Не от моего грёбаного отца.

Кэрол смеётся.

— Несомненно. Рада, что я всё ещё здесь, и мне удастся познакомиться с новой свекровью моей дорогой крёстной дочери.

— Это только на год, или около того, — говорит Нико. — Ты не должна беспокоиться о ней, Кэрол. Я буду хорошо к ней относиться, и в конце концов она получит свой дом.

Боже, так мы вернулись к этому, да? Он смотрит на меня по-другому, но говорит о нашей договорённости так же, как и до бала, ставни прочно закрыты.

— О, я не беспокоюсь о ней, — Кэрол небрежно улыбается. Она касается листа одной из орхидей. — Ты должна позволить Саймону прийти и посмотреть на это, Синди. Ты же знаешь, как вы вдвоём раньше наслаждались летним садом. Ему бы понравилось то, что ты сделала с этим местом.

Я хмурюсь. Саймон? Она имеет в виду сына МакКинтоков, который живёт на краю деревни? Я не очень хорошо его знаю. Он просто выполнял для папы кое-какую работу в саду. Но затем в уголке моих губ появляется улыбка. Боже, какая она коварная.

— В конце концов, как только ваш фиктивный брак закончится, ты будешь свободна делать, что хочешь и встречаться с кем хочешь. А Саймон – крепкий орешек, — Кэрол вздыхает, как будто вспоминая его.

Он чрезвычайно здоровый. По профессии он садовник и хирург по деревьям, и именно на такого мужчину большинство женщин незаметно заглядываются, пока он работает на их лужайке.

Нико сужает глаза, глядя на Кэрол.

— Что ещё, блядь, за Саймон.

— Хирург по деревьям и садовник.

— Значит прислуга? — Нико насмехается.

— Нет. У него есть собственный бизнес. Дела идут очень хорошо.

— Но он просто местный? У него нет денег?

— Я предпочитаю, чтобы они были такими, — спокойно говорит Кэрол. — А моя крестница не жадная до денег. Как только она получит доверенное, ей не понадобятся деньги любого мужчины.

— Наследство не будет содержать её вечно, — отвечает Нико.

Они говорят сейчас обо мне, будто меня здесь нет.

— Разве? — требую я. — Этого и этого дома более чем достаточно.

— Содержание этого дома будет стоить целое состояние, — говорит он.

— Да, именно поэтому я открою его для свадебных торжеств, а летом территория будет открыта для дневных посетителей. Я даже подумываю о том, чтобы в дальнем конце участка построить садовый центр, а в нём – кафе. Здесь очень красиво, рядом протекает река. На самом деле, Саймон был бы хорошим человеком, чтобы поговорить с ним об этом, — я сейчас дразню медведя, но он меня раздражает. Я могу позаботиться о себе. Он думает, что мне нужен какой-то мужчина, чтобы присматривать за мной? Сейчас он нужен мне на моей стороне, чтобы я могла получить то, что мне принадлежит. Как только я это получу, то не буду нуждаться ни в нём, ни в ком-либо ещё.

Кэрол поворачивается ко мне, в её глазах сияет настоящий азарт. Она забыла об игре с Нико, сосредоточившись на мне.

— Милое дитя, садовый центр. Это чудесная идея. Тебе бы это тоже понравилось. Ты обожаешь растения.

— Я знаю. Я уже думала о создании центра редких цветов. Орхидеи, лилии, и орхидейный кактус. Редкие розы. Я подумала, что могла бы специализироваться на ночных ароматных и цветущих растениях. Я сама всегда хотела иметь ночной сад. Это звучит так романтично.

— Да, ты могла бы устроить ночной сад, полный ночных цветов и ночных ароматов, и устраивать экскурсии, может быть, два вечера в неделю летом. Саймон мог бы проводить экскурсии.

— Саймон, блядь, ничего не будет делать. Моя будущая жена не будет встречаться с каким-то парнем, на которого западают все отчаянные местные женщины, — рычит Нико.

— Она сможет делать всё, что пожелает, как только вы расторгнете брак, — мило говорит Кэрол. — У тебя будет своя компания и кастрированный совет директоров. Она получит свой дом. Вы оба уйдёте с тем, что хотите, и в этот момент Синди сможет взять Саймона в свой сад или в свою постель.

С милым смехом она выходит из теплицы, как будто ей нет до этого никакого дела.

— Увидимся позже, маленькие голубки, — она хихикает.

Дверь за ней закрывается, и Нико пристально смотрит на меня.

— Не смотри на меня так, — возражаю я. — Я ничего не сказала.

— Он тебе нравится? — требует он.

— Кто?

— Этот ублюдок Саймон.

— Он привлекательный, да. Нам обоим нравятся цветы. Но Кэрол забегает вперёд. Я не думала, что буду делать, когда мы расстанемся. Я могу путешествовать. Устроить приключение, — мои глаза расширяются. — Я всегда хотела путешествовать по греческим островам. Насколько романтично это было бы? Есть так много вещей, которые я хотела бы сделать. Я действительно не думала о мужчинах, — я говорю «мужчины» так, будто они – пустяковое дело.

— Ты куда более авантюрная, чем я думал, — говорит Нико, глядя на меня так, будто я – головоломка, которую он пытается решить.

— Да, и знаешь, почему?

Он качает головой, его губы дёргаются, как будто он не может дождаться, когда я просвещу его.

— Ты не знаешь меня настоящую. Ты встретил меня в мой самый низкий момент. Честно говоря, были дни, когда я едва могла выйти из дома без паники. Иногда я всё ещё это чувствую. Я потеряла моих маму и папу. У меня нет братьев и сестёр. Ни один дедушка или бабушка не остались в живых. Я сирота в этом мире, и слишком молода, чтобы ею быть. Если это не так плохо, то у меня есть стая злобных сводных родственников, мучающих меня на каждом шагу. Потом появился ты и твои люди, так что извини, если я сразу не напомнила тебе Амелию Эрхарт. Но в моём сердце есть место приключениям.

— Амелия кто? — это то, что он выбирает.

— Первая женщина, которая самостоятельно пролетела Атлантику, — отвечаю я. — Знаменитый исследователь и лётчик. Забудь. Ты, вероятно, не знаешь о ней, потому что она женщина, а они хороши только для того, чтобы принести и унести, верно? И угождать тебе в постели.

Выражение его лица становится всё более мрачным, но я не останавливаюсь.

— Ты так мало знаешь, Нико. Ты, твоя семья, твой мир. Ты знаешь Николая Волков?

— Ты же знаешь, что да.

— Хорошо, его жена владеет успешной арт-галереей.

Он поднимает руки вверх.

— Эй, принцесса, слезай с этой высокой лошади. Я не мешаю тебе делать что-нибудь. Ты, кажется, хотела жить на коленях, покрытая сажей, Синдерс.

Наклоняясь ближе, он шепчет:

— Мне показалось, что тебе там понравилось.

Я поворачиваюсь к нему, меня пронзает ярость.

— Пошёл ты, Нико. Можешь забыть свой глупый брак. Я бы не вышла за тебя замуж, будь ты даже последним мужчиной на Земле.

Я выбегаю из оранжереи, слёзы застилают глаза, и направляюсь к конюшням.

— Оседлай для меня Красавчика, — приказываю Ли.

Он колеблется.

— Ты планируешь оседлать его в таком настроении? Не уверен, что это хорошая идея.

О, Господи, что это с мужчинами, которые постоянно говорят мне, что делать?

— Просто сделай, как я прошу. Ты работник, — я огрызаюсь на него.

Он вздыхает, но делает, как я сказала.

— Они реагируют на напряжение, ты знаешь? Они – животные-жертвы, которых легко напугать. Я всегда говорю не ездить верхом, пока не успокоишься, пока не узнаешь их хорошо, а они не узнают тебя. Когда он тебя узнает, и ты попадёшь в его настроение, он возьмёт тебя в галоп и позволит тебе выплеснуть весь гнев. Он ещё не знает тебя. Ты не знаешь, как он отреагирует на всё это напряжение.

— Ты хочешь сказать, что ей опасно ездить на нём в таком состоянии? — от низкого голоса Нико, раздавшегося позади меня, у меня сжимается живот.

— Да, сэр, так и есть.

Сэр? Чёртов сэр?

Я издаю возмущённый вопль и устремляюсь к дому.

— Ты хочешь, чтобы я продолжил его седлать, или нет? — спрашивает Ли.

Я игнорирую его и всё, что говорит ему Нико.

Когда я вхожу в дом, один из идиотов Нико лезет передо мной, почти сбивая с ног.

— Смотри, чёрт возьми, куда идёшь, — я протискиваюсь мимо него и топаю вверх по лестнице.

Тяжёлые шаги преследуют меня.

Я иду не на чердак, а комнату, которая раньше была моей.

Рука обхватывает меня за талию, и Нико поднимает меня на руки.

— О, нет. Ты не сделаешь это дерьмо снова. Отпусти меня.

— Нет.

— Да.

— Синдерс… — в его голосе звучит опасная нотка предупреждения.

Он несёт меня на чердак и ставит на пол, запирая за собой дверь. Он убирает ключ в карман и смотрит на меня. В его взгляде есть что-то такое, чего я раньше не замечала. Он смотрит на меня так, словно только что загнал дикую кошку в тесную ловушку. Хорошо. Он должен волноваться, потому что я достигла своего предела.

— Зачем ты забрал ключ? — спрашиваю я, мой голос обманчиво спокоен.

— Потому что ты выглядишь так, будто собираешься сделать что-то безумное, и ты можешь навредить себе, или кому-то ещё.

— Это точное описание моего настроения.

— Я не могу тебе позволить сделать это.

Я насмехаюсь.

— О, потому что ты так сильно обо мне заботишься.

— Кажется, именно это я делаю.

Эти слова заставляют меня колебаться. Я хмурюсь, глядя в окно.

— Я бы точно не позволил никому другому разговаривать со мной таким образом, — он размышляет об этом как бы про себя. — Любого другого я бы вышвырнул отсюда.

— Хмм, это мой дом, — подчёркиваю я.

— Это бы меня не остановило, — холодно говорит он.

— Так что тебя останавливает?

— Я не знаю точно.

— Ты не заботишься обо мне. Я пешка в игре. Игрушка. Кто-то, кому тебе хочется и нравится причинять боль, но я никто, кроме этого.

— Мне нравится делать тебе больно… немного. Только потому что тебе это тоже нравится, и мой член твердеет, когда я вижу твою попку всю розовой.

— Ты больной, — я ухмыляюсь, но это удар ниже пояса, потому что если он болен, то и я тоже. — Спорим, тебе бы не понравилось, если бы туфля была на другой ноге, и я бы била тебя.

Он подходит ко мне и притягивает к себе.

— Я никогда не бил тебя, и никогда не буду. Я отшлёпал тебя, и, надо сказать, чертовски легко. Ты стала мокрой, я стал твёрдым, и в этом нет никакого преступления. Хочешь связать меня и заняться мной? Давай.

Я внимательно за ним наблюдаю.

— Ты позволишь мне связать тебя?

— Если ты захочешь.

Эта мысль имеет определённую привлекательность. Вся эта сила сдерживается, но на самом деле это не так, потому что я понимаю с ослепительной, ледяной ясностью, что не хочу, чтобы он сдерживался. Я хочу, чтобы его власть была надо мной, подо мной, во мне.

Его размеры, его сила и да, сила его личности – всё это возбуждает меня, и подайте на меня в суд, если это означает, что у меня что-то не в порядке с головой.

Он наблюдает за мной так же пристально, как и я за ним. Воздух в комнате замер в ожидании, когда мы поймём друг друга.

Его пальцы сжимают мой подбородок.

— Не думаю, что ты хочешь связать меня, не так ли? На самом деле, Синдерс, я думаю, тебе нравится, что я садист, который делает с тобой плохие вещи, потому что тогда тебе не нужно признаваться даже самой себе в глубине души, как сильно ты меня хочешь. Я заставляю тебя это делать, не так ли? Я подкупаю тебя. Принуждаю тебя. В результате ты остаёшься чистенькой и всё ещё хорошей девочкой, которой ты всегда себя считала. Милой девочкой.

Он наклоняется ближе и лижет сбоку моё горло, оставляя стон на моей коже.

— Может быть, ты девушка, у которой по венам течёт кровь ведьмы. Девушка, которая в глубине души хочет быть, как её предок, которая любила пирата. Может быть, у женщин в твоей родословной есть свои пороки.

Я вздыхаю напротив него. Мои соски такие твёрдые, что болят, и мой клитор ноет от желания.

— Ты хочешь меня и мои тёмные соблазны, но не хочешь признавать это. Так что позволь мне отнять у тебя эту борьбу. Как насчёт того, чтобы с этого момента заставить тебя?

Дыхание сбивается, и я так возбуждена, что ноги дрожат.

— Заставить меня?

— Да, tesoro, — его голос стал хриплым.

— Заставить меня как?

— Заставить. Тебя.

Я едва могу дышать. Моё сердце бьётся слишком сильно. Я в ужасе, потому что то, что он говорит, кажется таким правильным. Я чувствую себя так, словно вернулась домой, в какое-то мрачное, развратное, прекрасное место, где я всегда была своей, но никогда не знала об этом.

— Я не знаю… — говорю я. Мой голос дрожит. Я имею в виду, что это действительно опасная игра. Что, если мне действительно понадобится, чтобы ты остановился?

Он задумчиво смотрит в окно, а затем снова притягивает меня к себе.

— Какие растения ты пытаешься выращивать? Те, которые не цветут долго?

— Орхидеи? — потерянно отвечаю я.

— Да, эти. Используй это слово. Если ты хочешь что-то прекратить, скажи «орхидея». Кроме этого, за этой дверью – я, блядь, главный.

Его глаза удерживают мой взгляд маяком желания и потребности, и я уверена, что мои глаза отражают это в ответ.

Позади меня комод, и без предупреждения Нико поворачивает меня и толкает на него.

Воздух покидает мои лёгкие с удивлённым «ооооох».

Он грубо стягивает с меня джинсы и оттягивает трусики в сторону, а его пальцы погружаются в мои мокрые складки.

— Я чист, — говорит он. Его слова не сразу доходят до меня.

— Я на таблетках, — признаюсь я. Я не говорила ему об этом раньше, потому что знала: как только он узнает, он захочет взять меня незащищённым, а я боялась стереть этот барьер между нами. Теперь не осталось никаких барьеров. Только тот, вокруг которого я установила колючую проволоку. Тот, что у моего сердца. Я не могу позволить этому мужчине перешагнуть через него, иначе мне конец.

Он – мой тёмный заклятый враг и моя спасительная милость, всё в одном. Бог знает, кто я для него. Его Синдерс, но, возможно, также его принцесса, его милая, как он ласково мурлычет мне.

— Я собираюсь трахнуть тебя без защиты. Я собираюсь кончить глубоко внутри тебя. Потом ты наденешь свои трусики, не моясь, и будешь чувствовать меня в себе весь день.

Всевышний. Я стону, моя щека горит там, где прижимается к дереву.

Он вторгается в меня без предупреждения, и я вскрикиваю. Он такой большой и толстый. Он не продвигается дальше, а остаётся неподвижным, позволяя мне привыкнуть. Его пальцы находят мой клитор, и он мастерски играет с ним, кусая меня за шею, за ухо, и целуя в щеку. Одна щека усеяна мягкими поцелуями, а вторая – прижимается к потёртому дереву.

— Ты чертовски сводишь меня с ума, — рычит он, толкаясь в меня. — Я никогда такого не чувствовал. Сколько бы я тебя ни имел, это не сдерживает мою тягу – я хочу тебя ещё больше.

— У меня то же самое, — признаюсь я.

— Ты – наркотик. Зависимость, — он проникает глубоко, и мои пальцы сжимают дерево.

Удовольствие от того, что он берёт меня вот так, что у меня нет права голоса, а есть только одно слово, чтобы заставить его остановиться, если я действительно этого захочу, и никаких других возможностей – пьянящее и дурманящее. Он трахает меня так сильно, что комод бьётся о стену у окна. Если под нами кто-то есть, он точно знает, что происходит.

Нико посасывает мою шею и добавляет немного зубов. Это должно оставить след. Нас может услышать кто-либо. Все увидят этот след. Я буду вся пахнуть им. Запахом секса. Его сперма будет капать в мои трусики весь день.

Я кончаю.

Это застаёт меня врасплох и заставляет кричать. Нихрена себе.

Я кончаю так сильно, что это больно.

Я упираюсь ядром в дерево, задерживая его руку в погоне за каждой унцией удовольствия, и когда я чувствую, как он вливает в меня горячие струи, кончаю снова.

— Ебать, — выкрикивает он перед тем, как сказать ещё что-то на итальянском. Это звучит грубо, как ряд проклятий.

Он наваливается на меня, тяжело дыша.

— Ебать, — говорит он снова, более мягко. — Я думаю, что ты действительно ведьма, Синдерс.

Он выходит из меня, оставляя пустоту и боль. Он натягивает на меня трусики и поднимает джинсы.

Я застёгиваю их дрожащими пальцами. Я не могу смотреть на него. Что, чёрт возьми, мы делаем?

Он поворачивает меня и удивляет, впиваясь в меня глубоким, горячим поцелуем. Он так много говорит в этом поцелуе, и я отвечаю ему взаимностью.

Это как симфония чувств, завёрнутых в бессловесные вкусы, гул и стоны, когда мы теряем себя друг в друге.

— Не катайся на грёбаной лошади сегодня.

Я улыбаюсь ему, и он невольно улыбается в ответ.

— Что? — говорит он.

— Думаю, теперь я вполне могу кататься верхом. Ты вытряхнул из меня всю враждебность, — я хихикаю, и к моему удивлению, он присоединяется к моему смеху.

Вскоре мы вдвоём так сильно смеёмся, что у меня на глазах выступают слёзы.

Когда наш смех утихает, мы смотрим друг на друга, и в воздухе между нами витает что-то заговорщицкое. Как будто сейчас мы действительно вместе.

— Может, я ведьма, и возможно, ты можешь быть моим пиратом, — говорю я. Я целую его в щеку и протягиваю руку. — Могу я получить ключ, пожалуйста? Я хочу пойти в теплицу и заняться садоводством. Я достаточно спокойна, чтобы не убивать растения своим плохим настроением.

Нико даёт мне ключ, я целую его в щеку и ухожу.

Оказавшись в оранжерее, я сразу же смотрю кое-что в телефоне.

Pirata: это означает «пират» по-итальянски. Также может значить «мошенник», как говорит мне Оксфордский словарь, или «захватчик». Это подходит. Нико определённо захватил моё сердце.

Глава 24

Нико

Синдерс катается на своей лошади, а я наблюдаю за ней.

Она не знает, что я смотрю. Она стала выводить его почти ежедневно, в основном в загон, который находится в стороне от дома и вниз по дороге. Я стал ходить по лесной тропинке и сидеть на поваленном пне, наблюдая, как она водит его по загону.

Она грациозная. Сильная. Уверена в себе.

Она прекрасна.

Пока я сижу и смотрю на неё, я думаю. Долго и много. День изо дня. Иногда в дождь, иногда в солнце, в основном в туманном сером свете шотландской зимы. Боже, я скучаю по Италии и солнцу.

Эта страна такая мрачная.

Тем не менее, это также место, где у меня есть опора и богатство, недоступные мне на родине. Но однажды я заберу Синдерс. Покажу ей солнце и сверкающий океан. Дома, рассыпанные вниз по холмам, и истории. Столько историй, культуры и искусства.

Это возвращает меня к тому, о чём я размышляю, наблюдая за её ездой.

Не думаю, что отпущу её.

Она щёлкает языком и использует поводья, чтобы направить Красавчика в нужном ей направлении.

Синдерс. Имя, которое я дал ей, когда увидел её в простейшем платье, которое я когда-либо видел, на коленях, испачканную сажей. Тогда оно ей подходило. Но оно не подходит ей сейчас.

Её волосы сегодня распущены, и обтекают её густыми, мягкими волнами. У неё профиль королевы и осанка танцовщицы.

Моя Синдерс прекрасная, бал показал мне это. Не только сексуальная, но и настоящая красавица. Такая женщина, которую можно одеть в несущественное готовое платье, но вместо того, чтобы выглядеть нелепо, она выглядит совершенно потрясающе. Каждый мужчина в комнате следил за её передвижениями. В первые несколько мгновений я не узнал её. Не из-за её платья, или волос, или даже маски, но из-за её манеры держать себя. Как царственно она шла сквозь толпы людей, и они расступались перед ней.

Исчезла кроткая Синдерс, которая всю жизнь пыталась задобрить людей, не годящихся для того, чтобы лизать её туфли.

Хотел бы я сказать, что именно я стал причиной её преображения.

Я бы хотел претендовать на звание сказочного принца, который освободил её, но это не я, и никогда не буду. Я тот ублюдок, который утащит её в грязь вместе с собой.

Я не благородный. Если бы я был таким, то отпустил бы её.

Но я не собираюсь никогда отпускать её.

Ситуация изменилась.

Она думает, что выходит за меня замуж в рамках сделки. Её фамилия смешается с моей в обмен на дом её предков. Один год, возможно, – меньше, и мы расстанемся полюбовно. Я позволяю ей верить, намекая на это, потому что она может это ненавидеть, но я думаю, что она может сбежать, если я дам ей понять, что хочу оставить её.

Этого не случится.

Расставания не будет.

Когда я взял её на комоде, глядя на древние земли этой туманной страны – я заявил свои права на неё. Первая женщина, которую я взял без защиты, и которая затребовала меня в ответ.

Только она этого ещё не знает.

Синдерс моя.

Глава 25

Синди

Аукцион – это то, чего я боялась, но потом я получила сообщение от Сиенны, и она собирается на тот же вечер, что и я. Так что я с нетерпением жду этого события, потому что хочу снова встретиться с ней и побольше поговорить.

Я прочитала информацию о художнике и публике, которая будет присутствовать на мероприятии, и решила, что это может быть весело, в развлекательном смысле автокатастрофы.

Это будет завтра вечером, а сегодня Иветта заказала для всех нас педикюр. Так что у нас идеальные ноги для странного художника.

Сегодня я должна встретить прибытие матери Нико.

Я боюсь, что она осудит меня. Хотя, возможно, как говорит Кэрол, я смогу завоевать её своим нежным обаянием. Заставить её думать, что для её сына будет хорошо быть частью нашей семьи… возможно, даже дольше.

У меня есть тайна. Я хочу удержать его.

Чем больше я его узнаю, тем больше он меня удивляет.

Прошлой ночью я нашла его на кухне. Было два часа ночи. Оказывается, Нико любит готовить. Ему редко выпадает такая возможность, ведь он так занят интригами, работой и сдерживанием своих людей. Он готовил тушёную оленину, и когда я попробовала, мои глаза закатились в голову. В итоге мы съели немного мяса в три часа ночи, с корочкой хлеба и бокалом красного вина каждый.

Потом он забрал меня в кровать и ел меня.

Утром я проснулась от того, что он снова оказался у меня между ног. Как будто у него зависимость от моего вкуса. Он поцеловал мои бёдра после того, как я кончила, затем поднялся и скользнул внутрь меня. Он прижал мои руки к бокам и заставил меня дрожать и трястись, пока трахал меня так медленно и осторожно, будто я могла бы быть сделана из того же стекла, что и статуэтки Иветты.

Также он весёлый. Этот мужчина может заставить меня смеяться. К тому же, он не такой необразованный, как он думает. Не тогда, когда дело касается его родной страны. Он рассказывал мне о картинных галереях и скульптурах, которые он хочет, чтобы я увидела. Об амфитеатрах и их истории, о великих городах, но также и о пейзажах, которые тянутся вечно, и о земле, где помидоры сладкие, как арбуз, и оливки растут по склонам холмов, а бабушки каждое утро пекут свежий хлеб.

Особенность Нико в том, что он прячется.

Он прячет редкие вспышки доброты под жёстким безразличием. Он прячет моменты нежности под грубостью. А свой интеллект он прячет под высокомерной, фальшивой личиной, которую он постепенно начинает терять, когда мы остаёмся наедине.

Он не святой, но и точно не Дьявол.

К тому времени, как машина подъезжает на гравийную площадку перед парадной дверью, у меня сдают нервы. Я наблюдала за приездом его матери из гостиной. Я встаю, приглаживаю юбку своего кашемирового платья и направляюсь к двери. Не хочу, чтобы Иветта открыла первой. Кэрол рядом со мной, и тяжёлые шаги позади нас на лестнице говорят мне о том, что Нико тоже видел их прибытие.

— Тебе нужна экономка, — бормочет Нико. — Нельзя, чтобы люди приезжали в такой большой дом и сами открывали дверь.

— Почему нет? — я качаю головой. Кажется, иногда он думает, что мы всё ещё живём во времена Аббатства Даунтон здесь, в Британии. — Я могу открыть дверь, ты же знаешь.

Как бы в подтверждение своих слов, я распахиваю её настежь.

На ступеньке стоит эффектная женщина, её волосы убраны в стильный шиньон, а из одежды – простой, но прекрасно сшитый юбочный костюм, сапоги Гуччи и сумка в тон. На сапогах и сумке золотая фурнитура в виде лошадиных удил, а не двойной буквы «Г», поэтому они выглядят сдержанно дорого. Она могла бы быть итальянским матриархом старой денежной семьи, а не матерью и женой мафиози.

Она осматривает меня сверху вниз, её светлые глаза захватывают меня. Момент кажется растянутым, и мне хочется пожевать губу, но я останавливаю себя.

— Коко! — маленький ребёнок проносится мимо миссис Андретти, едва не отправив её в полёт.

Я поворачиваюсь, чтобы увидеть, как Нико опускается на колени как раз вовремя, чтобы поймать девочку, когда она влетает в его объятия.

— Привет, Луна-медведица, — говорит он с широкой ухмылкой, осыпая её щеки поцелуями.

— Ох, прекрати, Коко, — требует она.

Я бросаю взгляд на миссис Андретти и вижу, что к ней присоединились ещё три женщины.

— Коко? — спрашивает Кэрол с приподнятой бровью.

Рената присоединяется к нам с прохладным кивком свой маме.

— Мама.

— Дорогая.

«Дорогая» произнесено так холодно, что с таким же успехом миссис Андретти могла бы сказать «сука» вместо приветствия.

— Когда она была младше, Луна почему-то не могла сказать: «Нико». Поэтому она говорила Ко. Так он стал Коко. Так она его и называет.

— Как клоун Коко, — спрашиваю я, — или Коко Шанель?

— Именно так, — со смехом говорит Рената.

— Вы ведь знаете, что Луна-медведица – единственный человек, которому разрешено называть меня Коко, не так ли? — Нико рычит на нас, подхватывая Луну на руки, держа вверх ногами и заставляя её визжать от смеха. — Если кто-нибудь ещё будет называть меня так, у него будут проблемы.

Луна смеется и хихикает, а Нико скользит по полу.

— Ох-ох, — говорит он. — Не думаю, что смогу удержать тебя. Ты слишком тяжёлая. О нет, я уроню тебя.

— Нет, Коко, — визжит она, — не на мою голову.

Он поднимает её, сажает себе на плечи и держит за руки, пока она радостно пинает его пятками в грудь.

— Сделай лошадку, — говорит она.

— Ладно, я могу, — Нико покачивает её на плечах. — Или… мы могли бы встретиться с настоящей лошадью. Красивая чёрная лошадь. Ты бы этого хотела?

— Боже мой. Мы можем? Я могу? — она обращается к миссис Андретти, которая смотрит на неё с открытым теплом.

Похоже, в этой холодной семье, один человек получает всю любовь, которую они не чувствуют себя способными дать друг другу.

— Конечно, милая. Ты пойдёшь с Нико, и дашь нам, дамам, время узнать друг друга.

Я хочу побежать за Нико, когда он уходит с Луной, подмигнув мне через плечо.

Миссис Андретти и тётушки, как их, кажется, называют всех вместе, входят в дом, и меня съедают нервы.

Нико потрясающий с Луной, и это ещё одна его сторона, которую я хочу видеть чаще.

Тогда меня осеняет безумная мысль. Будет ли он таким же с нашим ребёнком? Будет он любить его так же, как любит Луну? Мой желудок делает сальто и становится смешно при этой мысли, и я должна напомнить себе, что этот брак – фиктивный. Он не настоящий. Нико не любит меня, не говоря уже о всех этих сентиментальностях про то, чтобы иметь от него детей.

Я возвращаюсь в «здесь и сейчас» и понимаю, что моя прихожая заполнена женщинами, ожидающе смотрящими на меня.

— Может, пройдём в гостиную? — спрашиваю я.

Нико предложил, чтобы мы воспользовались официальной гостиной, и чай и пирожный подадут там. Надеюсь, использование торжественного чайного сервиза впечатлит матерь Нико и тётушек.

Тётушек трое, и в какой-то момент мне нужно будет узнать их имена. Пока же я просто улыбаюсь и киваю им, когда они следуют за мной в гостиную.

Убедившись, что они действительно не прочь выпить чаю с пирожными, я бросаюсь на кухню, чтобы миссис Абрахам всё уладила, а вернувшись, обнаруживаю, что Кэрол уже разлила по бокалам шампанское.

— Я подумала, что мы могли бы начать с шипучки, — говорит она мне с улыбкой. — А потом мы можем выпить чаю с пирожными.

— Конечно, — отвечаю я, чувствуя себя глупо, что не подумала предложить им алкогольные напитки.

Я готовлюсь к тому, что Иветта, Айрис и Дейзи в какой-то момент присоединятся к нам. Насколько мне известно, они не выходили сегодня. Это не похоже на Иветту – не быть там, где есть алкоголь. Клянусь, женщина может учуять его за много миль, как говорят белый медведь чувствует запах крови.

— Итак, Рената, ты хорошо выглядишь, — миссис Андретти делает замечание теми же холодными тонами, которыми она приветствовала свою дочь, — для разведённой.

— Боже, Мадре²⁸, что это значит? Разведённые должны выглядеть болезненно?

— Нет. Но выглядеть так, будто ты наслаждаешься своей жизнью, – не лучшая идея. Ты должна быть огорчена и печальна прямо сейчас.

— Умоляю, я прячусь в Шотландском нагорье, а не устраиваю вечеринки каждую ночь в Париже.

— Почему ты вообще здесь? — миссис Андретти сужает глаза.

— Я хочу присоединиться к управлению компанией, — просто говорит Иветта. — Я приехала поговорить об этом с Нико. Нет смысла обсуждать это с Баббо²⁹, он из Средневековья.

— Ты не можешь войти в совет директоров. Ты женщина.

— Я? — Рената выглядит изумлённой и гладит свою грудь, будто не знала, что она там есть.

Я сдерживаю улыбку, но миссис Андретти начинает тираду на Итальянском, и Рената отвечает. Одна из тётушек – блондинка с тёмно-коричневыми глазами – присоединяется, и вскоре комната полна кричащих, злых женщин. Я смотрю на Кэрол, поражённая, но она только пожимает плечами. Её совершенно не волнует война, разразившаяся в гостиной.

Приносят чай, и я могу расцеловать миссис Абрахам за её своевременность. Борьба прекращается, и я устраиваю большое шоу, наливая каждой чай из фарфорового чайника, надеясь, что это разрядит обстановку.

— Синди, — миссис Андретти обращает на меня свой поразительный взгляд, — расскажи мне про себя. У тебя такие же высокие амбиции, как и у моей дочери?

Я хочу, чтобы диван открылся и проглотил меня. Поговорим о том, как оказаться между молотом и наковальней. Либо я оскорблю Ренату, либо заставлю миссис Андретти плохо обо мне подумать.

Потом я смотрю на Кэрол, она улыбается мне, и она гордая. Спокойная. Она думает, что у меня всё получится.

Я вспоминаю её слова в вечер бала. Я хозяйка этого дома. Это мои владения. Мне не нужно прятаться от этих женщин.

Выпрямляю спину, и улыбаюсь миссис Андретти.

— У меня есть свои амбиции, да.

Рената самодовольно улыбается и пьёт свой чай.

— И что это?

Я понимаю, что мне всё равно, что я окажусь в семейных спорах. Я следую своей правде.

— Я бы хотела разбить сад, как это было раньше, открыть территорию для посетителей, а со временем проводить мероприятия, такие как свадьбы, и, возможно, даже открыть садовый центр.

Это новая идея, но с того момента, когда я подумала о садовом центре, о продаже специализированных растений, она охватила меня и не отпускала. Также я могу отправлять заказы куда угодно в Великобритании, так что он не будет зависеть исключительно от местных жителей или приезжих туристов. Онлайн-заказы могут составить большую часть моих продаж.

Она улыбается, будто я прошла секретный тест.

— Видишь, Рената? Вот так у женщины есть всё. Милый, небольшой домашний бизнес, который позволяет занять себя, но не делает из женщины мужчину.

— Ну, я не поэтому хочу это сделать, — говорю я.

Ледяной взгляд миссис Андретти заставляет меня дрожать под её замораживающим вниманием, но я продолжаю.

— Просто я люблю растения. Я люблю быть в оранжерее, и это то, что делает меня счастливой. Я думаю, что в наши дни женщины могут делать и быть тем, кем они хотят.

— Именно, — говорит Рената. — И я хочу быть в совете директоров.

Одна из тётушек говорит что-то по-итальянски, и Рената делает, как я полагаю, грубый жест, встаёт и выходит из комнаты.

— Вы должны простить мою дочь, — говорит миссис Андретти. — Она упрямая девушка.

— Нико никогда не позволит ей контролировать бизнес, или быть в совете, — говорит мне одна из тётушек. — Это не безопасно. Наш мир. Не для женщин. Женщины не занимаются бизнесом.

— Значит в совете директоров одни мужчины? — спрашивает Кэрол.

— Нет, но женщины в управлении только часть законной компании, — миссис Андретти вздыхает. — Вы знаете кто мы, нет?

Кэрол смеётся.

— Конечно. Я полностью осведомлена об уникальной истории вашей семьи.

Миссис Андретти издаёт короткий, резкий смешок.

— Конечно. Женщины в управлении компании не являются мишенью именно потому что они не Андретти. Любая женщина Андретти, которая занимается семейным бизнесом, подвергает себя реальной опасности. Они становятся мишенями. Женщины, жёны и дети находятся вне пределов досягаемости. Вы понимаете, о чём я говорю?

Кэрол кивает.

— Но, наверняка, если бы Ренате дали роль, связанную с исключительно законной стороной бизнеса, она была бы в безопасности.

Миссис Андретти вздыхает.

— В наши дни бизнес почти полностью легален. Нико и его отец позаботились об этом. Однако узы, связи, история, на которых мы построены – нет. Они никогда не могут быть очищены, и в старой стране есть сеть местных мужчин, которые обеспечивают нашу власть там. Несмотря на то, насколько чистыми мы становимся, наша история никогда не меняется. Некоторым правилам уже много веков, и на это есть причина. Женщины не работают в семейном бизнесе. Это не разрешено. Это небезопасно. Рената может делать всё, что захочет. Открыть магазин одежды. Разводить свиней. Стать дизайнером интерьеров. Мне всё равно. Одна вещь, которую она не может делать, для её собственной безопасности – заниматься семейным бизнесом.

Пока миссис Андретти говорит, у меня в груди застывает холодный комок. Её слова убеждают меня в том, как опасно любить Нико. Даже если мужчина полюбит меня в ответ, наша история не будет сказкой. Он не красивый, нравственный принц. Он тоже всегда будет мишенью. Я бы была замужем и любила человеком, которого когда-нибудь, в любое время, враги могут выбрать мишенью.

Кэрол, кажется, приходит к такому же выводу. Она сдвигается на своём месте и прочищает горло. Редко, когда моя крёстная чувствует себя неловко.

— Женщины и дети всегда в безопасности? — Кэрол прямо спрашивает у миссис Андретти. — Мне кажется, эти правила, о которых вы говорите, опираются лишь на самые хрупкие строительные блоки. Какой-то кодекс чести или что-то еще.

Миссис Андретти аккуратно ставит чашку на блюдце, и уделяет Кэрол всё своё внимание.

— Женщины и дети в безопасности. Кодекс чести – не хрупкая вещь. Кодекс чести – это основа всего в нашем мире. В любом случае, маловероятно, что кто-то придёт за нашей семьёй. Как я уже сказала, сейчас мы почти полностью легальны, и Нико делает нас настолько богатыми, что мы становимся могущественными только благодаря нашим деньгам. Не беспокойся о своей крестнице. Она будет в безопасности. Рената, скорее всего, тоже была бы в безопасности, если бы присоединилась к фирме, но это просто невозможно, и она не может нарушить вековые традиции. Если девушка хочет работать, ей нужно найти себе другое занятие.

Беседа тяжёлая, и я не хочу, чтобы у матери Нико и тётушек последним воспоминанием о визите был этот серьёзный разговор. Они не могут оставаться здесь слишком долго, так как миссис Андретти сообщила Нико в смс, что ей нужно вернуться на благотворительный ужин этим вечером.

— Хотите посмотреть дом? — спрашиваю я дам. — Он наполнен удивительной историей.

— С удовольствием, — отвечает миссис Андретти. — Тётушки останутся здесь с твоей крёстной.

Затем она встаёт и протягивает мне руку. Не имея выбора, я тоже встаю, и беру её за руку. Потом мы выходим из комнаты.

После того, как мы осмотрели большую часть нижнего этажа, я веду её на кухню, где я была рабом раньше, но сейчас всю работу выполняет оплачиваемый персонал.

— Надеюсь, ты понимаешь, во что ввязываешься, выходя замуж за моего сына, — внезапно говорит миссис Андретти.

— Да. Как вы знаете, это в любом случае всего лишь договорённость. Он просто думает, что я лучший выбор, чем Иветта.

— Я не знаю о чём он думает, — она пожимает плечами. — Нико всегда был своего рода тайной, даже для меня – его матери. Мальчик скрывает свои мысли и чувства за стеной, которую построил много лет назад. Ты знаешь, откуда у него шрам?

Я киваю и обильно сглатываю.

— Я не знаю, какие у моего сына чувства к тебе, хотя я не верю, что они только деловые. Но ты? Я видела, как ты смотрела на Нико с Луной. С таким же успехом у тебя могли бы быть сердца вместо глаз.

Я останавливаюсь на месте. Она берёт меня за руку, и её хватка нежна.

— Ты из аристократов. Ты… защищена. Я переживаю, что жизнь с Нико, его людьми, покажется тебе сложной.

Я смеюсь, без всякого повода. Её глаза расширяются, но я веду её к потёртому столу.

— Этот стол был в нашей семье веками, — поясняю я. — У меня есть предки, которые влюблялись в конюхов. Которые были убиты за ведьмовство. Моя пра-пра-прабабушка влюбилась в пирата, и несмотря на всё, что сделала семья, чтобы остановить её, вышла за него замуж.

— Пират? Правда?

— Да. Правда. Так что, видите, – в моей родословной тоже есть немало жуликов и нарушителей правил. Что касается моего сердца. Да, я влюбилась в вашего сына. Не буду вам лгать. Для меня это не просто деловое соглашение. Если для него это так, то мне придётся иметь дело с последствиями, когда придёт время.

Её улыбка искренняя, и она согревает её прохладные черты лица, как солнце, выходящее из-за тяжёлой дождевой тучи.

— Я рада что у него есть кто-то, у кого есть чувства к нему. Не дай ему уничтожить их. Иногда люби его так сильно, как я. Знаю, что мой сын может быть трудным человеком. Как его отец. Он не слишком любвеобилен, и, возможно, в этом есть и моя вина, но нелегко быть мягким в нашей семье, в нашем мире. Я построила свои стены давным-давно, но я люблю своих детей. Даже мою упрямую дочь. Пойми, мы должны быть определёнными, а ты кажешься довольно мягкой. Податливой. Тебе придётся научиться держать себя в руках, если ты хочешь выжить как Андретти.

Мы входим в прихожую как раз вовремя, когда открывается входная дверь и Луна проникает внутрь, её лицо раскраснелось от ветра и прохладного воздуха, а может, от счастья увидеть Красавчика. Она улыбается от уха до уха.

— Синди, Нико сказал, если ты согласишься, я смогу вернуться и покататься на Красавчике. Можно?

Я смотрю на Нико, а потом опускаюсь на колени до уровня Луны.

— Можно, но он довольно большая лошадь. Как насчёт того, что мы купим тебе твою собственную?

— Моя собственная лошадь? — её глаза такие круглые, что это почти смешно.

— Если твоя мама согласится, то мы подумаем об этом, — я понимаю, что сперва должна была спросить миссис Андретти, и нервно бросаю на неё взгляд.

— Я думаю, что собственный пони здесь будет просто замечательно. Когда она поедет в Вестлакен, она будет среди девушек, которые ездят верхом.

Вестлакен? Это известная школа-интернат в глуши. Они планируют отослать её? Я только познакомилась с девочкой, но моё сердце сжимается за неё.

— Я займусь этим, Луна, и, возможно, в следующий раз, когда ты придёшь в гости, у Красавчика будет друг, более подходящий тебе по размеру.

После этого визит заканчивается довольно быстро. Луна выпивает стакан сока и съедает банан, а тётушки осматривают дом, охая и ахая от картин и антиквариата. Затем они все отправляются к машине.

Как только дверь закрывается, Нико поворачивается ко мне, и односторонняя улыбка расплывается по правой стороне его рта.

— Пони для Луны, да? Не было бы способа получить другую лошадь сейчас, не так ли?

Я изображаю невинность.

— Конечно, нет. Я только думаю о твоей сестре.

— Да, конечно.

— Кстати, она любит тебя. Герой поклоняется тебе. Я понимаю, почему. Ты с ней великолепен.

Он пожимает плечами.

— Она хороший ребенок. Она не заслуживает того, через что ей пришлось пройти.

Он может попытаться отмахнуться от этого, но Нико любит этого ребёнка. Это значит, что его сердце не каменное, а если оно не камень, то, возможно, он сможет полюбить меня.

Глава 26

Синди

Мои ноги несчастны в этих туфлях. Боже, кто сказал, что дизайнерские туфли более удобные? Нам всем сделали педикюр, а потом появилась какая-то женщина с пакетами одежды и обуви. Очевидно, Нико попросил её приехать в дом. Он сказал, что если я настаиваю на том, чтобы пойти на аукцион уродов, – его точные слова – то я буду выглядеть как женщина, достойная быть Андретти.

Я была немного оскорблена. Я сказала ему, что уже выгляжу достаточно хорошо, чтобы быть Андретти. Он улыбнулся мне, сказал, что я самая красивая женщина, которую он когда-либо видел, но мой гардероб оставляет желать лучшего. Затем он приказал мне встретиться с женщиной, которой он заплатил за то, чтобы она принесла мне новую одежду.

Одежда великолепна. Я не вру. Она принесла не так много. Несколько пар брюк. Один брючный костюм. Пара дневных платьев, одно нарядное платье, и одно вечернее платье. Две сумки и две пары обуви, плюс одна пара сапог. Всё подошло.

Конечно, вероятно, Нико измерил меня во сне. Я бы не сказала, что что-нибудь пройдёт мимо него.

Так что теперь я одета и готова к аукциону. Иветта, Айрис и Дейзи тоже. Мы стоим на лестничной площадке и ждём мужчин. Нико не может пойти со мной, так как у него длительная встреча, и он так нервничает, что не будет со мной, что приказал Джеймсу отправиться на аукцион. Не знаю, что, по его мнению, там может произойти. Будет много художников, моделей, модных редакторов и журналистов. Сиенна тоже будет там, представлять свою галерею, и я уверена, у неё будет охрана.

Всё же, Нико настаивал. Нет Джеймса – нет аукциона. С нами ещё один мужчина. Большой темноволосый парень, которого я раньше не видела.

Меня совсем не волнует аукцион, но я рада снова увидеть Сиенну. Я хочу поговорить с ней, чтобы узнать её получше.

Мы наконец выходим. На переднем дворе стоит огромный фургон с тонированными окнами. Это какой-то Мерседес. Джеймс открывает дверь и приглашает нас внутрь. Интерьер удивляет меня роскошными сиденьями. Снаружи я ожидала увидеть нечто более утилитарное.

Войдя вместе с Иветтой и компанией, я сажусь у окна и смотрю наружу. Ночь в это время года длинная, а дневной свет исчезает к середине дня. Бывает мрачно, и вчера вечером я пожаловалась Нико на то, как сильно на меня действует темнота. Я люблю свой родовой дом, но зимы здесь бывают долгими.

«Дорога займёт несколько часов» – с ужасом думаю я. Часы взаперти с Иветтой и компанией.

Когда мы едем по дороге, фургон сворачивает направо задолго до въезда, натыкаясь на гравийную дорожку, которая ведёт к большому полю.

— Куда мы едем? — я поворачиваюсь к Джеймсу.

— У Нико есть вертолёт, который ждёт в поле, чтобы отвезти нас в Эдинбург, ехать придётся слишком долго.

— Вертолёт? — вскрикивает Иветта.

Джеймс кивает.

— О, нет. Я не могу. Нет. Они ужасны. Господи, нет.

— Леди. Не хотите лететь вертолётом – хорошо. Я попрошу водителя отвезти вас обратно в дом, — Джеймс бросает на неё холодный взгляд.

— Я должна быть на аукционе. Отвези нас туда.

Джеймс поднимает свои тёмные брови.

— Вы не успеете вовремя. К тому же, это то, что устроил Нико. Есть проблемы с безопасностью, так что я не меняю это сейчас. Или садитесь в грёбаный вертолёт, или возвращайтесь домой. Ваш выбор.

— Кем ты себя возомнил? Разговаривать со мной в таком тоне?

— Я главный. Мне надоело с тобой спорить.

— Ты грубый, резкий человек, — Иветта хмуро смотрит на Джеймса, но он смотрит в окно, игнорируя её.

Я нервничаю. Я была в вертолёте пару раз, и это не моё представление о веселье. Я поделюсь с Нико моими мыслями на счёт того, что он не сообщил мне об этой части своего плана.

Мы все, даже Иветта, забираемся на борт птицы, и уже совсем скоро лопасти начинают жужжать. С рывком и креном мы взмываем в небо.

Белые костяшки пальцев Иветты вызывают у меня злобный укол удовлетворения. На протяжении всего полёта она сжимает сидение, будто цепляется за жизнь. Уже совсем скоро мы приземлимся на окраине Эдинбурга, и нас пересадят в другой автомобиль, чтобы вечером доставить в отель.

Когда мы прибываем, я пробираюсь сквозь толпу, пока ищу Сиенну, а Джеймс дышит мне в затылок. Комната полна известными лицами и красивыми людьми, а также некоторыми людьми, одетыми в сумасшедшие наряды и безумные украшения. Я предполагаю, что это художники, или модники.

Джеймс натыкается на меня, когда я останавливаюсь, подумав, что заметила Сиенну. Я поворачиваюсь к нему с раздражением.

— Преследуй других. Можешь раздражать их.

Я понимаю, что другой парень тоже позади меня.

— Никто не присматривает за Иветтой и её дочерями? — спрашиваю я.

— Нет, — Джеймс пожимает плечами. — Нико заботится только о твоей безопасности. Я дорожу своими яйцами, поэтому никто не тронет ни одного волоска на твоей голове.

Боже, Нико. Мой гнев нарастает.

Я понимаю, что передо мной Сиенна, когда она поворачивается в мою сторону. Наконец я дохожу до неё и вижу с ней молодую женщину с волосами цвета тёмный блонд и стройным телосложением.

— Эй, Синди! — Сиенна перекрикивает шум. — Рада снова видеть тебя.

Она притягивает меня к себе и обнимает. Позади неё стоят двое массивных мужчин, отличающихся от людей на вечеринке. Должно быть, она заметила, что я смотрю на них.

— Моя охрана, — она вздыхает. — От одного русского гангстера, который сейчас специализируется на защите самых богатых и знаменитых людей. Они якобы являются самой высококвалифицированной личной охраной в мире. Так говорит Николай. Эй, это – Лия, моя невестка. Она замужем за братом Николая, Сашей.

Лия улыбается мне, и она кажется застенчивой, немного неуверенной. Я заметила массивное ожерелье вокруг её шеи, с выгравированным диском. Я хмурюсь. Гравировка кажется знакомой. Затем мой взгляд перемещается на запястье Сиенны. Я заметила её браслет в ночь бала, но не стала его комментировать. Это очень похожее украшение, и, хотя оно надето на запястье, а не на шею, я заметила крошечный замочек, удерживающий его на месте.

Он массивный, и, если это настоящее золото, он должен стоить целое состояние.

— А, мой тюремный браслет, — Сиенна смеётся и поднимает запястье, слегка покачивая им. — Это герб семьи Волковых. У меня также есть его татуировка.

Мой рот открывается в шоке, и она смеётся над моим потрясением.

— Николай… собственник и параноик.

Она буквально помечена своим мужчиной, как его собственность. Носить его фамильный герб на своей коже? Я ничего не говорю, потому что не хочу задеть её чувства, но это полный пиздец.

Это заставляет меня задуматься о ней и о Лии, и о том, насколько они сейчас свободны.

Я решаю осторожно поинтересоваться позже, а пока меняю тему, чтобы не выдать себя.

— Как получилось, что вы решили прийти на это мероприятие? Я рада, что ты это сделала, и я могу встретиться с тобой снова, но разве искусство из стекла – это твой конёк?

Она наклоняется очень близко.

— Я думаю, этот парень чокнутый. Но получить эту туфельку для моей галереи было бы просто замечательно. Поэтому я попросила Лию тоже прийти. Чем больше людей подойдёт, тем лучше.

— Она не хочет оставить её себе? — спрашиваю я. — Она много стоит.

Сиенна смеётся.

— Нет. В любом случае, я бы заплатила ей. Моя галерея работает очень хорошо.

— Николай не против?

Она бросает на меня странный взгляд, будто пытается понять, что я имею ввиду.

— Он не только не против, но и очень мной гордится. Ему нравится, как хорошо у меня получается.

Этот мужчина – загадка.

— Он отпускает тебя на работу одну?

— Да. Он не ходит со мной на работу. О, ты имеешь ввиду без моей охраны? Нет, я никуда не хожу без них.

Значит, он следит за ней всё время.

Она смотрит на меня с минуту.

— Ты не одобряешь?

— Нет, дело не в этом. Только… у тебя нет никакой личной жизни.

— Однажды я расскажу тебе нашу историю. Я расскажу тебе о его семье, и что я сделала, и почему мне нужен этот браслет и защита. Но не сейчас, эта история для другого вечера.

Она сжимает мою руку, и я улыбаюсь ей, не желая её расстраивать.

— Хорошо. Не сегодня.

Я потягиваю шампанское и, в основном, отключаюсь, пока редактор отдела моды одного из самых известных в мире журналов рассказывает о знаменитом художнике.

Затем на сцену выходит сам Месье Мулен.

Он худой, но с жилистыми мускулами, как бегун на длинные дистанции. На нём тесная футболка, очки без оправы на носу, обтягивающие брюки, и блестящие фиолетовые ботинки с низким каблуком.

Он начинает говорить низким, с акцентом голосом.

— Дамы и господа, спасибо, что пришли на этот, последний аукцион. Ради открытости, я сообщу вам, что в Лондоне одной даме уже почти подошла туфля. Так что, если никому из присутствующих не подойдёт лучше, тогда она будет победительницей. Идея пришла ко мне, когда я увидел выставку грузинской атрибутики. Там были прекрасные одежды, кусочки волос, украшения, обувь – о, обувь, — он прерывается и улыбается. — Но потом появились более… личные вещи, включая фаллоимитатор, найденный в монастыре во Франции.

По толпе прокатывается шокированный вздох.

— Да, монастырь. Это заставило меня думать и думать, и, как водится, мой мозг художника начал размышлять о тех чудесных старых тапочках, о том, насколько они были элегантны, как поразительны их детали. Потом я подумал о дилдо и о том, что в то время это было опасным для женщин. Я заснул, и мне приснился безумный сон о хрустальной туфельке, которая превратилась в фаллоимитатор. Я проснулся и понял, что должен сделать такой предмет.

Раздаётся лёгкий смех и небольшая волна аплодисментов.

Далее он рассказывает о принципе работы обуви. Сняв квадратный каблук с конца, вы увидите сглаженное стеклянное острие в форме фаллоса. Я отключаюсь, пока он продолжает и продолжает. Этот человек любит говорить о своей работе.

Я выпиваю два бокала шампанского и чувствую немного пузырьков в голове, когда аукцион начинается. Женщины из аудитории выходят на сцену и примеряют обувь. Я уже решила, что не буду. Я не заинтересована владеть ей, и сомневаюсь, что она вообще подойдёт.

Шаг за шагом, всё больше и больше женщин примеряют туфлю, а затем Сиенна и Лия идут на сцену, смеются и жестами приглашают меня пойти с ними. Я качаю головой.

— У тебя не будет шанса примерить её, если не поторопишься, — шипит голос мне в ухо.

Я поворачиваюсь, чтобы увидеть Айрис, стоящую возле меня.

— Я не хочу, — отвечаю я.

— Ага, чёрта с два. Я купила тебе билет, и ты должна, — она так крепко хватает меня за руку, что я вздрагиваю. Она посылает Джеймсу улыбку. — Наша очередь, — громко говорит она.

Её пальцы впиваются в меня всё сильнее, и я пытаюсь отстраниться.

— Богом клянусь, если ты поднимешь шум, я расстрою твою свадьбу. Не думай, что я не могу.

О, я знаю, что она может. Эта женщина просто сумасшедшая, и я не стану ей перечить. Господи, да проще простого примерить эту чёртову туфлю и покончить с этим.

Мы выходим на сцену и становимся в очередь. Каждая женщина перед нами примеряет туфлю. Некоторые находят, что их нога входит, но обувь явно слишком велика. Поскольку она стеклянная, можно видеть, как именно она сидит, а служащие используют приборы, чтобы измерить ступни в обуви. Всё это довольно странно.

Подходит очередь Иветты, и она начинается задыхаться. Она выгибает ногу дугой и просовывает её в туфлю, но она не входит. У неё слишком широкие ноги. Она хмурится, и её щёки краснеют. Втянув воздух, она снова толкается, и её щеки надуваются, когда она задерживает дыхание, как будто она примеряет платье, и это должно помочь.

Это не так, потому что она не может засунуть ногу в обувь.

— Спасибо. Следующая, — говорит один из обслуживающего персонала.

— Если я смогу продвинуть её чуть дальше вниз, — хмыкает Иветта.

— Простите, нет. Она не подходит. Мы заставляем дам ждать. Двигайтесь, пожалуйста.

Хмурая Иветта темнеет, и на секунду я подумала, что она собирается ударить сопровождающего. Слава Богу, этого не происходит. Она держит голову высоко поднятой, а позвоночник выпрямленным, когда уходит. Сойдя со сцены, она останавливается и надевает собственную туфлю, наклоняясь, чтобы завязать ремешок на лодыжке.

— Мисс, ваша очередь, пожалуйста.

Я ставлю ногу в дурацкую стеклянную туфлю и быстро вытаскиваю.

— Нет. Подождите, — помощница справа от меня задыхается. — Поставьте снова свою ногу.

— Что? Я делаю то, что она сказала. Туфля мне подходит, то есть я могу засунуть в неё ногу, как и многие другие женщины, присутствующие здесь сегодня.

Её устройство снова пищит.

— Пока что это самый близкий вариант. Ближе, чем в Лондоне, — она обращается ко второй помощнице.

Вторая женщина достаёт маленькую камеру и делает фото. Затем она вытаскивает из кармана измерительную ленту и начинает снимать мерки на обуви.

Что они делают?

Иветта подходит к нам, её лицо застыло.

— Что случилось? — требует она.

— Подходит, — говорит сопровождающая, её голос поражён. — Она действительно подходит, будто была сделана по заказу на её ногу.

В следующий момент комната взрывается. Я оборачиваюсь, чтобы увидеть, как художник запрыгивает на сцену. Он подходит ко мне и берёт меня за руку.

— Моя дорогая, дорогая девочка. Ты та единственная, — он произносит слова шёпотом и каким-то образом с трудом, будто он потерял дыхание.

— Это чудо, — говорит он. — Она и правда подходит?

Помощница кивает.

— Я думал, что нам придётся выбрать женщину из Лондона, которая почти подходила, но не совсем. И всё же мы здесь. В последнюю ночь, не меньше, и одна из последних женщин, которая примеряет её. Это судьба. Так и должно быть, — его взгляд встречается с моим, и радость в его глазах превращается во что-то тёмное, незнакомое. Я не могу понять эмоции, наполняющие их, но мне это не нравится.

Я не хочу, чтобы туфля подходила. Всё это чертовски выводит меня из себя. Художник смотрит на меня так, как будто хочет съесть живьём. Вся комната смотрит на меня, и я ненавижу это внимание.

Месье Жуть вглядывается в моё лицо, переключив внимание с моей ноги.

— О, и вы прекрасны, — бормочет он себе под нос. — Просто прекрасны. Очень красивы. Великолепны. Восхитительны. Вы та, которой она должна подходить. Достойная хранительница моей наиболее удивительной работы.

Он подносит мою руку к своим губам и целует её тыльную сторону. Я содрогаюсь, когда его мокрые губы оставляют слюнявый след на моей руке. Он снова наклоняет голову, вдыхает и морщится. О, Боже, он сделает это снова? Я тяну свою руку, и он удерживает её сильнее.

В следующий момент на нас падает тень.

— Сейчас же убери от неё свою руку, — голос настолько низкий, что я сомневаюсь, что кто-то кроме нас троих может его услышать. Он решительный и не допускает споров.

Я с облегчение смотрю вверх, в напряжённое лицо Джеймса. Он недовольный.

— Конечно, — Месье отпускает мою руку и отступает на шаг назад. Он всё ещё смотрит на меня. Он едва взглянул на Джеймса, что весьма впечатляет, потому что Джеймс очень устрашающий человек.

— Пойдём, — Джеймс берёт меня за руку. — Мы должны вернуться. Надень свою обувь.

Я покорно киваю и делаю, как он сказал. Не потому, что я такая же маленькая кроткая, какой была несколько недель назад, когда эти люди впервые вошли в мой дом, а потому, что сейчас Джеймс – это безопасность, и я хочу оказаться как можно дальше от человека, который сделал стеклянную туфельку.

— Как мы… я имею ввиду Синди… — Иветта нервно хихикает. — Как она может получить туфельку? Она может забрать её сейчас?

— Нет, мы отправим вам её завтра на броневике. Вам нужно заполнить некоторые детали, мисс, — ассистент улыбается, пока я засовываю ногу в свою обувь.

Джеймс, как и подобает джентльмену на публике, наклоняется и застегивает мне туфлю.

— Я бы сделал это, — Месье говорит так, что у меня мурашки по коже от блеска его глаз.

— Не нужно. Её муж ненавидит, когда другие мужчины прикасаются к ней, — Джеймс говорит так, будто мы вернулись в средневековые времена.

Затем он бы сказал, что Нико отрежет руки любому, кто притронется ко мне. Что, если честно, сейчас мне бы очень понравилось.

— Вы – другой мужчина, — подчёркивает Месье.

— Я работаю на её мужа. Разные обстоятельства, — Джеймс уводит меня со сцены.

Он вполголоса обращается к одной из женщин:

— Мы можем заполнить бумаги где-нибудь, где потише?

— Конечно. Я покажу вам офис.

Иветта следует за нами, несмотря на то, что её не приглашали.

— В конце концов, туфля действительно моя, — злобно шепчет она мне на ухо, прижимаясь ко мне в маленькой комнате, куда нас привели.

Иветта практически дышит мне в затылок, пока я сажусь подписывать бумаги. К счастью, Месье нигде не видно.

Я подписываю бумаги, желая поскорее убраться из этого места. У меня начинает болеть голова, и чувство тошноты тоже накатывает.

Когда мы выходим из офиса, я с ужасом обнаруживаю, что в коридоре образовалась толпа, как будто я какая-то дива, которая закончила своё первое сольное выступление за последние десять лет.

— Синди, — Сиенна и Лия находят нас, их крепкие люди отталкивают толпу.

Я замечаю Джеймса, который стоит в стороне, всегда рядом со мной. Его присутствие не раздражает, как я ожидала, а в этот странный вечер успокаивает.

— Боже мой, ты выиграла, — Сиенна смеётся. — Эта штука стоит целое состояние.

Внезапно я поняла, что хочу с этим сделать. Я хочу, чтобы эта туфля была в галерее Сиенны. Но как это организовать, когда Иветта слюной исходит от желания обладать им. Технически Айрис купила мне билет.

Но сейчас мне нужна только моя кровать. Моей голове становится всё хуже.

— Ты в порядке? — тихо спрашивает Лия.

Я киваю в ответ.

— Немного болит голова, вот и всё. Думаю, я выпила слишком много шампанского. Обычно я много не пью.

— Итак, собираетесь ли вы когда-нибудь заглянуть в галерею? — спрашивает Сиенна, беря меня за руку и сжимая её.

— Да, и, может быть, мы пообедаем? — предлагает Лия.

— С удовольствием. Напишите мне, и мы всё устроим.

— Прекрасно.

Они обе обнимают меня и целуют. Настоящие поцелуи в щёку, а не те воздушные поцелуи Иветты и её дочерей.

Я с облегчением сажусь в автомобиль. Когда я выглядываю в окно, вижу машину, подъезжающую к месту проведения аукциона, и поразительно красивого мужчину, выходящего из неё. Лия визжит и подбегает к нему, обнимая.

Я с любопытством опускаю стекло, чтобы слышать их, когда мы медленно и почти бесшумно проезжаем мимо.

— Скучала по мне? — спрашивает он.

— Всегда, Саша, — говорит она.

Саша? А, значит он второй брат, и муж Лии. Я тайком прочитала о Волковых после того, как на днях встретила Сиенну и Николая.

— Готова отправиться домой? — спрашивает он.

— Да, — скромно говорит она, глядя на него сквозь длинные ресницы.

— Хорошая девочка, — урчит он.

— Ох, снимите комнату, вы двое, — выкрикивает Сиенна, разрушая чары.

Я улыбаюсь про себя, откидываясь на спинку кресла. Улыбка замирает на моих губах, когда с противоположных сидений на меня смотрят два каменных лица.

Что я опять натворила?

— Сообщите мне, малышки, — говорит Айрис певучим голосом. — Ты создаёшь банду подружек гангстеров со своими маленькими друзьями? — спрашивает она.

Треск.

Джеймс дал ей пощёчину.

Я смотрю на него в полном шоке.

Айрис прижимает руку к щеке.

— Ты видела это, мамочка. Это нападение, — она закипает. — Я позвоню в полицию, — она достаёт телефон из своей сумки и дрожащими руками начинает набирать номер.

Джеймс выбивает его из её руки, и телефон падает на пол. Он спокойно размалывает пластик и стекло ногой.

— Ты пойдёшь в полицию, и тебе не понравятся последствия, — хладнокровно говорит он. — Прояви неуважение к Синди снова, и ты почувствуешь настоящую боль. Это был любовный хлопок. Если тебе не нравится, можешь уйти, когда мы вернёмся домой.

— Думаешь, Нико отнесётся с пониманием к тому, что ты так перегибаешь палку? — огрызается Иветта.

— Давай спросим его, когда вернёмся.

Джеймс больше ничего не говорит и отворачивается, чтобы посмотреть в окно. Я делаю то же, потому что не могу смотреть на Айрис, или щеку, которую она потирает. Мне нужно поговорить с Нико. Его люди не могут просто так бить женщин. Какой бы стервой ни была Айрис, а она – позолоченная.

Когда мы подъезжаем к дому, Иветта врывается в дверь с таким видом, будто она по-прежнему хозяйка всего, что исследует.

— Нико, — выкрикивает она.

Ответа нет.

— Нико! — она кричит его имя достаточно громко, чтобы разбудить мёртвого, но если он в нашей комнате в мансарде, то он не услышит. Этот дом огромный.

Однако через мгновение из левого коридора раздаются медленные шаги. Должно быть, он был в библиотеке. Или, возможно, в кабинете. Почему Нико должен быть в кабинете отца?

— Иветта? — он наклоняет голову в одну сторону.

— Твой человек ударил мою дочь. Это нападение. Теперь я хочу компенсацию за неё. Он мог сломать кость, или типа того.

— Я обучен убивать человека голыми руками. Я также обучен технике допроса, — голос Джеймса ледяной. — Уверяю тебя, я не сломаю ни одной кости, если только не намерен это сделать. Это был такой лёгкий шлепок, что даже следа не осталось. Но она всё же заткнулась.

Затем он поворачивается к Нико.

— Она оскорбила Синди.

— О? — Нико сужает глаза, глядя на Иветту. — Что твоя дочь сказала о моей невесте?

— Ничего, — Иветта скрежещет это слово. — Это была шутка.

— Поделись шуткой, — отвечает Нико. — Давайте все посмеёмся.

— Нико, — начинаю я, но он поднимает руку, чтобы заставить меня замолчать.

— Повтори шутку, — приказывает он Айрис.

— Я просто сказала, что, эм… что Синди и Сиенна теперь маленькая банда. Из подруг.

Нико хмурится.

— В этом нет ничего смешного.

— Более того, не оскорбительно, — говорит Иветта. — Твой человек перешёл черту.

— Это всё, что они сказали, Синди?

Отлично. Если я солгу, чтобы оправдать Иветту и Айрис, то подставлю Джеймса, но он не должен был ударять Айрис.

— Вообще-то, её замечание было: «Ты создаёшь банду подружек гангстеров со своими маленькими друзьями?» — цитирует Джеймс, зевая.

Черты лица Иветты становятся упрямыми, но в глубине её глаз скрывается страх. Айрис отступает на шаг назад, когда Нико делает шаг вперёд.

— Ты думаешь, что я гангстер? — спрашивает он смертельно тихо.

— Н-н-нет, не ты, — Айрис запинается.

— О, так значит Волковы? Это они гангстеры? И их жёны кто? Подружки бандитов?

Айрис сглатывает.

— Ты знаешь, что «подружка гангстера» в британском английском также является синонимом проститутки. Ты называешь жён Волковых шлюхами?

— Нет. Конечно, нет. Боже, это была шутка, — Айрис немного путает слова.

— Нико, — я кладу свою руку на его, но он нетерпеливо её стряхивает.

— Господи, послушай меня, — приказываю я, и мой голос отчётливо звучит в прихожей. Это мой дом. Айрис, — я поворачиваюсь к ней, и в кои-то веки она не усмехается. — Не оскорбляй снова моих друзей, или можешь уйти. Джеймс, не бей женщин. Никогда. По крайней мере, не в моём присутствии. Нико. Пожалуйста, не устраивай сегодня третью мировую. У меня болит голова.

Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и гнев сменяется беспокойством.

— Ты выглядишь бледной. Ты в порядке?

Я киваю.

— У меня плохо с головой, и я чувствую себя немного больной. Я хочу пойти и прилечь.

— Конечно, — он обращается к Джеймсу. — Спасибо, что присмотрел за ними сегодня, и вернул в целости и сохранности.

Джеймс кивает Нико, а затем ещё раз – мне. Я не знаю, значит ли это, что он согласен больше не ударять Айрис, или он просто пожелал доброй ночи. Он заходит на кухню.

Айрис, Иветта и Дейзи сбегают, и я устало поднимаюсь по лестнице. На первой же площадке Нико подхватывает меня на руки, и несёт меня всю оставшуюся дорогу.

Он мягко опускает меня на кровать и смотрит на меня с беспокойством, убирая упавшие мне на лицо прядки.

— Тебе нужно обезболивающее?

— Нет. Просто поспать. Всё это было немного слишком. С этой туфлей, подходящей мне, и всей этой суетой.

Он не двигается.

— Туфля подошла тебе?

— Ох, да. Со всей этой суматохой с пощёчиной я забыла сказать. Она подошла мне, и будет доставлена сюда завтра. Конечно, Иветта сказала, что она её. Всё же, я её выиграла. Я хочу отдать туфельку Сиенне для её галереи.

— Отдать её Сиенне? — он хмурится. — Принцесса, туфелька подошла тебе. Она твоя. Она также стоит много денег.

— Да, и я не хочу её. Это жутко. Обувь, которая является секс-игрушкой.

Его глаза темнеют.

— Чёрт, уверен, она будет выглядеть потрясающе, исчезая в твоей тугой киске.

— О, Боже, Нико, — я ударяю его в плечо. Несмотря на боль в голове, его слова вызывают знакомую боль в моём ядре.

— Миллион фунтов и произведение искусства, поклоняющиеся твоей идеальной киске. Блядь. От этого я становлюсь твёрдым.

Это также заставляет меня намокнуть, но так не должно быть, потому что это непристойно.

Я меняю тему.

— Нико, можешь принести мне стакан воды?

Его лицо становится трезвым.

— Конечно.

Когда его шаги раздаются по лестнице, я раздеваюсь, чищу зубы и ложусь в кровать.

Я так чертовски устала, что могу расплакаться.

Когда я закрываю глаза, мысль о том, что Нико навис надо мной и держит туфлю, заставляет меня наполовину смеяться про себя, а наполовину дрожать в предвкушении.

Глава 27

Синди

В середине дня специальной доставкой прибывает посылка. Вместе с открыткой. Она от миссис Андретти, и к ней прилагается коробка, в которой что-то завёрнуто в ткань.

Моя голова намного лучше после хорошего ночного сна, но я всё ещё не чувствую себя хорошо. Наверное, это всё стресс последних нескольких недель, который настиг меня.

Осторожно разворачиваю нежную ткань и задыхаюсь. Внутри находится брошь. Она абсолютно потрясающая. Я открываю открытку и читаю послание.

Эту брошь мне подарил отец Нико. Я надела её в день своей свадьбы. Это настоящие диаманты, и я подумала, что это будет идеальным вариантом, чтобы что-то тебе позаимствовать. Будучи из диамантов, без каких-либо цветных камней, она подойдёт к любому платью, которое ты выберешь. Надеюсь, ты наденешь её. Мой муж очень хочет встретиться с тобой после того, как я рассказала ему о том, как приятно мне было провести с тобой время.

Мы с нетерпением ждём возможности принять тебя в нашу семью.

Наталия. Целую.

Она подписала открытку своим именем и оставила поцелуй. Что это значит? Неужели всё так, как сказала Кэрол, и она действительно хочет, чтобы я стала частью семьи? С Нико надолго?

Бабочки порхают, когда я думаю о знаменательном дне. Боже, это будет безумие. Сказочная свадьба, воплощение мечты, о которой только может мечтать невеста.

Несмотря на все его недостатки и весь багаж, который приходит с ним, я хочу, чтобы Нико был моим мужем.

— Так, так, так, — Кэрол заставляет меня выпрыгнуть из кожи. — Я же говорила тебе, не так ли?

— Это условность – давать что-то взаймы, — отвечаю я. Это ничего не значит.

— Наталия. Какое прекрасное имя. Я думаю, что это именно так, — она читает открытку, затем смотрит на брошь. — Потрясающе. Это не легкомысленный подарок. Я говорила тебе, — её глаза впиваются в меня. — Ты выглядишь бледной.

Я хватаю её за запястье свободной рукой, собирая коробку и открытку второй, и тащу её на кухню. Мы садимся за потёртый стол, где столько Кинкейдов сидело передо мной, и я говорю ей правду.

— Я знаю, что не должна, Кэрол. Я знаю, что он коварный человек. Он опасный. Наверное, у него не всё в порядке с головой, раз он совершает такие поступки. Но…

— Ты любишь его.

На глаза наворачивается слеза, когда я киваю ей.

— Я думаю, что да.

— О, дитя. Тут и думать нечего. Я знала раньше тебя. Я даже не удивлена. Я была в ужасе, когда узнала, что он живёт здесь. Потом, когда я встретила его… Ну, скажем так, если бы я была лет на тридцать моложе, мы бы устроили драку, — она хихикает.

— Он также другой. Когда он со мной один. Когда он с Луной. У него есть более мягкая сторона. Может быть, если я смогу дать ему любовь, я смогу сделать его мягче во всём.

Её спина напрягается, и она качает головой.

— Нет, дорогая. Так не пойдёт. Ты не можешь изменить его. Ты не можешь войти в этот брак с надеждой, что твоя любовь сделает из него лучшего человека. Это никогда не работает. Ты должна либо принять его, бородавки и всё такое, либо уйти. Или прими свою любовь к мужчине со всей его темнотой и всем его светом. Или просто выйди за него замуж, забери свой дом, затем отмени это. Единственное, что ты не можешь, не должна делать – это пытаться изменить его. Ты можешь попытаться заставить его делать некоторые вещи по-твоему, конечно, можешь. Заставить его прогнуться, как я уже говорила, но не изменить суть его сущности. Люди редко меняются.

— Я люблю его таким, какой он есть, но это заставляет меня чувствовать себя злом, потому что здесь так много... плохого. Тёмного.

— Да? — размышляет она.

— Да, — говорю я решительно. — Тем вечером Джеймс дал пощёчину Айрис.

Она рассмеялась и пытается остановиться, когда я задыхаюсь в шоке, но начинает только больше смеяться.

— Кэрол! Мужчины не должны бить женщин. Несмотря ни на что.

— Да ладно. Айрис заслуживает больше, чем пощёчину. Я бы заплатила, чтобы это увидеть.

— Тем не менее, это неправильно. Я сказала ему и Нико, что этого не должно больше повториться. Но сам факт того, что он всё это сделал…

— Ты сказала им это? — её смех угасает.

— Да.

— Хорошая девочка. Видишь? Тебе не нужно его менять, потому что – и это секретный соус, моя дорогая – ты сможешь с ним справиться.

— Что?

— О, слушай. Все хотят мерина³⁰, правда? Ездить верхом. Говорят, кобылы могут быть слишком унылыми, а жеребцы слишком дикими, опасными, непредсказуемыми. Но мерин нужен только если ты недостаточно хороший наездник. Хороший наездник, отличный наездник, может справиться со скакуном. Ты, моя дорогая, доказываешь, что ты превосходная наездница мужчины.

Она снова разражается смехом.

Я смотрю на неё и через несколько тактов присоединяюсь. Эта женщина неисправима, но я люблю её за это.

После обеда на кухне поднялась суматоха, и я направилась туда из библиотеки, где читала о том, как выращивать орхидеи. Я застаю Мейзи в слезах, а Иветта ругает её.

— Что происходит? — спрашиваю я.

— Эта, эта, эта проказница украла мою сумку.

— Я не брала, мисс, — Мейзи вытирает глаза. — Клянусь.

— Какую сумку?

— Эту.

Иветта поднимает сумку вверх, и моё сердце пропускает удар.

— Клянусь, она была в прачечной. Мне нужно было постирать, и я отложила её в сторону. Клянусь.

— Где ты взяла бельё? — требует Иветта.

Мейзи краснеет и начинает спотыкаться о свои слова.

— Из всех комнат. Я собрала много у каждого. Сумка была завёрнута в некоторые вещи. Должно быть, из вашей комнаты, мадам.

— Не называй меня мадам – здесь не бордель. Боже, где тебя учили? Эта сумка не из моего белья, я бы никогда не позволила ей попасть в корзину для стирки. Ты уволена.

Я знаю. Мейзи защищает меня. Она точно знает, откуда взялась эта сумка, и вероятно, отложила в сторону, чтобы вернуть мне, так как она была найдена в моих вещах. Она понятия не имела, что это сумка Иветты.

— Она была в моём белье, — говорю я.

— Что? — Иветта выглядит потрясённой. Как и должна. Теперь мне стыдно делать такую мелочь. В то время это казалось крошечным ударом по ней.

— Я взяла её.

— Ты одолжила её? — она морщит лоб.

— Нет, — я говорю чётко, решительно. — Я взяла её. Чтобы поиздеваться над тобой.

— Зачем тебе делать это? Это так жалко. Ты такой ребёнок.

Она угрожающе приближается ко мне, и я замираю в ожидании. Удара. Случайного толчка, с силой впечатавшего меня в стол. Чего-то. Какой-то формы боли, как она делала раньше.

Этого не происходит. Она оскаливает на меня зубы, как собака, а потом с усмешкой говорит:

— Ты жалкий ребенок, — она хватает сумку и выбегает из комнаты.

— Мисс. Мне так жаль, — начинает Мейзи.

— Нет. Пожалуйста, не извиняйся. Ты не сделала ничего плохого. Это я сделала это. Мне жаль, что из-за меня у тебя неприятности. Спасибо. За то, что пыталась защитить меня, но больше этого не делай. Иветта склонна к вспышкам гнева.

Мейзи хихикает.

— На секунду я подумала, что она собирается вас ударить. Так глупо с моей стороны.

Нет, я думаю, не глупо, потому что раньше она бы что-то сделала. Но сейчас? О, она будет обзываться и насмехаться надо мной, но она не посмеет зайти дальше, потому что знает, что в этом доме есть люди, которые сделают ей гораздо хуже в ответ.

Мой принц – тёмная сила, но, возможно, когда ты живешь с самой злой ведьмой Запада, тебе нужна тьма под боком.

Следующие пару дней проходят в тумане. Я катаюсь на Красавчике, избегаю Иветту и Айрис, читаю об орхидеях. По ночам Нико возносит меня на небеса, развратно и грешно овладевая моим телом.

Я люблю эту его сторону. Я не вру. Не думаю, что это грех, если вы вдвоём хотите этого. Или, по крайней мере, это то, что я говорю себе иногда, когда лежу ночью и думаю, как маленькая Синди, хорошая девочка, всегда папина дочка, которая хотела вести себя хорошо, превратилась в, как сказала Айрис, подружку бандита.

*****

В четверг вечером приезжает бронированный грузовик. Одна из женщин с аукциона выходит с пассажирской стороны в сопровождении двух мужчин, запястье одного из них приковано наручником к коробке. Так случилось, что вся семья сидит в большой гостиной, потому что это последний вечер Кэрол здесь. Айрис и Иветте удаётся вести себя хорошо. Джеймс тоже с нами, и последние тридцать минут они с Нико тихо разговаривают в углу, склонив головы. Наблюдая за ними, я начинаю понимать, что Джеймс – это не просто мускулы Нико, а и, возможно, адвокат. Он принимает участие во многих решениях Нико и больше всего похож на его делового партнера.

— О, они здесь, с моей туфелькой, — вскрикивает Иветта, хлопая в ладоши от ликования.

Иветта, Айрис и я подходим к окну, чтобы увидеть, как они подходят к входной двери.

— Технически, это туфелька Синди? — спрашивает Кэрол.

— Нет, — твёрдо говорит Айрис. — Я купила билеты и раздала их с условием, что если кто-то из нас выиграет, то это будет подарок мамочке на день рождения, — она использует «мамочка» вместо «мама», как это делают многие аристократические британцы, что звучит одновременно и по-детски, и по-богатому.

Я вздрогнула от её уверенности.

— Я заплачу тебе за билет, — говорит Нико. — Тем не менее, туфелька принадлежит Синдерс.

— Нет! — кричит Иветта. Слово громко звенит в комнате, а затем она убегает.

Я с изумлением наблюдаю как она выбегает за дверь и мчится в прихожую, где только что прозвенел звонок на входной двери.

— Боже правый, эта женщина одержима всем стеклом, — говорит Кэрол, качая головой.

— Если это так много для неё значит, пусть туфля останется у неё, — я вздыхаю. — Я собиралась отдать её Сиенне, но меня это не волнует.

— Нет, — Нико встаёт и идёт к двери.

Я спешу встретить его там, и мы оба пытаемся пройти одновременно. Я протискиваюсь мимо него в коридор, поворачиваюсь и кладу руку ему на грудь, останавливая.

— Пусть она её получит. Оно того не стоит.

Его глаза темнеют, и покрытая шрамом сторона рта растягивается в улыбке.

— Синдерс, я уже несколько дней думаю о том, чтобы использовать эту туфлю на тебе. Я кончил этим утром, думая об этом в душе.

Правда? Но утром у нас был секс. Боже, он ненасытен.

— Пусть она возьмёт её, — я ненавижу мольбу в своем тоне. Я начала противостоять Иветте, но она явно одержима этим, а я – нет.

Лицо Нико темнеет.

— Нет, мне нужно, чтобы она была у тебя.

О, Боже, он звучит таким же помешанным на этой туфельке, как и Иветта.

— Я хочу отдать её Сиенне.

— И ты сможешь. Когда я использую её на тебе, — говорит он мрачно.

— Нико, — я почти напугана похотью на его лице.

— В твоей киске будет миллион фунтов искусства, и ты сможешь кончить вокруг него, и это будет изысканно.

— Нико, ты меня пугаешь, — шепчу я.

— Ну да, привыкай. Это лишь одна из многих вещей в списке развратных действий, которые я хочу с тобой совершить.

— А у меня есть право голоса? — я огрызаюсь, и во мне поднимается гнев.

Иветта открывает дверь, пока мы ведём этот шепотный, но горячий разговор.

— Ты же знаешь. У тебя есть твоё слово. Как только ты это скажешь, я остановлюсь. И всё, что ты хочешь со мной сделать, – не стесняйся. Должен сказать, до сих пор ты была очень послушной.

— Я ничего тебе не сделала, — говорю я, смущаясь.

— Именно, моя невинная маленькая Синдерс. Именно. А теперь извини меня, пока я схожу за твоим призом.

Он целует меня в макушку, а затем идёт к двери, где улыбается женщине, снимающей наручники с коробки и передающей её Иветте.

— Я заберу это, — заявляет Нико.

— Сэр, здесь сказано, что я должна отдать это Синди Кинкейд.

— Да, и эта женщина – не Синди, — Нико тычет пальцем в Иветту. Затем он поворачивается и щёлкает им на меня, будто я его собака. — Синдерс, иди сюда.

Мои ноги несут меня, как будто у меня нет собственной воли, несмотря на то, что я до смерти желаю послать его.

— А, миссис Кинкейд, — женщина улыбается мне. — Теперь я вас помню. Держите. Ваш приз.

Она передаёт мне тяжёлую коробку и делает небольшой полупоклон-полуреверанс, как будто я королевская особа.

Я не знаю, что, чёрт возьми, делать с коробкой. Дверь закрывается, Иветта бросается к ней, но Нико протягивает свою большую руку. Положив ладонь в центр её ключиц, он удерживает её.

Джеймс присоединяется к нам, и смеётся над Иветтой.

— Ты похожа на человека из мультфильма: руки крутятся, но он никуда не идёт.

Она бросает попытки добраться до туфли, и слёзы наполняют её глаза. Это первый раз, когда я вижу, как она проявляет такие глубокие эмоции, и это из-за дурацкой стеклянной обуви.

— Вы все пожалеете об этом, — выплёвывает она. — Я клянусь всем святым, я заставлю вас всех пожалеть об этом. Ты, ты выскочка, кусок итальянского дерьма, — она кричит Нико.

Я в шоке смотрю на слова, вылетающие из её рта.

— Ты – южно-итальянский мусор. Отброс. Твой дедушка продавал сигареты на улице, когда мой был командиром промышленности. А ты? — она поворачивается к Джеймсу, её лицо красное, а на губах слюна. — Ты – кусок дерьма, который не смог вписаться в общество, когда вернулся домой. Так что ты сделал? Устроился бандитом у гангстера.

Джеймс холодно смотрит на неё, но на его щеке дёргается мускул.

— О, я провела исследование, — рычит она. — Вы не единственные, у кого есть связи и деньги. А ты, стоишь здесь, будто масло не тает³¹. Мисс Зола, как он тебя называет. Тебя не оскорбляет, что он так тебя называет? Он смеётся над тобой в то же время, когда трахает тебя. Он не уважает тебя. Он хочет засунуть в тебя свой член, но ты для него всего лишь маленькая девочка, испачканная сажей. Жалкая, ниже, чем низкая. И ты так отчаянно нуждаешься в малейших крохах привязанности, что поглощаешь их.

— Тебе лучше сейчас заткнуться, — говорит Кэрол от двери.

Я чувствую, как на глаза наворачиваются слёзы, но тут же смаргиваю их.

— Почему? Давайте выложим все карты на стол. Тебе уже удалось избавиться от своего жильца? Если бы ты не пустила жигало в свою постель, потому что ты такая же отчаянная, как твоя крестница, ты бы не была в таком положении.

Затем она возвращает свой гнев к Нико, прежде чем Кэрол успевает возразить.

— Знаешь, что правда смешно, Нико?

Он не отвечает ей. Однако, он передаёт коробку с туфлей одному из своих людей, присоединившемуся к нам в прихожей.

— Отнеси это в нашу комнату, — тихо приказывает он.

— Самое забавное то, что ты играешь с Золой здесь, думая, что она играет в ту же игру. У вас есть договорённость. Ха-ха, ну, это шутка для вас обоих, потому что маленькая мисс, униженная и отчаявшаяся, любит тебя. Она любит тебя. И ты собираешься использовать её и выбросить, когда тебе станет скучно. Ты уничтожишь её. Разрушишь на маленькие кусочки.

Нико. Не говорит. Ничего.

В этот момент моё сердце действительно болит. Он не защищает меня. Он не защищает себя. Он ничего не отрицает.

Господи, я дура, что позволила себе влюбиться в него.

— Если ты хочешь получить хоть пенни из этих денег, как мы договорились, ты больше ни слова не скажешь ни мне, ни Синди, — наконец говорит Нико.

По крайней мере, он называет меня по имени.

— Ты не можешь отказаться от этого, тупой ублюдок, ты подписал соглашение с нашими адвокатами, — насмехается Иветта.

Нико наклоняется ближе и накручивает её волосы на свой кулак. Это жестоко, но вполне заслужено. Иветта вздрагивает, когда он притягивает её ухо близко к своему рту.

— Ты не сможешь забрать свои деньги, если умрёшь. Тупая блядь, — он отпускает её волосы и отталкивает её.

— Ты угрожаешь мне. Он угрожает мне! — выкрикивает Иветта.

— Да, и было бы мудро тебе к этому прислушаться. Джеймс, почему бы тебе не показать Иветте, как мы обращаемся с людьми, которые проявляют такое неуважение.

Джеймс берёт Иветту за запястье, и она пытается вырваться, но не может.

— Может, тебе нужно побыть одной, где-нибудь в темноте, — говорит он.

Иветта пытается вырваться, но Джеймс только крепче удерживает её.

— Кажется, у тебя какой-то самовлюблённый срыв. Думаю, это называют нарциссическим крахом, — хладнокровно говорит он. — Я понимаю, что сейчас ты не можешь контролировать себя, поэтому я предлагаю тебе подняться наверх в свою комнату, а также забрать Айрис, так как я верю, что она страдает тем же расстройством, что и ты. Успокойтесь, обе, и тогда вы что-нибудь поймёте. Вы. Не можете. Победить. Здесь. Ваш единственный выбор в продвижении вперёд – вести себя хорошо, или оказаться в мире боли. Это так просто. Тебе дали много денег. Я бы заткнулся, взял грёбаные деньги, и сбежал. Если ты не можешь этого сделать, тогда твоё расстройство действительно управляет твоей жизнью.

— Я не нарцисс, — она заикается, что выглядит, как искреннее смятение.

— До того, как я вступил в спецназ, я получил степень по психологии, — говорит Джеймс, сохраняя спокойствие. — Я специализировался на судебной психологии и провёл год, работая в больнице для душевнобольных преступников.

— Я не сумасшедшая преступница, — почти кричит Иветта.

— Я не говорил, этого. Однако, я узнаю херню, когда это вижу. Поднимайтесь наверх. Успокойся, и сделай разумный выбор. Тогда уходи со своими деньгами, хорошо? — он смотрит вниз на Иветту. — Или ты идёшь в подвал связана, с кляпом во рту. На несколько дней.

— Нико, — Иветта поворачивается к нему.

— Не смотри на меня. Я бы сделал намного хуже. Джеймс любит делать всё по-тихому.

Я с открытым ртом смотрю на эту больную сцену мучений.

— Пойдём, — Нико берёт меня за руку и уверенно тащит прочь.

Когда мы оказываемся в нашей комнате, я вижу коробку с туфлей, стоящую на прикроватной тумбочке.

— Ты получил то, что хотел, — я смеюсь с него. — Новая игрушка, чтобы играть с твоей куклой.

— Да. Я сделал это, не так ли? И ты всегда знала правила этой игры. Ты говоришь своё слово, и это останавливается.

— Всё это?

Его лицо темнеет, а голос, когда он говорит, звучит так, будто он восстал из ада, покрытый серой, и плюющийся огнём.

— Нет, Синдерс. «Орхидея» работает только в моменте. Если ты хочешь, чтобы всё прекратилось, то тебе для этого нужно другое слово. Если ты хочешь, чтобы всё прекратилось, то ты не получишь этот дом. Ты не получишь ничего.

Боже, он такой чертовски холодный. Как я могла позволить этому кратковременному смягчению, которое он показал с Луной, обмануть меня? Я влюбилась в мужчину, не способного полюбить меня в ответ.

— Если ты хочешь, чтобы какое-либо действие прекратилось, скажи своё слово. Ты всё контролируешь, — он яростно повторяет, прежде чем выйти из комнаты.

Это ложь. Я ничего не контролирую, потому что влюбилась в него.

Что бы он не захотел со мной сделать с этой дурацкой туфлей, я позволю ему, потому что он заставляет меня чувствовать себя так хорошо, когда прикасается ко мне. То, как он смотрит на меня, зажигает свет во всех моих тёмных уголках. Печально то, что однажды ему станет скучно, и он уйдёт, снова погрузив меня в темноту.

Глава 28

Нико

Вот уже несколько недель я твержу себе, что не люблю её. Я? Влюблён? Да, точно. Но потом я понял, что люблю. Я могу пытаться сказать, что это похоть или одержимость, но это нечто большее.

Блядь, а я-то думал, что это изжога.

У меня никогда раньше не было такого чувства. Я люблю людей, но быть влюблённым? Это вызывает у меня почти тревожные чувства. Совершенно новые.

Я должен сказать ей.

Я должен сказать Синди то, что она хочет услышать. Пока нет. Не сейчас, после ссоры.

Я хочу рассказать ей в нашу первую брачную ночь.

Через пять минут я всё спланировал. Я не позволю Иветте, или её истерикам, или большим обиженным глазам Синдерс, или глупым вопросам заставить меня прыгнуть раньше, чем я буду готов.

Я врываюсь в библиотеку и захлопываю за собой дверь, и вышагиваю, пытаясь взять себя в руки.

Любить её – это не конец света. Говорить ей об этом, всё же, должен я сам. Я скажу это, когда буду чертовски хорошо готов.

Что, если она бросит меня раньше?

Как она смеет спрашивать меня, что будет, если всё это прекратится?

Она этого хочет?

Христос, эта идея – стрела, которая пробивает мою яремную вену, оставляя меня на полу истекать кровью.

Если быть предельно честным с собой, это одна из немногих вещей, пугающих меня. Сказать Синдерс, что я её люблю.

Я никогда раньше не говорил женщине, что люблю её.

Я никогда раньше не чувствовал ни к кому того, что я испытываю к моей Синдерс, и я пока не знаю, как с этим справиться. Если я не скажу ей до ночи свадьбы, я дам себе немного места, немного пространства, чтобы приспособиться к этой идее. Также это романтично. Это идеальный, романтический момент, чтобы это сделать, и если это даст мне ещё пару недель, чтобы подготовить свою трусливую душу, то так тому и быть.

Иветта оказалась большей проблемой, чем я думал, и я не знаю, что с ней делать. Джеймс говорит, что нам нужно найти кого-нибудь, кто с ней разберётся, и под «разберётся» он подразумевает её убийство. Он говорит, что она самовлюблённая и не отпускает вещи легко, потому что терпеть не может проигрывать.

Я не уверен, что сказать ей, что она нарцисс – лучший выход, даже если его диагноз верен. Лично я склонен думать, что она просто глупая, истеричная женщина, которой не на чём сосредоточиться в жизни, кроме как на создании проблем. Я не могу так просто убить её, чтобы мои родители не разозлились. Они так разозлятся, что могут сами исключить меня из компании, не говоря уже о совете директоров. Отец Иветты – человек, с которым они общаются. Убийство Иветты также принесёт много шума моему маленькому уголку, этому дому и поместью.

Это снова подводит меня к Синдерс и её времяпрепровождению с Сиенной. Она рассказывала мне, насколько независима Сиенна, и как она управляет собственной художественной галереей. Независима? Христос, Синдерс так наивна. Бедную рыженькую можно было бы заклеймить как собственность Волкова. Собственно, так оно и есть. Это клеймо на её коже. Клеймо на браслете, который она носит. У Сиенны не было выбора, не то, что у Синдерс. Она либо вышла бы замуж за Николая, либо была бы отмечена на смерть как информатор. Я знаю это, но я не рассказал Синдерс. Не женщине знать такие вещи. Слишком опасно. Так что теперь я вынужден слушать, как моя tesoro говорит о Сиенне, будто она пример для подражания.

По крайней мере, я дал Синдерс реальный выбор. Ей не нужен этот дом, чтобы выжить, но она выбрала его. Я знаю, это потому что она хочет меня, и дом всего лишь предлог. Таким образом, она может сказать себе, что пускает в свою кровать человека, который делает плохие вещи, только для того, чтобы сохранить дом своих предков.

Что скажет моя Синдерс, когда я расскажу ей, что люблю её? Когда я признаюсь, что не хочу отпускать её… что не отпускаю её. Будет ли она счастлива? Скажет ли, что тоже меня любит, или попытается сбежать?

Она может попытаться, но не уйдёт далеко. Я бы послал за ней четырёх всадников апокалипсиса, если бы она попыталась. Созвал бы армию мёртвых.

Эта женщина застала меня врасплох. Нанесла мне смертельную рану, что не удавалось никому другому. Она пробила тяжёлую броню, которую я выстроил вокруг себя, и нанесла удар прямо в моё сердце. Выстрел в грудь. Точный. Смертельный.

Любовь. Это слабость, и она поразила меня.

Теперь у меня нет возможности повернуть назад. И у неё тоже. Теперь мы с ней заодно. Связаны глубочайшими узами. Её лозы обвились вокруг меня, а мои – вокруг неё. Эти лианы либо будут держать сооружение из нас самих и делать его крепче, либо будут медленно душить нас, разрушая наш фундамент. Только время покажет.

Я перестаю ходить и смотрю в окно на землю, раскинувшуюся передо мной. Если я хочу Синдерс навсегда, как это будет работать? Я даже не думал об этом. Я не могу вечно играть шотландского лорда. Мне нужно вернуться в гущу событий и снова работать. Я наслаждался временем здесь, но это не моя реальность. Но её. Место, где она хочет быть. Место, где она чувствует себя в безопасности и защищённой. Могу ли я забрать её отсюда?

Будет ли она счастлива в Лондоне, если мы будем регулярно приезжать сюда? Не думаю. Мы можем легко добраться туда и обратно. Это всего пара часов на вертолёте. Мы не будем торчать в машине по восемь часов или ехать в поезде со спальными местами. Если бы мы приезжали сюда на выходные и проводили здесь столько времени, сколько могли, этого было бы достаточно для неё?

А если бы у нас были дети?

Эта мысль останавливает меня. Хочу ли я детей? Я никогда не думал, что хочу. Но с ней? Мои мать и отец были бы в восторге. Рената не хочет детей, поэтому, если я не сделаю этого, у них не будет наследников. Мой ребёнок, если он будет мужского пола, станет наследником всего, что создала семья Андретти.

Если только Рената не добьётся своего. Она хочет, чтобы женщины имели больше права голоса и долю в бизнесе. Мать и отец категорически против, но лично, как бы мне ни было неприятно это признавать, Рената стала бы толчком к развитию бизнеса. Она усерднее большинства мужчин, и у неё отличная голова на плечах. Я могу отбросить свою личную неприязнь к ней за то, что она властная стерва на второй план, когда речь заходит о проверке её деловой хватки.

Я прислоняюсь лбом к толстому прохладному стеклу и представляю Синдерс, округленную моим семенем. Наполненную новой жизнью. Мой член затвердевает, и я улыбаюсь, когда думаю о туфельке, которая громко кричит о своём непристойном присутствии в нашей комнате.

Я решил, что она может отдать её Сиенне, если хочет, но только после того, как я воспользуюсь ею с ней. Эта мысль вызывает у меня болезненное возбуждение. Все лучшие и самые претенциозные лондонцы будут охать и ахать над произведением искусства, которым я поработал в киске моей Синдерс и заставил её кончить с такой силой, что она покрыла его своим освобождением.

Пусть эти ублюдки пялятся на него. Каждый раз, когда я буду заходить в эту галерею, в которой Волков разрешает своей жене играть, я буду твёрдым.

Челюсть напряжена, член твёрд, сердце бешено колотится, я выхожу из библиотеки и иду искать свою невесту.

Глава 29

Синди

Нико врывается в комнату, его лицо всё ещё предвещает грозу. Я вздыхаю. Я надеялась, что он справится со своим плохим настроением, прежде чем я снова столкнусь с ним. Я не знаю, что сделала, чтобы так разозлить его.

— Слушай, — начинаю я.

Он тут же качает головой.

— Никаких больше разговоров, Синдерс. Я хочу тебя.

— Может, я не хочу тебя.

Его ноздри раздуваются, а голова наклоняется, когда он спрашивает:

— Не хочешь?

Его океанские синие глаза горят огнём, и я страдаю от нужды. Держу пари, он мог бы просто взглянуть на меня, и я была бы мокрой. Воздух между нами становится тяжёлым, ожидающим, и я представляю себе, как он мерцает исходящей от нас раскалённой дымкой.

При этой мысли мой рот озаряет небольшая улыбка.

— Что-то смешное? — рычит он.

Не знаю, что меня заставило так ответить.

— Твоё лицо.

— Прости?

— Твоё лицо, — я хихикаю. — Ты выглядишь таким злым, но у тебя палатка в штанах. Это… занимательно.

— И ты находишь это забавным, не так ли? — он делает шаг ко мне, и я откидываюсь на кровать, но он молниеносно протягивает руку и хватает меня за лодыжку, притягивая к себе.

Я издаю небольшой визг.

— Да, немного. Это сопоставление. Знаешь, ослеплён гневом и желанием.

— Ты никогда не слышала о трахе из ненависти? О яростном сексе?

— Весь наш секс – яростный секс, Нико.

Он смеётся.

— О, tesoro, нет, это не так. До сих пор я был чертовски вежлив.

Он выплёвывает это слово, как конец спаржи, резко, со щелчком зубов.

Так и есть? Надеюсь, что нет, потому что ничего из того, что мы делали, не было вежливым, и всё это было чертовски напряжённым.

— У тебя есть выбор. Хочешь грубый злой трах, где я выплесну всё это? Или ты хочешь, чтобы я вёл себя как обычно, как джентльмен, но мы используем туфлю?

Я бросаю взгляд на коробку. В идее туфельки есть что-то неправильное. Это так нечестиво и табуировано, но именно поэтому я хочу сделать это. Кроме того, я хочу крикнуть большое «пошли вы» Месье и Иветте, и, сделав это, я смогу добиться этого, даже если я буду единственной, кто об этом знает.

Он ухмыляется.

— Посмотри на себя, как ты жадно смотришь на туфлю, а потом притворяешься, что ты такая хорошая девочка. Так мило. Синдерс и её сладкие манеры. Я знаю настоящую тебя, — он хватает меня за вторую лодыжку и притягивает ещё ближе. — Сегодня мы воспользуемся туфлей, но пометь мои слова, – однажды я трахну тебя так сильно, что ты не сможешь ходить чёртову неделю, и ты больше не будешь думать, что у нас был яростный секс всё это время.

— Не повреди киску, — говорю я, легонько шлёпая свой холмик. — Ты слишком ей наслаждаешься, чтобы вывести её из строя, — о, Боже, кто я? Куда делась застенчивая я? Это, как если бы туфля, находящаяся в комнате, как странный художественный слон в комнате, придала мне новую личность одним своим присутствием.

Рот Нико дёргается, и в уголках его глаз формируются крошечные морщинки от веселья. Он пытается это скрыть, но я думаю, что ему тоже весело. Хорошо, он всегда слишком серьёзен. Напряжённый. Нет причины, почему горячий секс не может быть весёлым, не так ли?

— Неси сюда коробку, — говорю я.

— Ненасытная. Не терпится ею воспользоваться?

— Я просто хочу увидеть свою безделушку за миллион долларов, — я насмешливо надуваю губы и хлопаю ресницами.

Он хватает её и садится на кровать, поставив коробку между нами.

— Теперь открывай, — говорю я, садясь и скрещивая ноги, чтобы заглушить нарастающую боль.

— Это твоя побрякушка, Синдерс. Это честь для тебя.

Я разворачиваю коробку, лента падает и четыре стороны открываются. Я задыхаюсь, не в силах остановить себя. Туфелька стоит на бледно-голубой подушечке, по краям которой – блестящие кристаллы, свет от которых отражается от стекла, создавая впечатление, что она освещена изнутри.

— Это очень красиво, — говорю я шёпотом.

— Можешь оставить её, — отвечает Нико.

— Нет. Я не хочу. От художника у меня мурашки по коже, что испортило её привлекательность для меня. Пусть она будет в галерее Сиенны. Это принесёт ей много новых посетителей.

— Тебе следует взять с неё плату за это. Ты не можешь просто отдать ей произведение искусства, которое может стоить миллионы. Его ещё не оценили на аукционе, так что сначала нужно это сделать.

— Я не собираюсь отдавать её Сиенне. Я собираюсь одолжить её на длительный срок в её галерею. Я всё продумала. Не могу представить, чтобы у братьев Волковых не было лучшей охраны в этом месте, что означает, что там будет безопасно. Она не может быть здесь. Не под завистливым взглядом Иветты. Так её увидит публика и будет наслаждаться ею. Сиенна получит широкую известность, а я получу надёжное место, где смогу спрятать свою дорогую безделушку.

— Сможем ли мы вламываться туда время от времени, чтобы я мог трахать тебя ею? — спрашивает он.

Я ударяю его в плечо.

— Ты извращенец, ты знаешь это?

— Я знал это с тех пор, как мне было тринадцать лет, и я дрочил на трусики нашей горячей няни.

— Что? — я реально шокирована. — Ты не делал этого.

Он смеётся.

— Да, делал.

— Откуда ты их взял?

— Она дала их мне на прощание.

— Правда? Это… Нико, это неправильно. Всё это неправильно.

— Да, я знаю это сейчас, но в тринадцать, когда она была самой горячей штучкой, которую я когда-либо видел, я думал, что это был лучший подарок.

— Почему она ушла?

— Моей матери не нравилось, как мой отец смотрел на неё, поэтому она сказала ему её уволить. Когда она уходила, то прошептала мне на ухо, что через четыре года я буду разбивать сердца, а до тех пор мог бы думать о ней, когда бы ни захотел. Она подняла юбку, стянула трусики, и дала их мне.

Чёрт возьми.

— Ты знаешь, что её должны были арестовать за это?

— Для тринадцатилетнего меня это было так правильно, — он смеётся.

— Они всё ещё у тебя?

— Что?

— Трусики, Нико. У тебя всё ещё есть трусики твоей горячей няни?

— Нет. Конечно, нет. Иисус. Я потерял их, когда мне было около пятнадцати. Я думаю, моя мать, вероятно, нашла их, и подумала, что я украл их с бельевой верёвки, или что-то в этом роде. В общем, однажды они исчезли, и некоторое время я не замечал, но, когда это произошло, мне было всё равно.

— Полагаю, к тому времени у тебя появилось новое увлечение.

Он бросает на меня странный взгляд и не отвечает.

— Что? — требую я.

— К тому времени у меня уже была любовница, Синдерс. Не все мы так чисты, как ты.

— Сколько?

— Сколько чего?

— Женщин.

Его губы поджаты, брови сведены, а челюсть напряжена. Он отключается.

— Нет. Не делай этого.

— Это нечестно. Ты же знаешь, что ты у меня первый.

— Я знаю, что я первый, кто трахает тебя, но я не знаю, сколько членов ты гладила, и не хочу знать.

— Не хочешь? Многие парни твоего типа узнают.

— Моего типа? Какого хрена это значит?

— Собственнический. Настойчивый. Я Тарзан, ты Джейн.

На мгновение он становится серьёзным, а потом говорит кое-что, от чего у меня захватывает дух.

— Насколько я понимаю, Синдерс, всё, что было до нас с тобой – ничто. С нас началась история нашей сексуальной жизни. Всё, что было до нас, ничего не значит. Я никогда не испытывал таких чувств ни к кому в своей постели, и я чертовски уверен, что ты тоже. Я ошибаюсь?

Я качаю головой.

— Тогда все предыдущие не имеют значения, не так ли?

Я снова качаю головой.

— Я всегда был осторожным, — он берёт мою руку. — Я был без защиты только с тобой. Даже будучи подростком, я усвоил этот урок. Когда ты видишь друга с лекарственно-устойчивой болезнью, передающейся половым путём, это делает тебя очень осторожным.

— Ауч, — говорю я и корчу гримасу. — Звучит болезненно.

— О, он заверил меня, что так и было. Сказал, что это было, будто писать стеклом, на протяжении двух месяцев. Никто не хочет этого. Никто. В будущем здесь будем только ты и я.

Я вздыхаю.

— Ты говоришь это сейчас… — я отвечаю, пытаясь не усложнять. — Тебе может стать скучно.

— Да, — говорит он, и его лицо читаемо. Он не закрывается и не прячется сейчас. — И, если это произойдёт, ты будешь первой, кто узнает. Я не грёбаный принц, и я, наверное, буду делать то, что ты ненавидишь, но я не сделаю этого. Я не изменю тебе. Если я захочу уйти, ты узнаешь об этом первой.

Я киваю и сглатываю. Он говорит так, будто это навсегда, а не договорённость. Он смотрит на это сейчас по-другому? Я хочу спросить его, что происходит, но боюсь.

Я волнуюсь перед его ответом, вдруг он скажет, что хочет, чтобы всё было по-настоящему, а вдруг нет. Будь я проклята, если хочу, и будь я проклята, если не хочу. В ловушке своих чувств к мужчине, который, как я знаю, не является лучшим вариантом.

«Всё-таки влюбляться в негодяя – семейная традиция», — с улыбкой думаю я.

Мой бродяга, мой современный пират.

Я не спрашиваю, считает ли он это чем-то реальным, а вместо этого сосредотачиваюсь на туфельке.

— Кажется неправильным делать это, — говорю я.

— Tesoro. Так или иначе, я заплатил целое состояние за тебя, и целое состояние за эту туфлю. Так что, если ты думаешь, что я не получу стоимости моих денег, то ты ошибаешься.

Я смотрю на него, и мне не терпится его ударить.

Он ухмыляется.

— Или, судя по твоему лицу, это будет грубый секс. Но разве тебе не интересно, каково это, когда тебя трахает самая дорогая секс-игрушка в мире? Эта штука стоит миллионы. У тебя самая затратная киска в мире.

Он отвратителен, но он не ошибается. Мне любопытно.

— Сними конец с каблука, — говорю я.

Он делает то, что я прошу. Он откручивает квадратный конец с резиновой накладкой, добавленной для того, чтобы можно было примерить туфлю, и остаётся только гладкий, закругленный конец каблука, который очень определённо фаллический.

Нико берёт каблук и нежно проводит им по моему рту. Он прохладный и такой гладкий.

— Соси, — говорит он, его голос внезапно грубеет.

Мои губы сами собой раздвигаются, и я втягиваю в рот гладкий стеклянный фаллос. Он медленно вводит и выводит его.

— Вот так, сделай его красивым и мокрым. Пусть все будет хорошо и скользко для твоей красивой киски, — в его глазах сверкает тёмный блеск.

— Продолжай сосать, — приказывает он.

Затем он раздевает меня, а когда я остаюсь обнажённой, перемещается вниз по телу и устраивается между моих ног.

— Я собираюсь трахнуть тебя туфлей, чтобы ты была готова принять мой член.

Он ест меня, будто я – пир, приготовленный для него. У Нико невероятно талантливый рот. Он заставляет мои ноги дрожать уже через несколько секунд после того, как щёлкает языком по моему клитору. Он втягивает правую губу моей киски в свой рот. Он делает то же самое с левой, затем он посасывает мою киску полностью, и стонет при этом, а звук вибрирует в моём клиторе.

Он возвращается к щёлканью моего клитора и добавляет два пальца к моей киске, медленно проталкивая их внутрь и нащупывая точку «Джи». Он безжалостно обрабатывает её, и я потрясена, когда оргазм захватывает меня с такой силой, что я промокаю его пальцы. Я вынимаю туфлю изо рта, чтобы застонать и закричать, когда кончаю так сильно, что меня потряхивает.

Я ужасаюсь тому, какой беспорядок я устроила, но он освобождает пальцы и засасывает их в рот.

— Охуенно вкусно, — рычит он. — Я мог бы разлить твой вкус по бутылкам.

Он настолько плотский и свободный в своём восхищении моим телом, что, хотя то, чем мы занимаемся, так запретно и табуировано, оно кажется таким правильным, потому что в нём есть непринуждённость, которая так чертовски сексуальна. Когда я с ним и позволяю себе расслабиться и просто чувствовать, я чувствую себя свободной. Невозмутимой. Пока мой разум снова не вмешивается, задавая вопросы и заставляя меня думать, не грешница ли я. Извращенка.

Он берёт в руки туфлю и перекладывает меня на кровать. Я понимаю, что он меня держит так, что мои ноги раздвинуты перед зеркалом во весь рост. Я закрываю глаза, не желая видеть, как развратно я выгляжу.

Нико берёт туфлю за носок и аккуратно ставит её так, чтобы каблук оказался у моего входа.

— Сейчас тебя трахнут искусством стоимостью в миллионы фунтов.

Он лижет моё горло, а затем глубоко засасывает кусочек кожи. Я стону и извиваюсь от этого ощущения, мне это нравится, даже несмотря на то, что он собирается оставить след. Может быть, именно потому, что он оставит след.

Он вводит каблук туфли внутрь, и он кажется толстым, гладким и о-так-круто. Нико работает им, не забывая тереться о мою точку «Джи» заставляя ещё больше жидкости вытекать из меня, пока моя киска сжимается вокруг каблука в очередном мини-оргазме.

Когда Нико вводит его до конца, то крутит и поворачивает его, его лицо выражает восторженное внимание, когда он трахает меня стеклянной туфелькой.

Звуки, которые издаёт моя киска, когда он её обрабатывает, просто непристойны.

— Посмотри на себя Синдерс. Эта сука заставляла тебя чистить её стеклянные украшения, а теперь твоя киска обхватывает самое дорогое стеклянное произведение искусства в мире. Посмотри, как ты набухла и намокла для этого.

Я поднимаю голову и смотрю в зеркало. Я не похожа на себя. Мои щёки покраснели. Моя грудь и шея тоже. Моя киска красная, мокрая, и действительно опухшая, с проникающей в неё прекрасной стеклянной туфелькой.

Опускаясь назад я зажмуриваю глаза. В библии всё неправильно, потому что женщины не являются первородными грешниками. Мужчины. Они те, кто заставили нас упасть. Заставили делать плохие вещи. Если, конечно, мой опыт общения с Нико о чём-то говорит. Нико был бы тем, кто откусил яблоко и соблазнил меня сделать то же. Он бы вывел меня из Эдемского сада и повёл по пути греха.

— Ты порочный, — говорю я, а потом всхлипываю, когда он наклоняется и щёлкает языком мой клитор из стороны в сторону, одновременно работая каблуком туфли внутрь и обратно. Когда я кончаю, это почти болезненно, так как я сжимаюсь вокруг твёрдого стекла.

Нико вытаскивает туфельку из меня, и сбрасывает свою одежду, прежде чем забраться на меня и пробиться внутрь. Я бескостная, мокрая, измученная, но пока он трахает меня, я возвращаюсь к жизни.

Его член каждый раз попадает в меня точно в цель. Мы словно созданы друг для друга.

— Я предпочитаю твой член самой дорогой секс-игрушке в мире, — говорю я ему.

— Тогда кончи, детка. Намочи меня. Я хочу, чтобы ты вся была на мне.

— Не могу, — мой голос слабый и невнятный. — Не снова.

— Да, можешь.

Он выходит, и я хмурюсь, но его пальцы скользят в меня и снова обрабатывают мою точку G, пока она не становится такой чувствительной, что я вскрикиваю от каждого прикосновения, а затем он вставляет свой член внутрь и бьёт по ней, пока я не кончаю так сильно, что мое сердце пропускает пару ударов, а в голове всё плывет.

Чёрт возьми, он разбил меня. Я буквально не могу двигаться.

Но это не важно, потому что он может. Переведя дух, Нико поднимается с кровати и убирает за нами. Он убирает туфлю, затем уносит меня в ванную комнату, где усаживает на край ванны, пока он наполняет её для меня.

— Говорил же тебе, что мы должны поиграть с туфлей, — говорит он с улыбкой.

— Её нужно очистить, прежде чем отдать Сиенне, — говорю я.

— Нет. Я хочу, чтобы в галерее она была покрыта тобой.

Я категорически не хочу этого допустить и решаю завтра почистить её самостоятельно. А пока я с радостью позволяю ему взять на себя ответственность, пока он осторожно помещает меня в воду, и начинает мыть.

Глава 30

Синди

Последние несколько недель прошли в тумане деятельности. Планирование свадьбы, даже приватной, не требующей особого внимания – тяжёлый труд, когда всё делается в спешке, в последнюю минуту. Джеймс помог мне с многим. Он спокойный, что меня удивило, но этот человек – дзен, когда он не наводит ужас.

Нико никогда не постигнет дзен. В нём слишком много потрескивающей энергии, бурлящей наружу. Даже когда он неподвижен, можно почувствовать, как молекулы внутри него стреляют и лопаются. Этот мужчина водоворот харизмы, в то время как Джеймс – тихая, смертельная сила энергии.

Наконец, этот день настал. Я отказалась от многих вещей, которые мне не нужны. Это день без лишних хлопот, и я пренебрегла многими традициями, например, иметь подружек невесты. Мои друзья не были рядом, когда я в них больше всего нуждалась, так что я не хочу, чтобы они держали меня за руки и хихикали со мной, как будто мы всё время были лучшими подругами. Когда умерла моя мама, а папа снова женился, они быстро устали от моего горя. В конце концов, никому в их двадцать не хочется вспоминать о смертности и смерти. Они хотят веселиться и верить, что они бессмертны. Со временем они все отдалились.

И вот я здесь. Бедная маленькая Синдерс, жалеющая себя и думающая, что имя, которое дал ей её любовник, босс мафии, подходит для сегодняшнего дня.

Синдерс.

Опустившаяся.

Измождённая.

Я чувствую это, когда должна чувствовать себя королевой. У меня нет отца, чтобы вести меня к алтарю. Нет подружек невесты.

На самом деле никого.

Кроме Кэрол. Спасибо Господу за Кэрол.

Она улыбается мне с другого конца комнаты.

— Пойдём, Синди. Давай подготовим тебя. Почему ты хмуришься?

Я пожимаю плечами.

— Я не знаю. Думаю, мне немного одиноко сегодня. Мои родители мертвы. Со мной сегодня нет друзей, а мой будущий муж меня не любит.

Она морщит лоб, глядя на меня.

— Я должна возразить против последней части. Я верю, что он любит.

— Он не сказал этого. Или показал, — добавляю я.

— Нет. Полагаю, нет. Кроме того, случая, когда он купил тебе лошадь.

Я пожимаю плечами.

— Да, я думаю, это было мило.

Она смеётся.

— А то, как он смотрит на тебя?

В этот момент раздаётся стук в дверь.

— Ты в своём платье? — это Нико.

Последнюю ночь я провела в своей старой комнате. Может, это и не обычная свадьба, но мне точно не нужны годы невезения.

— Не входи, ты не можешь видеть меня, — визжу я.

— Не буду, — он смеётся.

— Сиенна здесь.

Моё сердце поднимается.

— С ней старые друзья, которые хотят тебя видеть.

Моя улыбка немного увядает. Старые друзья? Откуда Сиенна знает моих друзей? При мысли о том, что школьные сучки, которые раньше считались моими подругами, сидят здесь и осуждают меня, я становлюсь ещё более мрачной, чем раньше.

Сиенна открывает дверь и просовывает голову внутрь.

— Могу я войти?

Другая её рука позади, и это выглядит так, будто у неё что-то в руке. Любопытствуя, я пытаюсь посмотреть. Она ухмыляется мне, когда заходит в комнату, и двое животных выбегают из-за неё, взорвавшись в пространстве спальни с энергией ядерного синтеза.

Радостный лай наполняет воздух, и я смотрю в неверии, пока слёзы наполняют мои глаза.

— Манго! Боже мой. Минни. Как? — я смотрю на Сиенну, не веря своим глазам, когда приседаю, и мои давно потерянные щенки бросаются в мои объятия и оба плачут.

— Это не я, — она смеётся. — Нико вернул их для тебя. Он попросил привести их к тебе.

Нико? Нико нашёл моих любимых щеночков. Как он вообще узнал? Затем я вспоминаю разговор, несколько недель назад, когда он смотрел на мою с ними фотографию, и случайно спросил о них.

— Да, я вижу это сейчас, — говорит Кэрол, ухмыляясь. — Он абсолютно тебя не любит.

Мой день превратился из мрачного в такой радостный, что не думаю, что смогу это сдержать. Мои малыши дома. Сиенна здесь. Кэрол со мной.

Я понимаю, что мне нужно перестать быть такой негативной. Со мной люди, которые важны. Нико, может, и не обычный – добрый и заботливый, но ему не всё равно. Это делает это очевидным. Должна ли я сказать ему? Должна ли я положить свои страхи к его ногам и признаться, что люблю его? Но что, если это напугает его и разрушит наш брак до его начала?

Боже, хотела бы я знать, что делать.

— Давай оденем тебя, — Кэрол подходит, гладит собак, и тянет меня к туалетному столику.

Через час я смотрю на себя в зеркало. Я хорошо выгляжу. Очень хорошо. На этот раз мне нравится то, что я вижу.

— Это платье совершенно великолепное, — выдыхает Сиенна. — Оно такое простое, но и замысловатое. Сексуальное, но необычным образом скромное.

— Оно волшебное, вот что это, — отвечает Кэрол. — Совершенно волшебное. Платья могут быть такими. Одежда может быть. Люди думают, что если ты любишь одежду, как я всегда любила, то ты просто дурочка. Я могу понять, если человек просто носит ярлыки ради ярлыков. Никто не хочет быть ходячим рекламным щитом, но нужно творчески подходить к выбору одежды. Любить ткани, цвета и хорошо скроенные модели. Я рассматриваю это как форму искусства. На мой взгляд, это не менее творческий подход, чем садоводство или украшение дома. Моя подруга занимается декупажем всего, что у неё есть, и всё выглядит замечательно. Моя одежда – это мой декупаж для моего тела. Ты, моя дорогая Синди, так прекрасна, что должна начать относиться к себе как к произведению искусства, которым ты являешься. Когда-нибудь я приведу тебя на Бонд-стрит, даже если это будет последнее, что я сделаю.

Я закатываю глаза, но должна признать, что это платье заставляет меня чувствовать себя на миллион долларов.

Когда всё готово, нанесены все последние штрихи, включая брошь, подаренную миссис Андретти, и бабушкину заколку с драгоценными камнями, подчёркивающую мой изысканный образ, я сажусь и потягиваю шампанское, пытаясь унять нервное напряжение в животе.

Я нанесла парфюм моей матери, а на моей шее простой золотой крест, который принадлежал моему отцу, а когда-то – его бабушке.

Они могут не быть со мной физически, но моя семья со мной в моём сердце и в душе.

В дверь стучат, и Сиенна подходит, чтобы ответить. Она с улыбкой открывает, и входит Джеймс.

Он выглядит удивительно привлекательным в своём костюме, и я улыбаюсь ему.

— Ты здесь, чтобы сказать мне, что уже пора? — спрашиваю я у него.

Он прочищает горло.

— Не стесняйся отказаться. Но я здесь, чтобы спросить, хочешь ли ты, чтобы я проводил тебя к алтарю? Я знаю тебя совсем недолго, но я искренне рад, что ты выходишь замуж за Нико, и я знаю, что вы двое справитесь, — его взгляд задерживается на мне, когда до меня доходит смысл его слов.

— Мне бы правда этого хотелось, — мягко говорю я. — Как ты думаешь, это не будет слишком противоречить традициям, если и ты, и Кэрол пойдёте со мной?

— Вовсе нет. Как тебе будет угодно.

— Мне бы очень этого хотелось, — говорю я.

Кэрол подходит и обнимает меня.

Потом всё как в тумане. На территории дома есть крошечная часовня. В настоящее время она уже не используется как место для богослужений, но семья Нико – католики, и я расспрашивала всех, пока не нашла католического священника, готового провести церемонию в часовне. Когда мы подъезжаем на внедорожнике по труднопроходимой дороге, свет начинает понемногу угасать, и факелы освещают путь к часовне на вершине обдуваемого ветрами холма. Она готична и великолепна в своей простой, неподвластной времени красоте.

Когда мы добираемся до церкви, машина останавливается, и Джеймс помогает мне выйти. Он берёт мою руку, а Кэрол берёт вторую и сжимает её.

— Ты выглядишь потрясающе красиво, — искренне говорит Джеймс. Затем он смеётся. — Он потеряет голову ещё больше.

Я бросаю на него взгляд, и он подмигивает мне.

Боже, если бы я не была по уши влюблена в Нико, этот мужчина мог бы украсть моё сердце.

— Ты готова? — спрашивает он.

— Да, я готова.

Мы входим в церковь, и я вижу Нико, стоящего впереди одного. Джеймс, как я думала, будет с ним, но вместо этого он пришёл за мной. Это радует мое сердце. Я окидываю взглядом редко заполненные места по обе стороны от прохода, в которых узнаю нескольких людей Нико и пару гламурных женщин, которые, как я предполагаю, должны быть партнёршами его подручных.

Впереди – миссис Андретти, рядом с ней Луна, Рената и строгий, но красивый мужчина, который, как я предполагаю, является отцом Нико. На другой стороне сидят Николай и Саша Волковы вместе с Лией и мужчиной, которого я не узнаю. Страшный, как ад, человек. Огромный. Серьёзный. А рядом с ним красивая улыбающаяся блондинка. Из них получилась чертовски «противоположности притягиваются» пара.

Позади них Иветта, Айрис, и Дейзи. Я улыбаюсь тому, что Волковы заняли первые места, и не дали этим ужасным женщинам получить их. Не включая Дейзи. Она искренне улыбается, когда я ловлю её взгляд, и показывает два больших пальца вверх, отчего я тихонько хихикаю.

Айрис и Иветта выглядят так, будто сосут лимоны, и это только заставляет мою улыбку растягиваться ещё шире.

От вида внутри церкви захватывает дух. Она проста, с толстыми, неровными, белыми стенами и старыми каменными скамьями. Но теперь она освещена сотнями и сотнями свечей, отражающих свет от витражей. Есть и цветы. Они задрапированы по скамьям и вокруг алтаря.

Церемония проходит как в тумане, потому что я слишком нервничаю. Я отключаюсь и стараюсь не задохнуться. Потом меня целует Нико, а гости аплодируют. Внутри я стараюсь не паниковать, потому что, чёрт возьми, я замужем.

Я замужем за человеком, который заставляет моё тело петь, сердце биться, а душу плакать, и я не знаю, сделала ли я только что что-то невероятное или монументально глупое.

После церемонии я ожидаю, что мы все вернёмся в дом, но вместо этого обнаруживаю, что мы идём по старой гравийной дорожке к небольшому залу в нескольких ярдах от дома. Эта дорожка также освещена фонарями. Когда мы подходим к залу, и Джеймс открывает дверь, я задыхаюсь. Внутри всё освещено, как в сказке, свечами, чайными лампами и гирляндами. Играет струнный квартет, а стол стонет от еды.

— Ты это сделал? — спрашиваю у Нико с удивлением.

Он качает головой.

— Твоя золовка.

Я поворачиваюсь к Ренате.

— Это так красиво. Спасибо.

Она улыбается, а затем удивляет меня, сильно обнимая.

— Добро пожаловать в семью, — мягко говорит она.

Когда мы наконец остаёмся наедине, я обращаюсь к Нико, чувствуя себя сейчас странно застенчиво в его компании.

— Я не могу достаточно отблагодарить тебя, — говорю я.

— За что?

— Манго и Минни, — отвечаю я.

— О, да, но это неправильно, что их у тебя забрали.

«Я люблю тебя», – на кончике моего языка.

«Я люблю тебя», – на первом месте в моих мыслях.

«Я люблю тебя», – вопль с каждым ударом моего сердца.

И всё же я продолжаю молчать.

— Послушай, — Нико прочищает горло. — Нам нужно поговорить. Я должен кое-что тебе сказать. Что-то, что должен был сказать тебе раньше. Я был трусом, — он вздыхает и выдыхает. Моё сердце запинается. Что это? Что-то ужасное? О, Боже, он любит кого-то другого? Он собирается сказать мне, что хочет, чтобы мы снова стали только друзьями? Мой разум сразу же переходит к худшему сценарию, и я думаю о разных вещах.

— Что? — спрашиваю я, мой голос хриплый и высокий.

— Это просто… Христос, я не знаю, как ты воспримешь это, — говорит он с раздражённым смешком.

Господи, это должно быть плохо!

— Нико, — глубокий, строгий голос прерывает нас.

Я оглядываюсь и вижу его отца.

— Это важно?

— Да. Нам нужно поговорить о том, когда и где ты сделаешь свой ход, чтобы получить больше контроля над советом, теперь, когда ты респектабельный мужчина. Больше не дикий холостяк, — отец Нико смеётся, и его холодный взгляд встречает мой без каких-либо эмоций. Он даже не приветствует меня в семье.

Нико смотрит на меня.

— Поговорим позже, — он берёт моё лицо в свои руки и оставляет мягкий поцелуй на лбу, после чего поворачивается и следует за своим отцом. Вся радость и счастье лопаются, как мыльный пузырь, оставляя лишь маслянистый осадок разочарования там, где расцвела вся моя надежда.

Я для них лишь средство достижения цели. Его отец ясно дал это понять. Нико, наверное, хочет сказать мне, что на следующей неделе он собирается переехать обратно в Лондон, и мы будем женаты только по расчёту.

Чувствуя себя плохо, я иду и беру ещё шампанского.

— Привет, я Кэсси, — симпатичная блондинка, которую я увидела раньше подходит ко мне и представляется. — Вон то большое хмурое существо со мной. Константин. Он здесь, чтобы следить за твоей безопасностью, — она улыбается мне. — Лучшая охрана в мире работает на нас, так что мы можем найти тебе команду, которая будет держать тебя в безопасности несмотря ни на что. Когда мы услышали от Волковых, что Нико хочет, чтобы у тебя была собственная группа, мы захотели помочь. Я настояла на том, что тоже приду, потому что женщины не хотят от своей защиты того же, что иногда хотят мужчины.

Её слова прозвучали так ласково, но всё, что я могу подумать, это то, что если Нико платит за то, чтобы у меня была отдельная команда охраны, то это потому, что он собирается оставить меня здесь и вернуться к своей жизни.

Музыка становится похожа на сплошное жужжание, а комната вокруг меня теряет фокус.

— Извини меня, Кэсси, я на минутку? — говорю я.

Я пробираюсь сквозь людей и мгновение мешкаю возле двери. Я смотрю на людей Нико, и вижу, что они сосредоточены на чём угодно, кроме меня. Даже Джеймс не смотрит на меня. Прежде, чем кто-то мог заметить, я выскальзываю наружу. Мне нужно очистить мою голову.

Я иду, не совсем понимая, куда иду, и в шоке от того, что дождь бьёт по щекам. Я вытираю его и понимаю, что это мои слёзы, а не дождь.

— Невеста не должна плакать в день своей свадьбы.

Я почти кричу от мужского голоса, доносящегося из туманной темноты. Я оборачиваюсь, прижав руку к горлу, и вижу Месье Мулена.

Что, чёрт возьми, он здесь делает? Не могу представить, зачем Нико его пригласил. Он считает его таким же жутким и странным, как и я.

— О... привет, — говорю я прямо. — Я в порядке. Я собираюсь вернуться. Заходите внутрь и выпейте шампанского.

— Почему ты это сделала? — он берёт мою руку, и я сразу же пытаюсь вырваться, но его хватка прочная.

— Сделала что?

— Вышла за него замуж. Ты моя, предназначена мне. Ты идеально мне подходишь.

Моё сердце бешено бьётся, предупреждая об опасности, окружающей меня.

— Вы ведь не на свадьбу сюда пришли, не так ли? — тихо спрашиваю я.

Он медленно качает головой, его глаза почти неестественно сияют в тусклом свете.

— Я наблюдал за тобой несколько дней. Они охраняют главные ворота, но твоё семейное поместье огромно. Вы не можете охранять все входы в него. Я уже давно прихожу сюда и наблюдаю за тобой в доме.

— Как? — не могу поверить, что спрашиваю его это вместо того, чтобы бежать, но он продолжает держать мою руку. Я оглядываюсь, пытаясь понять, как далеко я сейчас от вечеринки. Услышат ли они меня, если я закричу?

— Бинокль. Очень мощный. Ты не часто выходишь. Я думал, мне придётся составить новый план, и всё же ты здесь. В день твоей свадьбы. Это судьба, не так ли? То, как твоя нога идеально подходит – судьба. А ты такая красивая. Такая идеальная. Как только я увидел твоё лицо, я понял, что никогда не полюблю другую.

Я снова пытаюсь вырвать руку.

— Вы меня не знаете.

— Нет. Но я узнаю.

Резкий удар в плечо заставляет меня вскрикнуть от боли. Я смотрю на него, чтобы увидеть иглу в моей руке.

— Что ты делаешь? — требую я.

О нет.

Мир как будто внезапно заискрился, а во рту появился теплый привкус, странно металлический.

Я чувствую, как сон овладевает мной, как будто мои сны приходят, чтобы забрать меня.

— Он убьёт тебя, — бормочу я, когда мои ноги подгибаются.

Руки подхватывают меня.

— Он никогда не найдёт нас, — его ответ.

Потом опускается темнота.

Глава 31

Глава 31

Нико

К тому времени, как отец закончил свой разговор со мной, мне захотелось его убить. Мужчина настолько холодный, что от этого мне хочется пробить его горло. Никто не имеет никакого значения, кроме денежной суммы, которую он может на него поставить.

Я оглядываюсь, желая увидеть красивое, невинное, тёплое лицо моей невесты, но не вижу её. Нигде. Хмурясь, смотрю снова. Возможно, она в ванной комнате.

Направляясь в заднюю часть комнаты, где висят пальто и находится небольшой коридор к ванной, я останавливаюсь возле Сиенны и Николая. Они разговаривают с Сильвановым, русским, который собирается предоставить мне личную охрану для Синди.

Я решил, что мы будем вместе столько, сколько сможем, но будут времена, когда мне придётся работать в бизнесе, и я не думаю, что для неё будет безопасно или целесообразно присутствовать. Я хочу, чтобы у неё была своя команда охранников, чтобы поддерживать её безопасность, когда я не смогу.

Она стала для меня самой драгоценной вещью в мире. Я не могу полагаться даже на своих людей, кроме Джеймса, которому доверяю свою жизнь, но он должен быть со мной на деловых встречах. Так что я доверяю Николаю, когда он говорит, что Константин Сильванов – тот, кто обеспечит меня охренительной охраной для моей жены.

— Ты видела Синди? — спрашиваю я у Сиенны.

Она оглядывается вокруг и хмурится.

— Нет. На самом деле, я не видела.

Чувство страха царапает меня, но я говорю себе не быть глупым. Она будет в ванной. Куда же ещё ей идти?

Пройдя по коридору, я захожу в ванную, и моё сердце замирает, когда я вижу, что единственная кабинка открыта и пуста. Что за хрень?

Может, она вышла подышать воздухом? Надеюсь, нет. Не без какой-либо защиты. Почему мои люди отпустили её?

Я вырываюсь из ванной и выхожу в главный холл. В пять шагов я оказываюсь за дверью и вглядываюсь во мрак снаружи. Её не видно, но, чтобы убедиться в этом, я обхожу дом по периметру и возвращаюсь к двери, чувствуя себя плохо.

И тут я вижу это. Отпечатки каблуков, впечатанных в землю сбоку от тропинки. Их мог сделать кто угодно, но зачем женщинам сходить с тропинки, когда они приближались к залу. Наверняка Синди вышла сюда подышать воздухом, по какой-то причине, так где же она?

Я врываюсь обратно в зал.

— Кто-нибудь видел Синди? — меня не волнует, что все останавливаются, чтобы посмотреть на меня, мой отец, кажется, в ужасе от того, что я перекрикиваю струнный квартет. Пошёл он.

Люди оглядываются, будто она может быть возле них, затем качают головами.

Я подхожу к своим людям у двери, и они уже побледнели.

— Вы наблюдали за дверью? — резко спрашиваю я.

— Да, то есть... в основном, босс. Возможно, мы... на несколько минут отвлеклись.

—На что? — рявкаю я.

Один из них краснеет.

— Что. Отвлекло. Тебя?

— Твоя сестра, — отвечает Лука.

— Прости? Что ты, блядь, имеешь ввиду?

— Она хмм, она… — он становится ярко-красным и замолкает.

Я поворачиваюсь к месту, где сидит Рената, её ноги скрещены, и её короткая юбка высоко на бёдрах. Это совершенно неуместно для события такого масштаба.

— Ты никогда раньше не видел пару ног? — рычу я.

— Она хмм, — он прочищает горло. — Христос, Нико, не вини нас. Она засветила нам, ладно?

Я так сильно бью его слева, что он ударяется об стену, его рука автоматически поднимается к щеке.

— Ты оторвал свои ебаные глаза от двери, чтобы пялиться на мою сестру? — рычу я.

Рената встаёт и движется в нашу сторону, приближаясь в моём периферийном зрении. Когда она достаточно близко, я поднимаю руку, не глядя на неё.

— Не подходи ближе, если не хочешь, чтобы я тебя убил. Я разберусь с тобой позже.

— Разберёшься со мной? — она ухмыляется.

Я поворачиваюсь к ней, и она внезапно сжимается.

— Боже, Нико. Какого чёрта?

— Твоя жалкая, грязная маленькая игра принесла столько проблем.

— Какая игра? — она притворяется невинной.

Я смеюсь.

— Да ладно, Рената. Мои люди не врут. Не о чём-то подобном, когда они знают, что я или мой отец могли бы убить их за то, что они так на тебя смотрят.

Я хватаю её за плечо и притягиваю ближе.

— Проваливай в дом, надень трусики, и, если ты снова посмеешь опозорить имя Андретти, я прослежу, чтобы тебя изгнали из семьи и не дали ничего, чтобы выжить.

Её лицо бледнеет, когда я отпускаю её. Она тяжело сглатывает, но тихо возвращается к месту, где сидела, и забирает свою сумку, не сказав ни слова.

— Иди с ней, — рявкаю на Лукаса. — И прикоснись к ней или посмотри на неё как-то иначе, чем в качестве её охраны, я заставлю тебя съесть собственные яйца.

— Да, босс, — он выскакивает за дверь вслед за моей сестрой.

— Что происходит? — Джеймс рядом со мной, спокойный, как всегда.

— Синди здесь нет, — я понижаю голос, потому что сейчас я не уверен, кому могу доверять. Уходя от своих людей, всё ещё слоняющихся возле двери, я продолжаю. — Рената засветила моим людям и отвлекла их. Синди, должно быть, выскользнула.

— Хорошо, — он кивает и сжимает моё плечо. — Сохраняй спокойствие. Она не могла уйти далеко.

— Джеймс, зачем ей блуждать в темноте?

— Это её земли. На пути есть фонарики. Возможно, она по какой-то причине вернулась в церковь? Она хорошо знает территорию. Давай, соберём людей и пойдём искать её.

Я приостанавливаюсь.

— Не моих людей, — не могу поверить, что говорю это. Это признак слабости, что я даже рассматриваю возможность того, что они могут иметь к этому отношение. Возможно, они выпустили её нарочно, не смотря на их протесты и действия моей сестры. Может, один из них в сговоре с нашими врагами?

— Это были бы не они, — он решителен в своих словах. — Мы вселили в них страх Божий, когда убили Павла. Я согласен, что пока мы должны держать их в узде, но, ну же, Нико. Это не дело рук твоих ребят, и они нужны тебе прямо сейчас. Все силы на её поиски, верно? Ты доверяешь Сильванову? Волковым?

Я не так давно знаю Сильванова. В прошлом я имел дело с Волковыми и тщательно их проверил. Наши деловые интересы никоим образом не конкурируют, а лишь дополняют друг друга. Со стратегической точки зрения им нет смысла делать что-то подобное. Я нужен им, и иногда они нужны мне. Это симбиотические отношения. Сбалансированы и по мощности. Ты не станешь их портить, и уж точно не будешь брать чужую женщину, чтобы сделать это.

Что касается Сильванова, то он так же твёрд, как и они. Но он благороден, если верить моим сведениям. Предполагается, что сейчас он вне игры и обеспечивает безопасность для высокопоставленных лиц. Его деловой партнёр – легенда. Человек, который до сих пор наводит страх на стариков с мутным прошлым в глубине России. Андрюс – украинский силовик, склонный к спасению женщин, он или его партнёр ни за что не стали бы стоять за этим.

Я киваю.

— В некоторой степени. Единственный человек, которому я правда доверяю сейчас – это ты. Ты прав, нам нужны наши люди для её поисков, иначе нам будет слишком мало людей.

Джеймс в ответ кивает.

— Идём, поболтаем с Волковыми и Сильвановым.

Через пять минут мы вернулись домой, и впятером скрываемся в кабинете, разговаривая.

Мои люди обыскивают территорию. Кэрол сейчас с ними. Она расстроена и полна решимости найти свою крестницу. Она вернулась в дом, надела дождевые сапоги и куртку, схватила фонарь и вышла в темноту.

— Я не рассматриваю возможность того, что это может быть кто-то из наших врагов, — говорит Джеймс. — Это не в нашем мире. Трогать подружку или любовницу – плохо, но грёбаную жену? Нет. Это совершенно запредельно и приведёт к тому, что их семьи станут мишенью. Жёны, дети, все.

— Да, — соглашается Сильванов своим глубоким, хриплым голосом. Когда он говорит, кажется, что у него больное горло. — Это не выход, да ещё и в брачную ночь? — он выпускает долгий выдох. — Чувак, это что-то личное.

От его слов я замираю. Я поворачиваюсь к Джеймсу.

— Иветта или Айрис.

— Боже, правда? Думаешь, они зашли так далеко?

— Они ненавидят её.

— Я запутался, — говорит Николай Волков.

Я объясняю им всю подлую ситуацию. Брак по расчёту с Иветтой и любовь к Синди. Я предельно честен, и рассказываю им, что шантажировал её, чтобы она вышла за меня. Я объясняю, что Иветта была обижена, и что они с Айрис наверняка планировали как-то отнять этот дом у Синди, но я помешал этому.

— Туфелька, — говорит Джеймс.

— Что? — Сильванов чешет свою щетину. — Туфелька?

— Христос, да. Именно это очень взбесило Иветту, — я выдыхаю. — Иди забери её и приведи сюда.

Джеймс кивает.

— Думаешь, твою жену похитили из-за туфли? — Сильванов выглядит так, будто считает нас всех сумасшедшими, что вполне возможно. Я позволил Саше Волкову рассказать про аукцион туфельки.

Когда он закончил, я говорю Сильванову:

— Иветта хотела эту туфлю больше всего на свете. Она подошла моей жене, и я позаботился о том, чтобы она её сохранила.

Моя жена. Я улыбаюсь от этого, но это похоже на призрак настоящей эмоции, мимолётный, прозрачный, поскольку отчаяние и страх сменяют его почти мгновенно.

По странной прихоти я вырываюсь из комнаты и поднимаюсь по лестнице через две ступеньки в мансарду. Там я смотрю на то место, где стояла туфелька. Она исчезла. Коробка исчезла. От неё не осталось и следа. Я открываю ящики, выбрасывая их содержимое, и делаю то же самое с гардеробной – ничего.

Туфельки нет.

Твою мать, это Иветта. Это должна быть она.

Я убью её голыми руками, но не раньше, чем заставлю рассказать, где Синди. Когда я возвращаюсь в кабинет, Иветта сидит в кресле, Джеймс прислонился к столу лицом к ней, скрестив лодыжки перед собой и сложив руки на груди. Он выглядит странно непринуждённо, но угрожающе.

Иветта смотрит на меня, и страх охватывает её.

Мне требуется нечеловеческая сила воли, чтобы сдерживать свою ярость, но, если я наброшусь на неё так, как хочу, она сломается и, возможно, ничего мне не даст. По одному её взгляду я вижу, что она искренне напугана.

— Иветта, — говорю я, восхищаясь спокойствием в своём голосе. — Что ты сделала с Синди?

— Ничего, — немедленно уверяет она.

— Я знаю, что это ты, так как туфелька исчезла. Я обыскал свою комнату, и её там нет.

— Всё, что я сделала – всего лишь отдала ему туфельку, как он попросил, — она задыхается от рыданий, пытаясь перевести дыхание. — Она не принадлежала ей. Я знала, что не могу хранить её здесь, поэтому отдала ему.

— Кому? — я хмурюсь.

— Месье Мулену. Она не её, — она качает головой, её лицо бледное, но на её щеках есть два красных пятнышка. — Я всего лишь сделала то, что было правильно. Я вернула ему туфельку.

В этом нет смысла.

— Какого хрена он захотел вернуть туфлю? — спрашиваю я. — Он хотел, чтобы она была у женщины, которой подойдёт. В этом весь смысл аукциона. Ты не хотела, чтобы она была у Синди, но тот псих хотел.

— Нет, он не хотел, — её лицо становится упрямым. — Я могу это доказать. У меня есть сообщения. Я написала ему, и сказала, что туфля по праву моя. Я рассказала о билетах и заявила, что, хотя она и подходит Синди, её должны были отдать мне, согласно нашему первоначальному соглашению. Я сказала ему, что ты забрал туфельку для неё. Я спросила, не согласится ли он сделать мне такую же, если я заплачу ему.

— Какого хрена тебе так нужна стеклянная туфелька? — спрашивает Саша Волков.

— Это искусство, — она рыдает. — Потрясающее искусство, и я хочу её в свою коллекцию. Он отказал мне, сказал, что не сможет сделать ещё одну, так как он выбросил всю работу, которую проделал над ней, так как она должна была стать его последней работой. Он задал мне несколько вопросов о Синди, туфельке… тебе.

— Обо мне? — мой голос дрожит от едва скрываемого гнева. — Как ты думаешь, почему он спрашивал обо мне, если всё, чего он хотел – это туфля?

— Я не понимаю! — голос Иветты дрожит от страха, но, несмотря на ужас, она всё равно возмущена. Праведная.

Я хочу обернуть свои руки вокруг её горла и выдавить из неё жизнь. Я не могу. Сильванову это может не понравиться, и тогда у меня будут проблемы с его командой, и в любом случае, у неё может быть информация, которая мне когда-нибудь понадобится.

Ужасная мысль закрадывается в мой мозг, царапая грани моего разума. Что, если этот грёбаный художник-извращенец забрал её? Это практически кошмарный сценарий. Это не связано с бизнесом или местью. Это личное. Одержимость. Если я прав, и этот грёбаный извращенец забрал мою Синдерс, потому что ей подошла обувь, то что он собирается с ней делать?

— Сейчас же открой свою почту, — приказываю Иветте. — Я хочу прочесть всё, что ты отправила Мулену. Тебе нужен твой ноутбук?

Она качает головой.

— Всё в моём телефоне.

Я хватаю её подбородок, достаточно сильно, чтобы заставить её завизжать, и поворачиваю её лицо ко мне.

— Если я узнаю, что ты что-то скрыла от меня, я убью тебя, и сделаю это медленно и мучительно.

Она кивает, весь цвет исчез из её лица, оно стало пепельным.

— Если она умрёт, или пострадает, я, блядь, сделаю что-нибудь похуже, чем убью тебя.

— Что может быть хуже моего убийства? — её голос ломается от вопроса.

— О, есть так много вещей, которые хуже смерти.

— Если она умрёт, это не моя вина, — утверждает она. — Я только говорила о туфельке.

— Тогда тебе лучше сделать всё возможное, чтобы помочь нам вернуть её, не так ли? — говорит Сильванов. Его голос устрашающе спокойный. Как океан перед приливной волной. — Если ты будешь сотрудничать, и мы вернём её вовремя, тебе не причинят вреда.

Она дрожит, когда передаёт мне телефон.

— Он не причинит ей вреда. Он художник. Он гений.

— Он извращённый ублюдок, — рявкаю я.

Затем меня охватывает чувство вины.

Я обвиняю Иветту, но на самом деле это моя вина. Синди никогда не хотела эту грёбаную туфлю. Она думала, что это было странно. Если бы я не надавил на неё, она отдала бы туфлю Сиенне, которая поместила бы её в своей галерее, и тогда Сиенна была бы той, кого ненавидит Иветта. Она несколько раз поднимала эту тему, а я откладывал её, думая, что с ней мы сможем повеселиться. Теперь она исчезла. И Синди тоже.

Я хватаю Иветту за руку и грубо вытаскиваю из кресла.

— Отпусти меня, ненормальный ублюдок! — она бьётся об меня, упираясь каблуками в дощатый пол, а я тащу её в гостиную. Джеймс следует за мной по пятам, но Сильванов держится в отдалении, как будто знает, что сейчас произойдёт.

— Ты сошёл с… — слова Иветты обрываются, когда я бросаю её на пол.

Я поворачиваюсь к полке с её самыми ценными вещами, мерцающим в слабом свете комнаты, как блестящие бриллианты. Я хватаю первое, что бросается в глаза и бросаю на деревянный пол и стекло разбивается на тысячи осколков искрящихся кинжалов.

— Неееееет! — голос Иветты пронзительный, но она не может достаточно быстро встать на ноги, чтобы остановить меня. Одну за другой я бросаю стеклянные статуэтки на пол, в стены, и в неё. Её самовлюблённая, извращённая жадность подставила мою Синдерс под удар. Она хотела разбить её на кусочки, уничтожить, чтобы она стала мне не нужна, но моя одержимость, моя любовь к Синдерс чертовски глубже, чем это. Может, мы и не идеальны, может, мы разбиты, но она – моя навсегда, и я всегда буду защищать своё. С гортанным рёвом я хватаю тяжёлый деревянный шкаф, в котором хранятся разбитые мечты Иветты, и толкаю его вперёд. По комнате разносится эхо осколков, сопровождаемое криками Иветты, и это музыка для моих грёбаных ушей. Моя грудь вздымается, когда я вижу свой путь разрушения. Иветта забилась в угол, крепко обхватив руками грудь, её сотрясают рыдания, а кровь пронзительными струйками вытекает на поверхность плоти.

— Т-ты раз-разбил их все! Почемууу? — её рыдания тяжелы и прерывисты, и здесь, в этот момент, эта отвратительная сука самая красивая, какой когда-либо была – плачущая от отчаяния и разрушенная моими руками. Я наклоняюсь и провожу пальцами по её волосам, натягивая кожу головы. Я провожу своим носом по её, запах её слез совершенно восхитительный.

— Тебе повезло, что это были твои драгоценные статуэтки, а не все кости и сухожилия в твоём теле. Ты грёбаный позор, — рычу я. Я освобождаю её от своей хватки щелчком запястья и делаю шаг назад, смахивая воображаемую пыль со своих брюк.

— Уведи её отсюда, пока я не изменил её лицо, — говорю я Джеймсу.

Он дёргает Иветту и тащит её за руку, прикладывая столько усилий, что она спотыкается и подворачивает лодыжку. Она визжит в агонии, когда её нога подгибается под ней, но Джеймс не жалеет её. Он поднимает её на ноги и продолжает тащить прочь.

Я поворачиваюсь к Сильванову.

— Послушай, возможно ты захочешь отказаться от этого сейчас. Я знаю о твоём партнёре. Я знаю о твоей организации, и что вы работаете с женщинами, которые подверглись жестокому обращению. Я не могу обещать, что не причиню вреда Иветте, если придётся. Я сделаю всё, что нужно, чтобы вернуть Синди, и, если это значит, что придётся уничтожить Иветту, я сделаю это.

Он наблюдает за тем, как я говорю, слегка наклонив голову в одну сторону.

— У меня есть правила. У моего партнёра более строгие правила. Тем не менее, я бы сделал что угодно, нарушил бы любое правило на этой грёбаной земле, чтобы вернуть своё Солнышко. Я понимаю. Я помогу. Всё, что произойдёт в погоне за твоей женой, останется между нами в этой комнате. Если тебе нужны люди, я доставлю их сюда за день. Я знаю, мы обсуждали, что охрана твоей жены – это женщины, и я считаю, что так и должно быть, но у меня есть мужчины, которые отслеживают людей, снайперы, всё, что тебе, блядь, нужно. Скажи слово, и они здесь.

Я тяжело сглатываю. Я не знаю этого парня, но он предложил мне поддержку, как только она мне понадобилась.

— Есть адрес электронной почты, указанный в обмене между Иветтой и художником? — спрашивает он.

Я киваю.

— Хорошо, с нами работает хакер, и он может узнать почти всё. Если ты доверишься мне и дашь мне информацию, которую получишь из телефона Иветты, я смогу начать вникать в дела этого урода.

У меня есть детектив, который работает на меня, и парень, который взламывает для меня людей, когда это необходимо.

— Насколько хорош этот хакер? — спрашиваю я.

— Чертовски хорош. Правительственный уровень. Может влезть почти во всё.

Я киваю.

— Хорошо. Да, это было бы здорово. Я поручу моему детективу следить за этим ублюдком, а ты втянешь своего парня в его онлайн дерьмо.

Он снова кивает и направляется к двери.

— Я собираюсь найти свою жену. Пришли мне всё, что найдёшь в телефоне этой сучки, и мы займёмся этим.

Затем он уходит, оставляя меня наедине с Волковыми. Он даёт нам возможность обсудить, что мы будем делать, и оставляет за собой возможность отрицать любые действия, которые мы предпримем с этого момента. Если у меня и были сомнения по поводу его охраны для Синди, то теперь их нет. Мужчина невозмутимый, обособленный, и явно собрал замечательную команду.

Первое, что я сделаю, когда верну Синди – очищу дом. Все ублюдки, в которых я не уверен – уйдут. Я вернусь в старую страну, чтобы набрать новой крови и убедиться, что они верны, как собаки. Тогда я верну свою чёртову компанию, постепенно избавлюсь от сомнительной стороны бизнеса, и, в конце концов, я стану непобедимым, если вы только не хотите умереть.

Мой отец построил империю, но когда он перешёл к законному бизнесу, то не смог полностью избавиться от незаконного, и по мере того, как она становилась меньше, уменьшалась и наша армия.

Я искуплю грехи отца и, когда наведу порядок в доме, стану слишком сильным, чтобы кто-то мог мне перечить. Не то, чтобы это было основано на бизнесе, но мне нужно знать, что никто не будет преследовать Синдерс в будущем.

Джеймс возвращается в комнату.

— Она заперта в красной комнате, — говорит он с жёсткой ухмылкой.

Красная комната – одна из немногих комнат для гостей с замком на двери. Мы с Джеймсом решили, что это, должно быть, была комната, где они держали пленников в прежние времена, и что стены окрашены в тёмно-красный цвет, чтобы скрыть пятна крови. Это была чушь собачья, но Иветта и её дочери боялись этой комнаты, так что время, проведённое там взаперти только усилит её трепет.

— Я могу заставить её исчезнуть, когда всё закончится, — предлагает Николай Волков.

Я мягко смеюсь.

— Я сам могу это сделать, но спасибо. Я точно знаю, что Синди у невменяемого художника. Я это нутром чую.

Джеймс уже возится в телефоне Иветты и щёлкает пальцами по Саше Волкову, который на это не обижается.

— Эй, Саша, посмотри эти адреса.

Саша достаёт свой телефон и делает то, что просит Джеймс.

В течение десяти минут у нас есть все зарегистрированы адреса Месье Мулена.

— Мне отправить эту информацию Сильванову? — спрашивает Джеймс.

Он прочитал все письма и подтвердил переписку Иветты с сумасшедшим художником. Они обсуждали туфельку, много разговаривали обо мне и Синди.

— Думаю, она определённо у него, — говорит Джеймс. — Вопросы, которые он задавал о вас двоих – тонкие, но очевидно, он пытался найти достаточно информации, чтобы составить план.

— Я не думаю, что он планировал забрать её сегодня, — говорю я. — Я считаю, что он наблюдал за ней, а когда она вышла, он воспользовался шансом.

— В этом есть смысл, — Джеймс кивает. — Иначе он должен был знать, что она выйдет, и когда.

— Этот говнюк – беспринципный извращенец, который, возможно, несколько месяцев наблюдал за моей женой, прежде чем что-то предпринять. Если он вообще что-то делал. Сегодня ночью она вышла на улицу, потому что мои бесполезные мужчины были слишком заняты, глядя на мою сестру, и предоставили ему золотую возможность.

Джеймс вздыхает и кивает.

— Похоже на то. Хочешь, чтобы я преподал им урок, босс?

Я качаю головой.

— О нет, не сейчас. Этот урок будет от меня, — я устрою им взбучку всей их жизни.

Он мрачно мне улыбается.

— Понял.

Я читаю сообщения Иветты, пока Джеймс и Саша разрабатывают план, и пересылаю их Сильванову. По мере того как я читаю, моя ярость растёт.

Кто-нибудь заплатит за это.

Я сожгу этот грёбаный мир, чтобы вернуть Синдерс домой, и любой, кто встанет на моём пути, останется среди пепла.

Глава 32

Синди

Во рту привкус металла, и так сухо, что больно глотать. Что-то мешает мне дышать.

Я паникую. Глаза распахиваются, и я пытаюсь закричать, но мои звуки утопают в ткани, которая заглушает меня. Затыкает мне рот.

Горло щекочет. Ткань давит.

Я пытаюсь дышать.

Сухая, грязная ткань с металлическим привкусом.

Я пытаюсь дышать.

Паника.

Я пытаюсь дышать.

Я не могу. Не могу сделать вдох. Я умру.

Мои руки автоматически двигаются, чтобы вытащить ткань изо рта, но они крепко закреплены за спиной.

— Воспользуйся носом, — голос слева от меня мужской. С акцентом. Интеллигентный. Лёгкий, но не женственный.

Пытаясь сделать то, что он сказал, я фокусируюсь на дыхании через нос, и сладкий воздух устремляется внутрь. Но тряпка всё ещё царапает мне рот, отчего меня тошнит. Если мне будет плохо, я задохнусь.

Слепой ужас бросается на меня, прижимая, как лайнбекер³², к твёрдой земле отчаяния у моих ног.

Хорошо, Синди, думай. Ты не позволишь этому случиться. Ты не будешь паниковать и умирать от недостатка воздуха, или удушья. Сосредоточься. Ты можешь контролировать свои реакции.

Внутренняя подбадривающая речь помогает.

Я продолжаю.

Осмотрись вокруг. Где ты?

Мои глаза моргают в ярком свете. Должно быть, я долго спала, потому что свет причиняет боль.

Предполагаю, это художественная студия. Во всяком случае, она полна картин.

Затем я вижу Месье, известного художника.

Воспоминания сразу возвращаются. Он похитил меня. Он воткнул в меня иглу, прямо возле места проведения моей свадьбы. Я смотрю на его картины, на мгновение отвлекаясь. Я думала, что в эти дни он занимается всем, кроме живописи. На некоторых картинах изображена я. На самом деле они очень красивы, и, если бы он не был безумцем, я была бы тронута их хрупкостью и душевностью.

— Можешь звать меня Луи, — объявляет он.

Я никак не могу его называть. У меня во рту кляп. Я издаю тоскливый звук через материал. Мой взгляд возвращается к картинам, а мысли вихрем проносятся мимо. Есть в них что-то такое глубоко трогательное, и я понимаю, что это потому, что они полны тоски. По мне.

Он хочет меня с тех пор, как я примерила его дурацкую туфлю.

Эти картины принадлежат влюблённому мужчине, если бы он знал женщину, изображённую на них. В действительности же это безумные мазки одержимого преследователя.

Должно быть, он рисовал, как сумасшедший, чтобы сделать всё это за такое короткое время. А ещё он шпионил за мной, так что у него не могло быть много времени для сна или нормальной человеческой деятельности. Возможно, всё это свело его с ума, и я смогу обратиться к его рациональной стороне.

Или, возможно, мне не стоит беспокоиться. Если я смогу убедить этого человека, что наши чувства взаимны, может, у меня появится шанс сбежать. Что для этого нужно? От одной мысли о том, чтобы позволить ему прикоснуться ко мне, поднимается жёлчь, и я пока отгоняю её.

Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и следит за моим взглядом.

— Они тебе нравятся, да? Я вижу это по твоим глазам. Они прекрасны, не так ли? Ты подарила мне новый огонь. Новую мечту. Я был весь в грязи, понимаешь? Я занимался искусством только ради денег. Каждая новая работа была ещё более возмутительной, чем предыдущая. Это должно было быть иначе. Я не планировал влюбляться в женщину, которой подошла бы эта туфля. Я просто думал, что это отличный трюк. И если честно… — он прочищает горло и издаёт небольшой смешок. — Это щекотало и мой фут-фетиш. Однако потом я увидел тебя. Как только я взглянул на твоё странное невинное лицо, я был потерян.

Он втягивает нижнюю губу между зубами.

— Как ты? Такая невинная, я имею в виду? В этом мире. Я могу сказать, что ты такая. В какой-то степени. И тем не менее, ты была почти запятнана... им, — его лицо темнеет. — Он омерзительный человек. Жестокий. Противный. Сначала я был так разочарован в тебе, но потом Иветта рассказала мне, что ты выходишь за него замуж только, чтобы сохранить своё родовое гнездо, и я это понял. У тебя ничего не осталось. Никого. Она сказала, что ты потерянная. Потерянная, одинокая и жалкая. Это были её слова, но я знал, что если два первых прилагательных тебе подходят, то последнее – точно нет. Ты не жалкая. Нет, ты удивительна.

Он подходит ко мне и проводит грязным, измазанным краской пальцем по моей щеке.

— Я бы очень хотел поговорить с тобой, и я подумываю о том, чтобы вынуть кляп. Не кричи. Не потому что здесь есть кому услышать, а из-за того, что у меня очень чувствительный слух в результате несчастного случая в детстве. Я не выношу громких звуков. Никто тебя не услышит, пока мы находимся в глуши.

Я запоминаю то, что он говорит. Если его слух чувствителен, может, громкие звуки сильно вредят ему? Куда бы я ни посмотрела в комнате, я везде что-то замечаю. Здесь есть одна дверь и одно окно, расположенное высоко, и это наводит меня на мысль, что, возможно, мы находимся в подвале. Окно, может, и высоко, но оно проливает в комнату свет, что может помочь ему рисовать. Легко определяемых путей отхода нет. Дверь будет закрыта. Окно тоже, и оно слишком высоко, чтобы дотянуться, и, возможно, слишком мало, чтобы пролезть.

Я также связана по рукам и ногам, и мне нужно освободиться, если у меня есть хоть какой-то шанс выбраться из этой комнаты.

Есть кисти, которые очищаются в жидкости. Может, жидкость и повредит, если вылить её ему в лицо, но мне нужно сделать что-то большее, чем просто на мгновение вывести его из строя, если я хочу сбежать.

Вы слышите о похищенных людях, женщинах, девочках, иногда мальчиках, которые пропадают годами и часто содержатся в мрачных подвалах или сараях. Мне плохо от мысли, что это может стать моей судьбой. Ирония в том, что после многих лет одиночества, у меня, предположительно, есть дружба с Сиенной, и моя крёстная мать более регулярно вернулась в мою жизнь. У меня есть прекрасная лошадь, и мои любимые пушистые малыши вернулись домой. Не говоря уже о том, что я по уши влюблена в прекрасного ублюдка по имени Нико Андретти и теперь, возможно, никогда его больше не увижу.

Бог знает, о каких извращениях фантазирует этот чудак, наблюдая за мной. Я анализирую своё выражение лица, насколько могу, и надеюсь, что мой взгляд передаёт удивление, а не ужас. Заинтересованность, а не страх. Восхищение, а не отвращение, когда я смотрю на все картины с моим изображением.

Я смело смотрю прямо на него и моргаю несколько раз. Он улыбается.

— Хочешь поговорить со мной, Синди?

Я киваю, думая, что сказать. Я не собираюсь делать ту же ошибку, которую делает каждая героиня кино в такой ситуации, и умолять его отпустить меня, как только он снимет с меня кляп. Он не отпустит.

Если я буду умолять, он разозлится и засунет кляп мне в рот, или хуже. Мне нужно поговорить с ним, попытаться узнать о нём, и попытаться наладить с ним контакт, но затянуть его. Убедиться, что он ничего мне не сделает. Как я могу это сделать? Что я могу сказать?

Потом мне в голову приходит идея. Это безумие. Сумасшествие.

Но самые безумные идеи порой самые смелые, и это может сработать. Но смогу ли я это сделать?

Моё сердце учащается, когда я думаю об этом. Слёзы не будут труднодоступными и будут настоящими, но мои слёзы ужаса и печали я буду выдавать за нечто совсем другое.

Он осторожно вынимает кляп, потом развязывает мои руки, и, наконец, лодыжки. Сердце колотится от того, насколько это опасно, насколько безумно, и я вскакиваю, и обнимаю его.

— О, слава Богу, — я плачу ему в шею и крепко его обнимаю. Он пахнет маслом и терпким очистителем, и под ним что-то острое и неприятное. Всё моё тело отшатывается при прикосновении к нему, и мне требуются сверхчеловеческие усилия, чтобы продолжать действовать. — Спасибо, — говорю я, когда по моему телу пробегает настоящая дрожь. Слёзы настоящие, но я скрываю тот факт, что они вызваны им. Я устраиваю представление всей своей жизни.

Он отстраняется от меня и держит меня на расстоянии вытянутой руки, глядя на меня со смесью подозрения и интереса.

— Это не та реакция, которую я ожидал.

— То, что ты сказал про меня и Нико – неправда, — я специально искажаю свои слова, путая гласные и согласные, как будто я ребенок. — Он не заставлял меня выйти за него замуж, предлагая мне дом, он заставил меня. Принудил меня. Он причинил мне боль.

Рыдания вырываются на свободу, потому что эта ложь ужасна, но, если мой обман вернёт меня обратно к Нико, к моему дому, тогда я скажу что угодно. Сделаю что угодно.

За эти несколько долгих минут, прошедших с тех пор, как я пришла в себя с заткнутым ртом, кое-что стало для меня до боли ясно. Я хочу жить.

Я провела годы в тумане. Потерянная. Одинокая. Я горевала, да, но также была ошеломлена и не уверена. Теперь я знаю одно. Я хочу жить.

Если завтра Нико бросит меня, я немного умру внутри, да, но я буду продолжать. Если я потеряю свой дом, то часть меня будет уничтожена, но часть меня выживет, и в конце концов, восстанет снова, ещё сильнее. Страх потери, который так долго парализовал меня, исчез. Теперь я знаю, что должна бороться за жизнь, и я сделаю это.

Думаю, я пережила столько потерь, что мне стало страшно жить, если я потеряю кого-то или что-то ещё. Не более. Этот человек, этот ужасный, устрашающий, безумный человек сделал для меня то, что никто другой, даже Нико, не смог сделать. Он возобновил мою абсолютную волю к выживанию.

Плохо для него, потому что это значит, что я сделаю всё, чтобы выбраться отсюда. Даже убью его.

Я столько пережила, и я переживу этого невменяемого ублюдка.

— Он сделал тебе больно? — слова звучат подозрительно, и он крепче прижимает меня к себе, словно наполовину не зная, не собираюсь ли я бежать прямо в эту минуту.

Я киваю и вздыхаю.

— Он сделал мне так больно, — шепчу я. Боже, я могла бы получить Оскар за это выступление. — Я ненавижу его, — я рыдаю. Не так уж сложно сделать акцент на этих словах, ведь между нами всегда существовала напряжённость любви и ненависти, а когда я узнала, что он нанимал мне собственную охрану и думала, что это делается, чтобы избавиться от меня, ненависть взяла верх. На мгновение.

Как только я немного успокоилась, то поняла, что может быть много объяснений. К сожалению, мой выход на улицу привёл к этому.

Боже, эти крошечные повороты судьбы, которые определяют всю нашу жизнь.

Он отпускает мои руки, и я не могу поверить. Я больше не связана, и он не держит меня. Я сажусь, и его брови поднимаются.

— Можно мне что-нибудь выпить? — тихо спрашиваю я. — У меня пересохло в горле.

— Конечно. Минутку, — он идёт в дальний конец комнаты и отодвигает старомодную ширму, за которой переодевались викторианцы, и там на стойке расположена небольшая раковина, тостер, чайник и микроволновка.

Он открывает дверцу маленького холодильника, стоящего на полу, и достаёт молоко, а затем наполняет чайник и включает его.

— Чай или кофе? — спрашивает он.

— Чай, пожалуйста.

Я настолько жаждущая, что думаю, от кофе мне будет ещё хуже, чем сейчас.

— Почему ты больше не рисуешь? — спрашиваю я, и в этом есть настоящее любопытство, потому что он может быть безумцем, но, чёрт возьми, он великий художник.

Он пожимает плечами, пока делает напитки.

— Я потерял музу, — он поворачивается ко мне с жуткой улыбкой. — Надеюсь, я снова её нашёл.

Я подавляю дрожь, разрывающую меня, и вынужденно улыбаюсь. Я двигаюсь и заставляю себя не вздрагивать.

Он подходит с кружкой чая и ставит её рядом со мной, пуская пар. Я могла бы бросить её ему в лицо, но с этим нужно повременить. Я не буду действовать, пока не буду уверена, что смогу причинить ему достаточно вреда, чтобы сбежать. Сейчас я даже не знаю, где он хранит свои ключи.

— Тебе больно? — спрашивает он.

Я киваю и опускаю голову, как будто мне стыдно.

— Где ты ранена? Порез? Ушиб?

Он так обеспокоен после того, как накачал меня наркотиками и похитил. На какой уровень самообмана должен быть способным этот человек. Это хорошая новость для меня, так как это значит, как я надеюсь, что я тоже смогу его обмануть.

— Эм, это личное.

— Личное? — затем его лицо омрачается. — Ох. Он… он?

— Да, — шепчу я. — Это больно. Там, внизу, — я стараюсь звучать моложе. Он сказал, что я была такой невинной. Если я разыграю это и скажу ему, что мне больно, надеюсь, это будет означать, что он пока не попытается прикоснуться ко мне.

Честно говоря, если он собирается меня изнасиловать, он сделает это, не важно, что я скажу, или сделаю. Но если он действительно думает, что влюблён в меня, и я его новая муза, он может относиться ко мне нежно, если думает, что Нико обидел меня. Это может выиграть мне время.

— Этот человек – безбожное животное. — Я должен убить его, — рычит он.

Я почти смеюсь. Будто этот человек мог бы убить Нико. Сомневаюсь, что он может использовать пистолет. Я хмурюсь, когда мне в голову приходит одна мысль.

— Ты планировал забрать меня в день моей свадьбы? — спрашиваю я. Это смелый шаг, и может он гораздо опаснее, чем я думала.

— Нет, — говорит он со счастливой улыбкой. — Конечно, у меня был шприц. Я носил его с собой целыми днями, надеясь, что ты отправишься на долгую прогулку по территории. Но ты никогда этого не делала. Иветта говорила, что раньше ты гуляла.

Наверное, так было, когда отец был жив, и ещё больше, когда я впервые его потеряла, но я отказалась от этой привычки с тех пор, как появился Нико и его люди. Я больше времени проводила в оранжерее, а когда Нико наложил на меня своё заклинание, дом снова стал мне нравиться, а не вызывать отвращение из-за ядовитых чар Иветты, наложенных на это место.

— Да, но Нико не позволял мне, — я вздыхаю. — Не могу поверить, что никто из его людей не видел, как я ухожу со свадьбы.

Если подумать, то это странно. Головы покатятся. Надеюсь, Джеймс свою сохранит. Он мне очень понравился.

— Нет, и это странно. Тем не менее, он бандит. Мелкий преступник, и вряд ли это хорошо обученные люди, которые управляются жёстким режимом.

— Значит, ты знаешь о нём?

— Немного. Я изучил его и тебя. Затем я поспрашивал у Иветты, что мог.

— Она помогла тебе похитить меня? — спрашиваю я.

— Нет. Вовсе нет, но она вернула мне туфельку. Будет правильно, если ты снова получишь свою туфельку. И я сделаю ещё одну для тебя. Она верит, что я сделаю ей, но я не буду.

— Она хочет, чтобы ты сделал ей туфельку? — озадаченно спрашиваю я, пытаясь сопоставить всё воедино.

— Да. Поэтому она связалась со мной. Ты же знаешь, что она тебя ненавидит.

Я закатываю глаза.

— Знаю. Она правда ненавидит меня. Я так рада, что выбралась оттуда. Свободна от неё, Нико, и его ужасных людей.

— А как же твой дом? — спрашивает он.

Я вздыхаю.

— Не знаю. Я люблю свой дом, и буду скучать по нему.

— Может, однажды мы сможем выгнать их оттуда?

— Возможно. Может, Иветта ушла бы, если бы ты сделал ей туфлю, — говорю я с мягким смехом.

Я потягиваю чай, и хоть он успокаивает горло, меня тошнит. Не знаю, от чего тошнота – от лекарства, которое он мне вколол, или от страха и отвращения.

Он сидит напротив меня, и я смотрю вниз и понимаю, что всё ещё одета в своё свадебное платье.

— Не могла бы ты снять платье? — спрашивает он, его голос внезапно становится грубым.

О, Боже. Мой план терпит неудачу. Я надеялась, что он даст мне несколько дней, если будет думать, что мне больно. Слёзы наворачиваются на глаза и безвольно падают на щёки. Проклятье. Я должна была сразиться с ним в тот момент, когда он освободил меня.

Его прикосновение к моей руке нежное.

— Синди. Я не буду заставлять тебя. Я не чудовище, как он. Я хочу нарисовать тебя. Не обнажённой. Не сейчас. Я знаю, что сейчас это слишком, но, может быть, в свадебном нижнем белье? Могу я нарисовать тебя? Пожалуйста?

Его «пожалуйста» – почти всхлип. Боже, он совершенно одержим, и находится на грани контроля.

— Только нарисовать?

Если я сниму платье, то рискую, что он не сможет контролировать себя. Если не сниму, то могу разозлить его. К тому же, если нарисует меня, я смогу выиграть время. Заставлю его больше рассказать. Возможно, даже узнаю, где я.

— Только нарисую тебя. Клянусь.

— Хорошо, — моя губа дрожит. — Я боюсь, но ладно. Но прежде чем ты сделаешь это, у тебя есть обезболивающее? У меня ужасная головная боль. Если ты достанешь мне обезболивающее, я сниму платье.

Его лицо светлеет, а пальцы дрожат, когда он убирает прядь волос со лба.

— Да, минутку.

Он подходит к ящику большого дубового комода справа от двери и открывает его, доставая тяжелую старомодную связку ключей. Его движения резкие, и я понимаю, что он испытывает страшное возбуждение при мысли о том, что ему предстоит изобразить меня в нижнем белье. Он отпирает дверь, выскальзывает наружу и снова запирает её.

Да! Я знаю, где ключи.

Если бы я не согласилась на это, сомневаюсь, что он совершил бы такую элементарную ошибку. Рискнув ещё раз, я раздеваюсь, когда он выходит из комнаты. Я откидываю платье на стул и робко стою, прикрывая себя руками, как только могу, когда слышу его возвращающиеся шаги.

Бельё великолепное и должно было быть только для глаз Нико, но я должна отбросить эти мысли и сосредоточиться на том, чтобы выбраться отсюда живой.

Он останавливается в дверях и смотрит. Его глаза темнеют, пока его взгляд обводит каждый дюйм моего тела.

Потом в нём что-то меняется. Как будто включился выключатель, и он внезапно изменился. Сосредоточенный, и почти деловой, он подходит ко мне.

— Ты не можешь стоять так, это не будет хорошо смотреться на картине. Вот, — он протягивает мне лекарство и идёт за водой.

Он не закрыл дверь.

Боже, я должна бежать сейчас.

Мои ноги буквально дёргаются, мышцы готовятся к полёту, но я не делаю этого. Он поймает меня, и весь мой спектакль окажется напрасным.

Прямо сейчас я очень рада, что посмотрела столько фильмов о жизни, где какую-то женщину похищают или преследуют, потому что они – план того, как делать не нужно. Женщина всегда пытается сбежать и попадается, и делает всё только хуже. Я убегу, но только когда буду знать, что смогу сбежать.

Он протягивает мне воду, и на его лице снова появляется недоверчивое выражение.

— Ты не решила попробовать открыть дверь? — спрашивает он вкрадчиво.

Это был трюк. Ловушка. Ловушка, в которую я не попала.

Я хмурюсь.

— И куда идти? На улицу? Он только найдёт меня снова.

Придав лицу выражение надежды, я смотрю на него.

— У тебя есть дом за границей? Тогда он не найдёт меня так просто.

— Ты действительно хочешь уйти от него, не так ли?

— А ты бы не ушёл? Если бы кто-то заставлял тебя делать ужасные вещи и причинял боль?

— Да, я бы ушёл.

Я принимаю лекарство с водой и ставлю стакан в сторону. Он снова закрывает дверь и прячет ключ обратно. Затем он устанавливает мольберт и велит мне лечь на кушетку у задней стены. Я делаю, как он сказал, ложусь на бок и подпираю голову одной рукой.

— Положи свою другую руку на бедро. Нет, не так. Пусть она свешивается, — он вздыхает. — Вот так. Можно?

Он подходит ко мне и спрашивает разрешения прикоснуться. Я киваю, нервы клекочут. Все силы уходят на это. Энергия, бурлящая во мне, не поддаётся описанию, и ей некуда деваться. Я так стараюсь соответствовать его фантазиям, но в какой-то момент чувства вырвутся наружу, и тогда он поймёт, что всё это было притворством.

— У тебя красивая талия, — говорит он. — Подтянутая. Мне нравится, что ты заботишься о себе. Когда мы устроимся, я ожидаю, что ты будешь заниматься каждый день. Мы оба будем следить за тем, что мы едим. Терпеть не могу людей, которые много едят.

Его пальцы, словно перья, пробегают по моим бёдрам и талии, оставляя после себя мурашки отвращения.

Он худой и жилистый. Бегун – это то, о чём я думала раньше, но что, если он ещё и неправильно питается? Может, его одержимость распространяется и на другие части его жизни.

— Мы будем жить дисциплинированно, и я буду рисовать тебя каждый день, — он улыбается про себя, а потом отряхивается.

Наконец, он переходит к мольберту и начинает работать. Он рисует меня, кажется, целую вечность. Темнеет, и он включает лампы. Я окоченела, тело болит, поэтому он разрешает мне встать и подвигаться. Он даёт мне ещё воды, но в остальном молчит.

Мои надежды поговорить с ним и заставить открыться мне разрушены. Несколько раз, когда я пытаюсь это сделать, я явно раздражаю его. Кажется, всё, что ему нужно, – моё молчание и моё тело для рисования.

— Твоё лицо изумительное. Кожа сияет, — бормочет он.

Я хочу ответить, что за это надо благодарить макияж, но ничего не говорю. Мой мочевой пузырь становится некомфортно наполненным, и скоро мне понадобится в туалет.

Он где-то здесь, спрятан, или за дверью?

— Извини, Луи, — я прерываю его сосредоточенность.

— В чём дело? — огрызается он.

— Мне нужен туалет.

— О, — он смеётся. — Конечно. Эм, это ведро. За ширмой. Пока что. Ванная комната наверху, а я не доверяю тебе достаточно, чтобы взять тебя туда. Если ты заслужишь это, возможно, однажды.

— Я не могу пойти в ведро, — возражаю я.

— Можешь и будешь, — легкомысленно говорит он. — Или можешь сделать это здесь, на кушетке.

Мой рот опускается.

— Фу.

— Не совсем. Я нахожу это весьма эротичным.

Конечно. Мужчина сделал фаллоимитатор. Понятно, что у него есть и другие странности.

— У меня расстройство желудка, — я нажимаю. — Пожалуйста, можно мне в туалет? Я клянусь тебе, что ничего не сделаю. Я ведь до сих пор этого не делала, правда?

Он смотрит на меня ужасно долго, затем вздыхает.

— Только если твои руки будут связаны. Я проведу тебя, спущу трусики, а потом оставлю наедине с туалетом, пока ты не закончишь. Ты сможешь крикнуть мне, и я приду и помогу тебе вернуться.

— Конечно, — говорю я. Мысль о том, что он стягивает с меня трусики, ужасна, но если это значит, что я смогу увидеть больше места, где нахожусь, то это того стоит. Это борьба за выживание. Информация – это оружие.

Он подходит ко мне и связывает мои руки, затем аккуратно поднимает меня. Мы проходим через комнату, он берёт ключи из комода и отпирает дверь, выводя меня в тёмный, мрачный коридор. Перед нами ещё одна дверь, ведущая в зияющее чёрное небытие. Справа от меня каменная лестница.

— Наверх, — приказывает он.

Я поднимаюсь по ступенькам, он всё ещё держится за меня, пока мы не приходим к другой деревянной двери. Мой похититель отпирает и её. Дверь открывается на скромно оформленную лестничную площадку. Похоже на старый викторианский дом, который в какой-то момент был оформлен в более современных натуральных тонах. Потолки высокие, а в конце находится дверь во внешний мир. Однако она заполнена витражами, так что я не могу ничего увидеть снаружи.

Месье открывает дверь слева от меня.

— Это уборная на нижнем этаже, — говорит он. Слово «уборная» звучит смешно с его французским акцентом.

Удерживая меня возле унитаза, он тянется ко мне и стягивает трусики. Его дыхание становится тяжёлым, и мои нервы возрастают в десятки раз, но он делает то, что обещал и, усадив меня на унитаз, предоставляет мне возможность уединиться и закрывает за собой дверь.

Я с облегчением опустошаю мочевой пузырь и составляю каталог того, что мне теперь известно. Меня держат в подвале дома викторианской эпохи. Вероятно, он изолирован. Он сказал, что никто не услышит моих криков. Мне нужны ключи, чтобы выбраться наружу, а между мной и лестницей наверх есть две запертые двери.

В парадной двери есть витраж, и наверняка окна в гостиной из такого же старого стекла, то есть с одинарным остеклением. Если я смогу подняться сюда, мне не нужен ключ от входной двери. Я могу разбить окно внизу и выбраться таким образом.

Конечно, тогда я окажусь в глуши, и мне понадобится время, чтобы сбежать. Что бы я ни сделала с Луи, это должно быть достаточно плохо, чтобы вывести его из строя.

Удар по голове. Этого должно хватить. Чем-то тяжёлым и тупым по его голове. Но, если это не сработает, я умру. Он набросится на меня и, возможно, задушит. Дерьмо. Насколько я знаю, там внизу нет ничего, что я могла бы использовать в качестве оружия, кроме чайника.

Когда я заканчиваю, мне с трудом удаётся удержать равновесие и встать, но тут открывается дверь и входит Луи. Он удерживает меня прямо, потом берёт бумагу и вытирает меня. Меня охватывает ужасный стыд. Глаза наполняются слезами, но я быстро смаргиваю их. Он не видит, как я возмущена им. Требуется сверхчеловеческая сила воли, но к тому времени, как он натянул на меня трусики и выпроводил из ванной, я сохраняю на лице нейтральное выражение. Я просто молюсь, чтобы мои глаза не выдали моих истинных чувств. Говорят, что глаза – это окна в душу, а он художник, поэтому, вероятно, видит всё глубже, чем большинство.

Когда мы возвращаемся в подвал, как я сейчас думаю, он предлагает мне поесть. Меня так тошнит, что кажется, я не смогу есть, но, к моему удивлению, когда передо мной ставят простую тарелку с тостами и спагетти, которые в основном дают детям, мой желудок урчит. Я съедаю немного и запиваю ещё чаем.

Затем он укладывает меня обратно на диван и продолжает рисовать.

*****

Я просыпаюсь от неожиданности. Темно. Но не кромешная тьма. Я обвожу глазами комнату, и меня охватывает ужас. Где он?

Я одна? Не знаю, что пугает меня больше.

— Эй? Луи? — он не отвечает. Осторожно, с болью в теле, я встаю и осматриваю комнату. Конечно, я подхожу к двери и пробую её, но она заперта.

Его нет здесь, но он оставил записку на столе, и пять свечей, работающих на батарейках, горят в комнате, так что я могу немного видеть. Записка проста.

Отдыхай, моя прекрасная муза. Завтра у нас ещё много работы.

Твой,

Луи. Целую.

Боже. Я хочу закричать, злиться и разорвать его, но он в доме надо мной, в этом я уверена.

Ключи! Я бегу к комоду, хотя знаю, что он не настолько глупый, чтобы оставить их здесь. Они исчезли. Несмотря на то, что мои надежды не оправдались, разочарование всё равно настигает.

Интересно, у него здесь есть камеры? Он наблюдает за мной? Если это так, то он знает, что я пыталась сбежать, как только он ушёл. Завтра утром он может относиться ко мне по-другому.

Вздохнув, окутанная вялым отчаянием, как промозглым туманом, я возвращаюсь на жёсткий диван и ложусь. Я должна отдыхать сколько смогу, потому что в ближайшие дни мне понадобятся все мои силы.

Глава 33

Нико

Мы копались в этом ублюдке целых двадцать четыре часа и выяснили, что у него пять объектов недвижимости, но ни один из них не находится поблизости. Никто не въезжал на территорию на машине, так что, должно быть, что-то ждало его на границе нашей земли. Он мог бы поехать куда угодно, но чутьё подсказывает мне, что он не повезёт Синдерс в то место, которое принадлежит ему по документам.

Я полагаю, что он либо снимает жильё, либо владеет чем-то, что не зарегистрировано официально. Как это найти? Поговорим об иголке в стоге сена.

Похоже, у него тоже мало настоящих друзей. Его электронная переписка и сообщения в WhatsApp многочисленные, но поверхностные. Много «Привет, дорогая, разве ты не чудесная?» модным редакторам и кураторам галерей.

Мой разум наполнен фильмами ужасов о том, что он может сделать с моей Синдерс. Как он может изнасиловать её. Моя челюсть напряжена так сильно, что зубы могут начать крошиться. Я не только убью его, сперва я буду его пытать.

Убийство для меня – ничто. Если я иду к тебе, значит ты не мальчик с хора, и заслуживаешь этого. Этот парень этого заслуживает.

Стук двери кабинета заставляет меня подпрыгнуть, когда она распахивается.

Сильванов заходит с этой сраной ухмылкой. Чему он так радуется? Ему стоит поостеречься разгуливать здесь с видом чертовски довольного происходящим. Я легко могу перенаправить своё насилие прямо сейчас, если меня достаточно спровоцируют.

— Угадай, что? — он почти мурлычет.

— Что, блядь?

— Раздражительный, — он поднимает одну бровь.

— Серьёзно? Не хочешь спуститься в спортзал и провести несколько раундов на ринге? Потому что сейчас мне бы не помешал выброс адреналина.

— Нет, спасибо. Моему Солнышку нравится моё лицо, и я не так быстр, как раньше. С тех пор как меня, блядь, подстрелили. В любом случае, зачем тебе бить человека, который нашёл лучшую зацепку?

— Ты что?

Он подходит и ставит передо мной фотографию.

— Значит, этот парень, который взламывает для меня…

— Рис, — предполагаю я. Он думает, что он единственный, кто может следить за людьми?

— Нет, на самом деле это Дамен. Ну, знаешь, зять Кантоса.

— Как у главаря греческого картеля?

— Да, так же. В любом случае, Дамен хорошо копается в глубинах даркнета. Он находит не только поверхностное дерьмо, как банковские счета и телефонные сообщения, он может найти твои самые грязные, самые тёмные секреты.

Моё сердцебиение учащается.

— Продолжай.

— Похоже, наш друг художник состоит в группе в даркнете для людей с определенными фетишами.

— Что за фетиши? — требую я.

Он внимательно меня рассматривает.

— Не уверен, что тебе нужно это знать.

— Что? Ладно, давай пропустим спортзал и сразу перейдём к оружию, ублюдок, потому что ты не имеешь права говорить мне, что я должен знать.

— Может и нет, но сейчас ты едва соображаешь. Если я расскажу тебе о его странных пристрастиях, ты пойдёшь туда, ты это знаешь.

Я сокращаю расстояние между нами.

— Мой разум уже там. Рассказывай. Это не может быть хуже того, что я себе представлял.

Он вздыхает.

— Он в странном дерьме. Ноги. Другие вещи. Девушки как куклы. Но больше всего он и один парень вели напряжённую беседу день за днем. Они сетовали на то, что все женщины в наши дни, по их словам, шлюхи.

— Ладно?

— Кажется, наш уважаемый друг художник потерял музу, потому что все женщины были слишком распущенные. Он может рисовать их только, если они чистые, и он не может никого найти. Тот парень согласен с его взглядами и считает, что женщины должны быть заперты и защищены от своих собственных, как он выразился, демонических импульсов.

— Чёрт возьми.

— В любом случае, парень, с которым он говорит, более экстремальный. Луи, так зовут нашего урода, не считает, что женщины – зло, просто шлюхи, и он хочет чистую. Одно из его последних сообщений было после аукциона туфли. Оно у меня. Хочешь послушать?

— Да, — я сдерживаю себя, чтобы не наброситься на посланника в тот момент, когда Сильванов начинает мне читать.

— Морис, думаю, я нашёл её. Мою музу. Это судьба, она должна быть такой, чтобы туфелька подошла. И она идеальна. Голубые глаза, фарфоровая кожа, золотистые волосы. Идеальная маленькая кукла. У неё даже фигура такая, какой не бывает в наши дни. Все эти женщины ходят в спортзал и губят себя. Но не эта. Можно перенести её в пятидесятые, и она бы точно вписалась. Она идеальная фарфоровая кукла, и она невинна. Я видел это в её взгляде. Она не запятнана. Я хочу сделать её своей.

В следующем говорится это:

— Я узнал, что моя куколка должна выйти замуж за какого-то мерзкого бандита. Я закипаю от злости. Болен от ярости. Она ещё одна шлюха, но она хуже остальных. Она шлюха, притворяющаяся невинной. Найдём ли мы когда-нибудь в современном мире невинную женщину, которая не была бы просто уродливой каргой, позволившей себе разориться? Думаю, что нет, и именно поэтому я не могу рисовать.

Он бросает чтение и качает головой.

— Это похоже на какую-то группу поддержки неудачников для грёбаных извращенцев. Я сам хочу разбить ему голову, а он даже не мою женщину увёл.

— Сообщения? Это было последнее?

— Нет, есть ещё одно, — он вздыхает, но потом начинает читать.

— Морис, замечательные новости. Она не шлюха. Я всегда был прав, и должен был прислушаться к своим инстинктам. Тупая корова, купившая билеты, её мачеха, утверждает, что имеет право на туфлю, и хочет, чтобы я сделал ей другую. Дело, однако, в том, что она смеялась со мной по электронной почте над тем, какая Синди глупая и невинная. Она выходит замуж за этого ничтожного преступного куска дерьма только, потому что должна. Синди нужно спасти, Морис. Могу я воспользоваться твоим домом?

Моя голова раскалывается на последней строчке.

— Где его дом?

Сильванов пожимает плечами.

— Не знаю.

Мои пальцы чешутся от желания обхватить его горло и выжать легкомысленность из него.

Он улыбается мне.

— Но я знаю, где живёт Морис, и это недалеко, если ты хочешь его навестить.

— Ты замечательный ублюдок, — я притягиваю его лицо и целую в щеку в итальянском стиле. Он отстраняется и вытирается рукавом.

— Иисус, итальянцы. Хочешь, чтобы я пошёл? Тебе нужны люди?

— Нет, с этим я разберусь, но в долгосрочной перспективе я хочу, чтобы с охраной разобрались. Когда я верну Синдерс-Синди, я хочу, чтобы она была под защитой.

Я всё ещё называю её Синдерс, но пытаюсь остановиться. Я дал ей это имя, когда хотел унизить. Заставить чувствовать себя дерьмово. Меня это тоже странно задело, потому что я такой же долбанутый, но теперь я не хочу её унижать. Просто это имя засело у меня в голове.

— Джеймс, — я зову его, когда выхожу из кабинета. — Спасибо, я серьёзно. Я тебе должен, — говорю я Сильванову, когда он выходит за мной.

— Нет. Не должен.

Я поворачиваюсь к нему, теперь уже серьёзно.

— Должен, и, если тебе что-то когда-нибудь понадобится, ты это получишь. Когда-либо. Что угодно.

Я снова зову Джеймса, когда мы заходим в кухню. Мгновение спустя тяжёлые шаги раздаются вверх по лестнице.

— Что ты делал там, внизу? — спрашиваю я.

Я замечаю, что он слегка вспотел.

Его лицо тёмное.

— Разговаривал с Иветтой. Тебе не обязательно знать.

Я бросаю взгляд на его руки, и он усмехается.

— О, ну же, Нико. Ты меня знаешь. Я обучался технике допроса. Тебе не понадобятся кулаки, если ты знаешь все мои хитрости.

Я хмурюсь.

— Она рассказала нам правду о том, что произошло, не так ли?

— Насчёт этого – да. Но да ладно, она неравнодушна к Синди, поэтому я выясняю всё, что нам может понадобиться. Хочешь, чтобы я остановился?

— Нет.

— Хорошо, тогда чем меньше ты знаешь, тем лучше. Правдоподобное отрицание и всё такое.

Я резко киваю.

— Нам нужно встретиться кое с кем. С мужчиной, который, как я думаю, знает, где держат Синди.

Его брови взлетают вверх.

— Христос, Нико, быстрая работа.

— Это не я. Спасибо Сильванову.

Он пожимает плечами.

— Не мне. Одному из наших друзей в Греции.

— Мне нужно исправить ситуацию Иветты… прежде, чем я уйду, — говорит Джеймс.

Затем он возвращается вниз по лестнице.

— Он служил в специальных силах, поэтому знает нефизические методы допроса, — говорю я Сильванову.

— Как и я. Спецназ.

Я смотрю на него.

— Правда?

— Да. И эти приёмы могут сломить человека гораздо сильнее, чем простое избиение, так что, возможно, тебе стоит убедиться, что твой человек знает твои границы.

С этими словами он выходит из комнаты. Я не говорю ему, что с Иветтой у меня нет границ. Мне всё равно, если эта женщина останется бредящей, пускающей слюни развалиной, когда Джеймс закончит с ней.

Но мне любопытно, поэтому, когда Джеймс возвращается в комнату, и мы направляемся к машине, я спрашиваю:

— Так что ты с ней делаешь? Меня не волнует отрицание.

— Немного лёгких допросов, и поверь мне – они лёгкие, но она обладает психической и эмоциональной стойкостью ребёнка, — он смеётся. — По сути, она ребенок. Нарциссы такие, и она именно такая. Грёбаный ребёнок, разгуливающий в женском теле. Она действует не думая, когда нервничает. Она закатывает истерики и создаёт хаос, а потом перевирает правду, чтобы выставить всех остальных плохими. Хочешь мой совет? Избавься от неё нахрен. Навсегда. Она всегда будет ненавидеть тебя и Синди.

— Я заплатил ей охуенную кучу денег, чтобы она замолчала. Благодаря мне она разбогатеет. Любой другой был бы счастлив. Она не любит меня.

— Она ненавидит, когда ей отказывают. Она ненавидит, когда её выставляют напоказ. Она ненавидит быть второй. Ты сделал с ней всё это. В её больном уме Синди победила. Честно, босс, я бы избавился от неё.

— Я, блядь, не могу убить Иветту. Мне придётся убрать также Айрис. Это слишком очевидно. Отец Иветты очень влиятельный.

Он вздыхает.

— Ладно, что насчёт изгнания?

— Изгнание? — мы не делали этого дерьма в нашей семье, в нашем мире, долгое время.

— Она коварная и манипулирующая, но она не настолько сообразительная. Отправь её и убедись, что она никогда не сможет уехать. Маленький остров где-нибудь, можешь сделать его красивым, гламурным, так что её родители будут довольны этим, но она и её дочери уйдут, и никогда не вернутся. Мы будем следить за ними, чтобы гарантировать это.

— У нас есть место, где мы можем сделать это достаточно легко?

— У нас есть люди на Сент-Китсе, которые по-прежнему работают на нас. Эта часть операции всё ещё продолжается, и её еще не растащили, — его голос сейчас тихий.

Мы с Джеймсом прилагаем все усилия, чтобы избавить организацию и, соответственно, мою семью от тёмных путей к нашему богатству и превратить его в законное состояние. В наши дни, как только у вас появляется определенная сумма денег, всё, что нужно – это отмыть их и поддерживать в чистоте. Мы всё ещё в процессе избавления от некоторых менее законных частей бизнеса, очищая наши деньги. Затем мы вкладываем значительные средства в недвижимость, землю, антиквариат, золото, изысканные вина и другие вещи, которые сохранят свою ценность. У нас огромная фирма по недвижимости, с роскошными квартирами, которые мы сдаём в аренду в Лондоне, Милане, Париже и Нью-Йорке. Мы строим отели и управляем ими, вместе с казино, где мы отмываем всё ещё грязные остатки денег. Здесь же совет директоров приносит мне головную боль. Мы делаем это не из моральных соображений. Мне плевать, откуда берутся мои деньги, но в какой-то момент проще сделать всё более законным способом, по крайней мере, на первый взгляд.

— Отлично. Так что, если мы отправим Иветту и её дочерей на Сент-Китс, и поместим их под защиту наших людей, они будут в безопасности, но не смогут уехать.

— Да, и мы можем придумать для них угрозу, которую можно сделать вполне правдоподобной, — говорит Джеймс, когда мы добираемся к машине. — Тогда отправить их туда будет единственным способом сохранить их в безопасности, если это касается их семьи. Весь остальной мир будет знать, что их сослали, и больше не будет желающих с тобой возиться.

Мне нравится. Чисто и аккуратно. Конечно, это значит, что мне всегда придётся приглядывать за ней, но это не так уж и сложно.

— Ты ведёшь, — я бросаю ему ключи.

Я хочу отвлечься от вождения, но в то же время знаю, что, скорее всего, врежусь в дерево и никогда не верну Синди – настолько я под действием адреналина.

Во время вождения Джеймс барабанит пальцами по рулю. Он так делает, когда думает.

— Что? — в конце концов, мне надоел этот звук.

— Я тут подумал. Ты знаешь, что Рената хочет участвовать в бизнесе?

— Да.

— Хорошо, помнишь, когда мы были в Италии в прошлом году, я встречался с этой охуенной моделью из Instagram и мне нужен был подарок?

— Да, — смеюсь я впервые за, кажется, целую вечность. — Ты не мог просто подарить ей подарок от Гуччи. Он должен быть уникальным, верно? Тот?

— Да, и мы нашли ту ремесленную мастерскую, где эта своеобразная коммуна, не знаю, как еще её назвать, изготавливала вручную изделия из тонкой кожи, сумки и украшения?

— Да, я помню. Я не ударялся головой.

Он издаёт тихий смешок.

— Может, купить его и попросить Ренату управлять им, а потом продавать их товары по всей Европе было бы хорошей идеей.

Я поворачиваюсь на своём месте и уделяю ему своё пристальное внимание, потому что это чертовски хорошая идея. Это принесло бы много денег, потому что у этих людей были навыки, которые редко встречаются в наши дни. Сумки ручной работы от начала и до конца изготовлены из лучшей итальянской кожи.

— Есть одна проблема с твоим планом. Они буквально коммунисты. Они не продадутся нам, и потом не станут нашими сотрудниками.

Он пожимает плечами.

— Может, нет. Или, может быть, их социалистические принципы можно преодолеть с помощью старых добрых денег. Мы можем дать им гарантию, что они всегда будут главными. Они управляют. Они решают условия труда и всё такое. Мы просто продаём их товары.

— Им пришлось бы сделать больше, что сразу же изменило бы ситуацию.

— Да, но это означает, что они смогут дать работу большему количеству людей в той деревне. Там бедно. Думаю, они захотят это сделать.

— Мы можем поговорить с ними и выяснить.

Он кивает, и когда мы выезжаем на дорогу, давит на газ.

Все думают, что Джеймс работает на меня, и это так, но он больше похож на моего напарника. В том-то и дело, что по-настоящему эффективный силовик необходим для вашего бизнеса, вашей семьи и вашей жизни. Джеймс очень богат благодаря мне, а я, можно сказать, очень влиятелен благодаря ему. Это симбиотические отношения, и, хотя последнее слово остаётся за мной, я чертовски уважаю его и слежу, чтобы он знал об этом.

Когда мы подъезжаем к адресу, который мне дал Сильванов, я выглядываю из окна машины и хмурюсь.

— Неужели это здесь? — говорю я почти про себя.

— Очень, блядь, готично, — Джеймс смотрит на здание через лобовое стекло.

Это очень древний дом с башней, с одной стороны. На вид ему где-то триста, или четыреста лет. На вершине башни высотой не менее пяти этажей есть пара маленьких окон.

Мы выходим из машины, и я проверяю своё оружие в кобуре, как и Джеймс. Этот ублюдок скажет нам, где Синди, даже если это будет последнее, что он сделает.

Стуча в дверь своим сжатым кулаком, я пытаюсь сдержать желание выбить её. Она открывается, и в дверь просовывает голову мужчина лет шестидесяти.

— Даааа? — он вытягивает слово.

— Нам нужно поговорить с тобой, — я говорю, просовывая ногу в дверь и затем раздвигаю её ладонью.

Мужчина отшатывается на пятках и отступает назад, когда мы протискиваемся внутрь.

— Я занят, — высокомерно заявляет он.

— Жёстко. Ты найдёшь для нас время, или это будет последнее, что ты сделаешь.

Он издаёт шокированный вздох, который выглядит почти комично и театрально.

— Полагаю, вам, джентльмены, лучше пройти и присесть.

Он не смог бы сказать «джентльмены» с большим презрением, даже, если бы попытался. Я сажусь в одно из стульев вокруг дешёвого, покрытого пластиком стола, откидываюсь назад и скрещиваю руки за головой. Джеймс стоит, расставив ноги и скрестив руки на груди.

Мужчина бросает взгляд на Джеймса, сглатывает и садится напротив меня.

— Чем я могу вам помочь?

Его голос дрожит. Он чертовски нервничает. Интересно, знает ли он, кто я?

Джеймс обходит кухню, осматривая старое, полуразрушенное помещение. Мужчина следит за ним, время от времени переводя взгляд на меня. Когда Джеймс наконец прекращает свои изыскания и встаёт лицом к пожилому мужчине, опираясь руками на спинку стула, его серые глаза устремляются на меня.

— Это не может занять много времени, — говорит он. — Я действительно занят.

— Ты именно так выглядишь, — отвечаю я.

Он сжимает губы, но не отвечает.

Далеко над нами раздаётся шум, похожий на грохот.

Джеймс поднимает взгляд одновременно со мной.

— Чёртовы птицы снова в башне, — вздыхает старик.

Он потеет и постоянно сглатывает. Его взгляд устремляется на кухонную дверь, ведущую в коридор.

— Что там? — спрашиваю я.

— Только лестница, ведущая в башню. Так, чем я могу вам помочь? Боюсь, если вы не спросите сейчас, мне придётся прервать это.

— Где Луи Мулен? —прямо спрашиваю я.

Он кашляет и качает головой.

— Для тебя будет намного проще, если ты начнёшь не со лжи и отрицаний, — объясняет Джеймс. — Мы не хотим заставлять тебя говорить, но нам придётся.

— Изобретательно, — добавляю я.

Он снова сглатывает.

— Я не знаю, где он.

— Неверный ответ, — я улыбаюсь ему и наклоняюсь вперёд. — Думаешь, я тупой? Как, по-твоему, я нашёл тебя? Мы знаем, что ты с ним разговаривал, и что у тебя есть дом где-то здесь, в глуши. Итак, где это?

Я пришёл сюда, полон ожиданий, что мы должны быть очень жестоки, чтобы получить ответы, но он уже трясётся. Его взгляд постоянно устремляется влево, в коридор и на крутую лестницу.

Раздается ещё один удар и звук, похожий на шарканье и царапанье.

— Большие птицы, — отмечаю я.

У него там кто-то есть?

— Розалия, прекрати свои ёрзания, — кричит старик. — Через некоторое время я поднимусь с твоим обедом.

Он закатывает глаза.

— Моя дочь. Она больна, и ей пора есть.

Я разрываюсь между тем, чтобы взбежать по лестнице и посмотреть, кто там, и получить нужную мне информацию. В конце концов, желание спасти Синди уничтожает всё остальное.

— Думаю, если ты расскажешь нам всё, что нужно, мы сможем уйти и позволим тебе позаботиться о своей дочери, — холодно говорю я. — Где он? У него моя жена.

Мужчина бледнеет.

— Синди?

— Да, — рычу я. — Говори прямо сейчас, или Джеймс начнёт вырывать тебе зубы без анестезии.

— Он в доме, который принадлежит мне. Клянусь, я не знал, что он заберёт её.

— Оставь это, — огрызаюсь я. — Я читал сообщения.

Его лицо краснеет, окрашивая болезненную бледность в цвет кожи человека, пойманного на лжи.

— Как? Их не легко найти.

— Ничего нельзя скрыть от людей, которые действительно хотят это найти. Даже в даркнете. Тебе лучше усвоить этот урок, Морис. У тебя правда есть дочь? — я спрашиваю у него.

— Да, — отвечает Джеймс за Мориса. — Или, по крайней мере, так написано в Интернете. Имя, которое он нам дал.

— Боже правый, вы оба такие же ненормальные, как Луи. Мне жаль эту бедную девочку, которую вы все передаёте друг другу. Конечно, у меня есть дочь, и мне нужно её кормить. Одну минуту, — старик поднимается из-за стола и открывает ящик. Он достаёт карандаш и блокнот, и пишет аккуратным курсивом.

— Это адрес, где он находится. Это не совсем адрес как таковой, потому что дом полуразрушенный, поэтому я дал вам указания, так как вы не найдёте его ни в одной навигационной системе.

Я беру бумагу из его руки, моя кровь ликует. Я верну мою Синди.

— Вы не сможете подъехать к нему на машине. Дом, слишком заросший даже для внедорожников. Поэтому последние пятнадцать минут вам придётся идти пешком через лес.

Я киваю и складываю бумагу.

— Если Луи узнает о нашем приезде, я вернусь сюда и убью тебя, а Джеймс получит твою дочь в качестве игрушки.

Морис задыхается, его лицо теряет цвет. Значит, там действительно его дочь. Грёбаный кусок дерьма, помогающий Луи похитить молодую женщину, когда он так заботится о той, которая есть в его собственной жизни.

Мы уходим, и Морис закрывает за нами дверь, шумно задвигая затвор.

— Могу я всё равно взять его дочь себе в качестве игрушки? — спрашивает Джеймс.

Я бросаю на него раздражённый взгляд.

— Что? Это может быть весело.

Когда мы идём по дороге к машине, над нами раздаётся стук. Мы одновременно поворачиваемся и смотрим вверх. В маленьком окне на вершине башни – женщина. Я не могу разглядеть её, кроме того, что у неё длинные светлые волнистые волосы и она бледная. Лицо женщины прижато к стеклу, и она всё больше проявляет свои черты, глядя вниз. Она неземной красоты, запертая за толстым стеклом, смотрит на мир внизу.

Джеймс полностью останавливается и смотрит на неё. Она слегка приоткрывает окно. Кажется, она пытается открыть его сильнее, но оно не двигается. Отсюда трудно сказать, с тем, как свет падает на стекло.

Она просовывает что-то через щель в окне, и оно падает на землю, как лист на ветру. Затем она поворачивается, чтобы оглянуться, и быстро закрывает окно.

Джеймс выхватывает из воздуха брошенный ею предмет, подпрыгивая, чтобы схватить его, и открывает. Это кусок ткани, на котором красным написано одно слово. Помоги.

— Это… кровь? — я смотрю на жирную, расплывчатую надпись.

— Да, я думаю, это так.

Он смотрит на ткань и возвращается к окну. Я следую за его взглядом и вижу мужчину, стоящего позади женщины.

— Идём, — Джеймс хватает меня за плечо и тянет к машине.

Это огромный признак неуважения, чего он обычно не делает. Когда мы садимся в машину, я поворачиваюсь к нему.

— Какого хрена?

— Это его дочь, — говорит он. — И она просит о помощи.

— И?

— Она в отчаянии. Я хочу вытащить её оттуда.

— Джеймс. Она была высоко. Отблески света на окне, ну же. Ты не можешь сказать, что она в отчаянии.

Его лицо напряжено, и я никогда не видел его таким.

— Его дочь внезапно исчезла из общественной жизни много лет назад, и с тех пор никто её не видел. Её отец, Морис, говорит, что она страдает загадочной болезнью, и нуждается в выздоровлении. Всё же, он в даркнете, и у него есть связи, так что всё, что есть в сети, может быть выдумано. А что, если он причиняет ей боль? Она написала эту грёбаную записку кровью. Да ладно, Нико. Это несложно выяснить.

— Ладно, это его дочь, — говорю я. — Это не наше дело.

— Теперь это моё дело, — он гладит материал большим пальцем. — Она попросила меня о помощи. Это моё дело.

Я теряюсь в догадках, но сейчас он мне нужен, и я не могу создавать проблемы, споря с ним по этому поводу. Я пожимаю плечами.

— Хорошо. Но только после того, как мы найдём Синди.

— Конечно, босс. Ты на первом месте, но потом мне может понадобиться время.

Иисус Христос. Я смотрю на него, гадая, что случилось с прагматичным, спокойным человеком, которого я знаю. Я ничего не говорю. Прямо сейчас всё, что имеет значение – вернуть Синдерс домой, и я знаю, где она.

Глава 34

Синди

Я ворочаюсь и кручусь.

На этой кушетке холодно даже с покрывалом, которое он мне дал.

И неудобно.

Я не могу уснуть, потому что всё, о чём могу думать – как выбраться отсюда.

В этом месте нет оружия. Я поискала. Может, и так. Раз уж я попыталась сбежать, почему бы не попробовать найти оружие? Есть пластиковые столовые приборы, с которых, если бы я была в тюрьме, можно было бы сделать заточку, но у меня нет таких навыков. Есть консервный нож, единственный металлический предмет. Есть консервы, но я не могу представить, как их можно использовать, как оружие. Я могла бы ударить его одной по голове, но это, вероятно, не причинило бы особого вреда. Я могу попытаться порезать его зазубренной консервной крышкой, но опять же, это было бы трудно сделать, и сомнительно, что это принесёт много вреда.

Я нюхаю жидкость, которой он чистит краски, и, похоже, это простая вода. Я ничего не смыслю в живописи, но это значит, что он не может использовать масляные краски, иначе ему понадобилось бы специальное чистящее средство.

Когда серый свет рассвета проникает в окно, я тоскливо смотрю на его стол с кисточками, банками для чистки и прочей атрибутикой, и в этот момент резко поднимаюсь на ноги.

Кисточки.

Могу ли я сломать одну? Будет ли она достаточно острой, чтобы ранить его?

Я сомневаюсь, что это принесёт большой ущерб, если только я не смогу сделать её острой и пырнуть его очень сильно. Даже тогда, пройдёт ли она сквозь одежду и кожу? Представляю, если я попытаюсь заколоть его сломанной кистью, и ничего не получится. Он убьёт меня. Или ранит. Очень сильно. В этом я уверена.

Нико однажды говорил со мной о самозащите. Это было после того, как я хорошенько потренировалась на боксёрской груше, и я пошутила, что смогу справиться с кем угодно. Он был настроен серьёзно, и сказал, что это не так.

Затем он поклялся обеспечить мне защиту, и научить меня основам самозащиты, но в тот вечер он дал мне несколько советов. Нико сказал, что если не знаешь, как правильно использовать вес тела против человека, то, скорее всего, получишь травму, если попытаешься взять его на себя. Потом он сказал, что у всех есть слабые места. Места, где может быть больно.

Горло, сказал он. Сильный удар по горлу может обезвредить почти каждого. Яйца, если это мужчина. И он сказал, и я помню это, – пни их очень сильно. Сильнее, чем ты когда-либо ударяла кого-нибудь в своей жизни, прямо между ног. Глаза.

Глаза.

Боже, от одной этой мысли мне становится плохо, но может ли одна из кисточек, воткнутых в глаз Луи, вытащить меня отсюда?

Не думаю, что смогу это сделать.

Дерьмо.

Я в полном дерьме. Почему я не могу заставить себя причинить ему боль? Я слишком мягкая для своего блага.

*****

Прошло два часа, и мои мысли постоянно были сосредоточены на одном. Я должна выбраться отсюда, чего бы мне это ни стоило.

Луи вошёл в комнату час назад и сорвал с меня одеяло, оставив меня в свадебном белье.

Он уставился на меня с таким взглядом, что мне хотелось кричать. Вместо этого я вынудила себя улыбнуться.

Не отрывая взгляда от моих глаз, он провёл пальцем по складке моих шёлковых трусиков, прямо между складок, и я не смогла сдержать вырвавшегося у меня вздоха.

Это был вздох ужаса, но он понял его совершенно по-другому, потому что улыбнулся и облизал губы.

— Скоро, когда ты поправишься, я смогу показать, как сильно я тебя люблю.

Затем он тряхнул головой, словно прогоняя туман, и подошёл к мольберту, но прежде чем начать рисовать, засунул палец в рот.

Меня чуть не вырвало.

Теперь я знаю, что при первой же возможности я должна сделать всё, чтобы выбраться отсюда.

Он рисует и рисует, а мне так скучно и тоскливо. Но я всё равно приму это за альтернативу.

Он сделал уже пять моих набросков, отбрасывая их один за другим. Мазки краски, которые он наносит на холст смелые, торопливые и всё более безумные.

Он кричит от разочарования и отрывает следующее полотно от мольберта, бросая его через всю комнату.

— Я слишком подавлен, — он смотрит на меня со злостью в взгляде, будто это моя вина. — Сколько времени займёт выздоровление? Что он с тобой сделал?

Я начинаю дрожать и обхватываю себя руками.

— Я не знаю, Луи. Сегодня всё ещё очень больно.

Он рычит под нос, а потом подходит к ящику с ключами и хватает их. Он быстро выходит, закрыв за собой дверь, и я не теряю времени. Я пробегаю по комнате и выхватываю кисть. Я выбираю ту, что выглядит достаточно тонкой, чтобы сломать, но достаточно толстой, чтобы нанести ущерб. Потом я спешу обратно на кушетку, и сгибаю её над моей ногой, пока она не ломается с приятным щелчком.

Я ощупываю конец более длинного куска дерева, и он не такой уж острый. А вот у более короткого куска кисти край острый, с зазубринами.

Это может ранить его глаза. Конечно. Мне нужно быть рядом с ним, и быть абсолютно сосредоточенной, когда я сделаю это, потому что это будет ужасно.

Как я могу приблизить его и отвлечь?

Затем мне приходит мысль.

Предложить ему кое-что. Сделать его уязвимым. Он уязвим, когда голый или полураздетый. Если его трусы будут вокруг его лодыжек, он не сможет быстро двигаться. Если его яйца будут у меня в руке, мне не придётся целиться и молиться, чтобы не промахнуться, я могу чертовски сильно сжать, или… Нет, подожди. Что случилось с парнем в школе во время драки? Это был последний год, и мы уже собирались уезжать, когда произошло это событие. Одному из парней в драке сильно повредили яйца. Перекручивание? Что-то вроде этого. Два мальчика дрались, и один схватил другого за яйца, скрутил и сильно потянул, буквально отправив парня в больницу. Ему сделали операцию, и на следующей неделе мы все получили урок по половому воспитанию о том, что нельзя перекручивать яички.

Повернуть и потянуть. Сильно.

Ладно, пусть он будет полуголым, я возьму его яйца в руку, поверну и потяну, а другой рукой проткну ему глаз или щеку. По-моему, сработает и то, и другое. Я проверяю деревяшку, с силой вдавливая её в ладонь. Она достаточно острая, чтобы причинить вред. Сомневаюсь, что смогу проткнуть его живот, но, думаю, проткну щеку – она тоньше, там легче пробить плоть.

Не могу поверить, что думаю об этом, но благородство Луи длилось меньше суток. Я даю ему ещё двенадцать часов, прежде чем он жестоко нападёт на меня. Он разрывается.

Я не позволю ему сделать это. Я лучше умру сражаясь, чем позволю ему сделать это со мной. Пошёл он, извращённый псих. Он выбрал не ту девушку. Всю мою жизнь люди издевались надо мной. Меня дразнили в школе. Ужасно обращались Иветта и её дочери. Нико и его люди тоже сначала относились ко мне с презрением.

Все смотрят на меня и видят жертву. Больше нет. Луи ещё пожалеет о том дне, когда зациклился на мне.

Когда он возвращается в комнату, у меня есть план. Ужасный план, но я должна действовать. Иначе он сорвётся, и я окажусь мертва.

У меня трясутся ноги от страха, и я пытаюсь успокоить себя. Воображай Нико, говорю я себе. Он пойдёт на это и ранит Луи раньше, чем тот успеет пострадать. Я возношу молитву предкам и надеюсь, что ведьма и возлюбленная пирата присматривают за мной. Свирепые женщины, которые могут направлять меня сейчас.

— Что случилось? — спрашиваю я. Дрожь в моём голосе настоящая, но я надеюсь, что, как и в других случаях, он неправильно её воспримет.

— Я расстроен, — говорит он.

— Потому что ты хочешь меня, но мне больно?

Он смотрит на меня, его челюсть работает, тонкие губы сжаты в плотную линию.

— Да, — Он произносит это слово с трудом, словно стесняясь его.

— Я тоже, — вздыхаю я.

Его брови поднимаются, а выражение темнеет. Дерьмо, он не купился.

— Я хочу смыть его с себя, — блефую я. — Метафорически. Я ненавижу его так сильно. Он такой… некультурный. Я из семьи старых денег, и мой отец перевернулся бы в гробу, увидев меня с Нико. Но ты… ты всемирно известный художник. Уважаемый. Если бы мы были... Я, наверное, забегаю вперёд, — я опускаю голову и вздыхаю.

— Нет, продолжай, — он придвигается ближе.

— Если бы мы были вместе, ты бы позволил, чтобы меня видели с тобой? В галереях, или мне пришлось бы остаться здесь?

— О, Синди, если бы ты была моей, по-настоящему моей, я бы показал тебя всему миру. Я надеялся, что ты захочешь этого. Я чувствовал связь между нами, но боялся, что бандит слишком сильно манипулировал тобой.

Я фыркаю.

— Он не может управлять мухой. Он всего лишь грубая сила.

— Да. Он сделал тебе больно, и сейчас я ненавижу себя за нетерпение, — он преклоняет передо мной колени и берёт мою правую руку.

Подо мной, с левой стороны, лежит сломанная кисть. Боже, если он потянется ко мне, то может почувствовать её. Я хватаю его за руку, чтобы остановить.

— Прости, моя дорогая, — говорит он. — Просто я так сильно хочу тебя.

— Я хочу тебя. Я могу кое-что сделать. Для тебя. Это смоет его с меня. Позволь мне… Могу я притронуться к тебе? Попробовать тебя?

Его глаза расширяются.

Дегустации не будет, потому что я собираюсь оторвать его яйца.

Он встаёт с непристойной поспешностью, и дрожащими пальцами расстёгивает пуговицу на штанах.

— Правда? Ты серьёзно? Ты достаточно хорошо себя чувствуешь?

— Я хочу увидеть тебя, — говорю я, опуская глаза.

Его голос дрожит, когда он спускает штаны.

— Боже, я хочу, чтобы ты увидела меня. Посмотри, какой я твёрдый. Подними взгляд, моя дорогая.

Открыв глаза, я вижу его очень твёрдый, с фиолетовым отливом и очень тонкий пенис. А вот яиц я не вижу.

— Сдвинь одежду ещё ниже, — говорю я. — Я хочу видеть тебя всего.

— Боже, ты такая непослушная.

Непослушная? Этот человек жалок. Злость наполняет меня. Я позволяю, потому что она потрясающая. Моё сердце бьётся так сильно, что я думаю, он может его услышать, но это не только от страха, я также наполняюсь адреналином.

На его щели собирается капля влаги.

— Видишь это? Я мокну для тебя.

Только не вырви, – мысленно произношу я. Ты должна прикоснуться к нему, вот и всё. Одной рукой, затем схвати его за яйца другой.

— Можно потрогать? — спрашиваю я.

— Боже, да, — выдыхает он.

Я протягиваю дрожащие пальцы и провожу кончиками пальцев по его длине. Он вскрикивает, как будто я ударила его током. Затем он вздрагивает, его член подёргивается, щель открывается и закрывается, и он начинает кончать. Я настолько потрясена, что долгое время не могу отреагировать. Я едва дотронулась до него.

— Блядь, да. Боже. О.

Он закрывает глаза, и я не колеблюсь. Я хватаю его за яйца, поворачиваю и дёргаю. В сторону и вниз, так сильно, как могу.

Его стон экстаза превращается в ужасный крик.

Он сгибается пополам и хватается за промежность, стонет и хнычет, а я достаю оружие и наношу ему удар в лицо.

О, Боже, она входит. Кровь брызжет мне на шею и грудь и капает из раны.

— Блядь. Ах, Боже. Помоги. Синди, помоги. Что это?

Он тянется ко мне, но я не могу этого допустить. Я выдёргиваю конец кисти из его лица, покрывая себя ещё большим количеством крови, и встаю, прежде чем он успевает схватить меня. Луи падает вперёд, одной рукой хватаясь за кушетку. Другой он всё ещё держится за яйца, и они, должно быть, очень болят, потому что он не схватился за лицо, которое обильно кровоточит. С воплем я вонзаю кисть ему в шею.

Снова брызги крови, а затем он рычит.

— Грёбаная сука.

Да, адреналин сейчас бурлит и в нём. Возможно, он найдёт в себе силы погнаться за мной несмотря на всё, что я сделала, чтобы навредить ему.

Я поворачиваюсь и бегу к комоду за ключом. Случайно наткнувшись на стол с его художественными принадлежностями, я умудряюсь выплеснуть воду с краской себе на живот и бёдра. Я не останавливаюсь, несмотря на холодный шок, и продвигаюсь мимо стола к ящику.

Я открываю его и вытаскиваю ключи. Я видела, как он выходил за дверь и думала, что знаю, какой это ключ, но, когда пытаюсь, он не работает.

— Блядь, — кричу я.

— Ах, Господи. Вызови скорую, — он пытается встать и блюёт.

Охуеть, я действительно ранила его.

Я роняю ключи и издаю вопль разочарования.

Он поднимается и слепо шатается в моём направлении.

Дерьмо, дерьмо, дерьмо.

Я поднимаю ключи и пробую снова. Не тот ключ. Боже, сосредоточься.

Ещё один ключ. Единственный, похож на тот, который он использовал.

Я вставляю его в замок. Поворот.

Щелчок.

О, Господи. Спасибо тебе. Я издаю всхлип облегчения и поворачиваю ручку.

Как только я открываю дверь, Луи хватает меня за волосы, дёргая мою голову назад, и я кричу от боли.

Он сжимает часть волос в руке, и я пытаюсь отдёрнуть голову, но не могу. Блядь.

— Ты мертва, — рычит он, низко и гортанно. Затем он снова стонет и наклоняется, отпуская мои волосы, и отступает назад.

Я проскальзываю в дверь и захлопываю её за собой. Заперев дверь, я, спотыкаясь и падая, поднимаюсь по лестнице в коридор наверху.

Как только я добираюсь до главного коридора в доме с маленьким туалетом справа от меня, я знаю, что свободна. Даже, если мне придётся разбить окно, я это сделаю.

Снаружи холодно. Я только в белье, и у меня нет обуви, но я не останавливаюсь, чтобы найти одежду. Только не тогда, когда снизу раздаётся мощный удар и грохот.

Я не знаю, какой ключ открывает главную дверь, и у меня нет времени попробовать их все. Я забегаю в большую гостиную справа и с облегчением вздыхаю, глядя на эркерные окна с одинарным остеклением. Поднимаю здоровенную вазу и бросаю её прямо в стекло перед собой. Ваза разбивает окно и стекло сыпется на пол, как блестящее конфетти. Я перешагиваю через него так осторожно, как только могу, но оно всё равно ранит мне ноги.

— Боже, — кричу я в полном отчаянии.

Я не могу остановиться. Мне нужно отложить боль, страх, и холод в сторону и освободиться.

Вылезая из окна, я падаю на бетон внизу, царапая колени. Оттолкнувшись руками, я встаю и дико озираюсь по сторонам.

Нет, нет, нет. Это глушь. Я могу умереть здесь.

Свет сильный, значит ещё день, но если через несколько часов я не найду дом или дорогу, то умру от переохлаждения. Сейчас зима, и, хотя здесь сухо, чертовски холодно.

Я бегу так быстро, как только могу в лес, окружающий дом. Моя единственная цель сейчас – оказаться так далеко, чтобы Луи не смог найти меня.

Я полна адреналина и бегу так быстро, что не чувствую холода. Вскоре ноги начинают странно неметь, а руки болеть от холода. Возможно, я переоценила, как долго смогу идти при такой погоде. Если я буду бежать, двигаться, это, конечно, поможет. Я видела бегунов в холодный зимний день в одних шортах и футболке, поскольку они сняли с себя верхний слой одежды. Я испытала шок от холода не согревшись, но если я буду двигаться, то должна согреться.

Я надеюсь.

Я молюсь.

Я спотыкаюсь, и бегу, бегу и спотыкаюсь, и я не знаю, куда я направляюсь, кроме как подальше от того дома, насколько я могу.

Слёзы текут по моему лицу, и я со злостью вытираю их. Я не могу опустить руки, я должна продолжать идти.

Сквозь слёзы я вижу впереди что-то похожее на дорогу. Не дорога как таковая, но определенно начало пути. Дорожки ведут в разные места, поэтому я направляюсь к ней и вырываюсь из-под деревьев на гравий и грязь узкой дорожки.

Я бегу по ней, слёзы текут ручьём, дыхание сбивается.

Господи, прошу, молюсь я. Позволь мне найти дом.

Глава 35

Нико

Мы едем так быстро, как только можем, но как только съезжаем с дороги и сворачиваем на грязную колею, движение замедляется. Мы подпрыгиваем, и у меня возникает желание выйти из машины и побежать к этому грёбаному дому.

По обе стороны от нас лес, и нам сказали ехать до тех пор, пока не кончится колея. Здесь нет ничего, кроме леса, а потом нам нужно идти прямо минут десять, пока не выйдем на поляну с домом.

Я резко сажусь. На дороге перед нами что-то есть, и оно движется в нашу сторону. Я сужаю глаза, и моё сердце сжимается. Это человек. Похоже, женщина. Долгие волосы струятся, руки и ноги качаются. Во что она одета?

Когда она подходит ближе, я начинаю разглядывать её наряд. Я также вижу её лицо. Я открываю дверь машины, даже когда Джеймс всё ещё продолжает движение.

— Иисусе, босс, — он ударяет по тормозам, когда мои ноги оказываются на земле, и я начинаю бежать.

— Синдерс.

Она поднимает глаза и вскрикивает, увидев меня. Синди спотыкается и падает на землю. Когда я добираюсь до неё, она наклоняется и плачет так сильно, что не может стоять.

Я осторожно поднимаю её.

— Шшшшшшш, детка. Всё в порядке, я здесь, — на её лице и груди кровь, её шелковая сорочка покрыта полосами коричневого, синего, красного и чего-то грязно-жёлтого.

Она ранена?

Как ей удалось сбежать?

Я спешу к машине с Синдерс на руках, и Джеймс уже выходит из водительской двери, помогая мне усадить её на заднее сиденье, когда я дохожу до него. Синди бледная, когда я кладу её на мягкие кожаные сиденья. Её зубы стучат, и она замерзает. Я немедленно снимаю пальто и заворачиваю в него Синди.

Потом я беру её руки между моими и тру их.

— Синди, сейчас ты в безопасности, но мне нужно знать. На тебе кровь. Ты ранена?

Она рыдает, но качает головой.

— Н-нееет. Кровь его.

— Ладно. Хорошо. Это хорошо, — она в нижнем белье, и я ненавижу следующий вопрос, который я должен задать.

— Синди, он… Он… Он трогал тебя?

Она смотрит на меня.

— Нико, это правда ты?

Она высвобождает одну руку из моей и трогает моё лицо.

— Да, это я.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она ошеломлённо.

— Ищем тебя, — отвечает Джеймс. — Синди, дорогая. Он трогал тебя? Ты ранена? — Джеймс повторяет мои вопросы.

Она хихикает, и это как-то ненормально.

— Я трогала его, — говорит она.

— Что? — Джеймс хмурится.

Моё сердце у меня в горле. Что там с ней случилось? Она выглядит полубезумной.

— Я знала, что он возьмёт меня и причинит мне боль. Я могла сказать. Я взяла одну из его дурацких кисточек и сломала её пополам, а потом сказала ему, что хочу прикоснуться к нему. Я заставила его поверить, что хочу его. Когда он вытащил свою отвратительную штуку, я схватила его за яйца и выкрутила их так сильно, что он закричал, а потом пырнула его в щёку.

Она смотрит на меня.

— Я не ударила его по яйцам, как ты сказал, Нико. Я открутила их от его грёбаного тела.

Сомневаюсь, что она это сделала, но, похоже, она причинила ему боль.

— Это вывело его из строя?

— Он кричал и его вырвало, — говорит она.

— Я прикоснулась к нему, Нико. Мне жаль, но это было лишь средство для достижения цели – причинить ему боль.

Я смотрю на неё, потрясённый тем, что она думает, будто мне не похуй, что она сделала, лишь бы с ней всё было в порядке.

— Ты молодец, — говорю я ей.

Христос, мой голос грубый от невысказанных эмоций, и я изо всех сил стараюсь держать себя в руках.

— Он всё ещё в доме? — спрашивает Джеймс.

— Я так думаю. Я заперла его в художественной комнате в подвале. Я притворилась, что хочу к нему прикоснуться, а потом выкрутила ему яйца и пырнула его в щеку.

Она маниакально повторяет свои слова, и мне не нравится её цвет. Она бледная, как кувшин со сливками, и её кожа выглядит восковой.

— Хорошая девочка. Ты хорошо его отделала. Я так чертовски горжусь тобой, — говорю я ей. Позже будет время поговорить. Посмотреть, понадобится ли ей психологическая помощь. Сейчас мне нужно отвезти её домой, но сперва нам нужно разобраться с этим ублюдком.

— Хочешь, чтобы я разобрался с ним? — спрашивает Джеймс.

— Нет. Ты останешься здесь с Синди.

— Нееет, Нико. Не уходи, — она хватается за меня.

Я осторожно отстраняю её руки от себя.

— Tesoro, я ненадолго. Джеймс с тобой. У него есть пистолет. Он знает, как им пользоваться. Ты в безопасности. Мне нужно пойти и разобраться с этим ублюдком.

— Нет. Позволь Джеймсу сделать это. Останься со мной.

— Синди. Я ненадолго. Я должен сделать это, чтобы отомстить за все те ужасные вещи, которые он сделал с моей женой.

Я нежно целую её в лоб.

— Дай ей выпить, — говорю я Джеймсу. — Включи обогрев, согрей её. Я быстро.

Я проверяю свой пистолет и нож, а потом ухожу через лес к дому.

Когда я прихожу туда, то вижу разбитое окно. Должно быть, она что-то то из него выбросила. Я забираюсь внутрь и слышу крики снизу.

— Ты, блядь, мертва. Я серьёзно. Вернись сюда. Ладно, слушай, я не это имел в виду. Ты же не хочешь быть убийцей, не так ли? Синди? Вызови скорую. Помоги мне. Я… О, Христос, это больно. Что ты сделала с моими яйцами? Я думаю, я умираю, Синди. Синди? Ты всё ещё здесь?

Он испускает пронзительный крик.

Пройдя по коридору, я вижу ключи, которые она уронила.

Я подбираю их и бегом спускаюсь по лестнице.

— Синди? — С той стороны двери доносятся жалкие всхлипывания. — Это ты? Открой дверь, дорогая. Клянусь, мы сможем всё уладить.

— Эй? — говорю я.

— Кто это?

— Я прогуливался в лесу и услышал крики. Тебе нужна помощь?

— Там наверху есть женщина? В доме?

— Женщины нет.

— Грёбаная пизда.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

— Нет. Я не в порядке. Я в агонии.

— У меня здесь есть ключи. Они были на полу. Мне открыть дверь?

— Да. Да. Видишь три больших старомодных ключа, это один из них. Не ключи Йеля. Длинные. Это тот, у которого латунь слегка потускнела.

Я вижу его и вставляю в замок. Дверь открывается, и Луи смотрит на меня. Я вижу момент осознания в его глазах, и облегчение на его лице превращается в страх, а затем, поразительно, в гнев.

— Ты, — он выплёвывает это слово.

— Да, я, — отвечаю ему.

Он отступает, когда я подхожу к нему.

На мне нет пальто, и он сразу же замечает кобуру, пристёгнутую сбоку.

Он бледнеет.

— Ты собираешься застрелить меня, да?

Я смеюсь.

— Нет. Это было бы слишком безболезненно.

Я размахиваю ножом и с каждым шагом к нему просчитываю, куда придётся первый удар кончика лезвия. Желание почувствовать его кровь на своих руках осязаемо. Его мучительный крик агонии – музыка для моих ушей, эхом разносящаяся по комнате. Полотна с изображением моей прекрасной жены испорчены его больным представлением о ней. Я втыкаю нож ему в живот и дёргаю лезвие вверх, потроша его, как грязную грёбаную свинью. Он испускает придушенный вздох, и кровь стекает по его губам. Больной ублюдок даже не сопротивляется, он слишком измождён и плачет о помиловании. Что только бесит.

Он может мучить и травмировать мою жену, но он прячется от моего гнева. Я выдёргиваю лезвие из его брюшной полости только для того, чтобы вбить в его почки в быстром темпе. Каждый удар клинка приближает его к смерти ещё на один шаг, пока я наконец не смилостивился над его душой и вонзил лезвие в яремную вену, и кровь хлынула струёй, а свет в его злых глазах меркнет. Он опускается на пол, и его жалкое существование вытекает на холодный твёрдый пол под ним.

Но я всё ещё не удовлетворён. Я поворачиваюсь и рассматриваю холсты, разбросанные по всей комнате. Синди нарисована под разными углами, в разные моменты, но самые интимные из них – с изображением моей дорогой жены в свадебном белье. Слишком много слепой ярости, чтобы выплеснуть её на похитителя сейчас, когда он мёртв на полу, и я не получу удовлетворения, ещё больше изуродовав его труп. И тут меня осеняет идея. Я заглядываю под раковину и нахожу там масляные краски и вяжущее средство с надписью «минеральный спирт». Я улыбаюсь. Я обливаю комнату и тело Луи горючей жидкостью. Останавливаюсь у двери и смотрю на развратные картины моей Синдерс.

Моя, блядь, жена.

Моя любовь.

Затем я щёлкаю зажигалкой и бросаю её в комнату. Мои глаза загораются от удовольствия, когда я смотрю, как пылает ад, – теперь преступление по отношению к моей жене отомщено.

Глава 36

Синди

Густой серый дым целует тёмное небо, когда Нико выходит из леса.

Он садится со мной на заднее сиденье и заключает меня в свои объятия, целуя в макушку. Джеймс везёт нас по длинным колеям к главной дороге.

— Сейчас ты в безопасности, — Нико гладит мои волосы. В безопасности. — Он ушёл. Навсегда.

Я киваю, размышляя о его словах. Я не сожалею о том, что Нико убил Луи. Мне не нужны грязные подробности его смерти, какими бы мучительными они ни были. Я рада, что он мёртв.

— Я также сжёг дом. Человек, которому он принадлежит, такой же поганец, каким был Луи, и это место не заслуживает того, чтобы стоять. Дом, Луи, картины – всё исчезло.

— Он был известным художником, — говорю я. — Люди узнают, что он пропал, и тебя могут обвинить в его убийстве, — мысль о том, что Нико попадёт в тюрьму за убийство Луи, ужасна.

— Никто не знал, что он был здесь.

— Один человек знает, — говорит Джеймс спереди. — Но я собираюсь с ним разобраться.

— Правда? — удивлённо спрашивает Нико. — Я не помню, чтобы отдавал такой приказ.

— Я должен помочь ей, босс, — говорит Джеймс.

Нико вздыхает.

— Отлично. Но ты мне нужен, пока мы не обеспечим безопасность.

— Конечно.

Я не знаю, о чём они сейчас разговаривают, но я слишком устала, чтобы спрашивать.

— Я вышла на улицу, и он был там, — говорю я. — Не знаю, как. Как он там оказался? Как он узнал?

— Он разговаривал с Иветтой онлайн, — говорит Нико.

Я испускаю стон.

— Нет. Я знаю, что она ненавидела меня, но это зло. Он бы изнасиловал меня. Убил бы меня.

— Но он этого не сделал, потому что ты охуенно крута, Синдерс, — затем он смеётся. — Ты отлично впишешься в команду Андретти.

— По крайней мере, на следующий год, — говорю я, не подумав.

— Нет, tesoro. Навсегда.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него, и он наклоняется, мягко целуя мои губы.

— Я не отпущу тебя, — говорит он, когда разрывает поцелуй. — Я люблю тебя, Синди.

Я закрываю глаза, когда их наполняют слёзы.

— Я тоже люблю тебя, Нико.

— Боже, ребята. Меня сейчас стошнит, — шутит Джеймс, и я слабо смеюсь, но моё сердце переполнено. Я прижимаюсь к Нико, который крепче прижимает меня к себе, и всю дорогу до дома держу глаза закрытыми.

Когда мы добираемся до дома, Нико проносит меня через парадную дверь.

— О, Боже, моя дорогая, — Кэрол выбегает из гостиной и тянется ко мне, пока Нико несёт меня по коридору. — Ты в порядке?

— Я в порядке, — говорю я. — Очень устала и замёрзла, но я в порядке.

— Джеймс, позови врача, — Нико несёт меня на кухню и усаживает на стул у камина. — Посиди здесь немного, чтобы согреться от огня.

— Мне не нужен врач, — говорю я.

— Безусловно нужен, юная леди, — говорит Кэрол. — Посмотри на свои колени.

— О, да, я упала на гравий, — говорю я.

— Почему ты в нижнем белье? — спрашивает Дейзи, её глаза полны слёз.

— Потому что этот больной художник хотел нарисовать меня такой, — говорю я.

— Художник?

— Это твоя мать сделала, — огрызается Нико. — Я понимаю, что это не твоя вина, Дейзи, но тебе здесь также рады, как толпе сильно больных, так что я предлагаю тебе уйти.

— Где она? — спрашиваю я. — Иветта?

— Она в подвале, — Джеймс пожимает плечами. — У нас были вопросы.

— Джеймс, приведи доктора, а потом позвони нашему человеку в Сент-Китс. Иветта и её дочери берут отпуск. До тех пор, возьми двоих человек, и отправьте их в гостевую комнату над конюшней. Круглосуточная охрана, никаких телефонов или доступа к интернету.

Джеймс кивает и выходит за дверь.

— Ты отправляешь их прочь? — спрашиваю я.

— Ты не будешь в безопасности, пока она не уйдёт, — говорит Нико.

— Совершенно верно, — отвечает Кэрол.

— Ты не можешь заставить их уйти, — я зеваю, внезапно чудовищно устав.

— О, я могу, — Нико смеётся.

— Синди, слава Богу, — Сиенна вбегает в комнату. — Мы остались до тех пор, пока не узнаем, что ты в порядке. Не могу поверить, что это случилось с тобой. Ты в порядке? Он ранил тебя? Хочешь поговорить? Хочешь, чтобы я оставила тебя одну?

— Я в порядке. Потрясена, понимаешь?

— Слава Богу, Константин был здесь, — она кусает губу, глядя на меня.

— Почему? — спрашиваю я.

— Он практически нашёл тебя, — говорит Нико. — Вернее, его знакомый. Слушай, нам нужно поговорить, но сейчас тебе нужно поспать.

— Нет. Я не могу спать, пока мы не поговорим.

Он смотрит на всех вокруг.

— Не могли бы вы оставить нас наедине? — спрашивает он.

Все выходят из комнаты, но прежде чем уйти, Кэрол наливает большой бокал красного вина и вручает его мне.

— Это не совсем бренди, но оно должно помочь справиться с шоком, — потом она целует меня в щеку, и поглаживает вторую. — Я так рада, что ты дома, милая малышка.

Когда мы с Нико остаёмся одни, я потягиваю вино и наслаждаюсь ощущением от огня на своём лице.

— Я хочу долгую, горячую ванну, — говорю я.

Я опускаю взгляд на свою грудь, и меня чуть не тошнит, когда я вижу на ней засохшую сперму.

— О, Боже, — я задыхаюсь, и начинаю тереть это.

— Эй. Синди, всё в порядке, — Нико даёт мне влажную ткань. — Что это?

— Это его… вещество. Я дотронулась к нему, один раз, потому что мне нужно было отвлечь его, чтобы я смогла перекрутить его яйца, и он… от одного прикосновения. Я хочу смыть это, — я начинаю плакать. — Мне нужна ванная. Я очень грязная. Ты никогда не захочешь снова прикоснуться ко мне.

— Синди. Синди, прекрати, — Нико забирает у меня ткань. — Ты натрёшь себе кожу. Я наберу для тебя ванну, хорошо? Ты не грязная. Это он грязный. Больной. Ты чертовски славная. Храбрая. Ты самая сильная женщина, которую я знаю, Синди. Я горжусь тобой.

— Ты убил его, не так ли? — спрашиваю я.

— Да, tesoro. Он мёртв. Я тоже сделал ему больно.

— Хорошо, — говорю я.

Наши глаза встречаются, и что-то проходит между нами.

— Сейчас ты моя жена. Моя, блядь, королева. Знай это, Синди. Я умру за тебя. Я убью за тебя. Всё так просто.

Я склоняюсь к нему, позволяя его теплу и силе наполнять меня.

— Прости, — говорю я. — Я вышла наружу, никому не сказав. Я честно не думала, что это опасно на моей земле. Возле церкви.

— Почему ты вышла?

— Я подслушала, как ты говорил о том, что собираешься получить охрану для меня от русского парня, и подумала, что это означает, что ты покончишь со мной.

— Что? Почему ты сделала такой вывод, когда я нанял тебе охрану?

— Это были не твои люди, и я подумала, что ты хочешь, чтобы у меня была своя охрана, чтобы ты мог меня оставить.

— Я хочу, чтобы у тебя была собственная охрана, да. И иногда на короткое время мне придётся уезжать. Мне ещё нужно разобраться с ситуацией с советом директоров, мне придётся несколько месяцев ездить в Лондон, а я не смогу этого сделать, если не буду знать, что ты в безопасности. Так я буду уверен. Они тренируют женщин для защиты, и я подумал, что тебе будет комфортнее с ними.

— Я такая глупая. Я во всём виновата.

Он вздыхает.

— Синди, можно сказать, что это моя вина. Если бы я раньше сказал, что люблю тебя, у тебя не было бы этих безумных мыслей. Я хотел оставить это для нашей брачной ночи.

— Почему? — спрашиваю я.

— Я подумал, что тогда это будет более значимо.

— Нико Андретти, ты хочешь сказать, что пытался быть романтичным?

— Возможно, миссис Андретти. Итак, что насчёт ванны?

Слышать, как он называет меня миссис Андретти – шок, но приятный.

Мой муж берёт меня на руки и несёт через весь дом. Он набирает для меня ванну и забирается в неё вместе со мной, осторожно намыливая меня. Затем он нежно вытирает меня насухо, промывает раны, накладывает повязки на колени и помогает лечь в постель.

Он обхватывает меня руками, и я закрываю глаза. За дверью раздаётся шум. Сопение.

— О, это, наверное, Манго и Минни. Они обычно спали со мной. Я отведу их вниз.

— Оставайся здесь, — приказывает Нико. Он подходит к двери, открывает её и пускает собак.

— Серьёзно? — спрашиваю я. — Ты позволишь им спать здесь?

— На полу, — грубовато говорит Нико. — Но они выйдут, когда мы будем трахаться.

Я смеюсь с этого.

— Я вижу, ты не стал слишком романтичным.

— Я могу дать тебе романтику, tesoro, но я также дам тебе и грязный секс, когда ты захочешь.

— Мой джентльмен и мой бродяга, — смеюсь я.

*****

Я дома уже почти неделю, а Нико всё ещё ходит вокруг меня на цыпочках и обращается со мной, как с осколками стекла.

Тем не менее, впервые за долгое время, я не чувствую себя сломленной. Я чувствую себя сильной. Способной.

Я спасла себя. Я вышла из ужасной ситуации, и сделала это, используя свой мозг. Я твёрдо решила в будущем делать это чаще. Да, я рисковала, но в той ситуации не было выхода, который не был бы рискованным.

Я слышу голоса из кабинета. Странно, так как это была комната моего отца. Я должна ненавидеть присутствие Нико там, но мне нравится, как он постепенно овладевает ею и теперь использует её как свой фактический офис.

— Может, ей нужна терапия? — предлагает Рената.

Я сразу же понимаю, что они говорят обо мне.

— Я не знаю, — говорит Джеймс. — Я думаю, вы оба слишком обеспокоены. Как по мне, она выглядит чертовски хорошо. Она чертовски сильнее, чем вы все о ней думаете.

— Её похитил безумец. Мы не знаем, что он с ней сделал, пока она была там, — Рената прочищает горло. — Мы должны хотя бы рассмотреть возможность того, что он изнасиловал её, и она не может рассказать об этом. Ей нужно с кем-то поговорить. Нечестно ожидать, что она расскажет всё нам. Пусть это будет профессионал. Кто-то отстранённый от ситуации. Это ей нужно. По моему скромному мнению.

Я обдумываю эту идею, когда ухожу. Я хочу выпить немного сока, и я доверяю Нико в том, что он мне расскажет. Странно осознавать это после того, как мы начали, но я ему доверяю. Он пришёл за мной. Он любит меня. Он принял то, что я сделала, чтобы выжить без вопросов, без отвращения. А теперь? Он относится ко мне так, будто я разобьюсь на миллион кусочков, но это не так.

После сока и перекуса я иду в конюшню и седлаю Красавчика. Мне нужно прокатиться и почувствовать ветер в волосах. На Красавчике я не чувствую себя хрупкой или нуждающейся в заботе. Мы начинаем по-настоящему понимать друг друга, как лошадь и всадник, и я люблю его так сильно, что каждый раз, когда вижу его, такое чувство, что моё сердце разрывается.

— Синди? — неуверенный голос из дальнего выхода из конюшни заставляет меня подпрыгнуть.

Я поворачиваюсь, и мои ботинки хрустят по гравию, когда я направляюсь туда, где в тени скрывается Дейзи.

— Завтра мы уезжаем, и я хотела дать тебе это, — она поднимает руку с подарком.

Он маленький, ненамного больше моей ладони, и квадратный. Я чувствую себя ужасно из-за того, что её отсылают и умоляла Нико дать ей возможность остаться, но он непоколебим в этом. Трёх женщин отсылают, иначе и быть не может. Однако, их изгнание будет роскошным. Они будут жить на тропическом острове, у них будет много денег и богатых британских и американских туристов и эмигрантов, с которыми они смогут проводить время. Единственная загвоздка – они никогда не смогут уехать.

Если Лайонел заболеет, Иветта не сможет его навестить. Сначала я боялась, что Нико станет врагом могущественного и богатого человека, но однажды Лайонел навестил нас, и когда он появился спустя час, проведённый в кабинете с Нико, его взгляд пронзил Иветту насквозь, словно её не существовало.

— Папочка? — выкрикнула она, но он пронёсся мимо неё, остановившись только, когда добрался до меня, притаившейся в дверном проёме кухни.

— Моя дорогая, мне очень жаль. Пожалуйста, прими извинения от моей семьи за любой причинённый тебе вред. Это не наш путь.

Затем он выскочил из дома, не оглядываясь, а Иветта, рыдая, убежала вверх по лестнице.

Стряхивая воспоминания и не позволяя чувствовать себя виноватой за то, что эта женщина сделала со мной, я открываю подарок, завёрнутый в простую коричневую бумагу. Это лошадь, сделанная из дерева, и она прекрасна.

— Вау, это великолепно. Спасибо.

Она улыбается и её щёки краснеют.

— Это напомнило мне о Красавчике, и я подумала, что ты провела так много времени, натирая мамины стеклянные статуэтки, что у тебя должна быть своя собственная, но деревянная, так как её не нужно так много чистить.

— Спасибо. Мне так жаль, что тебе нужно уезжать с ними, Дейзи. Я просила Нико, но он не позволяет тебе остаться.

Она искренне улыбается мне.

— Всё в порядке. Ты видела то место? Оно потрясающее. Остаться с мамой и Айрис навсегда – это не то, чего я жду с нетерпением, но это достаточно большой остров, и я смогу найти работу, а когда у меня будет достаточно денег, я смогу переехать.

Я обнимаю её ненадолго. Между нами чувствуется неловкость, и думаю, так будет всегда. Не всегда всё завернуто в красивую обёртку, и наши отношения слишком странные, чтобы их можно было исправить. Мы не ненавидим друг друга, но также и не любим. Она никогда не делала мне ничего плохого, но и не мешала мне получать ненависть её матери и сестры.

— Иди и выгуляй этого красавца, — она кивает в сторону стойла конюшни. — А я продолжу собирать вещи. С мамиными фигурками, которые теперь уничтожены, не так много вещей, которые можно взять с собой… — уголок её губ подёргивается лукавой улыбкой.

Я даже не знала, что статуэтки были уничтожены, пока однажды утром, когда я пила кофе, и посмотрев на большой стеллаж, поняла, что они исчезли. Я подумала, может Иветта упаковала их на хранение. О, как я ошиблась с этим мнением. То, на что готов пойти мой муж, чтобы защитить свою Синдерс, не знает границ.

— Знаешь, — прерывает мои мысли Дейзи. — Нико считает, что это наказание, но мама уже превращает его в триумф. Она злорадствует по поводу того, что мы будем жить в роскоши на тропическом острове, а ты застрянешь здесь в тумане и под дождём, — она качает головой. — Она моя мать, поэтому я не могу не любить её, но я знаю, что у неё есть глубокие недостатки.

— Если ты любишь её, может найдёшь способ остаться с ней?

Она качает головой.

— Нет. Я люблю свою маму, но не чувствую то же самое к моей сестре. Я не хочу провести свою жизнь с Айрис. Я действительно не могу представить ничего хуже. Мой план в том, чтобы устроиться, потом получить работу и переехать туда, где у меня будет своё собственное место на острове.

Я решаю, что отправлю Дейзи немного денег, как только у меня будет доступ к моему трастовому фонду. Если что-то ещё останется.

Мы прощаемся, и я сажусь в седло и катаюсь на лошади больше часа. Когда я возвращаюсь в дом, Нико нигде не видно.

Джеймс выходит из кабинета моего отца и подзывает меня.

Я вхожу и хмурюсь, когда замечаю, что Нико нет.

— Я хочу поговорить с тобой о твоём трасте, — говорит Джеймс. — Нико знает, что мы будем это обсуждать. Есть парень, который взломал переписку художника в даркнете, и он проник в твой траст и переписку Иветт. Как ты знаешь, она официально контролирует твой траст ещё несколько месяцев до твоего дня рождения. Даже если мы отправим её за границу, она теоретически сможет уничтожить все сбережения.

Я вздыхаю.

— Знаю. Я почти ожидаю, что она уже это сделала. В этом случае я могу преследовать её по закону, но это займёт годы и, возможно, обойдётся дороже, чем весь мой трастовый фонд.

Он прочищает горло.

— Осталось около трехсот тысяч, и Нико попросил меня убедиться, чтобы Иветта не смогла к ним прикоснуться. Ни один пенни не будет перемещён, пока тебе не исполнится двадцать два года, и тогда он станет твоим. Мать и отец Нико также дали тебе немного денег.

Я хмурюсь. Дали?

— Зачем?

— В качестве приветствия в семье. Это четверть миллиона фунтов, и они были переведены на счёт. У меня есть карта для тебя. Чековая книжка. Реквизиты и пароли счёта. Ты можешь использовать их для чего угодно. Однако, я бы предложил, чтобы ты оставила их, на всякий случай.

— На случай чего? — спрашиваю я, внезапно снова став параноидальной. — Это способ откупиться от меня? Они надеются, что мы с Нико расстанемся через год или около того, как они изначально планировали?

Джеймс смеётся, показывая ряд идеальных белых зубов и ямочки по обе стороны его рта.

— Нет, Синди. Они не хотят, чтобы вы расставались. Никогда. На самом деле, семья Нико и совет директоров на седьмом небе от счастья, что он женился, да еще и на ком-то с твоей….воспитанностью.

— Ты собирался сказать «родословной», — я сужаю глаза.

— Уверен, они так это видят. Ты красивая девушка, без скелетов в шкафу, из старинной семьи, отличавшейся богатством и престижем. Они довольны. Деньги – не больше, чем звук. Свадебный подарок.

— Большинство людей получают посуду, а не четверть миллиона фунтов.

— Полагаю, ты счастливица. У меня юридическое образование, а до этого меня учили драться, но я много знаю об инвестициях и, в частности, о развивающихся рынках, так что, если тебе понадобится совет, ты всегда можешь обратиться ко мне.

Он подходит к столу и вручает мне карту, чековую книжку, несколько бумаг и конверт. Его лицо становится серьёзным.

— В этом конверте кое-что от Нико. Я попросил его позволить мне поговорить с тобой об этом наедине. Он неохотно согласился.

Мой желудок скручивает, и я нервно жду, когда он продолжит.

— Нико любит тебя, Синди. Я никогда раньше не видел, чтобы он в кого-то влюблялся, и он любит очень немногих людей. Его родителей. Его сестёр, даже Ренату, несмотря на его отрицания. Я верю, что он любит меня, как брата. И теперь тебя, больше всех. Это не то, что я даю тебе на случай, если он тебя бросит. Дело не в этом, но эта работа и жизнь опасны. Даже если мы узаконим его бизнес, это всё равно опасно. Риск есть всегда. Ты понимаешь?

В горле пересохло, и я неохотно киваю.

— Моя задача снизить этот риск, обеспечив ему хорошую безопасность и информацию, но я бы не выполнил свою работу, если бы не позаботился о тебе на случай, если случится худшее. В этом конверте – номер счёта в швейцарском банке. На нём более пяти миллионов долларов, состоящих из золота, серебра, драгоценностей и наличных.

Я смотрю на него с недоверием.

— Пять миллионов?

Он серьёзно кивает.

— Их нельзя трогать. Они здесь на случай, если со мной и Нико что-то случится, и тебе нужно будет исчезнуть. Если с Нико что-то случится, а я всё ещё буду здесь, ты будешь под моей защитой. Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось, но мы с ним ведём совместный бизнес, и мы оба можем стать мишенями.

Мои глаза наполняются слезами от мысли о потере человека, которого я так сильно полюбила.

— Эй. Не нужно, — Джеймс протягивает мне шёлковый платок из верхнего кармана. — Именно поэтому я хотел поговорит с тобой об этом без него. Видеть тебя такой – это разрывает Нико. Это страховка, Синди, ничего больше. Никто из нас никуда не собирается. У нас мощные союзы, особенно с братьями Волковыми, а значит, нападать на нас ещё более безрассудно, чем раньше. Это уже было безрассудным предложением. Я хочу, чтобы ты спрятала это в надёжном месте, а потом полностью выбросила из головы, если только оно тебе не понадобится.

Я киваю и сглатываю.

— Ты в порядке, Синди?

— Д-да.

— Боже.

Он поворачивается на пятках и направляется к двери, когда я его останавливаю.

— Что случилось со статуэтками Иветты? — не знаю, почему меня это волнует, но я заинтригована.

Улыбка Джеймса больше похожа на ухмылку.

— Она пыталась отнять у него то, что он любил больше самой жизни, и он отплатил ей тем же.

— Он уничтожил их? — моё дыхание поверхностное, а в груди странный дискомфорт. Что он сделал?

— Либо её стеклянные статуэтки, либо она сама, Синди. Что бы ты предпочла?

Прежде чем я успеваю ответить, за окнами кабинета раздаётся звуковой сигнал, и я выглядываю наружу, чтобы увидеть огромный грузовик, который задним ходом останавливается возле дальнего входа в оранжерею. Я хмурюсь и смотрю на Джеймса. Он ухмыляется и хватает свой телефон, чтобы позвонить.

— Нико, они здесь.

Через несколько минут Нико присоединяется к нам в кабинете. Он пристально смотрит на меня.

— Всё в порядке?

Я делаю храброе выражение лица и киваю.

— Всё хорошо. Джеймс всё объяснил, — я сохраняю спокойствие и не позволяю ему увидеть моё расстройство. Такова реальность жизни, которую я выбрала.

— Ты рассказал ей о доме?

Джеймс качает головой.

Нико берёт меня за руки.

— У меня есть дом в Камдене. Нам придётся провести там некоторое время, так что я возьму тебя с собой на выходные. Дом моих родителей – это современный особняк за несколько миллионов фунтов стерлингов в сельской местности Суррея, а мой дом – это маленький домик в Камдене.

— Камден? — он не мог удивить меня больше. Камден модный. Вычурный. Немного хипстерский.

Он смеётся с моей реакции и пожимает плечами.

— Мне там нравится. У Джеймса есть дом неподалёку. Мой дом небольшой, ну, по сравнению с этим, или с домом моих родителей. По сравнению с большинством других он, конечно, больше, но снаружи его не назовёшь величественным. Это дом в георгианском стиле с четырьмя спальнями и двумя ваннами, но в нём есть отдельная квартира в переоборудованном подвале, где есть гостиная, небольшая кухня и две спальни с прилегающими ванными комнатами. Там спит моя охрана. Там также есть тренажёрный зал и небольшой бассейн. Дом не зарегистрирован на меня, и это не то место, где большинство людей ожидало бы найти меня, и твоя реакция это подтверждает. У меня достаточно денег, чтобы я мог остановиться в любой точке мира в любое время. Неделя в «Four Seasons»³³? Это ничто для меня. Мой дом – это моё убежище, и никто никогда не будет искать меня или мою семью там. Вокруг дома сад и высокие стены. С виду этого не скажешь, но он защищён современной системой безопасности. Я отвезу тебя туда и покажу всё в выходные. Если со мной что-нибудь случится, дом станет твоим. Я обновил свои документы.

— Хорошо. Я храбрая девочка, но хватит говорить об ужасных непредвиденных обстоятельствах.

— Да, безусловно. У меня есть кое-что для тебя. Пойдём.

Он выводит меня на улицу, Джеймс следует за нами, и мы вместе направляемся к большому грузовику. Водитель выскакивает из кабины и заходит сзади, открывая двери. У него есть напарник, который надевает толстые перчатки

— Куда вы хотите их поставить? — спрашивает водитель.

— В оранжерею, — говорит Нико.

— Куда? — мужчина хмурится.

— В стеклянную теплицу, — Нико указывает на неё.

Я задыхаюсь, когда мужчины забираются в грузовик, и через мгновение снова появляются с удивительными орхидеями, лилиями и другими растениями.

Они ходят туда и обратно больше часа, а когда они уезжают, я захожу в теплицу и хлопаю в ладоши от восторга. Большинство растений ещё не цветет, хотя некоторые уже цветут. Но летом, когда я посажу их и буду ухаживать за ними, оранжерея превратится в буйство красок и ароматов.

— Это мой свадебный подарок тебе.

— Нико, ты сделал мне величайший подарок, не нужно было дарить мне что-то ещё.

— Я не могу быть твоим подарком, — он смеётся. — Хоть я и великолепен, признаю.

Я хмурюсь.

— Я имела ввиду возвращение Минни и Манго, — уточняю я.

Затем я понимаю, что он разыгрывает меня, и тоже смеюсь.

— Ладно, голубки, я собираюсь оставить вас, — говорит Джеймс. — Охрана Сильванов прибывает завтра. Три женщины, две будут дежурить постоянно.

Я сглатываю. Мои собственные телохранители. Всё же я рада, что это женщины. Я не чувствую себя комфортно в окружении незнакомых мужчин после того, что со мной сделал Луи. Я думала, что не пострадала, но войдя вчера в кухню, я запаниковала, когда увидела там незнакомца. Оказалось, что это был всего лишь человек Нико, которого я раньше не видела. Моя реакция показала мне, что я не настолько оправилась от травмы, полученной в плену, как я надеялась. Я поворачиваюсь к Нико.

— Я подслушала ваш разговор с Ренатой и Джеймсом о том, чтобы назначить мне терапию.

Он начинает отстаивать эту идею, но я его перебиваю.

— Всё в порядке. Я согласна. Но я хочу найти специалиста, ладно? Это должен быть кто-то, с кем мне будет комфортно.

— Конечно.

— Итак, есть ещё кое-что, что я хочу от тебя, — говорю я ему.

Он хмурится.

— Что это?

— Перестань относиться ко мне как к фарфоровой кукле. Я не разобьюсь, Нико.

— Я не…

— Да, это так. Я хочу, чтобы ты отвёл меня наверх, прямо сейчас, и трахнул. Жёстко.

Его глаза темнеют, и он толкает меня к подоконнику позади меня.

— О, да? — его руки пробегают по моим бокам.

— Да.

— Твоё желание, моя Синдерс – приказ для меня.

Он берёт меня за руку и ведёт по дому, а я улыбаюсь про себя, понимая, что сейчас получу всё, что хочу.

Эпилог

Синди

Солнце падает на мою кожу. Неприлично загорать совершенно голой, но Нико уверяет, что нас никто не увидит. Разве что пролетит беспилотник, но он говорит, что его люди собьют его.

Его охране не разрешается смотреть на бассейн. Это значит, что я могу лежать здесь, позволяя солнцу проникать в каждую частичку меня. Не то чтобы я думала об этом, пока Нико практически не приказал.

Шаги заставляют меня повернуть голову, чтобы увидеть, как Нико выходит их раздвижных дверей во внутренний дворик у бассейна.

Он смотрит на меня и рычит. Нико поднимает свои солнцезащитные очки, его взгляд пробегается по мне, пожирая меня.

— Ты голая, — он указывает на очевидное.

— Твоё желание – приказ для меня, — говорю я.

Он ставит ведёрко со льдом на пол рядом со мной, в нём охлаждается шампанское, капельки конденсата стекают по бутылке, заставляя меня разинуть рот. Другая его рука размахивает двумя бокалами для шампанского, их он тоже ставит на пол.

Он подползает ко мне и лижет между грудей.

— Солёная и сладкая, — бормочет он.

Его язык лениво скользит по моей правой груди, и он втягивает сосок в рот, заставляя меня сделать резкий вдох и выгнуть спину.

— Ты горячая, — говорит он. — Нужно охладиться?

Я хмурюсь. Он собирается сбросить меня в бассейн? Он берёт шампанское и выливает немного ледяной шипучей жидкости на мою грудь и соски. Затем он прижимает мои груди друг к другу и накрывает своим ртом сразу оба моих соска, крепко посасывая их.

Мой клитор пульсирует от желания. Мне нравится это. Я выгибаю спину, предлагая ему больше.

Волны плещутся о пляж далеко внизу. Мы находимся на небольшом частном острове в Карибском море, который Нико одолжил на две недели у известного миллиардера. После этого мы ещё на две недели отправимся к его семье в Италию. Затем вернёмся в Великобританию, чтобы провести несколько недель в Камдене.

Моя охрана здесь, и двое из них отдыхают у второго бассейна, расположенного сбоку массивной виллы. У третьей – выходной, чтобы исследовать окрестности. Эти три женщины стали настолько неотъемлемой частью моего распорядка дня, что я уже не нахожу странным постоянно находиться в их тени.

Они хорошо обучены и участвовали в боевых действиях, но при этом выглядят как обычные люди. Константин и Андрюс, двое мужчин, владеющих агентством личной охраны, с которым они работают по контракту, говорят, что это означает, что они сливаются с толпой, и большинство людей будут считать их моими друзьями.

Нико берёт бутылку и наливает ещё шампанского мне в пупок, затем вылизывает его. Я хихикаю.

— Это так развратно.

— Надо успеть повеселиться до того, как через два дня к нам присоединится твоя крёстная.

Я смеюсь. Кэрол прилетает на вторую неделю, так что больше никакого траха у бассейна.

— Уверена, ты всё ещё будешь занимать меня в спальне, — отвечаю я.

— Эта кровать выглядит великолепно, чтобы привязать тебя, — небрежно говорит он. — Я сделаю тебе массаж по всему телу. Покрою тебя маслом, а потом свяжу, ноги раздвину, киску смажу маслом и заставлю ждать. Пока я не буду готов. Я буду просто смотреть на твою киску, пока ты будешь становиться всё более и более влажной, умоляя меня заставить тебя кончить.

Я стону от этих слов.

— Может, я оставлю тебя там, и пойду поплавать, пока ты вся связанная, ноющая и нуждающаяся, и даже не можешь прикоснуться к клитору, или сжать свои бёдра вместе.

Он спускается вниз по моему телу и открывает мою киску, нежно дует на неё.

— Здесь тоже горячо. Впрочем, так всегда. У тебя горячая, жадная, нуждающаяся в трахе киска, Синдерс?

Сейчас он называет меня Синдерс только в кровати. Когда тёмная, порочная часть его выходит поиграть.

Он тянется к ведёрку со льдом и берёт кубик.

— Этой киске нужно охладиться, — он проводит льдом по моему клитору, и я вскрикиваю.

Его большая ладонь закрывает мой рот.

— Молчи, или мне придётся вставить тебе кляп.

Я игриво ударяю его по руке.

Отстраняясь, он смотрит на меня. Затем он поднимает мои выброшенные трусики-бикини.

— Всё же, ты мокрая, — отмечает Нико. Он проводит кубиком льда по внешней стороне моих губ, а затем со стоном всасывает его в рот.

Взяв мои трусики-бикини, он вытирает мою киску и собирает немного влаги, отчего ткань темнеет.

Нико хрустит кубиком льда и запивает его глотком шампанского из бутылки. Затем он проводит носом по нижней части бикини и вдыхает.

— Понюхай себя, — говорит он, проводя тканью под моим носом. — Ещё лучше, почему бы тебе не попробовать себя на вкус, и так ты будешь молчать.

Он заталкивает материал мне в рот, и я начинаю паниковать. По какой-то причине, из всех развратных вещей, которые мы делаем регулярно, только этот поступок возвращает меня в ту грязную комнату, полную красок и темноты.

Я не могу сказать своё безопасное слово, потому что мой рот заполнен тканью.

Мои глаза вспыхивают, и я хватаю Нико за плечи, впиваясь ногтями.

Его голодный взгляд темнеет от беспокойства, и он останавливается, аккуратно вынимая ткань.

— Слишком далеко, детка?

Я киваю и смаргиваю слёзы с глаз.

— О-он з-з-засунул мне кляп, и сначала я подумала, что задохнусь.

— Прости меня, детка, — он целует меня, его лицо расстроено.

— Всё в порядке. Просто… не так. Никогда.

— Больше никогда. Обещаю. Прости.

Я притягиваю его к себе, внезапно изголодавшись по нему. Не хочу, чтобы этот ублюдок вмешивался в это, в нас.

Я целую Нико и кусаю его нижнюю губу настолько сильно, что ощущаю кровь.

— Христос, да, — шипит он.

Я шлёпаю его плечо, и он рычит и кусает меня за горло. Я стону, когда он засасывает там кожу, достаточно сильно, чтобы оставить след.

Он любит метить меня, когда мы занимаемся сексом. Засос здесь, красный след от шлепка там. Отпечатки пальцев на моих бёдрах, и мне нравится любоваться ими. Его власть надо мной заводит меня. Ему нравится, когда я делаю то же самое в ответ, и он любит следы моих ногтей на его спине, или на плечах.

Грубо перевернув меня, он целует мою спину, и сильно кусает правую ягодицу. Я стону и поднимаю себя выше, наслаждаясь острым укусом, а затем успокаивающими облизываниями его языка. Он кусает и лижет мою попку, а затем раздвигает ягодицы и вылизывает моё самое сокровенное место.

Когда Нико тянется к ведёрку, я ожидаю, что он возьмёт ещё один кубик льда, но он достаёт смазку и выливает её на мои чувствительные нервные окончания, а затем массирует пальцем.

Мы играли с задницей, и он дважды трахал меня в попку, но мы не часто этим занимаемся. Я нахожу это слишком большим во многих отношениях. Подавляющим. Когда он делал это в первый раз, было не очень больно. Он заставил меня кончить дважды, прежде чем вошёл в меня, причём так медленно и нежно, что боль вскоре отступила. Затем я почувствовала глубокое, безумное, пьянящее удовольствие, которое было слишком сильным, слишком интенсивным. Когда я кончила, пока его пальцы теребили мой клитор, а член был глубоко в моей попке, я почти потеряла сознание. После этого мне пришлось долго отдыхать, мои ноги тряслись.

Мне понравилось, но это не то, чем я могу часто заниматься.

Он собирается сделать это сейчас?

Наслаждение и нервы преследуют друг друга по позвоночнику, но потом он вынимает что-то ещё из ведёрка со льдом. Длинный, ребристый, силиконовый предмет с расширяющимся основанием.

— Я купил новую игрушку, Синдерс, — говорит он, целуя небольшую часть моей спины. — Поднимись детка, чтобы я мог это сделать. Я хочу увидеть, как ты возьмёшь это для меня, в то же время, как твоя киска возьмёт мой член.

Я стону. Не знаю, смогу ли я это сделать.

— Ты сможешь сделать это, tesoro, — говорит он, как будто читает мои мысли.

Прохладное жжение силикона, когда он проталкивается в меня – странное ощущение. Нико играет с моим клитором, пока вводит в меня игрушку. Вскоре я задыхаюсь и отталкиваюсь от него, гонясь за его пальцами и их лёгкими щелчками по моему клитору.

— Хорошая девочка, — говорит он. — Сейчас я собираюсь трахнуть тебя.

Его рука обхватывает моё горло, удерживая меня на месте, когда он толкается в мою киску своим толстым членом.

— Боже, ты должна увидеть себя, твои губы натянуты вокруг меня, — он целует, а потом кусает моё плечо.

Я выгибаюсь навстречу ему, и он делает глубокий толчок, заставляя меня кричать от безудержной страсти.

Его рука сжимается на моём горле, когда он начинает трахать меня. Он не двигает игрушкой в моей попке, но другой рукой он что-то нащупывает, и тут раздаётся жужжание, заставляющее меня пищать от новых ощущений.

Я дёргаюсь, и он смеётся.

— Боже, детка, это как объезжать сопротивляющегося бронко³⁴.

Его рука скользит по моему горлу, обхватывая мою челюсть, пальцы раздвигают мои губы, проникая внутрь. Я сосу его пальцы, стону вокруг них, когда он трахает меня, и игрушка в моей заднице вибрирует в глубоком, пульсирующем ритме.

Мой оргазм нарастает, взрывной фейерверк на грани воспламенения, и я не смогу молчать.

— Можешь прикрыть мне рот рукой, — я вздыхаю. — Только не кляп.

— Всё в порядке, детка, — кажется, он меня не понял.

— Примерно через две секунды, Нико, я закричу так громко, что будут биться стёкла.

Он вытаскивает свои пальцы из моего рта и прикрывает его, когда я кончаю, мои крики приглушены его ладонью, но я, вероятно, достаточно громкая, чтобы половина дома услышала меня.

— Блядь, Синдерс. Да. Выдои меня досуха, — он тоже кончает, беспорядочно толкаясь, когда находит своё освобождение. Нико опускается мне на спину и нежно целует в плечо, прежде чем откатиться в сторону, чтобы перевести дыхание. Он осторожно вытаскивает игрушку из моей задницы и заворачивает её в полотенце для рук.

— Иди сюда, — он притягивает меня к себе и целует в макушку. — Что скажешь, если мы выпьем по бокалу шампанского, а потом я приглашу тебя исследовать остров?

— Звучит, как идеальный план.

— Я люблю тебя, — он снова целует мою голову. — Ты всегда будешь моей маленькой грязной Синдерс, и я имею в виду это в самом лучшем смысле.

— И ты всегда будешь моим опасным современным пиратом.

Мы крепко прижимаемся друг к другу, пока солнечные лучи падают на наши спины.

Бонусный эпилог

Джеймс

Через два дня после спасения Синди

Мой босс – переменчивый человек. Непредсказуемый и в лучшие времена, но теперь, когда его любимая женщина оказалась в плену у сумасшедшего художника, который был одержим ею... что ж, он стал совсем непостоянным.

Работать на Андретти никогда не было легко, но иногда это чертовски дерьмово.

Мы вернули её. Мы нашли его невесту и доставили её домой в его замок, так что принц должен быть счастливым. Но это не так.

Он кричит на кого-то прямо сейчас, и похоже, у них есть две минуты, чтобы успокоить его, прежде чем он перейдёт к избиению.

Все ходят вокруг него на цыпочках. Боятся сказать что-нибудь, что может привести к тому, что он взорвётся на них. Но не я. Нико не пугает меня.

Он может быть Андретти, из семьи, чьё имя вызывает страх Божий у большинства, но, когда тебя держали в плену тридцать талибов и пытали неделями, что ж, Андретти тебя не пугает.

Вместо этого, его плохое настроение раздражает меня, потому что он, его настроения, и вся ситуация, в которой он находится, мешают тому, что я хочу сделать.

Впервые за долгое время есть что-то, что интересует меня.

Девушка. В башне.

Я закрываю глаза и позволяю себе увидеть её. Длинные, густые, волнистые волосы. Очень длинные. Грустное лицо. Почти мираж за толстым, витражным стеклом.

Девушка, которая написала записку кровью.

Кто она? Почему она в грёбаной лачуге посреди леса?

Я не мог чётко увидеть её в башне, но достаточно, чтобы понять, что она красивая. У неё была бледная кожа, волнистые золотистые волосы и большие глаза. Старое и толстое стекло искажало черты её лица, а свет, падавший на него, делал её скорее тенью, чем реальностью. Но по какой-то причине её фигура у окна что-то во мне затронула.

Что-то неконтролируемое.

Когда я смотрел на неё, пойманную в ловушку, произошло самое страшное. Я стал твёрдым. Жаждущим.

Затем она сбросила кусочек ткани из крошечной щели, открывшейся в окне. Я смотрел, как он спускается ко мне, как лист, подхваченный ветром.

Я выхватил его из воздуха и смотрел на одно слово, написанное жирным, смазанным, оранжево-красным шрифтом.

Помоги.

Эта женщина написала мне записку собственной кровью.

Я не знаю её. Она не моя проблема.

Она написала записку собственной кровью.

Я заметил её, так что теперь… возможно, она – моя проблема?

Кто она? Откуда она?

Её предполагаемый отец трахает её? Он не её папа. Ставлю на это свой последний пенни.

От одной мысли о том, что он прикасается к ней, что-то странно щиплет мою кожу. Такое ощущение, будто она слишком тесная и больше не подходит мне.

Господи Иисусе, мне нужно взять себя в руки. У меня есть люди, которые работают над этим. Она никуда не денется. Этот ублюдок запер её в чёртовой башне. Сначала мне нужно разобраться с жизнью Нико и Синди, и тогда я смогу выкроить время для себя, чтобы нанести ещё один визит этим уродам, обитающим в лесу.

Чтобы сделать всё это правильно, нужна ясная голова. А не то странное, похожее на сон состояние, в котором я оказываюсь, когда вспоминаю о той странной сцене в лесу.

Встряхнувшись, я возвращаюсь в свою комнату, переодеваюсь и иду в спортзал.

Так много незавершённых дел, и я хочу сосредоточиться и успокоиться, чтобы убедиться, что ничего не пропущу.

Я настроен на насилие, и именно поэтому не могу найти кого-то, с кем можно было бы провести спарринг. Я бы, наверное, убил их.

Что же тогда будет делать моя таинственная женщина в башне?

Нет, я не могу попасть в неприятности сейчас, когда у меня есть цель. Первая за многие годы.

Я замахиваюсь на боксёрскую грушу, и мой кулак ударяет по ней с приятной злобой, когда я представляю, что это лицо того старого ублюдка в лесной лачуге. Я научу его держать женщин в плену в своей башне.

Потом я заберу эту его маленькую пленницу и... что? Каждый раз, когда я думаю о том, что будет дальше, я вижу только то, что оставляю её себе.

На этот раз желание, которое я испытываю, слишком сильное, чтобы его игнорировать. Я достаю из кармана скомканную записку и потираю большим пальцем надпись.

Помоги.

О, я иду, мой ангел в башне.

Крошечный кусочек её крови теперь на моём пальце, и я всасываю его в рот.

Пробую ее. Затем аккуратно складываю свою реликвию и кладу обратно в карман.

Скоро.

Без названия

Notes

[

←1

]

Имя главной героини – Синди, (англ. Cindy), а Синдерс (англ. cinders) – зола. Отсылка к Золушке (англ. Cinderella)

[

←2

]

Имена девочек – это названия цветов: Дейзи (англ. Daisy) – ромашка, Айрис (англ. Iris) – ирис. Венерина мухоловка – вид хищных растений, питается насекомыми.

[

←3

]

Головоломка звучит следующим образом: «Что было раньше – курица или яйцо?» С одной стороны, для появления курицы необходимо яйцо, с другой – для появления яйца нужна курица.

[

←4

]

Гермофоб – человек, испытывающий ужас перед бактериями и антисанитарией.

[

←5

]

Энергию большого члена описывают как «уверенность без задиристости». Она никогда не бывает неуместной и не поддается симуляции. Это сексуальный эквивалент выписывания чека на 10 тысяч долларов с уверенностью в том, что они есть на банковском счету. Для женщины так же реально нести в себе энергию большого члена, как и для мужчины.

[

←6

]

Джодпуры – бриджи для верховой езды.

[

←7

]

It-girls – красивая и ухоженная девушка, которая следит за последними модными тенденциями. Эта девушка является иконой стиля и здорового образа жизни, она умна, образованна, и разбирается в искусстве.

[

←8

]

Tesoro – с итальянского – сокровище.

[

←9

]

Имя главной героини – Синди, (англ. Cindy), а Синдерс (англ. cinders) – зола. Отсылка к Золушке (англ. Cinderella)

[

←10

]

Боксёрская лапа – это переносной спортивный снаряд, чаще всего парный, который одевается на руку партнёра, и служит для отработки ударов руками и ногами по разным уровням в условиях имитации реального поединка.

[

←11

]

(165см)

[

←12

]

Синди Кроуфорд – американская супермодель, актриса и предпринимательница.

[

←13

]

Равно нашему выражению «между молотом и наковальней» или «меж двух огней». Значение – оказаться в тяжёлом положении, когда опасность или неприятность угрожают с двух сторон.

[

←14

]

37 размер

[

←15

]

Имя главной героини на английском – Cindy, а кукла – Sindy.

[

←16

]

Bastardo – с итальянского – ублюдок, бастард, сукин сын.

[

←17

]

Энергия маленького члена противоположна энергии большого члена (4). Обозначает обычно самоуверенность, которая ничем не подкреплена, или же иное поведение, которое можно ожидать от стереотипного обладателя «маленького члена».

[

←18

]

Отсылка к сказке о трёх поросятах.

[

←19

]

Значение пословицы «кровь не вода» заключается в том, что родственные узы важнее и крепче, чем что либо другое.

[

←20

]

7 Up — торговая марка газированного напитка со вкусом лимона и лайма, не содержащего кофеина.

[

←21

]

Лотарио: имя нарицательное, обозначающее эгоистичного и безответственного в отношениях с противоположным полом мужчину, повесу и ловеласа. Произошло от имени героя пьесы Николаса Роу «Кающаяся красавица». «Дон жуан» – синоним «лотарио».

[

←22

]

Человек с нарциссическим расстройством сфокусирован на себе, одержим идеей собственного величия и превосходства, клинически неспособен к эмпатии и не испытывает вины за проступки. Он обесценивает то, что связано с другими, и идеализирует то, что связано с ним самим. При этом нарциссист не страдает галлюцинациями, не выказывает признаков маниакальных состояний и вообще производит впечатление вполне здорового человека.

[

←23

]

Термин «флаппер» (англ. flapper дословно переводится как «хлопушка») появился в Великобритании, где девушки взяли моду носить резиновые ботики незастёгнутыми, так что они при ходьбе хлопали.

[

←24

]

Буцефал – кличка любимого коня Александра Македонского.

[

←25

]

Нико – Nico, а Николай – Nikolai, сокращённо – Nik.

[

←26

]

Бросаться кинжалами – смотреть со злостью.

[

←27

]

В оригинале T and A – Tits and Ass, что переводится как Сиськи и Задница.

[

←28

]

С итальянского – мама.

[

←29

]

С итальянского – папа.

[

←30

]

Мерин – кастрированный жеребец. Традиционно животные ценились за спокойный нрав.

[

←31

]

Говорят, это означает, что, хотя человек выглядит совершенно невинным, это совсем не так.

[

←32

]

Лайнбекер – позиция игрока в американском футболе; игроки этой позиции располагаются в защитном построении.

[

←33

]

Один из самых дорогих отелей в мире. На сегодняшний день – $60,000 за ночь.

[

←34

]

Бронко – распространённое в США и Мексике разговорное название сопротивляющейся или необученной лошади.